Библиотека :)

Жуков. Халхин-Гол 880K - Игорь Валерьевич Минаков - Петр Алмазный (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Петр Алмазный, Игорь Минаков Жуков. Халхин-Гол

Глава 1

Я с трудом застегнул воротник парадного кителя. Ткань, отутюженная до хруста, туго облегала шею. Да, давненько я его не надевал. С прошлого года что ли? Нет, в прошлом году мне было не до парада… Тогда сильно мотор прихватило, едва не загнулся. Думал, все, Алексей Петрович Волков, товарищ подполковник ВДВ в отставке, кранты тебе, отвоевался… Но все-таки откачали. Лечащий врач на обходе с профессионально бодрой улыбкой объявил:

— Никакого алкоголя, никаких нагрузок, никаких волнений… Вы ведь пенсионер, Алексей Петрович, вот и ведите жизнь пенсионера… Гуляйте, дышите воздухом, ни в какие склоки и свары не лезьте…

— А иначе…? — уточнил я.

— А иначе вы снова окажетесь здесь, но уже с менее благоприятным исходом.

Нашел чем пугать, эскулап. Этот самый «менее благоприятный исход» меня подкарауливал на каждом шагу. Сначала в Афгане, потом в лихие девяностые в родном городе. Мне не привыкать.

Ладонь словно сама собой потянулась, чтобы погладить шрам чуть ниже ребер — напоминание о жесткой посадке «вертушки» в Панджшерском ущелье, в восемьдесят пятом. Шрам прощупывался даже сквозь китель и рубашку.

Надо же, шестьдесят два года за плечами, а помню чуть ли не каждую царапину, полученную в тех горах. А еще удушающую пыль кабульского лета, и ледяной ветер с ледников Гиндукуша, выжигающий легкие на перевалах.

После Афганистана было Рязанское училище. Я, молодой еще майор, превратился в офицера-преподавателя. Не хотел сначала, но Нина моя здоровья была не богатырского. А тут еще Ванька родился. Как их было таскать по отдаленным гарнизонам?

Тем более, что перестройка очень скоро обернулась катастрофой. Мишка Меченный довел страну до гибели. Военные городки стояли без воды, газа и электричества. На офицерскую зарплату можно было купить мешок картошки. В лучшем случае.

А Рязань — все-таки не Кушка. Хотя преподам в училище тоже приходилось не сладко. Стыдно было смотреть Нине в глаза, когда возвращался домой в день зарплаты. Семейство наше именно она — супруга — тогда и вытащила.

Положившись на свое высшее экономическое, пошла работать в недавно созданную частную фирму. Правда, влипла в историю… Излишне шустрый и мутный директор не сумел вовремя разрулить проблемы с крышующими их бандюками. А те, не долго думая, похитили мою жену, потребовав выкуп.

Тогда-то я впервые и почувствовал укол в сердце. Понятно, не обратил на него особого внимания. Не до того было.

На ментов надежды было мало. Они в лихие девяностые были сплошь продажные. Пришлось поднять своих ребят-афганцев. Провели целую диверсионно-разведывательную операцию. Пригодился афганский опыт, когда вытаскивали заложников из кишлака, нашпигованного взрывчаткой, как окрестные поля — опийным маком.

Бандюки держали мою супругу в гараже в частном секторе. О стрельбе не могло быть и речи — можно было положить с десяток ничего не подозревающих обывателей. Поэтому действовали по-тихому. Сняли охрану, взломали замок, вытащили еле живую Нину.

Из моих пацанов не пострадал никто. А вот с местной группировкой отношения испортились окончательно. Пришлось, переехать в Москву. Погоны я снял. Работал в частных охранных фирмах. Так что на пенсию заработал.

Давно это было. И вот теперь я пенсионер, один в трехкомнатной квартире. Моя единственная радость, встреча с пацанами — такими же седыми или лысыми бывшими вояками, ветеранами ОКСВА.

А еще в последние годы — «Бессмертный полк». Если здоровье позволяет, 9 мая я выхожу на улицу, независимо от погоды. Ведь я еще далеко не старик. Если бы мотор не подводил, я бы опять устроился на работу. Не из-за денег, а ради того, чтобы не сидеть сиднем дома.

Вот и сегодня, когда с улицы доносились звуки духового оркестра, репетирующего «Священную войну», смех детей и общий гул предпраздничного оживления, я неторопливо собирался.

Взглянул на часы — пора было выдвигаться к месту сбора «Бессмертного полка». На столе, рядом с не надетой пока фуражкой, лежали два портрета. Два русских солдата. Оба Волковы. И оба совсем молодые.

Мой дед, младший сержант Иван Алексеевич Волков. Пропал без вести подо Ржевом в сорок втором. От него не осталось ничего, кроме этой пожелтевшей фотокарточки, которую он прислал с фронта моей, тогда еще беременной бабке. Потом это фото увеличил и повесил на стену мой отец.

Второй портрет — цветная фотография второго Ивана Алексеевича Волкова, старшего лейтенанта ВДВ, моего единственного сына, погибшего в Сирийской Арабской Республике, в городе Пальмира, при зачистке городских кварталов от бандформирований.

Потом я открыл шкатулку, где хранил свои регалии. Кроме государственных наград в нем лежало кольцо. Не обручальное, а грубовато сработанная из самоварного золота печатка, с надписью «ВДВ» и нашей эмблемой. Подарок моих курсантов, который они вручили мне, когда я подал в отставку в девяносто пятом. «Чтобы, товарищ подполковник, нас не забывал!» — кричали они тогда, уже подвыпившие, на моей скромной «дембельской» вечеринке.

Я его только раз и надел. Стеснялся, что ли? А сейчас, почему-то, захотелось надеть снова. Печатка скользнула на безымянный палец правой руки, уперлась в костяшку, но села идеально. Словно ждала этого момента тридцать лет.

И тут сердце, зажатое в тисках, сдавила знакомая тупая боль. Я замер — только не сегодня! Сделал глубокий, прерывистый вдох. Эти приступы с каждым днем повторялись все чаще и становились все напористее.

Достал из кармана кителя маленький флакончик с нитроглицерином, сунул крохотную таблетку под язык, а флакончик — в другой карман, поближе к сердцу, на всякий случай. Ничего, ерунда, пройдет.

Надо успеть, — отмахнулся я от нарастающей тревоги, привычно заставив себя выпрямиться по-строевому. Пройду с «Бессмертным полком» и буду потом целыми днями валяться и книжки читать. Вон второй том мемуаров маршала Жукова белеет закладками.

Я вышел из подъезда на яркое, почти слепящее солнце. Воздух звенел от праздничных звуков, пахло асфальтом, цветами и жидкостью для розжига мангалов.

Со стороны площади донесся мощный, победный аккорд — оркестр грянул «День Победы». Люди вокруг улыбались, торопились. Я ускорил шаг, надо бы поскорее вывести из гаража свой драндулет.

Напрасно не взял солнцезащитные очки — свет резал глаза. Но, к счастью, идти было недалеко.

Машина моя стояла в крайнем боксе. Место глухое, будто специально созданное для разного рода темных дел. Ржавые ворота, разбитый асфальт, металлолом и ни души. Я уже почти подошел к своему боксу, отыскивая ключи в кармане, когда до моего слуха, донеслось что-то невнятное, но подозрительное.

Из прохода между гаражами звучал приглушенный, но яростный шепот, шарканье ног по щебню. А потом вдруг послышался сдавленный женский всхлип. Не раздумывая, я направился на эти звуки.

От увиденного пальцы сжались в кулаки. Трое молодых парней прижали к стене бокса худенькую девчонку лет семнадцати-восемнадцати. Ясно, что они собирались с ней сделать.

— Стоять! — крикнул я. — Отвалите от девочки. Быстро!

Они замерли, обернулись.

— Дедуля, вали своей дорогой, а то больно будет, — отозвался один из них, отпуская девчонку и направляясь ко мне.

Я не стал дожидаться, пока он еще что-то скажет или сделает, а сразу сломал ублюдку коленную чашечку. Парень с воем покатился по асфальту. Тогда ко мне кинулся второй.

Надо признать, двигался он быстро. Я не успел увернуться и принял удар на предплечье — адская боль пронзила руку, но кость выдержала. Рывком поймал его за руку, вывернул до хруста в суставе. А когда подонок завыл, дернул его на себя, впечатав коленом под ребра.

Третий, который все еще удерживал девушку, отшатнулся от нее. Глаза у него стали круглыми, как блюдца. Он что-то пробормотал и кинулся наутек.

Девчонка, уже свободная, все еще стояла, прислонившись к стене гаража. Вся дрожа, она смотрела на меня полными слез и ужаса глазами. Похоже, никак не могла прийти в себя от пережитого шока.

Я улыбнулся ей, пытаясь сказать что-нибудь ободряющее, но вдруг почувствовал, как боль в груди начинает неумолимо стискивать сердце. Гаражи, девочка, которая вдруг опомнилась, отползающие с места схватки насильники — все поплыло у меня перед глазами.

Я попытался сделать шаг, опереться о шершавую стену гаража, но ноги стали ватными. Асфальт начал медленно, но неотвратимо приближаться. Звуки оркестра, пения, автомобильных гудков вдали — все это оборвалось.

Последнее, что я успел ощутить — знакомый, до мурашек, запах. Пахло пылью разбитых дорог, выжженной травой, пороховой гарью, кизяком и бензиновыми выхлопами. Похоже, мозг, прежде чем умереть, вернул мне воспоминания о давно отгремевшей войне…

* * *

Жара. Невыносимая, сухая, обволакивающая. Как ни странно — я все еще дышал, хотя каждый вдох обжигал легкие. Голова гудела. Я попытался пошевелиться. Подо мной было нечто жесткое, колючее и не слишком удобное. Похоже — армейская койка. Не асфальт — и на том спасибо.

— Товарищ комдив! Очнулись⁈ — радостно воскликнул кто-то. — Не двигайтесь, Георгий Константинович, полежите, а то снова голова закружится. Напекло, наверное… Ну так!.. Жара сегодня адская, пекло.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной склонилось загорелое, обветренное, мужское, молодое лицо. За спиной у парня маячила войлочная стена какого-то шатра, а снаружи доносился до боли знакомый гул. Отрывистые команды, рокот моторов, и где-то в отдалении — частый, сухой треск пулеметной очереди

Еще были запахи. Порох, пыль, позабытый за десятки минувших лет махорочный дымок, а еще… Конский пот и нагретый металл. Ей-богу, странное для Москвы сочетание запахов и звуков. Видать, меня реконструкторы подобрали?

Как он меня назвал? Комдив? И почему-то Георгием Константиновичем, прямо как звали маршала Жукова. Ну, точно — реконструкторы. Увидели валяющегося рядом с гаражами старика в мундире с подполковничьими погонами, подобрали и перенесли в палатку. Ну и прикола ради обозвали «комдивом Жуковым».

— Где… я? — на всякий случай спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, низким и прокуренным.

— У себя в юрте, товарищ комдив. Все в порядке, — успокоил меня голос. — Полежите пока, я военврача позову.

Кстати, когда это Жуков был командиром дивизии? Я же совсем недавно читал об этом. Ага, когда Георгий Константинович служил в Белоруссии, а потом был переброшен на Халхин-Гол. Примерно июнь — июль 1939… Очень к месту получается нынешняя жара, пыль, запах конского пота. Самое пекло… В прямом и переносном смысле…

Ладно. Пусть. Главное — живой. Не добил приступ и на этот раз. Жаль только, что на «Бессмертный полк» опять не попаду. Вряд ли военврач меня отпустит. Скорее всего — отправит в ветеранский госпиталь к моему жизнерадостному доктору.

— Та-ак, что тут у нас? — раздался новый голос.

Веки у меня слипались, но приоткрыв их, я разглядел застегнутый на все пуговицы воротник гимнастерки, зеленые с красным кантом прямоугольники петлиц с двумя красной эмали шпалами и золотистой чашей со змеей.

— Как себя чувствуете, больной?

— Да вот сердечко пошаливает, товарищ военврач второго ранга, — решил подыграть я.

— Сердце? — удивился он и тут же скомандовал: — А ну-ка лейтенант, помогите мне раздеть комдива…

— Я сам! — отрезал я, вставая.

Подскочивший было парень в форме лейтенанта бронетанковых войск с двумя кубарями и эмблемой танка на черных петлицах, замер по стойке смирно. Военврач покачал головой, но возразить не посмел.

Я потянул гимнастерку, которая откуда-то оказалась на мне, через голову. Снял. Бросил на койку. Задрал нательную рубаху. Военврач приложил к моей грудине слуховую трубочку. На загорелом лбу у него собрались морщины.

— Нет, товарищ комдив, — проговорил он. — Сердце у вас в порядке… А вот на солнце вы зря столько сегодня пробыли…

— Да ладно вам прикалываться, ребята, — усмехнулся я. — Три инфаркта, стенокардия и прочие прелести… Скорую вызвали?

Военврач и лейтенант с тревогой переглянулись. Затем доктор сказал:

— Товарищ комдив, вам лучше вернуться в постель.

Он сказал еще что-то, но я не расслышал — с этот миг по небу с ревом пронеслось нечто трескучее, взметнув клубы пыли, которые прорвались сквозь не задернутый полог юрты. А когда этот треск отдалился, в установившийся тишине отчетливо прозвучало:

— Воздух!!!

Рефлекс военного человека сработал в ту же секунду. Оттолкнув парня в гимнастерке с петлицами танкиста, я вылетел наружу. И замер. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралась громадное поле, поросшее сухой травой.

Исчезли столичные многоэтажки, асфальтированные улицы, праздничные толпы. Вместо всего этого — брезентовые призмы громадных армейских палаток, притулившаяся рядом с одной из них «эмка» и снующие туда сюда люди — сплошь в полевой форме РККА.

В небе все было еще хуже. Безоблачное, яркое, оно просматривалось во все стороны и в этой синеве с треском проносились допотопные поршневые самолеты с неубранными шасси и алыми кругами на плоскостях.

Глава 2

Мероприятия у реконструкторов порой бывают очень масштабные. В самых крутых используют танки, бронетранспортеры, даже самолеты. Я знаю, приходилось бывать. Только обычно, помимо самих реконструкторов, вокруг полно зрителей. А здесь, куда ни кинь взгляд, одни лишь военные. А значит, происходящему должно быть иное объяснение.

Японские самолеты развернулись и пошли на второй заход. Вдоль пыльного проселка, который пересекал территорию лагеря, заскакали пыльные фонтанчики. Петарды с дистанционным подрывом? Нет, не похоже… Черт, да это же настоящие пули вонзаются в землю!

И это были еще цветочки. Потому что в вышине раздался тяжкий гул.

Я всмотрелся, задрав голову. Если судить по силуэту — там шли бомбардировщики. Над лагерем пронеслось: «Воздушная тревога!». Впрочем, большого впечатления эта команда на снующих между палатками и юртами людей не произвела. Из большой палатки, возле которой на флагштоке вяло колыхался красный флаг, вышел мужик в форме, но без фуражки и с картой в руке.

Он прикрыл рукой глаза от слепящих лучей солнца, поглядел, что творится в небе, и потопал куда-то. Следом за ним появилось еще несколько командиров. Эти, правда, ртов не разевали. Бегом бросились в другой конец лагеря. Видимо — на КП.

От бомберов, между тем, стали отделяться черные точки, которые стремительно пошли вниз. Вот теперь в лагере засуетились по-настоящему. Люди в форме — командиры и красноармейцы — принялись спрыгивать в защитные щели и ходы сообщения.

Тем временем бомбы достигли земли. Легли они, правда, далековато от лагеря. Черные грибы разрывов вырастали за его пределами. Лишь одна бомба разорвалась относительно близко и, как назло, рядом с единственным здесь капитальным строением. Полетели стекла.

— Товарищ комдив! — крикнул лейтенант. — Спуститесь в траншею, пожалуйста! Накроют вас япошки — с меня же голову снимут!

Я послушался, и мы метнулись к ближайшему ходу сообщения.

Японские истребители — судя по силуэту «Ki-27» — проскочили и начали набирать высоту. Я спрыгнул в траншею. И вовремя — несколько фонтанчиков взметнулись буквально в метре от моих ног.

Лейтенант умудрился захватить мою гимнастерку да еще каску. Я надел все это, не отводя глаз от разворачивающегося сражения. Тем более, что Красная Армия не дремала.

Рядом что-то с тяжким металлическим звоном загрохотало. Зенитка! Задирая стволы пулеметной спарки, она поворачивалась на станине и выплевывала в небо очереди.

Один из японских самолетов не сумел увернуться. Плоскость его вдруг переломилась пополам и самолетик закувыркался в воздухе. Правда, из-за того, что он шел на бреющем, кувыркаться ему пришлось недолго.

Примерно в полукилометре от того места, где я наблюдал за ходом воздушного боя, в небо взметнулось грибообразное облако взрыва. Почва под ногами дрогнула. Лейтенант, сорвал пилотку и запрыгал, как мальчишка.

— Ура! — заорал он. — Вы видели, товарищ комдив⁈ Сбили самурая!

Его крик подхватили другие военные, что прятались в траншее, а потом — и в других щелях и ходах сообщения.

Теперь уже я на сто процентов убедился, что никакая это не реконструкция, и не киносъемки. И даже не учебные маневры. Все натурально и по-настоящему.

Но как такое вообще может происходить в двадцать первом веке? Впрочем, что я говорю, очевидно же, что это другое время — судя по всему, тридцатые годы двадцатого века. Может приложили мне по башке там за гаражами и валяюсь я теперь в коме, мерещится всякое? Хотя нет, заболела тогда не голова, а сердце. Умер — и попал в персональный Ад для бывшего советского десантника? Только почему тогда не Афган, а, судя по всему, Маньчжурский поход Красной армии… Из-за того, что накануне читал воспоминания Жукова что ли…

Похоже, я стал этим самым… как там молодежь говорит… попаданцем в прошлое?

Вот прямо классика тех новомодных книжек — старик попал в аварию или напоролся на нож бандита — и очутился в другом мире, в новом, молодом теле. А ведь и правда — тело-то у меня новое, молодое и крепкое! В первый момент после «пробуждения» не обратил внимания, на другое отвлекся. А теперь ощутил всю прелесть крепких мышц и суставов, радость, когда ничего не болит. Это настолько приятное ощущение, что даже падающие с неба бомбы не могут его испортить.

Ну и ладно. Попаданец так попаданец. Главное, что чувствую себя превосходно.

И ситуация вокруг хоть и непростая, но чрезвычайно интересная. А значит, нечего вешать нос. Надо дальше жить, бороться, менять мир к лучшему.

В этот момент с севера показалось еще несколько крылатых силуэтов. Но на этот раз не «КИшки». Потому что бомберы вдруг стали расходится веером, поворачивая на юг, и начали набирать высоту, явно собираясь дать деру.

Зенитка посылала им вслед новые очереди, но ни одна больше не достигала цели. Командир расчета приказал прекратить огонь. Обернулся. Увидел меня. Подскочил к брустверу. Вытянулся в струнку.

— Товарищ комдив, разрешите доложить?

— Докладывайте, старший лейтенант!

— По команде «Воздушная тревога» приказал открыть огонь по самолетам противника. Сбили один самолет! Потерь личного состава и материальной части нет! Старший лейтенант Петрищев!

— Видел, — сказал я. — Объявляю вам благодарность, старший лейтенант Петрищев!

— Служу Советскому Союзу! *

— Вольно!

* Фраза «Служу трудовому народу!» была официально заменена на «Служу Советскому Союзу!» приказом № 260 от 21 декабря 1937 года, утверждающим Устав внутренней службы РККА.

Самураи драпали во все винтовые лопасти. И через несколько минут стало понятно почему. Над лагерем, победно воя движками, пронеслись наши «ишачки», сверкая красными звездами на закругленных крыльях. Это они прогнали японских бомберов и теперь продолжали преследование.

Довольно отчетливо послышался характерный треск. Еще один вражеский самолет задымился, выпал из общего строя и пошел к земле. По лагерю снова прокатилось громовое: «Уррраа!»

— Товарищ комдив, — послышался уже знакомый голос. Я оглянулся — все то же военврач второго ранга. — Немедленно вернитесь к себе. Вам показан покой…

— Отставить покой! — скомандовал я. — Я в полном порядке.

И это не было пустой бравадой. Так хорошо, как сейчас, я не чувствовал себя уже очень давно, много-много лет. Разве что немного кружилась голова. Но это не помешало мне выбраться из траншеи без посторонней помощи. Хотя расторопный лейтенант и протянул руку.

Шум в голове потихоньку стихал и стали возникать мысли, от которых за десятилетия жизни на гражданке я успел отвыкнуть. Вместе с естественной потребностью сориентироваться по месту и времени, мелькнуло, что неплохо бы перенести аэродром базирования истребительной авиации поближе к линии фронта.

Додумать эту мысль я не успел. Ко мне бегом приближался широкоплечий военный, в пыльной командирской фуражке и форме с тремя шпалами в петлицах и орденом «Красного знамени» на груди.

— Товарищ Жуков! Георгий Константинович! Слава труду! С вами все в порядке! — еще издали заорал он.

Я снял каску и лейтенант протянул мне фуражку. Что ж, придется привыкать, что все здесь принимают меня за Георгия Константиновича Жукова. Не важно, сон все это, болезненный бред или альтернативная реальность, в любом случае честь велика. А вместе с ней и немалая ответственность.

Но чего тут попусту думать и колебаться. Надо действовать согласно оперативно-тактической обстановке, как меня учили и как я сам учил.

— Товарищ полковой комиссар! — обратился к «широкоплечему» военврач. — Прошу вас, повлияйте на товарища комдива! У него тепловой удар. Ему необходим покой.

Комиссар глянул на меня вопросительно. И у меня в голове вдруг всплыла фамилия — Никишев. А потом имя-отчество — Михаил Семенович. Если он еще полковой комиссар, то сейчас июнь или начало июля 1939-го.

Я видел фотографию Никишева в первом томе воспоминаний Жукова. Однако дело было не только в фотографии… Я почувствовал, словно в мозгу отозвалась какая-то новая память, чужая. Хм… Может реального Жукова? Это будет вдвойне интереснее, если я смогу пользоваться как своей «родной» памятью, так и воспоминаниями Георгия Константиновича. Пусть даже всего лишь до лета 39-го.

Но сейчас повисла пауза, от меня ожидали каких-то действий. Потому я встрепенулся и грозным голосом произнес:

— Вы оглохли, товарищ военврач второго ранга? Я же отдал вам ясный приказ — отставить покой!

Не дожидаясь его реакции, повернулся к Никишеву:

— А вы, Михаил Семенович, через час соберите в штабе командиров на оперативное совещание.

— Будет сделано, товарищ комдив! — откозырял тот и наклонившись, сказал, понизив голос: — И все же, Георгий Константинович, вы бы не торчали на таком ярком солнце, если доктор беспокоится…

Неопределенно покачав головой, я направился к юрте. Мне надо было посидеть в тенечке и чего-нибудь попить. И подумать. Адъютант заторопился за мною следом. Все встреченные по пути военные приветствовали меня. Я машинально отвечал.

Суматоха, вызванная налетом японской авиации, улеглась. Надо будет на совещании уточнить — есть ли потери личного состава, ранения, повреждения техники и войскового имущества? Мысль была привычная — моя и не моя одновременно.

Уже вторая такая, первая была про аэродром. В Афгане подобные заботы были не моего уровня. По крайней мере, про аэродром. А когда я был преподом в Рязанском училище ВДВ, эти вопросы интересовали лишь с точки зрения обучения курсантов теории военного дела.

Погруженный в эти мысли, вошел в юрту. И в первый раз обратил внимание на обстановку. Ничего особенного — рабочий стол, несколько табуреток, отдельный столик с полевыми телефонами.

В стороне солдатская кровать, покрытая простым солдатским же одеялом, на которой я и пришел в себя, из-под нее виднеется небольшой чемодан, видать, с пожитками обитателя. Не слишком похоже на место расквартирования командира дивизии даже в полевых условиях.

— Принеси-ка мне чайку, — сказал я адъютанту.

Лейтенант помчался выполнять приказание. Я снял фуражку, хотел было кинуть ее на стол, как увидел небольшое зеркало, что висело прямо на войлочной стене юрты. Шагнул к нему. Всмотрелся в отражение.

На меня смотрело чужое, но знакомое по многочисленным фотографиям лицо. Высокий с залысинами лоб. Глубоко посаженные глаза. Прямой нос. Плотно сжатые губы. На широком подбородке ямочка. Лицо еще относительно молодого Жукова. Молодого, но уже прошедшего Первую Мировую и Гражданскую. По фигуре он был ниже ростом меня прежнего, зато пошире в плечах, более коренастый.

Если еще и оставались какие-то сомнения, отражение в зеркале окончательно убедило меня в поразительном факте — Алексей Петрович Волков, подполковник ВДВ в отставке, «вселился» в будущего маршала Жукова.

Вернулся лейтенант. Принес жестяной чайник, какой-то кулек. Наполнил алюминиевую кружку и вытряхнул из кулька прямо на стол горсть конфет.

Я подсел к столу. Над кружкой поднимался пар. Чай оказался так себе, а конфеты хорошие — «Гусиные лапки» — вкус из моего советского детства. Я с удовольствием похрустел ими, радуясь, что могу есть сладкое без оглядки на диабет. Пока я чаевничал, адъютант молча стоял у входа.

— Ну что, — сказал я, вставая. — Пора идти, Миша!

Имя это я произнес, не задумываясь. И судя по реакции лейтенанта — не ошибся.

— Есть, товарищ комдив!

Я снова надел фуражку. Адъютант подал мне портупею с кобурой. Прежде, чем надеть ее, расстегнул клапан, вынул пистолет. ТТ. Подержал в ладони, чувствуя знакомую тяжесть. Выщелкнул обойму. Полна коробочка. Вернул на место, а пистолет — в кобуру.

Выйдя вслед за лейтенантом наружу, я словно впервые увидел место, где оказался. И понял, что поначалу ошибся. Это было не поле, а плоская вершина холма, господствовавшего над местностью.

От подножия, во все стороны простиралась степь, на юге рассеченная прихотливо извивающейся лентой реки. Саму территорию лагеря пересекали окопы и ходы сообщения, над которыми чуть возвышались накаты землянок и блиндажей.

В сторону реки смотрели стволы орудий артиллерийского дивизиона. Были здесь и танки — судя по силуэтам — БТ. Кроме моей юрты, было разбито несколько больших палаток. Одна — с красным крестом. Видать — медсанбат. Чуть поодаль дымили печки полевой кухни.

По периметру лагеря в небо смотрели зенитные установки — пушки и спарки из снятых со станков пулеметов «Максим». Неподвижно застыли фигуры часовых. В общем, расположение напоминало помесь укрепрайона с пунктом временной дислокации в неглубоком тылу.

Сопровождающий меня лейтенант уверенно шагал к палатке, той самой, возле которой колыхался красный флаг. Выходит, я не ошибся, это и был наш штаб. Часовой у входа вытянулся по стойке смирно. Я откинул полог. Вошел.

Пыль въелась здесь во все — в складки карты, разложенной на грубо сколоченном столе, в трубку полевого телефона, в поры кожи ремней. Даже воздух здесь был густой, тяжелый, пахнущий махоркой, потом и нагретым брезентом.

У большого стола сгрудилась группа военных, они рассматривали расстеленную на столешнице карту. Среди них находился и Никишев. Услышав мои шаги, он обернулся. Громко произнес:

— Товарищи командиры!

Теперь обернулись все. Вытянулись. Я молча смотрел на них. Умные, усталые, почерневшие на монгольском солнце лица. Мои помощники. Пока еще — чужие мне люди.

Я шагнул к столу. Командиры раздвинулись, пропуская меня к карте. Судя по масштабу, это была карта развертывания наших войск на правом берегу реки Халхин-Гол. Я быстро оглядел ее.

Так. Понятно. Мы находимся на командном пункте на горе Хамар-Даба.

Раскачиваться некогда. Придется вникать в происходящее, опираясь на свои знания истории, прочитанные воспоминания Жукова и подсказки его самого, вроде бы еще живущего где-то в закоулках мозга. От того, что я сейчас скажу, как проведу это совещание, зависит многое.

— Доложите итоги налета японской авиации, — распорядился я.

— Потерь личного состава и материальной части нет, товарищ комдив, — откликнулся военный, которого я пока не узнавал. — Легкое ранение получил красноармеец Бычков, командир отделения Сидоров контужен. Повреждено здание узла связи. Сбито два самолета противника. Одному летчику удалось выпрыгнуть. За ним послано.

Я молча кивнул, собираясь с мыслями.

— Итак, резюмируем, — заговорил я, словно продолжая прерванный разговор и мой голос прозвучал хоть и хрипло, но твердо, без тени сомнения. — Мы прочно держим плацдарм. Однако обороняться — не значит отсиживаться. Противник затаился, копит силы для одного мощного удара. Цель у него далеко идущая — не столько прощупать наши силы, сколько смять нас.

Я ткнул пальцем в карту, в район западнее Хамар-Дабы.

— Поэтому подвижный резерв — одиннадцатая танковая, седьмая мотоброневая, двадцать четвертый стрелковый — будет выдвинут сюда. На двадцать пять — тридцать километров.

В палатке наступила тишина, нарушаемая лишь назойливым жужжанием мухи, бившейся о брезентовый потолок. Первым нарушил молчание начальник штаба, его я узнал — комбриг Кущев. Вспомнил и характеристику — человек осторожный, педантичный.

— Товарищ комдив, позволю себе усомниться в целесообразности… — осторожно произнес Кущев, кашлянув и вытирая платком запыленные очки. — Выдвигать крупные механизированные силы на открытую местность… Это риск. Слишком большой риск.

— Конкретнее, Александр Михайлович? — спокойно спросил я, хотя внутри все напряглось.

Первая проверка моей решимости взять на себя груз ответственности за события исторического масштаба.

— Японская авиация, Георгий Константинович! — произнес комбриг, надевая очки, и его глаза за стеклами стали круглыми и беспокойными. — Они господствуют в воздухе. Обнаружат колонны на марше — устроят бойню. Мы потеряем технику и людей, даже не вступив в бой. Резерв будет уничтожен впустую.

Он был прав. По меркам этой войны — абсолютно прав. Вот только у меня было преимущество. В отличие он них, я знал, что будет дальше. В кинохронике видел эти колонны, горящие под ударами «Юнкерсов», хоть и в другой войне. И представлял, как этого избежать.

— Это не довод, — отрезал я, и в голосе моем зазвучали стальные нотки. — Местность здесь позволяет танкам идти на предельных скоростях. Мы не будем ползти — мы промчимся. Авиация противника должна быть нейтрализована.

Я повернулся к коренастому, черноволосому человеку в летной форме, молча прислушивающемуся к дискуссии. Герой Советского Союза Яков Владимирович Смушкевич, командующий авиацией в боях на Халхин-Голе.

— Яков Владимирович, — обратился я к нему. — Вы сможете прикрыть движение колонн? Обеспечить нам зонтик?

Все взгляды устремились на командующего авиацией. Он не ответил сразу. Его темные, живые глаза изучали карту, будто просчитывая будущий воздушный бой. В палатке стало слышно, как где-то за ее пределами завелся и утробно заурчал мотор грузовика.

Наконец Смушкевич поднял на меня взгляд. В нем не было ничего, кроме твердой уверенности.

— Сумеем, Георгий Константинович, — сказал он четко, без лишних слов. — К исходу дня доложу подробный план перебазирования истребителей на передовые аэродромы. Прикроем плацдарм.

Я кивнул, чувствуя, что первый экзамен сдан и напряжение внутри отступает. Есть союзник. Есть человек, который не боится брать на себя ответственность. Уже хорошо.

— Вот и весь ответ на ваши опасения, Александр Михайлович, — я посмотрел на Кущева, потом обвел взглядом остальных присутствующих. — Мы не будем ждать, где самурай решит нас ударить. Мы заставим его биться о нашу оборону, как эта муха о брезент, а сами приготовим кулак, которым в нужный момент двинем ему в бок. И о воздухе нам теперь можно будет не беспокоиться. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Приступайте к исполнению, — бросил я коротко.

Они стали расходиться, выходя из палатки на ослепительное монгольское солнце. Я остался один, положив ладони на шершавую поверхность карты. Сквозь открытый полог был виден бескрайний, плоский как стол степной простор. Туда, на эти самые двадцать пять километров, скоро двинутся наши танки. И я знал — это только начало.

— Товарищ комдив, разрешите обратиться?

Я оглянулся. Лейтенант Воронков, Михаил Федорович, адъютант Жукова. Мой адъютант.

— Говори, Миша.

— Там пленного привезли. Японский летчик, успел выпрыгнуть из бомбардировщика, когда его наши соколы подбили. Он сейчас в особом отделе.

— Ну что ж, Миша, пойдем посмотрим на уцелевшего самурая.

Глава 3

Летчик. Это интересно. Не замордованный в окопах пехотинец, а — офицер, элита. Да еще только что сбитый с неба. Должен быть в шоке. Такие иногда болтливее. С каждой минутой я все больше втягивался в роль комдива Жукова и чувствовал себя превосходно.

— Ну что ж, Миша, пойдем посмотрим на твоего самурая, — я сгреб фуражку со стола и двинулся к выходу.

Мы вышли на ослепительное солнце. Воздух над землей колыхался от жары. От штабной палатки шла тропинка к небольшому блиндажу, у входа в который стоял часовой с винтовкой. Рядом курили два политкомиссара, видимо, сотрудники особого отдела. Увидев меня, отбросили цигарки, вытянулись по стойке смирно.

— Переводчика с японского ко мне, — потребовал я.

— Я знаю японский, товарищ комдив, — откликнулся тот особист, что был помоложе.

— За мною! — скомандовал я и начал спускаться в блиндаж.

Внутри было темно и на удивление прохладно. Пахло сырой глиной и махоркой. На табуретке сидел невысокий, щуплый парень в утепленном летном комбинезоне. Сидел он неестественно прямо. Голова его была опущена, так что видны были только темные зализанные до блеска волосы на макушке. Руки сложены на коленях.

Я остановился перед пленным, заслонив собой свет, падающий со стороны входа. Японец медленно поднял голову. Посмотрел высокомерно на «белого варвара». Самурайская спесь, видать, еще не выветрилась.

— Имя, звание, воинская часть? — отрывисто спросил я.

Переводчик быстро заговорил по-японски. Летчик молчал секунду, оценивающе глядя на меня, потом коротко пробурчал ответ.

— Капитан Танака, летчик шестьдесят первой эскадрильи, — перевел особист.

— Спроси, какая задача была поставлена сегодня перед его подразделением?

Переводчик затараторил по-японски. Капитан Танака выслушал, помолчал, наконец, заговорил, опустив голову. Голос у него был хриплый, сдавленный. Выслушав его, переводчик заговорил:

— Говорит, приказано было бомбить переправу через Халхин-Гол. Уничтожить не только нее, но и скопления войск на восточном берегу.

Я усмехнулся — что-то не слишком рьяно эти сыновья Аматерасу выполняли приказ, если потеряв пару самолетов, предпочли свалить.

— Ладно, — сказал я. — Остальное вы и сами из него вытащите.

Я вышел из блиндажа. Туда немедленно нырнул второй особист. Если япошка будет корчить из себя героя, они из него быстренько спесь вышибут. Я и отойти не успел, как до меня донесся окрик на японском. Переводчик сменил тон.

— Обедать будете, товарищ комдив? — спросил адъютант.

Прислушался к своим ощущениям. Вообще-то — не мешало бы. На часах было уже без пятнадцати два. Я-то завтракал перед выходом из дому, а вот ел ли что-нибудь утром комдив Жуков, не понятно. В любом случае, подкрепиться не помешает. Я кивнул.

— В юрту принести? — уточнил лейтенант.

— Нет. Поем на свежем воздухе.

Адъютант рванул вперед, видимо, для того, чтобы предупредить наряд на полевой кухне, что сам командующий прибудет дабы отведать их стряпни. Я не торопясь направился следом. Благо — место приема пищи в лагере можно было найти по запаху.

Из головы у меня не шел этот японский летчик. Нельзя ли его как-нибудь использовать в целях дезаинформации противника? Насколько я знаю радио-игры в этом конфликте проводились, и как раз — по инициативе сначала комдива, а потом и комкора Жукова.

И я вернулся к блиндажу. Оказалось — вовремя. Особисты уже почти было приступили к допросу военнопленного с пристрастием. Увидев меня, нехотя отступились от самурая. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ну что? — спросил я. — Молчит пленный?

— Нет, товарищ комдив, — отозвался переводчик.

— Что же он говорит?

— Несет фанатический бред.

— Допрос прекратить. Кормить, поить, содержать в соответствии с конвенцией по обращению с военнопленными.

Судя по тому, как вытянулись лица сотрудников особого отдела, об этой конвенции они не слыхали, но это не имело значения. Достаточно приказа вышестоящего начальника. Моего, в данном случае. Я мог бы и не пояснять сути своего приказа, но я все-таки сказал:

— Надеюсь, объяснять значение языка для оперативной работы необходимости нет? Передайте начальнику разведки, что через час жду его у себя.

Я снова вышел из блиндажа и направился к полевой кухне. Лучший способ спокойно все обдумать — это поесть. Пока ложка перекочевывает от миске ко рту и обратно, можно ни с кем не говорить. Как там нас учили в пионерском детстве? Пока я ем, я глух и нем.

А было о чем подумать. Я бодро выступил на совещании, но чтобы и дальше вести кампанию в качестве командира 57-го особого армейского корпуса, мне нужно выработать линию поведения.

Спецоперация РККА на реке Халхин-Гол была проведена успешно, стоит ли стараться, что-нибудь изменить в ходе событий или лучше просто плыть по течению, повторяя директивы и решения Жукова Г. К?

Командиры, которые обедали за столом, что стоял под отдельным навесом, увидев меня, вскочили, но я знаком показал им, чтобы продолжали прием пищи. Подошел к рукомойнику, прикрепленному на одном из поддерживающих навес столбов, умылся.

В это время дежурный по кухне боец принес мне столовые приборы и миску — судя по запаху — борща. Когда я подсел к столу, то обнаружил, что к борщу здесь полагается сметана и даже — пампушки. Неплохо.

Борщ оказался настолько вкусным, что из головы у меня вылетели все посторонние мысли. Пришлось вернуться к ним усилием воли. Я подумал о том, что нельзя быть Жуковым, который плывет по течению. Не таким он был человеком.

А был ли, или есть и сейчас? Я замер, не донеся ложку до рта, прислушиваясь к своим ощущениям. И почувствовал некую тень в своем подсознании. Словно прежний обладатель этого тела не ушел навсегда, а — затаился, выжидая.

Чего? Возможности захватить то, что ему принадлежит по праву рождения, обратно?.. Нет, уважаемый Георгий Константинович, не уступлю. Понятия не имею, как так получилось, что военный пенсионер Волков занял твое тело, но назад ему — мне, то есть, ходу нет.

Хочешь поучаствовать в дальнейших событиях — помогай. Подсказывай мне, кто есть кто в моем нынешнем окружении и прочие важные сведения, а уж принимать решения и исполнять их, я буду сам. Не обессудь.

— Понравился борщ, товарищ комдив? — осведомился красноармеец, забирая опустошенную миску.

— Борщ отличный! — искренне похвалил я.

— На второе у нас — гречка с мясом.

— Неси.

Умяв второе и запив компотом из сухофруктов, я поднялся. Командиры снова вскочили. Все время, пока я обедал, они молчали. Ну это понятно — трепаться в присутствии командующего не станешь.

Адъютант — а мой внутренний Жуков тут же подсказал фамилию Воротников — который тоже обедал неподалеку от меня, залпом осушил граненый стакан с компотом, схватил фуражку и кинулся за мною. Что ж, такова служба адъютанта — денно и нощно находится рядом со своим начальством.

Теперь я, а не Жуков во мне, вспомнил, что Михаил Федорович Воротников — халхингольский адъютант комдива — прошел не только эту, но следующую войну. После победы он станет профессором, напишет мемуары о нынешней своей службе.

Возле юрты нас встретил незнакомый командир. На гимнастерке — знаки различия полковника. Лицо худощавое, с умными, чуть усталыми глазами, которые казались старше его лет. Он коснулся козырька фуражки кончиками пальцев.

— Товарищ комдив! Полковник Конев, начальник разведотдела корпуса, явился по вашему приказанию.

— Входите, полковник, — кивнул я.

Он снял фуражку и вошел в юрту. Я чуть помедлил, сказал Воронкову:

— Миша, пусть Кущев и Смушкевич через час зайдут ко мне.

— Есть, товарищ комдив! — отозвался адъютант.

Я вошел в юрту. Кивнул полковнику на табурет. Начальник разведки бегло осмотрел обстановку, опустился на табурет.

— Давно хотел спросить, товарищ Конев, — небрежно проговорил я, — вы не родственник Ивана Степановича?

— Нет, товарищ комдив. Однофамилец.

— Так. Давайте — по имени и отчеству, Илья Максимович. Нам с вами еще долго работать.

— Есть, Георгий Константинович.

— Как обстановка?

Однофамилец будущего маршала Конева поднялся и развернул поверх стола карту, которую принес с собой. Движения его были точными, выверенными. Сразу видать, профессионал.

— Противник продолжает подтягивать резервы в район озера Узур-Нур, товарищ комдив. Активность его авиации возросла. И, судя по перехватам радиопереговоров, японское командование крайне встревожено потерей двух своих самолетов — истребителя и бомбардировщика — сегодня утром.

Я хмыкнул, усаживаясь на скрипящую табуретку.

— Неудивительно. Капитан Танака из 61-го сентая сейчас гостит у вас, в особом отделе. Только что с ним беседовал.

Конев поднял на меня взгляд. По глазам было видно, что он в курсе, но ему интересно, что скажу я.

— И что же он вам сообщил, Георгий Константинович?

— Ничего интересного. Стандартная информация — звание, подразделение, задание. Однако парень он молодой, не пуганный. Может оказаться полезным… Я даже придержал особистов, мало ли…

Конев кивнул, но не спешил задавать вопросы.

— Вот я и думаю, Илья Максимович, — продолжал я. — А что, если мы поможем капитану Танаке встать на путь истинный?

Начальник разведки корпуса улыбнулся. Он понял меня с полуслова. В его глазах замельтешили чертенята профессионального азарта. Сработало чутье разведчика, почувствовавшего, что запахло настоящим делом.

— Вы предлагаете… радиоигру, товарищ комдив? — произнес он негромко.

— Возможно… Хотелось бы начать диктовать японцам наши условия. Почему мы нам не воспользоваться этой оказией? Давайте подумаем… Мы сбили самолет капитана Танаки в неподалеку от нашего расположения. Его командование, разумеется, знает, где это произошло…

Я ткнул пальцем в карту, в район западнее Хамар-Дабы.

— Допустим, он «сообщит» своим, что видел наши «огромные» танковые колонны, движущиеся на юг. Что мы перебрасываем силы для контрудара в районе горы Баин-Цаган. Даже опишет типы танков, которые мы ему «покажем»…

Конев внимательно смотрел на карту, мысленно просчитывая комбинацию.

— Довольно смелый план, Георгий Константинович, — проговорил он. — При удаче, это может заставить японцев пересмотреть дислокацию своих сил, оттянуть резервы на юг. Ослабить тот самый участок, где мы готовим главный удар.

— Ослабить и деморализовать, — добавил я. — Они будут ждать удара там, где его не будет. А когда наш настоящий кулак обрушится на них с другого направления, у них в штабах начнется паника… Однако вся эта затея имеет смысл только при выполнении двух условий.

— Первое, капитан Танака должен согласиться работать на нас, — подхватил начальник разведотдела.

— Не просто согласиться. Он должен поверить в то, что делает. Или как минимум — смертельно испугаться последствий отказа.

— Понимаю, товарищ комдив.

— А второе — не менее сложное — нужно придумать убедительную легенду, как сбитый летчик получил доступ к рации?

— Это, пожалуй, посложнее будет, Георгий Константинович.

— Вам виднее, полковник. Придумайте способ… Ну а что касается способа убедить капитана Танаку… Используй все, и давление, и обещания, и хитрость. Мне нужен результат. Докладывайте лично.

Конев выпрямился, в его глазах я увидел не просто согласие, а азарт. Ему явно понравился мой замысел.

— Будет сделано, товарищ комдив. Разрешите идти?

— Идите. И, Илья Максимович… Чем убедительнее будет ложь, тем больше крови мы сэкономим своим бойцам.

— Понимаю, Георгий Константинович.

Он четко повернулся и вышел из юрты. Я остался один на один с картой и мыслями, которые уже бежали вперед. Первая ниточка была завязана. Теперь предстояло сплести всю паутину, каждую нить которой следовало крепко привязать к реальности.

А реальность эта была суровой. Я помнил из учебников, что по данным разведки, японцы сосредотачивали на нашем восточном берегу силы для большого наступления. Их цель была ясна — сбросить нас в реку и ликвидировать плацдарм.

Исторический Жуков блестяще с этим справился, но я не хотел просто повторять его путь. Во-первых, совесть не позволяла — знание будущего обязывало действовать эффективнее.

Во-вторых, где-то в глубине души моей не угас огонек амбиций полководца. Плох тот солдат, который не носит в своем вещмешке маршальский жезл. Смогу ли я сделать лучше, чем мой предшественник? Должен!

Мысли мои прервал Воротников, бесшумно возникший на пороге.

— Товарищ комдив, комбриг Кущев и комбриг Смушкевич по вашему приказанию явились, — доложил он.

— Пусть заходят.

Оба командира вошли в юрту. Кущев, начальник штаба, вид имел озабоченный и чуть усталый. Смушкевич был наоборот максимально собран, в его умных, живых глазах читалась готовность к действию.

— Садитесь, товарищи, — сказал я им, указав на табуреты. — Обстановка накаляется. Японцы готовятся нанести нам поражение. Начальник разведки Конев мне только что доложил о подтягивании резервов противника к Узур-Нуру. Вероятно, именно там ожидается их главный удар. Вот только мы не будем сидеть сложа руки.

Я обвел взглядом обоих.

— Александр Михайлович, приказываю усилить работу всех постов наблюдения и звуковой разведки. Нельзя пропустить момента начала.

— Есть, товарищ комдив, — кивнул Кущев, делая пометку в блокноте.

— Яков Владимирович, — повернулся я к Смушкевичу. — Ваша задача — завоевать господство в воздухе. Не просто отбивать атаки, а начать активную охоту на японскую технику. Бить не только по колоннам, но и по одиночным автомобилям. Не говоря уже — об авиаразведке. Не дать их разведчикам уточнить расположение наших войск.

Смушкевич коротко кивнул, его лицо озарила хищная улыбка летчика-истребителя.

— Будет сделано, Георгий Константинович. Мои ребята соскучились по настоящей работе.

— Отлично. Теперь главное. Александр Михайлович, я знаю о ваших сомнениях насчет выдвижения мотомехрезерва. Однако это — основа моего замысла. Японцы ждут, что мы будем упорно оборонять плацдарм. Так мы и сделаем, но когда они ввяжутся в бой и упрутся в нашу оборону, наш резерв нанесет удар с юга, во фланг и тыл их основной группировки.

Кущев хмурился, изучая карту.

— Рискованно, Георгий Константинович. Если они раскроют наш маневр…

— Они не раскроют, — перебил я его. — Потому что их внимание будет приковано к плацдарму. Мы тут с полковником Коневым кое-что задумали с участием японского летчика. Если наш замысел удастся, полагаю, японское командование получит ложное подтверждение того, что наши главные силы сосредотачиваются на юге. Это собьет япошек с толку.

Я видел, как в глазах Кущева борются осторожность штабиста и доверие к командиру. В конце концов, он вздохнул.

— Воля ваша, товарищ комдив. Немедленно отдам необходимые распоряжения.

— Приступайте, товарищи командиры.

После их ухода, я вышел из юрты. Солнце клонилось к закату, окрашивая монгольскую степь, вернее — полупустыню, в багряные тона. Воздух стал чуть прохладнее. Слышалась отдаленная песня моторов — это шли наши танки, занимая позиции для будущего контрудара.

Я почувствовал знакомое предбоевое напряжение, ту самую «тишину перед бурей», которую испытывал когда-то в Афгане. Только масштаб здесь был иным. Гораздо более грандиозным. Через пару часов снова появился Конев. Он выглядел усталым, но довольным.

— Капитан Танака, Георгий Константинович, после некоторых… уговоров… согласился сотрудничать. Легенду мы придумали. Приземлившись, он якобы был задержан монгольскими скотоводами и передан советским военным властям. Смог бежать во время перевозки, убив охрану и угнав бронеавтомобиль с рацией. Нужную нам дезинформацию, он передаст будто бы скрываясь в степи… Довольно топорно, конечно, но для первого раза сойдет…

Я отрицательно помотал головой.

— Не сойдет, полковник. Слишком уж топорно. В японской контрразведке тоже не дураки сидят.

— Это верно, Георгий Константинович, но…

— Никаких — но! — отрезал я. — И легенда и способ передачи дезы не должны вызывать у противника сомнений… А уж если вызовут, то — в нашу пользу.

— Каким образом, товарищ комдив?

— Усложним легенду… Танака угонит не бронеавтомобиль, а… самолет? И не — якобы, а — на самом деле?

— Простите, Георгий Константинович, но что ему тогда помешает перелететь к своим?.. Или… именно этого вы и хотите?

— Верно. Именно — этого. Японская контрразведка, наверняка не поверит сообщению по радио, от кого бы оно ни исходило… Иное дело — когда он доставит сведения о «массированном выдвижении советских танков на юг» собственной персоной да еще на угнанном советском самолете.

— Заманчиво, но во-первых, нет гарантии, что оказавшись среди своих, Танака сразу не расколется, а во-вторых, передача советского самолета в руки врага… Сами понимаете, товарищ комдив…

— Понимаю. Самолет я беру на себя, а что касается того, что япошка расколется… Вы поставьте себя на место его командования… Прилетает сбитый летчик на чужом самолете и сходу докладывает, что его послали русские дабы втюхать им дезу! Какова будет реакция?..

— Вполне возможно, что ему не поверят… Решат, что это особенная хитрость красных гайдзинов… и сделают то, что нам нужно.

— О чем и речь! — хмыкнул я. — Ступайте, Илья Максимович. Обрадуйте капитана Танаку. А самолет вам будет… «И-16» не обещаю, но — будет…

Однофамилец будущего маршала откозырял и растворился в подступающей тьме. А я снял трубку полевого телефона.

— Штаб вспомогательного авиаполка мне!

Глава 4

Дежурный по штабу авиаполка ответил почти мгновенно. Видимо, нервы у всех были натянуты, как струны.

— Дежурный слушает!

— Дежурный, это первый. Соедините с командиром полка.

Щелчки, пауза, и в трубке послышался знакомый голос.

— Комполка у аппарата, товарищ первый!

— Товарищ комполка, срочное дело. Мне нужен один исправный, но не самый новый «У-2». Сегодня ночью. Летчик не потребуется. Машину подготовить к буксировке и скрытно перегнать в район моего расположения.

В трубке повисло молчание. Комполка явно был удивлен — зачем понадобился комдиву учебный биплан, да еще и без пилота? Поэтому он счел нужным уточнить:

— Товарищ первый, я вас правильно понял? Отбуксировать «У-2» в ваше распоряжение, без пилота?

— Совершенно верно!

— Вас понял. Распоряжусь немедленно.

— Жду!

Я положил трубку. Так, аппарат будет. Дело за малым. Сделать так, чтобы побег Танаки выглядел максимально убедительным. В то, что японского летчика удастся убедить сознательно работать на нас, я не верил. Значит, надо сделать так, чтобы он удрал по собственной инициативе, да еще прихватив наши «секретные» документы.

— Воронков! — крикнул я.

Адъютант вырос передо мною.

— Слушаю, товарищ комдив!

— Полковника Конева ко мне!

Лейтенант выскочил и вскоре вернулся в сопровождении начальника разведки.

— Ну как дела, Илья Максимович? — спросил я, жестом указав Коневу сесть напротив меня.

— Георгий Константинович, пока туго идет, — признался он. — Этот Танака, почувствовав, что мы готовы его отпустить, вдруг пошел на попятную. Ведет себя, как не прошибаемый фанатик. Твердит, что готов умереть за своего микадо, но никогда не станет служить его врагам…

— Превосходно, полковник! — усмехнулся я. — Это как раз то, что нам нужно!

— Простите, товарищ комдив…

— Фанатик нам сейчас нужнее, чем ненадежный сторонник. Побег должен выглядеть максимально естественно. Этот самурай у нас не только угонит наш самолет, не только увидит, как развертываются наши бронетанковые части, но и захватит наши секретные документы с планом операции… Ну, скажем, «Самурай».

— Так, операция «Самурай», — кивнул начальник разведки. — С двойным дном название…

— Вот именно… Чтобы там ни нес этот япошка, оказавшись в руках своей контрразведки, командование Квантунской армии окажется на перепутье. Не поверив своему пилоту, оно рискует прозевать удар бронированного кулака русских, а поверив — пойдет на поводу у красных гайдзинов. При любом раскладе мы останемся в выигрыше.

— Понимаю, Георгий Константинович… «Секретные» документы я подготовлю. А что касается самолета…

— На этот счет не беспокойтесь, — отмахнулся я. — Самолет будет. Ваша задача — отработать легенду до мельчайших деталей. И когда самурай стартует, его полет следует направить таким образом, чтобы он не только увидел развертывание наших войск, якобы готовящихся нанести удар, но и мог запомнить примерное количество наших танков, бронеавтомобилей и пехотных подразделений.

— Неплохо бы подключить к этому делу и нашу авиацию, товарищ комдив, — проговорил Конев. — Пусть бы погоняли этого фанатика по кругу… Эту воздушную акробатику наверняка зафиксируют вражеские агенты среди местного населения и сообщат о ней японскому командованию.

— Дельная мысль, — одобрил я. — Я потолкую об этом с комкором Смушкевичем, хотя мне не хочется расширять круг лиц, осведомленных о предстоящей операции. В общем — делайте свое дело, Илья Максимович. На вас лежит основная работа по подготовке «Самурая».

Он ушел. А я, умылся под рукомойником, что висел снаружи, и завалился спать. Ночь выдалась беспокойной. Я ворочался на походной койке, прислушиваясь к звукам за стенами юрты. Где-то далеко слышался рокот мотора, наверное, трактора, что буксировал тот самый «У-2».

Я мысленно перебирал все возможные варианты предстоящих событий. Танака может заподозрить, что его побег подстроен. Что тогда? Тогда он прямо доложит об этом, когда попадет к своим. Какова будет реакция его начальников?

Прежде всего они будут обязаны доложить наверх, а уж как там отреагируют — просчитать трудно. В любом случае, нижестоящие не захотят брать на себя ответственность. А пока суть да дело — передвижение наших танков и броневиков зафиксируют вражеская агентура и воздушная разведка. Риск был колоссальным, но игра стоила свеч.

Утром меня разбудил взволнованный Воротников.

— Товарищ комдив! Срочная шифровка из штаба фронтовой группы! Лично от командарма Штерна!

— Давай.

Я сел на койке, вскрыл протянутый Мишей конверт. Текст расшифрованной радиограммы был коротким и сухим: «Комдиву Жукову. Немедленно доложите обоснование смены дислокации бронетанковых частей без санкции штаба фронта. Штерн».

Прознал командарм. Кто стуканул?. Кущев? Смушкевич? Неважно. Рано или поздно это должно было произойти. Судя по некоторым воспоминаниям, у Жукова и Штерна были разногласия, ну а мне сам бог велел идти наперекор логике исторических событий.

До конфликта, конечно, дело лучше не доводить. Придется переговорить с Георгием Михайловичем с глазу на глаз, но не раньше, чем он сам прибудет на Хамар-Даба, некогда мне мотаться в Баян-Тумэн, где расположен штаб фронта.

— Передайте на шифровку, — приказал я адъютанту. — «Действую, согласно оперативной обстановке. Жуков». И пусть принесут завтрак.

Воротников записал текст радиограммы и помчался к связистам. Я остался у телефона. Штерн, наверняка, позвонит. Дежурный по кухне красноармеец принес судки с завтраком и чайник. В судках оказалось картофельное пюре и свиная отбивная. В чайнике — какао.

Я позавтракал в одиночестве, поглядывая на телефон. Аппарат молчал. Меня не волновало то, что думает о моем самоуправстве Штерн. Мне было важно, чтобы командарм не попытался помешать.

На собственном опыте я знал, что командир любого ранга всегда находится меж двух огней. С одной стороны ему не хватает свободы действий, ибо он ограничен приказами вышестоящего начальства, а с другой — не хочется брать на себя лишнюю ответственность.

Ответственность меня не страшила. Все-таки одну жизнь я уже прожил и терять мне нечего. А вот нехватка свободы действий уже ощущалась. Чем длиннее цепь согласований, тем больше времени уходит на проведение решений в жизнь.

Ну ничего. Я еще только начал. И Халхин-Гол — это только разминка перед главным сражением в жизни полководца Жукова да и всей страны. Это только в книжках лихие попаданцы левой задней меняют ход событий планетарного масштаба.

В реальности все сложнее. Свое знание будущего и понимание тенденций в чужие головы не вложишь, но кое-то изменить к лучшему можно, если действовать точечно. Прежде всего нужно улучшить быт и боеспособность рядового красноармейца.

Уже одно это потребует перестройки всей существующей структуры снабжения, управления, связи, что неизбежно влечет реорганизацию промышленности, а следовательно — образования и науки.

К сожалению, военные успехи часто расхолаживают высшее руководство, создают опасную иллюзию непобедимости вооруженных сил. Победа на Халхин-Голе не позволит оценить серьезность подготовки и решимости противника в зимней кампании.

А выявленные в ходе Финской войны недостатки в организации снабжения, вооружения и системы управления РККА не будут устранены должным образом, что немедленно скажется в первые, самые тяжелые месяцы Великой Отечественной.

Собственно единственное, ради чего мне стоит прожить эту, вторую жизнь, так это чтобы минимизировать потери, которые понесут армия и народ в 1941–1945 годах. И начинать эту минимизацию нужно здесь и сейчас — в боях за формально чужую территорию.

Телефон, наконец, зазвонил. Не тот, что был связан со штабом в Тамцак-Булаке. Память Жукова, к которой я подключался в самых неожиданных случаях, подсказала мне, что это «местная» линия, при разговорах по которой можно не шифроваться. Я снял трубку.

— Жуков у аппарата!

— Говорит Кущев. Георгий Константинович, не могли бы вы подойти в штаб?

— Сейчас буду.

Я встал. Надел гимнастерку и ремень с портупей. Натянул фуражку. Вышел из юрты. Адъютант был тут как тут. Доложил:

— Донесение передал, товарищ комдив.

— Хорошо, Миша, — откликнулся я. — У меня сейчас совещание в штабе. А ты пока подготовь «эмку» к поездке.

— Насколько — к дальней?

— Там будет видно.

— Есть, товарищ комдив!

Он рванул к черному автомобильчику, замеченному мною еще в первый день появления в прошлом, а я направился к штабной палатке. Вошел. Присутствующие командиры встали на вытяжку, только что каблуками не щелкнули. Как же мне не хватало на гражданке такой собранности окружающих.

Кроме Никишева, Кущева и Смушкевича, были здесь начальник разведки и особист со знаками различия бригадного комиссара, а на самом деле — майор госбезопасности которого я уже видел, но до сих пор не перемолвился с ним ни словом. Оба чекиста выглядели недовольными. Столкновение интересов было очевидным.

— Как идет подготовка к танковому удару? — осведомился я.

— Товарищ комдив! — заговорил Кущев. — Только что получена радиограмма из штаба фронта. Командарм Штерн отменяет проведение операции.

В пропыленной штабной палатке повисла мертвая тишина. Я не удивился. Ни тому, что кто-то, скорее всего — сам Кущев, поспешил перестраховаться и донес вышестоящему начальству о моем решении, ни запрету Штерна. Что ж, вот оно первое испытание моей решимости доводить начатое до конца.

— С Георгием Михайловичем я переговорю лично, — произнес я. — Что касается подготовки операции, то никто ее не отменял. Поэтому — настоятельно требую доложить об ее ходе.

Комбриг кивнул и принялся докладывать:

— Шестнадцатый, двадцать четвертый и сорок пятый танковые батальоны вышли в район предполагаемой операции. Там же дислоцированы и двадцать четвертый и семьдесят шестой полки тридцать шестой стрелковой дивизии. Об авиации, полагаю, доложит комкор Смушкевич.

— Слушаю вас, Яков Владимирович.

— Третья и четвертая эскадрильи начали перебазирование на аэродромы подскока. Процесс осложняется растянутостью коммуникаций и тем, что перелет приходится осуществлять в темное время суток.

— Ничего. Скоро вам не придется скрываться. Единственное, о чем я вас прошу, товарищ Смушкевич, обеспечьте мне прикрытие не только наступления, но и района дислокации частей прорыва.

— Уже делается, товарищ комдив.

— Благодарю, Яков Владимирович. После совещания у меня будет к вам разговор.

Летчик кивнул.

— Надеюсь, товарищи командиры, вам не нужно объяснять, что от степени нашей готовности зависит успех операции.

Кущев угрюмо засопел. Ему явно не хотелось отвечать за мои действия перед командармом. Ничего, потерпит. Ведь, насколько я знал биографию Александра Михайловича Кущева, он был весьма неплохим командиром.

— Товарищ комдив, разрешите обратиться! — вдруг спросил особист.

— Слушаю вас, майор…

— Майор государственной безопасности Суслов! — подсказал тот.

— Говорите, товарищ майор государственной безопасности.

— Я не понимаю, почему мы до сих пор цацкаемся с этим военнопленным летчиком?

— Что значит — цацкаемся? — переспросил я. — Поясните, Суслов.

— Полковник Конев запрещает сотрудникам особого отдела проводить с капитаном Танаки оперативные действия, направленные на выяснение известных ему сведений о дислокации частей противника, составе и численности подразделений японской армии. Вместо этого он ведет с ним непонятные разговоры, прямо скажем, попахивающие антисоветской агитацией. Прошу, товарищ комдив, отдать немедленный приказ, чтобы военнопленного, бывшего капитана Квантунской армии, летчика Юсио Танаки передали в распоряжение особого отдела корпуса.

Одного взгляда на этого майора было достаточно, чтобы понять — такой вцепится, как бульдог, и не отпустит. Куда он клонит, понять было не трудно. Должность у него такая — искать врагов и шпионов.

— Полагаю, что этот разговор мы перенесем в другое место и на другое время, товарищ Суслов, — сказал я. — Мой адъютант сообщит вам, когда и где мы его продолжим.

— Есть, товарищ комдив! — откозырял особист.

— Совещание окончено, товарищи командиры, — сказал я. — Яков Владимирович, уделите мне некоторое время. Жду вас у себя через десять минут. — Я повернулся к начальнику разведки. — Товарищ полковник, проводите меня.

Мы вышли с Коневым из штабной палатки. Неторопливо направились к моей юрте. Воротников торчал возле «эмки», всем видом показывая, что готов к поездке. Я кивнул ему и заговорил с полковником.

— Илья Максимыч, скажите откровенно, копает под вас Суслов?

Он с удивлением на меня посмотрел. Видать, не ожидал столь прямого вопроса. У каждого времени свои темы, которые не принято обсуждать. Сейчас, видимо, в приличном обществе не полагалось говорить о том, кто под кого копает, но мы — на войне.

— Копает, — признался Конев и добавил: — Он под всех копает, Георгий Константинович.

— Даже — под меня?

— Не исключено.

— Ладно. Не будем об этом… Надо понять, как нам использовать дотошность майора Суслова в пользу операции «Самурай»?

— Он пытается раскопать подробности биографии Танаки, и кажется, что-то нарыл, но мне не докладывает. Ни по званию, ни субординационно я ему не командир. Суслов подчиняется начальнику особого отдела фронта.

— Это понятно, — отмахнулся я. — Потому я и намерен побеседовать с ним с глазу на глаз. Пусть попробует утаить важные сведения от командующего.

Конев невесело улыбнулся. И заговорил уже иным тоном:

— Товарищ комдив, у меня есть предложение по дополнительному обеспечению успеха операции.

Я взглянул на часы.

— Давайте, только коротко.

— Предлагаю организовать ложный лагерь, установить макеты техники, проводить учения в ночное время. Это повысит доверие разведки противника к нашей операции и дезориентирует его по времени ее проведения.

— Хорошее предложение, — согласился я. — Утверждаю. Но главное — работа с пленным. Юсио Танака должен верить, что все еще служит своему микадо.

Конев удалился. А я вошел в юрту. Налил в кружку остывшего чаю. Выпил. В этот момент вошел Смушкевич.

— Садитесь, Яков Владимирович, — сказал я ему. — У меня к вам сугубо секретное дело… Вы, конечно, знаете, что я велел доставить в мое распоряжение «У-2»?

— Знаю и несколько удивлен, Георгий Константинович… Если вам потребовался самолет…

— Потребовался, но не мне… — усмехнулся я. — В час икс японский пленный летчик совершит побег и угонит наш «У-2»…

— Судя по тому, как вы спокойно об этом говорите, это часть некого плана.

— Верно. Вот только мне нужно, чтобы он прошел над нашими позициями, которые мы развертываем для удара.

— Он почти наверняка так и сделает, — кивнул Смушкевич. — Тревогу вы прикажете не поднимать, а следовательно борт с красными звездами на плоскостях сможет беспрепятственно облететь наши позиции.

— Да, только его могут сбить свои, а мне нужно чтобы он добрался до японского аэродрома живым.

— Поставить на самолет рацию, пусть предупредит своих.

— Этого мало. Нужно будет атаковать беглеца, причем, весьма реалистично, чтобы япошки не заподозрили подвоха.

— Разумно.

— Кому из своих соколов вы можете доверить эту миссию? — я напряг память — непонятно, свою или жуковскую, и она почти сразу выдала мне фамилии: — Грицевцу, Кравченко, Забалуеву?..

— В виду особой секретности задания, с вашего позволения я выполню его сам.

Помолчав, я сказал:

— Разрешаю, Яков Владимирович. Только учтите, что сопровождать вам беглеца придется вплоть до зоны действия японской ПВО.

— Само собой, товарищ комдив!

— Тогда ждите моего сигнала.

Смушкевич поднялся, откозырял и вышел из юрты. Я, чуть помедлив, тоже. У входа уже стояла «эмка» похрюкивая движком. Воротников открыл мне пассажирскую дверцу, потом обогнул капот и сел на водительское место.

— Куда едем, товарищ комдив?

— Поедем посмотрим, как устроились на новом месте твои друзья танкисты, Миша.

Он кивнул тронул легковушку с места. Подпрыгивая на ухабах, он покатила к КПП. Часовой заглянул в салон. Тут же выпрямился. Поднял полосатый брус шлагбаума.

Автомобильчик подвывая движком и скрипя тормозами, начал спускаться по серпантину, петлявшему между валунов на покатом склоне горы Хамар-Даба. Адъютант довольно ловко управлял «эмкой», но мне стало жаль машинку, предназначенную для того, чтобы ездить по асфальту городских улиц и шоссейных дорог.

Надо бы встретиться с нашими автоконструкторами. Сколько можно эксплуатировать эти несчастные «эмки»? На более менее твердой поверхности они еще ничего, а вот в песке, снегу или в грязи вязнут под самое днище.

Если уж сами сделать не могут армейский вездеход, пусть у немцев конструкцию позаимствуют. Их кюбельваген хоть и примитивная, но надежная тарахтелка. А еще лучше — американский виллис. Неужто не освоят за пару— тройку лет?

Я только хотел поделиться своими мыслями с адъютантом, как по капоту машины что-то звонко щелкнуло. В следующее мгновение раздался сухой треск. Воротников бросил машину вправо, за громадный валун, крикнул:

— Стреляют, товарищ комдив.

Да я уже сам понял, что — стреляют. Выхватил из кобуры пистолет, распахнул дверцу и вывалился на щебенку. Залег за колесом. Всмотрелся в нагромождения валунов слева от дороги. И увидел вспышку третьего выстрела.

Глава 5

Я выстрелил в ответ. Прямо туда, где видел вспышку. Крик. Попал! Я оглянулся на адъютанта, кивнул — прикрой. Миша принялся стрелять туда, откуда доносилась пальба. А я кинулся в обход, прячась за валунами.

Судя по тому, что выстрелы доносились только с одной стороны, нападающий был один. И в него я явно попал. Хотя и не убил. Отвечает, сволочь. Ну ничего, сейчас я тебя возьму тепленьким.

Выглянул из-за каменюки. Увидел торчащие ноги в ботинках с обмотками на японский манер. Откуда здесь вражеский солдат, да еще — один? Одним прыжком, я настиг его, приставил ТТ к затылку.

— Оружие на землю! — приказал я, не заботясь, понимает он меня или нет. — Руки за голову.

Оказалось — понимает. Отбросил револьвер, руки сцепил на затылке, хотя движение это ему далось с трудом. Из правого плеча текла кровь. Вот, значит, куда я ему угодил! И ведь все равно продолжал отстреливаться.

— Лейтенант, ко мне! — крикнул я.

Захрустел щебень под сапогами Воротникова. Он приблизился, встал с интересом рассматривая диверсанта. Тот лежал, уткнувшись мордой в пыльный камень, не шевелясь. Даже дышал, похоже, через раз.

— А ну-ка подними его, Миша!

Здоровенный танкист схватил стрелка за шиворот и заставил встать, присвистнул. И было с чего. Диверсант оказался вовсе не японцем, во всяком случае — не монголоидом. Рожа у него была вполне европейская, славянская даже.

— Кто такой? — спросил я, уже не сомневаясь, что он понимает каждое мое слово.

Диверсант молчал, сверлил меня взглядом. С ненавистью. Все ясно. Белогвардеец из РОВС или еще какой-нибудь их организации. Собственно, мне без разницы. Сдам в особый отдел, там из него вытрясут правду матку.

— Ну молчи, белая акация — цветок эмиграции, — усмехнулся я.

— Жуков? — вдруг спросил он, всмотревшись в меня.

Опа! Откуда этот беляш знает комдива Жукова?.. Я быстро перебрал в голове варианты. Память самого комдива, как назло, ничего не подсказала. Зато меня осенило. Ведь Георгий Константинович воевал в Первую Мировую. И этот, уже подержанный диверсант, видать, тоже. Ну так это ничего не меняет.

— Не узнаешь? — продолжал тот, явно пытаясь вызвать меня на разговор. — Скорино — я. Вольноопределяющийся…

Я молчал, хотя память Жукова на фамилию «Скорино» среагировала. Даже лицо в памяти всплыло — холеное, со щегольскими усиками… Вот, значит, как. Раньше царю батюшке служил, а теперь — микадо.

— Вижу, красные сделали тебя генералом, — проговорил он. — Из унтера — в генералы… Завидная карьера…

— Лейтенант, веди-ка этого красавца до первого поста, я поеду следом, — сказал я.

— Пшёл! — скомандовал Воротников.

Я подобрал наган, из которого палил мой «знакомец». И мы вернулись к дороге. Я осмотрел пострадавшую «эмку». Ничего серьезного. Пуля лишь чиркнула по капоту, оставив царапину. Я сел за руль. Завел движок, переключил скорость.

Здесь наши с Жуковом рефлексы, как и во время стрельбы, сработали синхронно, хотя столь раритетный автомобиль мне раньше водить не доводилось. Я вывел машинку на дорогу и поехал позади ковыляющего под конвоем моего адъютанта белогвардейца.

Тот то и дело оглядывался. На что-то еще рассчитывал. Неужто думал, что я его пожалею в память о совместной службе почти тридцатилетней давности?.. А может просто хотел подпортить мне ту самую генеральскую карьеру?

Доложит адъютант, что у комдива есть знакомые в стане врага и возьмут меня особисты на карандаш. Да вот только хрен он угадал, этот беляш. Я и сам скрывать не буду, что когда-то знавал этого Скорино…

— Стой! — послышался крик. — Стой! Стрелять буду!

Я ударил по тормозам. Бывший вольноопределяющийся вдруг рванул по склону горы вниз, а мой адъютант, хоть и кричал грозно, но не стрелял. Видать, не приходилось еще убивать людей. Одно дело отстреливаться, другое — палить по безоружному.

Скорино петлял, как заяц. И шансы уйти у него были. Склон был усеян каменюками, мешающими прицельной стрельбе. Я выскочил из салона. Выдернул из кобуры свой ТТ. Прицелился. Не попасть. Валуны и впрямь мешали.

Недолго думая, я вскочил на капот, а оттуда — на крышу. Отсюда обзор был лучше. Диверсант хоть и метался из стороны в сторону, все же совсем скрыться за камнями не мог. Я снова прицелился. На этот раз не спеша. Нажал на спусковой крючок.

Эхо раскатилось среди валунов. Беглец всплеснул руками и нырнул ничком. К нему уже со всех ног мчался Воротников. Добежал. Замер. Потом отступил на шаг. Даже на расстоянии я видел, как он побледнел.

— Убит, товарищ комдив! — выкрикнул лейтенант.

— Черт с ним! — откликнулся я. — Давай в машину. Сообщим на КПП, пусть его особисты подбирают.

Миша побрел к дороге, то и дело оглядываясь. Я слез с кабины. Уселся на пассажирское место. Адъютант засунул свой табельный револьвер в кобуру, сел за руль. Пальцы его заметно подрагивали.

— Машину вести сможешь? — спросил я.

— Смогу, товарищ комдив, — сказал Воротников.

— Тогда поехали. И так вон сколько времени зря потеряли.

Он снял авто с ручника и мы, наконец, продолжили путь.

— Вы и правда его знали, товарищ Жуков, — спросил лейтенант.

— В империалистическую служили вместе, — ответил я. — Только я вот до сих пор своей стране служу, а он — япошкам продался.

— Вы не думайте, товарищ комдив, — быстро проговорил адъютант, — я не стану докладывать, что это был ваш знакомый.

— Забудь о нем, — подумав, ответил я. — Такой мрази тебе еще много придется повстречать в жизни. Главное — не забывай нажать на спуск.

— Простите, Георгий Константинович, я…

— Все в порядке, Миша. Прибавь-ка ходу.

* * *

Три танковых батальона, назначенные мною для введения противника в заблуждение, поднимали пыль на много километров вокруг. Так что обнаружить их было нетрудно. Воротников выжал из штабной «эмки» по максимуму, догоняя колонну.

В небе жужжали истребители прикрытия. Из окошка автомобиля я видел «Ишачки», что шли параллельно дороге. Смушкевич держал слово. И если япошки попытаются выслать навстречу колонне бомбардировщики, безнаказанно им налет совершить не удастся.

Танки и автомобили стали покидать дорогу, выходя в район дислокации. Моторы начали затихать, а пыль оседать. Мы с Мишей догнали штабную машину. Адъютант просигналил и та остановилась на обочине.

Из кабины выбрался командир. Я вышел навстречу. Судя по шпалам в петлицах, в звании полковника. Увидев меня, он едва ли не бегом кинулся навстречу. Лицо его ни мне, ни Жукову знакомо не было.

— Командир одиннадцатой легкотанковой бригады полковник Яковлев, товарищ комдив! — отрекомендовался он.

Я ответил на приветствие и пожал ему руку. В памяти всплыл список командиров 1-й армейской группы.

— Вижу, Михаил Павлович, что в район развертывания вверенные вам батальоны вышли, — сказал я. — Надеюсь, в пути обошлось без задержек?

— Разведчики вычислили засаду диверсионной группы противника, товарищ комдив, пришлось шугануть.

— Видать, плохо шуганули, товарищ полковник, — сказал я. — Один из них обстрелял мою машину. Пришлось пристрелить.

— Я передал информацию о диверсантах в особый отдел корпуса, — принялся оправдываться полковник. — Полномочий ловить их у меня не было.

— Ладно, дело прошлое. Я приехал не за тем, чтобы вас отчитывать. Хочу посмотреть, как вы тут готовитесь к выполнению главной директивы.

— Да вот только прибыли в район, товарищ комдив. Стрелки еще вчера начали осваиваться…

— Ну что ж, идемте к… — я чуть помедлил, ожидая покуда подгрузится из памяти моего предшественника нужная фамилия, — к Дорофееву, посмотрим, как он тут устроился.

Мы двинулись к линии траншей, которые стрелки успели выкопать в сухом монгольском грунте. Я сразу обратил внимание, что окапываются они основательно, словно готовятся к обороне, а не к наступлению. И мне это не понравилось.

Спустились в ход сообщения и направились к командирскому блиндажу. Видать, кто из младших командиров стрелков успел позвонить полковнику Дорофееву, потому что он выскочил нам навстречу.

— Товарищ командир дивизии, двадцать четвертый, семьдесят шестой и сто сорок девятый полки… — начал было докладывать он, но я жестом оборвал его.

— Вижу, окопались, как по учебнику, — проговорил я. — Ждете самураев в гости, полковник?

— Простите, товарищ комдив, — растерялся тот.

— Вы получили мой приказ, полковник Дорофеев?

— Получил, товарищ комдив. Начальник штаба Кущев передал мне ваш приказ выйти в район развертывания и подготовить плацдарм к принятию трех танковых батальонов.

— Для чего?

— Об этом в приказе сказано не было.

Та-ак. Что это — саботаж? Или Кущев, получив радиограмму от командарма, просто перестраховался? Ладно. В любом случае винить командира стрелковой дивизии в том, что он подготовил позицию на случай внезапной атаки противника не стоит.

— Прошу в мой КП, товарищи, — пригласил нас в свой блиндаж Дорофеев.

Мы вошли. Внутри было не так жарко. У смотровой щели стояла стереотруба БСТ, явно направленная в сторону левого берега реки Халхин-Гол, до которой отсюда оставалось не более километра. Я прильнул к окулярным трубкам, всматриваясь в территорию врага.

Нельзя сказать, что мне удалось многое разглядеть. Япошки умели маскировать свои позиции. И все же я увидел достаточно, чтобы понять, что штурмовать их укрепления в этом месте было бы самоубийственно. Ну так я на самом деле и не собирался.

Главное, чтобы противник был уверен в обратном. И надо бы эту его уверенность укрепить еще до того, как капитан Юсио Танака «угонит» наш «У-2». Отрегулировав оптику, я всмотрелся в то, что лежало на этом — монгольском — берегу.

М-да, местность здесь самой природой предназначена для танковых сражений и у меня поневоле появилась дерзкая идея. В конце концов, танкистам все равно надо тренироваться, но необязательно это делать по-старинке.

— А что если, товарищи командиры, нам устроить представление? — проговорил я.

— Представление? — переспросил Яковлев.

— Да. Яркое, почти театральное зрелище, как для поддержания боевого духа наших бойцов, так и для шпионов противника. И заодно ваши танкисты, Михаил Палыч, потренируются стрелять на ходу.

Командир 11-й легкотанковой бригады нахмурился. Видать, ему почудилось, что я сомневаюсь в уровне подготовки его экипажей. Я и на самом деле сомневался, но не собирался говорить об этом.

— Понимаю, Михаил Палыч, что вы отрабатывали со своими бойцами все необходимые для ведения боя навыки и я не собираюсь их экзаменовать. У меня другое предложение. Устроим соревнование. Назовем это танковым… — Я осекся, сообразив, что слово «биатлон» в эту эпоху не в ходу, поэтому быстро подобрал замену. — Назовем это танковой джигитовкой!

— Танковой джигитовкой? — хмыкнул Яковлев. — Звучит красиво, но мои БТ, хоть и скоростные, все же — не аргамаки…

— А вот посмотрим, — сказал я и изложил, в чем заключается суть соревнований по танковому биатлону, который я назвал словечком из кавалерийской практики.

* * *

Степь была раскалена зноем до предела. Пыль столбом стояла над стартовой линией, где выстроились в ряд боевые машины. БТ-7, БТ-5 и Т-26 — гордость советского танкостроения. Перед ними выстроились экипажи.

На лицах танкистов явственно читалось напряжение. Большинство из них подозревало, что начальство все-таки решило проэкзаменовать их перед реальным боем. В принципе, так и было. Гонка со стрельбой — это испытание и на точность стрельбы и на слаженность.

Ко мне, печатая шаг, подошел Михайлов, помощник командира бригады, решивший принять в танковой джигитовке личное участие. Я не возражал. Тем более, что и мой адъютант, узнав о моей затее, напросился в один из экипажей на должность заряжающего.

— Товарищ комдив! Личный состав для участия в танковой джигитовке построен!

— По машинам! — скомандовал я.

Михайлов откозырял, улыбнулся, повернулся к своим ребятам и выкрикнул не по уставу:

— Хлопцы, по коням!

И тут же кинулся к своему БТ-7. Экипажи помчались к танкам. Залязгали закрывающиеся люки. Взревели моторы, выбрасывая в раскаленный воздух черные струи выхлопа.

— Старт! — скомандовал я.

В небо взвилась сигнальная ракета. Начался первый этап — скоростное маневрирование. Танки рванулись вперед, оставляя за собой клубы пыли. Я наблюдал за соревнованием в бинокль. Особенно — за БТ-7, с наспех намалеванным номером «4» на башне.

Именно в нем и был сейчас заряжающим мой адъютант. Правда, пока все зависело от механика-водителя. Именно благодаря ему «Четверка» резво преодолевала неровности местности. Поворот, еще поворот — и вот уже она уже влетела в зону стрельбы.

Стрелковый рубеж встретил участников джигитовки «ожесточенным сопротивлением». Наскоро сколоченные щиты с мишенями были заминированы саперами с таким расчетом, чтобы быть уничтоженными, если экипаж танка не успевал вовремя выстрелить.

Из-за нагретого воздуха, мишени казались зыбкими миражами, но мужики действовали слаженно. Я видел, что наводчики большинства танков успевали наводить орудия, а заряжающие — вовремя подавать снаряд. Так что, мишени разлетались от попаданий, а не валились от подрывов.

Дальше была полоса препятствий. Экипажам предстояло преодолеть противотанковый ров, вернее — естественный овраг, оставленный высохшим рукавом реки, минное поле, разумеется, условное, и участок с противотанковыми «ежами».

Вместо полноценных «ежей» в дело пошли бревна, предназначенные для наведения понтонной переправы. Танкисты справлялись с задачей, демонстрируя отличную подготовку, что не могло не радовать.

Еще одно испытание — смена экипажей. Механики-водители и заряжающие выпрыгивали едва ли не на ходу, а на их места запрыгивали новые. Пересменка происходила почти молниеносно. Не удивительно, ведь каждая секунда была на счету.

Я связался со Смушкевичем и потому в небе над импровизированным полигоном, кружили наши самолеты, имитируя воздушную атаку. По условиям «джигитовки», командиры танков должны были следить за обстановкой вокруг.

И вовлеченные в эту игру пилоты «И-16» с явным удовольствием пикировали на юркие БТэшки, проносясь так низко, что казалось вот-вот чиркнут специально выпущенными шасси по верхним люкам.

Финальным аккордом стало командное взаимодействие. Три танка должны были одновременно поразить одну мишень, демонстрируя безупречную координацию действий. Экипажи общались по радиосвязи, корректируя огонь.

На финишную прямую вышли «Семерка», «Тройка» и «Четверка» моего Миши. Все трое дружно снесли общую мишень и рванули к последней черте. Первой ее пересекла «Семерка», которой командовал Михайлов. «Четверка» пришла второй.

Когда тройка победителей заглушила движки, к ним ринулись восторженные болельщики. Я отдал бинокль, от которого не отрывался все время проведения соревнования, Дорофееву. Яковлев сосредоточенно чиркал в своем планшете, что-то подсчитывал.

— Ну что скажете, товарищи командиры? — спросил я.

— Цирк, — буркнул командир стрелковой дивизии. — Лишний расход топлива и боеприпасов.

— А я так не считаю, — сказал комбриг. — Великолепный способ проверки готовности личного состава. Обязательно буду хлопотать перед вышестоящим начальством о внедрении этой танковой джигитовки в учебный процесс.

— Правильно, Михаил Павлович, — сказал я. — Лично доложу Ворошилову о вашем почине.

— Помилуйте, Георгий Константинович, это же ваша идея! Мне чужого не нужно.

— Идея — моя, — сказал я, несколько покривив душой, — но провели-то ее в жизнь — вы.

— Как писал товарищ Маяковский… Сочтемся славой, ведь мы свои же люди…

Мы посмеялись, но контакт с командирами частей от которых зависел успех задуманной мною дезаинформационной операции, был налажен. К тому же мне удалось сделать первый шаг к модернизации Красной Армии, а следовательно — к своей цели.

Подступал вечер. Солнце скрылось за далекими предгорьями. В небе постепенно гас закат, окрашивая степь в багряные тона. Где-то вдали слышен гул моторов. Не наших — с сопредельной стороны. Всполошились япошки?

Перед тем, как отбыть в расположение своего командного пункта, я провел совещание с командирами подразделений. Нужно было довести до их сведения боевую задачу. А то Кущев им приказал просто выйти в голую степь и окопаться. И то, насчет последнего, я не уверен.

— Итак, товарищи командиры, — начал я, при свете «летучей мыши». — Надеюсь, вы в курсе, что мы защищаем братскую Монгольскую Народную Республику от посягательств японских милитаристов, которые, путем фальсификации карт, претендуют на территорию, лежащую на правом берегу реки Халхин-Гол. У нас нет задачи вторгаться на земли, входящие в состав марионеточного государства Манчьжоу-Го, мы должны лишь защитить то, что принадлежит нашим братьям по классу, монгольским аратам. Однако противник не знает, какие именно приказы лежат в наших планшетах. Поэтому он не должен расслабляться. Ваша задача держать его в тонусе. То есть — в повышенной готовности. На провокации не попадаться, но и ему покоя не давать. Я скажу больше. Он должен быть уверен, что именно на вашем участке запланировано направление главного удара. Кое-какие меры, чтобы убедить его в этом, я уже принял, но многое зависит и от вас. Пусть красноармейцы и командиры проявят смекалку. Перемещайте машины и стрелковые подразделения таким образом, чтобы невозможно было понять численный состав техники и живой силы, совершайте ложные марш-броски, намеренно демаскируйте позиции. Короче, не мне вас учить. От возможных налетов вражеской авиации наши соколы вас прикроют. Вопросы есть, товарищи?

— А если япошки на нас попрут, чтобы упредить удар? — мрачно осведомился Дорофеев.

— Это, товарищ командир стрелковой дивизии, было бы подарком судьбы.

Заквакал полевой телефон. Дорофеев снял трубку.

— Седьмой у аппарата!.. Да, он здесь. — Протянул мне трубку. — Это вас, товарищ комдив!

Глава 6

Я взял трубку. В наступившей тишине был слышен треск в линии и взволнованный голос дежурного по штабу корпуса.

— Товарищ комдив! С вами будет говорить командующий фронтовой группой!

Вот так, открытым текстом. Да что они, не знают, что вокруг полно японских диверсантов! Не клевал еще жареный петух в задницу. Думают, что если по проводу, так и подслушать нельзя.

Вернусь в расположение, издам строгий приказ о соблюдении строжайшей секретности во время переговоров даже по телефону. А сейчас мне надо о другом думать, о том, что буду докладывать Штерну.

Видимо, уже кто-то доложил о проведенной мною «танковой джигитовке». Ну или — об инциденте с диверсантом. Только в этом случае я и сам могу задать пару— тройку неприятных вопросов:

— Жуков у аппарата!

— Георгий Константинович? — в динамике послышался спокойный, но твердый голос Штерна. — Доложите обстановку на вашем участке.

Так, обстановка его интересует, а не джигитовка.

— Обстановка стабильная, товарищ командующий. Части заняли указанные рубежи, ведут инженерное оборудование позиций. Противник активности не проявляет, за исключением разведывательных полетов авиации.

— Это я вижу, — сухо ответил Штерн. — А почему, по-вашему, японская разведка сегодня проявляет такой повышенный интерес именно к южному участку фронта?

Я внутренне ухмыльнулся. Значит, наша деза начала работать еще до основного действия. Японцы уже заметили движение техники и теперь проверяли.

— Сложно сказать, товарищ командующий, — сделал я вид, что размышляю. — Возможно, они ожидают от нас активности именно в этом районе. Или пытаются вскрыть систему нашей обороны.

В трубке повисла пауза. Я прямо видел Штерна, изучающего оперативную карту в своем штабе в Тамцак-Булаке.

— Ваша оценка, Жуков? Готовится ли противник к наступлению?

— Пока признаков активной подготовки к масштабному наступлению нет, — доложил я честно. — Но очевидно, что они стягивают резервы. Я полагаю, выжидают. Ищут слабое место.

— И нашли его на юге? — в голосе Штерна послышалась легкая ирония.

— Если и нашли, то ошиблись, — уверенно парировал я. — Оборона здесь прочная. Пехотинцы окопались основательно, танкисты готовы к контрудару.

— Хорошо, — Штерн, похоже, остался доволен ответом. — Держите меня в курсе. О любых изменениях в поведении противника докладывайте немедленно. И, Георгий Константинович…

Он замялся.

— Слушаю, товарищ командующий, — подбодрил я его.

— Экономьте горючее. Ваши «джигитовки» хороши на смотре перед высшим руководством, а не в виду возможного вражеского наступления.

Щелчок в трубке положил конец разговору. Я медленно положил аппарат на рычаги. Так. Значит, все-таки доложили. И Штерн пока что ограничился легким упреком. Ничего, посмотрим как он запоет, когда информация дойдет до самого верха.

Я повернулся к командирам, которые замерли в ожидании.

— Командующий интересуется, почему японцы так активно нас фотографируют с воздуха. Значит, наша работа не пропадает даром. Продолжаем в том же духе. Но горючее, товарищи, все-таки берегите. У нас его не бесконечный запас.

Все переглянулись, понимая, о чем речь. Яковлев смущенно крякнул.

— Понял, товарищ комдив. Будем экономнее.

— Отлично. На этом все. Возвращайтесь к своим подразделениям, товарищи. А я — на свой КП.

* * *

Возвращались мы с Воротниковым уже в кромешной темноте. Адъютант сидел за рулем молча, погруженный в свои мысли. Видимо, еще не отошел от дневных событий — и диверсант, и танковая гонка давались ему нелегко.

— Ну что, Миша, как тебе твой первый бой? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.

— Это был не бой, товарищ комдив, — мрачно ответил он. — Это была засада. Он стрелял, а мы отстреливались.

— А по-твоему, что такое бой? Только когда строй на строй? Нет, лейтенант. Война — это в первую очередь внезапность. Тот, кто предугадал шаг противника, — выиграл. Сегодня мы предугадали. Он был один, а нас — двое. Мы его и накрыли.

— Но он же был безоружный, когда бежал… — тихо проговорил Воротников.

— А ты думаешь, если бы он от нас ушел, то не взял бы в руки оружие снова? Не пошел бы убивать наших бойцов? Он сделал свой выбор, когда продался японцам. Наша задача — таких выборов не прощать.

Лейтенант ничего не ответил, лишь сильнее стиснул руль. Я понимал его. Молод еще. Не обстрелян, но учится быстро. Я и сам в Афгане, когда завалил первого душмана, весь день сам не свой ходил.

В штабе, несмотря на позднее время, меня ждала новая порция дел. Кущев, мрачный и озабоченный, доложил о прибытии пополнения — двух дивизионов 122-мм гаубиц. Причем, доложил таким тоном, словно не нам дали пушки, а у нас отняли.

— И где их размещать, Георгий Константинович? По плану обороны их нужно ставить на северном участке, для усиления…

— Ни в коем случае, — оборвал я его. — Разместите их здесь, на южном фасе. Пусть займут огневые позиции, оборудуют их, но строго по приказу — орудия на прямую наводку не выводить, маскировку соблюдать строжайше. Пусть противник засекает их звукометрией и делает выводы.

— Но, товарищ комдив, это нарушает всю схему обороны! — возмутился начштаба. — Мы оголим главное направление!

— Александр Михайлович, — я устало потер переносицу. — Вы слишком много думаете об обороне. Пора думать о наступлении. А для этого нужно заставить противника ошибиться. Выполняйте приказ.

Он ушел, покачивая головой, но приказ исполнять стал. Я остался один. В голове крутился план. Все было готово для главного на сегодня действа — «побега» Танаки. Оставалось дождаться подходящей ночи.

Нужна была низкая облачность, чтобы его «угнанный 'У-2» труднее было засечь с земли и чтобы его история о побеге в сложных метеоусловиях звучала убедительнее. При этом, в решающий момент, Смушкевич должен устроить за беглецом впечатляющую погоню.

С иллюминацией. Отдам приказ зенитчикам подсветить погоню прожекторами. Пусть японцы видят, что один советский самолет пытается сбить другой. Трассированными пулями, разумеется.

Конев пришел ко мне в юрту, когда я уже собирался укладываться на боковую. День выдался длинным. Не будь у меня сейчас молодое и здоровое тело, я бы уже валялся на койке с мучительной одышкой.

Миша, который должен был устать не меньше меня, доложил о прибытии начальника разведки. Я вздохнул и принялся натягивать снятый было хромовый сапог. Выпрямился, поправил стягивающий гимнастерку командирский ремень.

— Зови, — сказал я. — И можешь идти отдыхать.

Воротников откозырял и метнулся к выходу. Через мгновение в юрту шагнул полковник. Вытянулся по уставному, чтобы доложить, но я махнул рукой, указав взглядом на табурет.

— Садитесь, Илья Максимович… Чаю хотите?

— Не откажусь, — сказал он. — В этом пекле только чаем и спасаюсь.

— Надо бы пить монгольский, но у меня обычный. Адъютант с кухни принес.

Я взял чайник, разлив еще теплый напиток по кружкам.

— Карамельки грызите, — сказал я. — «Гусиные лапки»…

Чуть было не ляпнул, что люблю с детства. Черт их знает, были ли такие во времена детства товарища Жукова. Конев благодарно кивнул и развернул фантик. За войлочными стенками юрты звенела кузнечиками монгольская степь. А может быть — цикадами.

— У меня все готово, Георгий Константинович, — сказал начальник разведки. — Танаку перевел на точку у подножия горы. Самолет рядом. Я ему его специально «показал». Охрана — двое часовых. Один у палатки, где квартируется японец, второй — у самолета. Караульный начальник проинструктирован. Бойцы — тоже. Теперь пусть самурай дозревает.

— Не слишком ли явно выглядит это наше «ротозейство», Илья Максимович?.. Не заподозрит ли япошка подвоха?

— Я с ним долго разговаривал и кажется, понимаю, что это за птица…

— Любопытно.

— Капитан Танака искренне нас с вами презирает. Нас — это русских. Считает варварами…

— И потому — ротозейство красных гайдзинов для него нечто само собой разумеющееся, — подхватил я.

— Именно так, товарищ комдив… Однако есть в его имперском фанатизме некая червоточинка…

— Так, так, так… И в чем же она заключается?..

— Проболтался он, Георгий Константинович… Вернее, не то что бы проболтался, а скорее — оговорился… Похоже, не слишком-то капитан Танака доволен своим положением. Он летчик, из хорошей семьи, у него есть высокопоставленный родственник в Квантунской армии, а его зажимают, не дают следующего звания и так далее…

— Высокопоставленный родственник, говорите? Кто же?

— Не говорит, а применить к нему форсированные методы допроса нельзя.

— Нельзя, — кивнул я. — Нам нужна не отбивная, а гордый японский ас… Вот только наличие высокопоставленного родственника в Квантунской армии многое меняет, Илья Максимович.

— Совершенно верно, — откликнулся тот. — И я знаю человека, которому имя этого родственника известно, но поделиться с разведотделом корпуса этот человек не желает.

— Майор Суслов, — догадался я.

— Совершенно верно, товарищ комдив.

— А ну-ка, товарищ полковник, проводите меня к нему.

Он вскочил. Обрадованно схватил фуражку. Не свою — мою. Я протянул ему его головной убор. Конев недоуменно на меня уставился, потом засмеялся и мы обменялись фуражками. Вышли из юрты.

Над Хамар-Даба сияли звезды. Небо было совершенно ясное. Просматривалось от горизонта до горизонта. Идеальные условия для ночного налета вражеской авиации. Хотя — почему только вражеской?

Было бы весьма неплохо перед контрударом произвести такой вот ночной налет. Причем — не тяжелыми машинами, вроде «ДБ», а тем более — «ТБ», а чем-нибудь полегче. И — побесшумнее. Налетели, сбросили свой смертоносный груз, и растворились в темноте.

— Пришли, товарищ комдив, — вполголоса произнес полковник.

Я очнулся от своих мыслей. Мы оказались перед входом в блиндаж особистов. Часовой не посмел преградить нам путь. Мы вошли и застали начальника особого отдела корпуса в нижнем белье. Видать, собирался ложиться. Он остолбенело уставился на нас. Не ожидал.

— Товарищ комдив, — пробормотал Суслов. — Товарищ полковник… В такое время…

— Служба Родине, товарищ майор, не знает позднего времени, — я сразу же взял быка за рога. — А вы позволяете себе играть в прятки со своими товарищами, утаивая от них стратегически важную развединформацию.

Он потянулся за штанами, но я не собирался давать ему времени все обдумать. Да и в кальсонах человек ощущает себя менее уверенно, нежели в форме. А мне хотелось сбить с него спесь до того, как он очухается.

— Итак, товарищ майор государственной безопасности, назовите имя и звание родственника капитана Юсио Танаки?

Суслов переводил взгляд то на меня, то на полковника Конева. Он понимал, что отмолчаться не удастся, как не получится сослаться на то, что у него свое начальство. Это он начальнику разведки мог впаривать, но не мне.

— Генерал Катаяма, двоюродный дядя капитана Танаки, — произнес майор, опустив голову.

* * *

Штурман бомбардировочной авиации капитан Юсио Танака лежал в выделенной ему палатке без сна. Сонно скрипели цикады. Ветер шелестел сухой травой. За неплотно зашнурованным пологом слышались шаги часового.

Гайдзины были настолько уверенны в своей власти над потомком древнего самурайского рода, что поместили его не в яме, а в полотняном домике, приставив к нему лишь одного солдата. К нему-то, к обладателю четвертого дана!

Впрочем, что с них взять, с этих западных варваров. Они уверенны, что беспредельные дикие пространства Монголии и Сибири могут остановить войска божественного микадо? Разве размером территории определяется доблесть?

В начале этого века, их царь тоже был уверен, что империя восходящего солнца — это маленькая страна, не обладающая и толикой той военной мощи, которой она на самом деле владела? И потерпел жестокое поражение.

Так будет и с красными гайдзинами. Они поработили собственный народ куда сильнее, нежели свергнутая ими династия. И потому, когда непобедимые войска микадо вступят на их бесхозные земли, им не останется ничего другого, кроме как склониться перед его величеством.

И чтобы приблизился этот час, он, капитан Танаки, должен вырваться из плена и доложить своим командирам обо всем, что он видел в лагере врага и тем более — о том, что увидит. А для этого следует угнать самолет, оставленный неподалеку беспечными дикарями.

Днем, когда его вели к этой палатке под конвоем, капитан Танаки успел оценить возможности этого, с позволения сказать, летательного аппарата. На таких разве что почту возить между островами, но при должной отваге и сноровке воспользоваться им можно.

И когда он доставит в штаб ценные разведданные, даже сам генерал Катаяма перестанет делать вид, что знать не знает, кто такой капитан Юсио Танака. Засыпая, потомок самураев уже летел навстречу восходящему солнцу.

Проснулся он на рассвете. От знакомого до боли шума. Прислушался. Точно, кто-то прогревает авиационный мотор. Танака сорвался с койки, тихонько прокрался к пологу, выглянул в щелочку.

Небо чуть-чуть посветлело на востоке, но этого было достаточно, чтобы разглядеть, что часовой перестал ходить. Оперевшись на ствол своей длинной устаревшей винтовки, он дремал на посту, прижавшись щекой к трехгранному штыку.

И все-таки не этот беспечный варвар привлек внимание японского летчика. Он уставился на самолет, что подрагивал от запущенного вхолостую мотора. Рядом бродил сонный механик.

Пилота нигде видно не было. Не исключено, что он появится перед самым вылетом. Сядет в открытую кабину этого летающего корыта и лишит его, капитану Танаку последнего шанса на побег, а значит — на будущее.

Танака рванул шнуровку полога. Часовой вздрогнул, вытаращился на выскочившего из палатки пленного японца. Тот вдруг подскочил, словно на пружинах, и обеими ногами сбил красноармейца с ног.

Затем вырвал из ослабевших пальцев винтовку и кинулся к самолету. Увидев бегущего к нему вражеского офицера, механик заметался, а затем послушно замер с поднятыми руками. Танака наставил на него винтовку. Выкрикнул единственное, что знал по-русски:

— От винта!

Механик закивал и рванул в сторону. И правильно — винт уже вращался. Пленный отшвырнул винтовку, запрыгнул на плоскость и скользнул в кабину. Он знал устройство и органы управления русского «У-2».

Аппарат оказался на удивление послушным. Взревев двигателем, он запрыгал по кочковатой почве и взмыл в стремительно наливающееся светом небо. Механик подобрал винтовку, заряженную холостыми и пальнул для острастки вслед.

Скорее всего, удирающий японец и не услышал выстрелов. Тем более, что вскоре по нему ударили боевыми, но не прицельно. Зенитная пулеметная спарка на вершине горы, командир расчета которой получил соответствующий приказ, прошила воздух очередями чуть выше набирающего высоту аппарата.

Комдив Жуков, наблюдавший за «побегом» в артиллерийский перископ, удовлетворенно кивнул начальнику разведки, который стоял рядом. Капитан Танака оказался еще более прытким, чем от него ожидалось. Он бежал не ночью, а на рассвете.

Сам беглец старался выжать из старенького биплана все, что только можно. Гайдзины промахнулись, но все же слегка зацепили аппарат. Впрочем — не смертельно. Тарахтелка продолжала месить винтом прогревающийся воздух, проваливаясь в незримые ямы.

Капитан Танака взял курс на юг, щуря раскосые глаза, когда в них попадали лучи, посылаемые Божественной Аматерасу, но уверенно сжимал рычаг управления. Он знал, что у красных гайдзинов далеко не на каждом самолете есть рация, но на этом она была.

Нашелся здесь и шлем с наушниками и микрофоном. Беглец надел его, настроил радио на известную ему частоту и принялся вызывать командный пункт своего авиаполка. Ответили ему не сразу. Понятно — не поверили.

Откуда в эфире взяться голосу пилоту шестьдесят первой эскадрильи, чей бомбардировщик был сбит во время безуспешного вылета на территорию «незаконно захваченной монголами».

Пришлось повторить, что он капитан Юсио Танака, был в плену, подвергался допросам, воспользовался случаем, бежал, угнав вражеский самолет, просит ему дать эшелон для пролета до аэродрома, на котором базируется его авиаполк.

Ответа не было. Да и самому беглецу стало не до переговоров, потому что с запада его вдруг атаковал вражеский истребитель. Это был «И-16», надо думать, один из тех, что уже сбивал самолет, на котором Танака служил штурманом.

Приподнятое настроение капитана резко пошло на убыль. Скорость вражеского истребителя превосходила возможности вражеского же биплана. Оставалось лишь маневрировать, уходя с линии выстрелов.

Закладывая вираж, Танака увидел внизу линию окопов и плохо замаскированные коробочки варварских танков. Даже в горячке боя, вернее — ухода от погони, беглец понял, что красные гайдзины разворачивают на берегу Халхин-Гола, армию вторжения.

Он резко пошел на снижение, рассчитав, что атакующий его истребитель не станет стрелять в непосредственной близости от своих позиций. Расчет оправдался. Очереди, выпущенные пилотом «И-16», оборвались.

До границы Монголии с Маньчжоу-Го остались считанные сотни метров. Надо только дотянуть. Ведь не станет же преследователь рисковать собой и аппаратом, подвергаясь опасности быть обстрелянным японскими зенитчиками.

Еще немного и он обязательно отвернет. Танаки обернулся. И выругался. «И-16» плотно сидел у него на хвосте, хотя и не стрелял. Внизу заблестели желтоватые воды Халхин-Гола. Граница! Еще немного и дома… Почему же молчит радио?..

И капитан Танака едва не заплакал, услышав в наушниках:

— Юсио Танака, ваше сообщение принято. Заходите на запасной аэродром. Курс…

Глава 7

К полудню я вызвал к себе Конева.

— Ну что, Илья Максимович? Есть реакция?

— Есть, Георгий Константинович, — кивнул начальник разведки. — Танака вышел в эфир, запросил эшелон. Ему, похоже, сразу не поверили, взяли паузу, потом приказали идти на запасной аэродром. Теперь будем ждать вестей.

— От кого?

— От нашего резидента в Квантунской армии. я запросил Главное управление, там пообещали подключить его к операции «Самурай». Будем вести совместную разработку племянника генерала Катаямы.

— Отлично, — сказал я, чувствуя облегчение.

Первый, самый рискованный этап был пройден. Теперь все зависело от того, насколько жадно японское командование клюнет на наживку. Только пусть теперь поработают товарищи из Главупра внешней разведки, а у меня своих забот хватает.

Ждать пришлось недолго. Уже через сутки воздушная разведка доложила, что японцы начали переброску частей 23-й пехотной дивизии с северного на южный участок фронта. Они всерьез готовились отражать наш «главный удар» там, где его не планировалось.

Вечером я получил новую шифровку от Штерна. Короткую и емкую: «Жукову. Ваша инициатива дала результат. Действуйте. Штерн». Ну что ж, в каком-то смысле руки у меня теперь развязаны.

Прошло три дня после «побега» Танаки. Японцы на южном участке закопались основательно. Их разведка работала в поте лица, пытаясь вскрыть «подготовку нашего наступления». Мы им помогали — по ночам двигали технику, имитировали работу саперов, демаскировали ложные артпозиции. Пусть тратят силы и ресурсы.

А я тем временем занялся тем, что действительно могло переломить ход всей кампании. Не шпионскими играми, а реальным усилением своей группировки. Сидя в юрте над картой, я вызвал к себе начальника инженерной службы корпуса, полковника Демидова.

— Товарищ комдив, инженерные части работают в полную силу, — доложил он, едва переступив порог. — Укрепляем оборону на всех участках.

— Оборону — это хорошо, — перебил я его. — Но сейчас мне нужны дороги.

— Дороги? — Демидов удивленно поднял брови. — Грунт тут тяжелый, товарищ комдив. Песок, щебень…

— Я знаю. Но я не требую асфальта. Мне нужны колонные пути. У нас тут скопилось сколько техники? Танки, артиллерия, грузовики. Если пойдет дождь — все увязнем. А если пойдем в наступление — поднимем такие тучи пыли, что свои же с воздуха нас не увидят. Нужно снизить пыльность и улучшить проходимость.

Я ткнул пальцем в карту, в район к северу от Хамар-Дабы.

— Вот здесь, на подступах к плацдарму, нужно снять дерн и укатать грунт. Создать нечто вроде твердого покрытия. Использовать все, что есть под рукой — хворост, камень, даже мешки с песком, если надо. Я хочу, чтобы наши танки могли быстро и без пыли выходить на исходные позиции.

— Понял, товарищ комдив! — в глазах Демидова загорелся огонек инженерного азарта. — Будем делать «жердевую выстилку». Это трудоемко, но эффективно.

— Именно. Труда не бойтесь. Обратимся к монгольским товарищам. Людей хватит. И еще одно. Все переправы через Халхин-Гол нужно усилить. Я не верю, что японцы не попытаются их разрушить. Нужны дублирующие мосты, и желательно — скрытые. Понимаете? Чтобы с воздуха не были видны.

— Есть. Организуем маскировку и построим низководные мосты.

— А что если, товарищ Демидов, решить вопрос с наведением понтонных мостов принципиально, — сказал я.

— Что вы имеете в виду, товарищ командир дивизии? — спросил военный инженер.

— Сколько времени уходит на наведение понтонного моста?

— Зависит от множества факторов. Конструкции самих понтонов, конструкции пролетных строений, настила, количества саперов, условий реки и в целом боевой обстановки, товарищ Жуков. В любом случае — не менее двух— трех часов.

— А что если сделать этот процесс менее трудоемким и затратным как по времени, так и по использованию рабочей силы?

— Насколько мне известно, над этим работают, но пока идеального решения не найдено.

— А если сделать вот так? — проговорил я, вынув из планшета листок бумаги и карандаш.

Я понимал, что дарю военному инженеру Демидову идею другого военного инженера, по фамилии Глазунов, но от скорости наведения переправ зависит успех многих военных операций. Понятно, что для боев на Халхин-Голе новый тип ПМП — понтонно-мостового парка сделан не будет, но я-то думал о грядущей войне.

Демидов наблюдал за моими набросками, затаив дыхание. Его можно понять. Искусство наведения временных переправ существует тысячи лет, но никому до сих пор не удавалось максимально упростить эту опасную и изматывающую процедуру. Закончив, я сунул свои почеркушки в руки изумленного инженера.

— Примерно так, товарищ Демидов, — сказал я. — Подумайте, подготовьте техническую записку или как это там у вас называется. Разумеется, не забывая о текущих задачах.

Следующим я вызвал Смушкевича. Я сам спустился с горы, к запасному аэродрому, чтобы пообщаться с начальником нашей авиагруппы. Он прилетел на «У-2», выглядел усталым, но довольным — его летчики вовсю пользовались ослаблением японской авиации на главном направлении.

— Яков Владимирович, нужна ваша помощь в деле, далеком от воздушных боев, — встретил я его.

— Слушаю, Георгий Константинович.

— Раций у нас — в обрез. А координировать пехоту, артиллерию и танки в наступлении — жизненно важно. Нет ли у твоих техников подходящих деталей, чтобы собрать несколько простейших усилителей для полевых телефонов? Или хотя бы провода для удлинения? Чтобы командиры батальонов не бегали к командованию с докладами, а могли говорить из своего окопа.

Смушкевич почесал затылок.

— Связь — это не по нашей части, конечно… Но сборные антенны, катушки с проводом… Думаю, найдем что-нибудь… Пусть связисты откомандируют к нам в дивизию толковых ребят.

— Отлично. Откомандируют. Это сэкономит время и жизни, — сказал я. — И еще, сколько у тебя таких машинок?

Я похлопал по нижней плоскости биплана.

— У нас всего пяток, для связи и разведки, но есть еще у монгольских товарищей, учебные.

— Превосходно. Есть у меня еще одна задумка. На этот раз точно по вашей части.

И я изложил ему свою идею. Смушкевич почесал в затылке и рассмеялся.

— А ведь и вправду может сработать, товарищ комдив! — едва ли не выкрикнул он. — Японцы будут ждать от нас налеты тяжелыми машинами и днем, а мы… Немедленно возвращаюсь на свой КП.

Он нацепил летный шлем, откозырял и полез в кабину. А я вернулся к «эмке», которую совсем загонял в последнее время. Воротников завел мотор. Теперь мои мысли занимала обычная вода. Вернее, ее отсутствие.

В монгольской степи с пресной водой была беда. Ее возили в цистернах за десятки километров. А в условиях жары и пыли это была кровь армии. Река была рядом, но подвергать водовозов риску вражеских обстрелов, командиры не хотели.

Объезжая позиции, я заметил, что бойцы моют руки и даже умываются драгоценной питьевой водой из фляжек. Идиотизм. Вызвав старого служаку, начальника интендантской службы, я устроил ему разнос.

— Товарищ майор, вы что, с ума сошли? У вас бойцы питьевую воду на умывание тратят! Немедленно организовать пункты помывки! Чего проще, выкопать ямы, обшить их брезентом, наполнять технической водой из реки! Пусть хоть раз в день, но каждый боец может умыться и протереть тело. Это же элементарная гигиена! Да и над фильтрации воды для питья и приготовления пищи тоже подумайте. Если не хотите, чтобы у нас холера началась?

Майор, краснорожий от смущения, лишь мычал что-то в ответ. Но приказ был выполнен с должным рвением. Уже через два дня по всему нашему расположению были выкопаны и оборудованы десятки таких примитивных, но жизненно важных «душевых». Фильтры тоже соорудили.

Прошла неделя. Наши инженерные работы на севере были в разгаре. Дороги «лежневки» протянулись на несколько километров, позволяя технике двигаться почти бесшумно и без пыли. Японцы, сфокусированные на юге, этого, похоже, не заметили.

Как-то вечером ко мне зашел Конев. Принес свежие данные аэрофотосъемки.

— Георгий Константинович, посмотрите. Японцы не только укрепили южный участок. Они начали строить там долговременные огневые точки. Бетонные колпаки подвозят.

Я просмотрел снимки. Да, они всерьез и надолго окопались на юге. Значит, деза сработала. Их главные силы были сейчас там, где нам было нужно.

— Отлично, — отложил я снимки. — Теперь мы знаем, где их нет. А значит, мы знаем, где они есть. Илья Максимович, передайте Смушкевичу — усилить разведку именно на центральном и северном участках. Мне нужны точные карты их переднего края, расположения артиллерии и резервов. Не там, где они ждут нашего удара, а там, где мы его нанесем на самом деле.

* * *

Следующим утром, едва я вышел из юрты, чтобы подышать воздухом до начала рабочего дня, ко мне подошел Воротников. В руках он держал не только портфель с картами, но и небольшою стеклянную баночку.

— Товарищ комдив, вам передали.

— Что это? — я с подозрением посмотрел на баночку.

— Не знаю. От медсестры Зины. Сказала, это для вашей руки.

Я машинально взглянул на левую руку. На костяшках действительно краснела ссадина — пару дней назад зацепился о колючую проволоку, проверяя укрепления на передовой. Ерунда, даже не заметил.

— И что это?

— Говорит, мазь особая, фронтовая. От воспалений и чтобы быстрее заживало. Сама делает, на травах.

Я взял баночку, снял крышку. Пахло медом и чем-то горьковатым, травяным. Кажется, эта Зина как раз и порывалась перевязать мне руку, но я отмахнулся.

— И зачем это? — пробормотал я, больше себе, чем адъютанту.

— А кто их, женщин, разберет, — философски заметил Миша. — Видать, понравились вы ей, Георгий Константинович.

Я поднял бровь. Он смущенно откашлялся. Сама мысль о том, что какая-то медсестра может «проявлять знаки внимания» к комдиву Жукову, казалась мне неуместной. В памяти тут же всплыли скудные сведения о его семье, о жене Александре Диевне и дочерях. Нет, это лишнее. Сейчас не до того.

— Передай ей спасибо, — сухо сказал я, возвращая лейтенанту баночку. — И больше ничего не принимай.

— Есть, — кивнул Воротников, но в его глазах читалось неподдельное любопытство.

День выдался напряженным. Предстояло провести рекогносцировку на северном участке, где мы готовили плацдарм для будущего удара. Пыль, жара, скрип «эмки» на проселке. Мы объезжали позиции свежей 82-й стрелковой дивизии. Командир, полковник Афанасьев, докладывал об обстановке, но я слушал вполуха, больше обращая внимание на расположение окопов, маскировку, состояние бойцов.

И тут, на одном из медпунктов, я ее увидел. Ту самую Зину. Невысокую, худенькую, в выцветшем халате, с косынкой на темных волосах. Она не заметила моего приближения, яростно растирая в тазу белье, и на ее лоб выступили капельки пота.

Увидев нас, она резко встала, вытерла руки о халат и вытянулась по стойке «смирно». Лицо было серьезным, усталым, но глаза… живые, темные, смотрели прямо на меня.

— Вольно, — бросил я, проходя мимо к палатке, где располагался военврач второго ранга Мелентьев. Я собирался заглянуть к нему на предмет проверки готовности военно-медицинской службы к предстоящему наступлению. Разговор был недолгим. Выходя, я краем глаза заметил, как Зина снова склонилась над своим тазом, но теперь ее уши были ярко-красными.

Вечером, вернувшись на КП, я снова наткнулся на нее. Она помогала санитарам разгружать медикаменты из грузовика. Ловко, по-мужски, перехватывая тяжелые ящики. Увидев меня, снова замерла, но на сей раз в ее взгляде, помимо смущения, читался немой вопрос.

Я прошел мимо, не останавливаясь. А в юрте увидел ту самую баночку. Видать, Миша все-таки подсунул мне ее. Открыл. Понюхал. Пахло… по-больничному. И по-человечески. Я ткнул пальцем в мазь и размазал ее по ссадине. Прохладно. Приятно.

На следующий день, проверяя ход инженерных работ, я снова увидел Зину, на этот раз на передовом перевязочном пункте. Она перевязывала раненого бойца, и ее голос, тихий и ровный, доносился из-за брезентовой стенки: «Держись, отец, сейчас все…». И боец, седой уже мужик, видать, сверхсрочнник, слушался ее, как дитя.

Когда она вышла, чтобы сменить воду, наши взгляды снова встретились. На этот раз Зина не опустила глаза, а лишь чуть кивнула, и в уголках ее губ дрогнула улыбка. Я кивнул в ответ и пошел дальше, чувствуя себя нелепо.

«Втягиваюсь в роль», — с раздражением подумал я. Но мысль о том, что в этой суровой военной реальности есть что-то простое и человеческое, почему-то не казалась лишней. Поздно вечером, когда в штабе стихла дневная суета, Воротников, подавая мне вечерние сводки, негромко сказал:

— Товарищ комдив, медсестра Зина спрашивала, помогла ли мазь?

Я посмотрел на свою руку. Ссадина действительно почти затянулась.

— Передай, что помогла. И… передай спасибо.

— Есть, — снова кивнул адъютант, и на его лице промелькнула тень одобрения.

Это было глупо. Неуместно. Но, черт побери, после целого дня, посвященного службе, этот маленькая, дурацкая баночка с мазью казался крупицей дома. Моего, оставшегося в далеком будущем. Я отогнал эти мысли. Впереди была война. А все остальное… все остальное могло подождать.

Прошло еще несколько дней. Наша «стройка» на северном участке подходила к концу. Дороги «лежневки» были готовы, скрытые подходы для техники оборудованы. Японцы на юге продолжали укрепляться, и разведка доносила, что они даже начали минирование перед своим фронтом — явный признак ожидания нашей атаки именно там.

Как-то раз, возвращаясь с инспекции новых артиллерийских позиций, я застал Зину в неожиданной обстановке. Она сидела на ящике из-под снарядов возле полевой кухни и… учила пожилого санитара читать. Мужику было около пятидесяти, а он, с красными от напряжения ушами, бубнил по слогам: «Ма-ма мы-ла ра-му». Зина терпеливо поправляла его, ее пальчик водил по потрепанному букварю.

Увидев меня, она снова вскочила, смутившись. Санитар и вовсе от испуга чуть не уронил книжку.

— Вольно, — сказал я, подходя ближе. — Учитесь?

— Учусь, товарищ комдив, — выпалил санитар. — Сестра Зина помогает. Я… я грамоту подтягиваю.

— Хорошее дело, — кивнул я. Взгляд мой упал на книгу. Старый букварь. — Тяжело дается?

— Нет, товарищ комдив! — санитар ответил с таким энтузиазмом, что было ясно — тяжело.

Я посмотрел на Зину. Она смотрела на своего ученика с теплотой и легкой гордостью.

— Молодец, сестра, — сказал я и, не зная, что добавить, пошел дальше.

Вечером того же дня, разбирая бумаги, я наткнулся на сводку политотдела. Среди прочего упоминалось о низком уровне грамотности среди пополнения. В памяти сразу всплыла картина: Зина и немолодой санитар. Простая человеческая доброта в пекле войны. Это стоило больше, чем дюжина донесений.

На следующий день я вызвал к себе начальника политотдела.

— Товарищ Борисов, что у нас с ликбезом? Вижу, среди новобранцев много малограмотных.

— Проблема, товарищ комдив, — вздохнул тот. — Не хватает пособий, да и заниматься некому. Все на передовой.

— Найти пособия. Собрать по всем штабам старые газеты, брошюры, что есть. И организовать занятия. В каждом подразделении найти тех, кто грамотный, пусть учат остальных. Вменять в обязанность. Это повысит боеспособность не меньше, чем новая винтовка.

— Будет исполнено, товарищ комдив! — обрадовался политработник, получив ясную и нужную задачу.

Случайно ли это вышло из-за встречи с Зиной или нет, но дело было нужное. Я это понимал. И, отдавая приказ, поймал себя на мысли, что представляю, как она одобрит это решение. Сразу же отогнал эту мысль прочь.

Наше следующее столкновение было более прямым. Я объезжал госпитальные палатки, навещал раненых после очередного японского артобстрела. В одной из палаток Зина перевязывала голову бойцу. Делала она это быстро, уверенно, но при этом ее руки были удивительно мягкими. Раненый, суровый на вид старшина, смотрел на нее как на ангела.

Закончив, она повернулась и почти столкнулась со мной нос к носу. Отшатнулась, рука сама потянулась к пилотке.

— Товарищ ко… комдив!

— Не мешаю? — спросил я.

— Нет, товарищ комдив! — она опустила глаза, но я видел, как взволнованно вздымается ее грудь под халатом.

— Как работа? Хватает медикаментов?

— Справляемся, — коротко ответила она, все еще не поднимая глаз. — Спасибо, что взяли мою мазь, — вдруг добавила она, совсем тихо.

— Рука зажила, — так же тихо ответил я. Мы стояли в проходе между койками, и вокруг нас кипела госпитальная жизнь — стоны, разговоры, шаги. А в нашем углу на несколько секунд повисла неловкая, странная тишина.

— Мне нужно работать, — она кивнула в сторону следующего пациента.

— Конечно, — я посторонился. Она прошла мимо, и я уловил легкий запах лекарств и мыла. Чистый, несмотря на всю окружающую грязь и кровь.

Выйдя из палатки, я глубоко вдохнул пыльный воздух. Это заходило слишком далеко. Эти мимолетные встречи, этот взгляд… Нет. Я — комдив Жуков. Вернее, я в его теле. У него есть семья, о которой я почти ничего не знаю, но чью память обязан хранить. А у меня… у меня есть война. И цель — выиграть ее с наименьшими потерями. Все остальное — слабость. Отвлекающий маневр.

В тот же вечер я сказал Воротникову:

— Миша, если эта медсестра… Зина… снова что-то передаст, вежливо откажись. Скажи, что командир благодарен, но принять неудобно.

Воротников удивленно на меня посмотрел, но ответил:

— Понял, товарищ комдив.

Я видел, что он не понимает. Да мне и не нужно было, чтобы он понимал. Это была не его война. Это была моя. И на ней не было места для чего-то большого, чем краткая человеческая доброта и благодарность. Все остальное приходилось отсекать. Жестоко, но необходимо.

Глава 8

Прошла еще неделя. Наши позиции на северном участке превратились в хорошо замаскированный плацдарм. Дороги-лежневки доказали свою эффективность — техника двигалась по ним быстро и почти бесшумно.

Как-то ночью прошел кратковременный дождь, и пока японские позиции на юге превращались в грязевую ванну, наши танки продолжали маневрировать по укатанным дорогам без особых проблем.

Я проводил совещание с командирами частей, которые должны были участвовать в главном ударе. В землянке собрались полковники Афанасьев, Яковлев, командир артиллерийской группы Богданов. Мы изучали карту с нанесенными самыми последним разведданными.

— Противник продолжает усиливать южный фас, — докладывал Конев, водя указкой по карте. — Сюда переброшены два дополнительных дивизиона тяжелой артиллерии. На центральном и северном участках — минимальные изменения.

— Значит, наш операция «Самурай» по-прежнему в действии, — заметил я. — Отлично. Теперь о главном. Артиллерийская подготовка начнется в пять тридцать Продолжительность — два часа. Богданов, я хочу, чтобы в первые пятнадцать минут был сделан акцент на их переднем крае и узлах связи. Затем — перенос огня в глубину.

— Понял, товарищ комдив. Но для точной стрельбы по узлам связи нужны более точные координаты.

— Координаты будут, — уверенно сказал я. — Смушкевич подготовил нам сюрприз.

Все с интересом посмотрели на меня. Я позволил себе небольшую улыбку.

— Завтра на рассвете, за час до начала артподготовки, несколько учебных «У-2» монгольских ВВС поднимутся в воздух. Они пойдут на малой высоте вдоль переднего края. Задача — не бомбить, а создавать шум. Много шума.

— Шум? — переспросил Афанасьев.

— Именно. Пока японские зенитчики и пулеметчики будут отвлекаться на старые тихоходы, наши корректировщики, заранее выдвинутые в нейтральную полосу, засекут и передадут координаты всех огневых точек, которые откроют огонь. Особенно — зенитных установок, которые обычно прикрывают штабы и узлы связи.

В землянке повисло невеселое молчание.

— Выглядит просто, — наконец произнес Богданов. — Пока союзники будут подставляться пулям и снарядом вражеских зениток, мы спокойненько станем уточнять карту огневых точек противника.

— Именно, — кивнул я, уловив его иронию. — Ваша артиллерия получит конкретные цели. Уничтожим их управление в первые минуты боя… Что касается вашего умонастроения, товарищ Богданов, хочу напомнить вам, что мы защищаем не свою землю, а территорию дружественного государства, защитники которого обязан разделить с нами все риски. Вы поняли?

— Есть, товарищ комдив, — откликнулся тот.

— Приступайте к исполнению.

После совещания я задержался, изучая журнал боевых донесений. Воротников, как всегда, был рядом.

— Товарищ комдив, — тихо сказал он, когда мы остались одни. — Начальник медицинской службы докладывает о нехватке бинтов и антисептиков. Говорит, раненых много, а запасы тают.

Я вздохнул. Это была вечная проблема. В памяти всплыли современные методы сортировки и эвакуации раненых, но большая часть из них была недостижима с текущими ресурсами.

— Распорядись собрать все чистые простыни и другое белье, что есть в тыловых подразделениях. Пусть стирают, кипятят и режут на бинты. Что касается антисептиков… — я задумался. — Есть же спирт. Медицинский. Выделить его строго для обработки ран.

— Есть. И… товарищ комдив, — Воротников немного помялся. — Медсестра Зина… она просила передать, что в их палатке прорвало брезент шальным осколком. Просит помочь с ремонтом.

Я посмотрел на него пристально. Он смущенно опустил глаза.

— Миша, ты что, на посылках у ней служишь? — спросил я беззлобно.

— Нет, товарищ комдив! — выпрямился лейтенант. — Просто… она сама подошла, когда я у госпиталя был. Спрашивала, не могу ли я передать.

Я покачал головой. Эта девушка была настойчива. И, черт возьми, ее просьба была абсолютно законной — прорванный брезент в госпитальной палатке это не шутки.

— Передай интендантам. Пусть поменяют брезент. И в следующий раз решайте такие мелкие вопросы самостоятельно, от моего имени, но не спрашивая всякий раз моего разрешения. Поверь, мне и без порванной палатки хватает головной боли.

— Есть, Георгий Константинович.

На следующий день, за час до рассвета, я стоял на НП и смотрел в сторону японских позиций. Было тихо. Слишком тихо. Потом в небе послышался нарастающий гул моторов. Из-за горизонта выползли три старых «У-2». Они шли низко, почти бреющим полетом, явно дразня противника.

И японцы клюнули. Сначала заработали крупнокалиберные пулеметы, прочертив небо трассирующими очередями. Потом застучали зенитки. Вспышки выстрелов и разрывов четко обозначили их позиции на темном фоне степи. Рядом со мной радист тихо диктовал в микрофон координаты, которые передавали наши наблюдатели.

Ровно в 05:30 небо разорвал оглушительный грохот. Наша артиллерия открыла ураганный огонь. Я видел, как первые залпы накрыли именно те цели, что были только что засечены. Связь противника должна была быть парализована в первые же минуты.

Бой продолжался весь день. Наши части, пользуясь замешательством японцев на северном участке, вклинились в их оборону. К вечеру пришло донесение, из которого следовало, что прорыв достиг глубины трех километров по фронту.

Это можно было считать успехом, хотя расслабляться не стоило. Поздно ночью, когда основные страсти улеглись, я зашел в госпиталь. Нужно было проверить, как справляется медицина с потоком раненых.

Палатки были переполнены. В воздухе стоял тяжелый запах крови, йода и пота. Врачи и медсестры двигались как тени, их лица были серыми от усталости. И среди них — она. Зина. Она стояла на коленях рядом с кошмой, на которой лежал молодой боец с перебинтованной грудью.

Зина поила его водой из жестяной кружки, ее рука уверенно поддерживала его голову. Подняла на меня взгляд. В ее глазах не было ни смущения, ни ожидания. Только усталость и сосредоточенность на работе. Она кивнула мне, коротко, по деловому, и снова повернулась к раненому.

Я постоял минуту, глядя на эту сцену, потом развернулся и вышел. Все было правильно. Она делала свое дело. Я — свое. И мы, хоть и пересекались, но исключительно по долгу служба. А по другом — точно не сейчас. Возможно, никогда.

Вернувшись в юрту, я набросал в блокноте идею по улучшению системы эвакуации раненых с использованием трофейных японских грузовиков, которые начали поступать к нам после сегодняшнего боя. Это была конкретная, практическая задача. Та, с которой я мог справиться. И это было куда проще, чем разбираться в запутанных лабиринтах человеческих чувств.

* * *

Успех нашего наступления на северном участке был очевиден, но японское командование быстро опомнилось. Через три дня, когда наши передовые части уже готовились развивать успех, поступили тревожные разведданные. Конев, лицо которого почернело от бессонных ночей, доложил:

— Георгий Константинович, противник стягивает резервы. Сюда, — он ткнул пальцем в карту западнее нашего прорыва. — Наши наблюдатели отмечают движение мотоколонн. И есть сведения о переброске их 1-й танковой группы.

Это меняло все. Японцы не пытались лобовой контратакой выбить нас с захваченных позиций. Они готовили классические «клещи». Пока мы углубляли прорыв, их подвижные группы должны были ударить с флангов, окружить и уничтожить наши ударные части.

— Подтвержденные данные? — переспросил я, вглядываясь в карту.

Местность в районе предполагаемого контрудара была сложной — песчаные гряды, перемежающиеся солончаками, трудные для танков.

— Пока нет. Только сообщения авиаразведки и радиоперехваты. Но картина вырисовывается однозначная.

Я откинулся на спинку стула. План, который работал безупречно, давал сбой. Я знал об этой тактике из истории, но столкнуться с ней лицом к лицу было иным делом. Мои улучшения — дороги, связь — помогали, но не отменяли превосходства противника в маневре на этом направлении.

— Отдать приказ 11-й танковой бригаде и 7-й мотобронебригаде прекратить продвижение. Перейти к обороне на достигнутых рубежах. Срочно усилить противотанковыми средствами западный фланг прорыва.

Кущев, присутствовавший на докладе, мрачно заметил:

— Если мы остановимся, японцы успеют создать прочную оборону в глубине. Мы потеряем темп и преимущество.

— Если мы не остановимся, мы потеряем две бригады, — жестко парировал я. — Лучше потерять темп, чем войска. Выполнять.

Приказы ушли, но напряжение не спадало. Я чувствовал, что теряю инициативу. Противник адаптировался, и теперь мне нужно было импровизировать, находясь в условиях жесткого цейтнота.

Новой проблемой, обрушившейся на меня к вечеру, стал не противник, а собственное начальство. Из штаба фронтовой группы пришла шифровка за подписью Штерна. Командующий требовал объяснений, почему наступление приостановлено, и выражал «крайнее недоумение» в связи с «пассивностью» ударной группировки. Текст был составлен в таких выражениях, что за ним явно читалось не просто недоумение, а серьезное недовольство.

Я понимал его. С точки зрения штаба, мы имели тактический успех, который нужно было развивать. Они не видели той угрозы, которую я читал в разведсводках. Объяснять по радио, что я опасаюсь флангового удара на основе неподтвержденных данных? Это выглядело бы как оправдание.

— Что будем делать, товарищ комдив? — спросил Кущев, видя мою озабоченность.

— Ждать, — отрезал я. — И готовиться. Если японцы действительно нанесут удар, у нас будет железный аргумент. Если нет… — я не стал договаривать. Последствия «если нет» были неприятными. Мне могли припомнить и самоуправство с «побегом» Танаки, и «танковую джигитовку», и теперь уже «необоснованную остановку наступления».

Ночь прошла в тревожном ожидании. Я не сомкнул глаз, проверяя донесения и сравнивая данные из них с пометками на карте. К утру поступили первые подтверждения. Разведгруппы доложили о сосредоточении японской бронетехники в районе горы Зеленая. Угроза становилась осязаемой.

Утром, едва рассвело, японцы ударили. Два полка пехоты при поддержке танков обрушились на наш западный фланг. Бой был ожесточенным. Наша заблаговременно организованная противотанковая оборона дала результат — несколько подбитых японских танков дымились на подступах, но давление нарастало.

Именно в этот момент, когда решалась судьба всего нашего прорыва, я получил новую шифровку от Штерна. Краткую и категоричную: «Немедленно возобновить наступление на главном направлении. Прекратить распыление сил на второстепенных участках. Штерн».

Я скомкал телеграмму. Это был приказ. Приказ, который, если бы я его выполнил, привел бы к катастрофе. Ослабив фланг для возобновления наступления, я открыл бы дорогу японским танкам прямо в тыл нашим основным силам.

Передо мной встал выбор, которого я опасался с момента своего «попадания» сюда. Ослушаться прямого приказа вышестоящего командира в условиях боя. В армии, особенно в РККА 1939 года, за это можно было поплатиться не только карьерой.

Я посмотрел на Воротникова. Он молча ждал, понимая тяжесть момента.

— Передать в штаб фронтовой группы, — сказал я, твердо глядя перед собой. — «Веду тяжелый оборонительный бой с превосходящими силами противника на западном фланге прорыва. Оставление рубежей приведет к окружению ударной группировки. Наступление возобновлю после стабилизации обстановки. Жуков».

Я подписал бумагу и отдал ее адъютанту. Теперь все было поставлено на карту. Если я не отобью японскую атаку и не докажу правоту своих опасений, моя карьера — а возможно, и жизнь — на этом закончатся. Проблема с порванной палаткой и нехваткой бинтов показалась сейчас невероятно далекой и мелкой. На кону была судьба всего корпуса.

* * *

Ответ из штаба фронтовой группы не заставил себя ждать. Уже через час Воротников протянул мне новую шифровку. Текст был лаконичным и не оставлял пространства для маневра: «Комдиву Жукову. Ваш доклад принят к сведению. Командующий приказывает: в ваше распоряжение направляется комиссар Григоренко для выяснения обстановки на месте. Штаб ФГ».

Комиссар. Для «выяснения обстановки». Это был вежливый способ сказать, что мне перестали доверять. Григоренко, высокий, сухопарый политработник, прибыл к вечеру. Он не стал тратить время на формальности, сразу потребовав отчета и проведения на передовую.

— Товарищ комдив, — его голос был ровным, но в нем явно звучало чувство превосходства. Ясно, меня по сути не столько по военной линии ревизовали, сколько по партийной, — командующий озабочен падением темпов наступления. Объясните, почему вы игнорируете приказы?

— Я не игнорирую приказы, товарищ комиссар, — так же спокойно ответил я. — Я предотвращаю катастрофу. Поедем, убедитесь сами.

Мы поехали на тот самый западный фланг. Бой здесь стих, но его следы были видны повсюду. Подбитые танки, воронки, развороченные взрывами брустверы. Я провел Григоренко по передовой, показывая ему позиции, откуда мы отбили атаку, трофеи, захваченные у японцев.

— Видите? — я указал на дымящиеся вдалеке японские танки. — Это не «распыление сил на второстепенном участке». Это попытка противника отсечь и уничтожить наши лучшие части. Если бы я ослабил этот фланг, выполняя приказ о наступлении, их танки были бы уже у нас в тылу.

Григоренко молча слушал, его внимательный взгляд скользил по лицам уставших, закопченных бойцов, по пропотевшим гимнастеркам на спинах саперов, спешно минировавших перед позициями. Он видел не карту в штабе, а реальную войну.

— Ваши действия выходят за рамки устава, товарищ Жуков, — наконец сказал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Но… результат очевиден. Прорыв сохранен, войска не попали в окружение. Я доложу командующему объективную обстановку.

Отправляя Григоренко обратно, я понимал, что выиграл лишь небольшую передышку. Доверие ко мне было подорвано. Теперь любая моя ошибка, любое промедление стоило бы мне всего. Плевать, главное выполнить свой долг, а история нас рассудит.

На следующее утро, когда мы пытались составить план по деблокированию ситуации, поступило новое донесение, на этот раз от наших монгольских союзников. Японская кавалерийская бригада, пользуясь нашей сосредоточенностью на северном участке, совершила глубокий рейд по тылам и перерезала единственную коммуникацию, по которой шло снабжение всего нашего северного плацдарма — дорогу Тамцак-Булак — Хамар-Даба.

Положение стало критическим. Ударная группировка, угодившая в «клещи», теперь оказалась еще и на голодном пайке. Боеприпасы, горючее, продовольствие — все это было под угрозой. В штабе воцарилась тягостная тишина. Даже Кущев не находил слов. Мы оказались в ловушке.

— Ваши предложения? — обвел я взглядом собравшихся командиров.

Не скажу, что они заговорили наперебой, но кое-какие идеи рождались. Предлагали прорываться на юг, к основным силам. Предлагали держать круговую оборону и ждать помощи извне. Все варианты были плохими и вели к огромным потерям.

И тогда у меня родился план. Безумный, рискованный, но единственный, который мог переломить ситуацию. Он шел вразрез со всей классической военной наукой. Такой вполне мог предложить сам Жуков, памятью и опытом которого я пользовался.

— Мы не будем прорываться и не будем сидеть в обороне, — заявил я. — Мы контратакуем. Здесь. — Я ткнул пальцем не в сторону прорыва, а в основание японского «клеща», туда, откуда они наносили удар по нашим коммуникациям.

— Но это же самоубийство! — не выдержал начальник оперативного отдела. — Мы ослабим фланг, и японцы довершат окружение!

— Они этого не ожидают, — парировал я. — Они ждут, что мы либо побежим, либо зароемся. Мы ударим им в основание «клещей», пока их ударная группировка увязла в боях с нашими частями на флангах. Мы разрежем их группировку пополам.

Риск был колоссальным. Если я ошибся в расчетах, если японцы разгадают мой замысел, корпус будет уничтожен. А я, скорее всего, расстрелян за потерю войск и самоуправство. Но другого выхода не было. Сидеть и ждать, пока нас перемолотят по частям, было смерти подобно.

Я отдал приказы. Лучшие части — те самые танковые бригады и пехота, что прорывали оборону, — были скрытно переброшены для контрудара. Мы шли ва-банк. Исход операции, а с ней и моей судьбы, должен был решиться в ближайшие сутки.

Правда, я в любом случае не собирался принимать повороты судьбы с покорностью барана. Для обеспечения успеха задуманной операции, я заранее заготовил сюрприз и япошкам и собственному командование. И сюрприз этот готовился в тыловой тишине.

Глава 9

Приказ был отдан. Лучшие части начали скрытную перегруппировку. В штабе царило напряженное молчание, прерываемое лишь треском полевого телефона и скрипом дверцы сейфа, откуда я достал запасную, совершенно секретную карту. На ней были нанесены позиции, о которых не знал даже Кущев.

Воротников доложил о готовности частей. Я кивнул, глядя на светлеющий восток. Час «Х» приближался.

И тут эту предрассветную тишину разорвал нарастающий гул. Не с передовой. С севера. Оттуда, где по нашим данным не должно было быть крупных сил противника. Из-за гор выползала армада японских бомбардировщиков. Они шли на юг, в сторону наших тылов.

В штабе замерли. Все взгляды устремились на меня. Я видел в них отражение собственной, холодной как лед, мысли: они знают. Знают о нашем контрударе и бьют по оголенным тылам.

— В точности по плану, — мои слова прозвучали неожиданно громко в наступившей тишине. — Они клюнули.

Я повернулся к начальнику связи.

— Немедленно шифровка Смушкевичу: «Ночные ласточки». Повторить дважды.

Затем я взглянул на Воротникова.

— Передать в штаб фронтовой группы: «Противник начал запланированную операцию по дезорганизации нашего тыла. Приняты контрмеры. Прошу ускорить переброску резервов согласно схеме 'Багратион».

Адъютант бросился исполнять приказ. Я же подошел к рации.

— «Ястреб-1», я «Беркут». Начинайте охоту.

Ответ был лаконичным: «Понял. Выходим на цель».

А на земле уже рвались первые бомбы, но не на наших тылах. Японские бомбардировщики, не ожидая сопротивления, шли плотным строем. И в этот момент из-за вершин Хамар-Дабы к ним устремились десятки маленьких, юрких силуэтов. Это не были современные истребители. Это были те самые учебные «У-2», которые я попросил у монгольских товарищей.

Их атака была дерзкой до безумия. Тихоходные бипланы, вооруженные пулеметами не могли тягаться по потолку с бомбардировщиками как и в скорости и мощи, но они буквально путались у них под ногами, мешая выполнять боевую задачу.

Японские стрелки, ослепленные прожекторами, которые мы выставили на переднем крае, не могли вести прицельный огонь. А наши летчики, пользуясь малой скоростью и маневренностью своих «этажерок», умудрялись уходить из-под огня.

Один за другим японские бомбардировщики, отбомбившись как попало, разворачивались их ложились на обратный курс. Я наблюдал за этим с НП, когда ко мне подошел Конев.

— Георгий Константинович, перехватили радиограмму. Японский командир авиагруппы докладывает о «неожиданном хаотическом противодействии русских истребителей нового типа».

Я усмехнулся. «Нового типа». Да, наши «ночные ласточки» стали для них полной неожиданностью.

Именно в этот момент связист из штаба фронтовой группы с пакетом. Я вскрыл его. Это был приказ Штерна. Краткий и категоричный: «В связи с катастрофическим ухудшением обстановки немедленно отвести войска на исходные позиции и доложить о причинах срыва наступления».

Я спокойно сложил листок и протянул его обратно связисту.

— Передайте командующему, что приказ не может быть исполнен. Наступление продолжается по скорректированному плану. А причины «срыва» он может наблюдать собственными глазами. — Я указал рукой на небо, где горели японские бомбардировщики, и на восток, откуда уже доносился нарастающий гул наших танковых моторов, идущих в запланированный контрудар.

Связист забрал пакет и удалился. Я знал, что это прямое неповиновение. Но я также знал, что Ворошилов, получив донесение о срыве японской операции с минимальными потерями с нашей стороны, предпочтет факты формальным донесениям.

План «Б» сработал. Мы не просто парировали удар. Мы заманили противника в ловушку и нанесли ему серьезный урон. Однако я также понимал, что главное сражение было еще впереди. И теперь у меня на руках был новый козырь — деморализованный и понесший неожиданные потери противник.

— Воротников! — крикнул я. — Передать Яковлеву: «Клещи» сомкнуть в течение трех часов. Вперед!

* * *

Гул наших танков, идущих в контрудар, нарастал, сливаясь с отдаленным грохотом боя в небе. «Ночные ласточки» Смушкевича сделали свое дело — японские бомбардировщики, понеся потери, поспешно ретировались, так и не нанеся серьезного урона нашим тылам.

Я наблюдал с НП, как батальоны 11-й танковой бригады вклиниваются в основание японского «клеща». Их удар был стремительным и точным, как удар скальпеля. Японцы, ожидавшие нашего отступления или пассивной обороны, оказались не готовы к такому развитию событий. Их фронт затрещал по швам.

— Конев! — не отрывая бинокля от глаз, крикнул я. — Свяжись с монгольскими партизанами. Пусть активизируются в тылу у японцев. Перерезать коммуникации, атаковать обозы. Создать у них впечатление, что за их спиной действуют крупные силы.

— Есть, товарищ комдив!

Это был еще один элемент плана, подготовленный заранее. Небольшие, но хорошо вооруженные и обученные диверсионные группы должны были посеять панику в японском тылу, заставив их командование держать резервы и снимать части с фронта.

Через несколько часов поступили первые доклады от Яковлева. Его танкисты, ломая очаговое сопротивление, успешно продвигались вперед, рассекая японскую группировку надвое. Одновременно с этим наши части, ранее перешедшие к обороне на флангах, перешли в локальные контратаки, не давая японцам перебросить силы на угрожаемый участок.

К вечеру ситуация кардинально изменилась. Теперь уже японская ударная группировка сама оказалась под угрозой окружения. Их «клещи», которые должны были сомкнуться вокруг нас, были безнадежно сломлены.

В штаб снова прибыл связной от Штерна. На этот раз его лицо выражало не уверенность, а растерянность. Он молча протянул мне новый пакет.

Я вскрыл его. Текст был иным: «Комдиву Жукову. Доложите обстановку и дальнейшие планы. Штерн».

Никаких упреков, никаких приказов об отстранении. Просьба доложить. Это было признанием того, что мои действия оказались правильными.

Я продиктовал Воротникову краткий, но емкий отчет о разгроме японской группировки и восстановлении контроля над коммуникациями. Закончил его фразой: «Продолжаю выполнение основной задачи по разгрому противника на халхингольском плацдарме».

Отправив связиста, я вышел из штабной землянки. Ночь опустилась на степь, но на западе еще полыхали зарева пожаров — горели подбитые японские танки и склады. Воздух был пропитан запахом гари, пыли и победы.

Ко мне подошел Смушкевич. Его лицо, усталое, сияло.

— Георгий Константинович, летчики докладывают. Задание выполнено. Потери — два «У-2». Экипажи живы, выпрыгнули с парашютами.

— Передай всем участникам ночного вылета благодарность, — сказал я. — И представь отличившихся к наградам.

Он кивнул и, немного помолчав, спросил:

— А вы не боялись, что этот план с «ночными ласточками» не сработает? Это же был огромный риск.

Я посмотрел на темное небо, усеянное звездами.

— Война — это всегда риск, Яков Владимирович. Но расчетливый. Они ждали от нас шаблонных действий. А мы ударили там, где нас не ждали, и тем, чего они не ожидали. В этом и есть секрет.

Я не стал добавлять, что этот «секрет» был подсмотрен мной в будущем, из опыта других войн. Ну что ж, пусть это останется моей тайной.

На следующий день, когда наши части заканчивали зачистку территории и пленение остатков разгромленной японской группировки, пришла новая шифровка. На этот раз не от Штерна, а из Москвы. Лично от Ворошилова.

Текст был кратким и емким: «За умелое руководство войсками и проявленную инициативу объявляю благодарность. Жду подробного доклада. Ворошилов».

Воротников, зачитавший мне телеграмму, сиял как мальчишка.

— Товарищ комдив! Поздравляю! Личная благодарность наркома!

Я взял у него из рук телеграфную ленту. Да, это была победа. Не только на поле боя, но и в борьбе за доверие. Я доказал, что мои методы, хоть и нестандартны, но эффективны.

И тем не менее, глядя на карту, я понимал, что это лишь одна битва. Война на Халхин-Голе еще не была окончена. Японское командование, получив столь чувствительный урок, наверняка готовило новый удар. И мне нужно было быть к нему готовым.

— Ничего, — тихо сказал я, глядя на карту. — Теперь они знают, с кем имеют дело. И это их главная ошибка.

Штаб Квантунской армии, г. Синьцзин

Капитан Юсио Танака стоял по стойке «смирно» перед массивным столом, за которым сидел полковник Акира Сато, начальник разведывательного отдела. Воздух в кабинете был густым от табачного дыма и запаха старой бумаги. На столе лежало досье Танаки, и, судя по толщине, оно пополнилось новыми, нелестными страницами.

— Капитан, — голос Сато был холодным, как сталь, — ваше возвращение из плена оставляет множество вопросов. История с угоном советского самолета выглядит… сказочной.

— Господин полковник, я докладывал только правду! — выпалил Танака, глядя в стену перед собой. — Красные были настолько уверены в своей безопасности, что…

— Что оставили заправленный и исправный самолет на краю аэродрома с уснувшей охраной? — Сато медленно затянулся сигаретой. — Вы считаете нас идиотами, капитан?

Танака молчал, чувствуя, как пот стекает по спине. Он знал, что его карьера висит на волоске. Подозрения в том, что он завербован НКВД, могли привести его прямиком в военную тюрьму, а то и к расстрельной яме. И дядя не заступится.

— Ваши сведения о сосредоточении советских танков на южном направлении, — продолжал Сато, — привели к тому, что мы ослабили центр и понесли тяжелые потери. Вы понимаете степень вашей ответственности?

В этот момент дверь кабинета открылась без стука. В помещение вошел невысокий, полный мужчина в штатском костюме, с безмятежной улыбкой на круглом лице. На него был надет белый халат, а в руке он держал медицинскую карту.

— А, прошу прощения, господин полковник, — он говорил на идеальном японском с легким, почти неуловимым акцентом. — Я по расписанию. Медицинский осмотр капитана, как и приказано.

Сато с раздражением мотнул головой.

— Сейчас не время, доктор Фукуда.

— Понимаю, понимаю, — кивнул «доктор», но не ушел, а приблизился к столу и заинтересованно посмотрел на Танаку. — Однако, если позволите, господин полковник, стресс от пережитого плена — вещь серьезная. Без своевременной психологической помощи последствия могут быть необратимыми. Я ведь специалист по контузиям и боевым неврозам.

Сато смерил «доктора» взглядом, но тот лишь безмятежно улыбался. Наконец полковник махнул рукой.

— Ладно. Десять минут. И чтобы он потом снова был здесь!

— Непременно, — «доктор» Фукуда кивнул и жестом указал Танаке следовать за ним.

Он провел капитана в небольшой, пустой кабинет через коридор, заставленный шкафами с архивными делами. Закрыв дверь, он мгновенно преобразился. Улыбка исчезла, взгляд стал острым и проницающим.

— С тобой все в порядке, Юсио? — спросил он, и его голос стал совсем другим — более глубоким, без подобострастных ноток.

Танака отшатнулся.

— Вы… кто вы?

— Друг, — коротко ответил мужчина. — Единственный человек здесь, кто знает правду. Твою правду. И знает, что полковник Сато уже подписал приказ о твоем аресте по подозрению в государственной измене.

Капитан побледнел.

— Но я не… я ничего…

— Я знаю, — «доктор» положил руку ему на плечо. Его прикосновение было на удивление спокойным. — Ты честно выполнил свой долг, но твои начальники ищут козла отпущения за провал наступления. Ты — идеальная кандидатура. Беглец из плена, чьи разведданные привели к катастрофе.

Он помолчал, давая словам просочиться в сознание Танаки.

— У тебя нет будущего в этой армии, Юсио. Только трибунал и расстрел. Если повезет — пожизненное заключение.

— Что же мне делать? — выдохнул Танака, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

«Доктор Фукуда» — резидент советской разведки Иван Петрович Зорин, работавший под легендой японского врача-психиатра, — улыбнулся. Рыбка клюнула.

— Есть путь к спасению. И даже к восстановлению чести. Только он требует смелости.

Он наклонился ближе.

— Те люди, которые взяли тебя в плен… они видят в тебе не врага, а жертву обстоятельств. Они знают, что ты — талантливый офицер, чьими способностями пренебрегли собственные командиры. Они предлагают тебе шанс.

— Стать предателем? Никогда! — попытался возразить Танака, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Предателем? Нет, — Зорин покачал головой. — Спасителем. Ты видел, что творят милитаристы? Они бросают своих солдат в бессмысленные атаки, губят их ради амбиций генералов. Ты можешь помочь положить конец этой бойне. Сохранить жизни тысячам твоих соотечественников. Разве это не долг настоящего самурая — предотвращать бессмысленную смерть?

Он вынул из кармана халата небольшой конверт.

— Здесь новые документы и билет на поезд до Дайрена. Там тебя ждут. Новая жизнь, уважение, возможность служить своему народу, положив конец войне. Или… — он кивнул в сторону двери, за которой ждал полковник Сато, — возвращайся к нему. И узнай, насколько быстро «отец-командир» превращается в палача для тех, в ком он разочаровался.

Танака смотрел на конверт, как загипнотизированный. Весь его мир, вся система ценностей рушилась. Честь, долг, присяга… а на другой чаше весов — верная смерть и клеймо предателя от своих же. И призрачный шанс на искупление, который предлагал этот загадочный «доктор».

Он медленно, почти неосознанно, протянул руку и взял конверт. Его пальцы дрожали.

— Хороший выбор, — тихо сказал Зорин. — Теперь слушай внимательно. Завтра, в 14:00, ты придешь на вокзал…

* * *

Штабная юрта погрузилась в предрассветную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием керосиновой лампы и скрипом пера Воротникова, заполнявшего последние донесения.

Я сидел над картой, на которую только что были нанесены результаты разгрома японской группировки. Победа была полной, но не окончательной. Противник ожесточенно цеплялся за каждый клочок земли, а до генерального наступления, которое я планировал, оставались считанные дни.

Внезапно дверь юрты распахнулась, и внутрь ворвался запыхавшийся красноармеец-связист. Он был так взволнован, что забыл поприветствовать старшего по званию.

— Товарищ комдив! Срочная радиограмма из штаба фронтовой группы! Лично командующий Штерн требует немедленного ответа!

Я протянул руку, и он вложил в нее сложенный листок. Текст был коротким, но каждое слово било по нервам.

«Комдиву Жукову. Поступили сведения о готовящемся покушении на вашу жизнь группой японских диверсантов. Источник надежен. Немедленно усильте охрану, измените режим дня и место дислокации штаба. Штерн».

Я медленно положил телеграмму на стол. Мысленно поблагодарил резидента, того самого «доктора Фукуду», который, наверняка уже завербовал Танаку. Его работа была бесценной.

— Воротников, — сказал я, глядя на пламя лампы. — Подними дежурный взвод. Немедленно. И вызови ко мне Конева.

Пока адъютант выполнял приказ, я вышел из юрты. Ночь была черной, безлунной. Идеальная для убийц. Я стоял, вглядываясь в темноту, и чувствовал на себе невидимый прицел. Они где-то здесь. Уже близко.

Ко мне подбежал Конев, на ходу натягивая шинель.

— Георгий Константинович, в чем дело?

Я молча протянул ему шифровку. Он пробежал глазами и присвистнул.

— Диверсанты? Здесь? Но как они прошли через наши кордоны?

— Неважно как, — отрезал я. — Они здесь. И их цель — я. Твоя задача — не мешать им.

Конев смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Не мешать?.. Товарищ комдив, вы шутите?

— Нисколько, — я повернулся и пошел обратно в юрту. — Мы сыграем в их игру, но по нашим правилам.

Войдя внутрь, я отдал Воротникову новый приказ.

— Миша, принеси мою фуражку.

Фуражку я положил на стол рядом с лампой, чтобы из темноты был виден ее отчетливый силуэт. Сам же отошел в огороженную ширмой часть юрты, за тяжелый дубовый шкаф с картами. Отсюда был виден и вход, и стол с фуражкой.

— Теперь оба — ко мне, в угол, — скомандовал я Коневу и Воротникову. — И тишина.

Мы замерли в темноте. Было слышно, как тяжело дышит Воротников и как скрипят сапоги часовых снаружи. Минуты тянулись мучительно медленно. Я не сомневался, что диверсанты придут. Слишком уж удобная цель — командующий, засидевшийся за бумагами в своей хорошо освещенной палатке.

И вот… Тишину ночи разрезал негромкий, чуть слышный щелчок. Как будто ветка лопнула под чьей-то ногой. Да только откуда здесь вершине горы ветка?

Я прижался спиной к ворсистой войлочной стене, сжимая в руке ТТ. Воротников замер, Конев бесшумно взвел курок своего нагана.

Из темноты, прямо напротив входа в юрту, метнулась тень. Быстрая, как змея. Затем вторая. Они скользнули мимо часовых, которые, как я и приказывал, сделали вид, что ничего не замечают.

Первая тень на мгновение замерла у полога, оценивая обстановку. Отбрасывающий ее человек, увидел освещенный стол и фуражку. И, видать, решил, что я там. Стрелять он не стал. Не хотел поднимать шума.

У японских диверсантов были свои методы. Что-то со свистом прошило воздух, как раз над тем самым местом, где по идее должны была скрываться в темноте моя голова, и вонзилось в войлок юрты, чуть выше моей реальной, а не воображаемой головы.

И в этот же миг я шагнул из темноты, и голос мой прозвучал тихо, но отчетливо, заполняя все пространство юрты:

— Ищете меня, господа диверсанты?

В свете лампы я увидел их — двух человек в форме красноармейцев, но с монголоидными чертами лиц. Их глаза округлились от удивления и шока. Они не ожидали, что их здесь подкарауливают.

Первый из них, недолго думая, вскинул револьвер, но выстрелить он не успел. Пуля из моего ТТ прошила его грудь. Второй попытался бросить гранату, но Воротников, выскочив из-за шкафа, ударил его прикладом по голове. Диверсант рухнул без сознания.

Все было кончено за несколько секунд. Я поднял фонарь и посветил на то место, где в стене торчали… сюрикэны! Надо же — ниндзя! Удостоился, значит, чести.

— Ловкачи, однако, — пробормотал я, ни к кому в особенности не обращаясь.

Однако самое интересное ждало впереди. Пока Конев и подбежавшие бойцы осматривали тела и обезвреживали второго диверсанта, я заметил у первого, убитого, в расстегнутом кармане гимнастерки небольшой, тщательно завернутый в промасленную бумагу предмет. Я наклонился и поднял его.

Развернув бумагу, я замер. На ладони лежала не взрывчатка и не яд. Это была фотография. Старая, пожелтевшая, снятая еще в царские времена. На ней была группа молодых офицеров.

И я узнал двух человек. Одним был я — вернее, молодой унтер-офицер Георгий Жуков. А вторым… вторым был тот самый диверсант Скорино, которого я застрелил несколько недель назад, когда он пытался скрыться.

Но на этом сюрпризы не кончились. На обороте фотографии, выведенным старомодным почерком, было написано всего три слова. Три слова, которые, видать, должны были перевернуть мое представление о происходящем:

«Они знают. Беги. Сивцов».

Глава 10

Сивцов, Сивцов, Сивцов… Кто это?.. Память Жукова, дремавшая где-то в глубине, отозвалась смутным образом — молодой офицер, товарищ по 10-му Новгородскому драгунскому полку. Честный, немного наивный. И вот теперь — предупреждение из прошлой жизни, переданное через руки японского убийцы.

— Георгий Константинович? — осторожно окликнул меня Конев. — Вы в порядке?

Я повернулся к нему и протянул фотографию.

— Посмотри на это, Илья Максимович.

Он взял снимок, взглянул, и его глаза расширились.

— Это же вы… молодой… И этот… тот самый диверсант? Но как? И эта надпись… «Сивцов»? Кто это?

— Старый сослуживец, — глухо ответил я. — По империалистической. И он пытался меня предупредить. Через того, кто был послан меня убить.

Я начал медленно ходить по юрте, собирая в голове разрозненные куски пазла.

— Подумай, Илья Максимович. Первый диверсант, Скорино, — бывший русский офицер, знавший меня в лицо. Второй — японец, китаец или монгол, думаю, наш майор Суслов выяснит… И вот теперь… это предупреждение. Слишком сложно для простого покушения.

Я остановился напротив Конева, глядя ему прямо в глаза.

— Это не просто попытка убийства. Это психологическая операция. Сначала Скорино — он должен был либо убить меня, либо, что более вероятно, быть убитым, оставив после себя неудобные вопросы о моем «царском» прошлом. Теперь это… — я ткнул пальцем в фотографию. — Они пытаются создать впечатление, что у меня есть связь с белой эмиграцией, с РОВС. Что я — ненадежен.

Лицо Конева стало серьезным, мозг разведчика анализировал информацию.

— Вы думаете, это работа их контрразведки? «Осакский отдел» или «Токуму-Кикан»?

— Не только их, — покачал я головой. — Я думаю, здесь замешан и Русский Обще-Воинский Союз. Они предоставляют информацию, людей, которые знают мою биографию. А японцы — ресурсы и исполнителей. Цель — не просто убить комдива. Они хотят дискредитировать его, посеять недоверие в штабе, возможно, добиться отстранения от командования. Мертвый герой — это проблема. А скомпрометированный командир, связанный с белогвардейцами… это куда удобнее.

Я снова посмотрел на надпись. «Они знают». Знают что? О том, что я не совсем тот Жуков? Это невозможно. Знают о моих нестандартных методах? Или… знают о моем прошлом, о службе в царской армии, и пытаются это использовать?

— Что будем делать? — спросил Конев. — Докладывать Штерну? В особый отдел?

— Нет, — резко ответил я. — Ни в коем случае. Это именно то, чего они хотят. Чтобы я начал оправдываться, чтобы вокруг меня пошли шепотки и подозрения. Мы будем играть в их игру, но по-своему.

Я подошел к железной печке и бросил в нее фотографию. Бумага вспыхнула, почернела и обратилась в пепел.

— Мы ничего не знаем о каком-то Сивцове, — сказал я, глядя на огонь. — Это была попытка провокации, чтобы сбить нас с толку. Неудачная. А ты, Илья Максимович, займешься другим делом.

— Каким? — насторожился Конев.

— Найди мне все, что можно, о деятельности РОВС на Дальнем Востоке. Об их связях с японской разведкой. И проследи все контакты нашего штаба за последний месяц. Кто приезжал, кто уезжал, какие шифровки шли. Ищи крота. Не того, кто стреляет из-за угла, а того, кто сообщает им мои привычки, маршруты, распорядок дня.

Конев кивнул, его глаза загорелись охотничьим азартом.

— Понял. Будет сделано.

Когда он ушел, я остался один. К угрозе физического уничтожения, которая была очевидна — до линии фронта рукой подать — добавилась угроза куда более коварная — удар в спину, прикрытый чужим прошлым и чужими обидами. Они играли на личности Жукова. А я должен был защищать не только его репутацию, но и свою собственную жизнь, затерявшуюся в чужой судьбе. Ну что ж, война всегда ведется на фронта — внутреннем и внешнем, только первый не всегда заметен.

Следующие несколько дней прошли в напряженной работе. Угроза покушения заставила сменить расположение штаба и ужесточить режим, но я приказал не афишировать эти меры. Пусть думают, что их план провалился лишь благодаря бдительности часовых.

Тем временем я сосредоточился на главном — подготовке генерального наступления. План, рожденный в моей голове, объединял исторический замысел Жукова и мои собственные, более современные тактические идеи. Мы должны были не просто выбить японцев с плацдарма, а нанести им сокрушительное поражение, от которого они не оправились бы.

В штабной землянке, наскоро вырытой на противоположном фронту склоне Хамар-Дабы, я собрал командующих родами войск — командира авиационного корпуса Смушкевича, командира артиллерии Богданова, начальника инженерных войск Демидова, начальника штаба Кущева и, конечно, начальника разведки Конева.

— Итак, товарищи, — я указал на большую карту, — даже после всех событий, противник по-прежнему ожидает нашего удара здесь, на юге, где мы его так усердно «готовили». Его главные силы сосредоточены именно там. Значит, наш главный удар будет нанесен здесь, — я переместил указку севернее, — силами трех стрелковых дивизий, усиленных танковыми бригадами.

— Классический обходной маневр, — кивнул Богданов.

— Не совсем, — поправил я. — Это будет не просто обход. Это будет двойной охват. — Я провел указкой по карте, описывая две широкие дуги, которые должны были сомкнуться в глубоком тылу японской группировки. — Северная группа под командованием комдива Афанасьева наносит удар с севера. Южная, под командованием комбрига Яковлева, — с юга. Но не напрямую, а также в обход, через считавшиеся непроходимыми пески.

— Это рискованно, — нахмурился Демидов. — Марш-бросок в песках… Танки могут увязнуть.

— Риск просчитан, — парировал я. — Ваши инженеры уже проложили там колонные пути. А танки Яковлева — это БТ, они могут двигаться на колесах. Что касается артиллерии… — я повернулся к Богданову, — основная масса орудий будет сосредоточена в центре. Но не для прорыва, а для создания видимости подготовки к атаке. Массированная артподготовка на центральном участке начнется за сутки до настоящего наступления. Пусть японцы думают, что мы ломимся в лоб.

— Дезориентация, — с хитрой улыбкой произнес Смушкевич.

— Именно, — подтвердил я. — А ваша авиация, Яков Владимирович, будет решать две задачи. Первая — в день артподготовки в центре создать видимость массовой переброски войск именно туда. Вторая — в день настоящего наступления обеспечить полное господство в воздухе и штурмовку отступающих японских колонн.

— Сделаем, — коротко кивнул Смушкевич.

— Теперь о новшествах, — я обвел взглядом собравшихся. — Связь. Мы создадим подвижные радиоузлы при штабах наступающих групп. Координация должна быть идеальной. Артиллерийская поддержка — по вызову, прямо на переднем крае. Для этого при каждом стрелковом батальоне будут артиллерийские наблюдатели с рациями.

— Это смело, — заметил Богданов. — Но эффективно.

— Инженерное обеспечение, — обратился я к Демидову. — Понтонные парки должны быть готовы к форсированию Халхин-Гола на плечах отступающего противника. И не только здесь. Я хочу, чтобы были подготовлены средства для скрытной переправы в районе Баин-Цагана, про запас.

— Будет сделано, товарищ комдив.

План был амбициозным, сложным, требовавшим точнейшей синхронизации всех родов войск, но он сулил полный разгром противника. По крайней мере — я на это очень рассчитывал.

Когда совещание закончилось, и командиры разошлись готовить свои части, ко мне подошел Конев. Он выглядел озабоченным.

— Георгий Константинович, насчет того другого дела… — он понизил голос. — Я кое-что выяснил.

Я насторожился.

— И что?

— За последний месяц через наш штаб проходил один человек, который вызывал вопросы. Военкор из «Красной звезды». Задавал много вопросов о вашем распорядке дня, о привычках. Исчез три дня назад. Я поднял его документы… они оказались липовыми.

— Военкор… — я усмехнулся. — Хорошая легенда. Идеальная для сбора информации. Значит, «крот» был. И он уже ушел.

— Похоже на то. Но есть еще кое-что. Наши ребята в Харбине вышли на след одного из курьеров РОВС. Он передавал пакет в японское консульство как раз в день покушения на вас. Мы пытаемся его взять, но он, кажется, почуял неладное.

— Усильте за ним слежку, но не брать, — приказал я. — Пусть приведет нас к кому-то более крупному. Мы должны выйти на саму сеть.

— Понял.

Оставшись один, я снова подошел к карте. Гигантская военная машина была запущена. Через несколько дней она должна была обрушиться на врага, но теперь я еще более отчетливо понимал, что сражаюсь на два фронта.

На одном — японские дивизии. На другом — невидимая война разведок и контрразведок, где противник бил ниже пояса, пытаясь ударить по моей репутации и жизни. И на этом фронте отступать было нельзя. Победа в предстоящем сражении должна была быть настолько сокрушительной, чтобы любые, даже самые грязные, инсинуации рассыпались в прах перед лицом очевидного успеха.

Дайрен, оккупированная Маньчжурия

Капитан Юсио Танака сидел в полутемной комнате дешевого постоялого двора и смотрел на свои руки. Они все еще дрожали. В кармане его штатского костюма лежали новые документы на имя Кэндзи Ито, коммивояжера из Осаки.

Старая жизнь, жизнь капитана Танаки, офицера императорской армии, была окончена. Сожжена в той же печке, что и его военный билет. Каким чудом «доктор Фукуда» сумел его вырвать из лап контрразведки, бывший летчик не понимал.

Он мысленно повторял инструкции, данные ему загадочным «доктором Фукудой». «Ты будешь работать на мир, Юсио. На прекращение этой бойни. Твоя честь не запятнана, она очищена твоим решением».

В дверь постучали. Три коротких, два длинных. Условный сигнал. Танака вздрогнул, сунул руку в карман, где лежал маленький браунинг, и подошел к двери.

— Кто там?

— Друг из Харбина, — послышался спокойный голос с легким русским акцентом.

Он открыл дверь. На пороге стоял невысокий коренастый человек в кожаной куртке. Он быстро вошел, окинул комнату опытным взглядом и кивнул.

— Господин Ито, я ваш связной. Меня зовут Виктор.

Танака молча кивнул, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Этот человек был первым звеном, которое связывало его с новой, пугающей реальностью. Виктор сел на табурет, достал пачку папирос, предложил Танаке. Тот отказался.

— Время дорого, капитан. Вот ваша первая задача. — Связной достал конверт. — Вы знакомы с системой кодирования, используемой в 61-м сентае?

Танака кивнул. Он знал ее вдоль и поперек.

— Да.

— Прекрасно. Вам нужно будет проверить и, если потребуется, скорректировать вот эти шифровки. — Виктор протянул ему несколько листков с столбцами цифр. — Наши специалисты считают, что японцы могли внести изменения в код после вашего… исчезновения. Ваша задача — подтвердить это или опровергнуть.

Танака взял листки. Это была работа против его бывших товарищей. Работа предателя. Рука снова потянулась к браунингу. Один выстрел — и этот русский, и его дьявольское задание…

— Прежде чем вы что-то решите, капитан, — произнес связной и голос его оставался спокойным, — подумайте о солдатах 23-й дивизии, которых ваши генералы послали на убой под Баин-Цаганом из-за своей глупости. Подумайте о летчиках, которых сожгли в небе над Халхин-Голом, потому что разведка подвела. Вы можете предотвратить новые смерти. Или можете добавить к ним еще одну — мою. Но это ничего не изменит.

Танака закрыл глаза. Он снова увидел горящие «Накадзимы», слышал крики своих товарищей, заживо сгоравших в кабинах. Он вспомнил высокомерное лицо полковника Сато, готового списать его в расход как неудачника. Он опустил руку и взял карандаш.

— Дайте мне шифр-блокнот.

Виктор молча протянул ему маленькую книжечку. Танака погрузился в работу. Цифры, знакомые до боли, складывались в слова, в приказы. Он проверял, сверял. И через полчаса нашел расхождение. Небольшое, но существенное. Ключ кодирования был сдвинут.

— Здесь, — он ткнул пальцем в строку. — Они изменили стартовую позицию. Если использовать старый ключ, получается бессмыслица.

Связной улыбнулся. Это была первая искренняя улыбка, которую Танака увидел на его лице.

— Отлично. Это спасет много жизней. Наших и, возможно, даже ваших бывших сослуживцев, которых, в противном случае, пошлют в атаку на неподавленную артиллерию.

Он забрал листки и встал.

— Вас перевезут в другое место. Безопасное. У вас будет время подумать. Решить, готовы ли вы двигаться дальше.

После его ухода Танака снова остался один. Он подошел к запыленному окну и посмотрел на улицу. На людной улице Дайрена кипела жизнь, но он был отрезан от нее. Он был между двумя мирами, и ни в одном из них для него не было места. Он сделал первый, самый тяжелый шаг. Оставалось лишь ждать, куда приведет его этот путь. И был ли у этого пути конец, кроме пули в затылок — от своих или от чужих — он не знал.

Штаб 1-й армейской группы, район Хамар-Дабы

Свет керосиновой лампы отбрасывал на стене землянки гигантские, пляшущие тени. Я сидел над картой, сверяя последние разведданные Конева с диспозицией наших войск. Генеральное наступление было назначено на 20 августа. До него оставались считанные дни, и каждая мелочь должна была быть учтена.

Воротников, выглядевший смертельно усталым, поставил передо мной кружку с крепким чаем и тарелку с кашей.

— Поешьте, товарищ комдив. Уже третью ночь почти не спите.

Я машинально зачерпнул ложкой варево. План был готов, войска заняли исходные позиции, но внутри все сжималось от напряжения. Это был мой первый крупный экзамен в этом теле, в этой войне. Исторический Жуков его выдержал блестяще. А я? Смогу ли я не просто повторить, но и превзойти? Снизить цену победы?

Дверь землянки приоткрылась, и внутрь, отряхиваясь от пыли, вошел Конев. Его лицо было серьезным.

— Георгий Константинович, можно на минуту?

Я кивнул Воротникову, и тот вышел, оставив нас одних. Начальник разведки развернул на столе свою карту. На ней были отмечены не войсковые соединения, а схема сети РОВС в Маньчжурии.

— Мы взяли курьера. Того самого, что связывался с японским консульством.

Я поднял бровь.

— И?

— Он не стал упрямиться. Сломался быстро. Назвал имя — полковник Владимир Иванович Орлов, бывший командир дивизии у Колчака. Один из руководителей дальневосточного отдела РОВС. Именно он курировал операцию по вашей дискредитации.

Я внимательно посмотрел на карту. Имя Орлова ничего не говорило ни мне, ни памяти Жукова.

— Цель?

— По словам курьера, Орлов действует по личной инициативе. Он считает вас… — Конев слегка запнулся, — выскочкой, который забыл о своей присяге царю и отечеству. Он хочет не просто убить вас. Он хочет, чтобы вас объявили предателем, сдали своему же НКВД. Это для него важнее простого убийства.

Личная месть. Фанатик, живущий в прошлом. Это объясняло сложность и театральность их операции — фотография, намеки, попытка создать подозрения.

— Где он сейчас?

— Курьер не знает точно. Говорит, Орлов крайне осторожен, постоянно перемещается между Харбином и японскими штабами. Но есть одна зацепка. — Начальник разведки ткнул пальцем в точку на карте. — Через два дня в этом районе, в тылу у японцев, должна состояться встреча Орлова с представителем японской военной миссии. Курьер должен был доставить ему пакет как раз к этой встрече.

Я смотрел на точку. Она находилась в глубоком тылу, в 40 километрах за линией фронта. Мысль родилась мгновенно, дерзкая и почти безумная.

— Отличная возможность сказать полковнику Орлову личное «спасибо» за его заботу, — тихо произнес я.

Конев смотрел на меня с плохо скрытым изумлением.

— Георгий Константинович, вы не можете всерьез… Это же самоубийство! Глубокий тыл, укрепленный район!

— Кто сказал, что я собираюсь ехать сам? — я усмехнулся. — У нас есть люди, которые знают местность лучше японцев. И у которых свои счеты с этим Орловым.

Я имел в виду монгольских разведчиков-диверсантов из отряда «Хох туг» («Синее знамя»). Они были призраками степи, идеальными проводниками и безжалостными бойцами.

— Передай монгольским товарищам, — приказал я. — Пусть их лучшая группа перейдет линию фронта. Задача — не захватывать, не вступать в бой. Только наблюдение и фотосъемка. Мне нужны неопровержимые доказательства встречи Орлова с японцами. Снимки, пленка. Чтобы потом не было никаких сомнений, кто тут настоящий предатель.

Начальник разведки кивнул.

— Понял. Будет сделано. Но если их раскроют…

— Их не раскроют, — перебил я. — Они лучше нас знают свою землю.

После его ухода я снова остался один. Война на внутреннем фронте продолжалась, но теперь я перехватывал инициативу. Доказательства связи РОВС с японцами не только снимали бы с меня все подозрения, но и позволяли нанести удар по самой сети белоэмигрантов.

По крайней мере, стоит передать эту информацию нашей, советской прессе. Пусть те, кто там, за бугром, трубит о святых русских, которые борются с большевиками за освобождение Родины, увидят, как белоэмигранты помогают убивать русских же людей. Это была игра ва-банк, но ставки были слишком высоки, чтобы помалкивать.

Я подошел к рации.

— «Беркут» вызывает «Ястреб-1». Подготовить две «ласточки» к разведвылету на рассвете. Мне нужны свежие снимки этого района. — Я передал координаты места предполагаемой встречи. — Особое внимание на скопление легкового транспорта.

Ответ был лаконичным: «Понял. Вылетаем с рассветом».

Я откинулся на спинку стула. До генерального наступления оставались считанные дни. И я был полон решимости подойти к нему, разобравшись со всеми врагами — и с теми, что стояли напротив в окопах, и с теми, что прятались в тени, нанося удар в спину. Полковник Орлов хотел войны. Что ж, он ее получит.

Глава 11

19 августа 1939 года, накануне наступления

Духота на командном пункте стояла такая, хоть топор вешай. Жаль нет вентилятора, а казалось бы чего стоит сделать столь примитивный приборчик? Кажется, в Америке их уже вовсю производят. Ладно, сейчас это лишние мысли.

Завтра в 05:45 утра все должно было начаться. Я прошелся по землянке, проверяя последние донесения. Войска заняли исходные позиции, артиллерия была пристреляна, танки замаскированы. Все было готово. Однако беспокойство камнем висело на душе.

Воротников, делавший вид, что наводит порядок на столе, украдкой наблюдал за мной. Он понимал — командующий был на взводе.

— Товарищ комдив, — прервал тишину Конев, появляясь в проеме двери. На его лице была смесь усталости и торжества. — От монгольских товарищей пришло донесение. Операция «Призрак» завершена.

Он положил передо мной несколько слегка засвеченных фотографий. Качество было не ахти, но снимки были отчетливыми: у полуразрушенного саманного храма стояли два автомобиля.

Рядом с одним, японским, стояли двое офицеров в форме Квантунской армии. Возле второго, черного «Опеля», — высокий седой мужчина в штатском, с гордой осанкой и тростью в руке. Полковник Орлов. На одной из фотографий он запечатлен в момент передачи конверта японскому офицеру.

— Доказательства железные, — удовлетворенно произнес Конев. — Теперь у нас есть чем заткнуть рот всем, кто захочет повторить наветы.

Я внимательно рассмотрел снимки. Да, это был неплохой материал для прессы, но сейчас, накануне решающего сражения, эта вся эта шумиха в газетах мало могла помочь мне. Разве что — испортить настроение врагам.

— Отлично, Илья Максимович, — отложил я фотографии. — Спрячьте под сукно. Сейчас не время для разборок с предателями. Все мысли — о завтрашнем дне. Последние данные о противнике?

— Противник ведет себя спокойно, — доложил Конев. — Наши демонстративные приготовления в центре дали результат. Они ждут нашего удара там. На северном и южном участках — тишина.

— Пусть и дальше ждут, — я подошел к карте и провел рукой по широким синим стрелам, обозначавшим направления наших главных ударов. — Завтра они узнают, как ошибались.

Ночь я провел без сна, объезжая передовые части. Важно было лично убедиться, что все готово, и поднять дух бойцов. Танкисты и пехотинцы спали у машин и в окопах, кто на чем мог. Я запретил будить их, хотя вид командующего, появившегося ночью на передовой, подействовал бы на них лучше любой политработы.

Возвращаясь на КП под утро, мы с Воротниковым попали под внезапный, короткий, но яростный артналет. Японец, видимо, что-то заподозрил. «Эмку» тряхнуло, осколки защелкали по бортам. Шофер, белый как полотно, вывернул руль и рванул с дороги в укрытие.

— Все целы? — крикнул я, отряхивая пыль.

— Все, Георгий Константинович! — отозвался Воротников, проверяя свой пистолет.

Это было предупреждение. Война напоминала о себе даже в последние часы затишья. На командном пункте царила сосредоточенная тишина. Все взгляды были прикованы к часам. 05:30. До начала артподготовки оставалось пятнадцать минут.

Я встал у стереотрубы, глядя на темный, безмолвный передний край противника. Там, в темноте, спали тысячи японских солдат, не подозревающих, что для многих из них этот рассвет станет последним.

Ко мне подошел начальник связи и протянул трубку.

— Товарищ комдив, вас срочно требует к аппарату командующий фронтом.

Я взял трубку. Голос Штерна был ровным, но в нем слышалось напряжение.

— Жуков, последняя проверка. Готовы?

— Войска к наступлению готовы, товарищ командующий, — четко доложил я.

— Помните, на вас смотрит Москва. Никаких самовольных отступлений от плана. Удачи.

Он положил трубку. Я понял — это был не столько пожелание удачи, сколько последнее предупреждение. Полная свобода действий была условной. Я положил трубку и обернулся к замершим по стойке смирно командирам в штабе. Скомандовал:

— Всем по местам.

Тишина стала абсолютной. Слышен был лишь тихий шелест переворачиваемых листков оперативных донесений. Я посмотрел на часы. 05:44. Секундная стрелка, казалось, замерла. Весь наш гигантский, отточенный механизм застыл в ожидании одного-единственного приказа. Судьба десятков тысяч людей висела на кончике моего языка.

Я сделал глубокий вдох, поднял голову и твердо произнес единственное слово, которое должно было обрушить на врага стальной шквал:

— Огонь.

Прозвучав в напряженной тишине штаба, оно сработало как спусковой крючок гигантского механизма. Ровно в 05:45 утра 20 августа 1939 года словно само небо над японскими позициями раскололось.

Это был не просто грохот. Это был всесокрушающий ураган из стали и огня. Земля содрогнулась, стены землянки осыпались пылью. Даже здесь, на КП, было слышно, как воют снаряды и грохочут разрывы.

Я не отрывался от стереотрубы, наблюдая, как передний край японской обороны превращается в сплошное море огня и дыма. Наша артиллерия работала с хирургической точностью, методично перепахивая окопы, уничтожая узлы связи и огневые точки.

— Первый эшелон идет! — доложил подошедший Кущев.

Я кивнул, не отрывая взгляда от окуляров. Ровно в 06:30, как и было запланировано, из укрытий поднялась пехота. Цепи красноармейцев и монгольских цириков двинулись вперед, поддерживаемые огневым валом. Все шло строго по плану.

Вот только я знал, что настоящая битва начнется позже, когда в дело вступят танки. И здесь меня ждал первый сюрприз. Вернее, подтверждение моих опасений.

— Товарищ комдив! — обратился ко мне связист. — От командира 11-й бригады! Танки Яковлева застряли на южном направлении! Встретили неподавленную противотанковую оборону! Несут потери!

Я стиснул кулаки. Значит, японцы все же разгадали наш маневр? Или это случайность? Я посмотрел на карту. Если южная ударная группа будет остановлена, весь план двойного охвата рухнет.

— Свяжите меня с Смушкевичем! — скомандовал я.

Через минуту в трубке послышался знакомый голос, заглушаемый ревом мотора.

— Я у аппарата, Георгий Константинович!

— Яков Владимирович, видите группу Яковлева? Задавите их ПТО. Бросайте все, что есть в воздухе! Штурмуйте эти батареи!

— Уже вижу! — в голосе Смушкевича послышалось напряжение. — Будет сделано! Мои «ишачки» уже в работе!

Я бросил трубку и снова подошел к карте. План давал первую трещину. Теперь все зависело от стойкости Яковлева и от эффективности нашей авиации. Я приказал держать на связи северную группу Афанасьева. К счастью, там пока все шло по плану, его части успешно вклинивались в оборону противника.

Прошло еще полчаса. Напряжение на КП достигло пика. Входили противоречивые донесения. Где-то мы прорывались, где-то японцы ожесточенно контратаковали. И тут ко мне подошел Конев. Его лицо было мрачным.

— Георгий Константинович, перехватили радиограмму. Японский командир группы на южном фасе запрашивает разрешение на отход. Он докладывает, что его позиции уничтожаются штурмовой авиацией.

Я выдохнул. Значит, Смушкевич справляется. Значит, у Яковлева появился шанс.

— Передайте Яковлеву, — повернулся я к связисту, — прорыв любой ценой! Ввести второй эшелон!

И едва я отдал приказ, как ситуация осложнилась в другом месте. С севера поступило донесение, что японцы предприняли мощную контратаку силами своих танков, пытаясь отсечь и окружить передовые части Афанасьева.

Час от часу не легче. Клещи, которые мы пытались наложить на противника, теперь сами оказались под угрозой. Японское командование явно не теряло управление и грамотно реагировало на наши удары.

Я замер, прислушиваясь к грохоту разрывов, доносившихся с двух направлений сразу. План, такой красивый на карте, трещал по швам в суровой реальности боя. Теперь все решали воля, стойкость и умение командиров импровизировать.

А также — моя способность управлять этим хаосом. Я посмотрел на часы. С начала наступления прошел всего час. А до победы было еще ой как далеко. И цена ее с каждой минутой росла.

Дайрен, конспиративная квартира

Капитан Юсио Танака, он же Кэндзи Ито, смотрел в окно на грязный переулок. Там шел дождь, оскальзываясь в грязи, рикши тащили свои тележки. В руке Танака комкал листок с последней шифровкой, которую ему поручили проверить.

Это был приказ командования 23-й пехотной дивизии о переброске резервного полка на южный участок фронта. Туда, где, по данным русских, должно было начаться их главное наступление.

Пальцы бывшего летчика дрожали. Он знал, что это ловушка. Что основные силы РККА сосредоточены на севере. Отправить этот полк на юг — значит подписать ему смертный приговор. Он видел лица этих солдат — молодых, наивных крестьянских парней, которых война занесла в эту негостеприимную степь.

«Ты спасаешь жизни, Юсио», — снова прозвучал в голове голос «доктора Фукуды».

Он взял карандаш. Его долг, его присяга императору, требовали от него одного — немедленно уничтожить эту шифровку и сообщить о ней своему настоящему командованию, но его новая, еще не окрепшая совесть нашептывала другое.

Танака сделал глубокий вдох и аккуратно, с предельной точностью, скопировал шифрограмму. Затем он взял второй, чистый лист и нанес на него несколько едва заметных точек рядом с цифрами — условный знак, означавший «дезинформация, не соответствует действительности». Русские дешифровальщики поймут. А японцы… японцы решат, что их код по-прежнему надежен.

Он закончил работу и откинулся на стуле, чувствуя себя грязным и опустошенным. Он только что совершил акт государственной измены. Предал своих товарищей, но разве его командование не предало их первым, бросив в мясорубку из-за собственной глупости и самонадеянности?

Дверь открылась без стука. Вошел Виктор. Его взгляд сразу упал на два листка на столе.

— Готово?

— Да, — коротко кивнул Танака, отдавая ему оба листка. — Предупреждение передано.

Связной бегло взглянул на листок с точками, и на его лице мелькнуло что-то вроде уважения.

— Хорошая работа. Это спасет много жизней. Возможно, даже жизнь кому-то из твоих бывших однополчан.

Танака ничего не ответил. Он смотрел в окно, где начинался рассвет. Там, на западе, в сотнях километров, уже гремела канонада. Он знал это. И знал, что его решение, его маленькая точка на бумаге, сейчас влияет на ход того сражения. Он был больше не пешкой. Он стал игроком. И от этого осознания ему было не по себе.

Виктор, словно читая его мысли, положил руку ему на плечо. На этот раз жест был не формальным, а почти отеческим.

— Первый раз — самый тяжелый. Потом станет легче. Ты выбрал сторону жизни, капитан. В этой войне нет более честного выбора.

Однако Танака не верил, что ему когда-нибудь станет легче. С ним навсегда останется привкус предательства и тяжесть знаний, которые он нес. Он был сломанным инструментом в чужой игре, и единственное, что ему оставалось — это надеяться, что эта игра в конце концов положит конец бойне. И что его собственная жертва — жертва его чести — была не напрасна.

КП 1-й армейской группы, полдень 20 августа

Штабная землянка гудела, как растревоженный улей. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота, пыли и крепкого табака. Связисты кричали в телефоны, командиры из оперативного отдела сдвигали и раздвигали флажки на карте, отражая стремительно менявшуюся обстановку.

Я стоял в центре этого хаоса, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Первые донесения были обнадеживающими: на северном участке группа Афанасьева, ломая ожесточенное сопротивление, углубилась в оборону противника на четыре— пять километров. Однако на юге ситуация оставалась критической. Танки Яковлева, даже при поддержке авиации Смушкевича, все еще не могли прорвать японскую оборону. Они увязли в бою, неся потери.

— Яковлев докладывает: «Продвижения нет. Противник контратакует при поддержке танков. Несу тяжелые потери», — доложил мне начальник связи, его голос срывался от напряжения.

Я чувствовал, как по мне бьют. Весь мой замысел, весь план двойного охвата, мог рухнуть из-за одного упрямого узла сопротивления на юге. Если «клещи» не сомкнутся, японское командование получит возможность маневрировать резервами и методично перемалывать наши вклинившиеся части.

Я подошел к карте. Синяя стрела южной группы упиралась в густую сеть красных линий — укрепленные позиции японцев.

— Кущев! — крикнул я. — Какие резервы у нас остались на этом направлении?

— Только один стрелковый полк, товарищ комдив! Вот только — это последнее, что у нас есть!

Ввод последнего резерва — это риск. Страшный риск, но иного выхода не было.

— Приказываю… — начал я, но меня перебил Конев. Он подошел ко мне с новым листком радиоперехвата.

— Георгий Константинович! Перехвачена шифровка из штаба японской 23-й дивизии! Они отменяют переброску своего резервного полка на южный участок! Приказывают ему оставаться на месте!

Я выхватил листок из его рук. Такого поворота я не ожидал. Почему? Что заставило их передумать? Этот резервный полк как раз и был тем тараном, который мог окончательно остановить Яковлева.

— Откуда эти сведения? — резко спросил я. — Надежны?

— Абсолютно! — уверенно сказал Конев. — Источник… — он слегка понизил голос, — наш новый актив. Тот самый, что работает с шифрами.

«Танака», — мелькнуло у меня в голове. Значит, его работа уже приносит плоды. Ценой его предательства мы получили бесценный глоток воздуха. Я тут же переиграл ситуацию в уме. Без этого полка японцы на юге лишались последнего серьезного резерва. Их оборона там держалась на пределе.

— Отменить приказ о вводе последнего резерва! — скомандовал я Кущеву. — Передать Яковлеву: «Противник лишился резервов. Давите! Прорыв обеспечит успех всего наступления!»

Приказ ушел. Теперь все зависело от воли и упорства Яковлева и его танкистов. Минуты тянулись мучительно медленно. В землянке все замерли, ожидая доклада с южного направления. И он пришел. Через сорок минут связист, не скрывая ликования, крикнул:

— От Яковлева! «Прорвали! Выходим на оперативный простор! Повторяю, прорвали!»

В штабе на мгновение воцарилась тишина, а затем взорвалась криками и рукопожатиями. Красная стрела на карте наконец-то рванула вперед, в глубокий тыл японской группировки.

Я не стал присоединяться к ликованию. Подошел к рации.

— «Беркут» — «Ястребу-1». Яковлев прорвался. Перенацельте авиацию на уничтожение отступающих колонн противника в полосе его наступления. Не дать им закрепиться на новых рубежах.

— Понял, «Беркут»! — донесся голос Смушкевича. — Уже работаем!

Я отдал рацию и снова посмотрел на карту. Теперь две красные стрелы — с севера и с юга — неудержимо двигались навстречу друг другу, чтобы сомкнуться в гигантские клещи. Первый, самый тяжелый этап был пройден. Цена оказалась высокой, но цель была близка.

Я повернулся к Коневу.

— Передайте нашему «активу»: «Благодарность. Работа высоко оценена». Пусть эта благодарность хоть как-то скрасит его совесть.

Потом я вышел из землянки. Свежий воздух ударил в лицо. На западе, там, где шло сражение, небо было затянуто дымом. И все же сквозь грохот канонады я уже слышал иной звук — звук приближающейся победы.

К вечеру 20 августа карта в штабной землянке изменилась до неузнаваемости. Две красные стрелы — северная и южная — почти сомкнулись, отрезав основные силы японской группировки. В котле оказались 23-я пехотная дивизия, части 7-й дивизии, вся японская артиллерия и несколько полков маньчжурской кавалерии.

Воротников поставил передо мной кружку с чаем и выложил горсть «Гусиных лапок». Я отпил глоток — чай был холодным. Видимо, принесли давно, но я не заметил.

— Потери? — спросил я, не глядя на адъютанта.

— Уточняют. Предварительно — тяжелые. Особенно в 11-й бригаде Яковлева. Только подбитых танков — больше тридцати.

Я кивнул. Цена. Она всегда была высокой. Исторический Жуков за эту победу заплатил кровью тысяч солдат. Я, со своими «улучшениями», возможно, спас какую-то их часть. Однако тридцать подбитых танков — это десятки экипажей. Многие не выберутся.

Вошел Конев. Он выглядел измотанным, но довольным.

— Котел замкнулся, Георгий Константинович. Японцы пытаются прорваться на восток, но мы держим. Их авиация бессильна — Смушкевич расчистил небо.

— Организовать круглосуточное наблюдение за котлом, — сказал я. — И пусть артиллеристы не экономят снаряды. Ночью японцы будут пытаться выйти. Не дать им этой возможности.

— Есть.

Когда он ушел, я снова посмотрел на карту. Операция развивалась успешно. По всем канонам военного искусства нужно было затягивать петлю, методично уничтожая окруженного противника.

Однако в голове крутилась другая мысль. Опыт Афгана и знание будущих войн подсказывали: затяжные бои в котле — это дополнительные потери с нашей стороны. Озверевший в окружении противник будет драться до последнего.

Я вызвал к себе начальника оперативного отдела.

— Подготовьте предложение: утром предъявить японцам ультиматум о капитуляции. С гарантиями жизни, медицинской помощи и сохранения личного достоинства. Передать через парламентеров.

Командир удивленно посмотрел на меня.

— Товарищ комдив, они же не примут! Их кодекс бусидо…

— Их кодекс бусидо не учит, что делать, когда нет ни еды, ни воды, ни патронов, — перебил я. — Попробовать стоит. Если сдадутся хоть несколько сотен — это сэкономит нам время и жизни бойцов.

После его ухода я вышел из землянки. Стемнело. На западе, в районе котла, небо иногда озарялось вспышками выстрелов и пожарами. Там сейчас шла своя война — без линий фронта, в темноте, на истощение.

Ко мне подошел дежурный по штабу.

— Товарищ комдив, вас просит к аппарату командующий фронтом.

Я вернулся в землянку и взял трубку. Голос Штерна был ровным, без эмоций.

— Жуков, докладывайте итоги дня.

— Задача выполнена. Основная группировка противника в составе 23-й и частей 7-й пехотных дивизий окружена. Ведем бои по ликвидации.

— Потери?

— Уточняются. Значительные.

В трубке повисла пауза.

— Москва довольна. Но требуют ускорить разгром. Политуправление готовит материал для «Красной звезды». Нужен громкий успех к утру.

— Понял, — сказал я.

Громкий успех. А за ним — горы трупов. И наших, и японских. Черт с ними, с японцами, а вот своих жалко. Положив трубку, я снова посмотрел на карту. Все шло по плану. Моему плану. Ну почему вкус победы был горьким, как дым от сгоревших танков?

Следовало что-то предпринять, чтобы и приказ Москвы выполнить и своих бойцов несчетно не положить. Мой взгляд упал на условные фигурки, обозначающие авиацию. Ну что ж, вы уже не раз нас выручали в этой войне, поработайте еще раз.

— Соедините меня с комкором Смушкевичем, — приказал я связисту.

Глава 12

Ночь с 20 на 21 августа должна была стать последней для окруженной японской группировки. Я решил, что не стану бросать в бой сухопутные части, чтобы раздавить милитаристскую гадину и с наступлением темноты вызвал к себе Смушкевича.

— Яков Владимирович, ваши «ДБ» отработали днем. Теперь очередь «ночных ласточек». Подними в воздух все, что может летать. «У-2», «Р-5», даже учебные монгольские бипланы.

Смушкевич понимающе кивнул.

— Будем работать как ночные бомбардировщики, но грузоподъемность у них мизерная, Георгий Константинович.

— Им и не нужны тяжелые бомбы. Пусть берут осколочные бомбы малого калибра, зажигательные ампулы. Их задача — не разрушать, а изматывать. Не давать противнику спать, рыть окопы, подвозить боеприпасы. Создать впечатление, что мы бомбим их круглосуточно.

— Понял. Будем висеть над их позициями всю ночь. С неправильными интервалами.

Через час первая группа «У-2» поднялась в воздух. Тихие, почти бесшумные бипланы подходили к японским позициям на малой высоте, оставаясь незаметными для зениток. Летчики сбрасывали бомбы, ориентируясь на огни пожаров и вспышки выстрелов в котле.

Эффект превзошел ожидания. Небольшие бомбы не наносили серьезного урона, но их постоянное падение, взрывы и пожары лишали японцев последней возможности передохнуть. Они не могли организовать оборону, эвакуировать раненых, просто закрыть глаза.

К полуночи к бомбежке подключились машины посерьезнее — «Р-5». Они уже несли более тяжелые бомбы и вели прицельный огонь из пулеметов по любым признакам активности в японском тылу.

Я получал донесения от наших передовых наблюдателей:

— Противник в панике, мечется по территории котла! Не может организовать отпор!

Под утро, когда первые лучи солнца осветили дымное небо над Халхин-Голом, ко мне поступило новое донесение. Командир одной из наших частей на линии окружения докладывал:

— Японцы выбросили белый флаг! Группа офицеров просит переговоров!

Ультиматум подействовал. Деморализованные непрерывной ночной бомбежкой, без сна и надежды на помощь, они были готовы сложить оружие. Теперь и корреспондента «Красной звезды» можно засылать. Да и самому не мешает прокатиться до передовой.

Я посмотрел на карту. Котел еще не был ликвидирован, но его участь была предрешена. «Ночные ласточки» сделали свое дело — они сломили не укрепления, а дух противника. И это стоило куда меньше крови, чем штурм.

— Товарищ, комдив! — обратился ко мне Воротников. — К вам Ортенберг из редакции.

— Просите.

Адъютант посторонился и в штабную палатку вошел человек в форме с петлицами техника-интенданта 1-го ранга. Почему-то военным корреспондентами присваивались интендантские звания.

— Техник-интендант первого ранга Ортенберг явился по заданию редакции, товарищ комдив!

— Как вас зовут, товарищ корреспондент?

— Давид Иосифович, товарищ комдив! — откликнулся он. — Разрешите доложить обстановку в редакции.

— Докладывайте, Давид Иосифович.

Я жестом предложил Ортенбергу сесть на табурет. Кивнул Мише, чтобы сбегал за чаем. Тот побежал исполнять, а я уселся напротив корреспондента, приготовившись слушать. Редактор «Героической красноармейской» выглядел усталым, но бодрым.

— Мы обосновались в пятнадцати километрах севернее, на зеленой поляне. Назвали это место «Городок 'Героической». Четыре монгольских юрты и госпитальная палатка под типографию.

Я хмыкнул:

— В голой степи ваши белые юрты — хорошая мишень для японской авиации. Надеюсь, зенитки прикрывают?

— Совершенно верно. И сетями маскируем. Но главное — люди. У нас собрался уникальный коллектив. — Он достал блокнот. — Молодые ребята из армейской газеты — Певзнер, Трояновский, Ломазов. И московские писатели — Ставский, Славин, Симонов, Лапин…

— Симонов? — переспросил я. — Тот, кто стихи пишет?

— Он самый. Все они, за исключением Ставского и Славина, в интендантских званиях. Петлицы зеленые, писатели над этим подтрунивают, вспоминая слова Суворова о коорыстолюбивых интендантах, но в душе, конечно, хотели бы комиссарских петлиц.

Я слушал, попивая чай из жестяной кружки. Армейская пресса… В Афгане я к ней относился с прохладцей, особенно — когда в стране грянула перестройка, но здесь понимал — ее роль иная. Она должна была поднимать дух бойцов и командиров, сплачивать их.

— Расскажите о них подробнее, — попросил я. — Как работают в боевых условиях?

— По-разному, но все — достойно. Кружков, например, попал с бронемашиной в малозаметное проволочное заграждение под огнем. Шутя рассказывает, как им пришлось «ногтями и зубами» перекусывать проволоку. Славин… — Ортенберг улыбнулся, — их «эмку» японский бомбардировщик гонял по степи. Чудом нашли щель на одного бойца — вчетвером в нее втиснулись. Машину, конечно, разбомбили. Шли потом пешком.

— А Розенфельд? — вдруг спросил я, вспомнив фамилию из одного донесения о работе корреспондентов на передовой.

Ортенберг удивился моей осведомленности.

— С Розенфельдом забавный случай вышел. У реки их застали бомбардировщики — нырнул в воду и просидел там полдня. Вылез мокрый, но довольный — от жары спасся.

Я усмехнулся. Люди привыкали к войне, находили в ней повод для шуток, хотя, конечно, когда за твоей машиной гоняется японский истребитель, тут точно не до смеха.

— Самый храбрый у нас — Ставский, — продолжал Ортенберг. — У того, кажется, и инстинкта самосохранения нет. Всех новичков он выводит «на смотрины» — знакомит с передовой. А вот про Темина… — он замялся.

— Что с Теминым?

— Нашелся кто-то, кто упрекнул его в «трусости и дезертирстве», а это неправда. Я его к себе забрал.

— На каком основании? — я нахмурился.

Я вспомнил, что некий Темин был хорошим фронтовым фотокором. Во время Великой Отечественной, с Юго-Западного фронта он самовольно улетел в Иран, когда наши войска туда вошли. Добыл уникальные снимки. Редактор счел это нарушением устава.

Ортенберг достал из планшета фотографию и положил передо мной.

— Посмотрите, Георгий Константинович.

На снимке — монгольская степь, изрытая воронками. Два бойца — один идет в полный рост, другой согнулся в три погибели, видать, получив ранение в живот. На постановочный снимок точно не похоже.

— Темин сделал этот кадр под огнем, — подтвердил Ортенберг. — Чтобы так снять, нужно было забыть о собственной безопасности. Трус на такое не способен.

Я внимательно рассмотрел фотографию, потом отложил ее. Да, это была работа не труса. Скорее — рискового парня.

— Правильно сделали, что взяли к себе. Такие кадры и такие люди — на вес золота.

Я помолчал, снова глядя на карту.

— Скажите вашим корреспондентам… Пусть пишут правду. Без прикрас. И про потери тоже. Бойцы и командиры должны знать, за что воюют и как воюют. А ваши белые юрты… — я снова усмехнулся, — постарайтесь все-таки получше замаскировать. Мне еще ваши репортажи читать.

— Есть, товарищ комдив!

— А пока прокатимся до передовой. Посмотрим, как наши бойцы берут в плен японцев.

Харбин, конспиративная квартира

Капитан Юсио Танака, он же Кэндзи Ито, ворочался на жесткой кровати. Сны были отрывистыми и тревожными: лица погибших товарищей, грохот разрывов, холодные глаза полковника Сато. Он проснулся от резкого стука в дверь. Не три коротких и два длинных, условный сигнал связного, а настойчивый, властный стук.

Сердце упало. Он метнулся к окну, отодвинул занавеску. На улице, в сером свете зари, стояли два автомобиля. Возле них — люди в штатском, но с военной выправкой. Контрразведка. Кэмпэйтай.

Мысли пронеслись вихрем. Предали? Вычислили? В кармане пиджака лежал браунинг — шесть патронов. Сделать харакири или принять бой?

Стук повторился, уже с угрозой.

— Открывайте! По поручению военной комендатуры!

Капитан сделал глубокий вдох. Путь самурая вел к смерти, но он уже сделал свой выбор — путь предателя, чтобы спасти жизни. И теперь должен был бороться за эту свою, купленную ценой чести, жизнь. Отошел от двери, встал за поворотом коридора, приподнял пистолет. Рука не дрожала.

— Открываю! — крикнул он и резко дернул дверь на себя.

Первый человек в штатском, не ожидавший этого, шагнул внутрь. Танака не целясь выстрелил ему в грудь с двух метров. Грохот выстрела оглушил в маленьком помещении. Человек с хрипом рухнул.

Второй агент отскочил, выхватывая пистолет. Пуля пробила дверной косяк в сантиметре от головы Танаки. Осколки штукатурки впились в щеку. Капитан ответил двумя выстрелами, заставив противника отступить.

Бежать. Нужно бежать. Задняя дверь вела в узкий, грязный переулок. Он бросился туда, на ходу натягивая на себя пиджак, который успел сорвать со спинки стула. Выскочил во двор. Сзади раздались крики и еще один выстрел. Мимо.

Переулок был пуст. Он побежал, прижимаясь к стенам, ныряя в арочные проходы. В ушах стучала кровь. План, какой план? Улицы Харбина скоро заполнятся патрулями. Он вспомнил слова Виктора: «Если что — гостиница „Ямато“, номер 312. Спросишь господина Танабу». Это был запасной вариант, отчаянный шаг, но другого не было.

Танака свернул на оживленную улицу, замедлил шаг, стараясь дышать ровнее. Прошел мимо двух солдат, болтавших у фонтана. Они не обратили на него внимания. Значит, тревога пока не объявлена.

«Ямато» была дорогой гостиницей для японских офицеров и высокопоставленных чиновников. Капитан вошел через парадный вход, стараясь выглядеть как деловой человек, коммивояжер. Портье поднял на него взгляд.

— Я по приглашению господина Танабы, номер 312, — выдавил Танака, пытаясь улыбнуться.

— Пожалуйста, — кивнул портье. — Третий этаж.

Лифт поднимался мучительно медленно. В кабине находилось еще двое — мужчина в сером в полоску костюме и котелке и женщина в кимоно. Капитан чувствовал, как их взгляды сверлят его спину. Наконец, третий этаж. Он постучал в дверь 312.

Дверь открыл седовласый мужчина в дорогом китайском халате. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Танаке, по его растрепанному виду, по едва заметному пятнышку крови на рубашке.

— Входите быстро, — сказал он без эмоций.

Танака шагнул внутрь. Дверь закрылась. Мужчина повернулся к нему.

— Вы провалились. Кэмпэйтай ищет по всему городу. У вас есть пять минут, чтобы рассказать, что произошло.

Танака прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Капитан не знал, кто он такой, этот господин Танабу, но теперь его судьба, его жизнь зависели от этого человека. И от того, поверит ли он его истории.

* * *

Мы ехали на передовую на моей «эмке», поднимая за собой шлейф пыли. Ортенберг сидел рядом, хватаясь то за блокнот, то за фотоаппарат. Вокруг расстилалась выжженная степь, усеянная воронками и другими следами недавнего побоища — обгоревшими остовами танков, развороченными окопами.

— Вот здесь, товарищ корреспондент, — показал я рукой на широкую лощину, где кучками сидели японские солдаты, — мы собираем пленных из бывшей 23-й дивизии.

Машина остановилась. Мы вышли. Воздух гудел — это наши дневные бомбардировщики добивали остатки разрозненных групп, не пожелавших сдаться, но здесь, в лощине, было относительно тихо.

Картина была поразительной. Сотни японских солдат сидели на земле с пустыми, отрешенными лицами. Многие были ранены, кое-кто пытался самостоятельно делать перевязки грязными бинтами.

От них несло потом, пылью и чем-то едким — возможно, остатками химических веществ. Они не смотрели на нас, уставившись в одну точку перед собой. Потерянные, сломленные.

— Вот и все и никакого бусидо, — тихо, больше для себя, пробормотал я, глядя на эту серую безликую массу вчерашних покорителей Азии.

Ортенберг щелкнул затвором своего фотоаппарата.

— Вдохновляющее зрелище, — пробормотал он. — И… жалкое.

— Противник и должен быть таким — жалким, — отозвался я. — По крайней мере — разгромленный противник.

Я прошелся вдоль строя пленных. Некоторые, увидев меня, пытались встать, но наши конвоиры окриками приказывали им оставаться на месте. В глазах некоторых из пленных читался животный страх. Запуганные пропагандой, солдатики, наверяка, ожидали расправы.

Один из японских офицеров, молодой лейтенант с перевязанной головой, сидел чуть в стороне. Он смотрел не на меня, а на Ортенберга, на его фотоаппарат. В его взгляде было не страха, а какое-то странное недоумение, будто он не мог понять, как это они, потомки самураев, оказались здесь, в пыли, под объективами чужих камер.

— Вы японский знаете? — спросил я Ортенберга.

— Немного, товарищ комдив.

— Спросите его, — кивнул я, — о чем он думает?

Ортенберг что-то сказал по-японски. Лейтенант медленно перевел на него взгляд, потом на меня. Ответил коротко, односложно.

— Говорит: «Мы проиграли», — перевел Ортенберг.

— Это и так понятно, — отмахнулся я. — Спросите, хочет ли он жить?

Новая фраза, произнесенная Ортенбергом, была более длинной. Лейтенант снова посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Он медленно, как бы с огромным усилием, кивнул.

— Вот и весь их бусидо, — проворчал я, возвращаясь к машине. — Когда приходит настоящий конец, все хотят жить. Все без исключения.

Ортенберг сел рядом, делая последние пометки в блокноте.

— Сильный материал получится. Без прикрас.

— Так и пишите, — сказал я, глядя в лобовое стекло на уходящую вдаль степь. — Пишите о том, как поражение ломает идеологические шаблоны. Как те, кто еще вчера кричали о непоколебимости самурайского духа, сидят в грязи и хотят жить.

Мы тронулись. В зеркале заднего вида медленно уплывала лощина с темными кучками пленных. Еще одна страница этой войны была перевернута. Кровавая, тяжелая, но необходимая. И я понимал, что впереди нас ждут еще многие такие страницы. До самой Берлинской.

КП 1-й армейской группы, 22 августа

Пыль, поднятая подъехавшим кортежем, еще не улеглась, когда в мою штабную землянку вошел командующий фронтовой группой командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн.

За ним следовали несколько командиров из его штаба, включая члена Военного совета дивизионного комиссара Бирюкова. Лицо Штерна было невозмутимым, но в глазах читалось недовольство.

— Товарищ Жуков, — начал он без предисловий, подходя к карте. — Поздравляю с тактическим успехом. Окружение и разгром двух японских дивизий — бесспорная победа.

Я кивнул, ожидая продолжения. По тону было ясно, что сейчас последует «но».

— Однако, — Штерн положил ладонь на карту, как бы накрывая ею весь район боев, — меня, как командующего, беспокоят не только результаты, но и методы. И цена.

Он обвел взглядом землянку, его взгляд задержался на мне.

— Первое. Самоуправство с организацией «побега» японского летчика. Вы поставили под удар ценного агента и пошли на колоссальный риск без санкции сверху.

— Этот риск оправдался, — парировал я. — Противник перебросил целую дивизию на ложное направление.

— Во-вторых, — Штерн проигнорировал мой ответ, — ваша «танковая джигитовка». Перерасход горючего и ресурсов в преддверии наступления. Это авантюра.

— Это была проверка боеготовности и слаженности экипажей в условиях, близких к боевым, — ответил я, чувствуя, как нарастает раздражение. — И она выявила ряд проблем, которые мы успели устранить.

— В-третьих, — голос Штерна стал еще холоднее, — потери. Они превысили первоначальные расчеты. Особенно в технике. Вы бросали танки в лобовые атаки на не подавленную ПТО.

Тут я не сдержался.

— Войны без потерь не бывает, товарищ командующий! А решение о вводе танков было единственно возможным в той ситуации. Промедление привело бы к срыву всего наступления и еще большим жертвам!

В землянке повисла тяжелая пауза. Бирюков, молча наблюдавший за разговором, нахмурился. Штерн медленно подошел ко мне вплотную.

— Вы слишком увлеклись, комдив, — тихо, но отчетливо произнес он. — Вы действуете так, будто вам одному известно единственно верное решение. Вы нарушаете уставы, игнорируете указания штаба. Эта победа, — он кивнул в сторону карты, — не отменяет факта самоуправства.

Я понимал, что он прав. С точки зрения устава и субординации я был виноват, но я также знал, что классическая, шаблонная война против японцев здесь, в степи, привела бы к тем же, если не большим, потерям, но без столь сокрушительного результата.

— Я действовал так, как считал нужным для достижения победы с минимально возможными потерями, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — И я готов нести ответственность за свои решения.

Штерн изучающе смотрел на меня несколько секунд, затем отошел к столу.

— Ответственность… — он передвинул несколько карандашей. — Вашу «ответственность» будет оценивать Москва. Я же ограничусь тем, что официально выражу вам благодарность за разгром противника и… выговор за самоуправство. Это будет занесено в ваше личное дело.

Он сделал паузу, давая время присутствующим, а главное — мне, осмыслить его слова.

— И запомните, Жуков. Армия — это не место для одиночек, даже для гениальных. Дисциплина и субординация — такой же залог победы, как и смелые маневры. Не забывайте об этом.

С этими словами он развернулся и вышел из землянки, сопровождаемый своей свитой. Бирюков на ходу бросил мне короткий взгляд — в нем читалось нечто среднее между упреком и одобрением.

Я остался один. Победа была признана, но я получил четкое предупреждение: в следующий раз моя голова может полететь с плеч, даже в случае успеха. Что ж, приходится учитывать, не только свои намерения, но и готовность вышестоящих с ними считаться.

* * *

Следующие несколько дней прошли в лихорадочной работе по зачистке территории и отражению попыток японцев деблокировать окруженную группировку. И все-таки основное сражение было выиграно. 31 августа, когда последние очаги сопротивления в котле были подавлены, я получил новую шифровку из Москвы.

«Комдиву Жукову Г. К. За образцовое выполнение боевых задач и проявленное при этом мужество и героизм присвоить воинское звание „комкор“. Народный комиссар обороны СССР К. Ворошилов».

Воротников, зачитавший мне телеграмму, не преминул подлизаться.

— Поздравляю, товарищ комкор!

Я кивнул, свернул телеграфную ленту и сунул ее в карман. Повышение. Признание. Однако в памяти отчетливо звучали слова Штерна: «Выговор за самоуправство… будет занесено в ваше личное дело».

Плетью обуха не перешибешь. В армии, которая является неотъемлемой частью государства, действуют свои законы. Награда за успех не отменяет взыскания. И это глубоко правильно.

Через час ко мне на КП прибыл начальник разведотдела фронта. Он вручил мне небольшой, опечатанный пакет.

— Срочно и лично, товарищ комкор. Из центра.

Вскрыв пакет, я нашел внутри краткое, но емкое донесение. Резидент «Фукуда» докладывал: операция по ликвидации сети РОВС в Маньчжурии прошла успешно. Полковник Орлов и несколько его ключевых помощников были захвачены и тайно вывезены.

Угроза моей репутации, да и жизни, с этой стороны была ликвидирована. В конце резидент добавлял: «Ваш крестник „Самурай“ переправлен в безопасное место. Проявил хладнокровие и мужество в критической ситуации».

Танака выжил. Молодец. Главное не поддался соблазну покаяться и умереть с честью. Знаем мы их самурайскую честь. Одна Нанкинская резня чего стоит? А публичные дома для солдат и господ офицеров, в которые набирают девочек?..

Вечером того же дня я собрал командный состав. В штабной палатке стоял непривычный шум — не от грохота канонады, а от приглушенных разговоров и звонов чарок. Мы отмечали победу и мое новое звание.

— Георгий Константинович, — поднял свой стакан Смушкевич, — поднимаю бокал за ваше новое звание! И за то, чтобы вы и дальше продолжали удивлять японцев, а не только нас!

Все засмеялись, но я оставался серьезен, поднял свой стакан.

— За тех, кто не вернулся из боя.

Глава 13

Вызов в Москву обрушился, как гром с ясного неба. Я понимал, что в нынешних условиях — это могло означать все, что угодно — от награждения до ареста. Сначала мне было предписано прибыть в Тамацк-Булак.

Выделенный Смушкевичем «Р-5» с опытным пилотом перебросил меня от подножия Хамар-Дабы в этот монгольский городок, в котором ни я прежний, ни я, в теле Жукова, еще не бывал. С аэродрома меня забрала «эмка», которой управлял водитель Штерна.

Оказалось — не спроста. Командарм встретил меня в своем штабе. Пожал руку, выслушал доклад о текущем положении дел на плацдарме, кивнул. Он был явно не в настроении, но на этот раз — не из-за моего «самоуправства».

— Нас вызвали обоих, Георгий Константинович, — мрачно сообщил он. — Причины я не знаю. В телеграмме значится — командарму Штерну, комкору Жукову срочно прибыть в Москву. Подпись — Ворошилов.

— Когда отбываем, Григорий Михайлович?

— Немедленно… Ты вещички прихватил?

— Да какие-там вещички. Чемодан с бритвой и сменой белья. В «эмке» остался.

— Тогда поехали. «Дуглас» с ранеными захватит нас.

На американских «Дугласах» возили раненых красноармейцев и командиров на лечение в Союз. Самолет болтало в воздухе. Раненые стонали. Сестрички хлопотали возле них. Штерн молча на меня поглядывал, словно из-за меня страдали эти люди.

Молчал он и когда мы пересели в Соловьевске на поезд. Не знаю, какие мысли не давали покоя Штерну. Наверное, сочинял оправдательный рапорт, в котором объяснял, как это он дозволил комдиву Жукову принимать такие авантюрные решения. С него станется.

В купе с ним было скучно. Да и попутчица наша дородная дама, которая всю дорогу не отрывалась от толстого литературного журнала, не любила разговоров. Я вышел из купе и отправился в тамбур. Просто, чтобы побыть одному. Не угадал.

Потому что там торчал какой-то узкоглазый мужик. Окинув взглядом мои генеральские петлицы, он вдруг выхватил нож и замахнулся. Вот те раз! Рефлексы старого десантника сработали безупречно.

Уклонившись, я врезал ему с ноги в округлое плоское лицо. Он взвизгнул, опрокинулся навзничь и вдруг пропал в грохочущей, пронизанной ветром темноте. Я выпрямился, ошалело озираясь. И было от чего ошалеть.

С чего это он на меня набросился? Ограбить хотел? Или тут дела похлеще? Узкоглазый… Японец? Может быть. Не исключено, что с ликвидацией группы Орлова охота на меня не закончилась.

И надо же, поджидал меня в тамбуре вагона, в шаге от распахнутой двери, за которой мелькали едва проступающие в темноте силуэты проносящихся мимо деревьев. Дверь была открыта заранее. Видать, собирался избавиться от трупа. Моего.

Что теперь делать? Доложить начальнику поезда? Или, на первой же станции, сотруднику органов?.. Эх, жаль, Конев далеко. Его бы это нападение уж точно бы заинтересовало.

Ведь если я и впрямь выбросил из вагона диверсанта, то враг имеет весьма разветвленную сеть агентуры в нашем тылу. И уж точно — своих осведомителей. Нет, тут надо докладывать на самый верх.

Сбоку распахнулась еще одна дверь — та, что вела из тамбура внутрь вагона. Я машинально посторонился. В тамбур просочился сухощавый старичок в кителе и фуражке с красным околышем. Окинул меня взглядом, покачал головой.

— Ежели уж курите в тамбуре, товарищ командир, — проворчал он, — то двери не открывайте. Сорветесь с площадки ненароком, а мне отвечать?

— Двери надо запирать, папаша, — откликнулся я, не вникая в суть сказанного.

— Так с вами запирай не запирай, — продолжал ворчать проводник, протискиваясь мимо меня, чтобы затворить, наконец, злополучную дверь. — Что это? Не ваше ли?

Он указал на пол. Я глянул. Нож. Наверное, тот самый, которым меня пытался ударить узкоглазый. Кем бы он ни был, а намерения у него были самые серьезные… таким свинорезом он бы уделал меня, будь я менее поворотлив.

— Мой, — сказал я и подобрал клинок.

Ножичек оказался знатный. Такие не предназначены для того, чтобы колбаску нарезать. Лезвие прямое, обоюдоострое с бороздкой дола. Рукоятка сделана из упругого материала, вроде коры пробкового дерева. При ударе ладонь не соскользнет. Вот только ножен ему не хватает.

— В купе пройдете или здесь будете следовать? — ехидно осведомился старик.

Хороший вопрос. Торчать в тамбуре, где несмотря на закрытую дверь, все еще сквозило паровозной гарью, мне не расхотелось. Пойти что ли спать лечь? В последние недели на Халхин-Голе мне было не до сна.

Я сунул нож неизвестного лезвием в рукав. Толкнул дверь и оказался в узком коридоре купейного вагона. Двери купе не сдвигались, а распахивались в коридор. Я нашел ту, что была с цифрой «17». Отворил.

Дама, укрывшись одеялом по грудь, читала толстый журнал. На голове у нее была косынка, скрывавшая накрученные на бигуди локоны. На меня она глянула лишь мельком. Штерн уже спал на верхней полке.

Я сел на полку напротив попутчицы и стал смотреть в темное окно. На столике под зеленым тканевым абажуром светила лампа, так что на стекле отчетливо проступало отражение моего лица.

Вернее — не моего. Жукова. Высокий с залысинами лоб. Глубоко посаженные глаза. Прямой нос. Плотно сжатые губы. На широком подбородке ямочка. Ничего лицо. Такие должны нравится женщинам… Невольно вспомнила медсестра Зина. Я отогнал эти мысли.

В рукаве что-то мешало. Нож. Чтобы не пугать попутчицу, потихоньку вытряхнул его и сунул под подушку. Состав начал сбавлять ход. Видимо, подходил к станции. Деревья за окном перестали мелькать, зато появились огни какого-то населенного пункта.

Соседка по купе всполошилась. Выскользнула из-под одеяла. Сунула ноги в туфли, схватила сумочку и выскочила из купе. Проснулся и командарм. Грузно спустился с полки. Сел напротив, взял пенсне, протер окуляры носовым платком.

— Надеюсь, вы понимаете, Георгий Константинович, что ваши методы — опасный прецедент, — вдруг заговорил он, словно продолжив давний разговор. — Если каждый командир начнет действовать по своему усмотрению, игнорируя уставы, у нас не будет армии. Будет партизанский сброд.

Я оторвал взгляд от окна, в котором было отчетливо видно название станции «КАРЫМСКАЯ». Ответил:

— Уставы пишутся по опыту прошлых войн, Григорий Михайлович. Японец воюет не по нашим уставам. Чтобы победить, нужно мыслить иначе. Жестче, гибче.

— Мыслить — да! — Штерн отложил пенсне, и его взгляд стал острым. — Но не подменять собой всю систему! Ваша затея с этим японским летчиком… Вы понимаете, какой это был риск? Если бы японцы раскусили дезу, они смяли бы наш фланг!

— Они не раскусили, — холодно парировал я. — А наш фланг устоял. Иногда нужно рисковать, чтобы избежать большей крови. Вы же видели донесения о потерях. Штурмовать их укрепрайоны в лоб было бы самоубийством.

— Видел! — Штерн слегка повысил голос. — И видел потери ваших танков в том самом «прорыве», который едва не сорвался! Вы пытаетесь выиграть войну одним сражением, Жуков! Но война — это плановая работа, а не бег с препятствиями! Она требует расчета, снабжения, планомерного давления!

Вагон дернулся, но это был еще не отход. Видать, меняли локомотив.

— У нас не было времени на проведение плановых работ, Григорий Михайлович! Пока мы давили бы планомерно, японец получал подкрепления и строил новые укрепления. Нужно было бить быстро. Сломать хребет его группировке. Да, это риск. Но расчетливый риск.

— Расчетливый? — Штерн усмехнулся, но беззлобно. В его глазах читалась усталость от долгой дороги и долгого спора. — Вы игрок, Георгий Константинович. Блестящий, но игрок. А армия — не игорный дом. За ваши ставки могут заплатить кровью тысячи бойцов.

— За нерешительность командира — тоже, — отрезал я. — Трусливый или нерешительный командир губит больше людей, чем смелый, идущий на оправданный риск.

Мы снова замолчали. Стук колес заполнил купе. Штерн пригубил остывшего чаю из стакана в мельхиоровом подстаканнике, стоявшего на столике.

— Ладно, — он вздохнул. — Победа за вами. Факт есть факт. Япошек вы потрепали изрядно. Только помните, что в Москве… — он многозначительно посмотрел на меня поверх края чашки, — вам придется отвечать не только за победу, но и за то, как вы ее достигли. Ворошилов и Шапошников… они ценят порядок. Они не любят, когда их тщательно продуманные планы ломают о коленку, даже ради победы.

— Я готов отвечать, — сказал я, глядя прямо на него. — И готов повторить все то же самое, если того потребует обстановка.

Штерн покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с раздражением.

— Я в этом не сомневаюсь. В том-то и проблема.

Он откинулся на спинку дивана, служившего постелью на нижней полке, демонстративно закрыв глаза. В это время вернулась соседка, торжественно неся перед собой пакет с горячими пирожками.

— Угощайтесь, товарищи командиры!

Москва, кабинет наркома в здании Наркомата обороны СССР

Во главе огромного полированного стола сидел Ворошилов, справа и слева — Шапошников и Мехлис. Последний дымил папироской. Мы со Штерном стояли по стойке «смирно». Нарком медленно поднялся, обошел стол и остановился передо мной.

— Ну, Жуков, — начал он, — ты там, на Халхин-Голе, смотрю, развернулся… И «ночных ласточек» придумал, и танки гонял, как быков на выгоне, и приказы старших товарищей игнорировал… — Он сделал паузу, чтобы я проникся. — Однако… врага разгромил. И разгромил по-суворовски — не числом, а умением.

Он повернулся, взял со стола одну из красных коробочек, что лежали на столе.

— За умелое руководство войсками и проявленную инициативу… — проговорил он, открывая коробочку.

В ней лежала Золотая Звезда Героя Советского Союза.

— А также — Орден имени Владимира Ильича Ленина.

Я взял награду. Рука не дрогнула. Ворошилов смотрел на меня пристально.

— Однако запомни, Георгий Константинович, — его голос стал тише, но от этого еще весомее, — армия — это не поле для твоих личных экспериментов. Победителей не судят… пока они побеждают. Постарайся, чтобы так продолжалось и дальше.

Затем он повернулся к Штерну.

— А тебе, Григорий Михайлович, за общее руководство операцией… — он и ему вручил орден Ленина. — И за терпение, — добавил он с легкой, едва уловимой усмешкой. — А что — не в Кремле вручали, в торжественной обстановке, не обессудьте. Мы пока эту войну не афишируем. Вот разгромим врага окончательно, тогда и Кремль будет и банкет.

Когда мы вышли из кабинета, Штерн, не глядя на меня, проговорил:

— Поздравляю с Золотой Звездой, комкор. Надеюсь, в следующий раз вам не придется выбирать между уставом и победой.

— Надеюсь, товарищ командующий, что устав и победа перестанут быть взаимоисключающими понятиями, — так же сухо ответил я.

Мы разошлись в разные стороны по длинному коридору наркомата. На кителе поблескивала Золотая Звезда Героя — первая в жизни Жукова и заработанная мною самостоятельно, потому что на подсказки предшественника рассчитывать не приходилось.

На улице я сел в служебный автомобиль. Это был «Паккард». Водитель отворил мне дверцу, покосился на Золотую Звезду.

— Поздравляю с Героем, товарищ комкор!

Я кивнул и сел в машину. Москва жила своей жизнью, мирной и шумной. И только я знал, что эта передышка — временная. Война, настоящая, большая война, была неизбежна. И мне предстояло готовиться к ней, лавируя между необходимостью побеждать и требованием соблюдать писанные и неписанные правила.

В гостинице «Москва», едва я поднялся в свой номер, раздался звонок. Я взял трубку.

— Товарищ Жуков? — поинтересовался звонивший.

— Он самый.

— С вами говорит Поскребышев.

— Слушаю вас, товарищ Поскребышев.

— Завтра, в пятнадцать часов, вас ждет товарищ Сталин. За вами заедут в четырнадцать пятнадцать.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. Сентябрь 1939 года

Кабинет поражал своим аскетизмом. Большой стол, заваленный картами и бумагами, несколько стульев, портреты Маркса, Энгельса и Ленина на стене. И сам Хозяин, стоявший у карты Дальнего Востока. Он был ниже меня ростом, но его присутствие заполняло всю комнату, делая ее тесной.

— Товарищ Жуков, — его голос был тихим, хрипловатым, без тени приветливости. Он указал на карту мундштуком трубки. — Вы хорошо поработали на Халхин-Голе. Разгромили самураев. Теперь японцы уважают нашу силу. Но уважения мало. Нужно добить.

Он повернулся ко мне, и его пронзительный взгляд скользнул по моему новому комкоровскому мундиру и Золотой Звезде.

— Военный совет считает, что пора ликвидировать японский плацдарм полностью. И поднять вопрос о правомерности существования Маньчжоу-Го. Ваше мнение?

Я почувствовал, как меня прошибает холодным потом. Он не столько интересовался моим мнением, сколько проверял глубину понимания. Сказать «да» и взять на себя неподъемную задачу? Или проявить осторожность и показаться слабым?

— Товарищ Сталин, что касается военной части, то считаю, что эта задача выполнима, — начал я, тщательно подбирая слова. — Но для ее решения нужно многое переменить. Без этого мы понесем неоправданно высокие потери и можем потерпеть неудачу.

Сталин медленно раскурил трубку, не сводя с меня глаз.

— Что именно нужно переменить? Конкретно.

— Первое. Моторизация и механизация. На Халхин-Голе я убедился — будущее за танковыми клиньями и мотопехотой. Нам нужны не отдельные бригады, а целые механизированные корпуса. С новыми танками — с противоснарядной броней, мощными пушками. Те Т-26 и БТ, что есть сейчас — это уже вчерашний день. Их японская артиллерия легко поражает.

Сталин молча затянулся, кивнув, чтобы я продолжал.

— Второе. Связь. Раций не хватает катастрофически. Командиры батальонов не могут вызвать огонь артиллерии, командиры полков теряют управление в наступлении. Нужно наладить массовый выпуск надежных радиостанций для танков и пехоты.

Снова кивок.

— Третье. Авиация. Наши «И-15» и «И-16» выиграли у японцев, но ненадолго. У них уже есть более современные машины. Нам нужны новые истребители и пикирующие бомбардировщики для поддержки наземных войск.

Сталин подошел к пепельнице, выбил в нее из трубки пепел. Вынул из коробки с «Герцеговиной-Флор» папиросу, надломил ее и принялся набивать табаком трубку. И хотя он был сосредоточен на этом процессе, я понимал — вождь меня внимательно слушает.

— Четвертое. Подготовка командиров. Многие воюют по шаблонам Гражданской. Нужно учить взаимодействию родов войск, умению прорывать укрепленные районы, а не бросать пехоту в лобовые атаки.

Я сделал паузу, глядя на Сталина. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Продолжайте, товарищ Жуков, — сказал он.

— Пятое — экипировка.

— Экипировка? — переспросил Иосиф Виссарионович.

— Да, товарищ Сталин. Разрешите начистоту?

— Не разрешу. Потребую.

— Экипировка и обмундирование наших бойцов мало отличаются от таковых времен империалистической и Гражданской войн. А современная война предъявляет иные требования.

— Какие же, товарищ Жуков?

— И форма и экипировка должны быть более удобными. Красноармеец все необходимое носит либо на плече, либо на поясе, либо за спиною — в вещмешке, как его отцы и деды. Таким образом нагрузка распределена не равномерно. А ее нужно распределить по всему телу. Это и облегчит нагрузку на марш-бросках и в атаках и сократит, к примеру, время на перезарядку стрелкового оружия.

— Интересно рассуждаете, — сказал вождь. — Можете изложить это нашим специалистам?

— Могу, товарищ Сталин. Позвольте заметить, что все эти перемены возможны лишь при полной мобилизации нашей промышленности. Все это требует ресурсов, станков, квалифицированных рабочих. Нужно срочно расширять производственные мощности на Урале и в Сибири, подальше от западных границ.

Я замолчал, хотя далеко не исчерпал свой список. Пожалуй, зря я ляпнул про Урал и Сибирь. Насторожится вождь. Кабинет заполнился густым дымом из его трубки. Сталин медленно подошел к столу, положил трубку в пепельницу.

— Вы предлагаете не план наступления, а программу перевооружения всей армии, — произнес он наконец, ровным, словно лишенным эмоций голосом. — Это требует времени. Даже за год мы не уложимся. А японцам необходимо ответить сейчас.

— Товарищ Сталин, — я сделал шаг вперед. — Мы можем нанести японцам чувствительный удар и сейчас, но для полного разгрома Квантунской армии и удержания территорий… Без этих мер мы рискуем повторить судьбу царской армии в 1905 году. Имея храбрость бойцов, но проигрывая из-за отсталой техники и тактики.

Он снова взял трубку, смотря на карту Маньчжурии.

— Ваши предложения… они уже звучали. Но не от тех, кто только что вернулся с победоносной войны. Тухачевский тоже говорил о танках… — он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд.

Я невольно сглотнул. Он проверял меня на лояльность, проводя параллель с врагом народа.

— Речь идет не о теориях, товарищ Сталин, — четко сказал я. — Речь идет о том, что я видел своими глазами на поле боя. О том, что уже доказало свою эффективность в ограниченном масштабе. Моторизованные стрелки, поддержанные танками и авиацией, решают исход боя. Артиллерия, управляемая по радио, — пробивает любую оборону. Это не теория. Это практика.

Сталин снова повернулся ко мне. В его глазах, казалось, мелькнуло уважение.

— Хорошо. Подготовьте подробный доклад. С конкретными предложениями по срокам и ресурсам. Мы его рассмотрим. Что касается японцев… — он снова ткнул трубкой в карту, — мы нанесем удар. Ограниченный. Чтобы напомнить им об их месте. А ваши предложения… они могут пригодиться для более масштабных задач. Вы свободны, товарищ Жуков.

Я откозырял и вышел. Спина была мокрой от напряжения. Я предложил ему не просто военную реформу. Я предложил стратегический курс. И он его… принял к рассмотрению. Это был первый, самый опасный шаг. Впереди была борьба с косностью аппарата, с нехваткой ресурсов, с инерцией мышления. Вот только дверь была открыта. И я был готов в нее войти.

Глава 14

Москва, Московский текстильный институт

Кабинет ректора больше походил на творческую мастерскую. На стенах висели образцы тканей, на длинном столе лежали образцы сукна, схемы станков и эскизы костюмов. В общем — совершенно мирная обстановка.

Ректор, Николай Яковлевич Канарский, далеко не старый профессор с умными, усталыми глазами, и несколько ведущих преподавателей смотрели на меня с нескрываемым любопытством и некоторой опаской. Комкор в стенах их института был явлением нечастым.

— Товарищи, — начал я, положив перед собою папку с предварительными набросками, — понимаю, что в мое появление в стенах вашего учебного заведения вас несколько удивило. Все-таки вы работаете в сугубо гражданском учебном заведении, но работа по укреплению обороноспособности нашей страны — долг каждого советского человека. Я обратился к вам, а не в наркомат легкой промышленности вот почему. У вас, наверняка, учатся талантливые ребята, способные решать необычные творческие задачи. Как раз такую, вернее, целый ворох таких задач я хотел бы перед вами поставить. Хочу сразу предупредить, разговор наш пока предварительный, но сам товарищ Сталин заинтересован в в результатах этого разговора, так как им поручено мне собрать предварительную информацию по ряду важнейших для нашей армии вопросов.

Присутствующие переглянулись, с их лиц немедленно слетело скучающее выражение. Упоминание имени вождя подействовало, как холодный душ. Выдержав паузу, я подошел к доске и начал рисовать мелом упрощенную схему.

— Посмотрите на обычную гимнастерку. Мешковатая, неудобная, сковывает движения. Необходимо то и дело менять подворотнички. Хлопчатобумажная ткань, когда намокает, становится тяжелой и долго сохнет, а в жару не дышит. Красноармеец в такой форме — не воин, а страдалец. Я уже не говорю о том, что современное обмундирование мало чем отличается от обмундирования времен Гражданской, империалистической, даже — русско-японской войны тысяча девятьсот четвертого— пятого годов! А ведь более тридцати лет прошло, товарищи! И это только — гимнастерка, а ведь есть еще — шинель, сапоги, ботинки с обмотками. Не говоря уже о головном уборе рядового бойца.

— Что тут скажешь, — пробормотал один из преподавателей. — Традиция…

— Традиция? — переспросил я. — Наша родина — революция, сказал Владимир Ильич, следовательно, чтя традиции, мы должны оставаться революционерами во всем.

Ректор кивнул, делая пометки в блокноте.

— Что вы предлагаете, товарищ комкор?

— Во-первых, покрой. Нужна не гимнастерка, а нечто вроде куртки-блузы. Более свободного кроя, но без излишнего объема. Воротник должен быть комбинированным, то есть — когда требуется — отложным, а когда нужно закрыть горло, то застегивающимся наглухо. Рукава — с плотно, но не жестко облегающими манжетами, чтобы снег, пыль и насекомые не забивались.

Я видел, как преподаватели, которые сами были конструкторами одежды, переглядываются. Их можно было понять. Ведь я и впрямь предлагал отход от без малого столетних традиций.

— Во-вторых, материал, — продолжал я, дожимая их. — Нам нужно два основных типа ткани. Для летней формы — легкую, гигроскопичную, хорошо впитывающую пот. Для зимней — утепленную, возможно с добавлением искусственного волокна для прочности и легкости. И главное — окраска тканей должна быть не одноцветной, а с камуфлирующим рисунком.

В кабинете воцарилась тишина. Может, они не знали слова «камуфлирующий»?

— Вы говорите о камуфляже? — переспросил один из присутствующих. — Разработанном Барановым-Россинэ?

— Маскировочная окраска, — пояснил я, хотя впервые слышал эту фамилию. — Пятнистая, размытая или наоборот — однотонная, в зависимости от цвета местности, чтобы красноармеец сливался с нею. Не защитного цвета, который виден на любой поверхности, а под цвет песка, степи, леса, заснеженной равнины. Рисунок должен ломать силуэт. Крупные, неправильной формы пятна. Три-четыре цвета. Это резко снизит заметность бойца.

— Но это потребует изменения технологии окраски тканей, товарищ комкор, — проговорил ректор. — Такие ткани в СССР не производят. Нет красителей, нет технологий.

— Значит, нужно создавать, — жестко парировал я. — Война не будет ждать. Начнем с опытных партий, используя то, что есть. Ваша задача — разработать новый крой. И еще… — Я подошел к столу и взял образец ткани красноармейской шинели. — Шинель бойцу из постель и палатка, это так, но в атаке в ней, длинной, тяжелой невозможно быстро двигаться. Зимой она намокает и превращается в ледяной панцирь. Нужно принципиально иное решение. Главный принцип — одежда бойца должна быть легкой, прочной, удобной, не сковывающей движений, при этом соответствующей климатическим условиям.

— Я хочу напомнить вам, товарищ комкор, — снова заговорил ректор, — что у нас не научно-исследовательский, а учебный институт. Мы готовим кадры для нашей легкой промышленности.

— Потому я к вам и обратился, товарищ Канарский. Выберите из студентов группу талантливых, неординарно мыслящих ребят, дайте им, в рамках учебного процесса, творческое задание разработать новую форму для нашей армии, с учетом существующих в СССР технологий и материалов. В этой папке все требования, о которых я упомянул в нашем разговоре и еще больше — о которых я не упомянул. А также — мои примерные наброски того, как это должно выглядеть.

Я протянул ректору папку и наблюдал, как его сотрудники разглядывают мои наброски — странные, непривычные для этого времени, хотя и основанные на жесткой логике военных действий. Это была не прихоть, а необходимость, продиктованная опытом двух войн — той, что была, и той, что мне еще предстояло пережить здесь.

— Ваша задача, товарищи, — подвел я итог, — разработать эскизы и образцы новой полевой формы в трех вариантах: летнем, зимнем и для командного состава. Срок — один месяц. После этого доложим в Наркомат. Вопросы есть?

Вопросов было много. О стоимости, о перестройке производства, о сопротивлении Артиллерийского управления, отвечавшего за обмундирование, но я пока отмахивался. Рано пока обсуждать такие вопросы.

Я знал, что сопротивление моим предложениям во всех инстанциях будет бешеным, но я также знал, что каждый красноармеец, одетый в удобную и практичную форму, будет сражаться лучше. И шансы уцелеть в бою у него повысятся.

А это так же важно, как новый танк или самолет. Это был первый, маленький кирпичик в фундаменте будущей армии, которую мне предстояло построить. Армии, способной не просто победить в грядущей войне, но и уменьшить цену победы.

Москва, Научный автотракторный институт (НАТИ)

Директора НАТИ, Андрея Антоновича Липгарта, я застал в помещении, больше напоминавшем сборочный цех в миниатюре. На столе, заваленном чертежами, лежали модели танковых подвесок, образцы броневой стали, а на подоконнике дымилась паяльная лампа — видимо, здесь только что собирали что-то. Сам Липгарт, человек с умными, пронзительными глазами, смотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Товарищ Жуков, ваши заметки о недостатках «БТ» и «Т-26» я изучил, — он отодвинул чертеж и достал мою записку, испещренную пометками. — «Слабая броня», «пожароопасность бензиновых двигателей», «недостаточная мощь 45-мм пушки против современных укреплений»… Вы бьете не в бровь, а в глаз. Но что вы предлагаете вместо абстрактных пожеланий?

Я развернул на столе свой планшет с новыми, пока еще сырыми эскизами.

— Не абстрактные пожелания, Андрей Антонович. Конкретные тактико-технические требования к новой машине.

Липгарт насторожился, его взгляд стал еще острее.

— Продолжайте.

— Первое. Защита. Лобовая броня не менее 45 миллиметров, установленная под наклоном. Это принципиально. Пуля и снаряд должны не пробивать ее, а рикошетировать.

— Это резко увеличит массу! — тут же отреагировал Липгарт.

— Значит, нужен новый двигатель. Не бензиновый, а дизельный. Мощный, экономичный и менее пожароопасный. Я знаю, что над дизелем «В-2» в Харькове уже работают. Нужно ускорить эти работы и адаптировать его для танка.

Я перевернул лист.

— Второе. Вооружение. 45-мм пушка — это вчерашний день. Нужна 76-мм длинноствольная пушка. Чтобы бить не только по пехоте, но и по любым японским, да и не только японским, танкам с дальней дистанции. И не менее двух пулеметов… Третье. Ходовая часть. Подвеска Кристи на «БТ» — ненадежная и сложная в обслуживании в полевых условиях. Нужна более простая и живучая торсионная подвеска. И широкие гусеницы, чтобы уменьшить удельное давление на грунт.

Липгарт молча слушал, иногда внося пометки в свой блокнот. Видно было, как в его голове уже идут расчеты.

— Вы описываете не средний танк, товарищ Жуков, а нечто промежуточное между средним и тяжелым. Масса будет под 30 тонн. Это сложно. Очень сложно. Но… — он вдруг улыбнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонек создателя, — но чертовски интересно. У вас есть данные по предполагаемой толщине брони японских и немецких танков?

— Приблизительные, — соврал я, помня точные цифры о «Тиграх» и «Пантерах». — Но тенденция ясна — броня будет толще, пушки — мощнее. Наша задача — создать машину, которая будет оставаться грозной силой не один год.

— Понимаю. — Липгарт откинулся на спинку стула. — Вы предлагаете не эволюцию, а революцию. И сроки?

— Максимально сжатые. Опытный образец к концу следующего года. Я добьюсь, чтобы вам предоставили высший приоритет по ресурсам и кадрам.

Мы вышли из кабинета и направились в цех, где стояли несколько «БТ-7». Я положил ладонь на броню одного из них, холодную и тонкую.

— Эти машины очень помогают нам на Халхин-Голе, Андрей Антонович. Но следующая война будет другой. И нам нужен другой танк. Не для парадов, а для победы.

Липгарт кивнул, глядя на свой будущий объект для модернизации с видом хирурга, готовящегося к сложной операции.

— Он будет. Я берусь за эту работу, но готовьтесь, Георгий Константинович, за нее придется бороться. В верхах многие считают, что и нынешние танки — более чем достаточны.

— Я знаю, — сказал я, — но в эту битву придется вступить мне. Ваша — создать оружие. А моя — доказать, что оно нужно стране.

Следующей точкой в моем московском маршруте было КБ Поликарпова, а затем — туполевское КБ. Мне нужно было протолкнуть идею пикирующего бомбардировщика и нового истребителя. Работа только начиналась.

Другие институты и конструкторские бюро

Следующей остановкой стал авиазавод № 39. Меня провели прямо в цех, где в клубах металлической пыли рождались истребители «И-16». Главный конструктор, Николай Николаевич Поликарпов, выслушал мои претензии к его «ишачку» молча, лишь изредка поддакивая.

— Маневренность — да, хороша, — говорил я, глядя не на самолет, а на него, — но скорость, скороподъемность, вооружение — уже недостаточны. Новые японские самолеты уже превосходят их по своим характеристикам. Нам также нужен новый истребитель. Не уступающий им, а превосходящий их.

Поликарпов тяжело вздохнул.

— Я знаю, товарищ Жуков. Работаю над «И-180», но… — он махнул рукой в сторону цеха, — тут свои сложности.

Я понимал, о чем он. Сложности были. Что греха таить, многого не хватало советской промышленности. Да и система управления ею была далека до совершенства. Будь моя воля, я бы создал Государственный Комитет Обороны не в 1941, а прямо сейчас.

— Николай Николаевич, — я понизил голос. — «И-180» — это хорошо, но стране нужен задел на будущее. Нужен самолет с новым, мощным мотором, с убирающимся шасси, с защитой для летчика. Машина, которая будет господствовать в небе несколько лет. Не сейчас, а завтра. Все, что вам нужно для этой работы, я попытаюсь обеспечить.

Он посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Редко военные заглядывали так далеко вперед.

— Я… подумаю над эскизами, — осторожно сказал он.

Из цеха Поликарпова я направился в КБ Туполева, вернее, в ЦКБ-29 — знаменитую «туполевскую шарагу». Попасть туда было не так-то просто. Все-таки — это ведомство госбезопасности, но товарищ Сталин позаботился о том, чтобы передо мною открывались все двери.

Меня провели к Андрею Николаевичу. Он, видимо обрадовавшись том, что видит генерала с армейскими петлицами, еще не зная о моем визите к Поликарпову, сразу начал рассказывать о своем новом бомбардировщике.

— … а вот «АНТ-42», товарищ комкор, он же ТБ-7, — с воодушевлением говорил он, — машина уникальная! Дальность, потолок…

— Андрей Николаевич, — мягко, но твердо прервал я его. — Стратегические бомбардировщики — это важно. Только сейчас остро не хватает другого — фронтового пикирующего бомбардировщика. Точного, живучего, способного наносить удары по японским укрепрайонам и колоннам с минимальным риском для своих войск.

Туполев нахмурился.

— Пикировщик? Это же не наш профиль…

— Ваш профиль — создавать лучшие самолеты в мире, — парировал я. — А задача — дать армии то, что ей нужно для победы. Представьте машину с мощным двигателем, с бронированной кабиной и автоматическим выходом из пике. Чтобы летчик мог целиться, как из винтовки.

Я видел, как в его глазах загорается профессиональный интерес, заглушающий первоначальное раздражение.

— Это… интересная задача. Требует проработки.

— Прорабатывайте, — сказал я, вставая. — Я включу этот пункт в доклад. И постараюсь, чтобы на вас смотрели не как на заключенного, а как на главного конструктора, решающего важнейшую государственную задачу.

Мой последний визит в тот день был в Наркомат связи. Там меня ждал самый тяжелый, но и самый важный разговор. Начальник Главного управления связи РККА, корпусной комиссар Н. Н. Алексеев, выслушал мои требования о тысячах новых радиостанций для танков и пехоты с плохо скрываемым скепсисом.

— Георгий Константинович, вы требуете невозможного! — развел он руками. — Промышленность не осилит такие объемы. Да и зачем танку рация? Командир флажками прекрасно…

— Товарищ комиссар, — голос мой стал стальным, — на Халхин-Голе из-за отсутствия связи мы теряли танки и людей. Без радиосвязи не будет ни управления боем, ни взаимодействия родов войск, ни побед в современной войне. Это не пожелание, это требование. Я внесу его в доклад лично товарищу Сталину. И предложу перепрофилировать часть заводов на выпуск радиоаппаратуры. Выбор за вами — возглавить этот процесс или уступить место тому, кто сможет.

Алексеев побледнел. Фраза «внести в доклад лично товарищу Сталину» подействовала безотказно.

Выйдя на улицу, я глотнул еще теплого сентябрьского воздуха, переведя дух. Каждый такой разговор был сражением. Я собирал армию единомышленников — инженеров, конструкторов, ученых.

Их знания и мое видение будущей войны должны были создать ту силу, которая сможет остановить любого врага. Доклад для Сталина превращался из отчета в программу действий. И я был готов отстаивать ее до конца.

Научно-исследовательский институт металлургии и брони (НИИ-48)

Директор института, профессор Анатолий Иванович Малахов, смотрел на разложенные на столе образцы стали с видом хирурга, изучающего рентгеновские снимки. Я положил перед ним каску образца 1936 года и свой эскиз.

— Анатолий Иванович, эта каска — не более чем символическая защита, — начал я без предисловий. — Осколок или пуля с близкой дистанции легко ее пробивают. Нам нужен новый шлем. Не просто стальной колпак, а эффективное средство защиты.

Малахов взял в руки каску, покрутил ее.

— Увеличить толщину? Но вес…

— Не в толщине дело, — перебил я. — В форме и технологии. — Я указал на свой эскиз. — Нужна более обтекаемая форма, с развитым козырьком и удлиненными полями сзади и по бокам. Чтобы пули и осколки застревали не в черепе, а в металле. И делать его нужно не из этой стали, а из легированной, с более высокой твердостью.

— Это резко удорожит производство, — покачал головой Малахов.

— Дешевле, чем хоронить обученного бойца, — жестко парировал я. — И это только первая задача. Вторая — куда сложнее.

Я достал из планшета несколько фотографий с Халхин-Гола, на которых были запечатлены красноармейцы с рваными ранами от осколков.

— Основные потери — от артиллерийских и минометных осколков. Пуленепробиваемые жилеты могли бы спасти тысячи жизней.

В кабинете воцарилась тишина. Малахов смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Товарищ Жуков, вы предлагаете одеть всю пехоту в… рыцарские доспехи? Это технически невозможно! Вес будет запредельным!

— Я предлагаю не латы, — я ткнул пальцем в эскиз. — А противопульный жилет для штурмовых групп, саперов, разведчиков. И противоосколочный — для артиллеристов, расчетов пулеметов, то есть для тех, кто не совершает многокилометровые марши. В качестве наполнителя можно использовать не сталь, а другие материалы. Текстильные пакеты, специальные сплавы алюминия. Задача вашего института — найти решение. Определить оптимальную толщину и конфигурацию пластин, разработать конструкцию подсумков для них.

Малахов задумался, в его глазах загорелся профессиональный азарт.

— Это… нетривиальная задача. Сплавы алюминия… Возможно, мы могли бы проработать вариант с пластинами из стали «СИ-1»… Но это все в теории. Нужны испытания, стрельбы…

— Организуйте, — отрезал я. — Я добьюсь выделения полигона и боеприпасов. Главное, рассчитайте ТТХ — вес готового жилета, уровень защиты от пули и осколков на разных дистанциях. Срок на предварительные расчеты — месяц.

— Вы ставите невыполнимые сроки, товарищ комкор!

— Война ставит еще более жесткие сроки, профессор. Я не требую готовых изделий завтра. Я требую начать работу сегодня. Пока вы будете проводить расчеты, я буду пробивать решение о запуске опытных партий на одном из оборонных заводов.

Я понял, что в его голове уже крутятся формулы, варианты сплавов, схемы расположения пластин. Напрямую приказывать я ему не мог, но я бросил ему вызов. И для настоящего ученого это был лучший стимул.

— Ладно, — наконец выдохнул Малахов. — Мы возьмемся, но готовьтесь к сопротивлению. Генштаб будет против — скажут, это разоружит армию.

— С Генштабом я разберусь сам, — сказал я, собирая свои бумаги. — Ваша задача — дать мне железные аргументы в виде расчетов и опытных образцов. Спасем жизнь хотя бы одному из десяти бойцов — это уже победа. А сэкономленные на подготовке нового бойца средства окупят сто таких жилетов.

Выйдя из института, я почувствовал странное удовлетворение. Шлемы, жилеты… Казалось бы, мелочи, но из таких «мелочей» и складывается боеспособность армии. Боец, уверенный в своей защите, воюет лучше. А сбережение обученного личного состава было ключом к победе в долгой, тотальной войне, которая, я знал, неизбежно грядет.

Задумавшись, я не услышал скрипа тормозов. И обернулся только тогда, когда меня окликнули:

— Товарищ Жуков, можно вас на минутку?

Глава 15

Москва, Наркомат внутренних дел, кабинет Л. П. Берии

Народный комиссар внутренних дел СССР встретил меня в своем просторном кабинете, обставленном с подчеркнутой, почти буржуазной роскошью. Ноги утопали в ворсе ковра, свет ламп отражался в полированной столешнице красного дерева, мягкие кресла так и манили погрузиться в них. И все же я понимал, что разговор будет нелегким.

— Георгий Константинович, дорогой, прошу, садитесь, — с мягким кавказским акцентом проговорил хозяин кабинета. — Рад видеть одного из наших самых перспективных военачальников.

— Взаимно, Лаврентий Павлович, — отозвался я, пожимая его ладонь.

Как и Сталин, в реальности Берия не походил на того карикатурного персонажа, которого мне приходилось видеть в кино. Он указал на кресло, а сам занял место за столом, сложив руки перед собой. Его взгляд, внимательный и пронзительный, словно просвечивал меня рентгеном.

— Мне стало известно о вашей… кипучей деятельности, — начал он, отчеканивая слова. — Я говорю не только о победах на фронте… Новые танки, самолеты, форма, даже какие-то… броневые жилеты для пехоты. И все это вы собираетесь изложить в докладе товарищу Сталину. Очень масштабные планы.

Я кивнул. Нарком знал все. Каждую мою встречу, каждый разговор. А чего я хотел? Глупо было бы думать, что моя бурная деятельность останется незамеченной органами госбезопасности.

— Планы, необходимые для укрепления обороноспособности страны, Лаврентий Павлович, — сказал я.

— Бесспорно, — кивнул он, его улыбка стала чуть шире, но выражение глаз за стеклами знаменитого пенсне не изменилось. — Меня, как человека, отвечающего за безопасность страны, интересуют… двойное применение некоторых ваших предложений.

Он выдержал паузу, давая мне понять, что это не вопрос, а требование.

— Вот, к примеру, эти новые радиостанции для тактического звена. Представляете, какие возможности они открывают для агентурной работы в тылу противника? Или для контроля за… собственными войсками в сложной обстановке.

Я не удивился, так как с самого начала понимал, что разговор пойдет именно об этом. И все-таки уточнил:

— Моя задача — повысить управляемость войск в наступлении, Лаврентий Павлович.

— Вы и так прекрасно с ней справляетесь, — парировал нарком. — Но почему бы не пойти дальше? Ваша идея с камуфляжной тканью… Она ведь пригодится не только бойцам на передовой, но и нашим диверсантам, действующим в глубоком тылу врага. Надо подумать о специальных образцах для органов.

Он подошел к шкафу, достал графин с вином и наполнил два бокала. Протянул один мне.

— Или вот эти… броневые жилеты, — продолжал он. — Скрытое ношение их позволило бы обезопасить не только пехоту, но и сотрудников органов и, что главнее всего, первых лиц нашей партии и правительства.

Я взял бокал, пригубил. Берия произносил слова спокойно, почти дружелюбно, но за каждым из них стоял тонкий расчет. Он предлагал мне союз. Не просто поддержку моих инициатив, а интеграцию их в систему, где военные технологии служили бы не только РККА, но и системе государственной безопасности.

— Вы совершенно правы, Лаврентий Павлович, мои предложения имеют не только сугубо военное назначение, — сказал я, ставя бокал на стол.

— В современной войне, Георгий Константинович, грань между открытым боем и секретной операцией весьма условна, — кивнул нарком с пониманием. — С нашей поддержкой ваши проекты получат зеленый свет. Ресурсы, люди, ускоренное внедрение. А без нее… — продолжал Берия, его тон стал почти доверительным, но в глазах оставалась стальная ясность, — вы можете столкнуться с… излишней бюрократической волокитой. А время, как вы сами понимаете, дорого.

Этот человек понимал больше, чем произносил вслух. И зная его биографию, не только как комиссара государственной безопасности, но и государственного деятеля, я понимал, что он вполне способен оценить не только предложения по точечным усовершенствованиям.

— Вы абсолютно правы, Лаврентий Павлович, — сказал я. — Время — критический фактор. И я ценю возможность ускорить реализацию проектов, жизненно важных для обороны. — Я сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Что касается двойного применения… Вы обозначили крайне важные аспекты. Действительно, надежная связь и скрытность необходимы не только на поле боя. И если мои предложения могут быть полезны органам госбезопасности в их сложной работе, я буду только рад, но я считаю, что все эти и многие другие новшества принесут пользу стране только в том случае, если их решать комплексно.

Берия внимательно меня слушал, его пальцы медленно барабанили по столу.

— А именно? — уточнил он.

— А именно — предложения по реорганизации обороны СССР в преддверии неизбежной войны с европейским и дальневосточным империализмом.

— Вот даже как?

— Именно так, Лаврентий Павлович.

— Что ж, это разумный подход, Георгий Константинович, — кивнул Берия. — если решать накопившиеся проблемы, то сразу все скопом. Тем более, взаимодействие нашей военной науки, оборонной промышленности и органов госбезопасности должно быть самым тесным. Наши интересы в укреплении государства, в конце концов, совпадают. — Он снова наполнил бокалы. — Полагаю, прежде, чем представить доклад товарищу Сталину, мы должны провести расширенное заседание с представителями всех заинтересованных ведомств. А с бюрократическими проволочками… мы разберемся.

— Благодарю вас, Лаврентий Павлович, — я поднял бокал. — Уверен, что такое сотрудничество пойдет на пользу общему делу.

— Кстати, о вашей безопасности, Георгий Константинович, — Берия отпил и отставил бокал, и его взгляд стал пристальным, почти отеческим. — Наши органы работают не только на опережение врага, но и на защиту наших лучших командиров. К примеру, на перегоне между Соловьевском и Читой нашли тело неизвестного монголоидной внешности. Следствие пока считает, что он сорвался с подножки вагона. Экспертиза показала, что он должен был выпасть из вагона того самого поезда, на котором ехали вы, с командармом Штерном. Возможно, это совпадение, но я не верю в случайность таких совпадений.

Я не удивился. Берия, конечно, должен был узнать об этом происшествии. Возможно, его люди уже тогда следили за вагоном, в котором мы ехали. Вот только, где же они были, когда этот придурок на меня кинулся? Впрочем, какой смысл скрывать?

— Это не совпадение, Лаврентий Павлович, — сказал я. — И он не сорвался. Я его выбросил.

Берия медленно откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. Ни тени удивления не мелькнуло на его лице.

— Продолжайте, — произнес он мягко.

— Это было на вторые сутки пути. Ночью. Я вышел на площадку подышать. Там была открытая дверь и человек, который вдруг бросился на меня с ножом. Нож короткий, с пробковой рукоятью и узким лезвием, как раз пригодный для удара между ребер. Я его подобрал. Он у меня в гостинице в чемодане.

— И как это вы умудрились? — спросил Берия с неподдельным интересом.

— Увернулся. А потом ударил ногой в грудь. Он и улетел с подножки под откос. Я не стал никому докладывать. Не хотел лишнего шума.

Берия несколько секунд молча смотрел на меня, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах я увидел холодное одобрение.

— Правильно сделали, что не стали поднимать шума. Зачем информировать агентуру врага. — Он помолчал. — Значит, японцы и их приспешники из РОВС не оставляют попыток. Сначала тот диверсант-неудачник Скорино, теперь вот этот… Это подтверждает правильность курса на усиление безопасности, в том числе и персональной. И показывает, что ваша боевая выучка, Георгий Константинович, не подвела вас и в такой… нестандартной ситуации.

Он подчеркнул слово «нестандартной», давая понять, что оценил и мое хладнокровие, и мою физическую подготовку.

— С этого момента, — продолжил Берия, и его голос вновь обрел официальные нотки, — ваша личная охрана будет усилена. Моими людьми. Не для контроля, — он слегка улыбнулся, видя, что я напрягся, — а для гарантии. Ваша жизнь и безопасность — теперь вопрос государственной важности. Вы слишком ценный кадр, чтобы японцы или кто бы то ни было могли безнаказанно охотиться на вас, как на зайца.

Я кивнул. Отказываться было бы глупо и оскорбительно. Да он и не спрашивал моего мнения, он информировал о решении.

— Понимаю. Благодарю за заботу.

— Не за что, — отмахнулся нарком. — Мы с вами, Георгий Константинович, каждый на своем посту, делаем одно дело. Охраняя вас, мы охраняем будущие победы Красной Армии. Так что давайте работать. А с этими… охотниками, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — мы разберемся. Обещаю, больше они вам мешать не будут. До встречи!

Выйдя из кабинета, я почувствовал себя одновременно и более защищенным, и более уязвимым. Теперь за мной неотступно следовала тень человека, чья власть была почти безгранична, но эта же тень закрывала меня от других, куда более смертоносных угроз.

«Опель-капитан», на котором меня доставили в НКВД, отвез меня в гостиницу «Москва». Уже в холле я заметил человека, который вроде бы не обращал на меня внимания, но поднялся с дивана, сложив газету, и направился за мною.

Харбин, дом на окраине города. Спустя три недели после провала

Пыльный луч заходящего солнца пробивался сквозь щель в ставнях, освещая лицо человека, сидевшего напротив Танаки. С ним бывшего летчика свел господин Танаба, проживавший в гостинице «Ямато». Новый связной представился, как Масато. Сейчас он неторопливо разливал по пиалам зеленый чай.

Танака провел в этом доме безвылазно двадцать один день, которые показались ему вечностью, полной страха, одиночества и мучительных вопросов. После бегства с прежней конспиративной квартиры, Юсио переправили в этот заброшенный домик.

И теперь он жил здесь, как малиновка в клетке. Его единственным контактом с внешним миром и был Масато, приносивший еду и задававший бесконечные вопросы.

— Расскажите еще раз о вашей последней встрече с Виктором… Каким паролем вы пользовались?.. Опишите обстановку в кабинете полковника Сато в день вашей последней с ним встречи… Как именно был одет человек, следивший за вами за день до провала?..

Танака понимал, что это проверка. Ямато поверил ему ровно в той степени, чтобы переправить его в другое место, но недостаточно, чтобы доверять ему по-прежнему. Капитан не обижался. Понимал, что доверчивость в разведке оборачивается большой кровью.

— Ваша история, в целом, не вызывает нареканий, капитан, — наконец нарушил молчание Масато, отпивая чай. — Провал действительно мог произойти из-за ошибки низового связного. Или из-за банального доноса соседа, который заметил подозрительную активность. Кэмпэйтай не нужны доказательства, им хватает подозрения.

Танака молча кивнул. Он уже перестал что-либо чувствовать, кроме тягучей усталости.

— Однако ваша прежняя легенда мертва. Кэндзи Ито более не существует.

— Что же теперь? — голос Танаки прозвучал хрипло. — Я стал бесполезен?

Уголки губ Масато дрогнули в подобии улыбки.

— Напротив. Период проверки закончен. Вы доказали свою стойкость. А то, что вы подстрелили агента контрразведки, только подтверждает вашу искренность. По нашим данным, в кэмпэйтай вы числитесь убитым во время погони. Так им проще оправдать свой провал. Мы решили воспользоваться вашей мнимой смертью.

Он отодвинул пиалу и достал из портфеля папку.

— Ваши прежние заслуги, в том числе информация о резервном полке, высоко оценены. Теперь вам предстоит задача куда сложнее. Вы не будете шифровальщиком. Вы станете «охотником».

Танака смотрел на него, не понимая.

— «Охотником»?

— Кэмпэйтай активизировала поиски наших агентов. Они используют своих перевертышей, внедряют провокаторов. Ваш новый оперативный псевдоним — «Сокол». Ваша задача — выявлять этих двойных агентов. Вы, с вашим опытом фронтового офицера и и человека, имевшего дело с контрразведкой, вполне подходите для этой роли. Вы будете работать в Харбине, но под другой легендой. Гораздо более глубокой.

Масато открыл папку. Там лежали новые документы на имя Синтаро Ватанабэ, демобилизованного капитана, пострадавшего на Халхин-Голе и получившего пост инспектора в управлении военных сообщений Квантунской армии. Должность была невысокой, но давала доступ к графикам перевозок и перемещениям офицерского состава.

— Вы будете анализировать потоки людей и грузов. Любые аномалии, любые странные маршруты могут указывать на перемещение вражеской агентуры или на подготовку наших провалов. Вы должны будете мыслить как контрразведчик, капитан. Искать иголку в стоге сена. И безжалостно выдергивать ее.

Танака медленно взял документы. В его руках была не бумага, а его новая жизнь. Жизнь охотника за призраками. Внутри все сжалось. Эта работа означала не просто передачу информации. Она означала необходимость подставлять, возможно, отправлять на смерть других людей, таких же пешек в этой большой игре, каким был он сам.

— Я понимаю, — тихо сказал он, ощущая тяжесть нового груза на своих плечах.

Груза, который был куда тяжелее браунинга в кармане. Масато встал.

— Завтра вас перевезут на новую квартиру. Начнется этап вживания в легенду. Забудьте о Юсио Танаке. Забудьте о Кэндзи Ито. Теперь вы — Синтаро Ватанабэ. И ваша война только начинается.

Москва, Наркомат внутренних дел, комната для совещаний

За огромным, пустым, будто выставочным, столом сидел Лаврентий Павлович Берия. Без пенсне, которые он почему-то на этот раз не надел. Его темные, маслянисто-блестящие глаза с прищуром изучали меня, пока мы обменивались рукопожатиями.

— Проходите, садитесь, товарищ Жуков, — сказал он. — Ваши… соратники уже здесь.

Я кивнул и занял указанное место. Рядом, на стульях, сидели мои «соратники» — конструкторы Липгарт и Поликарпов, ректор Канарский и профессор Малахов. Начальник Главного управления связи РККА Алексеев.

Берия медленно обвел нас всех взглядом.

— Итак, товарищи. Мне доложили, что вы, по инициативе товарища Жукова, развили бурную деятельность. Деятельность, выходящую за рамки текущих задач наркоматов. Меня заинтересовали ваши… исследования. Покажите, что у вас уже есть.

Он не стал тратить время на предисловия. Это был не разговор, а смотр. И я понимал, что от результатов этого смотра зависит не только судьба проектов, но и, возможно, судьба их авторов. Первым слово взял Липгарт. Он разложил на столе чертежи, еще пахнущие свежей тушью.

— Товарищ нарком, на основании тактико-технических требований, сформулированных товарищем Жуковым, наше КБ проработало концепцию перспективного среднего танка. Условное наименование — «Т-44», в развитие уже разработанного товарищем Кошкиным «Т-34». Основные принципы: наклонная броня для увеличения стойкости, длинноствольная 76-мм пушка для борьбы с укрепленными точками и танками противника на дистанции, дизельный двигатель «В-2» для увеличения мощности и снижения пожароопасности…

Берия внимательно слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Его вопросы были точными, технически выверенными. Он явно разбирался в теме куда лучше, чем можно было предположить.

— Масса? Запас хода? Сроки опытного образца? — спрашивал он, буравя взглядом Липгарта.

— Около 26 тонн… Запас хода — до 300 километров… Опытный образец — к концу 40-го года, если будут выделены все ресурсы, — отвечал Андрей Антонович, и я видел, как он внутренне молится, чтобы цифры не подвели.

Затем подошла очередь Поликарпова. Он, запинаясь, стал рассказывать о новом истребителе, но Берия его резко остановил.

— Ваш «И-180» еще не летает, товарищ Поликарпов. Мне интересны не обещания, а конкретные предложения, рожденные опытом боев на Халхин-Голе. Что вы можете предложить по-настоящему нового?

Я видел, как Николай Николаевич потел. Я вмешался.

— Товарищ нарком, концепция, которую прорабатывает товарищем Поликарповым, — это истребитель нового поколения. Закрытая кабина, убирающиеся шасси, как у «И-16», мощное пулеметно-пушечное вооружение. Но для этого нужен новый мотор. Без мотора — это лишь чертеж.

Берия перевел свой взгляд на меня. В его глазах что-то мелькнуло — не то уважение, не то раздражение от того, что я вступился.

— Моторы — это к товарищу Микулину, — отрезал он, делая пометку в блокноте. — Продолжайте.

Ректор Канарский разложил образцы тканей и эскизы новой формы.

— Товарищ нарком, по заданию товарища Жукова мы разрабатываем новый крой обмундирования… Более удобный… И… камуфлирующую окраску…

Берия взял в руки кусок ткани с крупными зелено-коричневыми пятнами.

— Вы уверены, что это расцветка сможет сбить с толку вражеских снайперов?

Ректор Текстильного института, будучи человеком штатским, растерянно посмотрел на меня. Мне снова пришлось вступать.

— Товарищ нарком, на Халхин-Голе японские снайперы выбивали наших командиров и связистов в первую очередь. «Хаки» не на всякой местности может замаскировать. В частности — на светло-песчаной ее неплохо видно. Представленная товарищем Канарским расцветка нам пригодится в лесистой местности.

— Прошу представить к следующему совещанию разные расцветки, — проворчал нарком. — Сохранение жизни обученного бойца — это экономия не только жизней, но и народных денег. Что дешевле — окрасить ткань, или подготовить нового бойца, тем более — командира, на замену?

Берия отложил образец. Затем настал черед профессора Малахова с его касками и бронежилетами. Нарком воодушевился, видимо, мысленно примерял прототип на себя. За Малаховым пришел черед Алексеева, который собрал по конструкторским бюро и институтам предложения по модернизации средств связи.

Берия слушал все, задавая емкие, как выстрелы, вопросы. «Стоимость?», «Сроки внедрения?», «Как это повлияет на текущий государственный план?».

Когда доложили все, в кабинете повисла тяжелая пауза. Нарком встал и прошелся по комнате, видимо, подражая Хозяину. Присутствующие провожали его взглядами.

— Как я уже говорил вам, товарищ Жуков, у вас масштабные планы. Очень масштабные. И очень дорогие. Вы по сути предлагаете перевернуть с ног на голову всю нашу военную машину. — Он помолчал, давая всем нам прочувствовать весомость этих слов. — У меня есть два вопроса. Первый. Насколько вы уверены, что противник, против которого вы все это затеваете, действительно представляет собой такую угрозу? Второй. Готовы ли вы нести личную ответственность за срыв государственных планов, если ваши… новации не оправдают себя?

Я посмотрел ему прямо в его темные, ничего не выражающие глаза. Это был момент истины.

— Товарищ нарком, я уверен в этом абсолютно. Я видел, как воюют японцы. Их техника и тактика — лишь верхушка айсберга. Гонка вооружений идет полным ходом, и отстать — значит проиграть в будущей войне еще до ее начала. Что касается ответственности… — я сделал паузу, — я уже несу ее. За каждый танк, который сгорел из-за тонкой брони. За каждого бойца, погибшего из-за того, что его вовремя не поддержала артиллерия из-за отсутствия оперативной связи. Я готов нести ее и дальше.

Берия смотрел на меня еще несколько секунд, затем медленно кивнул.

— Вашу уверенность и готовность к ответственности я зафиксировал. Материалы изучу. Решение — за Политбюро. Вы свободны, товарищи.

Мы вышли из кабинета в гробовом молчании. Только за дверью, в полумраке коридора, Липгарт вытер со лта пот и прошептал:

— Ну и атмосфера… Будто на иголках полежал.

Я ничего не ответил. Я понимал, что мы только что прошли не через техническое совещание, а через первое боевое крещение наших идей в высших кабинетах власти. И это крещение оказалось куда страшнее японских бомбежек на Хамар-Дабе.

Потому что здесь от нас зависело не тактическое преимущество, а стратегическое будущее страны. И мы его пока не проиграли. Это была уже победа. Впрочем, радоваться было рано. В гостинице меня ждал нарочный с пакетом.

— Товарищ комкор, вам пакет из Генерального штаба.

Я взял толстый конверт, облепленный сургучными печатями, взломал их, вынул листок с расшифрованной радиограммой, подписанной командармом Штерном. Прочитал.

— Черт побери!

Глава 16

Московские огни остались позади, уступая место бескрайним темным равнинам, с редкими огоньками деревень. Я сидел в тесной кабине бомбардировщика «ДБ-3», одном из тех, которые наши летчики перегоняли через границу, чтобы поставить китайским товарищам.

На большой высоте, несмотря на летный комбинезон с электроподогревом, который мне выдали, пришлось померзнуть. Все равно выбора не было. В мягком вагоне я бы ехал с комфортом, но пока поезд катил бы до Читы, японцы могли проделать дыру в нашем фронте, в которую пролезла бы вся их Квантунская армия.

В ушах еще стоял голос Сталина, который позвонил мне в гостиницу, когда я получил депешу из Генерального штаба.

— Товарищ Жуков, ситуация на Халхин-Голе может стать критической, — сказал он. — По данным разведки, японцы вот-вот могут начать вторжение в районе Эрис-Улаин-Обо. Связь с частями ненадежна. Восьмая монгольская кавдивизия может не удержать фронт. Ваше присутствие необходимо. Отправляйтесь немедленно.

Немедленно, значит немедленно. Я покидал вещички в чемодан, в котором все еще валялся тот самый злополучный нож, как за мною зашел шофер, который отвез меня на аэродром. Борт поднялся в воздух без проволочек.

Я только и успел, что влезть в комбинезон, слишком теплый для московской сентябрьской погоды и на удивление малоэффективный на высоте под три тысячи метров. Хорошо хоть с погодой повезло. Через восемь часов полета мы были уже над Забайкальем.

Я смотрел на проплывающие внизу сопки, а в голове прокручивал карту. Высота Эрис-Улаин-Обо, растянутые позиции… Вряд ли япошки применят что-нибудь, выходящее за рамки стандартной схемы прорыва слабого участка обороны.

Пилот, старший лейтенант — бортрадист, протягивая сложенный листок бумаги, прокричал мне на ухо, перекрикивая гул моторов.

— Товарищ комкор! Только что принял радиограмму из штаба округа. Для вас.

Я развернул бумажку. Короткий, сухой текст, но от него мне теплее не стало.

«ВАШЕЙ СЕМЬЕ — СУПРУГЕ А. Д. ЖУКОВОЙ, ДОЧЕРЯМ ЭРЕ И ЭЛЛЕ — ПРЕДОСТАВЛЕНО МЕСТО В ШТАБНОМ ВАГОНЕ ЭШЕЛОНА ДЛЯ ВЫЕЗДА К МЕСТУ ВАШЕЙ СЛУЖБЫ. ВЫЕХАЛИ ИЗ МОСКВЫ 10 СЕНТЯБРЯ. О ВРЕМЕНИ ПРИБЫТИЯ БУДЕТ СООБЩЕНО ДОПОЛНИТЕЛЬНО»

Я скомкал депешу в кулаке. Только этого мне не хватало! Александра Диевна, Эра, Элла… Жена и дочери Жукова. Теперь — мои. За время пребывания на Халхин-Голе я получал от них письма. Отвечал. А куда деваться?..

Они жили в Смоленске, где их и оставил мой предшественник, а вот теперь их везут прямо на войну! Никогда этого не понимал. Встречу, через пару— тройку дней отправлю обратно. Монголия не Сочи.

— Товарищ комкор, все в порядке? — крикнул пилот, заметив, наверное, как я изменился в лице.

Я с силой разжал пальцы, разгладил бумагу о колено, сложил ее пополам и сунул за пазуху комбинезона, в карман гимнастерки.

— Все нормально, — пробурчал я. — Не отвлекайтесь. Чем быстрее будем на месте, тем лучше.

Летун кивнул. Наверное, ему хотелось поговорить. Я же видел — тяжко приходится капитану. Он не выпускал штурвала из рук в толстых перчатках не на мгновение. Бомбардировщик так и норовил вырваться — то задирал нос, то клевал им или валился на крыло. При этом постоянном напряжении полет проходил на редкость монотонно.

Я отвернулся к иллюминатору. Внизу проплывала сине-зеленая громада Сибири. Где-то там, по бесконечным рельсам, шел поезд с двумя девочками и женщиной, которые ничего не подозревали. Они ехали к мужу и отцу, а в него вселился чужой дядя, который останется чужим до конца.

Внутренний голос Жукова молчал, но я почувствовал его молчаливое, тяжелое одобрение. Теперь я был прикован к этому месту и времени по-настоящему. Все мои знания, весь опыт и яростное желание помочь стране — все это теперь было не абстрактным стремлением изменить историю. Это было для них. Чтобы их эшелон не попал под бомбежку. Чтобы война осталась там, за линией фронта.

— Прибавь-ка скорости, капитан, — сказал я, глядя вперед, на юго-восток, где по-прежнему полыхала война. — Некогда телепаться.

* * *

На месте я первым делом вызвал к себе полковника Тестова — начальника отдела штаба нашего 57-го армейского корпуса. Когда он вошел, я как раз кумекал над разложенной на столе картой. Луч света от лампы высвечивал проблемный участок фронта.

— Разрешите войти, товарищ комкор!

— Входите, Михаил Георгиевич. Докладывайте!

— Одиннадцатого сентября, подтянув к государственной границе Монгольской Народной Республики новые войсковые соединения, в частности, вторую пехотную дивизию и свежие авиационные части, японцы снова проникли на территорию МНР. А именно — в горном районе, на правом фланге наших войск, юго-восточнее высоты Эрис-Улаин-Обо.

— Это мне все известно, товарищ полковник, — отмахнулся я, — а вот что вы скажете о действиях противника на правом фланге?

— Собственно о переходе противником границ республики на правом фланге наших войск и захвате безымянной высоты мне стало известно из доклада работника оперативного отдела, который всего час назад прибыл из этого района.

— Мне известно, Михаил Георгиевич, что связь с нашими частями, которые ведут бой в районе высоты Эрис-Улаин-Обо, недостаточно надежна. Восьмая кавалерийская монгольская дивизия растянута вдоль границы и серьезного сопротивления оказать не сможет. В связи со сложившейся обстановкой, необходимо в короткий срок уничтожить агрессора.

Я произносил это, испытывая двойственное ощущение. До этого момента все, что происходило на фронте, почти не совпадало с тем, что я читал в мемуарах, но вот об этих событиях — точно читал и, оказывается, многое помню. Хотя даты событий все же сместились.

— Ваша задача, — сказал я, словно опять влезая в шкуру командира корпуса и Героя Советского Союза Жукова, — немедленно выехать в район дислокации наших боевых частей. Объединив усилия, находящихся там родов войск, в течение ночи разгромить противника, а к утру выйти на линию государственной границы в районе высоты Эрис-Улаин-Обо. Выезжайте немедленно и возьмите с собой вашего тезку, моего адъютанта. Воротников хорошо знает местность в этом районе, уверенно ориентируется в условиях бездорожья в ночное время.

— Есть, товарищ комкор! — откликнулся полковник. — Жду его в оперотделе.

Тестов откозырял и покинул помещение штаба.

— Поезжай, Миша, с полковником Тестовым, — сказал я, вызвав адъютанта. — Надо скрытно доставить его в расположение наших частей возле этой злополучной высотки. Справишься?

— Служу Советскому Союзу! — невпопад, явно обрадовавшись, ответил Воротников.

— Расскажешь мне по возвращении, как все прошло.

— Есть, товарищ комкор!

Он схватил шинель, портупею с личным оружием и чистую карту с планшетом, кинулся прочь. Мне оставалось только ждать. Из литературы я знал, что этот приказ Жукова был выполнен успешно, но ведь происходило это в предыдущей версии реальности.

Вернее, просто так сидеть на заднице и ждать, я не мог. Передал связистам приказ послать в оперативный отдел штаба группы, сосредоточенных в районе Эрис-Улаин-Обо частей собрать к прибытию полковника Тестова командиров частей.

В четыре часа утра мне доложили о том, что наши части готовы и я отдал приказ открыть по противнику артиллерийский огонь. Донесения от командиров подразделений поступали одно за другим. Под прикрытием огневого вала пехота, вслед за танками, стала обходить противника с флангов.

Японцы, сообразив, что им угрожает окружение, с последующим уничтожением или попадание в плен начали отходить, неся большие потери. Ну что ж, им не привыкать, получать по щам. Так и случилось, бросив на поле боя около четырехсот человек убитыми, япошки откатились за границу Монголии. Честно говоря, не понимаю, на что они рассчитывали?

Днем вернулся Миша. Я хотел было отправить его отсыпаться, но он был на взводе и попросил разрешение выполнить своей обещание рассказать о том, как все прошло. Ему требовалась разрядка обуревавших его эмоций. И я кивнул — давай.

— Ну взял я шинель, наган, планшет с чистой картой — и бегом в оперативный отдел. Тестов меня уже ждал, мрачный, как туча. Погрузились в грузовик, с нами — отделение пехоты из роты охраны. Никаких раций, никакой связи — только мы, ночь и надежда, что по дороге не напоремся на японский дозор.

Рокадная дорога была мне знакома, мы с вами, товарищ командующий, по ней не раз ездили. Правда, в ту ночь она казалась бесконечной и враждебной. Темнота — хоть глаз выколи. Впереди, на востоке, небо иногда алело от вспышек, доносился приглушенный гул канонады.

Вдруг Тестов хлопнул меня по плечу:

— Слышишь?

Я прислушался. Сквозь шум мотора — отчетливый треск пулеметов, винтовочные выстрелы, и в небе — зеленые следы трассирующих пуль. Полковник приказал водителю остановиться. Мы выскочили из кабины, стараясь вглядеться в темноту. Сориентировались по звездам и вспышкам — бой был совсем рядом, за очередной грядой сопок.

Пошли пешком, крадучись. Ноги вязли в песке, дышать было тяжело. Вскоре нас окликнуло наше боевое охранение. Появился молодой лейтенант, весь в пыли, глаза горят.

— Товарищи командиры! Добрались! — выкрикнул он. — А мы уж думали…

— Хватит болтать, — отрезал Тестов. — Веди к командиру.

Нас привели на КП — точнее, в глубокую щель, наскоро выкопанную в песчаном грунте. Там уже собрались командиры частей — усталые, с почерневшими лицами. Обстановку уточнили быстро. Оказывается, японцы закрепились на безымянной высоте, бьют прицельно, наши попытки выбить их — успеха не имели.

Тут полковник Тестов встал во весь рост. Голос у него аж звенел, слышно было всем. Заговорил:

— Товарищи! Командующий отдал приказал, чтобы к утру врага окружить и уничтожить. Задача — одновременная атака с двух флангов. Сигнал — три красные ракеты. Вопросы есть?

Вопросов не было. Была решимость. Командиры разбежались по своим подразделениям, а мы с Тестовым остались на НП. Правда, сидеть в укрытии, когда твои товарищи идут в бой, было выше моих сил. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало.

— Товарищ полковник, разрешите идти в цепи! — выпалил я. — Связь ведь рвется, нужно координировать на месте!

Тестов сухо взглянул на меня, кивнул:

— Смотри не подведи. И живьем возвращайся, командующий с меня спросит.

Я побежал к стрелковым цепям, залег вместе с бойцами. Пахло порохом, пылью и потом. Впереди — смутно проступающий силуэт высоты, откуда вот-вот начнет хлестать свинцом смерть.

И она пришла. Ровно в четыре утра небо над японскими позициями разорвалось. Наша артиллерия открыла ураганный огонь. Грохот стоял такой, что земля ходуном ходила. Казалось, ничто живое не уцелеет там, наверху, но как только огонь перенесли вглубь, с высоты ударили пулеметы. Какие-то япошки все же уцелели.

И тогда в небе вспыхнули три красные ракеты. Сигнал!

— В атаку! За Родину! Вперед! — закричал я, сам не свой от нахлынувшей злости и ненависти, и рванул изо всех сил.

Бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь о кочки и перепрыгивая воронки. В воздухе свистели пули. Рядом упал, застонал боец. Я не останавливался. Видел впереди себя спины наших пехотинцев, слышал их хриплые, злые крики. Мы ворвались на первые японские позиции. Все смешалось в этом кромешном аду — выстрелы в упор, крики «Банзай!», наш родной мат, хрипы, лязг штыков.

Я не помню, как выстрелил из нагана в мелькнувшую передо мной фигуру в форме цвета хаки. Помню только широкие, испуганные глаза японского солдата, и как он кубарем полетел вниз по склону.

В горле стоял ком, руки тряслись, но отступать было уже некуда — только вперед, только наверх. Японцы не выдержали нашего напора, нашего остервенения. Они дрогнули, попятились, а потом побежали, побросав пулеметы, раненых, все.

Когда все стихло, я стоял на вершине, опираясь ладонями о колени, и пытался отдышаться. Перед глазами все плыло. Рукава гимнастерки были в грязи и в чужой крови. Один из бойцов, седой уже старшина, хрипло спросил, протягивая мне фляжку:

— Лейтенант, глотни. Ты сегодня как джигит монгольский рубился. Клянусь матерью, Георгий Константинович, лучшей похвалы я еще не слыхал…

— Молодец, Миша! — похвалил его я. — А теперь иди вымойся, поешь и поспи пару часов. Больше пока дать не смогу.

— Есть, товарищ комкор!

* * *

Ночь на тринадцатое сентября выдалась тревожной. Я не сомкнул глаз, чувствуя в воздухе знакомое по прошлым боям напряжение. Японцы — народ упрямый. Получив по зубам двенадцатого числа, они не унимались.

Разведка доносила о подтягивании резервов, а в поведении противника сквозила та самая ослиная тупость, когда, не сумев взять лобовой атакой, начинают биться об стену снова и снова, надеясь проломить ее ценой собственных черепов.

И они полезли. Снова в том же районе, подбросив до четырех пехотных рот при поддержке артиллерии, но на этот раз мы были готовы куда лучше. Мои приказы по инженерному укреплению позиций, которые Никишев вначале считал излишней суетой, начали приносить плоды.

С КП докладывали: «Пошли!». Я прильнул к стереотрубе. В темноте полыхали вспышки выстрелов, трассирующие строчки прошивали ночь, но наши окопы молчали, командиры берегли бойцов.

Я знал, что сейчас основная масса пехоты отсиживается в блиндажах, а в траншеях — лишь наблюдатели и дежурные расчеты. Пусть японцы понапрасну расходуют снаряды. И лишь когда их пехота, крича «Банзай!», поднялась в атаку, наши позиции ожили.

Застрочили пулеметы, ударили минометы. Особенно отличились бойцы 603-го полка Заиюльева — ребята стояли насмерть, отбивая одну атаку за другой. А потом, в самый критический момент, из-за нашего фланга выползли стальные чудовища — танки капитана Копцова. Я видел в окуляры, как батальон врезался в японские порядки, давя и расстреливая все на своем пути. Это был не бой, а избиение.

К утру все стихло. Противник, оставив на подступах до пятисот своих солдат и горы вооружения, ретировался. Потеряли и мы людей — война без жертв не бывает, и каждая такая потеря — словно ножом по сердцу, но японцы заплатили вдесятеро дороже.

Однако радоваться было рано. Их наглость после такого разгрома лишь подтверждала, что это не конец, а только начало. Авиаразведка докладывала о подтягивании новых сил к нашим флангам, об усилении японской авиации.

Они зализывали раны, чтобы нанести новый, еще более сильный удар. Меня бесила эта восточная упертость, но и вызывала невольное уважение. Хороший враг — тот, кто не сдается, но тем вернее его нужно уничтожить.

Оборону, построенную на скорую руку, Восемнадцатого сентября мы подписали с Никишевым и Богдановым приказ № 00148. Это была не просто бумага. Это была плоть и кровь будущей обороны.

Я разделил полосу на два боевых участка — Южный и Северный, во главе поставил проверенных командиров, Потапова и Терехина. Да, я знал, что в будущем Потапов попадет в плен, но это не отменяло, что здесь и сейчас он был первоклассным командиром. Я дал им право в критический момент вводить в бой танковые батальоны — без долгой волокиты с запросами в штаб. Скорость решает все.

Мы строили оборону вглубь, с отсечными позициями, чтобы любое вклинивание противника оборачивалось для него ловушкой. Приказал держать бойцов в укрытиях во время артналетов, минировать передний край, опутывать его колючкой. Каждая мелочь, каждая траншея — это чья-то спасенная жизнь. Жизнь наших бойцов.

Стоя у карты, я чувствовал, как внутри закипает знакомая ярость. Хорошо, самураи. Вы хотите войны? Вы ее получите, но это будет не ваша война. Это будет та война, которую я, Алексей Волков, наученный горьким опытом Афгана, принесу вам сюда, в монгольские степи. И вы еще пожалеете, что не оставили свои амбиции после ночи на тринадцатое сентября.

* * *

Семья прибыла в Соловьевск на закате, когда длинные тени от бараков и штабных машин ложились на вытоптанную землю. Мне доложили об их прибытии, когда я заканчивал диктовать очередную шифровку. Сердце странно и тяжело стукнуло в груди — не мое, а то, что осталось от него, Жукова, но и мое тоже, потому что я уже сжился с этой судьбой.

Я вышел из палатки и увидел их. Стояли у грузовика, пыльные, уставшие. Александра Диевна, высокая, прямая, с лицом, осунувшимся от дороги. И две девочки — Эра и Элла, притихшие, с огромными глазами, в которых читалась и усталость от долгого пути, и робкое любопытство.

— Георгий, — первой заговорила Александра Диевна.

Ее голос был ровным, но в нем слышалось напряжение.

Я подошел, чувствуя себя нелепым актером на чужой сцене. Что я мог сказать им? Что я не совсем тот, кого они ждали? Нет. Этого они, да и никто никогда не узнает. Хотя бы потому, что подобные заявления попахивают психушкой.

— Саша, — выдавил я, и это имя показалось мне чужим. Наклонился к девочкам. — Дочки…

Элла, младшая, не выдержала и рванулась ко мне, обвившись тонкими ручками вокруг шеи. Ее волосы пахли пылью.

— Папка! — прошептала она, зарывшись лицом в мою гимнастерку.

Я обнял ее, и что-то острое, давно забытое, стиснуло горло. Эра стояла чуть поодаль, смотря на меня с серьезным, не по-детски оценивающим взглядом. Она была старше, больше понимала.

Мы устроились в моей тесной командирской землянке. Александра Диевна разливала чай, привезенный из Москвы. Девочки, ожив, наперебой рассказывали о дороге, о поезде, о том, как видели в степи диких лошадей.

Я смотрел на них, слушал и чувствовал, как внутри нарастает тяжелое, холодное решение. Здесь, в двух шагах от линии фронта, под вой сирен и гул артиллерии? Нет. Это было бы безумием и предательством.

Когда девочки немного успокоились, я встретился взглядом с Александрой Диевной.

— Здесь вам оставаться нельзя, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Это не место для женщин и детей.

Эра испуганно посмотрела на меня. Элла захныкала:

— Мы же только приехали… Мы с тобой, папка.

Я взял ее маленькую руку в свою, грубую, исчерченную морщинами и шрамами.

— Знаю, ласточка, но здесь война. А вам нужно быть в безопасности. Поедете к бабушке, обратно в Смоленск. Там сейчас яблоки в саду… Вам там лучше…

— Георгий, — снова начала Александра Диевна, и в ее глазах я прочел не упрек, а понимание.

Она знала меня — настоящего. И, возможно, чувствовала что-то необъяснимое во мне нынешнем.

— Решение окончательное, Саша, — сказал я твердо, уже голосом комкора. — Завтра же утром вас отправят обратно. Сопровождение будет.

В землянке воцарилась тишина. Элла тихо плакала, уткнувшись в плечо сестры. Я встал, подошел к ним, положил руку на голову Эры.

— Война не навсегда, — сказал я, и это была правда, которую знал только я один. — Она кончится. И мы будем вместе. А пока моя война — здесь. А ваша — ждать меня. Ждать и беречь себя. Это ваш фронт.

На рассвете я вышел из землянки, оставив их одних. Черная, беззвездная ночь выцветала. Где-то на востоке вспыхивала зарница — то ли гроза, то ли артобстрел. Я стоял и смотрел в эту темноту, сжимая в кармане комок платка, который подарила Элла на прощание.

Внутри было пусто и холодно. Оказалось не так-то просто встретиться с семьей, которая одновременно и моя и чужая, но я знал, что поступил правильно. Их безопасность была теперь еще одним рубежом, который я был обязан удержать. Любой ценой.

И словно в подтверждение этого, с юга раздался тяжелый, медленно нарастающий гул. Я мгновенно понял, что это, укоряя себя за то, что не отправил жену и дочек еще вчера, сразу по прибытии, но сейчас некогда было заниматься самобичеванием.

К землянке подкатила «эмка», из нее высунулся Воротников.

— Товарищ командующий, вас просят срочно прибыть на КП!

— Миша, останешься здесь, с моими. Головой за них отвечаешь!

Глава 17

Я бросил последний взгляд на бревенчатую дверь землянки, за которой оставались люди которые могли сделать меня уязвимым на этой войне. Никогда больше не позволю семье приезжать ко мне на фронт. Я сел в машину.

— На КП! — рявкнул я водителю, и «эмка» рванула с места, оставляя позади маленький островок моей только что наметившейся личной жизни, который теперь охранял один-единственный лейтенант. Правда — Воротников, которому можно доверять.

Страх, сомнения, укоры — было теперь роскошью, которую я точно не мог себе позволить. Противник сделал свой ход. Теперь очередь была за мной. «Эмка» неслась по пыльной степной дороге, подпрыгивая на ухабах.

Я молча смотрел в лобовое стекло, на розовеющую полосу зари на востоке. Внутри было пусто и холодно, будто вымерло. Этот грохот на юге был закономерен — я ждал его, но не сейчас, не в тот миг, когда за спиной оставались три хрупкие жизни.

Гул артиллерии нарастал, превращаясь в сплошной грохочущий гром. Я уже не думал о семье, теперь меня занимала только возросшая активность противника. Японцы начали свое новое наступление. С чего бы это? Мало им?

Мы влетели на КП — в блиндаж, засыпанный сверху слоем земли и дерна. Внутри пахло сыростью, махоркой и одеколоном. Голоса смолкли, когда я вошел. На столах были разложены карты, у рации сидел связист, не снимая наушников.

— Докладывайте, — проговорил я, подходя к большой карте, куда уже были воткнуты флажки.

Начальник штаба Богданов ткнул карандашом в район южнее Хамар-Дабы.

— Противник силами до двух пехотных батальонов при поддержке артиллерии и двадцати танков перешел в наступление на стыке пятой и шестой стрелковых дивизий. Продавили передний край. Идут бои в глубине обороны.

Я смотрел на карту, отгоняя мешающее мне видение — испуганные глаза Эллы и Эра и усталое, понимающее лицо Александры Диевны. Эта мысль была как раскаленная игла в мозгу. Я с силой тряхнул головой, отгоняя ее. Сейчас нельзя.

— Связь с Заиюльевым? — спросил я, имея в виду командира 603-го полка, отличившегося ранее.

— Есть, но с перебоями. Его полк принимает основной удар. Запросил поддержку артиллерией.

— Отдать приказ армейской группе — подавить огневые точки противника на участке 603-го полка. Координаты уточнить по последним данным разведки. Резервному танковому батальону 11-й бригады быть в готовности к контратаке.

Приказы отдавались почти машинально. Часть меня, вышколенная годами учебы, службы самого Жукова и опытом Алексея Волкова, работала без сбоев — анализ, решение, действие. Все, что позволит переломить ситуацию в нашу пользу.

Я подошел к рации, взял у связиста трубку.

— «Гром-1», я «Беркут». Как у вас там? Прием.

В наушнике послышался хрип, треск разрывов и сдавленный голос:

— «Беркут», «Гром-1»… Тяжело, товарищ командующий. Танки… пехота залегла. Прижимают нас плотным огнем.

В голосе «Грома-1» слышалось отчаяние. Я сжал трубку так, что костяшки побелели.

— Держись, Заиюльев. Прикрываем вас артиллерией. Танки идут к тебе. Держись, комполка. Понял меня?

— Понял… — голос на том конце чуть окреп. — Будем держаться.

Я вернул трубку связисту. В блиндаже стояла тишина, прерываемая лишь треском рации и отдаленным гулом канонады. Все ждали моего следующего шага. Нужен был какой-то ход, который перечеркнет все потуги противника изменить ход кампании.

А я стоял, глядя в одну точку, и чувствовал, как эта проклятая война, которую я так хотел изменить, безжалостно разрывает меня на две части. Одна — здесь, на КП. Другая — там, у землянки, где, быть может, уже рвутся снаряды… К черту!

— Товарищ командующий, — тихо произнес Богданов, нарушая тягостное молчание. — Может, стоит перенести КП? Если японцы прорвутся дальше…

Я резко повернулся к нему. Холод внутри внезапно сменился яростью — не громкой, не истеричной, а тихой и концентрированной на главном.

— Никуда мы не поедем, — отрезал я. — Если отсюда уйдем, управление войсками потеряем. Связь и так еле дышит. — Я обвел взглядом всех присутствующих. — Сухопутной Цусимы на Халхин-Голе не будет. Понятно всем?

Они вытянулись. Мой тон не оставлял пространства для дискуссий.

— Богданов, немедленно свяжись с авиацией. Пусть Смушкевич поднимает «Ишачки». «У-2» — все, что может. Пусть бьют по их танкам и пехоте на переднем крае. Координаты — участок прорыва.

— Есть!

— И пусть шлют связного с южного участка. Мне нужны не бумажки, а живой взгляд.

Пока я отдавал приказы, часть моего сознания работала с леденящей четкостью. Я смотрел на карту. Если верить ей, то глубина прорыва пока невелика. Фланги уязвимы. Если быстро ввести танковый резерв и ударить с севера, под основание клина, можно отсечь и смять наступающих, но для этого нужна решимость командиров на местах. И удача.

В блиндаж ворвался запыхавшийся делегат связи.

— Товарищ комкор! С южного участка… Капитан Копцов докладывает, что его батальон контратаковал во фланг прорвавшейся группировке. Бой в разгаре.

Слабая надежда, первая за это утро.

— Передай Копцову, что он молодец. Пусть держится. Помощь идет.

Я подошел к выходу из блиндажа, откинул край брезента. Рассвет окончательно вступил в свои права, но его свет не радовал. Небо на юге почернело от дыма. Ровный гул артиллерии сменился рвущим слух хаосом близкого боя — треск пулеметов, взрывы, приглушенный рев моторов.

И эта стена огня и стали, преграждала путь врагу, в том числе и к три жизням, для которых я мог сделать лишь то, что делал сейчас — выиграть этот бой. Потому что их безопасность была крепко связана с устойчивостью всего фронта, с успехом моих батальонов, с точностью моих приказов и стойкостью моих бойцов.

Я отпустил брезент, повернулся к оперативной группе.

— Всем внимание. Сейчас решается все. Ни шагу назад. Никакой паники. Работаем.

Блиндаж снова ожил, превратившись в отлаженный механизм, но я стоял в стороне, и сквозь привычный гул штабной работы во мне звучал настойчивый, чуждый шепот: «А если снаряд шальной?.. Если ДРГ японская просочилась?.. Одного лейтенанта мало… Мало…»

Заквакал полевой телефон. Связист снял трубку.

— Товарищ комкор, это ваш адъютант!

Я почти отнял у него трубку.

— Товарищ комкор! — послышался приглушенный голос Воротникова. — Я распорядился посадить вашу семью на броневик и доставить на запасной КП. Супруга и дочери ваши в безопасности.

— Спасибо, Миша! — откликнулся я. — Я этого не забуду. Оставайся с ними до моего приезда.

— Есть, товарищ Жуков.

Я положил трубку, чувствуя облегчение. А может и не я, а мой предшественник. Значения это не имело. Сейчас у нас с ним была только одна задача — ликвидировать прорыв вражеской армии.

— Вызови мне «Гром-1», — приказал я связисту.

— «Гром-1» на связи, — доложил боец.

— «Гром-1», я «Беркут». Как идет продвижение резерва?

— «Беркут», наши коробочки вклинились в их фланги, — голос Заиюльева был сиплым от крика, но звучал бодро. — Громят тылы, но пехота засела, как шило в зад… Не продвинуться, в общем!

— Сейчас выковыряем… — пообещал я и взял другую трубку. — Артиллерия, слушай мою команду! Первый дивизион, беглый огонь по квадрату 74–80! Второй — подавить батареи за высотой 88. Огонь!

Я отдал трубку связисту, вытирая пот со лба. Внезапно в памяти всплыло лицо того японского летчика, Танаки, его поначалу надменный, а потом сломленный взгляд. Вот они, самураи, сначала упираются, а потом бегут харакири делать… Ну или охотно вербуются…

В блиндаж спустился связной с танковом комбинезоне и шлеме, его лицо было в пыли и копоти.

— Товарищ командующий, разрешите обратиться!

— С передовой?.. Докладывайте!

— Отделенный Федоров. Капитан Копцов просил передать, что японцы дрогнули! Отходят на исходные! Мы их преследуем!

В штабе на мгновение воцарилась тишина, а потом кто-то сдержанно выдохнул:

— Ура!

Я отмахнулся. Рано! Прошел к столу, оперся на него руками. Тело вдруг стало тяжелым, как чугунная болванка. Грохот за стенами блиндажа действительно начал стихать, переходя в беспокоящий, но уже не опасный гул.

Ко мне подошел начальник оперативного отдела.

— Товарищ комкор, противник отброшен. Потери уточняются. Поздравляю с…

— Не с чем пока поздравлять, — оборвал я его, не глядя. — Противник отброшен, но не разгромлен. До победы — как до Пекина пешком. Сначала подведем итоги. Самое главное — потери личного состава.

Я вышел из блиндажа. День был в разгаре, солнце слепило глаза. Воздух пах гарью и пылью. Очередная победа? Да. Только противник еще не разгромлен. Все зависит о решения верховного руководства. Даст ли оно добро на переход границы и окончательный разгром Квантунской армии, или теперь дело за дипломатами?

Вернулся в блиндаж, подошел к карте. Командиры сгрудились вокруг стола. Протянул руку, провел карандашом линию южнее нынешней линии фронта.

— Вот новый рубеж обороны. Глубина — пять километров. Инженерные заграждения, ложные позиции, минныe поля. К вечеру — план на стол. К утру — работы должны быть начаты.

Потом ткнул карандашом в расположение наших танковых бригад.

— Резервы вывести из-под удара. Рассредоточить. Замаскировать. Японская авиация не дремлет.

Повернулся к связисту.

— Соединить с авиацией. Передать Смушкевичу, что к завтрашнему полудню — мне нужны разведданные на пятьдесят километров вглубь территории. Мне нужно знать, какими резервами они располагают, где расположены склады и аэродромы. И как, в случае нашего наступления, перерезать их линии снабжения.

Приказы сыпались один за другим, точные, без лишних слов. Каждый знал свое дело. Каждый понимал — промедление смерти подобно. Я подошел к телефонам, потребовал соединить с командирами частей, находящимися на передовой. Говорил громко и ясно, чтобы слышали не только те, кто был в блиндаже.

— Товарищи командиры. Поздравляю с отражением атаки. Благодарю за службу. Помните, что расслабляться рано. Враг еще силен.

Положил трубку. Обернулся. В блиндаже стояла тишина, но это была тишина не растерянности, а сосредоточенности. Люди работали. Армия выполняла свою работу. А я — свою. Значит, прорвемся.

Харбин, сентябрь

Синтаро Ватанабэ, он же капитан Юсио Танака, сидел в своем кабинете в управлении военных сообщений. На столе — кипы бумаг с графиками движения эшелонов, заявками на перевозки, отчеты. Скучная, рутинная работа для идеального прикрытия.

Он открыл папку с планами переброски 23-й пехотной дивизии. Цифры, даты, номера составов. Ничего примечательного, но через три страницы его взгляд зацепился за странность. Две роты 18-го полка должны были прибыть в Хайлар на неделю раньше основных сил. В сопроводительных документах значилось: «Учебные маневры».

Странно, — подумал Танака. — Зачем перебрасывать роты отдельно от дивизии? И за неделю?

Он взял карандаш и начал выписывать номера эшелонов, даты, пункты назначения. Потом поднял предыдущие отчеты за месяц. Да, закономерность прослеживалась. Небольшие подразделения из разных частей перебрасывались на фронт с опережением графика. Всегда под благовидным предлогом — «Инженерные работы», «Устройство лагерей», «Смена частей охранения».

Но Танака, участвовавший в боях на Халхин-Голе, видел за этим иной смысл. Это была скрытая переброска штурмовых групп. Японское командование потихоньку, без лишнего шума, накапливало на передовой опытные кадры для нового наступления.

Он отложил карандаш, подошел к окну. Вечерний Харбин шумел внизу. Где-то там, в городе, находился Масато. Нужно было передать информацию, но как? Прямой выход на связь был опасен.

Танака вернулся к столу, взял бланк служебной записки. Обычный отчет о движении эшелонов, но в третьем пункте, между данными о поставках угля и ремонте путей, он вставил фразу: «…что требует дополнительной проверки со стороны службы безопасности воинских перевозок». Это был условный сигнал.

Он позвал курьера.

— Отнести в штаб округа. Срочно.

Когда курьер ушел, Танака снова посмотрел на свои заметки. Он мысленно представил карту. Эти «учебные роты» концентрировались как раз напротив южного фаса советской обороны. Там, где наступали в прошлый раз.

Он потушил свет и вышел из кабинета. На улице к нему подошел невысокий человек в штатском.

— Господин Ватанабэ, начальник службы безопасности просит вас зайти. По вопросу о вашей записке.

Танака кивнул. Внутри все сжалось. Игра начиналась. Теперь он должен был убедить своих, что всего лишь добросовестный служака, заметивший небольшую аномалию. И надеяться, что Масато поймет его сигнал. А советское командование — успеет подготовиться.

Халхин-Гол, район боевых действий

Подошел к выходу, еще раз глянул на степь. Там, за дымом и пылью, был враг. А по другую сторону — моя семья. Оба этих фронта я удержу. Потому что другой вариант просто не рассматривается. Вернулся к столу, взял блокнот.

— Богданов, записывайте. Боевой приказ № 002.

Начальник штаба взял карандаш, приготовился.

— Первое. Командирам 6-й и 11-й танковых бригад к 18:00 провести разбор сегодняшних действий. Особое внимание — взаимодействию с пехотой и артиллерией. Результаты — к утру. Второе. Начальнику инженерной службы к рассвету подготовить схему минирования переднего края. Противотанковые и противопехотные мины. Применить хитрость — ложные поля, мины-ловушки. Третье. Командующему артиллерией к полудню представить план контрбатарейной борьбы. Вычислить их основные огневые позиции. При повторной атаке — подавить в первые пятнадцать минут. Четвертое. Политотделу. Оформить представления к наградам отличившихся сегодня бойцов и командиров. Особо — капитана Копцова и бойцов его батальона. Чтобы вечером вся армия знала своих героев. — Взгляд упал на оперативную сводку. Потери. Примерное число. Не люди пока — цифры. Позже, ночью, они станут людьми. А сейчас — просто работа. — Пятое. Установить дежурство связистов на всех участках. Связь должна работать как часы. Срыв связи — буду приравнивать к срыву атаки. — Поднял голову, посмотрел на Богданова. — Все ясно?

— Ясно, товарищ командующий. Будет исполнено.

— Тогда работаем.

Вышел из блиндажа, сел в «эмку». Приказал:

— На запасной КП.

Водитель рванул с места. Я смотрел в окно на изрытые воронками поля. Мысли уже работали наперед. Где японцы нанесут удар в следующий раз? Как использовать нашу авиацию? Как заставить противника играть по нашим правилам?

Подъезжая к КП, увидел жену и дочерей. Они сидели на ящиках из-под снарядов, пили чай. Элла что-то оживленно рассказывала, размахивая руками. Машина остановилась. Я вышел. Они обернулись. В их глазах — облегчение. И доверие. Не подходя близко, крикнул.

— Все в порядке?

Александра Диевна ответила:

— Все, Георгий.

— Хорошо. Оставайтесь здесь, пока не скажу.

— Товарищ командующий! — кинулся ко мне маячивший поблизости адъютант. — Ваше приказание выполнено.

— Пока — нет, — отрезал я. — Остаетесь с моей семьей вплоть до отправки в тыл. После доложите об исполнении.

Развернулся, пошел к командному пункту. Сзади услышал вздох. Может, разочарования. Может, понимания. Не оборачиваясь, вошел в здание. Подошел к карте. Взял карандаш. Снова начал работать. Война не ждет. А я тем более.

Отметил синим карандашом участок, где сегодня прорвались. Провел стрелу контрудара. Посчитал резервы. Мало. Написал на полях: «Запросить из резерва фронта две стрелковые дивизии. Мотивировка: расширение участка прорыва»

Вызвал начальника разведки.

— Языка брали сегодня?

— Одного. Раненого. В медсанбате.

— После допроса — полученные сведения ко мне. И сводку по их аэродромам к утру.

Связист подал радиограмму. Штерн запрашивал отчет о потерях. Написал резолюцию: «Уточняются. По предварительным данным — втрое меньше потерь противника. Итоги к 24:00.»

Принесли котелок с гречневой кашей. Поставил на край стола. Ел, не отрываясь от карты. Каша остыла. Не заметил. Вошел дежурный.

— Товарищ командующий, семья устроена. Разместили в землянке рядом.

— Никаких — устроена. С первой же оказией — в глубокий тыл и — в Союз. Заодно — распоряжение. Из гражданских лиц, допускать в зону боевых действий только прикомандированных специалистов.

Взял чистый бланк. Начал писать директиву по маскировке позиций. Требовал использовать местные материалы — песок, бурьян, камни. Запретил движение техники днем без укрытий. Вызвал командира, отвечающего за учет артиллерийского боезапаса.

— Сколько снарядов израсходовали сегодня?

— Три четверти боекомплекта.

— К утру восполнить. Сделайте заявку в тыл. Срок — до рассвета.

Принесли донесение о трофеях. Просмотрел список — семь пулеметов, две пушки. Приказал отправить на ремонт и передать соответствующим частям на первой линии обороны.

Стемнело. Зажег керосиновую лампу. Продолжал работать. Составлял график ротации частей на передовой. Нужно дать возможность отдохнуть тем, кто сегодня принял основной удар. После полуночи вызвал водителя.

— На передовую. В полк Заиюльева.

Дорогой спал в кабине. Проснулся от того, что машина остановилась у командного пункта полка. Вышел. В лицо пахло гарью и свежей землей. Навстречу шагнул человек. Странно? Часовой должен был окликнуть, как положено по уставу, не покидая поста?

Вспышка выстрела разорвала темноту.

Глава 18

Одновременно с оглушительным хлопком что-то жгучее, словно раскаленный прут, прочертило вдоль ребер. Инстинкт, отточенный не в учебке, а в афганских кишлаках и на ржавых задворках девяностых, сработал быстрее мысли.

Не успев ощутить боль, я рухнул на землю, кубарем откатился за колесо «эмки», на ходу выдергивая из кобуры ТТ. Пуля просвистела там, где только что была моя голова, звонко вонзившись в борт автомобиля.

Скорино, потом — Орлов… Теперь — этот. Продолжение следует… — пронеслось в голове, пока палец ложился на спусковой крючок. Я выстрелил на звук, почти не целясь. Сдавленный крик — попал. Из-за угла блиндажа ударили два выстрела. Пули звонко забарабанили по капоту «эмки», выбивая стекла.

— Товарищ комкор! — крикнул мой водитель, красноармеец Тимохин. — Живы?

Он вывалился из кабины с карабином в руках, который держал под рукой.

— Ложись! — рявкнул я, меняя позицию.

В горле стоял вкус крови и пороха. Рана на боку пылала огнем, но рука не дрогнула Третье покушение. Значит, я очень им мешаю. Из темноты, слева, донесся знакомый, ненавистный щелчок. Граната.

— Тимохин, назад!

Я выстрелил в сторону звука, не надеясь попасть, лишь бы заставить противника отвлечься. Рванул в противоположную сторону, завалился за груду патронных ящиков. Взрыв ослепил и оглушил. Осколки со свистом впились в дерево над головой.

Из-за блиндажа, пригнувшись, выбежали двое. Лиц не разобрать в темноте. Могут быть и япошки из «Токуму-Кикан» и русские из РОВС. Давно уже работают они рука об руку, суки. Первого я снял сразу, почти в упор. Второй успел вскинуть винтарь.

Пуля просвистела над головой. Мой выстрел был точнее. Пуля ударила его в горло, он упал, захлебываясь. Наступила тишина, звенящая в ушах. Только тяжелое дыхание и треск пожаров где-то вдали.

— Товарищ комкор! — выкрикнул Тимохин подбежал ко мне. — Вы ранены!

— Пустяки, — я скрипнул зубами, с силой нажимая ладонью на пылающий бок.

Кровь сочилась сквозь пальцы, горячая и липкая. Подбежал начальник караула с красноармейцами.

— Трупы обыскать! — прорычал я. — И где, черт побери, ваш часовой!

Я поднялся, опираясь на капот. Боль пронзала тело, но было терпимо. Не промахнись диверсант, биография военачальника Жукова на этом эпизоде и закончилась бы. И все мои попытки облегчить ход грядущей войны пошли бы прахом.

Вокруг началась беготня. Водитель проводил меня в штаб. Пытался мне помочь одолеть ступеньки, но я отмахнулся. Пока медсестра перевязывала меня, вызывая невольные воспоминания о чудодейственной мази Зиночки, командир полка, полковник Заиюльев, стоял по стойке «смирно». Лицо его приобрело землистый оттенок.

— Часового нашли, товарищ комкор, — доложил он, не глядя в глаза. — Задушен диверсантами. Взяли еще двоих. Оба ранены, но легко.

Я кивнул медсестре, одернул гимнастерку, невольно поморщившись, поднялся с табурета, молча прошел мимо полковника к столу, сел на его место, чувствуя, как рана наливается свинцовой тяжестью. Ничего, переживу.

— Вызвать ко мне начальника особого отдела полка. И разводящего. Немедленно.

Они вошли через минуту. Лейтенант госбезопасности, по фамилий Кирпичев, и сержант Саблин. Встали по стойке смирно. Знали, сейчас прилетит. Я не стал повышать голоса, но заговорил так, что в душном блиндаже стало холодно.

— Ваша служба, товарищ лейтенант, оказалась неспособной предотвратить проникновение диверсионной группы в расположение штаба полка. А ваши люди, товарищ сержант, не обеспечили охрану командного пункта. В результате — убит часовой, совершено покушение на командующего.

Я выдержал паузу.

— До рассвета вы представите мне письменные объяснения. А сейчас — организуйте допрос пленных. Я буду присутствовать.

Привели пленных. Тот что был постарше, держался за живот. Молодой, с безумными глазами фанатика, баюкал перевязанную руку. Обоих поставили перед столом. Несмотря на раны, стояли прямо, не тряслись.

— Спросите, кто их готовил, — сказал я переводчику, не отводя взгляда от японца с перевязанным животом. — Русские из РОВС или японские инструкторы?

Переводчик затараторил. Раненый молчал, сжав губы. Тогда я медленно поднялся, прошел вокруг стола и остановился перед ним. Боль в боку тут же отозвалась резким уколом, но я лишь чуть заметнее сжал челюсти.

— Смотри мне в глаза, — сказал я, а переводчик перевел. — Ты можешь молчать. Это твое право, но тогда, как шпиона и диверсанта, тебя ждет расстрел. Станешь говорить — ты военнопленный. Тебя ждет лечение, питание, жизнь.

Глаза японца метнулись из стороны в сторону. Он что-то пробормотал.

— Говорит, их готовил полковник Огава, — перевел переводчик. — Из «Токуму-Кикан».

Молодой вдруг что-то завизжал и попытался кинуться на напарника.

— Увести! — приказал я.

Караул выволок молодого. Пожилой вдруг что-то быстро залопотал. Я вопросительно посмотрел на переводчика.

— Говорит, что всегда уважал русских, — принялся излагать тот. — Он начинал служить под началом полковника Орлова, пока того не похитила наша контрразведка. Также говорит, что хочет жить и что он много знает и может оказаться полезен.

— Достаточно. Уведите.

Пленного увели. А обратился к начальнику особого отдела полка.

— Ваши объяснения, товарищ лейтенант, я жду на своем КП через два часа. И план мероприятий по недопущению подобного в будущем. С рекомендациями по кадровым перестановкам.

Я поднялся из-за стола и вышел из штаба, не оглядываясь. Снаружи уже светало. Тимохин ждал у машины.

— В медсанбат, товарищ комкор? — тихо спросил он, глядя на мою пропитавшуюся кровью гимнастерку.

— На командный пункт, — отрезал я, тяжело опускаясь на сиденье многострадальной «эмки».

Боль была просто фактом. Как погода. Как наличие противника. Она не имела значения. Слабость была роскошью, которую я не мог себе позволить ни на секунду. Никогда. Тем более — сейчас, в ожидании больших событий.

* * *

Спустя три дня после ночного налета на КП, японская тактика изменилась. Вместо лобовых атак — мелкие уколы по ночам. Из темноты, с самых неожиданных направлений, слышался короткий, хлопающий звук выстрела из переносного миномета, и через секунду мина с воющим шепотом обрушивалась на окоп, на блиндаж, на склад.

Следом, пользуясь суматохой, из-за бугров выползали солдаты с подрывными зарядами на животах. Смертники. Большого вреда эти налеты не причиняли, но нервы у людей были на пределе. Командиры докладывали о падении боевого духа, о бессоннице.

Я вызвал к себе начальника разведки Конева и командира отдельного разведбата, майора Горшкова — коренастого, молчаливого аса своего дела, чье лицо было сплошным шрамом еще с Хасана.

— Хватит терпеть эти вылазки врага, — сказал я, разворачивая перед ними схему нейтральной полосы. — Будем охотиться. Товарищ Горшков, вам — карт-бланш. Отбирайте лучших. Снайперов, следопытов, мастеров рукопашки. Сформируйте пять мобильных групп по двенадцать человек.

— Задача? — коротко спросил Горшков, его глаза сузились, словно у старого волка, учуявшего дичь.

— Контрдиверсионные действия. Выход в нейтралку с наступлением темноты. Засады на путях вероятного проникновения. Охота на их охотников. Тактика — следующая.

Я достал из планшета свои чертежи, сделанные по памяти. Пришлось, конечно, адаптировать действия нашего спецназа в Афганистана учетом места, а главное — времени.

— Вооружение? — спросил Конев. — С трехлинейками не очень-то побегаешь, а пистолетов и ножей маловато. Разве что — гранаты…

— Гранаты — само собой, — кивнул я. — Но есть и еще кое-что… По моему запросу прибыла партия.

Я кивнул Воротникову. Тот выскочил и вместе с Тимохиным начал заносить длинные ящики. Шофер вскрыл один, а я достал странную на вид, но узнаваемую автоматическую винтовку с коротким изогнутым магазином.

— Автомат Федорова. 6,5-мм патрон, малая отдача, высокая точность на короткой дистанции. Идеально для ночных стычек.

Горшков взял автомат, привычным движением оценил вес, щелкнул затвором.

— Редкая птица. Но… уравняет шансы в ближнем бою. Берем.

Через две ночи «охотники» Горшкова ушли в степь. Я ждал донесений на своем КП. Первые результаты пришли под утро. Одна группа наткнулась на японских минометчиков, уходящих на свои позиции. В скоротечной, яростной схватке, где в ход пошли ножи и приклады «Федоровых», трое японцев были убиты, миномет захвачен. Наши потери — один раненый.

Вторую группу японцы попытались обойти с фланга, но напоролись на заранее выставленную снайперскую пару. Два выстрела — два трупа. Больше эту тропу противник не использовал.

И все-таки настоящий успех пришел на третью ночь. Группа старшего лейтенанта Крутогорова, используя мои тактические схемы, вышла в тыл к замаскированной позиции трех минометных расчетов.

Крутогоровцы не стали атаковать сразу. Дождались, когда к минометам доставили боекомплект, и ударили с тыла. Вспышки выстрелов «Федоровых» осветили степь на несколько секунд. Шестеро убитых, два исправных миномета, ящики мин. Наши обошлись без потерь.

Утром Горшков докладывал мне на КП.

— Тактика работает, товарищ комкор. Они уже боятся своей же нейтралки. Минометы замолчали.

Я смотрел на карту, где флажки наших засад теперь плотно усеяли нейтральную полосу.

— Не останавливаться, майор. Теперь они будут осторожнее. Значит, надо быть хитрее. Увеличить глубину вылазок. Научить их бояться не только нейтралки, но и подступов к собственным окопам.

Когда он ушел, я позволил себе глубже вздохнуть. Подживающая рана на боку отозвалась тупой болью, но на душе было легко. Мои уже добрались до Смоленска, так что об этом я мог не беспокоится.

Первый шаг к созданию той армии, которая не только обороняется, но и диктует противнику свои правила, был сделан. И эти парни на нейтралке, с их «Федоровыми» и моими схемами, были ее первыми бойцами.

* * *

«Эмка» цвета пыли резко затормозила у входа в мой КП, когда я вышел проветриться. Из нее вышел знакомый майор госбезопасности Суслов. Вид у него был подчеркнуто бесстрастный. За ним маячила пара молодых оперуполномоченных.

Я тормознул их на пороге блиндажа, не приглашая внутрь.

— Товарищ комкор, — откозырял Суслов. — По поручению Наркомата внутренних дел, явился для проверки хода выполнения директив по модернизации частей и изучению передового опыта.

— Опыта? — я не стал улыбаться. — Или просчетов, товарищ майор?

Его глаза сузились на долю секунды.

— Комиссия обязана дать объективную оценку, — он сделал паузу. — Всем аспектам деятельности.

— Ну что ж, раз поручено наркоматом, действуйте.

Следующие два дня Суслов, как крыса, всюду совал свой нос. Он побывал на огневой позиции новеньких «сорокапяток», где он молча, с блокнотом в руках, наблюдал, как расчеты отрабатывают новую схему подвижного заградительного огня.

В окопах, где бойцы чистили непривычные для него автоматы Федорова. Майор задавал вопросы командирам, но не о тактике, а о «морально-политическом состоянии», о «высказываниях командования», о «нештатных ситуациях».

Я знал, что Суслов проводит долгие часы с Кущевым. Начальник штаба, вечно озабоченный и осторожный, был идеальным объектом для обработки. И семена, брошенные майором, упали на благодатную почву. Я видел это по тому, как Кущев избегал моего взгляда, как напрягался, когда я отдавал очередной «неуставной» приказ.

Развязка наступила утром третьего дня. Суслов вошел в мой блиндаж без стука, в сопровождении своих людей.

— Товарищ комкор, могу я вам задать ряд вопросов?

— На предмет? — осведомился я.

— На предмет самовольного расформирования тылового автобата для создания неких «мобильных групп». На предмет нецелевого использования оружия, снятого с вооружения РККА, — он кивнул в сторону стоявшего в углу автомата Федорова. — На предмет получения вами ранения при невыясненных обстоятельствах. Прошу дать объяснения.

Он положил на стол мою же докладную о нападении на КП. На полях были карандашные пометки: «Проверить версию о внутреннем сговоре. Возможна инсценировка.»

Я медленно поднялся из-за стола. В боку еще побаливало.

— Объяснения? — мой голос прозвучал тихо, но в душном блиндаже он отозвался гулким эхом. — Вы хотите объяснений, майор? Поедемте. Я вам их покажу.

Я вышел из блиндажа, не оглядываясь. Суслов, после секундного замешательства, последовал за мной. Мы сели в мою «эмку» и поехали к передовой, к тому самому месту, где неделю назад шла ночная охота. Земля все еще была усеяна гильзами. Я указал на свежевырытую братскую могилу.

— Вот вам объяснение, товарищ майор. Сорок семь японских трупов. Два захваченных миномета. Противник отброшен, его тактика сорвана. Боевой дух частей восстановлен. — Я повернулся к нему, и теперь мой голос зазвенел, как обнаженная шашка. — А вы, вместо того чтобы искать шпионов в тылу врага, ищете их в штабе командующего, который воюет! Вы тратите время на бумажки, когда японцы по ночам режут наших часовых!

Суслов побледнел. Его бесстрастная маска треснула, обнажив злобную неуверенность.

— Я действую в рамках своих полномочий! И я требую…

— Вы ничего не требуете! — перебил я его, сделав шаг вперед. Он невольно отступил. — Вы будете слушать. Завтра я шлю в Москву подробный отчет о вашей работе. О том, как сотрудник особого отдела мешает командованию выполнять боевые задачи. О ваших беседах с начштаба товарищем Кущевым. Уверен, товарищ Берия будет заинтересован.

При имени Берии лицо Суслова стало абсолютно белым. Он понял все. Понял, что зашел слишком далеко.

— Я… я, пожалуй, закончу проверку, — пробормотал он. — Материалы собраны.

— Прекрасно, — холодно сказал я. — И запомните, майор. Есть враг перед нами. А есть — за спиной. Я с обоими воюю одинаково. Без пощады.

Я развернулся и пошел к своей машине, оставив его стоять на ветру посреди монгольской степи. Пусть подумает. Высадившись у своего блиндажа, увидел, как «эмка» Суслова, поднимая пыль, удалялась в сторону штаба армии.

Не победа, пока, но полезная разведка боем. Система, как танк, не терпит резких поворотов руля. Ее нужно вести, зная слабые места и точки приложения силы. Вернувшись в блиндаж, я вызвал Воротникова.

— Миша, найди майора Горшкова. Срочно.

Пока ждал, продумал ход. Суслов — мелкая шестеренка. Ломать ее — глупо, но можно заставить крутиться с нужной скоростью. Командир разведбата, предстал передо мною через десять минут.

— Слушаю, товарищ комкор!

— Майор, подготовьте два экземпляра полного отчета о работе мобильных групп. Тактико-технические характеристики трофеев, схемы засад, результаты. Со всеми деталями.

— Есть, товарищ комкор! Будет сделано!

Один экземпляр отчета я собирался оправить в штаб фронта. Второй — с нарочным в Москву, на имя заместителя наркома обороны товарища Кулика. С моей сопроводительной запиской, в которой будет сказано, что это успешный опыт, требующий изучения и внедрения. Отдельно я намеревался отметить роль надежной связи в успехе рейда.

Кулик, старый конник, ненавидит новшества, но он — часть системы. Получив доклад, он либо попытается его похоронить, и просчитается, либо, убоявшись ответственности, перешлет его дальше — тому же Берии или Ворошилову. Так или иначе, работа «охотников» станет известна в верхах без искажений, которые обязательно появятся в отчете Суслова.

На следующее утро я провел совещание с командным составом. Кущев сидел, не поднимая глаз, весь сжавшись.

— Товарищи, — начал я без предисловий. — Комиссия наркомата внутренних дел завершила работу. Отмечены как недочеты, так и положительные стороны. — Я посмотрел прямо на Кущева. — Особо отмечена слаженная работа штаба по материальному обеспечению экспериментальных подразделений. Благодарность объявляется всем.

Кущев медленно поднял на меня взгляд, в его глазах было недоумение и смутная надежда. Я не стал выносить сор из избы. Каждый сам выбирает себе роль. Хочет быть винтиком — его дело.

— Теперь о главном, — я развернул карту. — Опыт групп Горшкова признан успешным. Приказываю сформировать еще три такие же группы. На базе 24-го стрелкового полка. Командирам представить кандидатов к вечеру.

А вечером я диктовал Воротникову короткое, сухое донесение Штерну: «…комиссией майора госбезопасности Суслова недочеты устранены, положительный опыт обобщается и внедряется в частях корпуса…» Копия — в Москву, Берии. Пусть знает, что здесь не вредители, а созидатели. И что его человек выполнил свою роль и больше не нужен.

* * *

Вечерние сумерки густели над степью, окрашивая ее в сизо-лиловые тона. Я стоял у стереотрубы. Было подозрительно тихо. Даже привычный гул моторов с японской стороны стих. Эта неестественная тишина резала слух острее, чем вчерашний обстрел.

— Слишком тихо, — бросил я Коневу, который сопровождал меня. — Будто перед грозой.

— Разведка докладывает об отводе их передовых частей на вторую линию, — ответил начальник разведки. — Похоже, зализывают раны.

— Или готовят сюрприз, — мрачно усмехнулся я. — Передайте Смушкевичу — ночной вылет на разведку. Мне нужны фото их ближних тылов. И усильте наблюдение.

Вернувшись на КП, я попытался углубиться в бумаги, но тревожное предчувствие не отпускало. В голове всплывали обрывки знаний о японской тактике, об их фанатичной готовности к самопожертвованию. Отвод войск… Тишина…

Это могло быть прелюдией к чему-то более серьезному. Часы пробили полночь. Я уже собирался прилечь, когда дверь блиндажа распахнулась и внутрь ворвался запыхавшийся капитан-связист.

— Товарищ комкор! Срочная радиограмма от капитана Громова! Из района высоты «Клык»!

Я взял листок. Громов отвечал за секретную линию связи с одной из наших глубоких разведгрупп, внедренной на коммуникациях противника. Текст был коротким и рваным, видимо, писался под огнем:

«Паломник» вызывает «Утес». Зафиксирована массовая погрузка. Целая дивизия. Не в эшелоны. В автоцистерны и спецтранспорт. Маркировка «Особый груз 731». Повторяю…'

Текст обрывался на полуслове. Япона мать!.. Число «731» мне было знакомо. Пресловутый отряд «Семьсот тридцать один». Он же «Главное управление по водоснабжению и профилактике Квантунской армии».

— Связь? — потребовал я. — Восстановить связь!

— Прервалась, товарищ комкор! Больше они не отвечают!

Неужто япошки решили применить против нас бактериологическое оружие?.. Какое? Чуму?.. Сибирскую язву?.. Это будет уже не наступление. Это будет карательная операция. Замысел был чудовищно простым — не прорвать фронт, а обезвредить живую силу.

Заразить какой-нибудь дрянью землю, воду, животных на десятки километров. Конечно, зараза подействует не сразу, но если не принять мер, у нас может начаться эпидемия. Фронт развалится и враг пойдет в наступление.

И автоцистерны со смертью уже в пути. Спецтранспорт. Сейчас, в эту самую ночь. Я посмотрел на карту, висящую над столом. По нашим расчетам, у нас было не более трех часов до того, как первый «особый груз» будет доставлен на исходные позиции.

— Поднять по тревоге наши «Ночные ласточки». Цель — уничтожить автоколонну противника в районе… — я ткнул пальцем в предполагаемый маршрут, — здесь. Приказ — бомбить все, что движется. Без разбора.

— Но, товарищ комкор, — осторожно начал Конев, — ночная бомбежка без точных координат… Мы можем напрасно потратить боеприпасы…

— Уточнить маршрут движения колонны — приказал я.

В штабе повисла гробовая тишина. Все понимали — этот приказ, отданный на основе одной радиограммы, особенно с учетом только что окончившейся проверки НКВД может дорого обойтись.

И это пауза помогла мне опомниться. Передумать. Понять, что бомбардировка не выход. Если в цистернах чума, она вполне может перекинуться на монгольскую территорию. Нужно было принципиально иное решение.

— Боевая тревога отменяется. Срочно вызвать начальника медслужбы армии.

Глава 19

А ведь что-то похожее уже было со мною… Афган… Горящая колонна с боеприпасами. И Вовка Демидов, наш санитарный инструктор, рванувший к пылающему грузовику, с брезентовым верхом.

«Куда ты? — крикнул я ему. — Сейчас же рванет, дурак!» А он в ответ: «Вот именно! Отраву по всему ущелью разнесет!..»

Разбомбить цистерны — значит выпустить джинна из бутылки. Чуму или какую иную заразу разнесет ветер, не разбирая, где свои, где чужие. Он засеет бациллами землю, воду, воздух на десятки километров. Мы сами навлечем на себя «черную смерть».

— Вам плохо, товарищ комкор? — спросил обеспокоенный Кущев.

Я лишь отмахнулся. В штабе повисло ошеломленное молчание. Присутствующие командиры смотрели на меня с неподдельным изумлением. Ах да, они же не знают, что могут означать цифры 731! Для них это все равно что тройка, семерка, туз у Пушкина.

Я не стал тратить время на объяснения, тем более, что в блиндаж вбежал начмед — военврач второго ранга Мелентьев. Высокий, сухопарый, с умными, усталыми глазами. Он был в халате, накинутом поверх майки — видимо, подняли с постели. В руках саквояж.

— Товарищ комкор, что случилось?

Я протянул ему радиограмму.

— Прочтите. Ваше мнение, как специалиста.

Мелентьев пробежал глазами по тексту.

— «Особый груз»… — пробормотал он. — И что это значит, Георгий Константинович?

— Это другое название секретного японского подразделения, так же известного, как «Главное управление по водоснабжению и профилактике Квантунской армии», — произнес я.

— Которое, возможно, занимается выведением опасным штаммов болезнетворных бактерий, — подхватил начмед.

— Не возможно, Виктор Сергеевич, а именно — занимается! — сказал я. — Занимается созданием бактериологического оружия… Чумой, холерой, сибирской язвой и прочими милыми зверушками… Товарищ Мелентьев, предположим, мы обнаружили автоколонну с маркировкой этого отряда. Если нанести по ней авиаудар… Каковы последствия?

Военврач покачал головой.

— Я не бактериолог, но я бы не советовал этого делать. По сути, вы сами произведете его боевое применение.

Остальные командиры, затаив дыхание, прислушивались к нам.

— Существуют ли меры защиты? — спросил я, уже зная ответ.

— Разумеется, они предусмотрены уставом и другими нормативами, — врач покачал головой. — Однако, лучшее противоэпидемическое средство — это карантин. Полный или частичный. В зависимости от того, какие подразделения попадут в зону заражения, будем выводить их из района боевых действий и изолировать.

Я закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Снимать с фронта подразделения и черте сколько держать их в карантине — это как раз то, что нужно противнику. Нельзя ему дарить такие подарки.

— Спасибо, товарищ военврач второго ранга, — кивнул я Мелентьеву. — Готовьте необходимые мероприятия.

Он откозырял и покинул штабной блиндаж. Я повернулся к Коневу и дежурному командиру.

— Новый приказ, товарищи командиры. Поднять по тревоге все группы «охотников» Горшкова. Плюс отдельный инженерно-саперный батальон. Цель — перехватить и захватить колонну с «особым грузом» до подхода к линии фронта. Захватить любой ценой, но не повредить груз. Никакой авиации и артиллерии.

— Товарищ комкор, это же… Это же разведовательно-диверсионная операция в тылу врага! Без тщательной подготовки и огневой поддержки! — проговорил Конев.

— У нас нет выбора, — отрезал я. — Или мы остановим их тихо, или мы они нам серьезно осложнят жизнь. Кроме того, нам нужно добыть доказательства того, что японские вояки готовы применить бактериологическое оружие.

Я подошел к карте, разглядывая узкую лощину в двадцати километрах за линией фронта — единственное вероятное место для скрытного движения такой колонны. Туда и должны были уйти «охотники».

Информация пришла, как всегда, с двух сторон одновременно, подтверждая друг друга. Ее принес — Конев. Он отсутствовал пару часов, но когда вернулся в штабной блиндаж, то разложил на столе карты и аэрофотоснимки.

— Георгий Константинович, картина вырисовывается однозначная. — Он застучал карандашом по схемам дислокации. — Сюда, к озеру Узур-Нур, стягивается 7-я пехотная дивизия. Сюда, в район горы Зеленая — 23-я, усиленная полком тяжелой артиллерии. На аэродромах — массовая подготовка техники. Они готовят удар. Очень мощный.

Я изучал снимки: четкие ряды самолетов, скопления артиллерийских орудий, длинные колонны грузовиков.

— Направление?

— Все указывает на центральный участок. Здесь. — Карандаш ткнул в узкий коридор между нашими двумя дивизиями. — Цель — разрезать наш фронт пополам, выйти к Хамар-Дабе и отсечь плацдарм.

Я кивнул. Логично. Классический таранный маневр. Расчет на подавляющую силу первого удара. Начальник разведки тут же добавил второй, решающий фрагмент мозаики — шифровку, переданную через резидентуру «Фукуды». Текст был краток, как выстрел:

«Подтверждаю. Главный удар — центральный участок, стык 5-й и 6-й СД. Цель — выход к переправам у Баин-Цагана. Начало — утро, после часовой артподготовки. Задействованы 7-я и 23-я ПД, 1-я ТБр. Командующий Камацухара.»

Я отложил листок. Теперь не было сомнений. Они собирались повторить свою июльскую попытку, но с удвоенной силой и на том же, уже единожды прощупанном направлении. Самоуверенность? Или расчет на то, что мы не ждем повторения?

Наклонился к карте. Медленно провел пальцем по линии нашего фронта, затем — по тыловым рубежам.

— Они хотят тарана? — тихо проговорил я, больше для себя. — Что ж. Таран требует разгона. А при разгоне… — я подчеркнул ногтем несколько высот в глубине нашей обороны, — … он может напороться на наш клин.

План, отточенный знанием истории и тактики двух эпох, начал выстраиваться в голове с холодной, неумолимой ясностью. Они ждут, что мы будем уплотнять оборону на направлении удара. Мы же сделаем наоборот. Мы пропустим этот удар вглубь, подставив под него не фронт, а фланги.

Я повернулся к Коневу и дежурному.

— Никишева и Богданова ко мне. Немедленно. И передайте Штерну: «Противник начал операцию по дезорганизации нашего тыла. Приняты контрмеры. Прошу ускорить переброску резервов согласно схеме 'Багратион».

Дежурный удивленно взглянул на меня, но бросился к аппарату. Я же снова посмотрел на карту. Они готовились бить кулаком. А я готовился сомкнуть клещи на запястье. Хрусть — и пополам. Тоже не самый свежий прием, но рабочий.

Радиограмма от Горшкова пришла на рассвете, когда я уже пятый час сидел над картой, вгрызаясь в мельчайшие детали предстоящего сражения.

«Задание выполнено. Колонна перехвачена. Охрана нейтрализована. Захвачено три спецгрузовика с маркировкой „731“. Два специалиста-японца взяты живыми. Потерь нет. Груз не поврежден. Жду дальнейших указаний. Горшков.»

Я медленно положил листок на стол, испытывая злорадство от осознания того, что удалось предотвратить самый подлый выпад противника и предчувствие поворота истории, всех последствий которого пока было трудно представить.

— Воротников! — окликнул я адъютанта. — Принять к исполнению. Первое: выделить для сопровождения трофеев взвод охраны штаба. Взвод должен быть в полном составе, с пулеметами. Второе: колонну под усиленной охраной немедленно перегнать в Баин-Цаган. Место стоянки — отдельный пустой ангар у старого монгольского монастыря. Оцепить периметр в радиусе пятисот метров. Никого не подпускать. Самим не входить. — Я сделал паузу, подбирая слова для третьего, самого важного пункта. — Третье: подготовить шифрованное сообщение для немедленной передачи в Москву, на имя Народного комиссара внутренних дел СССР товарища Берии. Лично.

Миша замер с блокнотом в руках, понимая всю необычность приказа — отправлять донесение в обход командования фронтом и Генштаба прямо в НКВД.

— Текст, товарищ комкор?

Я продиктовал медленно, следя за каждой буквой:

«Товарищу Берии Л. П. По каналу вашей резидентуры „Фукуда“ получены сведения о спецоперации отряд 731. Принятыми контрмерами колонна с „особым грузом“ перехвачена, груз и два специалиста захвачены. Образцы и пленные доставлены в Баин-Цаган, взяты под усиленную охрану. Ввиду особой природы груза и рисков его применения противником, прошу ваших указаний и срочной отправки компетентной экспертной группы для эвакуации и изучения. Комкор Жуков.»

Я перечитал про себя. Коротко, по-деловому, без эмоций, но в словах «вашей резидентуры» и «прошу ваших указаний» был четкий, неозвученный посыл: «Я действую в рамках нашей договоренности. Дело слишком серьезное для того, чтобы доверять обычным каналам.»

— Передать немедленно, — отрезал я, и Воротников ринулся исполнять.

Я вышел из блиндажа. На востоке занимался багровый рассвет. Где-то там сейчас пылили по степи японские грузовики, набитые такой дрянью, перед которой меркла вся огневая мощь Квантунской армии.

Я их перехватил, но теперь эта бомба замедленного действия была на моей территории. И единственным человеком в стране, кто мог бы ее обезвредить — или решить использовать — был тот, кому я только что отправил депешу.

* * *

Вечером по всему фронту началось движение, которое любой наблюдатель с той стороны мог счесть лишь за хаотичную суету. Специально выделенные для этого «паникеры» — молодые лейтенанты с громкими голосами — появлялись на КП полков, требуя «немедленно доложить комкору о срочном отводе частей».

Участились переговоры по полевым телефонам, о которых мы знали, что японцы их прослушивают. Передавались открытым текстом номера несуществующих частей, упоминались вымышленные населенные пункты в тылу.

Главный спектакль разыгрался на стыке 5-й и 6-й дивизий, куда, по нашим данным, и был нацелен главный удар. Туда, под покровом темноты, отправился начальник оперативного отдела штаба корпуса с полным комплектом карт.

Его «броневик» был тщательно «подставлен» под огонь японского диверсионного отряда — несильный, чтобы машина не сгорела, но достаточный, чтобы экипаж, отстреливаясь, мог «в панике» отступить, «случайно» обронив планшет с документами.

На этих картах наши резервы были «отведены» на сорок километров к северу, в безводную степь, а на направлении главного удара зияла брешь, которую якобы планировалось заткнуть лишь двумя обескровленными полками.

Пока этот фарс шел своим чередом, настоящая работа кипела в полной тишине. Без единого радиосообщения, с затемненными фарами, по заранее разведанным проселочным дорогам шли колонны.

11-я танковая бригада Яковлева, 7-я мотоброневая, свежий 24-й стрелковый полк — все, что было у нас отборного и мобильного. Они занимали позиции не на переднем крае, а в складках местности в пятнадцати километрах за ним, готовые стать молотом, который нависнет над наковальней нашей обороны.

Я объезжал эти части глубокой ночью, проверяя маскировку лично. Никаких костров, никакого шума. Танки стояли под маскировочными сетями в специально выкопанных углублениях. Бойцы спали в окопах, не снимая сапог.

— Главное — выдержка, — сказал я Яковлеву, глядя на темный силуэт его БТ-7. — Пропустишь удар раньше времени — раскроешь замысел. Опоздаешь — не успеешь. Час «Х» я сообщу.

Возвращаясь на КП под утро, я видел, как первые лучи солнца освещали пустынные, казалось бы, степи перед нашим фронтом. Там, у японских командиров, сейчас лежали наши карты. Они изучали их, потирая руки, уверенные, что застали нас врасплох.

Пусть думают так. Чем увереннее они будут в своем успехе, тем яростнее бросятся в расставленную ловушку. Вся эта грандиозная работа по дезинформации была лишь темной подводкой для того удара, который мы готовили.

И я знал — они уже почти в клетке. Оставалось лишь захлопнуть дверцу. И перед самым началом японского наступления, Штерн вызвал меня к себе на КП.

* * *

Командный пункт 1-й армейской группы встретил меня гробовой тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием раций и скрипом двери. Командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн стоял спиной, изучая огромную оперативную карту. Его поза была красноречивее любых слов — напряженная, недовольная.

— Жуков, — обернулся он, не предлагая сесть. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. — Объясните. Что за самодеятельность?

Я не стал притворяться непонимающим.

— Вы о передислокации 11-й бригады и 24-го полка, Григорий Михайлович?

— О всей этой свистопляске! — он резко ткнул пальцем в карту. — Я получаю донесения о движении наших частей в тыл, без согласования со штабом фронта! Вы ослабили центральный участок ровно в том месте, где, по данным разведки, японцы сосредоточили ударную группировку! Вы хотите подарить им прорыв?

В его голосе звучала не просто ярость начальника, чьи приказы игнорируют. В нем слышалось глухое раздражение человека, которого снова заставили сомневаться в собственной компетенции. Сначала мой доклад в Москве, теперь это.

— Центральный участок не ослаблен, Григорий Михайлович, — ответил я ровно. — Он преобразован. Мы не будем встречать их удар лоб в лоб. Мы пропустим его вглубь.

Штерн смерил меня взглядом, полным неверия.

— Пропустите? Вглубь? Вы слышите себя, Георгий Константинович? Это… это — Сухомлиновщина какая-то! Вы предлагаете добровольно отдать территорию, за которую мы платили кровью все эти месяцы?

— Я предлагаю отдать пустое пространство, чтобы забрать потом вместе с вражеской группировкой, — парировал я. — Они идут на таран. Лобовая оборона, даже усиленная, будет смята. Они бросили на это лучшие дивизии. Мы должны позволить им вложиться в удар, исчерпать его силу, и тогда…

— Тогда вы их окружите? — Штерн язвительно усмехнулся. — Блестящий план. Если бы не одно «но». А что, если они не исчерпают силу? Что если их удар окажется сильнее, чем вы предполагаете? Они прорвут оборону, выйдут к переправам, и отрежут всю вашу группировку! Вы ставите на кон весь фронт, Жуков! На кон всю нашу оборону на Дальнем Востоке!

Он подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и нервным потом.

— На чем основана ваша уверенность? На смутных предчувствиях? На донесениях ваших «охотников»? Москва уже в курсе ваших игр с этим… отрядом 731. Берия, конечно, в восторге, но мы с вами воюем, а не ставим эксперименты!

Значит, Суслов все же успел настучать. Или Кущев. Неважно.

— Моя уверенность основана на анализе их тактики, Григорий Михайлович, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Они упрямы. Они бьют в одну точку, пока не пробьют. Июльская операция у Баин-Цагана, да и последующие попытки прорыва нашей обороны — тому подтверждение. Они попробуют повторить его, но с большими силами. На том же направлении.

— Вы строите стратегию, основываясь на догадках! — взорвался Штерн. — Вы видите повсюду заговоры и гениальные планы противника! Мне кажется, ваша… кипучая деятельность, ваши ночные вылазки и покушения, в конце концов, довели вас до паранойи, товарищ Жуков!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и обжигающие, как пощечина. В этот момент я чувствовал себя не Героем Советского Союза Жуковым, а капитаном Алексеем Волковым, которого уличают в гигантской, не по рангу, авантюре. Однако теперь я — не капитан.

— Это не паранойя, товарищ командарм, — тихо, но отчетливо произнес я. — Это расчет. Я не прошу вас довериться мне. Дайте мне сорок восемь часов. Если мой расчет не оправдается, отдавайте под трибунал.

— Ни одного часа! — отрезал Штерн. — Немедленно верните части на передовую! Я подпишу приказ. Что касается вас… Я вынужден буду поставить вопрос перед наркоматом обороны о вашей дальнейшей пригодности к командованию. Новый рапорт будет отправлен сегодня же. Ваша самодеятельность закончена. Вы поняли меня?

Мы стояли друг против друга, два советских командира, два сильных человека, воле которых предстояло определить судьбу десятков тысяч бойцов. Он — представитель предыдущей генерации командиров, здравомыслящий, осторожный, верящий в уставы и отчеты. Я — чужак, пришелец, играющий ва-банк с единственной козырной картой — знанием будущего, которое с каждым часом все больше расходилось с реальностью.

— Понял, — кивнул я. — Разрешите идти?

— Идите! И убереги вас бог от неподчинения…

Больше ему, видать, нечего было сказать. Я повернулся и вышел, чувствуя на спине его взгляд — гневный, торжествующий и… испуганный. Он боялся моего провала больше, чем моего же неподчинения. Потому что за моим провалом последовал бы и его.

* * *

Ночь с двадцатого на двадцать первое сентября была черной и беззвездной. Я сидел в своем блиндаже на основном КП, курил одну папиросу за другой, слушая неестественную, гробовую тишину. Приказ Штерна о возврате частей лежал у меня в столе, неподписанный с моей стороны.

Это было прямое неповиновение. Военный трибунал. Разжалование, а может — и расстрел. Воротников дремал, прислонившись к стене, но я видел — он не спит, а ждет. Все в штабе ждали. И дождались.

Ровно в 03:15 ночную тишину разорвал звук, похожий на одновременный разрыв тысячи бомб. Земля под ногами содрогнулась, заходила ходуном. Со стола посыпались карандаши, с треноги упала стереотруба.

Я выскочил из блиндажа. Весь восточный горизонт, там, где был центральный участок, полыхал багровым заревом. Это был не бой. Это был конец света. Сплошная стена огня и грохота. Казалось, сама земля вскрылась и изрыгала адское пламя. Японская артиллерия начала свою генеральную артподготовку.

Ко мне подбежал дежурный.

— Товарищ комкор! Связь с пятым и шестым участками… прервана! Сплошной огонь!

Я стоял и смотрел на это огненное месиво. Внутри не было страха. Была леденящая ясность. Япошки пришли. Именно так, как я и предполагал. Со всей своей мощью. Со всей своей яростью. И… недальновидностью.

— Ничего не предпринимать, — сказал я, и мой голос прозвучал странно спокойно на фоне всеобщего хаоса. — Ждать.

Я вернулся в блиндаж, подошел к рации.

— Соедините меня со штабом армейской группы. С командармом 2-го ранга Штерном.

Потребовалось несколько долгих минут, пока на том конце не взяли трубку. Я услышал его дыхание — тяжелое, прерывистое.

— Жуков? — его голос был чужим, сдавленным.

— Григорий Михайлович, — сказал я, глядя на пляшущие тени на стене от близких разрывов. — Вы слышите музыку? Кажется, дирижер вышел к оркестру. Генеральное сражение началось.

Он ничего не ответил. Лишь через мгновение я услышал короткий, сухой щелчок — он бросил трубку. Я аккуратно положил свою на рычаг. Теперь все было решено. Приказ Штерна был не выполнен. Теперь нас рассудит только развитие событий.

— Воротников! — крикнул я. — Передать Яковлеву и Терехину: «Молот на наковальне. Ждать команды „Ураган“. Ни шагу назад».

Глава 20

Штабной блиндаж сотрясался от близких разрывов. С потолка сыпалась земля, заставляя вздрагивать керосиновые лампы, отбрасывая пляшущие тени на сосредоточенные лица командиров.

— Связь с шестым полком потеряна! — доложил дежурный связист, его почти было не слышно из-за оглушительного гула снаружи.

— Восстановить, — приказал я.

Начальник штаба, комбриг Кущев, склонился над картой, его руки подрагивали, но в целом непохоже было, что он паникует.

— Георгий Константинович! — сказал он. — Положение может стать угрожающим. Если они выйдут к переправам…

— Они не выйдут, — проговорил я сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от карты.

Я мысленно прикидывал, сколько еще времени должны продержаться наши передовые части, прежде чем японский клин достаточно углубится в наше расположение, чтобы мы могли нанести по нему решающий контрудар.

— Судя по донесениям, они уже выходят! — упрямо произнес Кущев. — Мы можем потерять управление! Может быть, пока не поздно, отвести войска за Халхин-Гол? Создать новую линию обороны по реке.

В блиндаже наступила мертвая тишина. Даже грохот артиллерии, казалось на секунду притих. Присутствующие командиры смотрели на меня. В глазах некоторых из них читалось, что начштаба может оказаться прав. Что это и есть единственное разумное решение.

Я медленно поднял голову и уставился на Кущева. Я понимал, куда клонит комбриг и чем руководствуется. Я фактически саботировал приказ вышестоящего командования и если мой план провалится, то разумнее успеть выдернуть свою голову из-под карающего меча.

— Отвести?.. — переспросил я и мой голос, хотя и прозвучал тихо, все же перекрыл грохот. — За реку?..

Я сделал шаг к начштаба, и он невольно отпрянул.

— Ты понимаешь, что ты сейчас предложил, комбриг? — я уже не старался сохранять официальный тон. — Ты предложил сдать плацдарм, за который мы сражались три месяца. Ты предложил отступить и отдать инициативу врагу. Ты предложил похоронить всех, кто остался там, на том берегу, в этом котле!

— Они и так гибнут сейчас, — пробурчал Кущев.

— Бойцы выполняют приказ! — отрезал я, и стены блиндажа содрогнулись от близкого разрыва. — Они дерутся! А ты хочешь, чтобы доблестные командиры и красноармейцы зря проливали свою кровь! Послушай я тебя и каждый окоп, каждую высоту, которые они сейчас удерживают ценой своей жизни, нам придется штурмовать заново, но уже с другого берега! И потерять вдесятеро раз больше!

Я обвел взглядом командиров штаба и увидел, что сомневающиеся начинают колебаться.

— Пока они дерутся там, мы готовим ответ здесь, — продолжал я. — Если мы отойдем — их гибель будет напрасной! А если мы выстоим — их имена станут легендой!

Я повернулся обратно к Кущеву, встав вплотную.

— Так что возьмите себя в руки, комбриг Кущев, — произнес я так, что слышно было только ему. — Никакого отступления. Никакого «спасения остатков». Пока я командую этим фронтом, здесь будут стоять насмерть. Понятно?

Он кивнул, не в силах выдержать мой взгляд.

— Комбриг Кущев, вам понятен приказ, — обратился я к нему уже официально.

— Есть, товарищ комкор. Стоять насмерть, — отчеканил он.

Я кивнул, подтверждая, что конфликт исчерпан. Снова склонился над картой. Потом скомандовал:

— Соедините со штабом артиллерийской группы!

Связист покрутил ручку телефонного аппарата.

— Штаб корпуса вызывает штаб артгруппы! — прокричал он в трубку.

Через несколько мгновений протянул ее мне.

— Комбриг Богданов у аппарата, товарищ комкор.

Я взял трубку.

— Богданов, — сказал я в микрофон. — Перенести огонь на рубеж обороны!.. Да… Бить по всему, что движется в прорыве! Передай командиру резервного дивизиона «сорокапяток» — выдвигаться на прямую наводку! Цель — танки!

— Выполняем, товарищ командующий! — откликнулся комбриг.

Я положил трубку и начал отдавать новые приказы. Причем — тоном, не терпящим возражений. Мне надоели дискуссии в штабе. И тот снова ожил, превратившись в отлаженный механизм. Кущев, все еще угрюмый, бросился к телефонам.

Я подошел к выходу из блиндажа, откинул брезент. Багровое зарево пожарищ освещало степь. Там, среди не прекращающихся разрывов и стрельбы, бойцы РККА стояли насмерть. И я знал — они выстоят.

И не потому, что отступать было некуда. Просто русский солдат, независимо от национальности, знает, что лучше умереть в бою, чем жить, опозорив себя бегством. У нас никогда не награждают за отступление и сдачу в плен.

Воротников, который всегда был рядом, молча протянул мне зажженную папиросу. Я взял, не глядя.

— Передай Горшкову, — сказал я, не отрывая взгляда от огненного горизонта. — Пусть его «охотники» начинают охоту на их командные пункты. Пора покачать лодку.

Лейтенант молча кивнул и скрылся в темноте. Генеральное сражение было в самом разгаре. И мы его не проигрывали. Ценой невероятной крови, ценой стальных нервов — но не проигрывали.

Сводки с передовой сливались в сплошной гул тревоги. Прорыв на участке 6-го полка расширялся, превращаясь в разверстую пасть, готовую поглотить весь наш центр. Японская пехота, на крыльях успеха, теснила наши потрепанные цепи.

В воздухе витал тот самый миг, когда победа или поражение зависят от одной искры.

— Резервы! Где наши резервы? — кричал Кущев, вцепившись в трубку телефона, но я уже не слушал.

Я видел это по карте, чувствовал кожей — еще пятнадцать минут, полчаса максимум, и фронт рухнет. Приказ «стоять насмерть» будет выполнен буквально, но это не спасет положения. Нужен был не просто приказ. Нужен был кулак. И воля.

— Воротников! — бросил я, срывая с вешалки свой комбинезон. — Машину ко входу!

— Товарищ комкор! Куда? — удивился адъютант.

— Туда, где сейчас решается все! — рявкнул я, уже выскакивая из блиндажа.

«Эмка» с ревом рванула по направлению к тыловым складам, где дозаправлялся и пополнял боезапас свежий, не введенный еще в бой 2-й танковый батальон 11-й бригады. Мы влетели на площадку, поднимая тучи пыли.

«БТ» стояли ровными рядами, экипажи суетились вокруг них. Я выскочил из машины, не дав ей остановиться, и влез на броню головной машины. Комбат, молодой капитан с умными глазами, выскочил из люка, растерянно щурясь.

— Товарищ комкор! — выкрикнул он. — Какими судьбами?..

— Фамилия?

— Сидоров, товарищ командующий!

— Судьба у нас одна, Сидоров, — победа! — перебил я его. — Командиры танков ко мне!

Я обвел взглядом собравшихся танкистов. Недоумение в их глазах сменялось решимостью выполнить любой мой приказ. Это тебе не штабные. Эти сами рвутся в бой. И не стоит их разочаровывать.

— Видите зарево, ребята? — я указал рукой на полыхающий горизонт. — Там наши ребята гибнут в окружении! Там японцы решили, что уже победили! Наша задача — доказать им, что они ошиблись! Мы не просто контратакуем! Мы вышибем из них душу! Мы — тот самый молот, что разобьет их наковальню! За мной! За Родину! Вперед!

Я не стал возвращаться в свою машину. Вместо этого я сказал Сидорову:

— Комбат, бери меня к себе мехводом.

— Но как же, Георгий Константинович… — растерялся он.

— Что, думаешь, не гожусь?

— Нет, товарищ комкор, но…

— Никаких но, капитан. Приказывай!

— Игнатюк! — крикнул комбат и один из танкистов кинулся к нему. — Остаешься в расположении. Вместо тебя пойдет… — Он запнулся. — Механик-водитель Жуков.

— Посмотрите, товарищ боец, движок моей «эмки», — сказал я приунывшему красноармейцу. — Барахлит что-то…

Игнатюк взял под козырек, а потом спохватился и протянул мне свой танкистский шлем.

— Лейтенант, — сказал я Воротникову. — Отправляйся на КП батальона, держи связь со штабом.

— По коням! — скомандовал Сидоров.

Я надел шлем, который оказался мне в пору, и полез в люк. Завел двигатель, который тут же присоединился к реву десятков танковых моторов. Сверху спустился комбат. Подключил шлемофон к рации. Отдал команду.

Судя по грохоту и лязгу, батальон рванулся с места, как стадо стальных коней. Наша машина шла первой, так что обзор впереди был чист. Я с удовольствием управлял легкой и достаточно маневренной машиной. Сказывался навык управления трактором, полученный еще в школе. Мною, а не Жуковым.

Вот уже видны были разрывы наших снарядов, бьющих по краям прорыва, созданного Богдановым огневого вала. Вот замелькали первые фигуры в серо-зеленой форме — японцы, в панике оборачивающиеся на рев моторов. Пули защелкали по броне, как град.

— Заряжай! — приказал комбат и заряжающий сунул в казенник снаряд. — Огонь!

Наш танк врезался в японские порядки. Грохот, скрежет, крики. Я маневрировал, давя гусеницами пулеметные и минометные расчеты. Стремительный натиск батальона капитана Сидорова, при моем участии, опрокинул японские наступающие части.

Правда, не обошлось и без ответки. Резкий удар по броне, будто кузнечным молотом шандарахнули, заставил танк подпрыгнуть. Внутрь ворвался клуб порохового дыма, а уши заложило. Сквозь шум в голове я слышал приглушенный крик: «Товарищ, комкор!»

Я помотал головой.

— Пустяки… — просипел я. — Оглушило слегка. Веди батальон дальше, капитан! Не останавливаться! Добить их!

И рванул рычаги на себя, но танк не сдвинулся с места.

— Что за черт⁈ — крикнул я.

— Подбили нас, Георгий Константинович! — весело сообщил комбат и скомандовал. — Покинуть машину!

Пришлось выбираться из танка. Тем более, что из моторного отсека уже валил дым. Там авиадвижок стоял, горел прекрасно, а значит, мог рвануть боекомплект. Батальон уходил дальше, на ходу снося наступающие порядки врага.

Сзади зибибикал клаксон. Я оглянулся. «Эмка». За рулем Тимохин. Из салона выскочил Воротников. Я махнул танкистам. Давайте, дескать, в машину. Они возражать не стали. Втиснулись вместе с моим адъютантом на заднее сиденье.

— На мое КП! Срочно! — скомандовал я водителю.

Тимохин развернул машину и объезжая воронки, раздавленные пулеметы с минометами и трупы вражеских солдат, помчал на командный пункт. Через десять минут, я как был, закопченный, ворвался в штабной блиндаж.

— Фронт?

— Прорыв ликвидирован, — доложил Кущев. — Японцы отброшены на исходные. Наши части перешли в контрнаступление на флангах. — Он помолчал и добавил: — Вынужден признать, что ваш план работает, товарищ командующий.

Я кивнул. Мне не нужно было его признание. Куда важнее было сохранить боевой дух войск и наступательный импульс. Японцы ошеломлены внезапной атакой 2-го батальона. Нельзя дать им опомнится. Я велел связаться со штабом авиагруппы.

— Смушкевич! — крикнул я в трубку. — Поддай япошкам жару. Брось все, что можешь в зону прорыва.

— Уже, товарищ командующий! — откликнулся авиационный генерал. — Два звена ДБ под прикрытием эскадрильи «Чаек» уже в воздухе.

— Отлично! Благодарю за службу.

Вернув трубку связисту, я скомандовал.

— Товарищи, враг уже выдыхается. Надо его добить. Вводим в бой последние резервы.

Я понимал, что это риск. Ситуация на фронте все еще висела на волоске. Танковая контратака, при моем личном участии, помогла вбить клин прямо в идущие в прорыв части противника.

Там и сейчас, судя по наступающим донесениям, шла мясорубка. Исход решали минуты. Чья воля окажется крепче. Чья ярость переломит хребет другой ярости. Кто первым дрогнет и покатится назад неуправляемым окровавленным комом.

— Товарищ командующий! — снова попытался возразить неугомонный Кущев. — Это же последние резервы! Останутся только рота охраны штаба, инженерно-саперный батальон, да еще зенитчики, которых придется снять с позиций… Если мы их бросим…

— Саперов и зенитчиков бросать не будем! — отмахнулся я. — Что касается охраны, понадобиться, и мы с вами в атаку пойдем, товарищ комбриг. Я уже был сегодня в бою, как видите, результат есть.

— Прикажете, я готов хоть ротой командовать, хоть взводом, — обиделся начштаба.

— Сейчас не время для обид, Александр Михайлович, давайте добьем супостата, а там будем разбираться.

Донесения сыпались одно за другим. Похоже, японский командующий, Камацухара, тоже бросил в бой свои последние свежие батальоны, чтобы смять наш клин вбитый в его наступающие порядки, раздавить его массой.

Он хотел встречного сражения. Что ж, он его получит. Получит по полной программе. Оставаться в штабе в столь решительный момент было выше моих сил. Я выскочил из блиндажа. «Эмка» снова рванула к передовой.

Степь на много километров превратилась в сплошное месиво из развороченной земли, дымящихся остовов танков и сражающихся людей. Линии фронта как таковой не было. Сплошное рубилово.

Наши БТ-7, маневрируя на бешеной скорости, сходились в лобовые с японскими «Ха-Го». Грохот моторов, лязг гусениц, сухой треск разрывов бронебойных снарядов — все слилось в один оглушительный гул.

Пехота сошлась в штыковых. Серые шинели и коричневато-зеленые мундиры перемешались в одном безумном хороводе. Слышался и русский мат, и яростные крики «Банзай!». Вот только самураи явно проявляли меньше выдержки, то и дело втыкали штыки в землю и задирали лапы в гору.

Подошли наши авиазвенья. Бомбы посыпались на вражеские порядки, отрезая их от тыла. В воздухе, едва не цепляясь крыльями, кружили «Ишачки» и «И-15», сходясь в смертельных поединках с японскими истребителями.

То и дело сбитый самолет, прочертив небо черным шлейфом, врезался в землю где-то в гуще боя, подняв новый столб пламени. Наш или вражеский — сразу и не разберешь. Потом, потом будем подсчитывать потери.

Через двадцать минут я уже находился на командном пункте артиллерийского дивизиона, наблюдая в стереотрубу за ходом сражения. Похоже, Камацухара пошел ва-банк, но лишь для того, чтобы окончательно потерять свою армию.

— Комкор! Справа! Их танки! Прорываются к нашему КП! — закричал кто-то.

Я увидел их — три «Ха-Го», утюжившие наши позиции. Рядом со мной оставалось лишь несколько бойцов из охраны и командир дивизиона.

— Гранаты мне! — скомандовал я. — Все, кто может держать оружие, в окоп! Отсекаем пехоту!

Это был конец. Или триумф. Сейчас решится все. Японцы, видя нашу всеобщую ярость, либо сломаются, либо задавят нас своим фанатизмом. В этом гигантском встречном побоище не было места полумерам.

И в этот момент, сквозь грохот и крики, я услышал новый, нарастающий звук. Глухой, мощный гул десятков моторов. С севера, из-за гряды холмов, выползли стальные чудовища. Танки. Наши танки. С длинноствольными пушками и красными звездами на башнях.

Это шли «БТ» из состава бригады, которую я ввел в бой последним, отданным еще в штабном блиндаже, приказом. Они не стали маневрировать. Они шли в лоб, строем, как бронированный таран, расстреливая японские порядки с ходу.

И я увидел, как ситуация переломилась. И не в пользу противника. Японская атака, такая яростная секунду назад, захлебнулась. Замедлилась. А потом поползла назад. Сначала медленно, неохотно, а затем все быстрее, превращаясь в беспорядочное бегство.

Их воля была сломлена. Сломлена не только мужество красноармейцев и выучкой наших командиров, но и моей готовностью бросить в огонь все до последнего пехотинца, до последнего танка.

Я почувствовал странное, двойное удовлетворение, словно Жуков, все еще живущий во мне, молчаливо одобрял мои действия. Наверное потому, что я действовал примерно также, как поступал сам легендарный полководец. Да у меня и не было другого выбора.

Я опустил бинокль. Напряжение, от которого в теле, казалось, звенела каждая жилка, постепенно отступало. Генеральное сражение было выиграно. Я в этом не сомневался. Оставалось собрать все данные по итогам сражения и доложить наверх.

Воротников, подойдя ко мне, молча протянул мне флягу. Я сделал глоток, наслаждаясь вкусом обыкновенной воды, хотя сейчас бы с большим удовольствием хлебнул бы водки. Да нельзя.

— Передайте шифровку командарму Штерну, — тихо произнес я. — Противник разбит. Отступает по всему фронту. Потери подсчитываем.

Харбин, кабинет Синтаро Ватанабэ

Пыльный луч осеннего солнца упал на разложенные на столе графики движения эшелонов. Синтаро Ватанабэ, он же капитан Юсио Танака, делал вид, что погружен в рутину, но его пальцы сжимали карандаш с такой силой, что он едва не сломался.

Он знал. Знал с того момента, как увидел сводки о переброске 7-й и 23-й дивизий. Знал, когда составлял эти самые графики, в которых была зашифрована информация о «учебных маневрах» и «инженерных работах».

Именно он, Танака, под личиной Ватанабэ, мысленно провел линию на карте — прямо на центральный участок русской обороны. И послал предупреждение.

И теперь, спустя сутки, из радиорубки штаба округа доносились сдержанные, но полные отчаяния голоса. Обрывки фраз: «…прорвались…», «…встречный бой…», «…огромные потери…», «…снабжение прервано…».

План, в успех которого так верило командование Квантунской армии, рухнул. Не просто провалился — был обращен в сокрушительное поражение. Русские не только устояли. Они подготовили ловушку и с холодной, расчетливой жестокостью разгромили лучшие части.

Дверь в кабинет распахнулась без стука. На пороге стоял его непосредственный начальник Ватанабэ, майор Осима. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гримасой ярости и неверия. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Ватанабэ! — его голос был хриплым от крика. — Вы видели сводки⁈ Это… это невозможно!

Майор тяжело дышал, облокотившись о косяк двери.

— Наши части… они гибнут в каком-то страшном месиве! Русские будто бы знали о наших планах! Как⁈ Кто дал им наши карты⁈

Танака медленно поднял голову, прикрыв свое лицо маской вежливой озабоченности.

— Версия предательства, господин майор, выглядит наиболее вероятной. Или… — он сделал паузу, — русская разведка оказалась эффективнее нашей.

— Молчите! — рявкнул Осима, но в его крике слышалась беспомощность. Он схватился за голову. — Что я буду докладывать?.. Что мы скажем Токио?.. Весь цвет армии…

Он бессильно опустился на стул возле двери, уставившись в пустоту. Танака наблюдал за ним, и внутри него боролись противоречивые чувства. Чувство выполненного долга — он сделал все, что мог, чтобы предупредить.

И острая, почти физическая боль — боль офицера, вынужденного наблюдать за разгромом своей армии, пусть и ставшей для него чужой.

— Господин майор, — тихо произнес Танака. — Возможно, следует запросить данные о потерях и начать планирование эвакуации раненых и отвода уцелевших частей, пока противник не замкнул кольцо полностью.

Осима мрачно хохотнул.

— Отвод? Камацухара не отведет никого. Он будет стоять до последнего солдата. Он предпочтет смерть позору. — Он посмотрел на Танаку пустым взглядом. — Мы все будем стоять до конца.

Майор поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел, оставив дверь открытой.

Танака снова остался один. Он подошел к окну. Вечерний Харбин жил своей жизнью. Где-то там, в тысяче километров к западу, в дымной степи, гибли люди, которых он когда-то считал товарищами. А здесь, в этом кабинете, сидел «охотник», чья охота только что увенчалась успехом. Успехом, который пах не триумфом, а пеплом.

Он мысленно представил себе русского комкора — Жукова. Того самого, о чьей стремительной карьере и жесткой воле теперь будут слагать легенды. Человека, который сумел разгадать их план и превратить его в катастрофу.

«Ты выиграл этот раунд, генерал, — подумал Танака с холодным уважением, — но война не окончена. Ты не все еще знаешь о своем противнике… И я продолжу охоту за теми, кто мешает тебе побеждать…»

* * *

День плавился в мареве жары и гари. Гул боя, еще несколько часов назад яростный и всепоглощающий, теперь стихал, превращаясь в отдельные, беспокоящие выстрелы и далекие разрывы.

Степь, еще утром кипевшая яростью встречного сражения, теперь напоминала гигантское кладбище техники и людей. Дым от горящих танков — и наших «БТ», и японских «Ха-Го» — стелился по земле черным саваном.

Я вернулся на свой КП, откуда несколько часов назад вел в бой последние резервы. Воротников принес чай, который мы и пили с начштаба, хрустя моими любимыми «Гусиными лапками».

Начальник разведки Конев, его лицо и гимнастерка были в саже и поте, подошел, тяжело опираясь на палку.

— Докладываю, товарищ командующий. Ударная группировка противника разгромлена. Остатки 7-й и 23-й дивизий, а также приданных им частей, отброшены и находятся в оперативном «мешке». Полное окружение завершим к утру, после подхода частей Потапова.

Он сделал паузу, глотнув воздух, как рыба.

— Противник оставил на поле боя свыше сорока подбитых танков, более семидесяти орудий. Потери в живой силе… предварительно, до десяти тысяч убитыми и ранеными. Трофеи подсчитываются.

Я кивнул, глядя на дымящееся поле. Десять тысяч. Ну что ж, пусть родственники погибших спросят у своего императора, ради какой-такой надобности их мужья, сыновья, отцы и братья сложили головы в этих далеких от островного государства степях?

— Наши потери? — спросил я тихо.

Конев потупил взгляд.

— Значительные. Только в танковых бригадах… до половины машин. Стрелковые дивизии понесли серьезный урон. Точные цифры…

— Я понял, — оборвал я его.

Точные цифры придут позже, в сухих сводках, которые я буду подписывать с каменным лицом. Сейчас в них не было необходимости. Я и так все видел. Кивнул начальнику разведки, чтобы присоединялся. В этот момент заквакал телефон.

— Штаб пятьдесят седьмой армейской группы, — проговорил связист и медленно поднялся, держа трубку на отлете. — Товарищ командующий! — срывающимся шепотом доложил он. — Москва на проводе…

Глава 21

В блиндаже мгновенно замерли все присутствующие. Кущев застыл с поднятой ко рту кружкой. Конев резко обернулся от карты. Даже привычный гул моторов словно отступил, уступая место тяжелой тишине.

Я медленно подошел к аппарату, взял трубку. Вес ее показался неожиданно большим.

— Командующий первой армейской группой Жуков у аппарата.

На том конце секунду царила тишина, нарушаемая лишь легким шорохом помех. Потом раздался спокойный, безразличный к расстоянию голос, который невозможно было перепутать ни с каким другим.

— Здравствуйте, товарищ Жуков. — Голос был ровным, без эмоций. — Мы с товарищами из Политбюро получили ваши донесения. Интересные донесения.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Разгром ударной группировки… Захват секретных образцов… Организация контрразведывательных действий… — Он делал небольшие паузы между фразами, будто перелистывая страницы. — Очень масштабная работа. И очень дорогая.

— Война — дорогое удовольствие, товарищ Сталин, — ответил я так же ровно.

— Это верно, — последовал немедленный отклик, — но есть цена, которую платят один раз. И есть цена, которую платят постоянно. Какую цену заплатили вы, комкор Жуков?

Вопрос повис в воздухе. Весь штаб затаил дыхание, ловя каждый звук.

— Я считаю, что мы заплатили один раз, чтобы не платить постоянно, — сказал я. — Противник понял, что дальнейшая игра будет для него слишком дорогой.

Снова пауза. Я слышал, как на том конце щелкает зажигалка.

— Вашу уверенность я отметил. — Голос прозвучал чуть мягче. — И результаты — тоже, но меня интересует другое. Что вы будете делать дальше?

— Закреплять успех. Использовать полученный опыт. Готовить войска к зиме. Противник сделал выводы. Значит, нам нужно придумать что-то новое.

— Новое… — Он произнес это слово задумчиво. — Это правильно. Останавливаться нельзя. Ваши предложения по реорганизации… мы изучаем. Очень внимательно изучаем.

Я понял намек. Берия уже доложил.

— Ожидаю указаний, товарищ Сталин.

— Указания будут. Сначала — итоги. Окончательные итоги. Жду вашего подробного доклада, здесь, в Москве. И, Георгий Константинович…

— Да, товарищ Сталин?

— Поздравляю с выполнением боевой задачи. Вы доказали, что умеете не только обороняться. До встречи.

Щелчок в трубке прозвучал оглушительно громко. Я медленно положил ее на рычаг. В блиндаже по-прежнему стояла тишина.

— Привести в порядок все документы по итогам операции, — нарушил молчание я. — К утру жду сводные отчеты по всем частям. И подготовить предложения по награждению отличившихся.

Штаб снова ожил, засуетился. Но теперь в этой суете была иная тональность — не просто служебное рвение, а осознание того, что здесь, в этом монгольском блиндаже, только что решались судьба не просто сражения, а чего-то большего.

Я вышел на воздух. Ночь была черной, беззвездной. Где-то там, в Москве, один человек только что поставил галочку напротив моей фамилии. Это была не победа. Это была лишь новая отправная точка.

* * *

«Эмка» медленно пробиралась по изрытой воронками степи. Колеса вязли в грунте, смешанном с осколками и гильзами. Воздух был густым, пах гарью, бензином и порохом. Ветер шелестел, колыша обгоревшие лоскуты формы на телах, усеявших землю.

Я стоял, прислонившись к машине, и смотрел. Без эмоций. Просто фиксировал. Черные остовы БТ-7 и «Ха-Го», слитые в мертвых объятиях. Длинные ряды тел, которые похоронная команда складывала для погрузки. Работа была методичной, без суеты. Дело сделано. Теперь надо было убрать.

В стороне, на фоне подбитого японского танка, стоял молодой человек в кожанке с блокнотом. Увидев меня, он направился ко мне, походка твердая, но в глазах — сосредоточенность. Вытянулся, приложил руку к козырьку, доложил:

— Товарищ комкор? Константин Симонов, корреспондент газеты «Красная звезда». Разрешите обратиться?

Я кивнул. Он посмотрел на поле, на санитаров.

— Страшная картина, — констатировал писатель.

— Обычная картина после боя, — так же ровно ответил я. — Бывает хуже.

— Вы так спокойно говорите об этом.

— Что изменится, если я буду кричать? — я повернулся к нему. — Они сделали свою работу. Мы сделали свою. Теперь нужно делать следующую.

— А какая следующая? — спросил Симонов, доставая карандаш.

— Закончить войну. Чтобы это не повторилось. Все остальное — слова. Не думаю, что, даже если бы на Халхин-Голе дела японцев пошли удачно, то они бы развернули дальнейшее наступление. Возможно, что в их далеко идущие планы и входил захват восточной части Монголии, выход к Байкалу и к Чите, к тоннелям, на перехват Сибирской магистрали. Однако практика сразу показала, что им придется ставить перед собой гораздо более скромные задачи. Японские генералы, видимо, полагали, что из-за отдаленности района боев от железных дорог и жизненно важных центров СССР мы не пойдем на дальнейшую эскалацию конфликта, а согласимся принять их, японскую, версию начертания монголо-маньчжурской границы. И вот они просчитались.

Симонов скрупулезно записал мои слова в блокнот. Четким, быстрым почерком. Потом проговорил:

— Я полагаю, то люди должны знать, какой ценой даются победы.

— Люди должны знать, что война — это работа, — поправил я. — Грязная, тяжелая работа. Не геройство, а труд. Вот это, — я обвел рукой все поле, — это не подвиг. Это результат. Результат плохой работы их командования и хорошей — нашей.

Симонов смотрел на меня, стараясь понять.

— Вы не думаете о них? — он кивнул в сторону японских трупов.

— Думаю. Думаю о том, что их командующие зря положили здесь своих солдат. Ошиблись в расчетах. Больше я о них не думаю. Некогда.

Я сделал шаг к машине.

— Пишите правду. Только без лишних слов. Боец сделал свое дело. Остальное — наша задача.

Я сел в «эмку». Симонов остался стоять с блокнотом в руках. Он смотрел на поле, на дым, на санитаров. Потом снова начал что-то писать. Надо будет сказать Воротникову, чтобы принес мне номер «Красной звезды», когда в ней появится материал Симонова.

Харбин

Синтаро Ватанабэ откинулся на спинку стула, делая вид, что изучает скучные графики перевозок. Внутри него было холодно и пусто. Нет, капитан Танака больше не сомневался в сделанном выборе, но от этого легче не становилось.

Известие о разгроме под Халхин-Голом витало в воздухе Харбина и отдавало тяжелым, унизительным запахом поражения. По офицерскому клубу катился шепоток: «Камацухара… отрезан… потери катастрофические…»

Именно этот шепоток и заставил Танаку-Ватанабэ действовать. Разгром — это не конец. Это начало паники, неразберихи, а в этой мути всегда плавают самые ценные документы. Его шансом стал визит полковника из штаба Квантунской армии.

Лицо Накамуры представляло собой маску сдержанного ужаса. Он требовал срочно подготовить варианты эвакуации «раненых и пострадавших частей». Майор Осима кивал, нервно и бессмысленно перекладывал бумаги. Вызвал своего подчиненного.

Прибыв в кабинет начальника транспортного отдела, Ватанабэ стоял навытяжку и ел начальство глазами. А оно в суете не замечало, что преданный взгляд подчиненного порой рассеянно скользит по развернутому на столе плану.

Это был не просто план, а приказ по армии за подписью самого Уэды. «Операция 'Угасающий ветер». Эвакуация остатков 7-й и 23-й дивизий через перевал Хунт с последующей переброской в район Хайлара. Маршруты, график, пункты прикрытия.

Танака запомнил все. Каждый поворот, каждую цифру, каждую задействованную роту. Пятнадцать минут стоического напряжения, пока полковник, хрипя, диктовал поправки. Потом Ватанабэ так же спокойно удалился, извинившись за беспокойство.

Передать это означало пойти на смертельный риск. Старый способ — записка в условном месте — был отменен после провала. Оставалось одно. Прямой контакт. Ночью, в заброшенном районе у железнодорожного депо, где по данным Масато, должен был появиться связной.

Ватанабэ вышел с работы как обычно. Сделал круг, проверив «хвосты». Казалось, чисто, но тревожное предчувствие не оставляло советского агента. После такого разгрома кэмпэйтай будет рвать и метать, ища козлов отпущения. И внутренних врагов.

В тени огромного, ржавеющего вагона он увидел условный сигнал — меловую черту на балке. Он подошел, чувствуя, что сердце колотилось где-то у горла. Этот знак мг быть частью ловушки, если связной попался.

— Погода меняется, «Сокол», — прямо за спиной Ватанабэ прозвучал тихий голос.

Он обернулся. Незнакомец в рабочей робе.

— К ночи обещают грозу, — отозвался Ватанабэ.

— Есть что от непогоды спрятать?

Он быстрым движением сунул связному сложенный в плотный квадрат листок — свою рукописную копию плана, сделанную по памяти, но с точными координатами и указанием времени.

— Укрытие найдется. Уходи.

Связной растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Ватанабэ почувствовал минутное облегчение. Дело сделано. Он уже собирался уходить, когда с двух сторон из-за вагонов вышли двое мужчин в штатском.

Их позы были неестественно расслабленными, а руки спрятаны в карманах пальто. Это могло означать, что они не боятся преследуемого или — то, что они лишь случайные прохожие, превращенные разыгравшимся воображением агента во врагов.

— Господин Ватанабэ? — сказал один из них, голос его был вежливым, но твердым.

Отрицать было бы глупо и он ответил:

— Он самый. Чем могу быть полезен?

— Простите за беспокойство. У нас есть к вам несколько вопросов. Прошу вас пройти с нами.

Ватанабэ понял — это пока не провал, лишь подозрение. Они не знали ничего наверняка. Иначе бы уже скрутили и заковали в наручники. Даже странно. Сколько времени прошло после провала Ито. Могли бы уже докопаться.

Не докопались. Почему? Слишком уж удачное стечение обстоятельств? Или просто круг подозреваемых сужался, а его новая должность давала доступ к слишком большому количеству военных секретов.

— Конечно, — кивнул Ватанабэ, сохраняя маску вежливого недоумения. — Чем могу служить?

Внутренности его слиплись в ледяной ком. Как ни готовься к аресту, он все равно застанет врасплох. Сотрудники кэмпэйтай шагали по обе стороны от него, контролируя каждый его шаг.

И теперь его жизнь висела на волоске — тонком, как лезвие катаны. Единственной его надеждой была его легенда и выдержка, которую он выработал с момента, когда согласился сотрудничать с советской разведкой.

Хамар-Даба, штаб 57-й АГ

У входа в штабной блиндаж раздался скрип тормозов. Щелкнула дверца, на ступенях, ведущих вниз, послышался стук каблуков. Брезентовый полог откинулся и вошел командарм Григорий Михайлович Штерн. В его глазах нельзя было прочитать, о чем он сейчас думает.

Он прошел по блиндажу, кивком отвечая на приветствия штабных. Подошел ко мне — я как раз изучал свежие разведданные — остановился напротив, его взгляд скользнул по мне, по карте, по усталым лицам офицеров штаба.

— Георгий Константинович, — произнес командарм и его голос звучал ровно, официально, с выверенной интонацией. — Поздравляю с блестящей операцией. Ударная группировка противника разгромлена. План командования выполнен.

— Благодарю, Григорий Михайлович, — так же сухо ответил я. — Победа достигнута усилиями всего личного состава армейской группы.

— Без сомнения, — он кивнул, и в этом кивке была целая пропасть.

Он не мог не признать наш успех. Факты были упрямой вещью, но признать правоту моего метода, моей отчаянной ставки — значило перечеркнуть собственные принципы, свою осторожность. Этого он сделать не мог. И никогда не сделает.

— Материалы по итогам операции будут направлены в ваш штаб для обобщения, — сказал Штерн, делая шаг к отступлению.

— Как прикажете.

Он задержался на секунду, его взгляд снова встретился с моим. Никакой вражды. Никакого примирения. Холодная, чистая констатация: мы по разные стороны баррикады. Он — часть системы. Я — угроза системе, которую та вынуждена терпеть из-за моей эффективности.

— Удачи, товарищ Жуков в Москве.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически ответил я.

Он развернулся и вышел. Отношения, и без того натянутые, теперь были окончательно и бесповоротно испорчены. Мы стали врагами. Вежливыми, соблюдающими субординацию, но врагами.

Почти одновременно с его отъездом, дежурный связист протянул мне узкую полоску телеграфной ленты — шифровка.

«Товарищу Жукову Г. К. От наркома внутренних дел СССР Берии Л. П. № 748/ш.»

Я прошел в свою часть блиндажа, разорвал конверт. Текст был лаконичным.

«Искренне поздравляю с выдающейся победой на Халхин-Голе. Ваша твердость и оперативная гибель японской агентуры в решающий момент боя подтвердили правильность выбранного курса на укрепление обороноспособности. Уверен, наше плодотворное сотрудничество и впредь будет служить на благо Родины. Жду дальнейших отчетов. Берия.»

«Оперативная гибель японской агентуры». Так он назвал ликвидацию диверсантов. «Наше плодотворное сотрудничество». Прозрачный намек на наш разговор в Москве. «Жду дальнейших отчетов». Приказ.

Штерн видел во мне выскочку, опасного нарушителя уставов. Берия — ценный актив, свою пешку в большой игре. Победа на Халхин-Голе не была конечной точкой. Она была лишь входным билетом на арену, где сталкивались не армии, а амбиции титанов.

Армия и НКВД. Ворошилов и Берия. И я, Георгий Жуков, со своим знанием будущего и волей к победе, который мог стать козырем в их противостоянии. И все зависело от того, как расценит мои усилия вождь.

Я медленно сложил и спрятал телеграмму в нагрудный карман. Что ж. Если я козырь, то постараюсь никогда не быть битым. И уж точно не позволю использовать себя в шулерском передергивании карт.

Поздний вечер того же дня

Чемодан лежал открытым на походной койке. Я неспешно укладывал немудреный скарб — белье, носки, запасную гимнастерку, бритвенный прибор, папку с черновиками доклада. Я не торопился. Времени было достаточно.

Рука, будто чужая, раз за разом возвращалась к лежавшему на дне чемодана предмету, заботливо завернутому в тряпицу. Развернул. Короткий клинок с пробковой рукоятью. Нож, что чуть не отправил меня в небытие на площадке того самого поезда.

Сувенир от незнакомца, который бросился на меня в поезде. Кем он был? Агентом японской разведки, которому приказали меня убрать? Я рассказал о нем Берии, и тот, вероятно, принял меры. Во всяком случае, в Москве за мною явно был «хвост».

Я смотрел на матовый отсвет лезвия, и в памяти всплывали другие имена и лица. Скорино, Орлов, незнакомец в ночи у штаба Заиюльева… Цепкая, неотвязная паутина заговора, что опутала меня с первых дней моего пребывания в прошлом.

Воротников, упаковывая в уголке полевой телефон, бросил косой взгляд на нож и тут же отвел глаза. Он тоже понимал. Поездка в Москву — не триумфальное шествие. Это выход на минное поле большой политики, где у каждого — свой нож за пазухой.

В дверях моей юрты возникла худая тень комбрига Кущева.

— Разрешите доложить, товарищ командующий. Ваш поезд подадут к утру. Охрана эшелона проверена. Маршрут согласован. Самолет ждет.

В его голосе звучала подобострастная нота, которой не было еще вчера. Победа круто меняла расклады, но я видел в его глазах и другое — затаенный, задавленный даже страх. Страх человека, который сжег мосты и теперь мог уповать лишь на мою протекцию.

— Спасибо, — кивнул я, снова заворачивая клинок. — Доложите Штерну, что я выезжаю, как и договаривались.

— Есть. Счастливого пути.

Он исчез. Я подошел к столу, последний раз пробежался глазами по карте. Гигантская мясорубка утихла, оставив после себя выжженную землю и горькую, дорогую победу. Цену, которую я отныне буду нести на своих плечах.

Воротников нарушил молчание, протягивая свежую шифрограмму.

— Из штаба округа. Срочно.

Я взял листок. Короткий, сухой текст, но от него похолодело внутри.

«По данным из надежного источника, в вашем поезде может находиться лицо, представляющее оперативный интерес для органов. Рекомендуется бдительность. Подробности при личной встрече. Суслов.»

Суслов. Тот самый майор, которого я поставил на место. Его «надежный источник»… Информация исходила либо от Берии, который напоминал о себе, либо это была ловушка, подстроенная самим Сусловым в надежде взять реванш.

— Ничего не меняем, Миша. Едем как намечено.

Враги были не только снаружи. Они могли быть рядом. В том самом эшелоне, что должен был доставить меня в столицу. Охотники вышли на тропу. И их добычей на сей раз был я. Я проверил боезапас ТТ. На всякий случай.

* * *

Эшелон, украшенный красными флагами, стоял под парами, будто гигантский стальной зверь, готовый к прыжку. Площадка была заполнена провожающими — командирами, представителями монгольской армии.

Обстановка была торжественной, но под этим фасадом я чувствовал напряжение, густое, как утренний туман. Я пожимал руки, кивал, отвечал на напутствия. Взор машинально выхватывал лица в толпе.

Знакомые, незнакомые. Кто-то с искренним восхищением, кто-то с подобострастием, как Кущев. А кто-то… с холодной фиксацией взгляда. Воротников, бледный и собранный, стоял у вагона, его рука лежала на кобуре. Он тоже все понимал.

— Все готово, товарищ командующий, — доложил адъютант, когда я подошел.

Я кивнул, бросая последний взгляд на монгольскую степь, пахнущую дымом и пеплом. Затем шагнул в вагон. Дверь захлопнулась, отсекая внешний шум. Вагон-салон был пуст. Пахло свежей краской и махоркой.

Я прошел в свое купе, бросил шинель на диван. За окном поплыли знакомые пейзажи — выжженные холмы, редкие сопки. Поезд набирал ход. Я отстегнул кобуру и положил на столик, вынув из нее свой ТТ. А потом убрал под подушку.

Шифровка Суслова жгла карман. «Лицо, представляющее оперативный интерес». Один? Или их несколько? В охране? Среди обслуживающего персонала? Среди моих же штабных, едущих с докладами?

Поезд резко дернулся, входя в поворот. Я вышел в коридор. Он был пуст. Только ритмичный стук колес. Я двинулся к голове состава, к багажному вагону, где ехала моя охрана. Дверь в тамбур была приоткрыта.

Я замер, прислушиваясь. Кроме грохота колес — ничего. Толкнул дверь. Тамбур был пуст. Ветер свистел в щелях. И тут я увидел его. В крошечном закутке для проводника, в полумраке, сидел человек.

Он не был ни охранником, ни штабным. На нем была форма железнодорожника и новые, не ношенные сапоги. И незнакомец не спал. Смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его руке, скрытой в тени, что-то блеснуло.

Время замедлилось. Я отшатнулся назад, в коридор, инстинктивно хватаясь за ТТ, который к счастью не остался в кобуре под подушкой. Вот только я знал — не успею. Человек вскочил с места. Его движение было резким, точным.

И в этот миг из-за моей спины раздался оглушительный выстрел. Он был таким громким в замкнутом пространстве вагона, что у меня заложило уши. Я видел, как грудь «железнодорожника» вздернулась, из нее брызнула алая струя.

Он отлетел к стенке и медленно осел на пол. Я обернулся. Прямо за мной в коридоре, с дымящимся наганом в руке, стоял младший командир, но это был не Воротников. Это был молодой лейтенант из оперативного отдела, тихий, незаметный Сафронов. Я едва помнил его в лицо.

— Охрана! — крикнул я, не сводя с него глаз, и сам не понимая, кому из них сейчас нужно взывать.

Сафронов медленно перевел взгляд с тела на меня. Его рука не дрожала. Лицо было спокойным, даже отрешенным. Его губы шевельнулись, шепча слова, которые я едва разобрал сквозь звон в ушах:

— Товарищ командующий… Мне приказали… — Он сделал шаг ко мне, и его глаза были пустыми, как у мертвеца. — Мне приказали вас ликвидировать на второй день пути, но я… я не могу.

Он поднял наган, и ствол смотрел теперь прямо в меня.

— Они убьют мою семью, — просто сказал он.

И в его глазах была бездонная, леденящая душу покорность.

Глава 22

Ствол нагана смотрел прямо на меня. Ровно, без дрожи. Видать, рука у лейтенанта Сафронова была тверда. Он не сомневался, что выстрелит, хотя в его глазах не было ненависти фанатика, лишь пустота обреченного человека.

— Они убьют мою семью, — повторил он.

Время спрессовалось в одно мгновение, когда любое движение могло стать последним. Не для меня. Я не сомневался, что успею выстрелить первым, но мне хотелось знать — кто его послал? Японская разведка или кто-то из «своих»?

— Кто «они», лейтенант? — спросил я тихо, глядя ему прямо в пустые глаза, стараясь незаметно положить руку на рукоять ТТ в кармане. — Япошки? Или кто-то еще?

Он медленно покачал головой.

— Не знаю. Мне отдали приказ… Сказали… что вы — угроза безопасности нашего государства. — Я видел, как его палец на спусковом крючке напрягся. — Простите, товарищ командующий.

— Кто отдал? Говори!

Из соседнего купе вдруг послышались крики и топот. Похоже — там началась драка. События развивались совсем уж интересно. Диверсант на мгновение отвлекся. Вернее — чуть дернул головой в ту сторону, откуда доносился шум

Я уже понял, что он не просто завербованный идиот. Он — заложник. Пешка, которую принесли в жертву на первом же ходу. Тем не менее, это ничего не меняло. Ударом ноги я выбил у него наган. Крикнул:

— Ко мне!

Топот в купе стих. Дверь распахнулась. Из нее выскочил растрепанный Воротников. За его плечом показалось лицо проводника. Адъютант бросился к Сафронову, который, лишившись оружия, даже не пытался сопротивляться.

— Они убили бы твою семью в любом случае, Сафронов, — сказал я ему. — Независимо от того, сумел бы ты меня застрелить или нет… Ты лишний свидетель. Ты — слабое звено. Ты слишком много знаешь…

Его лицо исказилось судорогой. В пустых глазах появилось отчаяние. Он знал, что я прав. Дверь в тамбур с грохотом распахнулась. Показались двое красноармейцев охраны с карабинами наперевес.

— Возьмите его, — приказал я, не повышая тона.

Воротников метнулся, подобрал револьвер диверсанта. Сафронов медленно опустился на колени, закрыв лицо руками. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Охранники бросились к нему, заламывая ему руки за спину. Подняли на ноги.

— Я твоя единственная надежда, — продолжал я, подойдя к диверсанту вплотную. — Только я могу попытаться найти твою семью раньше, чем те, кто тебя послал.

— Сафроновы… — пробормотал диверсант. — Ольга Ивановна и Катя…

— Адрес?

— Москва… Сивцев Вражек четыре, квартира семь…

— Кто отдал тебе приказ? — повторил я.

— Су… — начал было он, но тут грянул выстрел.

Несостоявшегося диверсанта швырнуло на меня, едва не сбив с ног. Что-то влажное и горячее обожгло щеку. Тело лейтенанта Сафронова бессильно сползло на пол. Я отбросил его. Выхватил свой ТТ, но дело было уже сделано.

Воротников и бойцы охраны скрутили проводника. И теперь он стоял, согнувшись в три погибели, глядя на меня с ненавистью. По одному этому взгляду стало понятно, что — это не просто пешка в чужой игре. Вернее — пешка, но идейная.

— Этого — в купе, — скомандовал я. — Труп убрать.

Бойцы поволокли убийцу к служебному купе. Я, в сопровождении Миши, вернулся к себе. Положил ТТ на столик. Подошел к зеркалу возле умывальника, который находился в санузле, примыкавшем к купе.

Лицо мое и гимнастерка были забрызгано кровью и чем-то беловатым. Мозгами. Чужими, к счастью. Что ж, кто-то, пока неизвестный дал, понять, что может дотянуться до меня, где угодно. Даже в моем собственном штабном вагоне.

Вопрос только — кто? И выяснить это необходимо в ближайшее время. Второе покушение в поезде. Не слишком ли много совпадений? Значит, те, кто стоят за ним, знают о маршруте моих передвижений.

Я машинально потрогал нагрудный карман, где все еще лежала шифровка от Суслова. И Сафронов перед смертью успел сказать «Су…». А ведь именно майор предупредил меня о том, что в поезде может находиться враг. И враг не заставил себя ждать.

— Что там за шум был, в служебном купе, Миша? — спросил я у адъютанта.

Адъютант машинально посмотрел на сбитые костяшки пальцев правой руки.

— Проводник, Георгий Константинович, — проговорил он, — позвал меня и вдруг бросился с кулаками. Пришлось унять. Жаль только, что не обыскал его.

— Ты же не особист, — хмыкнул я, сняв гимнастерку и тщательно вымыв лицо и руки

— Нет, товарищ комкор! — откликнулся лейтенант и подал мне чистую гимнастерку

— Пошли, потолкуем с этим красавцем.

Картинка вырисовывалась довольно занятная. Сафронов ликвидировал кого-то в форме железнодорожника, а второй железнодорожник сначала затеял драку с моим адъютантом, чтобы отвлечь его и дать Сафронову время меня ликвидировать. А потом застрелил его самого.

Мы вошли в служебное купе. Я мотнул головой, чтобы красноармеец, охраняющий второго диверсанта, вышел. Посмотрел на проводника, седые волосы которого были взъерошены, а под левым глазом красовался синяк.

Старик поднялся, глядя на меня свысока. И лицо его показалось мне смутно знакомым. Причем — именно мне, а не Жукову. Я уже научился различать его и свои воспоминания. Лейтенант держал проводника на мушке своего нагана.

— Садитесь! — велел я старику. — Как ваше имя?

— Терентьев я, Макар Сидорович, — пробормотал тот, опускаясь напротив.

— Зачем вы затеяли драку с моим адъютантом, Терентьев? — спросил я. — Хотели дать время Сафронову?

— Да, но он оказался тряпкой, — пробурчал старик. — Оказывается, сын поручика Сафронова не стоил и мизинца своего отца…

— Где я мог вас видеть, Терентьев?

Тот ухмыльнулся.

— Мы уже ехали с вами, товарищ, — проговорил он. — Вы еще изволили ножичек подобрать, который уронил этот ротозей Исиро.

— Ясно, вы были проводником в том поезде…

— А как же… Мы на литерных служим-с…

— Белогвардеец?

— Русский офицер.

— Понятно. Чье задание выполняли, Терентьев?

— Неужто ты думаешь, комкор, что я пристрелил сына своего боевого товарища, чтобы потом трепать языком?..

— Я думаю, что нет большего позора для русского офицера, чем служить врагам Родины.

Похоже, я его пронял. Он промолчал, повесив голову. В это время в дверь купе заколотили и послышались голоса:

— Товарищ командующий!

Я кивнул адъютанту. Тот повернул защелку. Дверь распахнулась. В купе просунулись взбудораженные лица двух особистов.

— Уведите этого, — сказал я им, указав на проводника. — Вероятно — агент РОВС.

— А ну пошли! — сказал один из особистов.

Терентьев поднялся, глянул на меня с сожалением и вышел. Скорее всего, в третий раз я его уже не увижу. Враг не дремлет — это не просто слова. Вторая Мировая уже идет, хотя ее никто пока так не называет.

В СССР непрерывно засылаются вражеские агенты — и просто шпионы и диверсанты. Дашь слабину, сожрут. Не только одного комкора — целую страну. А этого ни им, ни их хозяевам позволить нельзя.

— Товарищ Жуков! — вывел меня из задумчивости второй особист. — Разрешите задать вам несколько вопросов.

— Прежде всего — представьтесь.

— Старший лейтенант государственной безопасности Трефилов.

— Садитесь, товарищ Трефилов.

Он опустился туда, где только что сидел Терентьев. Снял фуражку. Положил ее рядом с собой, пригладил ладонью и без того прилизанные волосы. Уставился на меня, типа пытаясь проникнуть в самую душу. Я невольно усмехнулся. Хрен у него получится.

— Расскажите, пожалуйста, товарищ комкор, как все произошло, — попросил он.

Я не торопясь пересказал ему все, что случилось с того момента, когда я вышел из купе и увидел «железнодорожника». Старлей слушал, кивал, но ничего не записывал. Понятно, он должен был доложить начальству, объяснив заодно, почему проворонил диверсантов.

— Скажите, товарищ Жуков, а до этого момента вы ничего подозрительного не замечали?

— Заметил, старлей, — усмехнулся я. — Отсутствие сотрудников особого отдела в момент нападения диверсантов. О чем я обязательно сообщу товарищу Берии.

Старлей побледнел. Схватил фуражку. Натянул на голову. Попытался вскочить. Зацепился макушкой за верхнюю полку, рухнул обратно. Снова попытался вскочить. Пришлось его придержать за рукав, а то он башку себе расшибет.

— Не ссы, старлей, — сказал я. — Если остаток пути обойдется без происшествий, будем считать, что ты лично задержал диверсанта.

Москва

Первый иней серебрил крыши московских домов, но улицы были непривычно оживлены для раннего утра. У газетных киосков на площади Свердлова и у входов в метро выстраивались очереди.

Люди в телогрейках и потертых пальто, спешащие на заводы, задерживались, спрашивали «Красную Звезду», последний номер. И, получив свежеотпечатанные листы, замирали на месте, впиваясь взглядом в заголовки.

«РАЗГРОМ ЯПОНСКИХ ЗАХВАТЧИКОВ НА РЕКЕ ХАЛХИН-ГОЛ»

«БЛЕСТЯЩАЯ ПОБЕДА КРАСНОЙ АРМИИ»

«КОМКОР ЖУКОВ: МАСТЕРСТВО И ВОЛЯ К ПОБЕДЕ»

Я видел все это, когда отправился по адресу, названному Сафроновым. Я мог бы послать Мишу, но решил, что незачем втягивать адъютанта в эту историю, которая еще неизвестно, чем обернется.

Само собой, я не стал надевать комкоровский мундир и шинель, взяв с собой только удостоверение. В трамвае на маршруте № 15, громыхающем по Арбату, кондуктор, продавая билеты, вместо привычного «Граждане, передавайте на проезд», громко выкрикивал:

— Товарищи, читайте «Красную звезду»! Наша доблестная Рабоче-Крестьянская Красная Армия наголову разбила самураев!

И вагон наполнился гулом возбужденных голосов.

— Говорят, их там, япошек, чуть ли не втрое больше было! — неслось из угла.

— А наши, слышь, новейшими танками их наскрозь прошли! — парировал седой рабочий с инструментальным ящиком в мозолистой руке.

— Молодчаги! Вот так их, захребетников! Жуков, я слышал, под Москвой служил раньше?

— Мой племянник, артиллерист, как раз там служит… Пишет — командующий наш мужик суровый, но справедливый. Потому и япошек этих бьем, как цыплят!

Пока я пробирался к цели, фамилию «Жуков» пришлось услышать не раз. Ее повторяли мальчишки на улицах и пассажиры городского транспорта. Похоже, она переставала быть просто фамилией одного из высших командиров РККА, превращаясь в легенду.

Понятно, несмотря на договор с немцами, ощущение большой войны висело в воздухе, и наша победа на Халхин-Голе придавала народу уверенности. После боев в Испании, после нападения нацистской Германии на Польшу, она была как глоток свежего воздуха в удушливой предгрозовой атмосфере.

Никем не узнанный, в сером пальто и шляпе, я соскочил с трамвайной подножки и углубился в переулок Сивцев Вражек. Дом № 7 оказался вполне современным. В нем даже были лифт в остекленной шахте, примыкавшей к стене.

Я вошел в подъезд и наткнулся на вахтера. Здоровенный мужик в форме НКВД преградил мне путь. Видать, домик не простой и живут здесь не рядовые граждане Союза ССР. Я вынул из кармана удостоверение. Всмотревшись, вахтер вытянулся по стойке смирно.

— Мне нужна седьмая квартира, — сказал я.

— Пожалуйста, товарищ комкор, третий этаж. Вас сопровождать?

— Не нужно.

Он кивнул, все еще стоя навытяжку. Я направился к лифту. Вышел на третьем этаже. Нажал на кнопку звонка седьмой квартиры. Дверь открыла старушка, по виду домработница. Посмотрела на меня подслеповатыми глазками.

— Тебе кого, милок?

— Я к Ольге Ивановне.

— Проходи. Я ее сейчас покличу.

Я вошел в широкую прихожую. Да, квартирка по нынешнему времени была зажиточной. Даже в прихожке чувствовалось. Большой гардеробный шкаф, скамеечка для надевания обуви, стойка для зонтиков и тростей. Неужто это квартира покойного лейтенанта?

Послышались быстрые шаги. В прихожей показалась высокая стройная, хорошо одетая женщина лет двадцати пяти. Запахло явно не советским парфюмом. На груди, закрытой кружевным воротником, поблескивало жемчужное ожерелье.

— Здравствуйте, вы ко мне?

— Добрый день! — откликнулся я. — Вы Ольга Ивановна Сафронова?

Она почему-то быстро оглянулась и сказала:

— Пройдите, пожалуйста, вот сюда. — Женщина указала на двустворчатую остекленную дверь. — Дуняша, нас не беспокоить!

Я прошел в гостиную. Снял шляпу и расстегнул пальто. Уселся на диван. Судя по тому, что мне не предложили снять верхнюю одежду, хозяйка не собиралась со мною долго лясы точить. Я, впрочем, с нею тоже. Сафронова уселась в кресле напротив.

— Простите, что не ответила сразу, — проговорила она. — По документам я действительно Сафронова, но родители этого не знают. Они не хотели, чтобы я брала фамилию мужа…

— Почему?

— Мой приемный отец известный ученый, врач самого товарища Сталина… И вот я выхожу за простого лейтенанта.

— В таком случае, вам лучше поменять фамилию, причем — сделать это немедленно.

— С какой стати! — удивилась Сафронова. — Мы с Алексеем любим друг друга, у нас растет дочь.

— Именно — из-за дочери. Для нее будет лучше, если она станет носить фамилию дедушки.

— С Алешой что-то случилось⁈ — придушенным голосом воскликнула она.

Что ей сказать? Правду? Да, только частичную. Достаточную для того, чтобы она сменила фамилию и свою и ребенка. А о том, что ее муженьку вышиб мозги его же подельник, этой красотке знать незачем.

— Алексей Сафронов был завербован вражеской агентурой, — жестко сказал я. — И теперь, для того, чтобы обезопасить себя и ребенка, вы должны не только разорвать свои отношения с ним, но и попросить своего отца помочь вам с отъездом куда-нибудь в тихое, неприметное место.

Я думал, Сафронова закатит истерику, но она взяла себя в руки. Кивнула сдержанно и вдруг развернула газету, лежавшую на небольшом столике в углу. Я заметил собственный фотопортрет на первой полосе.

— Вы ведь Жуков? — спросила она.

— Верно, — не стал отпираться я.

— Костя Симонов рассказывал мне о вас… Вам можно верить… И если уж сам комкор Жуков пришел, чтобы предупредить меня, дело серьезное.

— Более, чем вы думаете, Ольга Ивановна, — сказал я, вставая.

И в этот момент разжался звонок в дверь. Сафронова вздрогнула.

— Вы кого-нибудь ждете? — спросил я.

— Н-нет… Должна вернуться из магазина мама, но у нее ключи…

— Оставайтесь на месте! — приказал я.

Я сунул руку в карман и выглянул в прихожую. И вовремя. Домработница Дуняша как раз открывала дверь. Он едва успела отскочить, потому что створка вдруг резко распахнулась.

В квартиру ворвался какой-то тип. Он выдернул из-за пазухи пистолет. Не замечая меня, ткнул стволом в голову перепуганной старухи. Та охнула и свалилась на пол — то ли в обмороке, то ли от сердечного приступа.

— Эй, мужик, — негромко окликнул я злоумышленника. — Пушку-то брось.

* * *

Пока приехал милицейский наряд, пока я рассказал старшине о том, как повязал молодчика, ушло больше часа времени. Менты были в шоке о того, что преступника, ворвавшегося в квартиру известного профессора медицины, который пользует самого вождя, задержал сам комкор Жуков, так что в гостиницу меня доставили с почетным эскортом.

Вскоре я уже отдыхал в своем номере, в гостинице «Москва», глядя в окно на вечереющий город. На столе лежали свежие номера газет. Моя фотография, чуть размытая, смотрела на меня со страниц. «Герой Гражданской и Халхин-Гола»… Странное чувство — видеть собственное, но в то же время чужое лицо, превращенное в символ.

Воротников вошел с обычной чашкой чая и карамельками.

— Георгий Константинович, ваше имя у всех на устах, — не выдержал он и смущенно осекся.

Я ничего не ответил. Эта народная любовь была обоюдоострым мечом. Она возносила, но она же делала мишенью. И она приковывала внимание самого главного зрителя. Как по расписанию, раздался телефонный звонок. Адъютант снял трубку, вытянулся и, побледнев, протянул ее мне.

— Товарищ Жуков… Кремль. Поскрёбышев…

Я взял трубку.

— Слушаю.

Голос в трубке был негромким, почти бытовым.

— Товарищ Жуков, здравствуйте! Поскрёбышев у аппарата. Иосиф Виссарионович ждет вас к себе на доклад. Через час. Шофер уже выехал за вами.

— Спасибо, товарищ Поскрёбышев, — ответил я. — Ровно через час буду у вас в приемной.

Положив трубку, я посмотрел на газету. Я понимал, что восторженные статьи опубликованы если не по личному указанию, то уж точно не без одобрения вождя. Давал ли он этим понять, что одобряет мои методы, против которых выступает командарм Штерн?

Трудно сказать. Скоро я узнаю это. Тщательно выбрившись, одевшихся в мундир, на котором поблескивали все мои боевые награды, включая «Золотую Звезду Героя Советского Союза», я спустился в фойе. Теперь-то мне не удалось остаться незамеченным.

«Жуков… Жуков… Жуков…» — слышалось со всех сторон. Не реагируя, я миновал фойе и направился к автомобилю, возле которого стоял навытяжку шофер в форме сержанта государственной безопасности. Я сел в салон и он захлопнул дверцу.

Еще через пятнадцать минут, я вошел в приемную товарища Сталина. Секретарь вождя поздоровался со мною за руку и отправился докладывать Хозяину. Вернувшись, он оставил дверь приоткрытой.

— Товарищ Сталин вас ждет.

Чеканя шаг, я вошел в просторный кабинет вождя. Только тиканье часов на стене да шелест бумаг на большом столе нарушали глубокую тишину. За столом, спиной к высокому окну, сидел Сталин.

Он не курил свою знаменитую трубку, а медленно, почти механически, перебирал листки какого-то доклада. Когда я вошел и встал по стойке «смирно», Хозяин не сразу поднял голову, давая мне время осмотреться и прочувствовать атмосферу.

— Товарищ Сталин, комкор Жуков явился по вашему приказанию.

Вождь отложил бумагу, поднял на меня свой тяжелый, испытующий взгляд. Его глаза, казалось, видели не меня, командующего 57-м отдельным армейским корпусом, а некую схему, сложную и обладающую определенным потенциалом.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — произнес он негромко. — Проходите. Садитесь.

Я опустился в тяжелое кожаное кресло, чувствуя себя школьником на экзамене перед строгим преподавателем.

— Читали сегодняшние газеты? — спросил он, взяв со стола номер «Красной звезды».

— Читал, товарищ Сталин.

— Этот Симонов хорошо о вас пишет, — он отложил газету. — Да и другие вас хвалят. Очень хвалят. И армию, и лично вас. «Тщательно продуманная операция», «воля к победе»… — он произнес эти слова без тени иронии, но и без одобрения, просто констатируя факт. — Народ любит сильных полководцев. Особенно победителей.

Сталин помолчал, давая мне понять подтекст, дескать, народная любовь — ненадежный союзник. Я был полностью согласен с вождем. Любовь народа вещь зыбкая. Оступишься, и она обернется своей противоположностью… Достаточно вспомнить судьбу Тухачевского.

— Теперь расскажите мне, — он сложил руки на столе, — как оно было… на самом деле. Без газетных восторгов.

Я начал доклад. Сухо, по-деловому, без прикрас. О прорыве, о риске, о встречном сражении, о потерях. Хозяин слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Лишь когда я упомянул о том, что бросил в бой последние резервы, его брови чуть дрогнули.

— Отчаянный шаг, — все также тихо проговорил он, когда я закончил. — Более чем отчаянный. Вы не боялись, что японцы все же прорвутся? Что вам не хватит сил?

— Боялся, товарищ Сталин, — признался я, — но боязнь проиграть была сильнее. Если бы мы отступили, мы бы потеряли больше. Инициативу, плацдарм и, в конечном счете, проиграли бы войну на этом направлении. Я предпочел рискнуть.

— Рассчитанный риск? — уточнил вождь.

— Единственно возможный, — ответил я.

Он медленно встал и прошелся по кабинету, его мягкие сапоги ступали почти бесшумно.

— Вы знаете, что говорят ваши недоброжелатели? — спросил Сталин, остановившись у карты мира. — Говорят, что вы — кавалерист старой закалки. Что вы не жалеете бойцов. Что ваша тактика — это тактика рубки, а не тонкой стратегической игры.

— В этом и заключалась тонкая стратегическая игра, товарищ Сталин. Японец, как и всякий сильный враг, понимает только силу. Я применил ту стратегию, которая помогла нам переиграть противника. И принесла результат.

— Результат… — вождь повернулся ко мне. — Да. Результат есть. Японцы надолго запомнят этот урок. — Он сделал паузу. — А вы? Какой урок вынесли из этого вы, товарищ Жуков?

Я понял, что это главный вопрос. Его интересовало не столько прошлое, сколько будущее.

— Я вынес убеждение, товарищ Сталин, что современная война — это война моторов, связи и управления. И что побеждает тот, кто действует быстрее, решительнее и не боится брать на себя ответственность. Даже самую тяжелую.

Хозяин смотрел на меня долго и пристально. Казалось, он взвешивает каждое мое слово, оценивает каждый жест, каждую подвижную черточку моего лица.

— Ответственность… — повторил Сталин. — Это правильно. Без ответственности не может быть настоящего командира. — Он вернулся к столу и сел. — Ваши предложения по реорганизации армии… вызвали споры и в Наркомате и на Политбюро. Очень большие споры.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Но ваша победа… она придает им вес. И весьма значительный. — Хозяин снова взял в руки карандаш. — Вы доказали, что ваши методы работают. А в наше время это главный аргумент.

Он что-то написал на листке бумаги, поднял на меня взгляд.

— Мы будем продолжать эту работу. И вы будете играть в этой работе не последнюю роль… Учтите, у вас будут противники. Сильные. Справитесь?

— Обязан справиться, товарищ Сталин. Тем более, если буду знать, что работаю на укрепление обороноспособности страны.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

— Хорошо. Вы пока свободны, товарищ Жуков, но… — он сделал небольшую паузу, — на днях в Кремле пройдет большое совещание на котором будут присутствовать руководители армии, флота, авиации и промышленности. Приготовьтесь, товарищ Жуков, это вам не междусобойчик у Берии. Разговор предстоит серьезный.

Я встал, щелкнул каблуками и вышел из кабинета, но меня снова догнал голос вождя:

— А что вы делали на квартире вдовы вражеского диверсанта Сафронова?

Глава 23

Меня вовсе не удивил этот вопрос. Разумеется, вождь обо всем знал. И спрашивал он не из праздного любопытства. Это был тест. Проверка на лояльность и честность. Я медленно развернулся, снова встал по стойке «смирно». Взгляд Хозяина был тяжелым и пристальным.

— Разрешите доложить, товарищ Сталин?

— Докладывайте, — кивнул он и откинулся в кресле, сложив руки на столе.

Поза его была с виду расслабленной, но во взгляде чувствовалась полная сосредоточенность.

— Лейтенант Сафронов совершил попытку покушения на меня в поезде. Перед этим он застрелил человека в форме железнодорожника, а потом был сам убит проводником Терентьевым. Перед смертью Сафронов успел сказать, что действовал под угрозой расправы над женой и дочерью. Он назвал адрес. Я счел своим долгом проверить эту информацию и предупредить женщину об опасности.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Сталин не моргал.

— И что же вы обнаружили?

— Что Ольга Сафронова — приемная дочь профессора Виноградова, вашего личного врача. И что на ее квартиру почти одновременно со мной явился вооруженный мужчина. Вероятно, чтобы ликвидировать ее, как и было обещано Сафронову. Мне удалось его обезвредить и передать органам.

Я сделал паузу, глядя прямо на вождя. Он кивнул.

— Я действовал по своему усмотрению, товарищ Сталин. Возможно, превысил полномочия, но не мог поступить иначе. Оставлять женщину и ребенка в качестве мишени для вражеской агентуры я счел недопустимым.

Сталин медленно достал свою знаменитую трубку и папиросную коробку. Доставая папиросы, он разламывал их, а табаком набивал трубочную чашу. Его движения были размеренными и точными.

— Вражеская агентура… — протянул он, чиркая спичкой о коробок. — Вы уверены, что это именно вражеская агентура, товарищ Жуков?

Дымок поплыл к потолку.

— Сафронов перед смертью произнес первые буквы фамилии «Су…». Ранее начальник особого отдела армейской группы майор госбезопасности Суслов предупредил меня о возможном покушении в поезде. Вот и все, что мне известно, товарищ Сталин.

Я не стал говорить о своих сомнениях. Прямо заявить вождю о том, что я подозреваю в заговоре против меня сотрудника органов государственной безопасности, значит запустить процессы, на которые я не смогу влиять.

Сталин выпустил струйку дыма, его лицо скрылось в легкой дымке.

— Вы прямолинейны, товарищ Жуков. Слишком прямолинейны. Иногда это — хорошо. Иногда — опасно. — Он раскурил трубку. — Семья профессора Виноградова будет защищена от любых посягательств. Об этом лично позаботится товарищ Берия.

Мне показалось, что при упоминании имени Берии, в голосе вождя прозвучала тонкая, ледяная ирония. Вот только непонятно, в чей адрес.

— А что касается майора Суслова… — Сталин взял со стола какой-то листок, бегло просмотрел его и отложил в сторону. — Он будет заниматься другими вопросами. Более подходящими для него.

Это прозвучало, как приговор. Опять же, непонятно — кому? Хозяин помолчал еще несколько минут, попыхивая трубкой, затем продолжил:

— Вы поступили как настоящий командир, товарищ Жуков, который отвечает за своих людей. Даже за тех, кто оступился. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась тень чего-то, что можно было принять за уважение. — Это весьма ценное качество. Однако не забывайте — на войне, а мы всегда на войне, иногда приходится жертвовать малым ради большого.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Я надеюсь, что понимаете. Ибо цена ошибки будет расти. С каждым вашим новым назначением. Кстати, о назначении… Есть мнение, что вам нужно поработать в столице. В Наркомате обороны. Для начала займитесь подготовкой к совещанию с представителями нашей доблестной Красной Армии и советской промышленности. Вам выделят кабинет и штат сотрудников. Кроме того, я наделяю вас самыми широкими полномочиями по привлечению к работе всех, кто вам понадобится. Вопросы есть?

— Только один, товарищ Сталин.

— Слушаю вас.

— Кому я должен передать командование пятьдесят седьмой армейской группой?

— Об этом можете не беспокоиться, товарищ Жуков. Штерн уже принял соответствующие меры. А у вас нет времени мотаться туда сюда и задерживать диверсантов по поездам… До свидания, Георгий Константинович. Приступайте к своим новым обязанностям.

— До свидания, товарищ Сталин!

Я вышел, чувствуя, что спина под рубашкой и кителем намокла от холодного пота, словно только что прошел через минное поле, где один неверный шаг мог стоить если не жизни, то свободы. И все-таки — прошел. Выжил.

Более того, кажется, заработал нечто большее, чем просто одобрение. Я получил кредит доверия, выплачивать который придется с немалыми процентами. И теперь мне предстояло готовиться к новому сражению, противниками в котором будут не японские генералы, а свои же маршалы и наркомы.

* * *

Номер, в который я вернулся спустя полчаса, тонул в полумраке. Я стоял у окна, глядя на огни ночной Москвы, но не видел их. Перед глазами стояло невозмутимое лицо Сталина, его испытующий взгляд.

«Цена ошибки будет расти. С каждым вашим новым назначением…»

Эти слова висели в воздухе, как запах грозы. Он не просто принял мой доклад. Он проверил меня на прочность, на лояльность, на способность действовать в серой зоне, где враги и союзники меняются местами. И, кажется, остался доволен.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите.

Вошел Воротников с подносом в руках.

— Георгий Константинович, чай.

— Спасибо, Миша. Я бы еще поужинал. Закажи что-нибудь в ресторане.

— Хорошо.

Снова оставшись один, я сел за стол, взял стакан в подстаканнике. Отхлебнул чаю. Мысли невольно возвращались к предстоящему совещанию в Кремле. Я понимал, что оно будет нелегким, даже при явном покровительстве вождя.

Наверняка там соберутся Ворошилов, Буденный, Кулик — мастодонты Гражданской войны, для которых кавалерийская лава была священной коровой. Им я должен буду доказывать необходимость танковых корпусов, массовой моторизации, превозносить роль авиации, реактивных минометов и нового обмундирования.

Они будут сопротивляться, увидев во мне выскочку, опасного новатора, помня о том, что недавно был ликвидирован такой же новатор, по фамилии Тухачевский, военачальник куда более популярный в народе, нежели скромный комкор Жуков.

А с другой стороны — Берия. Его «плодотворное сотрудничество» вполне могло оказаться удавкой на шее. Не он ли продемонстрировал, что может дотянуться до меня, где угодно. Его поддержка была нужна, но она же могла сделать меня заложником.

Я развернул газету. Моя фотография. «Герой Гражданской и Халхин-Гола». Народная любовь, которая, как показала судьба того же Тухачевского, не может защитить, если слова разойдутся с делами. Вернулся Воротников, но не с ужином, а с пакетом.

— Георгий Константинович, вам пакет. С курьером из НКВД.

Он протянул мне небольшой плотный конверт без каких-либо опознавательных знаков. Я взял его. Конверт был тяжелым.

— Курьер ждет ответа?

— Нет, сразу уехал.

Я вскрыл конверт. Внутри лежала папка с грифом «Совершенно секретно» и маленькая, изящная коробочка. В папке — краткое досье на участников предстоящего совещания: Ворошилов, Буденный, Тимошенко, Шапошников, Кулик. Не сухие биографии, а разные любопытные детали, слабые места, связи. Подарок от Берии.

Я открыл коробочку. Внутри на бархате лежал портсигар из темного металла. Я щелкнул замком. Внутри, на белой эмали, была выгравирована лаконичная надпись: «Победителю от Л. Б.»

На первый взгляд — изящный сувенир, но в его тяжести, в холодном блеске металла читалось иное послание: «Я всегда рядом. Помни о наших договоренностях». Я отложил портсигар, второй подарок от Лаврентия Павловича. Он обжигал пальцы.

— Миша, достань мою полевую форму. Ту, что с Халхин-Гола.

— Собирайтесь выйти?

— Да. Передумал ужинать в номере. Лучше — в ресторане. И ты составишь мне компанию.

Харбин, штаб-квартира Кэмпэйтай

Кабинет был затянут сигаретным дымом. За столом напротив Танаки сидел не Масато, а незнакомый полковник, лицо которого, казалось было высечено из гранита. На столе лежала папка с грифом «Совершенно секретно».

Танака сидел прямо, его поза была безупречной, но внутри все сжалось в ледяной ком. Он уже понимал, что его вызвали не для отчета. Его вызвали на допрос, который еще неизвестно, чем кончится.

— Капитан Ватанабэ, — голос полковника звучал ровно, безразлично, будто скрип двери в морге. — Ваша работа по выявлению недостатков в перевозках впечатляет. Поистине, у вас орлиный глаз.

— Служу Императору, — отчеканил Танака.

— Служите? — полковник медленно открыл папку. — Интересно. Очень интересно. Вот, к примеру, ваше донесение о странностях в перемещении 18-го полка перед последним наступлением. Вы отметили, что это может указывать на подготовку вражеской агентуры к диверсиям.

— Это была одна из версий, господин полковник.

— Версия… — полковник перелистнул страницу. — А вот сводка из отдела сигнализации. В день, когда вы составили это донесение, в условленном месте была замечена подозрительная активность. Некий человек, похожий на китайского торговца, оставил пакет. — Он поднял глаза на Танаку. — Вы ничего не знаете об этом?

Ледяная игла вошла в сердце агента советской разведки. Неужели, их выследили? Во всяком случае, старый канал связи был скомпрометирован. Вот только сумеет ли он сообщить об этом резиденту?

— Нет, господин полковник. Не знаю.

— Странное совпадение, не правда ли? — тот откинулся на спинку стула. — Ваша служебная деятельность и активность вражеской агентуры идут рука об руку. Как будто кто-то предупреждает их о наших планах.

В кабинете повисла тягостная пауза. Танака чувствовал, как капли пота стекают по спине под кителем. Он знал, что любое неверное движение, любая тень волнения на лице могут для него стать приговором.

— Господин полковник, — сказал он, глядя прямо в холодные глаза следователя, — если бы я был предателем, разве я стал бы указывать на несоответствия, которые могли бы вывести на след наших истинных планов? Это было бы самоубийственно. Я добросовестно выполняю свою работу, ищу иголки в стоге сена. Если враг использует мои отчеты в своих целях, это означает лишь одно — у него есть доступ к служебной документации. И это вопрос к нашей внутренней безопасности.

Он сделал ставку на контр-обвинение. Единственный возможный ход. Полковник несколько секунд молча смотрел на него, негромко постукивая пальцами по столу.

— Разумное замечание, капитан. Весьма разумное. — Он закрыл папку. — Возможно, я поторопился с выводами. И все-таки учтите, капитан… — его голос теперь звучал еще тише и опаснее, — орел, который летает слишком высоко, рискует ослепнуть от солнца. И упасть. Вы поняли меня?

— Так точно, господин полковник.

— Вы свободны. И… продолжайте вашу полезную работу. Мы внимательно за ней следим.

Танака встал, откозырял и вышел, чувствуя, как взгляд полковника кэмпэйтай жжет ему спину. Он прошел по длинному коридору, его шаги отдавались эхом в пустоте. Он понимал — это не победа. Это отсрочка. Охота началась. Кэмпэйтай вышла на след «Сокола». Его легенда дала трещину.

Выйдя на улицу, он на мгновение закрыл глаза, подставив лицо холодному ветру. Где-то там, в Москве, русский комкор Жуков, вероятно, получал свои награды. А он, Юсио Танака, его тайный союзник, стоит на краю пропасти.

Впрочем, он не чувствовал ни страха, ни отчаяния, лишь — холодную решимость. Если контрразведка начала охоту, значит, он на правильном пути. И он будет драться. До конца. Как самурай, у которого за спиной обрыв.

У него не было пути назад. Только вперед. Сквозь тьму и подозрения. Пока либо он, либо его преследователи не окажутся на дне этой пропасти. А еще лучше — покуда на дне не окажется вся эта погнившая империя.

* * *

Мне выделили в наркомате обороны кабинет и секретаря. И назначили «Уполномоченным по вопросам реорганизации оборонной промышленности», по крайней мере, так значилось в выданном мне удостоверении, подписанном самим Сталиным.

Вождь прекрасно понимал, что только его росчерк открывает в нашей стране любые двери. Понятно, что это накладывало на меня колоссальную ответственность. Едва ли не большую, нежели командование ходом боев на Халхин-Голе.

Я занимался пока что подготовкой к совещанию, суммируя и анализируя поступающие отовсюду данные. Они напоминали донесения разведки — порой четкие, а порой словно нарочно запутанные.

Приходилось гонять для уточнения сведений секретаря, молодого лейтенанта по фамилии Иконников. Он оказался расторопным малым, хотя я предпочел бы Воротникова, с которым пришлось расстаться. Он вернулся в Монголию. В свою танковую часть.

Раздался телефонный звонок. Я снял трубку.

— Товарищ комкор! — раздался голос секретаря. — Срочная шифровка из Генерального штаба!

— Принеси.

Я отложил вечное перо, которым правил черновик доклада о необходимости формирования механизированных корпусов. Открылась дверь, вошел Иконников. По лицу лейтенанта можно было подумать, что случилось что-то из ряда вон. Хотя он не мог знать содержания шифровки.

Я взял у него конверт, вскрыл.

«15 октября 1939 года в 16:00 по московскому времени в г. Москве подписано соглашение между СССР, МНР и Японией о прекращении всех военных действий в районе реки Халхин-Гол с 13:00 16 октября. Командующему фронтовой группой Штерну Г. М, тем не менее, предписано привести войска в состояние повышенной боеготовности, с целью не допущения провокаций. Начальник Генштаба Шапошников.»

Я перечитал текст еще раз. Простое, сухое, казенное сообщение. Война окончена. Три месяца адского напряжения, тысячи жизней, черт знает, сколько убитых нервов — и все это уместилось в пять строчек сухого текста.

Не знаю, что у меня творилось с лицом в этот момент, но секретарь все еще стоял навытяжку, по-моему, даже не дыша. Понятно, он не мог знать содержимого пакета, но понимал, что такого человека как я, Генштаб по пустякам дергать не станет.

— Вы свободны, Иконников, — проворчал я.

Он щелкнул каблуками и вышел. Я подошел к окну. Внизу, на улице, текла обычная жизнь. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что где-то далеко на востоке только что завершилась маленькая, но жестокая репетиция большой войны.

Полный разгром милитаристской Японии. Такие или подобные заголовки появятся уже завтра во всех газетах. Жаль, что никто не напишет, какой ценой дался этот разгром. Хотя, почему — жалко. Статистика потерь вещь опасная.

Одних она может испугать, лишив воли к сопротивлению в грядущей войне. Других — настроить против власти. Предатели и паникеры тоже не на пустом месте появляются. Не надо давать им повода чувствовать себя правыми.

Для меня сейчас главное, чтобы те, кто принимает решения, усвоили урок войны на Халхин-Голе, который доказывал мою правоту. Расстались с иллюзиями Гражданской войны, когда исход боя мог решить лихой кавалерийский натиск.

Теперь у меня был железный аргумент в предстоящих спорах с Ворошиловым и Буденным. Сейчас я мог требовать ресурсы, изменения, реформы, приводя данные анализа боевых действий и цифры понесенных потерь.

Я снова взял перо. Теперь каждый абзац доклада звучал иначе. Не как предположение теоретика, а как требование практика, знающего цену ошибки и цену победы. «На основании опыта боевых действий на реке Халхин-Гол считаю необходимым…»

Снова звонок. Взял трубку.

— Георгий Константинович, поздравляю! — послышался в трубке голос с мягким кавказским акцентом. — Япошки выкинули белый флаг…

— Спасибо, Лаврентий Павлович, это наша общая победа.

— Вот и подъезжай ко мне вечерком. Отметим, а заодно поговорим.

* * *

Комната отдыха, расположенная за кабинетом наркома внутренних дел, была погружена в полумрак, лишь настольная лампа отбрасывала резкий свет на полированную столешницу, за которой сидел хозяин. Сизые пласты дыма от дорогого табака висели в воздухе.

— Нет-нет, не скромничай, Георгий Константинович, — сказал Берия, улыбаясь своей знаменитой, обезоруживающей и пугающей улыбкой. — Разгром японцев… Подписание перемирия… В Древнем Риме ты бы въехал на колеснице, перед которой гнали бы пленных. Теперь никто не усомнится в твоей правоте, даже Штерн.

Он отпил из хрустального бокала, делая паузу, чтобы дать мне оценить подтекст.

— Авторитет на фронте — одно, — ответил я, тоже отпивая глоток «Киндзмараули». — А здесь, в тылу, я, порой, чувствую себя как на минном поле. Два покушения в поездах, молодчик с пистолетом в квартире Виноградова… Не слишком ли густо?..

Мой вопрос был с намеком. Берия поставил бокал, отщипнул ягодину от виноградной грозди.

— Густо, говоришь? — переспросил он с усмешкой. — Нет, Георгий Константинович. Не слишком. Государство — организм. И как всякий организм нуждается в гигиене. А мы, выявляя вредные для его здоровья элементы, очищаем его от них.

— И меня использовали, как приманку для таких элементов?

Нарком развел руками.

— Этот Сафронов тот еще тип был… — снова заговорил он. — Его отец, поручик царской армии, был ликвидирован органами ЧК в двадцать втором году. А сынок оказался падок на сантименты и слаб нервами. Им воспользовались.

— И кто им воспользовался? — спросил я прямо. — Кто стоит за «РОВС» здесь, в Москве?

Берия внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, сколько правды я могу вынести.

— Ты задаешь очень опасные вопросы, Георгий Константинович. Предположим, я скажу, что некие… высокопоставленные товарищи… недовольны твоей стремительной карьерой и твоими идеями. Они видят в тебе угрозу своему положению. И, видимо, решили использовать старые, проверенные каналы, чтобы устранить угрозу. — Он усмехнулся. — Однако теперь эти каналы… пересыхают.

Я понял. Нарком внутренних дел не просто защищал меня. Он использовал покушения как предлог для зачистки своих политических оппонентов в армии и госаппарате. Я был для него одновременно и мишенью, и орудием.

— Значит, эта «охота» на меня закончена? — спросил я.

— На тебя? — Берия снова улыбнулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Дорогой Георгий Константинович… Это была не охота на тебя. Это была… разминка. Пристрелка. Настоящая охота только начинается. И на ней… — он наклонился вперед, и его шепот был отчетливо слышен в тишине комнаты, — … тебе предстоит стать не дичью, а охотником. У нас с тобою общий враг. Куда более опасный, чем японские самураи или белогвардейское старичье. И имя этого врага…

Нарком откинулся на спинку кресла, его лицо снова скрылось в тени, и только огонек папиросы ярко светил в полумраке.

— … ты узнаешь совсем скоро. Может быть даже, на том самом совещании в Кремле. И тогда тебе придется сделать выбор. Окончательный.

Глава 24

В сизой пелене папиросного дыма, за длинным столом сидело человек двадцать. Наркомы, директора заводов, конструкторы. Лица у всех усталые, замкнутые. У каждого — свой фронт, свой план, свои трудности.

Я сидел чуть в стороне, рядом с Шапошниковым. Ждал. Мне предстояло задать тон совещанию. Слово мне должен был дать нарком обороны. Ворошилов с пунцовыми щеками, словно его кто-то отхлестал по ним, сидел напротив, угрюмо уставившись в стол.

Наконец, вошел Сталин. Участники совещания дружно вскочили, вытянувшись в струнку — кто мог, конечно. Вождь благожелательно покивал, знаком велел садиться, а сам остался на ногах. Ворошилов оглянулся него, испрашивая разрешение, и произнес:

— Слово для доклада предоставляется уполномоченному по реорганизации оборонной промышленности при наркомате обороны, Герою Советского Союза товарищу Жукову, Георгию Константиновичу.

Я поднялся. Одернул китель, на котором сверкнула Золотая Звезда Героя. Обвел взглядом участников совещания, взглянул на вождя. Он улыбнулся и чуть качнул головой, подбадривая.

— Товарищ Сталин, товарищи члены Политбюро, народные комиссары, директора и конструкторы. Я не буду тратить ваше время на описание наших побед на Халхин-Голе. Речь о другом. Речь о цене, которую мы платим за каждую победу. Цене, которую можно и нужно уменьшить. Начну с танков. Наши «Т-26» и «БТ» горят как свечки. Японская 37-миллиметровая пушка бьет их насквозь с километровой дистанции. Карбюраторные двигатели — это готовый факел в моторном отделении. Мы теряем машины и экипажи, которые можно было сохранить. Мы остро нуждаемся в танках с противоснарядной броней, дизельным двигателем и мощной пушкой, которая бьет дальше и точнее. И такой танк у наших конструкторов уже есть — это «Т-34». Однако он существует в основном только в чертежах. Нужно развернуть его производство на трех заводах одновременно. Чтобы ни бомбежки, ни другие обстоятельства не могли остановить выпуск… Теперь авиация. Наши истребители «И-16» уступают новым японским машинам. Летчики несут неоправданные потери. Нужны новые самолеты. Не завтра, не через год — сейчас. Конструкторы Яковлев, Лавочкин, Ильюшин и другие наши талантливые инженеры готовы дать такие машины, но им нужен зеленый свет в получении ресурсов, станков и специалистов… Пехота. Наш боец в гимнастерке цвета хаки — идеальная мишень в монгольской степи да и не только в ней. Нужна маскировочная форма. Нужна новая каска, которая действительно защищает голову. Нужны хотя бы простейшие бронежилеты для штурмовых групп — чтобы не посылать людей на убой… Связь. Без связи нет управления. А без управления — нет победы. Нам нужны радиостанции в каждом танке. Нужны переносные рации для командиров рот и батальонов. Без этого мы будем продолжать нести потери от собственной дезорганизации… Артиллерия. Наши 45-миллиметровки не берут лобовую броню новых танков. Нужны новые орудия. Знаю, что конструктор Грабин уже работает над 57-миллиметровой пушкой. Нужно как можно быстрее провести испытания и запустить ее в серию. Я понимаю — ресурсы ограничены. Планы утверждены, но враг не будет ждать, пока мы выполним все, что запланировано. Либо мы найдем ресурсы сейчас, либо будем платить кровью потом. И цена окажется неизмеримо выше. Мои предложения лежат перед вами. Они конкретны и выполнимы. Вопрос в том, хватит ли у нас решимости их реализовать. Доклад окончен. Готов ответить на вопросы.

Вопросов не последовало. По взглядам, обращенным к Хозяину, было видно, что участники совещания ждали, что он скажет. Однако вождь тоже не торопился. Бесшумно ступая по ковровой дорожке, он прохаживался вдоль стола.

— Полагаю, что присутствующие товарищи согласятся со мною, — наконец заговорил вождь, — в том, что речь товарища Жукова при всей ее эмоциональности, содержит рациональное зерно. Ленин учил нас смотреть правде в лицо, сколь горькой бы она ни была. Поэтому я жду, что и остальные участники совещания станут высказываться столь же откровенно.

— Я скажу! — взял слово заместитель председателя Совнаркома СССР Лазарь Моисеевич Каганович. — Товарищ Жуков предлагает нам, по сути, с нуля развернуть новые тип промышленности. Новые танки, новые самолеты, рации в каждый взвод! А кто это делать будет? У нас до сих пор на заводах дореволюционные станки работают. Износ станочного парка до сорока процентов доходит.

Его поддержал директор Харьковского паровозостроительного завода имени Коминтерна.

— Лазарь Моисеевич прав. Взять хотя бы двигатель «В-2» для нашего «Т-34». Дизель сложный, капризный. Мы над «В-2» второй год бьемся, и все еще не уверены, что устранили все недостатки. А вы хотите к весне сорокового — сотни штук. Это утопия.

Слово взял представитель Ижорского завода.

— Георгий Константинович, ваши требования к броне — это же технологический прорыв! Такие марки стали мы только в лабораториях получаем. А вы — в массовую серию. Не будет этого. По крайней мере — скоро.

Я молчал, давая им выговориться. Пусть все сомнения выложат на стол. Пусть все «не могу» прозвучат вслух. Рядом со мною поднялся худой, похожий на профессора человек — директор радиозавода. Он говорил тихо, словно не хотел, чтобы его услышали.

— Радиостанции для каждого танка? Для командира взвода? Это фантастика. Нам бы армейские корпусные узлы связи обеспечить, а вы — о тактическом звене. Эфир забить помехами — раз плюнуть. Да и где столько радиоламп взять?

В воздухе повисло тяжелое, почти осязаемое молчание. Нет, все эти люди не думали со мною спорить. Они все были «за» — в принципе, но работала инерция гигантской, уже работающей машины, которую я намеревался развернуть на полном ходу.

Сталин, молча курил трубку, медленно обводя взглядом собравшихся. Его взгляд на мгновение задержался на мне. В его глазах был вопрос — ну, что вы на это скажете, товарищ Жуков? Я откашлялся, поднялся. Все взгляды обратились ко мне.

— Вопросы ресурсов и технологии следует задать представителям соответствующих ведомств, — начал я, глядя на директора Харьковского завода. — Я смотрю на это с тактической токи зрения. Без нового двигателя танк — мишень. Без рации — слепец. На Халхин-Голе японцы первыми уничтожали посты связи. Оставшись без управления, батальон терял боеспособность за час. — Я перевел взгляд на человека с Ижорского завода. — Качество брони. Пробиваемость брони наших «БТ» японскими 37-мм пушками на дистанции восемьсот метров — девяносто процентов. Если вместо «тридцатьчетверки» вы дадите к следующей войне те же «БТ» — их хватит на один бой. Считайте — перерасход металла и моторесурсов. — Я взял со стола отчет завода связи. — Помехи в эфире. Решение — смена частот и шифрование. Техзадание приложу. Без связи управление артиллерией и авиацией невозможно. Без управления — потери растут в геометрической прогрессии… Я не технолог, но я вижу результат на поле боя. Задача — снизить потери и повысить эффективность. Ваша задача — найти технические решения. Альтернатива — продолжать нести потери там, где их можно избежать.

После моих слов в зале наступила тяжелая пауза. Первым ее нарушил начальник Генштаба Шапошников, обратившись к наркому тяжелой машиностроения Казакову:

— Борис Львович, по танковому вооружению. Конструктор Грабин в КБ завода № 92 предлагает новую 76-мм танковую пушку Ф-32. Насколько реально ее скорейшее внедрение вместо устаревших Л-10?

Казаков мрачно покачал головой:

— Товарищ Шапошников, Грабин — талантливый конструктор, но Ф-32 еще требует доводки. А главное — перестройки производства. Заводу № 172 в Мотовилихе потребуется не менее полугода только на переналадку станочного парка.

Шапошников кивнул, принимая сказанное к сведению. Нарком авиационной промышленности Михаил Моисеевич Каганович обратился к конструктору Ильюшину, которого Берия, по моему требованию, приказал выпустить из шараги:

— Сергей Владимирович, по вашим штурмовикам… Реально ли адаптировать бронекорпус ЦКБ-55 под противотанковые пушки? Бои на Халхин-Голе показали, что японские танки уязвимы для авиационных пушек.

Ильюшин, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, проговорил:

— Михаил Моисеевич, это потребует полного пересмотра конструкции. Увеличится вес, изменится центровка. Готов проработать, но гарантирую — не раньше конца 40-го года.

Директор танкового завода № 183 в Харькове Юрий Евгеньевич Максарев вмешался в разговор:

— По «Т-26». Мы можем усилить лобовую броню до 25 мм уже к февралю. Это даст защиту от 37-мм пушек на средних дистанциях. Без пересмотра всей конструкции.

Нарком боеприпасов Иван Павлович Сергеев поднял голову от бумаг:

— Товарищи, вы забываете про снаряды. Для новых пушек нужны новые боеприпасы. Мои заводы работают на пределе. Если начинать производство новых калибров — придется пересмотреть весь государственный план по производству боеприпасов.

Возникла пауза. Сталин, опустившись на стул во главе стола, медленно раскуривая трубку, обвел взглядом присутствующих, сказал:

— Товарищ Меркулов, ваше мнение как наркома черной металлургии?

Федор Александрович Меркулов тяжело вздохнул.

— По броневым сталям. Магнитогорск и Кузнецк могут дать нужные марки стали, но потребуется реконструкция прокатных станов. И время — минимум восемь месяцев.

И так — нарком за наркомом, директор за директором, проблема за проблемой, звено за звеном. Я сидел, внимательно слушая и все фиксируя. Каждый тянул одеяло на себя, и каждый по-своему был прав. Шапошников, пытавшийся навести мосты, выглядел усталым.

Ворошилов явно терял нить дискуссии, погружаясь в бумаги. Каганович-старший, зампред Совнаркома, с холодным расчетом оценивал каждое предложение, видать, мысленно прикидывая стоимость.

Ко мне наклонился Шапошников, понизив голос, проговорил:

— Георгий Константинович, видите что творится. Боюсь, что без решительного вмешательства все утонет в согласованиях.

Я кивнул, но не спешил вмешиваться. Сначала нужно было дать всем высказаться, чтобы противоречия проявились со всей очевидностью.

Нарком судостроения Иван Федорович Тевосян, привлеченный к обсуждению брони для танков, с раздражением пробормотал:

— Я не понимаю, почему вопросы сухопутной брони должны решать судостроители! У меня свои планы — линкоры проекта 23 требуют высокопрочной стали, а меня отрывают, чтобы обсуждать эти… коробки.

Директор Горьковского автозавода Иван Кузьмич Лоскутов мрачно добавил:

— Не понимаю, почему речь только о танках, колесный транспорт не менее важен для Красной Армии.

В этот момент Сталин медленно поднялся. Разговоры мгновенно прекратились.

— Товарищи, — произнес он спокойно. — Вы правы. У каждого свои задачи, свои трудности. — Он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Но есть одна общая задача. Готовность к обороне страны. И не к пограничному конфликту, а к войне с первоклассной армией одной или даже нескольких империалистических государств. — Его взгляд остановился на Ворошилове. — Климент Ефремович, как нарком обороны, вы должны определить, каким направлениям и отраслям отдать предпочтение. Не Госплан, не наркоматы. А именно — вы, как приемщик продукции.

Ворошилов растерянно на него посмотрел. В зале установилась мертвая тишина. Сталин снова сел, давая понять, что ждет ответа наркома обороны. Все понимали — это проверка. Проверка того, способно ли военное ведомство сформулировать четкие требования к промышленности, а не просто требовать «больше танков».

Ворошилов заерзал, перелистывая бумаги. Мне стало ясно — системного ответа не последует. Только общие фразы. Нужно было действовать. Я видел, как Ворошилов теряется. Промедление грозило тем, что совещание превратится в пустую говорильню.

— Разрешите мне, Иосиф Виссарионович? — тихо, но отчетливо спросил я, обращаясь к Хозяину.

Вождь кивнул, а нарком обороны посмотрел на меня с явным облегчением. Я встал и подошел к большой карте, висевшей на стене. Все взгляды снова устремились ко мне.

— Если позволите, я изложу конкретные предложения, основанные на опыте Халхин-Гола. Без общих фраз… Первое. Авиация. — Я посмотрел на Кагановича. — Нам нужен истребитель, превосходящий «Мессершмитт-109Е». Не в будущем, а сейчас. «И-16» с ним не справится. Для этого следует помочь конструкторам Яковлеву и Лавочкину. А также — конструктору Ильюшину, поручив ему разработать фронтовой штурмовик.

Каганович кивнул, делая пометку.

— Второе. Танки. — Я повернулся к директору Кировского завода Исааку Моисеевичу Зальцману. — Не просто увеличить выпуск «Т-34». Нужно организовать его производство еще на трех заводах. Харьков, Сталинград, Свердловск. Чтобы в случае потери одного из них, выпуск могли продолжать другие.

Зальцман хмуро проворчал:

— Не могу сказать за другие заводы, но на Кировском точно потребуются дополнительные станки и специалисты.

— Третье. Противотанковая артиллерия. — Мой взгляд упал на наркома вооружения Бориса Львовича Ванникова. — 45-мм пушка уже не пробивает лобовую броню новых немецких танков Pz Kpfw I и Pz Kpfw II. Нужно срочно запускать в производство 57-мм орудие Грабина и другие перспективные виды артиллерийских орудий, включая — реактивные минометы.

Ванников нахмурился:

— Георгий Константинович, это потребует перестройки всего производства…

— Четвертое. Пехота, — перебил я его, обращаясь ко всем. — Новая полевая форма и амуниция. Противопульные жилеты. Хотя бы пока для штурмовых групп. И новые каски, а не тяжелые и ненадежные шлемы нынешнего образца. Кроме того, ускорить перевооружение на автоматическое оружие. Мосинка, товарищи, как и буденовка, это наше славное прошлое, а следует думать о будущем. Работа в этом направлении уже ведется, но необходимо поддержать.

В зале поднялся ропот. Кто-то из директоров пробормотал:

— Это же колоссальные расходы… Где взять столько стали?

— Буденовка ему не нравится! — проворчал Семен Михайлович Буденный. — Экий наглец…

Я продолжал, не обращая внимания:

— Пятое. Связь. Рации на уровне батальон-рота. Без этого управление в наступлении невозможно.

Нарком связи Иван Терентьевич Пересыпкин развел руками.

— Георгий Константинович, наша радиопромышленность не потянет такие объемы…

Я намеренно завышал требования. Знал, что в итоге утвердят меньше, но это будет уже шаг вперед. В этот момент Сталин снова заговорил.

— Спасибо, товарищ Жуков за конкретизацию. — сказал он, снова вставая и медленно прохаживаясь вдоль стола. — Я предлагаю создать межведомственную комиссию. Пусть детально проработает каждое предложение. Срок — месяц.

Его взгляд скользнул по сидящим.

— Товарищ Маленков будет курировать от ЦК. Товарищ Жуков — от Наркомата обороны. Остальные — по профилю.

Решение было принято. Бюрократическая машина сдвинулась с места. Медленно, со скрипом, но сдвинулась. Ворошилов объявил перерыв. Члены комиссии начали расходиться, разбившись на группы.

Я остался сидеть, делая вид, что изучаю бумаги. На самом деле я наблюдал, помня о том, что говорил мне Берия. Вон Каганович-старший отошел к окну с Ванниковым. Разговор тихий, но жесты резкие.

Возможно, Каганович недоволен перспективой перераспределения ресурсов в пользу авиации Яковлева и Лавочкина в ущерб другим проектам. И все равно, мало подходит на роль человека, которого нарком внутренних дел мог бы считать опасным врагом.

У стола с графиками замер Тевосян, нарком судостроения. Смотрел на меня исподлобья, c неприкрытой неприязнью. Это еще ничего не значит. А где же тот, о ком предупреждал Берия? Кто стоит за спинами этих людей, искусственно тормозя решения?

Мой взгляд скользил по остальным. Нарком боеприпасов Сергеев что-то горячо доказывал Шапошникову, размахивая руками. Он против, потому что вверенные ему предприятия не справятся, но не настолько влиятелен, чтобы угрожать, тем более — Берии.

Директор Лоскутов мрачно курил в углу. Недоволен, что его отрасли меньше уделили внимания? Напрасно. Ему как раз предстоит много работы. Тягачи для пушек, советские военные джипы…

Нет, это все производственники. Их возражения понятны, они болеют за дело, которое им доверила партия. Никто из них не может быть по-настоящему скрытным и опасным врагом. Тем более — для всесильного народного комиссара внутренних дел.

И тут я заметил, что к Кагановичу и Ванникову подошел человек, имени которого я не знал. А ведь я изучал биографии всех участников совещания, предоставленные мне Берией. К досье были приложены и фотографии.

Этого типа среди них точно не было. Может, это какой-нибудь помощник? Мелкая сошка на побегушках? Вот подошел. Не говорит ничего, лишь кивает, слушая их разговоры и жалобы на меня.

Однако глаза его, холодные и внимательные, бегают по залу, будто кого-то высматривают. Он ловит мой взгляд и мгновенно отводит глаза, делая вид, что изучает люстру на потолке.

Вот он. Не явный противник вроде Тевосяна, а серая, непонятная фигура. Тот, кто не будет открыто спорить, но в кулуарах, в технических заключениях, в «объективных» докладных записках может топить любую инициативу, усложняя и без того сложный процесс.

Он — кто бы ни был — чьи-то уши и глаза. Возможно, Берия знает о нем больше, чем говорит. У кого бы спросить, что за тип? Я поискал взглядом Ильюшина. Он стоял в стороне. Никто к недавнему зэку подходить не хотел. А мне было плевать на их страхи.

— Сергей Владимирович, — громко сказал я, направляясь к нему. — Что скучаете в сторонке?.. — А подойдя вплотную, спросил вполголоса: — Не знаешь, что за тип возле Кагановича-старшего трется?

— Так это Зворыкин, — сказал авиаконструктор.

— Кто такой?

Ильюшин пожал плечами.

— Черт его знает, кто он такой, — пробормотал он. — Серый кардинал… Говорят, он, по твоему выражению, «трется» на самом верху.

Он умолк, потому что к нам подошел Шапошников.

— Ну что, Георгий Константинович, надеюсь, вы понимаете, с каким уровнем проблем столкнулись? — проговорил он устало, но в его глазах читалось сочувствие.

— Понимаю, Борис Михайлович, — отвечаю я, еще раз бросая взгляд на Зворыкина. — И начинаю понимать, где именно залегают самые глубокие корни этих проблем.

Шапошников начал мне растолковывать, что именно меня ожидает, а я продолжал наблюдать за Зворыкиным. Он отошел от Кагановича и теперь что-то тихо втолковывал начальнику Главного управления авиационного снабжения. Тот хмурился и кивал.

В голове складывалась картина. Этот человек не просто так торчал здесь. Он методично обходил ключевых участников, похоже, сея сомнения и формируя скрытую коалицию несогласия.

Кем бы он ни был, его сила явно зиждилась не на занимаемой должности. Вряд ли этот Зворыкин пойдет на открытое противостояние, скорее будет использовать бюрократические процедуры, объективные трудности и личные амбиции других, как прикрытие. Чего?

Ко мне подошел Маленков, назначенный куратором комиссии от ЦК.

— Ну что, Георгий Константинович, готовьтесь к тяжелой работе. Месяц — это очень мало. — Он улыбался, но глаза оставались холодными. — Надеюсь, ваши предложения имеют под собой твердую основу. Всякие… фантазии нам сейчас ни к чему.

В его тоне сквозила легкая угроза. Маленков явно давал понять, что любая моя ошибка будет использована против меня. И, возможно, против Берии, чьим ставленником я в его глазах был.

— Предложения основаны на опыте, оплаченном кровью, Георгий Максимилианович, — сухо ответил я. — Фантазировать на фронте — себе дороже.

Он кивнул и отошел. Я остался один. Враги определились. Явные — те, чьи интересы напрямую задевали мои предложения. И скрытые — Маленков, который видел во мне угрозу своему влиянию, и серый кардинал Зворыкин, чьи цели и покровителей еще предстояло выяснить.

Берия был прав. Битва за перевооружение только начиналась, и линия фронта проходила не только в монгольских степях, но и в высоких кабинетах. А здесь правила игры были куда сложнее.

* * *

Возвращаясь в гостиницу, я мысленно продолжал раскладывать по полочкам сегодняшнее совещание. Маленков, Тевосян, Зворыкин… Вместе они составляли серьезную силу. Мне надо было побыть в одиночестве, чтобы все обдумать.

Открыв дверь, я шагнул в номер. И увидел силуэт женщины, что стояла спиной к окну. Свет бил мне прямо в глаза и я не сразу разглядел в ее руке небольшой, плотно стиснутый в пальцах браунинг.

— Не двигайтесь, товарищ командующий, — сказала она тихо. — И не зовите охрану. Это не поможет.

При этом она чуть повернула голову и я без особого удивления узнал ее профиль. Ольга Сафронова, приемная дочь Виноградова и вдова лейтенанта Сафронова, того самого диверсанта, что был застрелен своим же напарником, проводником Терентьевым.

— Ольга Ивановна, — произнес я. — Чем обязан?

— Вы убили моего мужа, — ответила она, но как-то механически, заученно.

— Ваш муж был предателем и убийцей, — так же ровно ответил я. — Он пытался ликвидировать командующего в военное время. Его застрелил свой же сообщник.

— Он был патриотом! — ее голос сорвался на шепот, полный ярости. — Он боролся с вашим режимом! А вы… вы опора власти узурпатора, взошедшего на костях!

Слишком напыщенно, как в дурной пьесе. И неискренне. Сафронова сделала шаг вперед, и теперь я видел ее лицо отчетливо — изможденное, бледное, с лихорадочным блеском в глазах. Актриса, но плохая.

— Вы ошибаетесь, — сказал я, не отводя взгляда от ствола. — Я защищаю свою страну. От внешних врагов и от внутренних, вроде вашего мужа.

— Молчите! — она резким движением подняла пистолет. — Сейчас я вас убью. Я год готовилась к этому.

— Год? — подыграл я ей. — Мы с вами знакомы всего несколько дней.

— Вас охраняют палачи из НКВД! — тарабанила она вызубренный текст. — И это прекрасно… Пусть весь мир узнает, как героя Халхин-Гола застрелила вдова младшего командира, которого он погубил.

Ага. А вот это уже ближе к истине. В «Москве» наверняка сейчас присутствует парочка иностранных корреспондентов, которые успеют сделать несколько снимков, пока на выстрел прибежит охрана. Выходит, эта мелодрама была и в самом дела задумана заранее.

Возможно, первоначально цель была намечена другая, но мои успехи на Халхин-Голе заставили заговорщиков обратить на меня внимание. Сафронов не просто так назвал мне адрес своей семьи, он рассчитывал на мое чувство справедливости и офицерскую честь.

И когда я отправился на квартиру профессора Виноградова, там меня уже поджидала засада. Правда, я обезвредил «налетчика», который как-то подозрительно легко сдался. Уж не ради ли этой, заключительной мизансцены?

— Кто вас послал, Сафронова? — спросил я. — Говорите, я ведь все равно не успею ничего никому рассказать.

— Меня послала Россия, которая стонет под игом сатанинской власти…

— А как же ваша дочь, Сафронова? — спросил я. — Что с нею будет после того, как вас арестуют?

Расчет сработал. При упоминании дочери, рука диверсантки дрогнула, а то я уже начал думать, что никакой малютки не существует. Этого мне хватило. Я прыгнул вперед, понимая, что могу не успеть. Сумрак в комнате разорвала вспышка выстрела.

— Дура!

Я выбил у нее из руки пистолет. Сафронова закрыла лицо руками, видать, собираясь закатить истерику. В дверь номера застучали. Я наклонился, подобрал браунинг. Оторвал руки неудачливой диверсантки от ее лица, скомандовал:

— Открой дверь и помалкивай!

Она злобно зыркнула на меня, но рыдать явно передумала. Быстрыми шагами пересекла номер, в него немедленно ворвались два лощеных типа, в плащах и шляпах. В руках у них были фотоаппараты с рефлекторами фотовспышки.

— Руки вверх, господа! — сказал я с усмешкой. — Кто дернется, пристрелю.

Увидев меня живым и здоровым, они застыли. Сафронова попыталась выскользнуть в открытую дверь, но тут же влетела обратно. Не удивительно. В номер входили сотрудники органов госбезопасности, а следом человек, которого я уж никак не ожидал здесь увидеть.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Продолжение здесь: https://author.today/work/511747

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Жуков. Халхин-Гол

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene