Библиотека :)

Reet-K 1541K - Хх Миро (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Хх Миро Reet-K

Глава 1

Сейчас мне двадцать семь, а познакомилась я с Риткой в девятнадцать. Восемь лет мы были вместе, семь из которых я знала, кто она такая. Вернее, я и сейчас не очень-то хорошо знаю, кто она, но семь лет назад я узнала, что она другая. Непонятно, да?

Больше всего я хочу, чтобы всё было понятно, но есть такие вещи, о которых, что ни говори, — понятно не будет. Про Ритку полностью понятно тоже, скорее всего, не получится.

Познакомились мы совершенно случайно. Ну как случайно. По сути, Ритка давно искала девушку, похожую на меня. Вернее, похожую на неё. Ужас, да? Наверное, лучше просто рассказывать, не пытаясь что-то разъяснять…

Меня накануне зачислили на первый курс юридического факультета НГУ, и я с площади Маркса поехала на маршрутке в Академ — оформляться. Настроение было радостное, несмотря на дождливую погоду, и приоделась я нарядно — в белые брючки и белую ветровку. Когда маршрутка подъехала, я вместе с несколькими пассажирами села в неё. В салоне оставалось много свободных мест, и водитель сразу не поехал, ожидая ещё кого-нибудь. Народу постепенно прибавлялось, и тогда в салон вошла Ритка.

Разумеется, я не знала, что это Ритка, и даже не обратила внимания на девушку в фиолетовой куртке с накинутым на голову капюшоном. Девушка рассчиталась за проезд и, пройдя вглубь салона, села со мной рядом. Вскоре мы поехали. Я смотрела в окно, забрызганное каплями дождя, и вдруг сквозь слабое, едва видимое отражение заметила, что моя попутчица смотрит на меня. Хотя, может, она смотрела и не на меня, а тоже в окно, но я повернула голову и взглянула на неё в ответ. Наши взгляды встретились.

— Кажется, мы с тобой сильно похожи, — улыбнувшись, сказала она.

Я удивилась и ещё раз, более пристально посмотрела на её лицо, и мне совсем не показалось, что мы похожи. Во-первых, она была постарше. Во-вторых, на ней не было никакого макияжа — даже губы, кажется, не накрашены. А в-третьих, — это я окинула взглядом уже её всю, — в куртке с накинутым капюшоном, в джинсах и с непонятной матерчатой сумкой на коленях она выглядела простовато. Хотя, да, черты лица похожи…

— Меня Вера зовут, — сказала она, продолжая улыбаться и откидывая капюшон. — А тебя?

— Таня.

Я русая, а у неё были тёмные, почти чёрные волосы, собранные в хвост. И ногти без маникюра. А вот кроссовки хорошие. И серьги… Да, похожи — теперь я это видела и тоже улыбнулась.

— Чем занимаешься?

— Вот, в НГУ поступила, — похвасталась я. — На юридический. Зачисляться еду.

— Здóрово! Поздравляю!

— А ты? — в свою очередь поинтересовалась я.

— Я? Я работаю. Программистом на фрилансе.

— Ух ты! Никогда ещё не встречала девушку-хакера! — рассмеялась я.

— А ты местная? — спросила Вера. — Или приехала откуда-то?

— Я из Рубцовска, а здесь на Ватутина у меня тётя родная. У неё пока живу, а потом общежитие в универе дадут.

— А я на Коптюга живу, квартиру снимаю. Знаешь, где это? Как раз рядом с вашим университетом. Буквально несколько шагов.

— А тебе сколько лет? — спросила я.

— Двадцать два. А тебе?

— Девятнадцать.

Так мы и ехали, болтая обо всём на свете, и даже обменялись телефонами. В Академгородке дождя не было. Мы вышли на Цветном и до университета дошли вместе.

— Пока! — сказала я. — Мне сюда.

— Пока. — Вера махнула рукой. — Ты звони, не пропадай. Сходим куда-нибудь вечерком, я тебе Академ покажу. А то ведь скучно там, у тёти, одной сидеть. Да и далеко ездить. Если что, у меня переночевать можно…

Спустя несколько дней так и вышло — я ещё утром позвонила Вере, и в обед мы договорились вместе прогуляться. Она меня встретила на Цветном, и первым делом мы отправились перекусить в кафе. Потом сходили в Дом учёных, потом на пруд с дикими утками, потом в Ботанический сад, потом съездили на станцию Сеятель в музей паровозов, потом в Технопарк, где снова перекусывали и пили кофе.

С одной стороны, Вера была совершенно обыкновенной, а с другой… Даже не знаю, как объяснить. Сдержанной, что ли. Даже какой-то строгой, словно учительница. И ещё я сразу заметила, что она начитанная и много всего знает, потому что она почти на всё, о чём я спрашивала, осматриваясь кругом, знала ответы — названия, имена и даже даты. Я такое никогда не запоминаю. И про книжки, почти про любые, говорила. Я всегда бравировала перед девчонками тем, что много читала, и часто слышала от сверстниц: «Ой, Танька, нафига все эти твои книжки стопицотлетние? Сейчас уже никто такое не читает». А Вера читала.

Тётю, чтобы она не беспокоилась, я ещё утром предупредила, что могу сегодня остаться ночевать в Академгородке в общежитии. И когда Вера предложила переночевать у неё, чтобы завтра не переться в такую рань и в такую даль, я перезвонила тёте ещё раз и подтвердила, что у меня всё в порядке, и я сегодня останусь в Академе у знакомых девчонок.

Так я в первый раз попала в нашу с Риткой квартиру, где мы потом прожили ещё три года.

Квартира была трёхкомнатная и располагалась на 12-м этаже. В ней почти отсутствовала мебель. Только кухня оказалась более-менее обставлена, а остальные комнаты, как и ванная с туалетом, выглядели очень уж по-спартански.

— И сколько ты платишь за эти хоромы? — спросила я, обойдя квартиру и усевшись у стола, на котором одиноко белел ноутбук.

— Я не плачу за аренду, — сказала Вера. — Только за коммуналку. Это квартира моих знакомых. Они уже несколько лет живут за границей, а я за квартирой присматриваю и оплачиваю текущие расходы.

— Неплохо, — заметила я. — Только слишком уж у тебя аскетично. Почему ты её хоть как-то не облагородишь? Даже коврика в прихожей нет.

— Недавно старый выбросила, а новый ещё не купила, — сказала Вера с улыбкой. — Заселяйся и облагораживай. Места, как видишь, на двоих хватит, и университет рядом — можно в окошко лекции слушать. Здесь тебе удобней будет, чем в общежитии, и мне веселей, а то я уже одичала одна.

— Ты серьёзно?

Я лихорадочно обдумывала перспективы. Конечно, мне бы очень хотелось, но мы с ней ещё так мало знакомы…

— Вполне серьёзно, — сказала Вера. — Если что-то пойдёт не так, то перейти через дорогу в общагу тебе не составит труда.

— А почему ты вдруг решила предложить мне жить у тебя? — спросила я. — Это так неожиданно…

— Ты мне сразу понравилась, когда я тебя увидела тогда в маршрутке, — сказала Вера. — Мы так похожи! Как сёстры. Сестра — это же здорово! У меня никогда не было сестры. Вот и побудешь моей сестрой…

Она меня так растрогала. Я встала, подошла к ней и обняла. И почувствовала, как она осторожно обняла меня в ответ и тихонько погладила по спине.

Через три дня я переехала. Да и что там было переезжать — сказала тёте, что переселяюсь в общежитие, и привезла в квартиру чемодан с вещами и сумку с учебниками. Родителей тоже уведомила, что всё — окончательно обосновалась, устроилась. Отправила маме фотки с одногруппниками, и из общежития с соседками тоже, а про Веру не сказала. Не знаю почему. Просто не хотелось объяснять, как я поселилась в квартире вдвоём с девушкой, с которой случайно познакомилась и про которую пока ничего, кроме имени, не знаю. Попробуй объясни такое родителям.

О Вере я действительно ничего не знала, а она ни разу не упомянула ни о родителях, ни о детстве, ни о школе, ни о том, где училась на программиста. Разумеется, подходящий момент, когда я в разговоре к месту могла спросить, кто её родители и чем занимаются, настал очень быстро.

— У меня нет родителей, — ответила тогда Вера. — Я сирота-подкидыш. В детдоме всю жизнь росла.

— Ой, извини, — воскликнула я. — Наверное, мне следовало догадаться о чём-то таком, ведь ты ничего не рассказывала ни о родителях, ни о школе.

— Нормально всё, — сказала Вера. — Просто, мне не о чем рассказывать. После детдома я закончила колледж и с тех пор работаю. Вот и вся жизнь.

Больше ни о чём таком я её не спрашивала. «Придёт время, и она сама расскажет, о чём захочет», — решила я.

В остальном наша жизнь протекала очень интересно. По крайней мере, для меня.

Бóльшую часть времени я училась, пропадая на лекциях и семинарах и стараясь ничего не пропускать. Вера относилась к моей учёбе очень серьёзно, прямо как строгая старшая сестра, и несколько раз я замечала, что она даже читает мои учебники.

— Зачем тебе это? — удивлённо спросила я, когда первый раз увидела свой учебник философии у неё в руках.

— Интересно ведь! — улыбнулась она. — Не только же про программирование мне читать.

Она всегда внимательно слушала мою болтовню об университетских делах, об одногруппниках, о преподавателях, о лекциях, о сплетнях, о взаимоотношениях. Я не раз убеждалась, что она помнит имена, фамилии и прозвища упоминаемых мной персонажей и даже спрашивает, как там у них дела, если я о них долго не говорю ничего нового.

Девчонки из группы интересовались, почему я, имея место в общаге и оплачивая проживание (это Вера мне посоветовала так сделать), там не живу, и я обычно отвечала, что пока живу у двоюродной сестры, а общагу держу на случай, если сестра вдруг выйдет замуж, а они, мол, со своим бойфрендом вот-вот собираются это сделать. «А кто у тебя сестра?» — спрашивали у меня. «Да никто, обыкновенный бухгалтер», — отмахивалась я, и вопросы на этом иссякали.

Мы постепенно обустраивали квартиру. Вера сказала, что в этом она полностью полагается на меня.

— Я ведь всю жизнь прожила в казённой обстановке и толком не знаю, как должно быть. Ещё куплю что-нибудь не то, поэтому выбирать будешь ты.

— Что выбирать?

— Всё, что надо, то и выбирай. И в свою комнату, и вообще, и по хозяйству.

— А тебе?

— У меня всё есть. Стол для работы, стул, кровать…

— А шкаф для вещей? Они у тебя на подоконнике в спальне лежат. Да и нет там ничего интересного. А трельяж? А фен? А бра? А пуфик? А халат с драконами? А тапочки с помпонами… — веселилась я над нею.

Она улыбалась и кивала:

— Да, хочу тапочки! Всё, что надо, выбирай и говори мне! Всё купим, и нам доставят и установят.

— А деньги? — смеялась я. — Платить-то мы должны пополам, а у меня столько нет. Я не программист на фрилансе, а студентка юрфака, бедная, как церковная мышь. Не кредит же мне брать, а потом продавать почку, чтобы рассчитаться.

— Нет, никаких почек нам продавать не придётся. Мы сделаем просто, как и подобает двум умным девушкам. Мы постараемся облагородить нашу квартиру за счёт её хозяина. Поскольку квартира его, то пусть он и платит.

— Как это?

— Да он так и предлагал несколько раз. У него за бугром бизнес какой-то наладился по поставкам в Россию станков, и он процветает. Так что денег у него достаточно. И он говорил, что если я в квартиру буду что-то покупать или как-то её отделывать, то счета можно отправлять ему и он компенсирует.

— Нафиг она вообще нужна ему, эта квартира, если он там обосновался и сюда, может, и не вернётся никогда, — удивилась я.

— Я так понимаю, что всё дело в слове «может», — заметила Вера. — Может и не вернётся, а может придётся вернуться. Кто его знает. И вот тогда квартира совсем не помешает, да?

— Ну, так-то да, — согласилась я.

— Будем надеяться, что не вернётся, — улыбнулась Вера.

— А он где вообще? — спросила я.

— В Южной Корее.

Так что, когда мы что-то покупали, Вера рассчитывалась карточкой, а спустя какое-то время она подсунула одну из своих карточек мне.

— Это для всяких мелочей, — сказала она. — Мы же не всегда бываем вместе, а тебе может подвернуться что-то нужное, или, например, продуктов надо взять, или вещицу какую, а у тебя нет. Я же не знаю, где и когда ты свои миллиарды получаешь.

— Мне родители присылают, — сказала я.

— Вот и я про то, — кивнула Вера. — Вдруг у нас в ванной шампунь кончится, а родители денег ещё не прислали. Что ж нам, без шампуня жить? — улыбалась она. — Держи! ПИН-код ноль, восемь, ноль, восемь, день нашей встречи.

Карточку я взяла. Всё так просто…

На кухне появились посуда, ложки, вилки, ножи и моющие средства, красивые табуретки, салфетки на стол, вазочки под печенье и варенье, полотенца, новый чайник, кулер, кофеварка, люстра с висюльками над столом — давно такую хотела…

Холодильник наполнился сыром, маслом, яйцами, молоком, овощами, хлебом, джемом и консервами. В шкафчики я составила ёмкости с крупой, пакеты с сахаром, рисом, гречкой, вермишелью, рожками и спагетти. Вызванный мастер зарядил и настроил нам посудомойку и научил пользоваться вытяжкой.

Вера никогда не готовила — я решила, что она просто не умеет. Если она и собирала что-нибудь на стол, то чаще всего это было что-то заказное, готовое и просто разогретое в микроволновке или на плите. А я готовила в охотку — мама меня всему научила.

Днём я перекусывала в университете, вечером, если мы никуда не ходили, готовила что-нибудь незамысловатое, и мы болтали, сидя на нашей кухне, и ели рожки в мясной подливке, или жареную картошку, или борщ, или суп с фрикадельками, или пельмени. Вера ела совсем мало — в основном ковырялась в тарелке и больше налегала на чай или кофе.

По утрам я пила кофе, жуя бутерброд с сыром и ветчиной, или заваривала чай и намазывала батон маслом и вареньем, а Вера обычно не завтракала.

— Я потом, попозже, — говорила она. — Не проснулась ещё, не умылась.

Она меня всегда провожала до двери, и мы чмокали друг друга в прихожей.

Прихожая тоже постепенно обрела жилой вид. Коврик мы купили в первую очередь. Для одежды и обуви заказали шкаф-купе, а на стену напротив входа нам установили зеркало от пола до потолка.

В гостиную мы постелили огромный пушистый ковёр, и поставили мягкий гарнитур, состоящий из дивана-трансформера, двух кресел и столика. Стены украсили панно и картинками, сделали верхнее и местное освещение, поставили на низкую плоскую тумбочку телевизор с большим экраном и двумя звуковыми колонками-башнями по бокам.

Наши спальни я обставила одинаково. Всё, как и описывала: кровать, трельяж, шкаф, пуфик, туалетный столик. Только у Веры ещё стоял нормальный большой стол, за которым она работала на своём ноутбуке, сидя на обычном офисном стуле.

— Мне так привычней, — сказала она, когда я спросила, почему бы ей не поставить себе какой-нибудь супер-пупер компьютер с тремя большими мониторами и страшно эргономичное кресло.

Никаких листочков, бумаг, тетрадей, записей и даже авторучки или карандаша у неё на столе не было. Только ноутбук, и больше ничего. Однажды, сев за её стол и подняв крышку ноутбука, я обратила внимание, что на клавиатуре есть только латинские буквы. Кириллицы не было.

— Как же ты на нём работаешь? — воскликнула я. — Или ты по-русски совсем не пишешь?

— Пишу, конечно, — улыбнулась она. — Мои пальцы сами помнят, где какие символы. Я вслепую набираю, так быстрей.

У меня тоже был свой ноут, с которым я обычно зависала, лёжа на диване в гостиной. Печатать на нём без букв на клавишах я бы не смогла.

По вечерам мы лежали на разных краях дивана и смотрели фильмы из интернета или какие-нибудь передачи, которые Вера научила меня автоматически записывать заранее, когда они шли в эфире, чтобы потом смотреть в удобное время и без рекламы. Если мне кто-нибудь звонил — девочки из группы или мама, то я уходила на кухню или на лоджию, чтобы не мешать Вере, а если звонили ей, то это всегда были звонки, связанные с её работой, и она уходила к себе в спальню. При этом она всегда закрывала за собой дверь, чтобы, в свою очередь, не мешать мне. Разговоры эти, даже если я и слышала, что говорит Вера, для меня были непонятны и потому бессмысленны, а однажды, проходя мимо её двери, я услышала, что она говорит по-немецки.

— Ну ничего себе, — восхитилась я, когда позже мы опять сошлись в гостиной. — Ты немецкий знаешь?

— Знаю, но совсем немножко, — сказала Вера. — Я и на некоторых других языках с грехом пополам могу говорить на компьютерную тематику. Это же в основном профессиональный сленг, а он на всех языках более-менее одинаковый.

— И на китайском?

— Не знаю, — улыбнулась Вера. — По-китайски не пробовала.

— Давно хочу начать учить китайский, — сказала я. — У нас в университете много китайцев.

— Почему именно китайский?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Может, за китайца замуж выйду.

— А твои родители одобрили бы такой выбор?

— Ну, папа бы точно не одобрил. Он у меня традиционалист. Да я и не собираюсь за китайца. Говорят, у них только одного ребёнка иметь можно.

— Сейчас снято такое ограничение. Я в интернете читала. А ты сколько хочешь?

— Вера! — фыркнула я. — Ты прям как мама! Не знаю я ни про китайца, ни про детей. Болтаю просто… А ты сколько бы хотела?

— Я тоже не знаю…

— А ты была с мужчиной? — спросила я.

— Была.

— Я тоже, — сказала я.

В октябре в одном из разговоров мама сообщила, что они с папой собираются приехать на несколько дней в Новосибирск, повидать меня, тётю — мамину старшую сестру — и привезти мои зимние вещи и кое-какие гостинцы. Утром, за завтраком я сказала об этом Вере.

— Они же думают, я в общежитии живу, и про тебя ничего не знают.

Я намазывала на ломтик батона масло, и смотрела на стоящую у окна Веру, ожидая, что она скажет.

— Как вариант, ты можешь им ничего о нас не говорить и пожить эти дни в общежитии, — улыбнулась Вера.

— Угу, — кивнула я, откусывая бутерброд.

— А можешь им сказать всё, как есть, и познакомить нас. Я с удовольствием познакомлюсь с твоими родителями.

— Правда?!

Бросив бутерброд на тарелку, я радостно вскочила, подбежала к Вере и обняла её.

— Мы приготовим что-нибудь вкусненькое и пригласим их к нам в гости, — продолжила Вера, обнимая меня в ответ. — Что любит есть мама и что любит пить папа?

— Ой, они у меня совсем простые! — затараторила я, усаживаясь доедать свой завтрак. — Мама селёдку под шубой любит, но чтобы без морковки, а то некоторые кладут, и чтобы не меньше трёх слоёв, и чтобы всё очень мелкое, через тёрочку, нежненькое. Я сделаю! А папа обыкновенную водку пьёт, а всякие коньяки и виски не очень уважает. Ему голубцы приготовим, он их любит и горячие, и холодные. Рыбу ещё любит малосольную, кету, например, тонкими пластиками. И груздей солёных я ему куплю в «Добрянке», помнишь, мы брали, очень вкусные, домашние-предомашние.

Вера улыбалась, глядя на мою радость.

— Ты им понравишься, даже не сомневаюсь!

Накануне приезда родителей я весь вечер занималась подготовкой голубцов и приготовлением селёдки под шубой. Вера мне по возможности помогала. Голубцы я уложила в казанок и поставила в холодильник.

— С ними всё. Потом их только достать и на плиту. Будет вкусно. Любишь голубцы?

— Главное, чтобы папе понравились, — сказала Вера.

— Понравятся, — рассмеялась я. — Пусть только попробуют не понравиться! Любимая доча готовила.

— А селёдка под шубой не должна ли быть свежей? — спросила Вера.

— Прям свежая-свежая не годится. Её лучше часика за три-четыре до употребления приготовить. Она пропитаться должна маслом и майонезом, иначе будет не то. У нас часика за три-четыре не получается, но ничего. В холодильнике подольше постоит, но зато пропитается как следует.

Не сомневаюсь, что Вера всё запоминала и училась — такая уж у неё натура.

— Завтра я их встречу и отвезу к тёть Вале, иначе никак, а послезавтра к полудню привезу сюда. Нормально же?

— Да, конечно.

— Покажу им универ, свожу в общагу, тебе звякну предварительно, когда голубцы поставить. Сначала на девятку, а как закипят, на шестёрку убавить, поняла?

Вера кивнула, внимательно слушая.

— А перед приходом ещё раз звякну, но это не раньше двенадцати будет, а может и позже чуток. Всё-таки зря мы сегодня не закупились.

— Не беспокойся, я завтра всё куплю, — заверила Вера. — Список мы составили, ничего не забыли.

На столе лежал блокнот со списком необходимых покупок, куда были внесены и кета, и вино, и водка с груздями.

— Ой, я так соскучилась по ним! Как будто уже сто лет прошло. Вот увидишь, какие они чудесные!

— А им по сколько лет?

— Маме пятьдесят один, она на год старше папы, ему, соответственно, пятьдесят. Мама старший экономист на заводе, а папа простой экскаваторщик и немножко подкаблучник. Она же начальник всё же, любит командовать, а он и не спорит.

— А кроме тебя, ещё кто-нибудь есть?

— Есть брательник. Ему двадцать пять, но он с нами не живёт. Непутёвый он у нас, нигде не учится и не работает, музыку сочиняет и на гитаре играет, ну и спиртным и кое-чем позабористей злоупотребляет. Не общаемся мы с ним давно уже.

— Может, пройдёт с возрастом, — сказала Вера. — Его как зовут?

— Владимир.

При мысли о брате у меня всегда портилось настроение — я очень переживала за маму.

Рано утром я уехала на железнодорожный вокзал встречать родителей.

Университет на папу и маму произвёл впечатление. Конечно же, в первую очередь я потащила их в новый главный корпус. Потом завела и в старый — почувствуйте, так сказать, разницу, но и ощутите дух времени. А когда мы шли под соснами по дорожкам кампуса к общежитиям, я взяла папу и маму под руки и сказала:

— Дорогие родители, я вам кое-что хочу сказать.

Я сразу почувствовала, как мама напряглась.

— Татьяна, давай без сюрпризов. Что ты хочешь сказать?

— Да ничего такого, мам! — Я прижала её руку к себе. — Сейчас я покажу вам моё общежитие, и мою комнату, и мою кровать, и девчонок-соседок увидите, кто дома. Только имейте в виду, что я там не живу, а только числюсь.

— А где же в таком случае ты живёшь? — недоумённо спросила мама.

— Я на съёмной квартире живу. Она тут рядом. Мы там вдвоём с одной девушкой живём. Её Вера зовут.

— Ну, ты, дочка, умеешь успокоить. — Папа полез за сигаретами в карман.

— Погоди, Миш! — Мама, как всегда, была главной. — Девушка эта с тобой учится?

— Нет, она не учится, она работает, — затараторила я. — Мы с ней ещё летом познакомились, а потом оказалось, она тут рядом живёт, буквально в двух шагах, даже ближе, чем до общежития, а мне сюда от тёть Вали далеко же ездить было, сами видели, два часа пилить в одну сторону, и Вера предложила у неё пожить. Такая экономия времени…

— А что же Валя ничего не сказала? — удивилась мама.

— Так она не знает! — воскликнула я. — Я ей сказала, что я в общежитии, чтобы зря не напрягать. А мы сейчас, после общежития, пойдём на квартиру, и сами всё увидите, и с Верой познакомитесь. Мы вам голубцы и селёдку под шубой на обед приготовили.

— Ох, коза, — улыбнулась мама. — Я подумала, не замуж ли ты тут вышла.

— Пока учусь, замуж не собираюсь, — заявила я. — А в квартире удобней, сами увидите. И спокойней, и шума нет, и не мешает никто, сама себе хозяйка. А Вера хорошая. Если что не так, только скажите, завтра же в общежитие переселюсь.

— За квартиру-то платить надо. Сколько? Мы сможем? Лишних-то денег у нас взять неоткуда.

— А вот это ты с Верой обсудишь, ладно? За август и сентябрь она с меня ничего не взяла, хоть я и предлагала, а за продукты и текущее платим пополам.

— Обсудим, что ж, — сказала мама. — Посмотрим, что это за Вера такая.

— Она детдомовка, — сказала я, открывая дверь общежития. — Поэтому ты её про родителей не спрашивай, хорошо? — И я принялась искать в сумочке карточку-пропуск.

Выйдя с родителями из общежития, я отправила Вере эсэмэску: «Идём через 10 мин будем». На 12-м этаже Вера открыла двери на мой звонок.

— Привет, Танюш! Здравствуйте! Проходите!

Я удивлённо распахнула глаза — у Веры были русые волосы, как у меня, и она была в платье, а не в джинсах, как обычно. Простое, незамысловатое домашнее платье, очень симпатичное. Раньше я его на ней не видела и не могла видеть — не было у неё такого платья. Все немногочисленные Верины вещи я знала наперечёт.

— Снимайте верхнюю одежду, разувайтесь, — предложила Вера, подавая папе двое плечиков. — Это Танины вещи? — спросила она, глядя на большую сумку в папиных руках. — Поставьте пока вот сюда, позже мы их разберём.

— Я Вера. А вы Танина мама, Светлана Петровна? Она про вас всё время рассказывает.

— Здравствуй, Верочка. — Мама подала своё пальто папе и пожала Вере руку. — Вы с Таней действительно так похожи или мне мерещится?

— Да, мы похожи. Нас за сестёр принимают.

— Михаил Иванович, — представился папа, в свою очередь пожимая Вере руку и пристально вглядываясь в её лицо. — Да, очень похожи! — с удивлением сказал он.

— Мы и познакомились, когда заметили, что походим друг на друга, — улыбнулась Вера. — Проходите.

Родители пошли в гостиную, осматривая по пути обстановку. Вера шла следом за ними и оглянулась на меня, убирающую в сторонку снятую обувь. Я подняла большой палец — класс!

В гостиной нас ждал накрытый стол. Я поняла, что Вера принесла стол из кухни, накрыла скатертью, и теперь он, украшенный разносолами и маленьким букетиком незабудок, создавал атмосферу какого-то домашнего семейного праздника. Это было так здорово! У стены без звука работал телевизор, на экране медленно проплывали красивые пейзажи с множеством колышущихся на ветру трав и цветов.

Усадив родителей на диван, мы с Верой уселись в кресла.

— Вот тут мы и живём, — развела я руками.

— Я-то думала, у вас какая-нибудь маленькая квартирка, а тут вон какие хоромы, — заговорила мама. — Сколько здесь комнат?

— Три, — сказала я. — Две спальни, гостиная, кухня, ванная, туалет, прихожая и кладовка. Лоджия ещё.

— Таня сказала, что эта квартира съёмная, — сразу приступила к делу мама, обращаясь к Вере. — Она же, наверное, дорогущая, а ты, Верочка, не взяла с дочки денег. Ты сколько платишь за это жильё?

— Ой, Светлана Петровна, я не плачу, — сказала Вера. — Эта квартира принадлежит моему троюродному дяде, то есть очень далёкому родственнику, который сейчас с семьёй живёт за границей, и он разрешил мне здесь жить, осуществляя, так сказать, пригляд. Сдавать её кому-то постороннему за деньги он не захотел, и вот уже скоро три года, как я здесь живу. А когда мы познакомились с Таней, оказалось, что она поступила в наш университет, а сама не местная, вот я и предложила жить вместе. И ей удобней, и мне веселей.

— А ты сама чем занимаешься?

— Я по специальности программист. Пишу и обслуживаю бухгалтерские программы. Таня сказала, что вы экономист? Значит, наверняка знакомы с такими программами и прекрасно представляете род моих занятий. Ваши программы тоже обслуживают такие же, как я, программисты.

Мама удовлетворённо кивнула.

— Танюша, покажи-ка мне, где тут у вас туалет с ванной, умоюсь. — Сказала она, вставая. — И свою комнату покажи. Пойдём, отец, посмотрим, как девочки живут. Может, им тут что подкрутить или прибить надо, глянешь своим хозяйским взглядом. Ты куришь, Вера?

— Нет.

— А дочка моя?

— Не замечала.

— Хорошо студентки-первокурсницы живут, богато, — пошутила мама, когда мы вернулись с «экскурсии» по квартире в гостиную. — Не то что мы в своё время, с одной парой туфель на комнату.

— Ой, мам, не сочиняй! — рассмеялась я. — Это бабушка так рассказывала про своё студенчество, а вы-то, небось, так же, как и мы, в джинсах и кроссовках щеголяли.

— Уж и присочинить нельзя! Джинсы с кроссовками, конечно, у всех были, но какие-нибудь новомодные туфли нет-нет да и одалживали друг у друга, да.

Мама окинула взглядом накрытый стол.

— Ну что ж, хозяева дорогие, давайте, угощайте нас, а то мы, с утра по вашему Академгородку бегая, уже проголодались.

Вера всё приготовила по высшему разряду. Из холодильника срочно была доставлена для папы остуженная водка «Мамонт» в красивой, изогнутой, словно бивень, бутылке и тонко нарезанная строганина кеты. Были также принесены две бутылки красного и белого вина, селёдка под шубой, рулетики из баклажанов, тарталетки с икрой, салат из кальмаров, фаршированные яйца с чесночным соусом.

Вера подала папе штопор и нож:

— Михаил Иванович, откройте, пожалуйста, вино.

Когда у всех было налито (у папы водка, у мамы белое вино, а нас с Верой красное), мама сказала:

— Таня, мы с папой так за тебя рады, что ты поступила в университет на свою любимую юриспруденцию, и рады, что встретила здесь такую замечательную подругу, и я предлагаю всем выпить за знакомство и за то, чтобы у тебя, Танюша, и у тебя, Верочка, всё было хорошо, и чтобы вы всегда дружили и помогали друг другу, и были здоровенькие и счастливые.

Мамины тосты никогда не блистали безупречной логикой и красноречием, но всегда были искренни. Мы дружно чокнулись, выпили и принялись за закуски. Мама всё пробовала, хвалила и восхищалась: «Ах, какие хозяюшки-рукодельницы, какой вкуснотищи наготовили!»

— Это всё Таня, — говорила Вера. — Я только помогала, подай-принеси. Я так не умею. Про селёдку под шубой она мне целую лекцию прочитала. Она так ждала вашего приезда и так радовалась ему.

— Да, я её всегда всему учила — и готовить, и солить-мариновать, и шить. Чтобы всё сама умела, чтоб могла и родителей угостить, и потом мужу и детям своим вкусно приготовить и угодить, чтоб хозяйкой в доме была.

Папа всем налил по второй, потом взял рюмку и встал.

— Девчонки, Вера, Танюха. Давайте чтоб у вас всё было хорошо, а нам с матерью только в радость, если у вас всё хорошо. За вас!

Снова все выпили, поклевали закуски, и мы с Верой отправились на кухню за горячим. Я внесла чашку с голубцами, которые папа встретил возгласом «О-о-о!», а Вера принесла блюдо с пирогом.

— Пирог с картошкой, луком и ещё чем-то, я забыла… А, с грибами, — улыбнулась Вера. — Его мы сами не пекли, а купили готовый, но тоже должен быть вкусным, раз такой красивый и румяный. Надо только разрезать его, Михаил Иванович. У меня на такую красоту рука не поднимется.

Когда папа налил «под горячее», Вера взяла бокал и, обращаясь к маме, спросила:

— Можно я скажу?

Мама мелко закивала. Вера встала, как до этого папа, — она была очень наблюдательна и всему быстро училась.

— Я хочу поднять этот тост за вас, Светлана Петровна, и за вас, Михаил Иванович! Я так рада познакомиться с родителями Тани, и мне хочется верить, что со временем, когда вы узнаете меня лучше, то полюбите, и я тоже буду для вас, словно вторая дочь, а Тане словно сестра. За вас!

По маминому лицу я видела, что она чуть не прослезилась. Это она с виду вся такая деловая, а на самом деле ранимая и сентиментальная. Верины слова её задели за живое. Я и сама хотела бы, чтобы всё было так, как сказала Вера.

— Вы так похожи, — сказала мама, выпив. — Словно и вправду сёстры. Удивительно! Слышишь, Миша, у нас теперь две дочки, и обе красавицы.

— Я совсем не против и рад, — сказал папа, расправляясь с очередным голубцом.

Он любит, чтобы они были небольшие, потому я не поленилась, наделала махоньких, чуть побольше долмы, хотя капустные листья вон какие, не чета виноградным.

— Дочки родителям в радость и утешение, а уж как внуки пойдут… — продолжил папа.

— Верочка, а тебе сколько лет? — спросила мама.

— Двадцать два. В апреле следующего года будет двадцать три.

— А когда в апреле?

— Четвёртого.

— Ты овен, значит. Папа у нас тоже апрельский, но в конце, двадцать шестого. Телец.

— А у вас когда?

— Я близнец, седьмого мая.

— Императрица Екатерина тоже близнец была, — сказала Вера.

— Ага, читала я про неё. Великая женщина. А у тебя-то молодой человек есть? Замуж не собираешься?

— Пока нет, — сказала Вера. — Сначала хочу денег на своё жильё поднакопить. Мне после интерната дали квартиру однокомнатную в Искитиме — хочу её продать и здесь, в Новосибирске, купить. Пропишусь, в какой-нибудь банк работать устроюсь на хорошую должность или в Центр финансовых технологий, тогда и замуж можно.

Вера меня прям-таки удивляла. Я видела — она говорила и делала всё, чтобы понравиться моим родителям и полностью в этом преуспела. Зная маму, я очень опасалась, что она не одобрит моё совместное проживание с девушкой, которая не учится вместе со мной и старше меня. Мало ли чему эта девушка может меня научить. Я бы не удивилась, если бы мама попросила Веру показать паспорт. Хотя, может, ещё попросит…

После обеда мы пили чай с вареньем, конфетами и пирожными. Папа любит чай со сливками, очень крепкий и называет его «купеческим». Папа долил себе в большую кружку сливок и пошёл на лоджию — мама разрешила ему курить только там.

— Соседи не будут жаловаться, если он на лоджии дымить станет? — спросила она Веру.

— Нет, не будут. Над нами Сергей Игоревич Тарасов живёт, ему семьдесят три года, и он сам курит. Он ваш коллега, тоже экономист, только он в институте работал, научные труды по экономике писал. Он профессор, а теперь на пенсии. А справа и слева других лоджий нет, здесь планировка такая, что лоджии друг к другу не примыкают, а окна сейчас у всех закрыты, не лето же.

— Надо же, профессор. А ты его откуда знаешь?

— А мне по работе как-то понадобилось по одному экономическому вопросу проконсультироваться. Стала я искать, к кому обратиться, пришла в институт экономики, а мне профессора Тарасова посоветовали. Позвонила ему, договорилась о встрече, а он даёт мне адрес, который этажом выше. Так и познакомились. Я для него иногда в магазин за покупками бегаю, если что-то срочное. А так-то к нему два или три раза в неделю соцработница приходит.

Мы ещё долго сидели за столом и на диване, болтали о том о сём. Я про универ рассказывала, про занятия, про группу.

— Нравится-то учиться? — спросил папа.

— Конечно, нравится, — сказала я.

— Ты у нас всегда хорошо училась, старайся. — Мама погладила меня по голове и по плечу. — А ты, Верочка, напиши мне на листочке свой вес, рост, обхват груди, талию, бедра. И размер ноги и головы тоже. Танюшкины-то я все знаю, надо и твои, а то обновы теперь на вас обеих вязать и покупать нужно. Ростом-то ты повыше, я смотрю, и пофигуристей.

— Вы, Светлана Петровна, в материальном плане о нас сильно не беспокойтесь. Я хорошо зарабатываю, нам на всё хватает, — сказала Вера, но сходила на кухню за блокнотом и всё записала — с мамой спорить не надо.

Когда начало темнеть, родители стали собираться.

— Пора, — сказала мама. — А то Валя нас там потеряет.

— Может, у нас переночуете? — Я обняла её.

— Нет, поедем. Не собирались с ночёвкой. Да в общежитии ведь и не переночуешь.

— Ой, точно! — сообразила я. — Ты ей не говори пока, что я не в общаге, а то обидится ещё, что сразу не сказала. Я ей потом скажу, что вы, мол, разрешили на съёмную квартиру переехать, и вот я переехала.

— Ты-то завтра обязательно приезжай на вокзал нас провожать, — сказала мама. — В девятнадцать сорок поезд у нас.

— А можно мы вместе приедем? — спросила Вера.

— Конечно можно! — воскликнула мама, обнимая нас обеих. — Вместе даже лучше!

Я достала и выложила из сумки привезённые вещи: пуховик, сапожки, пару баночек варенья, курагу в пакете, шоколад, настой зелёных сосновых шишек в медовом сиропе от простуды, вязаные перчатки ручной работы и два тонких вышитых полотенца с кисточками.

Собрав и застегнув сумку, я превратила её из здоровенной в обыкновенную, и мы с Верой положили туда пару коробок «фирменных» новосибирских конфет с Оперным театром на картинке, пластиковый контейнер с селёдкой под шубой, половину пирога с картошкой и грибами, мамино вино и папину водку.

— Пусть тёть Валя селёдку обязательно попробует, а завтра скажет мне, что моя ничем не хуже твоей, а то и лучше.

— Ладно уж, клади, пусть пробует, коли так.

— Может, всё-таки такси вызвать? Через минуту будет.

— Не надо такси! — Маму не переубедишь. — На маршрутке доедем, проветримся. Она дорогу, небось, тоже знает, на Луну не увезёт.

Мы с Верой проводили их на Цветной проезд и посадили в маршрутку. Перед расставаньем все перецеловались. С Верой тоже.

— Ну как тебе мои предки? — спросила я её, когда мы с остановки шли обратно домой.

— Очень даже хорошие предки, — сказала Вера. — Завидую я тебе.

— Ну да, нормальные предки. Особенно когда соскучишься. А так-то мама с её натурой кого хочешь может за два дня вусмерть задрать. Только папка умеет её без последствий для своего душевного равновесия переносить.

— А ты разве не умеешь?

— Наверное, тоже умею, — согласилась я. — Но вот поживу здесь без постоянного маминого давления и отвыкну, разучусь. Скорее всего, так и будет же. Разлюбить друг друга мы не разлюбим, а вот жить вместе уже не сможем.

На следующий день вечером мы с Верой приехали на вокзал провожать родителей. Тётя Валя с дядей Славой тоже их провожали. С ними был ещё сын Виталий, который привёз их на машине, и в итоге образовалась целая делегация — семь человек. Мама, как всегда, взяла инициативу в свои руки и всех с Верой перезнакомила.

— Посмотрите, как они похожи, — в который раз говорила мама, когда мы уже стояли на перроне, а поезд медленно подъезжал по своему пути к зданию вокзала. — Это прямо чудо какое-то! Мы только вчера узнали, что девочки снимают квартиру рядом с университетом…

Я поняла, что мама уже всё тёте Вале рассказала. Вот и хорошо — никому ничего не надо объяснять.

— Тёть Валь, а ты селёдку-то попробовала? — спросила я. — Или они тебе не довезли?

— Довезли, довезли. Правда, маленько совсем, на самом донышке. — Рассмеялась тётя. — Очень вкусная, правда же, Слав? Вы в каком магазине её покупали?

— Я её сама делала! — смеялась и кричала я, делая возмущённый вид.

— Очень нежная, во рту тает, — сказала тётя. — А чья вкусней, не знаю. Надо чтобы вместе обе сразу пробовать, и твою, и Светину.

— Миша, у нас какой вагон? Мой паспорт у тебя?

Поезд подъехал, зашипел, лязгнул сцепками, остановился, дверь тамбура открылась, проводница подняла откидную площадку, протёрла поручни. Приехавшие пассажиры начали выходить.

Вскоре мы стали прощаться. Папа и мама всех по очереди обняли и поцеловали. У меня текли слёзы, у мамы тоже. Родители ещё раз обняли и поцеловали меня и Веру, а я и Вера — их. Потом они окинули всех нас, провожающих, взглядом и пошли к вагону. Папа подал проводнице билеты, она проверила их и подала обратно. Родители поднялись в вагон.

Уже сверху, из тамбура, мама помахала нам рукой, а потом прокричала:

— Верочка, девочка, смотри за ней, ты же у нас всё-таки старшая. Мы вас любим! Таня, ты мне Верин номер напиши… Обязательно! Я забыла…

И они исчезли в вагоне.

Мы прошли по перрону вдоль окон вагона, высматривая там папу и маму. Вскоре в одном из окон шторки разъехались, и я увидела маму уже без шапки, а за ней папу. Они помахали нам на прощанье, мы — им. Они помахали, чтобы мы шли, мы стояли и смотрели. В окнах мелькали пассажиры, на перроне толпились провожающие. Двери в тамбуре закрылись, послышался свисток, и поезд медленно, словно нехотя, тронулся и бесшумно покатился, набирая ход. Это хорошо. Стоянка длилась двадцать минут, а я не люблю долгие проводы. Вскоре мимо нас проехал последний вагон, уже набравший скорость, и его задние красные огни стали удаляться.

— Ну, слава богу, поехали, — вздохнула тётя Валя, и мы пошли в вокзал, чтобы через него подняться в город и отправиться по домам.

Мы с Верой отказались от предложения подвезти нас до Речного вокзала, откуда в Академгородок уходила нужная нам маршрутка.

— Не, спасибо, тёть Валь. Нам до Речного на метро быстрей, чем с вами по пробкам. Да и вам лучше по Димитровскому мосту на тот берег, чем по Октябрьскому.

— И то правда, — согласилась тётя. — Ну, счастливо вам добраться. Она посмотрела на Веру и кивнула ей. — Ты, Танюша, звони мне, если что, и приезжай когда-никогда. Вместе приезжайте. — Она опять посмотрела на Веру. — Не чужие всё же.

— Спасибо, тёть Валь! Дядя Слава, Виталь, пока-пока! Счастливо!

— Счастливо!

— Счастливо! — Вера тоже помахала рукой отъезжающим в машине.

И вот мы остались на Привокзальной площади одни. Мне взгрустнулось.

— Не грусти, сестрёнка, — обняла меня за плечи Вера. — Нас любят, значит всё у нас будет хорошо. Правда же?

Я смахнула набежавшую слезинку и благодарно посмотрела на Веру:

— Правда.

Глава 2

Конечно, не могло так быть, чтобы нас с Верой кто-то когда-то не увидел вместе. Да и не было у меня никаких особых поводов утаивать сам факт её существования в моей жизни. Единственное, чего я опасалась, так это того, что меня могут выселить из общежития, если узнают, что фактически я там не живу. Я прекрасно понимала, что поступаю не очень хорошо, удерживая за собой место, ведь кому-то оно могло быть нужнее, но, с другой стороны, я за место и проживание платила, а девчонки, живущие в комнате, были даже довольны, что в связи с моим постоянным отсутствием у них больше свободного пространства. Мы все учились в одной группе, на занятиях я с ними и со всеми прекрасно общалась, частенько и в общежитие забегала поболтать, приносила что-нибудь вкусненькое — конфеты, печенье, пирожные или даже пиццу, пирожки или беляши. Девчонки были рады. Мы обменивались новостями, сплетнями, давали списывать друг другу лекции — обычная студенческая тусовка.

— А мы с Ленкой вчера тебя видели в «Эдеме»! Ты с сестрой была! Мы тебе махали, но ты не заметила. Мы наверху были, кофе там пили, покупали Ленке обувь на зиму. А вы внизу, в быттехнику пошли.

— Так, может, я не с сестрой была?

— Да с сестрой, тут не ошибёшься, похожи вы очень. Строгая она у тебя, наверное. Ты что-то там скакала, смеялась, а она чинно так, не улыбнётся даже.

— Да нет, она нормальная, — вступилась я за Веру. — Просто сдержанная очень на эмоции. Я сама всё время удивляюсь, она будто в армии служила.

— А что вы брали-то? Или просто так?

— Да утюг ей надо было…

Но если честно, то мне тогда почему-то не хотелось, чтобы о Вере все знали. Я думала об этом. По сути, не было ни малейшей причины, чтобы что-то скрывать. Ничего порочного, противозаконного, ничего компрометирующего, и всё равно мне про Веру никому ничего не хотелось говорить. Видимо, я всё же подсознательно стремилась к тому, чтобы Вера была только моя, принадлежала только мне. Я ни с кем не хотела делиться ею, как ребёнок не хочет и даже не может отдать кому-то свою любимую игрушку.

Иногда я посещала наши студенческие увеселительные мероприятия и вечеринки с музыкой, танцами, общением, новыми знакомствами, но ни разу не позвала с собой Веру. А она ничем развлекательным или относящимся к личной жизни совсем не интересовалась. Вечера мы проводили в основном дома за просмотром фильмов, за разговорами. И занимались — я своей учёбой, Вера своей работой. Несколько раз выбирались в Оперный театр на балет или в драматический на спектакль. Иногда ходили в кино. Пару раз устраивали ужин в каком-нибудь ресторане. За это время я не познакомилась ни с одним новым человеком со стороны Веры.

— А у тебя, кроме меня, ещё знакомые есть? — как-то спросила я.

— Конечно, есть, — сказала она. — Но это в основном по работе, коллеги-программисты.

— Тоже девушки?

— Нет. Все мужики.

— А девушки у тебя знакомые есть? Ну, кроме меня…

— Есть по детдомовскому прошлому. Мы иногда встречаемся, но я не люблю и не хочу с ними общаться.

— У тебя там не было ни одной подруги?

— Нет, не было.

Конечно же, я сразу отстала от неё с расспросами. А однажды Вера говорит:

— Завтра у меня встреча с одним знакомым. Мы в «Мятном карасе» встречаемся. Я сказала, что мы придём вдвоём. Хочешь?

— Вера, ну конечно хочу! А что за знакомый?

— Он архитектор, ему сорок четыре года. Он женат. Я была его любовницей.

Я немножко опешила от того, что она как-то слишком в лоб это сказала.

— А сейчас?

— А сейчас мы просто хорошие знакомые и иногда встречаемся. Я ему сказала, что у меня появилась сестра. — Вера улыбнулась. — Конечно, он захотел с тобой познакомиться.

— А ты долго была… А ты сколько…

— Почти два года, — сказала Вера. — Расскажу потом всё.

Когда на следующий день мы собрались в «Мятный карась», я прямо-таки волновалась. У входа Вера позвонила, и я услышала:

— Дима, мы пришли. Встретишь или скажи, где тебя искать? Да, хорошо.

Так я узнала его имя.

Мы вошли, оставили в гардеробе одежду и прошли в зал. Вера повернула налево, я за ней. За дальним угловым столиком нас ждал импозантный мужчина в джемпере. Светлые вьющиеся волосы, усы, бородка, металлические очки, приятная улыбка. Он встал, приобнял Веру за талию, поцеловал в щеку, подарил небольшой букет белых астр.

— Это Таня, это Дмитрий, — представила нас Вера.

— Очень приятно. — Он с полупоклоном пожал мне пальцы, потом помог нам сесть.

Дмитрий, улыбаясь, посмотрел несколько раз на меня и на Веру, словно сравнивая нас.

— Ну давай, говори, что мы удивительно похожи, — улыбнулась Вера.

— Девушки, вы удивительно похожи, — тут же сказал он. — Конечно, разница есть, но…

— Ах так? Кто же из нас в таком случае красивей?

Дмитрий зажмурил глаза и вскинул руки в благоговейном жесте, будто обращался к чему-то свыше:

— Если спросят тебя, что прекрасней, Луна или Солнце…

— То что?..

— То не ответствуй, а сначала предложи всем выпить вина. — Он взял со стола бутылку. — Таня, вы пьёте сухое белое вино?

Я кивнула:

— Да, пью.

Он налил нам с Верой вина.

— А я коньку, с вашего позволения.

— Ты не за рулём? — тут же спросила Вера.

— Какая строгая, — воскликнул Дмитрий. — Таня, а вас по утрам она заставляет чистить зубы?

— Иногда заставляет, — рассмеялась я, взглянув на Веру.

Она и правда иногда перед завтраком спрашивала, почистила ли я зубы, чем меня всякий раз удивляла. Так мама ещё в детстве спрашивала и отправляла в ванную. Правда, я ничего не стала про это говорить Вере. Мало ли… Может она считает, что так проявляет ко мне особое внимание.

— Вера говорила, что вы будущий юрист? — продолжил Дмитрий. — Каким юристом вы будете? Я имею в виду специализацию.

— Ещё не знаю, я только на первом курсе.

— А все-таки? Прокурор? Или адвокат? А может судья?

— Наверное, прокурор.

— Вы с Верой похожи, но по виду — это она прокурор, а вы адвокат. Вот про эту разницу я говорил.

— Внешность обманчива, — сказала я. — Вера добрая.

— В каком смысле добрая? Она что, каждый день приносит с улицы бездомных котят и оставляет их у себя? Вера?

— Дима, у нас нет в доме животных. Ты же знаешь, я не умею за ними ухаживать.

— Так может, Таня умеет? Умеешь?

— Умею. Мы раньше держали и кота, и собаку.

— И куда же они делись?

— Барсик потерялся прошлой зимой, а Тышка умерла от старости. Давно, ещё когда я в школе училась…

— А у меня пока ещё есть кошка. Дуся зовут. Но это пока. Старая уже, тоже подохнет скоро.

Мне не понравилось, как он это сказал про кошку. Подохнет… И про Веру, что она не добрая и как прокурор. А если мне не нравится, я сразу взбрыкиваю.

— Ну, у вас, кроме кошки, пока ещё и жена есть, — сказала я. — И дети.

— Таня! Дима! — Одёрнула нас Вера.

— Да, внешность обманчива, — сказал Дмитрий. — Быть вам, Таня, прокурором.

— Увидим, — буркнула я.

— Хорошее начало знакомства, — заметил Дмитрий, подавая мне прейскурант блюд. — Давайте выбирать, что будем есть.

Мы сделали заказ. Я выбрала том ям с креветками и тофу с овощами. Мы с Верой уже пару раз бывали здесь, и я знала ассортимент. Правда, я не умела пользоваться палочками, предпочитая привычные ложку и вилку.

— Таня, а вы где до Новосибирска жили? — спросил Дмитрий.

— Может, на «ты» перейдёте, — предложила Вера. — А то я не знаю, как к вам обоим обращаться.

— Перейдём? — спросил Дмитрий, озабоченно глядя на меня поверх тарелки и поверх очков. Всё-таки он был симпатичный, хоть и злой.

— Перейдём, — согласилась я.

— На брудершафт будем пить?

— Я из Рубцовска, — сказала я, проигнорировав вопрос про брудершафт.

— Так это рядом по нашим-то российским меркам. А здесь бывала раньше? Город знаешь?

— Бывала несколько раз, у тёти гостила, но города не знаю, конечно.

— Тогда тебе обязательно надо у меня на кафедре побывать. Настоящее знакомство с Новосибирском лучше всего начать именно у нас. А то живёте с Верой затворницами, знаю я её.

— У вас — это где?

— Университет архитектуры, дизайна и искусств. Я тебе такую экскурсию устрою, пальчики оближешь. Это на Красном, Вера знает.

— Там правда очень интересно, я бывала, — поддержала его Вера.

— Как соберёшься, позвони мне, и мы договоримся. Только надолго не откладывай!

— А то что, экспозиция сменится?

— Ох, какая ты острая на язычок, прям как перчик чили, — засмеялся Дмитрий.

— А почему ты меня без Веры приглашаешь?

— Да поговорить с тобой хочу на одну животрепещущую тему. Предложить стать моей любовницей, а то Вера мне уже надоела.

Я пришла в замешательство от услышанного и посмотрела на свою подругу, но её лицо ничего не выражало. Она просто пригубливала из бокала вино.

— Нет, без Веры я с тобой разговаривать не буду. — И я тоже отхлебнула вина, только как следует.

— Да что ж такое, — делано возмутился Дмитрий. — Никак у нас с тобой контакт не налаживается. Рита, почему твоя сестрёнка такая бука?

— Что за Рита? — тут же встрепенулась я.

— Не обращай внимания, Танюш, — сказала Вера. — Дима часто называет меня именем своей жены.

— Ну вы, блин, даёте, — только и смогла сказать я. — Вам что, совсем делать нечего?

— Извини, Таня, — буркнул Дмитрий. — Просто мы с Верой давно не виделись. — Взглянув на неё, он спросил: — Как у тебя дела-то?..

Дальше всё пошло более-менее нормально. Вера ничего не ела, Дмитрий ничего не пил — когда мы уходили, коньяк в его бокале так и остался почти нетронутым.

— У меня машина там сзади на стоянке, — сказал Дмитрий на крыльце, застёгивая куртку. — Вас подвезти?

Вера отрицательно мотнула головой, и мы стали спускаться по ступенькам.

— Пока, девчонки.

— Пока. — Вера помахала Дмитрию рукой.

— Таня, позвони, как надумаешь, — крикнул Дмитрий вслед. — Я тебя на входе встречу.

Я промолчала, и мы с Верой, взявшись под ручку и поддерживая друг друга на сколькой дорожке, пошли домой.

— И что это было? — спросила я, когда мы повернули за угол, на тротуар, ведущий к университету, а значит и к нашему дому.

— Да нормально всё, Тань.

— Что нормально? Почему он так себя ведёт?

— Он хороший человек, поймёшь со временем. Просто он сердится на меня.

— За что?

— Как за что? За то, что я дала ему от ворот поворот. Так, кажется, это называется у людей.

— Ну, так и не встречайся тогда с ним больше вообще.

— Я и не встречаюсь. Просто есть ещё кое-какие дела, которые надо завершить.

— Одни загадки, — сердито пробурчала я.

— Рано или поздно всё узнаешь, — сказала Вера. — А сейчас не бери в голову.

Вот тогда я решила её с кем-нибудь познакомить.

Был у нас в группе один парень, Рыжков Виктор, как раз Верин ровесник. Новосибирец. Я давно заметила, что он на меня глаз положил — как-то раз даже приглашал куда-нибудь вместе сходить, но я тогда отнекалась по причине страшной занятости. Вот если познакомить его с Верой, а её наштукатурить хоть немножко, то ведь она и постарше, и повыше, и, как мама сказала, пофигуристей, и такая же, как я, — то очень даже может быть, что у них что-нибудь завертится. А нет, то хоть от Димы своего отвлечётся. А то ведь, она, наверное, переживает, а я ничего не замечаю и не делаю.

К реализации своего плана я приступила на следующий же день.

В перерыве между парами, когда мы перебирались из одной аудитории в другую, я догнала Виктора на лестнице, и, когда поравнялась с ним, сделала вид, что запнулась. Я крепко ухватилась за его плечо.

— Ой, извини! Чуть не загремела! Привет!

— Привет! — Он сделал попытку меня поддержать, но увидел, что всё обошлось. — Куда летишь как сумасшедшая, осторожней!

— И не говори, сама не знаю, куда разбежалась. У нас в какой аудитории?

— В сто десятой на четвёртом, как всегда.

— Сейчас Птаха опять скажет, что материалы скачивайте с сайта факультета, а я там ни фига не понимаю, что и где! — Пожаловалась я. — Аккаунт никак не могу толком настроить. Выдаёт всё время какую-то ерунду. А у тебя нормально?

— Да вроде норм, да. Там, если что, в базе знаний хэлп подробный есть.

— Покажешь? У меня ноут с собой. Только на нём всякая ерунда, так что ты не смейся, ладно?

В аудитории мы уселись рядышком и залезли в мой ноутбук. На сайте факультета и у меня в аккаунте, конечно же, был полный порядок, но ничего — Виктор мне, словно я тупая, всё показал и рассказал. Я даже кое-что записывала.

— Давай после пары в кафешку сходим, кофе попьём, а то у меня от голода в животе бурчит. Должна же я тебя отблагодарить за помощь, потому угощаю, — предложила я, а то мало ли, вдруг у него при себе денег нет или на карте совсем пусто. — А потом когда-нибудь ты меня угостишь.

— Давай, — согласился он. — В «Teahupoo» можно, там нормальный кофе и выбор пирожных всегда есть. Или, может, отобедать чего посущественней, раз ты проголодалась?

— Не, кофе нормально, а то у меня и так лишние килограммы намечаются.

После пары мы, не торопясь, дошли до «Золотой долины», зашли в кофейню, взяли у стойки кофе и пирожные и расположились за столиком.

— А ты где живёшь? — спросила я.

— В Нижней Ельцовке на Зелёной горке, — сказал Виктор. — Знаешь, где это?

— Не-а, — мотнула я головой. — Я же не местная.

— Я знаю. Слышал, как ты кому-то из наших говорила, что из Рубцовска. Я там в армии служил.

— Ты в армии служил? В каких войсках?

— Связь. Один год.

— Ну и как, не жалеешь?

— Я сразу после школы не поступил, и в армию, конечно, не хотелось. Но пришлось. А теперь не жалею. Полезно было с точки зрения жизненного опыта. А ты в общежитии? Девчонки говорили, что нет.

— Я там прописана, а живу в квартире на Коптюга с сестрой, с двоюродной. Она твоя ровесница. Тебе же двадцать два?

— Двадцать три. А сестра замужем?

— Нет. Прекрасного принца ждёт, как нам, девушкам, и положено. Хочешь, познакомлю? Она красивая, не то что я.

— Ты тоже красивая, — сказал Виктор.

— Она лучше.

— Сватаешь, что ли? — засмеялся Виктор.

— Таких, как мы с сестрой, сватать не надо. Мы нарасхват, — отшутилась я. — А Зелёная горка далеко отсюда? Название симпатичное…

— Нет, по соседству тут. Рядом.

— Плохо, что в Академе метро нет, — посокрушалась я. — Ты в универ и обратно как добираешься?

— У меня тачка есть, «Рено Логан». Старенький, правда. Хочу что-нибудь поновее и получше взять. Можем, кстати, скататься, покажу тебе Зелёную горку. Там красиво.

— Красивей, чем здесь?

— Ну, тоже лес…

— Да, Академ красивый, мне нравится. Действительно как в лесу. Белки бегают.

— У нас тоже бегают.

— И что, прям правда горка?

— Прям правда. Свозить?

Я сделала вид, что задумалась.

— Завтра же выходной у нас?! Приезжай за мной, чаем напою и съездим. Может и Вера захочет прокатиться.

— Сестру Верой зовут?

— Ну да, Вероника.

— Диктуй адрес. Во сколько заехать?

— Так, дай подумать. В одиннадцать нормально будет?

— Вполне.

— Ну, тогда пиши. Коптюга девять, квартира девяносто шесть, второй подъезд, двенадцатый этаж.

— Что, прямо в квартиру заезжать?

— Ну не на улицу же я тебе чай понесу.

Вере я ничего говорить не стала, и когда на следующий день в одиннадцать в дверь позвонили, открывать отправилась она. Я как ни в чём не бывало сидела в гостиной на диване с ноутбуком.

Вера никогда не спрашивает, кто там, поэтому просто открыла дверь. Обычно к нам мог позвонить лишь кто-то из соседей или курьер из доставки.

— Привет, ой… Здравствуйте. — Я услышала голос Виктора. — А Таня дома?

— Здравствуйте! А вы кто?

— Я Виктор Рыжков, мы с Таней учимся вместе. Она меня пригласила прийти сегодня в одиннадцать.

Я вышла в прихожую.

— Привет, Витя!

Он был с букетом.

— Знакомьтесь, это Вера, моя сестра. Вера, это Виктор, мой одногруппник. Входи.

— Это тебе. — Он протянул мне букет.

— Спасибо, какой красивый, — сказала я, глядя на Веру. Она пока ни разу не улыбнулась.

— Я пойду работать, — сказала Вера и ушла в свою комнату.

— Раздевайся, проходи, — пригласила я Виктора.

— Вы так похожи, — сказал он, снимая куртку. — Я сначала подумал, что это ты дверь открыла.

— Идём! — Я провела его в гостиную. — Садись вот сюда, сейчас я чай принесу.

На кухне я быстро поставила на раздаточный столик чайник, чашки, сахар, конфеты, печенье, нарезанный лимон на блюдце, сливочник и прикатила это всё в гостиную.

— Неплохо ты тут устроилась, — сказал Виктор.

— Угу. Ты пока наливай себе чай, а я Веру позову.

Я метнулась к Вере, прикрыла за собой дверь и зашептала:

— Вера, пойдём, посидим, чаю попьём.

— Давайте без меня, — сказала Вера, не отрываясь от своего ноутбука.

— Ну, Вера, ну пожалуйста, я тебя очень прошу. — Я взяла её за руку.

— Это ты специально для этого упросила меня с утра попробовать макияж?

— Да, — честно призналась я. — Пойдём. Он в армии служил в Рубцовске, — зачем-то сказала я.

— В армии служил? Интересно, — сказала она и тут же встала.

Я так обрадовалась.

— Виктор обещал после чаепития свозить нас на Зелёную горку, — бодро провозгласила я, входя с Верой в гостиную. — Ты была на Зелёной горке?

— Была, — сказала Вера, садясь в кресло и улыбаясь.

Ну наконец-то.

— Таня говорит, ты в армии служил? — несмотря на улыбку, сухо спросила Вера у Виктора.

Я видела, как тот озабоченно на неё посмотрел.

— Да, служил. Как раз в Рубцовске. — Он уже налил себе чаю и размешивал ложечкой сахар.

— И чем там занимался?

— Да чем только ни занимался, — усмехнулся Виктор. — Военная специальность у меня — радист. Значит, должен быстро и чётко обеспечивать связью артиллерию.

— А физическая подготовка была? — Похоже, Вера своим вопросами решила нас удивить.

— Была, куда же от неё денешься. Упал — отжался, встал — побежал.

— Он сильный, — хихикнула я. — Спас вчера меня на лестнице.

— А что случилось? — обеспокоенно спросила Вера.

— О господи, — рассмеялась я. — Да ничего не случилось. Споткнулась я, а Витя меня придержал, подставив своё могучее плечо. А то загремела бы я по лестнице.

После чаепития мы отправились на экскурсию на Зелёную горку. Витя, как галантный кавалер, помог нам с Верой укатить столик назад на кухню и помог в прихожей одеться. В общем, постепенно приспосабливался к ухаживанию сразу за обеими. Мы спустились на лифте и подошли к машине.

— Вера, ты садись спереди. Я хочу посмотреть на себя со стороны, — прикалывалась я, усаживаясь сзади, и закрыла дверь на замок во избежание споров, где кто будет сидеть.

Выехав на Бердское шоссе, мы, мимо уже знакомого мне Сеятеля с музеем паровозов, домчались до поворота в Ельцовку и вскоре поднимались на заснеженную Зелёную горку. Никаких особых красот вокруг не наблюдалось — район и район.

— А вот здесь я практику проходила после колледжа, — сказала Вера, показывая на ряд зданий в глубине территории, отгороженной от дороги шлагбаумом.

— А что тут? — спросила я.

— Сейчас не знаю, — сказала Вера. — А тогда здесь было представительство фирмы «Шлюмберже».

— И кем ты там была? — поинтересовался Виктор. — Главным бухгалтером?

— Почему главным бухгалтером? Просто программистом, — улыбнулась Вера.

— Ну вот, — снова подала я голос. — Я всем в универе рассказываю, что моя сестра главный бухгалтер, а она, оказывается, программист на побегушках.

— Я никому не расскажу, — рассмеялся Виктор. — Это будет нашим общим секретом.

— А это что, как-то важно, кто у тебя сестра? — обернулась ко мне Вера.

— Нет, конечно, — сказала я. — Это мы шутим так. Кому какая разница? Вот если бы ты мэром Новосибирска была или ректором нашего университета…

После Зелёной горки Витя по просьбе Веры свозил нас в Кольцово, где расположен знаменитый на весь мир «Вектор», производящий противоковидные вакцины и что-то бактериологическое и страшное типа загадочного «Новичка». Так постепенно я знакомилась с окрестностями новосибирского Академгородка.

С тех пор мы с Виктором стали дружить, но пока без чего-то большего. На занятиях сидели вместе, в перерывах вместе ходили куда-нибудь пить кофе — иногда вдвоём, иногда целой компанией с однокашниками. Постепенно все привыкли, что мы «парочка», и девчонки спрашивали меня, серьёзно у нас или как. Я загадочно закатывала глаза и пожимала плечами.

— А Вера тебе понравилась? — спросила я Виктора после нашей автоэкскурсии.

— Понравилась. Прикольная у тебя сестра, правильная такая. Присматривает, поди, за тобой, чтобы ты не хулиганила.

— Да ну тебя. Она же постарше, поумней.

— Ну да, наверное. Но ты мне больше нравишься. Ты своя в доску, с тобой проще.

К Новому году я прибавила килограмма три, если не больше. Я не взвешивалась, весов у нас не было, но и без взвешивания это чувствовалась. Мои белые брючки, в которые я комфортно наряжалась осенью, теперь налезали с трудом и с трудом застёгивались. Приходилось как можно больше выдыхать и старательно втягивать живот.

— Разъелась я за зиму, как корова, — пожаловалась я Вере. — Нужно срочно садиться на диету. Почему ты не толстеешь? Работа у тебя сидячая, спортом ты не занимаешься, а вес не набираешь.

— Так я мало ем. Ты же сама всё время меня за это ругаешь. Если бы ела больше, то тоже бы растолстела.

— Ах, значит, я растолстела? — Я кинула в неё подушку. Вера её ловко, как всегда, поймала и кинула мне обратно. У меня так ловко поймать не получилось. Я обняла подушку, прижала к себе и подумала: «А ведь она за всё то время, пока мы вместе, ни разу ничего не разбила, не уронила, не пролила, не просыпала». Зато со мной это приключалось регулярно.

Она ни разу не оставила тампон в унитазе или волосы в раковине. Я вообще её тампонов и прокладок ни разу не видела. Даже в мусорном ведре, куда сама нет-нет да и выбрасываю. И раздетой я её не видела. Она всегда запирается в ванной, если принимает душ, и выходит оттуда не завернувшись в полотенце, как я, а в халате и с высушенными волосами. Я лишь однажды видела её грудь, и то мне пришлось упрашивать, чтобы она показала.

— Да я просто сравнить хочу, — смеялась я тогда, пытаясь распахнуть на ней халат.

Она распахнула и показала. Красивые аккуратные сисечки не больше моих, может даже чуть меньше, и абсолютно одинаковые. У меня, например, правая грудь чуточку больше левой. Если не знать, то и не заметишь, но я-то знаю. Она была в трусиках, и сквозь ткань было видно, что лобок она не бреет. Я тоже не брею — только подстригаю.

Мы ни разу не ходили вместе в косметический салон, хотя я как-то предлагала. Я ношу распущенные волосы и потому подкручиваю концы и чёлку феном или плойкой, а она всё время собирает волосы в хвост. И я ни разу не видела, что она делает с ногтями. Как-то мы сидели на диване, я подтачивала ногти, а она просто смотрела телевизор.

— Ну-ка, покажи-ка свои ногти? — попросила я.

Она протянула руку. Я взяла её ладонь в свою и принялась рассматривать. Идеальные ногти, ровные, гладкие, совсем недлинные, покрытые бесцветным лаком. Пальцы чуть толще моих.

— Давай сделаем тебе какой-нибудь сногсшибательный маникюр, — предложила я.

— Нет, не хочу, — улыбнулась Вера, отнимая руку. — Будут потом отвлекать от работы, мелькая перед глазами. И с длинными ногтями неудобно на клавиатуре, я пробовала.

И ещё, за всю зиму она ни разу не заболела. У меня был и насморк, и кашель, и температура, когда я подхватила грипп, и Вера методично выдавала мне таблетки и микстуры из холодильника, а сама за всю зиму ни разу не чихнула. Я, по крайней мере, не слышала.

На новогодние каникулы я хотела, чтобы мы вместе поехали в Рубцовск, к родителям. Когда я заговорила об этом, она отказалась, мотивируя это тем, что не может, так как у неё как раз в разгаре какой-то важный проект и потому очень много работы. Я обиделась, надулась и весь вечер с ней не разговаривала. Заперлась в своей комнате и смотрела на ноуте какой-то очередной бессмысленный фильм.

— Мы летом вместе в Рубцовск поедем, — услышала я из-за двери голос Веры. — На своей машине.

— На какой ещё своей машине? — крикнула я.

— А вот купим машину, и поедем. Тебе какой цвет больше по вкусу: синий или красный?

Я вышла из спальни. Вера редко заходила ко мне в спальню, и никогда без стука, в отличие от меня.

— Мы что, действительно купим машину? А деньги? А права?

— Деньги есть, права есть. Машины нет. Субару хочу. Нравятся тебе субару?

— Понятия не имею, — искренне призналась я.

— Там кресла с подогревом, чтоб попа не мёрзла.

— Тогда, конечно, нравятся, — рассмеялась я.

— Вот приедешь из Рубцовска, и купим. И тебе права получим. Так что учи ПДД.

— Клёво! Витька обзавидуется.

Из Рубцовска после каникул я привезла здоровенную папкину сумку со всякой всячиной. Вера меня не встречала. Накануне она звонила и сказала, что её пару дней не будет — она по работе поехала в Томск. Раньше она не ездила в командировки, и, кажется, это было в первый раз, когда я оказалась дома одна. Я распаковала вещи, покусочничала и попила кофе на кухне, приняла душ и когда вышла из ванной, укутанная в полотенце, то прямо-таки непроизвольно открыла дверь Вериной спальни, вошла, остановилась и огляделась.

На пустом столе стоял закрытый белый ноутбук. Я приподняла его — под ним ничего не было. Стол — четыре ножки и столешница. Я заглянула под столешницу — ничего. Подошла к застеленной кровати, отвернула покрывало, подняла и ощупала обе подушки, откинула одеяло, провела ладонями по простыне. Поднатужившись, подняла и поставила на попа матрас. На полу под кроватью была лишь пыль и валялся электрический удлинитель. Уложив матрас на место, я застелила кровать, стараясь сделать всё, как было.

На подоконнике лежали стопочкой несколько свёрнутых Вериных вещей и мой учебник «Обществознание» — я не стала ничего трогать и перешла к платяному шкафу. В шкафу на плечиках сиротливо висело одно платье, одна кофточка и несколько футболок. Внизу стояли туфли, босоножки, кроссовки и пара обувных коробок одна на другой, закрытые крышками. Я открыла верхнюю — пустая. Картонки-вкладыши, смятый пластиковый пакет. Отставив верхнюю коробку, открыла нижнюю. Коричневые кожаные ботинки на ребристой подошве в пакете, под ними жёлтый пластиковый конверт, закрытый на пуговичку-кнопку. Тяжёленький. Открыла. Деньги, рубли, много, и две банковские карточки. Пересчитала деньги — два миллиона триста с копейками тысяч пятитысячными купюрами. Ого! Сложила всё и убрала на место. Прошлась по полкам, просовывая руку под простыни, полотенца, плед и бельё. Заглянула за шкаф, под шкаф и, взяв стул и встав на него, на шкаф. Остались туалетный столик с трельяжем и пуфик перед ним. В пуфике пусто. Совершенно. У меня в нём хоть электрогрелка лежит, старый фен и старая зарядка от смарта.

Я включила боковые лампы над трельяжем, уселась на пуфик и обшарила всё — ящичек за ящичком и обе тумбочки. Везде порядок, не то что у меня, и почти всё за малым исключением не использованное — в упаковочках, словно только что из магазина.

А чего я хотела найти? Деньги, они и есть деньги. Вера, когда говорила о покупке машины, и не скрывала, что они у неё имеются. Так и сказала — деньги есть.

Настроение у меня было не очень-то, всё-таки я только что обшарила комнату подруги. Волосы мои высохли как попало и напоминали копну. Полотенце слезло ещё в самом начале, и я, пропустив концы через плечо и под мышкой, связала их узлом и теперь сидела, глядя на себя в зеркало, и мне было противно.

«Вот приедет, и я ей скажу, что обшарила её комнату! — подумала я. — Наверное, улыбнётся и спросит, что же я нашла. А я ничего не нашла. Это и странно!»

Ведь действительно странно! А где её документы? Допустим, паспорт и права она носит с собой, а где всё прочее? Свидетельство о рождении, аттестат, диплом, СНИЛС в конце концов, справки какие-нибудь, договоры, важные чеки? Человек обрастает этими бумажками, как ёлка иголками, а у неё ничего нет. В банковском сейфе она их, что ли, хранит?

Я выключила лампы, поправила створки трельяжа и чисто на автомате заглянула за них. Там, между задней стенкой зеркала и стеной был всунут ещё один пластиковый конверт с застёжкой, только синий и довольно толстый. Ещё деньги? Я вытянула конверт, раскрыла его и заглянула внутрь. Уже на ощупь было понятно, что там не деньги. В конверте лежали лекарственные коробочки, ампулы и тонкие одноразовые шприцы в упаковке и иглы. Мамочка моя! Она что, наркоманка? Пока я на занятиях в универе, она что тут, ширяется?

Я с омерзением сунула конверт за трельяж, кажется, даже не закрыв. Мне братца-наркомана на всю жизнь хватило. То-то она такая странная порой и глаза иногда делаются будто стеклянные. Я не знала, что делать? Уйти прямо сейчас?

Лихорадочно путаясь в мыслях, я подошла к окну и, глядя на улицу внизу, залитую светом фонарей, механически открыла лежащий на подоконнике учебник и бездумно прочитала заголовок на случайной странице: «Жизненный путь и проблема смысла жизни». О, боже… Я захлопнула книжку, вышла из Вериной спальни и решила принять душ ещё раз. Смыть с себя, так сказать… Стоя в душевой кабине под тугими горячими струями воды, я решила, что пока никуда уходить не буду и не буду ничего говорить про «обыск». Просто понаблюдаю… Внимательно… И не знаю, что сделаю.

Вера приехала на следующий день вечером. Она выглядела как всегда — не лучше, не хуже. Если она и устала с дороги, то по ней это было незаметно. Я её обняла и расцеловала, и приняла сумку, и помогла снять куртку. Я чувствовала себя одновременно и Иудой и Юдифью. Хорошо, что она наконец приехала. В общем-то, я была рада её видеть.

— Замёрзла? — Я прижала её прохладные руки к своим щекам.

— Я же на такси с вокзала добралась, Танюш. А ты как? Всё нормально? Как там папа с мамой?

— Тебе привет от них! Ругают тебя, что не приехала. Стареют потихоньку. Чуть целый мешок картошки мне не загрузили.

— Серьёзно, что ли?

— С них станется. Переживают, что мы тут с голоду пухнем без картошки-то. У тебя вон, пока меня не было, вся картошка проросла и подрябла. Выкинула вчера. Ты голодная?

— Самую чуточку.

— Так давай я сейчас картошки и нажарю. Сегодня свежей купила. Я там сала привезла домашнего и солонины всякой…

— Нет, что это ты будешь кухарничать. Давай в ресторан сходим, отметим встречу. Я только сполоснусь и переоденусь. Я быстро.

— А куда пойдём?

— Давай в «Хлеб и Нино»?

Из ресторана мы возвращались часов в одиннадцать. Такси вызывать не имело смысла — идти было буквально два шага. Погода стояла замечательная — тихо, лёгкий снежок, на ёлках огромные снежные шапки, повсюду гирлянды и огоньки. У выхода из ресторана на ёлочной аллейке, сплошь увешанной фонариками, я сделала несколько селфи нас с Верой — чтобы отправить маме, и мы пошли домой. На мне был новенький голубенький пуховичок и вязаная шапочка с помпончиками, а Вера была в красной аляске с капюшоном, отороченным пушистым мехом. Мы разговаривали про покупку машины и о том, что буквально завтра этим и займёмся. Мы перешли дорогу на Терешковой у памятника Зуеву и ещё посочувствовали, что, мол, холодно мужичку, вон как жмётся в своём пиджачке, и тут нас ослепило фарами. Машина остановилась. Кто там и что, не было видно из-за света.

— Девушки, — раздался явно нетрезвый голос. — Давайте мы вас подвезём.

Я сразу напряглась. Не люблю таких приставаний.

— Не бойся, — шепнула Вера. — Всё будет хорошо.

Мы вышли на дорожку и продолжили свой путь.

— Девчонки, — снова послышался голос. — А ну, стоять. Давайте знакомиться…

Фары погасли, хлопнула автомобильная дверца, и стало видно, как от машины отделился тёмный силуэт и прямо по снегу пошёл нам наперерез. Мужик выбрался на дорожку, потопал, сбивая с обуви снег, и остановился, поджидая нас. Я оглянулась. Сзади никого не было.

— Давай убежим. — Я потянула Веру за рукав.

— Не бойся, иди за мной.

Из машины вылез ещё один мужик и тоже двинулся к нам на дорожку. Когда мы подошли, он как раз остановился рядом со своим подельником.

Вера чуточку оттеснила меня назад, как бы прикрывая собой, и, придерживая в этом положении рукой, продолжила идти вперёд.

— Ну как, девчонки, договоримся? — Мужик протянул руку, чтобы коснуться Веры. — Стой…

— С дороги исчезни, тварь, — услышала я её голос. Такого железного тона никогда у неё не было.

— Полегче, подруга, — произнёс второй мужик, и я увидела, что у него что-то в руке, а первый попытался поймать Веру за капюшон.

— Тпру-у-у…

И тут я даже ничего не успела понять. Вера отбила руку нападающего в сторону, потом кулаком ударила его в район горла и одновременно ногой сбоку пониже коленей. Он резко опрокинулся назад, и было слышно, как ударился головой о дорожку. Казалось, в то же мгновение Вера ударила второго рукой в шею и ногой в грудь, и он отлетел с дорожки в снег. Мы словно и не останавливались, так быстро это произошло.

— Стой здесь. Не бойся, они не встанут, — сказала Вера, словно отдала команду, и я увидела, как она, обогнув лежащего в снегу, быстро метнулась к машине, открыла дверь, заглянула в салон и что-то там сделала. Потом, оставив дверь открытой, вернулась ко мне и потянула за руку:

— Всё, иди за мной. Мне нужно было убедиться, что в машине больше никого нет.

Спустя несколько минут мы уже поднимались на лифте в свою квартиру. Я видела в отполированной до зеркального блеска лифтовой панели своё очень бледное лицо. Когда я посмотрела на Веру, её лицо было таким же спокойным, как всегда.

Глава 3

С этого момента моя жизнь круто изменилась. Внешне всё осталось так же — я училась в университете на первом курсе юридического факультета, ходила на занятия и лекции, сдавала контрольные работы и зачёты, по вечерам успевала посещать курсы в автошколе и встречаться с Виктором, жила в съёмной квартире на Коптюга с Верой, потихоньку знакомилась с Академгородком и Новосибирском. Но теперь я уже была не та Татьяна Смирнова, что раньше. Теперь я видела мир вокруг себя другими глазами.

Первый вопрос, который я задала Вере по возвращении домой после инцидента, был:

— Кто ты?

— А ты как думаешь? — спросила она.

Подумав, я сказала:

— Не знаю. Но в тебе есть что-то такое… нечеловеческое. Я не знаю, как это объяснить, но всякие мелочи, на которые я никогда особо не обращала внимания, они, если их собрать вместе, наводят на какие-то странные мысли. Когда на каникулах я жила две недели с папой и мамой, то стала замечать, что самые обычные вещи, когда я живу с тобой и когда живу с ними, отличаются.

— Конечно, отличаются. Мы же разные.

— Нет, дело не в этом. Они странно отличаются.

— Например? — спросила Вера и села в своё кресло.

— Например, ты никогда не садишься в моё кресло, а я в твоё сажусь.

Она ничего не сказала.

— Например, когда я захожу в туалет сразу после тебя, там не пахнет.

— Ну, я же брызгаю освежителем, — возразила она.

— Освежителем пахнет, а тобой нет, — парировала я. — Ты не чихаешь и не кашляешь. Ты мало ешь. Ты всегда одинаково выглядишь — и вечером, после дня работы, и утром, после сна. Ты не смеёшься. Никогда. Только улыбаешься. Ты не трёшь пальцами нос и глаза. Ты не почёсываешься. Ты не стрижёшь ногти и волосы. По крайней мере, я не видела. Ты можешь двумя быстрыми и точными ударами свалить с ног двух здоровенных мужиков. Вот я и спрашиваю: ты кто? Когда ты была в Томске, я сделала обыск в твой комнате и ничего там не нашла. Ничего такого, что помогло бы мне понять, кто ты, Вера.

— Я Ритка, тактический киборг, — улыбаясь, сказала Вера, глядя мне в глаза.

— Ты же не шутишь сейчас, да? — после некоторого молчания спросила я.

— Нет, не шучу. Я не умею полноценно шутить. Я лишь воспроизвожу шутки в подходящей ситуации или воспроизвожу реакцию на них.

— Ну, тогда мы с тобой не особо и различаемся, — сказала я.

— Это же шутка, да? — спросила Вера. — Если ты сейчас шутишь, то это говорит о твоей большой эмоциональной устойчивости, так как ситуация для тебя нешуточная.

— Да, ситуация не приведи господи, — согласилась я. — И ты извини меня, тактический киборг Ритка, но мне надо в туалет, иначе я сейчас описаюсь.

Мы проговорили всю ночь. Как ни странно, но где-то через час Ритке-Вере тоже захотелось в туалет, и она позвала меня с собой.

Она вошла в туалет и оставила дверь открытой. Я смотрела, как она опустилась перед унитазом на колени и наклонила голову.

«Она блевать, что ли, собралась?» — только подумала я, и услышала, как в унитаз что-то льётся и падает.

Вера оторвала от рулона бумагу и вытерла рот.

— Посмотри. — Она показала на унитаз и вышла из туалета, уступив мне место.

Я зашла и посмотрела. На дне чаши в красной лужице вина горочкой лежала пережёванная ресторанная еда. Я нажала на кнопку смыва.

— Вот так я испражняюсь, — сказала Вера. — Классическая пища мне не нужна, у меня нет желудочно-кишечного тракта. У меня есть ёмкость, куда попадает съеденная пища, когда я имитирую процесс её поглощения. Через какое-то время ёмкость необходимо опорожнить, иначе начнётся скисание. После опорожнения ёмкость необходимо ополоснуть водой. Можно с мылом, можно с искусственным или естественным ароматизатором, например лимоном или лаймом. Вода частично усваивается. В небольших количествах она для моего организма нужна.

Говоря, Вера вошла в ванную, прополоскала свой «желудок» и рот, сполоснула руки, лицо и вытерлась полотенцем.

— Вот и всё, — сказала она. — Без твоего присутствия я делаю это немного тщательней.

— А вкус еды и напитков ты чувствуешь?

— Можно сказать, что и чувствую, но это не то, что ты имеешь в виду. Правильней сказать, не чувствую, а анализирую. Вкусы и запахи. То есть для меня нет приятных или неприятных вкусов и запахов, есть лишь некий очень упрощённый анализ их состава.

— Господи, а я тебя пичкала картошкой и пельменями. Вот дура-то.

— Мне было приятно с тобой есть, — сказала Вера.

— Ну что ты такое говоришь, — безнадёжно махнула я рукой. — Какое ещё приятно.

Мы снова уселись в кресла друг против друга.

— А твои шприцы и лекарства?

— Это не лекарства, — сказала Вера.

— Но и не наркотики же? Я вчера все-таки посмотрела ещё раз. Там витамины, глюкоза и какие-то лекарства.

— Это я делаю питательный коктейль для биологической части организма и ввожу в кровь.

— А эмоции ты испытываешь или тоже имитируешь, как шутки?

— Да, я испытываю эмоции и переживаю, — сказала Вера. — Я же тебе говорила, но ты, по-видимому, не всё поняла. Я не робот, не механизм, начинённый электроникой, вроде нашего пылесоса.

Я невольно посмотрела на робот-пылесос, прикорнувший в углу гостиной на своей площадке.

— Я киборг. Ещё у нас есть сигомы, и иногда мы можем быть очень похожи, но я киборг. У меня есть и живой мозг, и эндокринная система, и кровь, вернее лимфа, и гормональные железы, и мышечная ткань, только всё это в симбиозе с электроникой и механикой. Я испытываю эмоции и чувствую, только не так мощно и неконтролируемо, как ты.

— И ты испытываешь ко мне симпатию? — с надеждой спросила я.

— Да, ты мне очень нравишься, — сказала Вера и, наклонившись, протянула мне правую руку ладонью вверх.

Я тоже наклонилась и, протянув левую руку, накрыла её ладонь своею и сжала.

— Ты мне тоже нравишься, — сказала я. — Мне бы не хотелось тебя потерять.

— Тогда давай пока всё оставим как есть, — сказала Вера. — Только оговорим некоторые важные моменты, хорошо?

— Хорошо.

— Момент, собственно, один-единственный.

— Какой?

— Ты никогда, никому, ни маме, ни папе, ни самому близкому на свете человеку, ни под каким предлогом, ни при каких обстоятельствах не должна говорить или даже намекать, кто я есть на самом деле.

— Я это понимаю.

— Просто, если хоть кто-то узнает, или догадается, или заподозрит, кто я, то мне на этом конец. Может, меня и не уничтожат, даже, скорее всего, не уничтожат, но жить своей жизнью я уже не смогу, а вот ты, Танюш, можешь сразу бесследно исчезнуть. Таких свидетелей, опасных свидетелей, и таких источников потенциальных проблем не оставляют. Тебя уберут, вычеркнут, сотрут.

— Это ужасно звучит, — сказала я.

— Это и выглядит ужасно, но таковы реалии.

— А кроме меня, ещё кто-нибудь о тебе знает? Дмитрий знает? Он тебя Ритой называл…

— Вот только он и знает. И ты теперь. Это он мне помог, когда я сюда попала. И он был против того, чтобы я так близко подпустила тебя к себе и в итоге раскрылась.

— Но ведь ты это сделала намеренно? Почему?

— Какая же ты умница, Тань. Конечно, намеренно. У меня всё липовое. У меня липовые, случайно попавшие ко мне документы, и я для них слишком молодо и совсем непохоже выгляжу. Я практически ничего не могу делать, и, если бы не Дмитрий, жила бы сейчас в какой-нибудь суперсекретной лаборатории в качестве объекта пристального изучения. А с тобой я могу легализоваться. Ты моя жизнь, Тань, ты мне не просто сестра, мы с тобой одно целое, понимаешь?

— Да, начинаю понимать… А что означает «тактический»?

— Это специализация. Киборгов выращивают для разных целей. Может, в миллион раз было бы лучше, будь я по специализации юрист или секс-партнёр, а я военный киборг и изначально предназначена для ведения боевых действий. А чтобы не говорить «военный» или «боевой», у нас говорят «тактический». Эвфемизм такой.

— Но ты же совсем не похожа на вояку! — воскликнула я. — По крайней мере, я их не такими себе представляю.

— У военных тоже есть специализации. И в будущем не только маршалы Жуковы нужны, но и Зои Космодемьянские или Людмилы Павличенко. Слышала о таких?

— Конечно слышала! В школе учили. Ужас какой…

Мы помолчали. Я себя чувствовала как выжатый лимон, голова шла кругом.

— Нам надо поспать, — устало сказала я. — Ты же, надеюсь, спишь?

Мы встали.

— Вроде сплю, а вроде и нет. Гибернация это у нас называется. Заряжаюсь я.

— Как заряжаешься?

— От сети переменного тока через блок питания. Как твой смартфон.

— И где у тебя разъём?

— Их два. Глубоко в ухе и глубоко в пупке.

— Так вот почему у тебя под кроватью валяется удлинитель.

— Да, так незаметней. Ты же в любое время могла ко мне войти. Хороша бы я была с проводом в ухе, тянущемся по подушке к розетке.

— Ох, Вера… — только и смогла сказать я.

Мы снова друг к другу привыкали. Наверное, это больше относилось ко мне, ведь это Вера для меня стала другой, а не я для неё. Хотя кто мне злобный Буратино? Глаза-то у меня были, и я всё, в общем-то, видела с самого начала, просто не хотела задумываться над этим, не обращала внимания на разные странности. И если со всем остальным всё было более-менее нормально, то с едой никак не устаканивалось. Готовить теперь мне точно не хотелось. Даже те же пельмени варить. Ведь раньше я это делала для нас — для обеих. Есть при ней я, почему-то, не могла. Мне казалось, она на меня смотрит с превосходством, что ли. Заставлять есть её я тоже не могла, понимая, что для Веры это совершенно бесполезная процедура. Вера, видимо, замечала, что меня что-то мучает и не устраивает в теперешнем «трапезном» положении вещей, и однажды сказала:

— Послушай, я должна уметь готовить, поэтому давай готовить вместе. Всё что угодно, всё, что нам захочется. Пусть я не буду полноценно есть, но я всё буду пробовать, и с твоими подсказками буду знать все особенности разных блюд и напитков — и самых простых и незамысловатых, и самых экзотических и изысканных. Ты меня научишь понимать вкус. Как тебе такая идея?

Идея оказалась плодотворной, и мы вновь стали проводить много времени на кухне, готовя, пробуя и, главное, общаясь.

Однажды Вера сказала:

— Дима спрашивает, не надумала ли ты приехать к нему на экскурсию?

— Пожалуй, что надумала, — сказала я. — Дашь мне его номер?

— Только, звони ему в рабочее время. А то по вечерам или в выходные ему может быть затруднительно вести с нами телефонные разговоры.

— Поняла.

В тот же день я позвонила Дмитрию.

— Привет! Это Татьяна, сестра Веры.

— О, привет, Таня! Рад тебя слышать! Как дела?

— Да вот, решила, что пора к тебе на экскурсию съездить. Можно?

— С Верой?

— Нет, одна. Она-то, наверное, уже всё видела, и ей будет не интересно.

— Ну и замечательно, — согласился Дмитрий. — Завтра устроит? Часика в четыре?

— Вполне.

— Отлично! Подъезжай к четырём на Красный проспект тридцать восемь. Как приедешь, позвони, я тебя встречу.

— Хорошо. До завтра.

— До завтра.

— Можем вместе поехать, — сказала Вера. — Я там погуляю, в Краеведческий музей схожу. Потом зарулим куда-нибудь, хоть в филармонию кофия хапнуть.

— Годится, — улыбнулась я, коснувшись её плеча.

— Скоро будем на своей тачке рассекать, — сказала Вера, тренируя употребление жаргонизмов. — На днях надо ехать оформлять покупку.

— Что нужно от меня?

— Твоё присутствие и твои документы.

Мы с Верой добрались на маршрутке до Речного вокзала и на метро доехали до площади Ленина.

— А тебе не опасно через рамки в метро и на вокзале проходить? — спросила я.

— Не опасно. В моём организме нет металла… Почти. Детектору не на что реагировать. Это мы с Дмитрием опытным путём на вахте его университета установили. А до этого я в метро ни ногой.

На площади Ленина Вера показала мне, куда идти.

— Как закончите, позвони, здесь опять и встретимся.

Дмитрий встретил меня на вахте.

— В гардероб не пойдём, — сказал он. — Давай пуховик, я понесу. Оставим у меня на кафедре, а сами побродим и поговорим.

— Доложат твоей жене, что ты со своей любовницей в открытую гуляешь.

— Уже не страшно, — отмахнулся он. — Мы скоро дооформим развод.

— Это из-за Веры?

— И из-за неё, но не только.

Народу на лестницах и в коридорах было довольно много, как в любом учебном заведении. С Дмитрием часто здоровались — он кивал в ответ. На меня поглядывали.

— Пусть тебя запомнят. Надо заместить тобой образ Ритки на всякий случай. А вот и моя конура. — Он открыл ключом дверь в небольшой кабинет. — Здесь оставим твои вещи и пойдём на экскурсию. Начнём сверху и до подвала. У тебя сколько времени?

— Вся жизнь до самой смерти, — сказала я.

Не стану я описывать всё, что Дмитрий мне показывал. Будете в Новосибирске, сходите сами, если вас туда пустят. Там есть на что посмотреть, и это не только стенды с образцами дипломных проектов. А разговаривали мы в основном о Вере. Он называл её Риткой — так ему было привычней.

— А почему она себя Риткой называет? — спросила я.

— Это не имя, ты не поняла. Так называется её модель. Вот так пишется. — Дмитрий вынул из внутреннего кармана пиджака ручку и написал на ладони: «Reet-K». — Звучит как Ритка. — Он сунул ручку в карман и тут же принялся смоченным слюной большим пальцем стирать написанное. — Не знаю, что это означает, но я её так услышал и так зову. А Вероникой Владимировной Голованёвой она стала позже, когда я документы раздобыл на это имя. Ну как раздобыл, нашёл случайно и не сдал в полицию, и владелице не вернул, а присвоил.

— А сама она как появилась?

— Ты у неё спроси.

— Спрашивала. Мне хочется твою версию услышать.

— Сбор показаний всех задействованных в деле сторон… Понимаю, — усмехнулся Дмитрий. — Три года назад, летом, в июле, жена с дочкой уехали на две недели в Таиланд отдохнуть. Я тоже был в отпуске, но с ними не поехал, а остался дома с намерением закончить и подготовить к публикации одну свою работу. Живём мы в Строителе, в частном доме, который я построил по собственному проекту. Тебя, кстати, тоже как-нибудь надо будет туда свозить, раз уж и ты моя любовница.

— Угу, мы с Верой две в одной будем.

— Ну и вот, — продолжил Дмитрий. — Как-то ночью стучится кто-то в мою дверь. Сильно так. А тогда в Строителе участки ещё толком не застраивались, почти никто не жил, дикий лес кругом, и у меня даже забора вокруг участка не было. Потому я невольно напрягся: кто бы это мог быть? Прихватил в прихожей из-под лавки какую-то палку и двинулся спрашивать, кто это там в три часа ночи ко мне ломится. Кто? Кто? Ктокаю, на всякий случай держа палку наготове, а в ответ тишина. Постоял, прислушался. Померещиться мне не могло, стучали — так не оставишь. Открыл дверь посмотреть. Ты же фильм «Робокоп» видела?

— Видела.

— Вот и я видел. И тут смотрю, у меня на крыльце, вернее на настиле из досок — крыльца тогда ещё не было, лежит кто-то, очень похожий на робокопа в своей амуниции. На боку лежит, ко мне спиной. Я через порог переступил, палкой осторожно потыкал в эту спину — не шевелится. Обошёл с другой стороны, там оружие под боком торчит. Вытянул, отложил подальше, в лицо посмотрел, а лица нет — маска или щиток закрывает. Нашёл застёжку под подбородком, что-то там нажал, отстегнул, стащил шлем, а там девушка. На тебя похожая, между прочим.

— Я догадалась.

— Поднять я её не смог, волоком через порог в дом потащил, на свет. Пушку её тоже занёс и дверь запер. Потом из прихожей перетащил этого робокопа в столовую. Потом долго раздевал, снимая и отстёгивая ботинки, перчатки, щитки, доспехи. Не такое уж это простое дело оказалось — раздеть робокопа. Там целая гора амуниции набралась. А я всё думал — кто же это? Спецназовка, наверное, какая-то с парашютом не туда упала с манёвров каких-нибудь. Значит, искать её должны! Понаедут сейчас машины, поналетят вертолёты. А они всё не едут и не летят. Думаю, надо куда-то позвонить. В скорую, в МЧС, в полицию. Только у меня и адреса ещё нет, лишь название Строитель и тысяча гектаров леса. Никакая скорая сюда не поедет. А с ней же что-то делать надо! Она вроде целая, крови нигде нет, руки-ноги я ощупал, переломов тоже нет. Сердце стучит, сама дышит. Может, хоть водой в лицо побрызгать? Кинулся к столу, взял кружку, набрал воды, повернулся, а она уже сидит, на меня смотрит и спрашивает: «Кто такой?» И голос — попробуй не ответь. А она озирается, встала, уже рядом стоит, уже держит за плечо. Ростом гораздо ниже меня, но чувствуется, что резких движений делать не надо и надо отвечать. Судницкий, говорю, Дмитрий, живу я здесь. «Здесь — это где?» Микрорайон Строитель, говорю и добавляю на всякий случай — город Новосибирск. Мало ли откуда она упала. А она опять озирается. Дом у меня бревенчатый, новенький, ещё смола не обсохла, пол газетами застелен, на холодильнике электронные часы с датой, на стене календарь с ёжиками — дочь ёжиками увлекалась. Там Ритка год и срисовала и сразу всё поняла. Она тебе об этом рассказывала?

— Да, рассказывала.

— А я ещё несколько дней не мог поверить, что она тактический киборг Reet-K из будущего, мать его.

— Какая-то дурацкая история, правда? — спросила я.

— Трудно не согласиться, — усмехнулся Дмитрий. — Даже твоя — о знакомстве с киборгом в маршрутке — выглядит более реальной.

Теперь усмехнулась я.

— Может, Тань, мы с тобой сумасшедшие, а?

— Иногда мне именно так и кажется, — ответила я. — А дальше что было?

— А дальше её амуницию, оружие и всё до последнего лоскутка, что на ней было, мы закопали. Вырыли яму в гараже, пристроенном к дому по другую сторону от прихожей, закопали и сверху пол забетонировали. Я всё никак не мог собраться его забетонировать, а тут в полдня уложился. Ритке подобрали белье и одежду из гардероба жены и дочери. Прожила она у меня десять дней, а потом я снял ей квартиру-однушку на окраине, в Кировском районе, и начались долгие дни её обучения нынешним реалиям. Каким бы пустынным ни был тогдашний Строитель, и каким бы ни был далёким от меня Кировский район, а жене кто-то доложил, что её муженёк завёл себе молоденькую пассию.

— А как Ритка убедила тебя, что она киборг, а не молоденькая пассия?

— Да никак. Я сам в этом убедился. Ничего не жрёт, в туалет не ходит, мимика минимальная, юмор отсутствует, знания усваивает очень быстро. Например, программирование она освоила буквально за пару недель и вообще в Сети она чувствует себя как рыба в воде и зарабатывать стала почти сразу же. Глядя на её финансовые успехи, я даже подумал, что не тем делом всю жизнь занимаюсь. А ещё мне пришлось на заказ изготовить адаптер для её зарядки от нашей сети, так как бывший к нашим розеткам и характеристикам тока не подходил, и всяких медикаментов из аптеки по указанному перечню натащить ей для питания…

— А ты с ней спал?

— Я думал, уж об этом ты её спросишь, — усмехнулся Дмитрий.

— Значит, спал.

— Ничего от тебя не утаишь.

— Выходит, жена по поводу молодой пассии не так уж и заблуждалась, — ехидно заметила я. — Ну и как она в постели? Все у неё там натурально?

— Вполне, — сказал Дмитрий.

Других комментариев не последовало.

— Думаешь, я прямо-таки специалист по обольщению боевых киборгов? — снова заговорил он после непродолжительного молчания. — Её пришлось учить почти всему человеческому. Как разговаривать, как смотреть, как улыбаться, как двигать руками и ногами, как есть, как пить, как реагировать на шутки, на гнев, на агрессию, на симпатию. А я сам порой не знаю, как реагировать, а она собралась жить среди людей. Кое-чему я её научил, но далеко не всему и не так хорошо, как надо бы. Если держаться на дистанции, то её уже могут счесть за человека, пусть и не без странностей. Но если близко, то ей нужно ещё очень многому учиться. Вот ты, при всём нашем с ней старании, раскусила её быстро. Конечно, женщина её сможет научить гораздо лучше всему, что касается женщин. Я даже подумывал посвятить в тайну Ритки жену, но нет, она не подходит. А когда Ритка встретила тебя и обратила внимание на то, что вы сильно похожи, удержать её от знакомства с тобой я уже не смог.

— А у неё есть настоящие эмоции, как думаешь? — задала я очень волнующий меня вопрос. — Она чувствует симпатию, приязнь?

— Я сам себе много раз задавал этот вопрос, но ответа не знаю, — сказал Дмитрий. — Какие-то эмоции и чувства у неё, конечно же, есть, но на твоём месте я бы не стал на них сильно полагаться. Мы-то и в человеческих чувствах и эмоциях часто не можем разобраться, и даже в своих собственных, что уж говорить о Риткиных, о которых даже представления не имеем, что они такое.

— Она мне недавно сказала, что я ей нравлюсь, — поделилась я.

— Тигру антилопы тоже нравятся, а тебе — устрицы.

— Я устрицы не люблю.

— Ты поняла, о чём я говорю.

— И ты понял, о чём я. Она же мне сказала, что я ей нравлюсь не потому, что задумала меня съесть, а потому, что испытывает ко мне симпатию, приязнь.

— Ну, не знаю. Она боевой киборг. Может, если ей, как какому-нибудь слону из «Маугли», сказать, мы с тобой из одного подразделения, ты и я, то для неё ближе и родней тебя никого на свете не будет, но это же не любовь, да и не знаем мы такого приворота.

— По-твоему, она может тебя предать?

— Таня, в каком смысле предать? Как и зачем?

— Не знаю, — сказала я. — Вот возьмёт и избавится от нас. Станет мной, и свидетелей никаких не будет.

— Нет, не сделает так, она же не дура. А родители твои? А твои сокурсники? А то, что ты всё время меняешься, растёшь, взрослеешь, а она нет? Никакого ей резона от нас избавляться, выбрось это из головы. И ты ей в самом деле нравишься, я же видел.

— Недавно она защитила меня от двух пристававших мужиков.

— Ну-ка, ну-ка, она мне не говорила.

— Когда я приехала из Рубцовска, а она из Томска, мы пошли отметить встречу в ресторан, а когда возвращались домой, к нам двое мужиков пристали на улице, и она их за одну секунду вырубила.

— А вот это плохо. Нельзя ей светиться. Следи за ней, не давай ей проявлять свою киборговую сущность. И ни в каком Томске она не была. Ей только и не хватает со своим липовым паспортом при покупке билетов залететь.

— А где она тогда была?

— Со мной была, возил её в Голубой Залив на выходные. О тебе судили-рядили, на путь истинный её наставлял. Она мне тоже говорила, что ты ей нравишься. Она даже не так говорила — не что нравишься, а что она тебя любит.

— А про машину она тебе говорила? Мы машину купить хотим.

— Про машину говорила. Я — за. И с тобой ей будет гораздо проще и безопасней. И что ты юрист, очень хорошо, и что соображаешь. И главное усвой, Тань, не она старшая или главная, а ты. Ты её защищаешь, а не она тебя. От нас защищаешь, от людей. Киборг только кажется умным и сильным, а на самом деле он перед человеком беззащитен.

Не стали мы с Верой заходить ни в какую филармонию. Не было у меня настроения. Сразу поехали домой.

Машину нашу нам отдали в марте. Синяя «Субару Импреза» с левым рулём, как мы и хотели. С обогревом сидений, чтобы попа не мёрзла. Права я получила в апреле, считай, на Верин день рождения, хотя, когда её настоящий день рождения, неизвестно.

Не похвастаться такой обновой я не могла и поэтому в университет на занятия поехала на самурайке, как мы её прозвали. Правда, куда там было ехать — триста метров от дома и один светофор на перекрёстке.

В перерыве между лекциями я потащила Витю на улицу.

— Пойдём, сходим на парковку. Я тебе кое-что покажу.

— Что покажешь? — притворно упирался он, пока я толкала его в спину, чтобы он быстрее переставлял ноги. — Раритетную тачку, на которой ездил академик Лаврентьев?

— Ну, давай-давай, шевели пимами.

Я подвела его к самурайке, смотрящей на нас своими удивлёнными глазами, томно прижалась бедром к её сверкающему новизной крылу и, позвякивая брелоком с ключами, спросила:

— Молодой человек, не хотите ли прокатиться с девушкой за беляшами?

Я пикнула пультом, и дверные замки мягко щёлкнули.

— Ух ты! — восхитился Виктор. — Твоя, что ли?

— Наша с Верой. — Я распахнула дверцу и жестом пригласила Виктора на пассажирскую сторону: — Пр-р-рошу!

Мы уселись в кресла.

— Танюшища! Шикарная тачка! — Виктор обвёл глазами салон и погладил руками панель. — Так вот зачем ты сдавала на права!

Я завела двигатель.

— Может, сам хочешь прокатиться? — великодушно спросила я.

— Хочу, Танюха, но нет! — Он отрицательно помотал головой. — Я же потом на своей не смогу. У меня руки к рулю не поднимутся. Так что давай, ломай меня полностью, газуй! Девушки за рулём всегда меня возбуждали.

— Ах ты гад! — Я ударила его кулаком по плечу.

Тогда он облапил меня, и мы стали целоваться. После нескольких поцелуев он отстранил меня и строго сказал:

— Не отвлекайся, следи за дорогой. И не забудь с ручника снять, прежде чем трогаться, а то прав лишу.

Я отключила стояночный тормоз, включила передачу и осторожно поехала.

С того первого чаепития Витя у нас больше не бывал и с Верой не виделся. Мы каждый день встречались на занятиях, и я к нему привыкла и привязалась. Спокойный, симпатичный, неглупый, не жадный, с юмором, он очень хорошо ко мне относился и нравился мне. Несколько раз я оставалась у него на Зелёной горке.

— Как там поживает твоя строгая сестра? Не наказывает тебя лишением сладкого за то, что ты не ночуешь дома?

— Я ей сказала, что всю ночь переписывала процессуальный кодекс в библиотеке, так как книжка нарасхват.

— А если серьёзно?

— А если серьёзно, то я уже большая девочка.

Теперь, когда я знала, что Вера никакая не детдомовка, то могла её спрашивать о чём угодно и не относить особенности её поведения, речи, манеры себя вести к особенностям детдомовского воспитания. Могла делать замечания, корректировать её поведение, объясняя, почему так не надо, а надо эдак. Я сама стала обращать внимание на многое из того, о чём раньше не задумывалась и просто проходила мимо, ведь оно было само собой разумеющимся. Я поняла, как много в нас нелепого, необъяснимого, нерационального, противоречивого и даже бессмысленного и как это всё непонятно, если попытаться хоть что-то объяснить. Мы смотрели фильмы, и Вера часто спрашивала, что это, почему он или она сделали, сказали или поступили так. К военным фильмам и боевикам она вскоре утратила интерес, сказав, что в реальности бой идёт по-другому, а в фильме лишь антураж. А вот с какой-нибудь «Неоконченной пьесой для механического пианино» или «Обыкновенным чудом» мы застревали надолго и безнадёжно. Порой это было забавно, порой обескураживало меня и ставило в тупик. Одна только непринуждённость движений чего стоила!

— Вера, вот так переплети пальцы, — показывала я. — Теперь положи ногу на ногу. Теперь обхвати вот так колено. Откинься. А теперь обхвати затылок. Пониже, ближе к шее. Запрокинь голову. Спину выгни.

Вера повторяла все мои движения.

— И что это означает? — спрашивала она.

— Да ничего особо не означает, — смеялась я. — Это поза расслабления. Если человек так делает, это значит, он отдыхает, чувствует себя хорошо.

— В безопасности себя чувствует, — комментировала Вера на свой лад.

— Ну да, в безопасности, расслаблено, в непринуждённой обстановке, среди своих, дома. В обществе так не делают.

— Почему?

— Ну, не принято. В обществе некультурно так делать.

— Люди постоянно двигаются, — заметила Вера.

— Ну да, — подтвердила я. — Руки-ноги постоянно меняют положение. Никто не стоит, не сидит и даже не лежит неподвижно, если не спит. Всё время вертит головой, двигает руками, ногами, меняет позу, наклоняется, выпрямляется, поворачивается. При разговоре жестикулирует с разной степенью интенсивности. Выражение лица, мимика всё время меняется. Брови, губы искривляются. Человек касается подбородка, носа, щеки, волос, складывает руки, разводит, сжимает-разжимает пальцы.

— Вот так?

Я хохотала.

— Нет конечно! Не делай так! Это неестественно. У тебя, в общем-то, неплохо получается, но надо вольнее и в сочетании одного с другим, а то ты как бы скована всё время, что ли, слишком сдержанна, позы слишком статичные, строгие. Более разнообразные они должны быть, и меняй их почаще, но не так, как показывала сейчас. Когда начинаешь что-то говорить, подаёшь свою реплику, то чуточку меняй позу, не говори, оставаясь неподвижной. Качнись, наклонись, повернись немножко, руку подними или, наоборот, опусти, коснись лица, колена, пальцы растопырь или сожми. Поняла?

— Да, кажется, поняла.

— Как вас зовут?

— Так мы же уже с вами знакомы.

— Вам нравится Том Хэнкс?

— А кто это?

— А спросите меня что-нибудь?

— Как вам сегодняшняя погода?

— Ну вот, очень даже неплохо. Малость театральщинкой отдаёт, но тебе даже идёт. Но ещё обязательно надо научиться пошмыгивать носом и прищуривать глаза.

— Так?

Вера шмыгнула. Я опять рассмеялась:

— Это ты меня передразниваешь?

— Ну, ты так делаешь иногда.

— Правда? Какой ужас! Я и не замечала.

Мы наперебой зашмыгали носами.

— Можно ещё вот так пальцами по кончику, — показала я.

Она повторила, прямо как живая!

— А подмигнуть можешь? Да нет! Не так! Никогда не моргай одним глазом. Люди так не умеют. Я, по крайней мере, не встречала. Смотри. Тут, видишь, не только глаз, тут и щека, и бровь, и даже рот, губы с этой же стороны. Вот, ага. Но выглядит не очень!

— У меня на лице меньше мышц, чем у тебя.

— Тогда не подмигивай. Без этого можно обойтись.

Так мы и учились. Я учила её вставлять в речь разные словечки, междометия, слова-паразиты, звукоподражания, просторечия, сленг, менять порядок слов, упрощать или коверкать произношение. А вот матом она владела неплохо — тут уже мне было чему поучиться.

— Ты русская? — спросила я.

— У нас нет национальностей, — сказала она. — Но я поняла, о чём ты. В этом смысле я русская, да. Мой основной язык русский.

— А другие языки знаешь?

— Знаю, ты же спрашивала.

— Ну, тогда ты про программирование говорила, но ты ведь не программист.

— Вполне себе программист, — улыбнулась она. — И неплохо зарабатываю.

— Кстати, а как ты карточки банковские себе оформляла?

— Я не оформляла. Формально, это Димины карточки. Он на себя их открывал.

— Так ты и его кормишь, — пошутила я.

— Не думаю, что он пользуется деньгами с этих карточек. Хотя я не проверяла.

Вера, видимо, не поняла шутки или, может, я не особо и пошутила.

С шутками и вообще с юмором всё было очень непонятно. Своими словами ни себе, ни Вере я не могла объяснить, что такое смешно. Определения, которыми изобиловал интернет, с одной стороны определяли всё, а с другой — не определяли ничего.

— Шутка не всегда определяется лишь смыслом сказанного, его противоречивостью, или абсурдностью, или многосмысленностью. Часто она определяется местом, временем, обстоятельствами произнесения, манерой, тоном. Контекст, в общем, играет важную, а порой главную роль.

— Так может, мне не пытаться шутить? — спросила Вера.

— Не шутить самой — это половина дела, и не самая главная. Гораздо важней понимать шутки, то есть понимать, когда сказанное кем-то является шуткой, а когда нет. Человека, который этого не понимает, а такие есть, чаще всего считают тупым, ограниченным. Исключения бывают, но редко. Вер, я не знаю, как этому научить.

— То есть ты сама не понимаешь, как понимаешь, что является шуткой, а что нет?

— Именно!

— Значит, я буду твоей тупой сестрой, у которой отсутствует чувство юмора.

— Вот ты сейчас пошутила? — спросила я.

— Нет, — сказала Вера. — А почему ты спросила? Ты восприняла мной сказанное, как шутку?

— Так, — рассмеялась я. — Возможно, тут тебя учить — только портить.

— С шутками и юмором мы можем поступать, как с едой, — сказала Вера. — Ты мне просто говори, когда сказанное шутка, когда нет, и объясняй почему, а я буду пополнять свою базу шуток, как и раньше.

— Попробуем, — согласилась я. — Другого варианта у нас пока и нет.

Так же по мере возможности я Веру изучала физически.

— А ты как дышишь? У тебя настоящие лёгкие?

— Нет. Просто ёмкости для воздуха, куда я вдыхаю и выдыхаю. Из моих лёгких кислород никуда не поступает, а воздух просто используется для говорения.

— Получается, задушить или утопить тебя нельзя?

— Получается, что нельзя.

— А мозг, та его часть, которая не электронная, как снабжается кислородом?

— Ему кислород тоже не нужен. Только электричество, глюкоза и мой питательный коктейль.

— Сердце качает?

— Нет, специальные насосы.

— А сердце тогда зачем?

— Чтобы стучало.

— Это звучит как шутка, — сразу уведомила я. — Смысл такой, что будто бы сердце у человека существует лишь для того, чтобы стучать.

— Запомню, — улыбнулась Вера. — У нас оно тоже качает кровь в мышечную ткань, туда, где она есть, но наша кровь совсем не такая по составу, как у вас, и кислород при этом тоже не используется.

— А можно, я послушаю твоё сердце?

Вера кивнула, села прямо и опустила руки. Я подошла, наклонилась и прижала ухо к её груди. Стучит. Точно как настоящее — тук-тук, тук-тук, на два такта.

— И пульс есть?

— Здесь и здесь. — Вера показала на шею и на сгиб локтя. — Больше нигде.

— А кровь красная?

— Красная. Светлее, чем твоя венозная, но темнее, чем артериальная. Одинаковая всегда.

— Можно, я тебя потрогаю?

Она с готовностью кивнула. Я провела рукой по её коже, по предплечью. Обычная на ощупь кожа, тёплая, не гладкая, а покрытая почти незаметным пушком. Я подняла её руку. Широкий рукав халата сполз вниз, обнажив руку почти до плеча. Я быстро наклонилась и понюхала Верину подмышку, гладкую, словно только что выбритую, и сухую — она ничем не пахла, никакого пота. Вера даже не шелохнулась. Я бы обязательно отдёрнула и опустила руку, а то и взвизгнула бы.

— А родинки у тебя есть?

— Есть. Но они ненастоящие. Просто маленькие участки кожи, окрашенные в другой цвет. Случайным образом, исключительно для естественности. Вот тут за ухом, на руке вот, на животе две. — Она показала. — На спине есть, на попе, на ногах.

Я потрогала пальцем маленькую родинку под распахнутым халатом, потом откинула полу халата пошире и обнажила левую грудь. Совершенно естественный сосок, небольшой околососковый круг, ни одного волоска на нём. Я положила на грудь ладонь и пару раз сжала, щупая. Упруго, мягко, естественно.

— А если сосок сильно сжать, из него что-то выделится? — спросила я.

— Сожми, — предложила Вера.

— Нет, ты сама скажи. — Я убрала руку.

— Нет, ничего не будет, — сказала Вера, запахивая халат. — Моя грудь не предназначена для кормления и имеет чисто декоративное назначение.

— Ну и ладненько, — я вернулась в своё кресло. — Свои сиськи я тебе показывать не буду, ты их неоднократно видела, и не сомневаюсь, что анатомию человека знаешь.

— Да, знаю, — улыбнулась Вера. — И очень хорошо.

Мне можно предъявить претензии, что я зачастую не замечала очевидного, глупо себя вела, неверно её учила, не то говорила и делала или, наоборот, не делала того, что необходимо было делать, но, товарищи дорогие, мне, провинциальной девочке, было девятнадцать лет. Вспомните себя в девятнадцать лет и представьте в аналогичной ситуации. Что-то я сомневаюсь, что вы смогли бы при подобном раскладе сделать что-то страшно умное, эффективное и рациональное. А вот наделать каких-нибудь глупостей, мгновенно приведших к потере Ритки и разрушению своей жизни — на это способен любой девятнадцатилетний супермен и любая девятнадцатилетняя принцесса.

И можете сказать мне спасибо, что я не мучаю вас многостраничными описаниями красивых закатов, шума дождя или автомобилей, зарослей рододендронов или укутанных снегом пихт, ровными рядами стоящих вдоль оранжевых от фонарного света аллей. Я вас не мучаю перечислением блюд, которые мы ели, описанием одежды, в которую одевались, не рассказываю о цвете и выражении глаз, о причёсках, какие кто носил в момент того или иного эпизода, не разбавляю фактаж ремарками «Он подумал», «Ей показалось», «Они почувствовали». Я не вкрапляю тут и там псевдомудрые философские сентенции и не делюсь глубокомысленными выводами, высосанными из пальца или взятыми с потолка. Мне кажется, вы сами со всем этим прекрасно справитесь, если вам совсем уж нечем заняться. А что касается моей манеры изложения, то поверьте, манер у меня много и стихи, новеллы, протоколы или заявления на отпуск я, как и подобает, пишу в разных стилях, а для рассказа о Ритке выбрала такой. Он вполне отвечает натуре самой Ритки — если станете читать дальше, то сами в этом убедитесь.

С этого момента я буду считать, что ввела вас в курс дела и описала обстоятельства, с которых началось моё знакомство с Риткой. Конечно, к этому описанию можно добавлять и добавлять подробности, уточнения и дополнения, но ничего значимого и важного это не прибавит. Суть ясна: девятнадцатилетняя девушка вдруг оказалась в постоянном контакте с киборгом.

Что такое киборг, я представляла весьма туманно. Книги, в которых так или иначе упоминались различные электронные существа, фильмы, где они губили или спасали человечество, — это и был тот багаж знаний, на который я могла опереться. В садик я с ними не ходила, в песочнице не играла, в школе не училась. Замени слово киборг на слово баба-яга или на слово фея — моего понимания в тот момент это бы не изменило. Твёрдо я знала лишь одно — я имею дело с кем-то, кто не человек. Вот это никаких сомнений у меня не вызывало. Также я не сомневалась в том, что это не сон, не бред, не наваждение, а самая что ни на есть реальность и я через секунду не проснусь, не очнусь, не обрету вменяемость, и фантом не растворится. Никакого фантома нет. Есть киборг Ритка, вот она, рядом со мной, на стуле перед своим ноутбуком, в кресле или на диване перед телевизором, за кухонным столом перед чашкой кофе, за рулём самурайки перед мигающим светофором. Когда я иду с ней по улице, еду в маршрутке, захожу в магазин, никто, глядя на нас, даже не подозревает, насколько мы разные. Наоборот, на нас смотрят и наверняка думают: «Нет, это не подруги, не знакомые, не коллеги или однокурсницы, это две сестры — вон как друг на друга похожи».

В 2067-м году, откуда Ритка, мне стукнет 65 лет, и к тому времени у меня, возможно, будут и искусственные хрусталики, и пластиковые зубы, и синтетическое сердце, и полимерные суставы, и нейрокомпьютерный интерфейс с окружающим сетевым пространством, но киборгом я не буду. И даже сигомом не буду. А вот вокруг меня и вокруг таких же, как я, уже будут и сигомы, и киборги, и даже какие-нибудь трансгены и биоморфы, судя по рассказам Ритки. И все мы будем разными, но все мы будем «хомо». Каких из нас на улице в какой-то конкретный момент будет больше, чем остальных, я не знаю. Роботы наверняка тоже будут, но они совсем-совсем не мы.

Наверное, тогда любой из нас легко сможет отличить по внешнему виду сигома от киборга, а киборга от человека, замечая знакомые незаметности и нюансы, но сегодня никто не может опознать в Ритке киборга, если не станет приглядываться как следует, как это довелось мне.

Глава 4

Апрель — мой самый нелюбимый месяц. Вернее, не весь апрель целиком, а его первая половина. Он такой депрессивный, серый, пасмурный, грязный, жутко неуютный. Даже ноябрь, с его первыми холодами, ветром, дождём и снегом так удручающе на меня не действует. Наверное, в других местах, в другой климатической зоне и апрель совершенно другой, но я-то всю жизнь прожила в Алтайском крае, в Рубцовске или поблизости — в Новосибирске вот, — и глазоньки бы мои не видели этого апреля, такой он непрезентабельный. И ладно бы только грязь, слякоть и вечно серое небо с низкими клочковатыми тучами, из которых того и гляди посыплется снег прямо на твоё унылое настроение, так ещё и обязательно что-нибудь гадостное должно случиться.

Оно и случилось.

Зашла в торговый центр на Ильича, чтобы выбрать фрукты себе на вечер, и вдруг чувствую, кто-то на меня смотрит. Знаете же, как это бывает?

Подняла голову, огляделась и сразу его узнала — мужик, которого в январе Вера ударом в шею свалила в сугроб, когда мы возвращались из ресторана. Видимо, запомнил он меня или, скорее всего, Веру. И я его тоже запомнила. Того, которого Вера вырубила первым, не запомнила, а этого да — нос у него кривой, сломанный, как у боксёра. По нему сразу и узнала. И он меня узнал. Глазами встретились — он у кассы, уже рассчитался, а я у овощей и фруктов набирала пакет.

Я быстро развернулась и пошла в проход между рядами к другому выходу — там тоже кассы. Пакет бросила в какую-то тележку, мимо касс прошла, разведя руки — мол, не взяла ничего. На улицу выскочила и скорым шагом по раскисшему снегу к машине. Села и, даже ремня не пристегнув, завела, назад сдала и поехала в сторону Морского, то есть в противоположную от дома. В зеркало заднего вида несколько раз посмотрела, но ничего такого не заметила. Свернула на Морской, потом на Лаврентьева, потом к себе на Коптюга и — на домовую парковку. Домой залетела и сразу к Вере.

— Какая-то ты взбудораженная, что-то случилось? — спросила Вера, увидев меня в дверях своей комнаты.

— Случилось! Мужика встретила, который к нам приставал, помнишь? Он меня узнал.

— Который из них? — спросила Вера, не переставая что-то печатать на ноутбуке.

— Второй.

— Торопов Евгений Валентинович, — сказала Вера. — 1989-го года рождения, владелец той машины. Где встретила?

— В ТЦ. Яблок купить хотела.

— А он?

— Не знаю. Тоже что-то покупал. Встретились взглядами, узнали друг друга. Я быстро смылась через другой выход, в самурайку и домой. Пакет с покупками бросила там.

— Узнал, говоришь?

— Да точно узнал. На незнакомых так не смотрят. А ты его откуда знаешь?

— Я номер машины тогда запомнила и пробила потом по базам. Этот?

На экране Вериного ноутбука я увидела фото мужика и кивнула:

— Этот. И кто он такой?

— Да никто. В прошлом мелкий бандюган, сейчас мелкий бизнесмен. Судимость за хулиганку, уроженец села Криводановка, образование среднее, занимался единоборствами, холост, прописан в городе Бердске.

— А тот второй? Вернее, первый?

— Про него ничего не знаю.

— И что делать? — спросила я. — Он может нас найти, этот Торопов?

— Думаю может, если засёк номер самурайки, — сказала Вера. — С номером легко. Если номер не засёк, тоже может, ведь теперь он знает, что мы почти наверняка обитаем где-то в этом районе. Если задаться целью и понаблюдать в окрестностях за объектами массового посещения, куда люди часто ходят, — магазины, университет, поликлиника, — то можно и найти.

— Может, Дмитрию позвонить?

— А Дмитрий чем нам поможет? Мы лучше сделаем так. Ни по каким магазинам и кафе ты больше пока не ходи, на учёбу и с учёбы я тебя буду отвозить и забирать, из универа носа не высовывай, от поездок к Вите воздержись и дай мне три-четыре дня, чтобы разобраться, угрожает нам что-то или нет. Как тебе мой план?

— План хороший, только я очень не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Со мной всё будет в порядке, ведь я тоже не хочу, чтобы с нами что-нибудь случилось. Я возьму твои паспорт и права, ладно? Мне нужна машина, и это должна быть не самурайка — она слишком приметная. Я не буду делать ничего противозаконного. Я просто хочу убедиться, что нам ничто не угрожает.

Следующим утром Вера отвезла меня к первой паре в университет.

— Таня, не озирайся ты так по сторонам. Бояться, скорее всего, нечего. Ты у нас трусиха, что ли? — спросила Вера, когда мы пришли на парковку.

Пока самурайка грелась, Вера очищала лопаткой и сметала щёткой намёрзшую за ночь наледь на лобовом стекле.

— Трусиха не трусиха, а неприятно, — уныло пробурчала я. — Вдруг он задумал отомстить.

— Скорее всего, нет, — сказала Вера, сев за руль, сняв перчатки и сунув их в карман на двери. — Ты же юрист. — Она включила дворники и несколько раз обрызгала стекло из омывателя. — Это они совершили противоправные действия, а не мы, это раз. — Она взялась за руль, включила передачу, огляделась по сторонам и тронулась. — Они получили быстрый и неожиданный отпор, скажем так, несколько умаляющий мужское самолюбие, но не более, это два. — Мы выехали со двора и поехали в университет. — И было это давно и по пьяни, это три. Так что не волнуйся. Даже если он переполнен чувством мести, в чём я совсем не уверена, не станет же он прилюдно на тебя нападать и расстреливать из пулемёта. Максимум обругает и пообещает страшные кары.

— Ага, или в морду даст. Что-то мне не хочется, чтобы он выбил мне глаз или зубы.

— Таня, в университете с тобой ничего не случится. Никуда оттуда не уходи, и всё. Ладно? До скольких у тебя сегодня занятия?

— К четырём за мной заезжай, хорошо? Если что сдвинется, я перезвоню.

Вера высадила меня у университета. Я видела, что, включив аварийку, она не уезжала, дожидаясь, пока я не войду в здание.

Время от времени в течение дня от неё приходили краткие сообщения, получение которых я подтверждала смайликом — так у нас было заведено.

«Взяла машину напрокат».

«Приехала в Бердск».

«Спустило колесо».

«Сижу в шиномонтажке».

«Еду за тобой».

«Жду на парковке».

— Ну что? — нетерпеливо спросила я, усаживаясь в самурайку и отряхивая обувь от налипшего снега.

— Нет, сначала в «Добрянку», купим утерянные вчера фрукты и прочие вкусности, а дома я тебе всё расскажу.

Вера водила гораздо лучше меня, что и неудивительно — умение управлять любыми транспортными средствами входит в её базовую специализацию. Соревноваться с ней я и не пыталась, но и сесть за руль меня упрашивать не надо, так что, когда мы ехали от «Добрянки» до дома, за рулём была уже я.

Дома, когда мы на кухне готовили омлет и жарили кабачки, Вера рассказывала:

— Я взяла напрокат машину и поехала в Бердск по адресу, где у нашего мстителя своя автомойка и шиномонтаж. Нашла и проехалась мимо. Там увидела его припаркованный крузер, на котором они и были в январе. Это значило, что он в этот момент был на мойке, а не караулил тебя где-нибудь в Академгородке.

— Не смейся, пожалуйста, — попросила я, взбивая яйца с молоком. — Я весь день переживала.

Вера намазывала обжаренные дольки кабачка давленым чесноком, как я ей показала.

— Остановившись недалеко от мойки, я проколола у своей машины заднее колесо.

— Как проколола? Зачем?

— Отвёрткой проколола, найденной в багажнике. Нужна же была какая-то причина, чтобы заехать в этот шиномонтаж.

Она помыла руки и стала готовить свой обычный напиток — вода из кулера с добавлением сока лайма и каких-то препаратов из её синего пакета со шприцами.

— На спущенной шине заехала на шиномонтажку и пошла внутрь.

— А если бы он тебя увидел?

— Мне и надо было, чтобы он меня увидел. Только так и можно было понять, узнал он тебя вчера или просто пялился на девчонку, пялившуюся на него.

— Опять смеёшься? — Я поставила на плиту сковородку для омлета.

— Нисколечко не смеюсь. А перчить надо?

— Самую малость, только для запаха.

— Захожу, а он там. Тоже работает. Стенд они какой-то монтировали. Я смотрю на него, делаю круглые глаза, как ты показывала, и восклицаю: «Ой! Это же вас я вчера в магазине видела?!»

— А он?

— Он тоже был удивлён и даже как-то смущён. «Меня! — говорит. — Вы так на меня посмотрели!» И сразу стало понятно, что тебя вчера он видел первый раз и просто пялился, поди, на твою попу. У тебя сковородка перекалится.

Я убавила температуру и сдвинула с конфорки сковородку, чтобы чуточку остыла.

— Он работу сразу бросил, руки вытер, работягам своим кивнул — мол, без меня продолжайте, и ко мне: «Слушаю вас. Какие-то проблемы?» Колесо, говорю, спустило. Не поможете? Пошли за ворота, показала ему пальцем на колесо. Он сказал, что сейчас всё сам сделает, а меня пригласил пройти в офис и там за чашкой кофе подождать.

Я вылила взбитые с молоком и мукой яйца в сковороду и накрыла стеклянной крышкой.

— По-моему, мы ему сильно понравились, — сказала Вера, красиво выкладывая кабачки на тарелку и украшая их четвертинками помидоров черри, укропом и петрушкой.

— Почему ты так решила?

— А он с меня за ремонт колеса ничего не взял, хоть и видел, что машина арендованная — на ней логотип с обеих сторон на боках. Визитку вручил, спросил имя и попросил обязательно ему позвонить. Обязательно-обязательно — он будет очень ждать.

— Он тебе что, тоже понравился?

— Вежливый. — Вера отпила из стакана. — Голос приятный, мускулатура хорошая, развитая, работой не гнушается. Кофе, правда, у них дешманский там. — Вера улыбнулась. — Хочу с ним пообщаться, выяснить про его тогдашнего спутника, кто он и что, чтобы точно впредь сюрпризов у нас не было.

Я выключила конфорку, сдвинула сковородку и накрыла полотенцем — пусть чуточку потомится.

— У меня всё готово.

— У меня тоже.

Мне показалось или я её приревновала к этому Торопову Евгению Валентиновичу? Апрельские прелести, они такие.

На следующий день Вера опять поехала в Бердск.

— Понаблюдаю за нашей жертвой пару денёчков, — сказала она, обувая в прихожей свои ботинки-вездеходы. — Может, и на его приятеля выйду. А ты чем решила заняться?

А я решила на занятия сегодня не ходить.

— Реферат буду писать по теории государства и права. Накачала всякой байды, надо прочитать и скомпилировать к послезавтра.

— Дерзай! Что-нибудь привезти нужно?

— Сама приезжай, а то я буду скучать!

Мы чмокнулись, и я закрыла за Верой дверь. Потом пошла к кухонному окну и стала смотреть, как Вера вышла из подъезда и, огибая покрытые льдом лужицы, направилась к парковке за самурайкой.

Заниматься рефератом, конечно же, не хотелось, поэтому я отправилась в спальню и завалилась на неубранную кровать. Отправила сообщение Вите в Телеграме, что сегодня меня не будет, поболтала с ним с чмоками и сердечками, полистала несколько каналов на предмет новых мемчиков и задремала. Разбудил меня грохот с потолка — у нашего соседа-профессора что-то упало. А может, сам профессор? Я помнила, как Вера рассказывала, что поддерживает с ним отношения, но сама я соседа никогда не видела и знакома с ним не была. Имя и фамилию — Сергей Игоревич Тарасов — помнила. Это у меня фишка такая — нужно привыкать запоминать имена, даты, названия и прочую подобную инфу, если ты юрист.

Грохнуло довольно сильно, даже потолок затрясся. А потом тишина. Я лежала и прислушивалась. Вроде что-то шевелится, но непонятно. «Наверное, надо подняться, спросить, что там. Мало ли. Всё-таки, пожилой человек, семьдесят три года…»

Я встала, скинула халат, натянула джинсы и футболку, обула тапочки, взяла ключи от квартиры и пошла на тринадцатый этаж. Подойдя к квартире профессора, постояла, прислушиваясь, и, ничего не услышав, нажала кнопку звонка: «Дзынь-дзы-ы-ынь». Я отпустила кнопку, лишь когда за дверью послышались шаги. Два раза щёлкнул замок, и дверь открылась. Передо мной стоял высокий, сухопарый седой старик в распахнутой клетчатой рубашке, надетой поверх голубой майки. На лице седая щетина, глаза прищурены — плохо видит.

— Здравствуйте, Сергей Игоревич! У вас всё в порядке?

— А, Вера, здравствуй, проходи. — Он, шаркая тапочками, надетыми на босу ногу, отступил в глубь квартиры. — Падение моей вавилонской башни услышала?

Я вошла и закрыла за собой дверь. Воздух в квартире был сильно прокурен.

— Да, громыхнуло как следует. Я даже напугалась.

— А вот, полюбуйся. — Сергей Игоревич остановился перед дверью комнаты, находящейся точно над моей. — Тапки-то не снимай, надень, сколько раз тебе говорить.

Я подошла и заглянула внутрь. Комната представляла собой библиотеку или кабинет. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами. Полки были сплошь ими уставлены, и поверх стоящих книг были натолканы ещё книги, и на стеллажах сверху книги тоже громоздились до самого потолка. Один из стеллажей лежал на полу плашмя, книги из него частично рассыпались по всей комнате, а частично так и лежали между полками. В стене, где стоял стеллаж, были видны две выщерблины из-под шурупов, поддерживающих стеллаж в вертикальном положении. Видимо, весом книг шурупы вырвало, потому стеллаж и упал.

— Ну ничего себе! — воскликнула я, входя в комнату и оглядывая наваленную груду книг. — Так вас и убить могло!

— Давно пора, — ухмыльнулся Сергей Игоревич. — Без меня он упал, я на кухне был, курил как раз. Надо будет в кладовке посмотреть — была у меня, кажется, дрель где-то.

Я с сомнением посмотрела на места креплений. Высоко.

— Нет, Сергей Игоревич, — возразила я. — Оставьте эту вашу дрель в покое. Мы лучше мастера вызовем, со стремянкой, с перфоратором, с шурупами побольше. Книжки я сейчас уберу вон туда к стеночке, а потом опять по полкам всё расставим. — Не откладывая дела в долгий ящик, я стала собирать рассыпавшиеся книги и укладывать на пол стопками. — Надо будет, чтобы он все крепления проверил.

Сергей Игоревич, к моему облегчению, возражать не стал, лишь кивнул и сказал:

— Ну и правильно. Спасибо, Вера. А я пойду нам чаю вскипячу. Кстати, тот шкалик, что ты позавчера принесла, я ещё даже не распочал.

Он ушёл на кухню.

«Так вот зачем Вера бегает для него в магазин, — подумала я, собирая книги. — Соцработницу за водкой в магазин посылать не станешь».

Закончив с книгами, я зашла в ванную, помыла руки над раковиной, вытерла о джинсы и пошла на кухню. Сергей Игоревич сидел на табурете и курил. На покрытом выцветшей клеёнкой столе стоял чайник, два чайных бокала с ложками в них, лежала коробка чая в пакетиках и коробка сахара-рафинада. На подоконнике красовались бутылка из-под водки, на две трети наполненная окурками, и стеклянная или хрустальная пепельница, тоже с окурками.

— Может, водочки выпьешь после трудов? — посмеиваясь, спросил Сергей Игоревич.

Я отрицательно мотнула головой и достала из заднего кармана джинсов смартфон:

— Сейчас мастера вызову. У вас деньги-то есть ему заплатить, а то я одолжу.

— Деньги есть, вызывай.

Я быстро нашла вызов мастера на дом и оформила заказ.

— С трёх до пяти приедет, сказали.

— Хорошо. Наливай себе чаю. Ты вроде похудевшая какая-то, не заболела?

«Не похудевшая, а даже наоборот, а вот ростом пониже, — подумала я. — И голос другой. Даже на голос не обратил внимания. Хотя я, вроде, не громко всё время говорила, а он, может, глуховат…»

— Давайте, я вам тоже налью. Простыла немножко, погода-то вон какая гадостная стоит — то снег, то дождь, то ветер. Впору с давлением мучиться.

— Тебе ещё рано. Я лет до шестидесяти не знал, что такое давление. А теперь без таблеток никуда. Погоди, у меня где-то шоколадка есть. Специально соцработницу свою, няньку-Эльвиру, попросил купить на случай, если с кем из девчонок заигрывать буду.

Я улыбнулась, как Вера. Сергей Игоревич, не вставая с табурета, дотянулся до холодильника, открыл дверцу и достал маленькую шоколадную плитку в жёлтой обёртке. — Вот, «Алёнка» зовут, держи.

Я взяла шоколадку и положила на стол.

— Спасибо.

— Читал вчера вечером твой новый пост на АШ про феномен воли в алформационной модели. Если судить по комментариям, тебя там за одним-двумя исключениями никто не понял. Ты из алформационной модели всеми силами вымарываешь всё человеческое, а комментаторы, не покладая рук и сарказма, машут антропными дубинами.

Вот тут я чуть чаем не подавилась — это о чём таком Сергей Игоревич говорит?

— Тебе бы книгу написать, — сказал Сергей Игоревич, гася сигарету в пепельнице. — Не думала?

— Какую книгу?.. И кто её будет читать? — сиплым голосом спросила я, лишь бы что-то сказать. Я не понимала, о какой книге речь. Быстро развернула шоколадку, отломила кусочек и сунула в рот. — Вкусная…

— Кто-нибудь да будет. Я бы что-то такое с удовольствием почитал, и ещё охотники найдутся. У тебя очень интересный подход — строгий, формальный, а подача, наоборот, провокационная, будоражащая. Многим…

Тут, на моё счастье, зазвонил телефон. Звонила Вера.

— Как продвигается твой реферат? — поинтересовалась она.

— Всё хорошо, — заверила я. — Осталось начать и кончить.

— Не надумала, чего взять? Я как раз в бердском «Лас-Вегасе» — супермаркет такой — могу затовариться.

— Сейчас посмотрю, что у нас есть, и через пять минут перезвоню, хорошо?

— Давай. — Вера отключилась.

Я тут же встала.

— Сергей Игоревич, мне срочно надо бежать. Спасибо за угощение. В три ждите мастера.

Он тоже встал:

— Тебе спасибо за помощь. Идём, провожу.

Придя домой, я тут же набрала Веру.

— Записываю, — отозвалась она.

— Хорошо, что ты позвонила! — выдохнула я. — Я как раз у Сергея Игоревича была, сверху.

— Что ты там делала? С ним что-нибудь случилось?

— С ним всё в порядке, — заверила я. — У него шкаф упал с книгами. Был такой грохот, что я решила подняться и узнать, что произошло. Помогла собрать книги и вызвала мастера для установки шкафа на место.

— Познакомились? — спросила Вера.

— Нет, — ответила я. — Не успели. Он принял меня за тебя, напоил чаем и вдруг заговорил о чём-то таком, что я не поняла.

— О чём?

— О каких-то твоих постах в интернете и о книге.

— А, понятно.

— А мне вот ничего было не понятно. Так что ты очень вовремя позвонила. Это позволило мне срочно смыться.

— Странно, что он принял тебя за меня, — сказала Вера. — А так-то он умный, да, и знает меня уже давно, и общение у нас, я бы сказала, сугубо на высокие темы.

— Про что-то алформационное? — вспомнила я услышанный незнакомый термин.

— В том числе.

— Расскажешь?

— Конечно, расскажу.

Больше откладывать работу над рефератом поводов не было. Чтобы диван и телевизор меня не искушали, я со своим ноутбуком расположилась на кухне. Для начала вбила в поисковую строку «Алформация что это», но ничего внятного в ответ не получила и принялась за реферат.

Вера вернулась в девятом часу. К этому времени большая часть реферата уже была готова, а на столе рядом с ноутбуком стояли бокал из-под кофе, пакет с печеньем, тарелка с остатками ветчины, кусочком хлеба и яблочными огрызками — нельзя весь день просидеть рядом с холодильником и ни разу туда не занырнуть. Вера привезла мне парочку пирожков с луком и яйцом в бумажном пакете — я их любила.

— Ну и что ты вынаблюдела? — поинтересовалась я, когда она налила себе воды и выдавливала в стакан половинку лайма.

— Это что за слово такое «вынаблюдела»?

— Не знаю, я его только что придумала, по аналогии с «высмотрела».

— Вынаблюдела я, что гражданин Торопов первую половину дня провёл на своей автомойке, потом поехал и пообедал в кафе «Хуторок», потом провёл почти два часа в офисе фирмы «Стофер» — насосное оборудование, потом на улице Озёрной забрал из дома подростка мужского пола 13–15 лет и отвёз его в школу номер 8, потом вернулся на Озёрную, через час снова съездил в школу и привёз подростка обратно, и больше с Озёрной, пока я не уехала, никуда не отлучался — видимо, он там проживает с семьёй.

— Ты же говорила, он не женат?

— Официально не женат, — подтвердила Вера. — Возможно, мы имеем дело с гражданским браком.

— Ты на арендованной машине была?

— Да.

— Завтра опять поедешь?

— Да.

— И охота тебе, — заметила я.

— Неохота, но надо закончить.

Мы подались из кухни в гостиную — я с кофе, Вера со своей водой.

— А что там с Сергеем Игоревичем и твоим блогом? — Поставив кофе на столик, я уселась на диван.

Вера села в кресло и тоже поставила воду на столик.

— Забегу к нему утром, посмотрю, что там твой мастер сделал. Скажу, что это не я была, а сестра. Наверняка же видел нас вместе из окна, хотя сверху же. Лиц-то не видно.

— А может, он заметил, что я — это не ты, но не подал виду?

— Это с какой, интересно, целью?

— Откуда я знаю! Пусть лицами мы и схожи, но рост, но голос?

— Да старенький он уже, — сказала Вера. — Ничего толком не видит, ничего не слышит. Читает книжки да интернет. Может, у него прозопагнозия, откуда нам знать.

— Что-что у него?

— Лицевая слепота, — пояснила Вера. — Как он отличит, если дизайнер, отвечавший за внешность киборгов моей партии при формировании конкретно моего облика, воспользовался случайной фотографией девушки прошлых времён, которая оказалась твоей.

— У вас что, так делают?

— Нет, конечно. Наше сходство случайно. Не думаю, что у нас используют чьи-либо фотографии. Если только по какому-нибудь специальному заказу. Среди людей тоже встречаются похожие — я не имею в виду родственников. И ещё я обратила внимание, что лица людей гораздо более разнообразны, чем лица киборгов, и я знаю почему.

— Почему?

— Среди киборгов нет экземпляров с откровенно несимпатичными, неправильными, некрасивыми лицами. Лица киборгов не содержат заметных неправильных черт, например узко посаженных глаз, больших носов, неправильных прикусов, отсутствующих подбородков, оттопыренных ушей. Лица киборгов правильны и оттого менее индивидуальны и более схожи, стандартны. Так уж случилось, что твои черты тоже правильны, без каких-либо ярко выраженных отклонений от нормы или даже от канона, но и без червоточинки, без изюминки, так сказать. Мы с тобой красивые, но при этом типичны. В наших обликах не хватает врождённой индивидуальности.

— Да, я знаю. Я уже думала над этим. Обидно. Я как манекен, идеальная маска. И всё же внешность в жизни не работает одна, она работает в комплексе с другим — манерой, поведением. Лицами мы схожи, но если нам сделать разные причёски, разный макияж, надеть разную одежду, и у каждой из нас своя манера смотреть, говорить, двигаться, жестикулировать, то в итоге мы окажемся совсем друг на друга не похожи. Когда мы встретились в первый раз в маршрутке и ты сказала, что мы похожи, то я сначала никакого сходства не заметила и, лишь присмотревшись к тебе не целиком, а, так сказать, по частям, убедилась, что да, сходство есть. Потому что если взять твои и мой губы, то они одинаковые. И глаза одинаковые, и нос, и лоб, и скулы, и подбородок… Возможно, у тебя, с твоими типовыми без изюминки чертами, в любом городе двойники есть, и совсем необязательно было попадать в Новосибирск. — Во мне заговорила обида за свою внешность.

— А куда ещё, если в Кольцово наше подразделение и дислоцировалось? — сказала Вера. — Помнишь, мы с Витей ездили в Кольцово? Сейчас там ещё ничего нет, но в наше время будет «Объект Щ», как микрорайон тут, в Академе. Может, по старой памяти и назвали, а мы его называли Тамп. Не знаю почему. Быть в Тампе, охранять Тамп, убыть из Тампа. Что там делалось, тоже не знаю. Нам ничего официального об этом не говорили. Функции охраны, и всё. В Кольцово много всякого, но про него и про Вектор всегда говорили в плане разработок чего-то биологического, бактериологического, медицинского. Поэтому и Тамп среди нас, не посвящённых, относили к этой сфере, а что там было на самом деле — неизвестно. Основное, как я знала, находилось под землёй, но мы под землёй не бывали. Внизу работали другие, а у нас всё было наверху — территория Тампа и внешний периметр.

— Большая территория?

— Не очень. Административка четырёхэтажная, подстанция, шесть складов, караулки, два контрольно-пропускных пункта, терминал, наше расположение — казарма, тренажёрный зал, хозкорпус, спортгородок и так называемая шахтная зона, где сосредоточено оборудование для обслуживания подземки — зона повышенного внимания. Вот это всё мы и охраняли. Полк охраны: люди, сигомы и киборги в соотношении пять-два-один. Киборги в армии обычно занимают должности командиров отделений и взводов или имеют какую-то узкую специализацию, например сапёр, снайпер, медик, переводчик. Люди и сигомы, в общем-то, друг с другом нормально живут, а киборги как бы в сторонке — всё же немного иные, в чём-то вроде лучше, чем люди, но при этом как бы второго сорта, не совсем живые. Нет родителей, нет детства, нет потомства, изготавливаются партиями по госзаказу…

— А ты кем была?

— Я комвзвода. Служба скучная, однообразная, нагрузка минимальная, развлечений нет, перспектив никаких, народ быстро расхолаживается и, с одной стороны, вроде как напрашивается частая ротация, а с другой — объект чуть ли не высшего уровня секретности, и лишних привлекать и посвящать нельзя. Вот и балансируй как хочешь, но это была не моя проблема, а проблема начальства. Мои же прямые обязанности заключались в обеспечении охраны шахтной зоны, то есть развод и смена караулов, обучение и инструктаж личного состава, а непрямые — в негласном выявлении нарушений, несоблюдений, ненадлежащих исполнений и тому подобное. Этакий внедрённый контролёр. И хотя никто не знает, что ты стукач, даже местное начальство, подозревать никому не запретишь. Таким контролёром может быть и человек, и сигом, но почему-то считается, что это обязательно киборг.

— И как к тебе относились?

— Нормально относились, как и к другим. Никто же не знает о твоих дополнительных функциях. Это здесь и сейчас я являюсь чем-то уникальным и в своём роде единственным, а там я была одной из многих. Два совершенно разных положения, и ощущения совершенно разные. Правда, о такой моей уникальности знаете только ты и Дмитрий, и совсем не факт, что вы правильно ко мне относитесь, если посмотреть на это с какой-то более высокой колокольни.

Слушая Веру, я пребывала в некой растерянности. Непривычно жёстко сегодня она вдруг заговорила, и о том, о чём я даже не задумывалась до этого момента, и не знаю, задумывался ли Дмитрий.

Может быть, нам стоило не помогать ей жить среди людей, а, наоборот, всячески этому препятствовать. Стоило сдать её, уведомить соответствующие органы о её существовании. В первый момент нас, скорее всего, приняли бы за сумасшедших, но, заполучив Ритку, они убедились бы в реальности происходящего, и вся ответственность легла бы уже на них. А с другой стороны, если киборги представляют опасность для людей, то в будущем им тоже не дали бы ходу, а они вон есть. Ритка не делает ничего такого, что мной воспринималось бы как опасность или диверсия. Она просто хочет жить, и скорее люди нанесут ей вред, если узнают, кто она на самом деле.

— А ты домой хочешь? — спросила я и уточнила: — Под домом я сейчас имею в виду то место и время, откуда ты сюда попала.

— Я не знаю точно, хочу или нет, — несвойственно для себя ответила Вера. Обычно о своих желаниях-нежеланиях она всегда говорила вполне определённо. — Но даже, если бы очень и очень хотела, то я не могу туда вернуться и понятия не имею, как это сделать. Если только оттуда кого-то пришлют за мной, но я сомневаюсь, что там существуют такие технологии. Может, только в будущем будущего. Но и для этого нужно знать, где я и когда, и вообще знать, что я куда-то попала, а, например, не взорвалась, разлетевшись на атомы, не сгорела, не провалилась в тартарары, заваленная огромной медной горой, и не вознеслась в небо в виде эльфийской радуги. Видимо, произошёл какой-то сбой, слом или вовсе полный кирдык в работе шахтного Тампа, побочным эффектом которого и явилось случившееся со мной. А может быть, со всеми. Значит, никто меня искать не будет, но даже если будет, то это я должна сообщить им, где я и когда. Вот ты бы как сообщила?

— Не знаю. Тут нужно подумать. — Я немного поразмыслила и вспомнила слова Сергея Игоревича про книгу. — Книгу бы написала, которую потом там прочитают.

— Ты мгновенно взяла правильное направление. Мне для этого понадобилось гораздо больше времени.

Мне польстила Верина похвала, но я призналась:

— Я это не сама придумала. Я про подобное читала у Азимова в романе «Конец вечности». Там главному герою — не помню, как его звали — тоже понадобилось отправить в будущее информацию о том, где он.

— Я не читала, — сказала Вера. — Надо будет прочитать.

— Там фишка в том, что книг-то много, — сказала я, всё больше и больше недовольная этим разговором, который своим течением, словно бурный поток, нёс меня куда-то, а я никак не могла сориентироваться. — Написать надо что-то такое, чтобы написанное однозначно выделилось из всех прочих «Песней о Буревестнике» и «Чаек по имени Джонатан Ливингстон».

Вера кивнула:

— Именно поэтому я и завела на сайте «АфтерШок» страничку, где пишу блоги про алформацию. Сегодня, когда такого понятия и даже слова в обиходе человечества нет, а на метафизические темы пишут все кому не лень, на алформацию никто внимания не обратит, а в моё время незамеченным такое остаться не может.

— Почему? — спросила я, хотя ничего не поняла.

— Потому что в моё время алформационная модель мироздания является превалирующей и повсеместно распространена. Она не какая-то более верная среди бесчисленного множества других моделей, а просто позволяет все эти модели свести к единой, очень утилитарной и формальной аксиоматике. Конечно, я об этой алформации ничего толком не знаю и всех её нюансов даже не представляю, но вот использовать термин «алформация» как маркер, как значок своего положения на карте мироздания, могу. Его ни с чем не спутают и сразу заметят. Некоторые как курьёз, некоторые как бред, как нелепость, некоторые как некий символ непознаваемости сущего. Неважно. Просто среди заметивших обязательно будут те, кто однозначно это воспримет как знак моего местоположения. Для тех, кто понимает, как говорится.

— А Дмитрий про эту твою алформацию знает?

— Знает. Когда я ему рассказала про алформацию, он мне и посоветовал заняться именно ею и даже детальный план разработал, как это дело продвигать и развивать. И сейчас помогает подсказками. Как себя вести в жизни, учишь ты, а как в интернете — он.

Я чувствовала, что стою на краю какой-то бездны и ничего не понимаю. От бессилия я сказала:

— Странный он какой-то, этот твой Дмитрий. Я вообще не понимаю ваших взаимоотношений.

Вера пожала плечами. Я недавно её этому научила, и она теперь пользовалась. У неё выходило так естественно, будто она всегда плечами и пожимала. Глядя на неё, я уже не знала, то ли она, всё контролируя, так искусно и к месту имитирует, то ли привыкла, и у неё теперь получается бесконтрольно, само собой. А ещё я заметила, что сама теперь гораздо больше контролирую свои жесты, движения, мимику и часто воздерживаюсь там, где раньше даже не задумывалась. Вера оживлялась, а я киборгизировалась, если так можно сказать.

— Все вы странные, — сказала Вера. — Но он хорошо ко мне относится. Правда, не любит меня. Ты любишь, а он нет.

Меня поразили её слова, но я не подала виду. Я, конечно, любила её, но всё же она была киборг, а не человек. И человек, конечно, тоже, но… В общем, я не могла точно сформулировать. Я и сейчас не могу. Но я её люблю.

— А у вас… А вы как мужчина с женщиной…

— Если ты о сексе, то это было в самом начале, но потом сошло на нет. Я для него не женщина. Он удовлетворил своё первоначальное любопытство, и на этом всё кончилось. Думаю, с тобой ему было бы гораздо лучше, ты для него, в отличие от меня, была бы настоящей.

— Ты переживаешь?.. Тебе от этого плохо? — спросила я.

Мне показалось, что плохо.

— У меня нет ярко выраженного бесконтрольного сексуально влечения. Оно регулируемое.

Она даже не поняла, о чём я говорю и, чтобы не молчать, я спросила:

— Как это?

— Да, в общем-то так же, как у тебя, только я это осознаю и могу регулировать, а ты считаешь, что не можешь, и потому осознанным регулированием не пользуешься. У людей всё время какие-то игры с собственным сознанием. Например, однажды Дмитрий сказал: «Я не знаю, в чём тебе верить, а в чём нет!» Странное, нелогичное высказывание. Если бы вокруг него, кроме меня, никого не было, тогда оно имело бы хоть какой-то смысл, но ведь он ежедневно взаимодействует с множеством людей! Неужели про всех он знает, в чём им верить, а в чём нет, и лишь я вызываю на этот счёт сомнения? Абсурд. Я такая же, как все. Или сказал: «Ты неискренняя со мной в своих словах и поступках!» Эта его фраза, сказанная с обидой и укором, ещё более абсурдна. Он не хочет понимать, что моя полная искренность сделает наше взаимодействие невозможным. Люди тоже никогда не бывают полностью искренними, и вы с Дмитрием не исключение. Вы совершенно не в состоянии контролировать большинство своих эмоций, а они часто производят куда больше разрушительной работы, чем созидательной. Возможно, мне нужно повысить уровень искренности до ноля двадцати шести, как сейчас, но не выше. Даже в этом режиме будут осложнения, ведь, считая меня достаточно искренней, человек будет страдать от моей нетактичности, грубости и высокомерия, не вводя нужных поправок в своё эгоцентрическое восприятие происходящего. Помнишь, как ты сказала мне про свою маму, что теперь не хочешь с ней жить?

Я хотела возразить, но в итоге просто кивнула.

— Ей бы ты так никогда не сказала. Вот и Дмитрий как-то, характеризуя одного из своих коллег, сказал: «У него изо рта ужасно воняет, а он при разговоре всё время придвигается вплотную! Терпеть не могу эту его манеру!» Я спросила, почему же не сказать коллеге об этом и не попросить его держать при общении определённую дистанцию. Спросила, провоцируя и предполагая наиболее вероятный ответ, мол: «Ты что, такое нельзя говорить! Он же обидится!» А ведь у Дмитрия тоже пахнет изо рта. У любого человека пахнет. Неприятный это запах, или нейтральный, или приятный — мне показывает соответствующий анализатор, но, кроме субъективно-эмоциональной оценки, я могу получить анализ состояния зубов, слизистой оболочки ротовой полости, частично — пищевода и желудка, а также узнать состав принятой в последний раз пищи. И вот перед тем, как лечь в постель, каждый из нас посещал ванну и чистил зубы. Он затем, чтобы у него изо рта не было неприятного запаха, а я затем, чтобы у меня изо рта хоть чем-то пахло, так как у меня нет такого рода физиологической особенности, как запах изо рта, а ему было бы неприятно не ощущать запаха моего дыхания. Это искренне или нет?

Я промолчала, вся внутренне сжавшись. Раньше Вера ничего такого и таким тоном мне не говорила. Она сегодня как с цепи сорвалась.

— Он при мне часто вспоминал свою жену. Фотографию показывал. Она там запечатлена сидящей на качелях, подвешенных между деревьями. Он говорил, что его жена очень красивая. Мне трудно судить. На снимке было видно, что у неё толстые лодыжки. Не очень толстые, но толще, чем это обычно бывает у женщин по общепринятым человеческим канонам красоты, и он тоже на это обращал внимание. Я знаю. Был такой эпизод, когда он на пляже посмотрел на девушку, загоравшую неподалёку от нас, и сказал: «Посмотри, какие красивые у неё лодыжки». Наверняка он при этом мысленно сравнивал их с лодыжками жены. Не с моими, а с её. Мои идеальны. Но жене-то он наверняка никогда об её лодыжках не говорил. Конечно, он знает, кто я такая, и чуточку представляет, как я устроена. Находясь там и тогда, где посторонние не слишком обращают на меня внимание, мне нет нужды во всех мелочах имитировать обычную женщину. Но, даже оставаясь с Дмитрием наедине, я ни разу не вела себя в соответствии со своим обычным функциональным назначением. Это было бы неэффективно и даже губительно. Я не специализировалась в человеческой психологии, касающейся взаимоотношения полов, и не могу всего объяснить, но, похоже, у него в сознании блокируется реакция на те мои черты и поступки, которые никак не укладываются в созданный им образ женщины, и тогда он их как бы не замечает и от этого претензии и обиды. Но если бы я сказала ему: «Я тебя люблю», то, по моим расчётам, у него возник бы диссонанс, ведь он считает, что знает, какие эмоции мне доступны, а какие нет. Но он очень много сделал для меня, и я всегда буду стремиться к тому, чтобы моё присутствие в его жизни и наше взаимодействие доставляли ему радость. И я не сомневаюсь, что даже с точки зрения человека сейчас все мои функции искренни.

Она замолчала.

— Ну да, — только и смогла сказать я после затянувшейся паузы.

Мысленно я попыталась поставить себя на место Дмитрия или представить, что Витя — киборг и воспринимает меня так, как только что описала Вера.

— Человек так не может, — наконец сказала я. — Для него это слишком непривычно.

Я хотела сказать «не по-человечески», но вовремя одумалась.

— У нас там, — Вера мотнула головой, будто указывая куда-то туда, за пределы гостиной, — отношения и браки между людьми и киборгами довольно распространённое явление.

Я опять почувствовала, что должна что-то сказать.

— Наверное, если… если для человека киборг уже не представляет чего-то неведомого и экстраординарного, то это нормально. Люди вообще быстро ко всему привыкают и адаптируются.

— Ты только не пойми меня неправильно, — сказала Вера. — Но если захочешь, то я всегда могу быть твоим секс-партнёром.

Она заставила меня покраснеть.

— Спасибо, Вера, — сказала я. Только бы не ляпнуть чего-то такого, что могло бы её обидеть или оскорбить. — Я ценю твою искренность, но я к такому сейчас не готова.

— Понимаю, — кивнула Вера. — Просто, я сказала, чтобы ты имела это в виду.

После занятий я пришла домой, перекусила и решила подняться на 13-й этаж к Сергею Игоревичу — нужно было расставить упавшие книги по местам, ведь я обещала.

— Здравствуйте, Сергей Игоревич! — поздоровалась я, когда профессор открыл дверь. Клетчатая рубашка на нём была застёгнута, и он был выбрит. — Я Таня, Верина сестра.

— Здравствуй, Таня! Входи! — Шаркая тапочками, Сергей Игоревич отступил вглубь квартиры. Сегодня на ногах у него были надеты светло-серые носки. — Очень приятно ещё раз познакомиться. Утром Вера мне сказала, что вчера, оказывается, заходила ты, а не она.

— Да, случайно как-то так получилось, — стала оправдываться я, захлопнув за собой дверь и вновь чувствуя, что в квартире всё прокурено. — Не успела сказать, что я не Вера из-за этого шкафа. Ой, у вас гости? — Я увидела на вешалке чужую женскую одежду. — Давайте я позже зайду.

— Нет-нет, проходи! — Сергей Игоревич поманил меня рукой за собой, направляясь в кухню. — Это мои подружки-веселушки, я вас познакомлю, а то всегда хвастаюсь перед ними своей молоденькой соседкой, а познакомить никак не получается.

Идя следом за ним, я заглянула в библиотеку, где накануне упал стеллаж. Стеллаж стоял на месте, и книги на нём уже были расставлены.

— Ну вот, — воскликнула я, — а я пришла книжки расставить.

— Вера утром расставила, — сказал Сергей Игоревич, приостановившись. — Вы с ней шустрые, как белки, не успеешь глазом моргнуть, что ты вчера, что она сегодня. Идём…

Мы зашли на кухню. За столом сидели две пожилые женщины. Я не умею определять возраст старых людей. Одна выглядела немного моложе, но им каждой было явно за шестьдесят.

— Вот, знакомьтесь, девушки, это моя соседка Таня. — Сергей Игоревич указал на меня рукой. — А это Наталья Валерьевна, моя коллега, и Алевтина Игоревна, тёзка по батюшке.

— Здрасьте, — поздоровалась я, слегка наклонив голову. — Мы с Верой под Сергеем Игоревичем живём, на двенадцатом этаже. Вера — это моя сестра.

— Садись, Татьяна, вот сюда. — Сергей Игоревич поставил мне табурет. — Их с сестрой не отличить, так похожи. Как близняшки.

— Нет, мы не близняшки. Мы двоюродные. Просто похожи сильно. — На столе стояли рюмки, шкалик водки «Тундра», наверное тот, что Вера принесла, початая бутылка с белым вином, тарелка с нарезанной кружочками колбасой, ломтиками сыра и маслинами, тарелка с нарезанными яблоком и апельсином. — Вера из Новосибирска, а я с Алтая, с Рубцовска, а сюда перебралась, когда в университет на юридический поступила.

— Так ты учишься? — спросила Алевтина Игоревна. — Тебе сколько лет?

— Двадцать скоро. Ага, учусь. Первый курс ещё только.

— Эх, — притворно вздохнула Алевтина Игоревна. — Где мои двадцать лет.

— Наташа, дай ещё одну рюмку, вон, сзади тебя. — Сергей Игоревич взял бутылку с вином и стал разливать. Мне тоже поставил поданную рюмку и налил вина. — А мы тут всемирный день борьбы с болезнью Паркинсона празднуем. Сейчас хорошо, праздников много — можно каждый день по нескольку штук праздновать, да всё диковинные.

— Где ты их только берёшь, — улыбнулась Наталья Валерьевна.

— Как где, в интернете. Там каждый день штук двадцать на любой вкус. Вот сегодня и Паркинсон, и день живого донора — живого! — и день неумелых рук. У нас, правда, это не так называется. У нас говорят не про сами неумелые руки, а про то место, откуда они растут. Много праздников — все не упомнишь. Гуляй — не хочу.

Сергей Игоревич налил в свою рюмку водки:

— Ну, девушки, с Паркинсоном нас!

Посмеиваясь, все чокнулись рюмками. Я вина лишь пригубила и взяла с тарелки дольку яблока.

— А ты, Танечка, по делу к Сергею Игоревичу или как? А то мы, может, задерживаем? — спросила Алевтина Игоревна. Едкая бабушка.

— У Сергея Игоревича вчера шкаф с книжками упал, — сообщила я. — Вы не рассказывали? — спросила я профессора и без паузы затараторила: — Так грохнуло сверху, что я испугалась. Сразу прибежала сюда, давай книжки собирать, мастера вызывать. А сейчас пришла книжки на место убрать, а их, оказывается, Вера, перед тем как на работу уехать, уже расставила.

— Что, правда, что ли? — обратилась Наталья Валерьевна к Сергею Игоревичу. — Я тебе говорила, что нельзя столько книг наваливать.

— Куда ж их девать, — усмехнулся Сергей Игоревич. — Сколько раньше я на них деньжищ извёл, а теперь не нужны никому.

— Почему не нужны? — вступилась я за книги. — Я вчера, когда убирала, посмотрела, там не просто беллетристика какая, там серьёзные издания, таких в интернете, поди, и нет. Давайте, я узнаю в нашей университетской библиотеке. Думаю, они с удовольствием возьмут на свой баланс личную библиотеку профессора Тарасова, и эти книги ещё послужат людям. Сделаем каталог, всё оформим, экслибрис на каждую поставим, перенесём, перевезём. Хотите, сразу, хотите, потом, когда скажете.

— А что, Серёж? — согласилась со мной Наталья Валерьевна. — Девочка правильно говорит. Спроси у Юры, нужна ему эта библиотека по большому счету? Скорее всего, нет. Юра — это его сын, — пояснила она мне и продолжила, снова обращаясь к Сергею Игоревичу: — У тебя всё по экономике в основном, а он совсем другим занимается. Для него что экономика, что термодинамика, если и читает, то детективы какие-нибудь или фантастику.

— Есть у меня и детективы, и фантастика. — Сергей Игоревич закурил. — Сам теперь всё больше их почитываю.

— Вот их ему и оставишь.

— Сберкнижку ему оставишь, — вставила Алевтина Игоревна. — Есть у тебя сберкнижка в трёх томах? — рассмеялась она.

«Ох, едкая!» — снова подумала я, стараясь не улыбнуться.

— Нет у меня никакой сберкнижки, — заявил Сергей Игоревич, стряхивая пепел в пепельницу. — Всё под матрасом храню, каждую ночь пересчитываю — вдруг прибавилось. И трачу лишь на шоколадки для своих молодых соседок. Думаете, почему они ко мне бегают. Да, Таня?

Тут уж я разулыбалась и кивнула:

— Да! — И сообщила собеседницам. — Сергей Игоревич только вчера меня «Алёнкой» угощал.

— А не мы ли эту «Алёнку» ему принесли? — смеясь, спросила Алевтина Игоревна свою подругу. — Вот старый ловелас. Мы, значит, с Валентиной к нему клинья подбиваем, а он на молодых наше добро изводит.

— Да, я такой, — гордо заявил Сергей Игоревич, наполняя рюмки. — Коварный.

— Однажды по молодости, — принялась рассказывать мне Алевтина Игоревна, — когда мы все были такие же красивые, Таня, как ты, а Серёжа был в нас с Наташей влюблён, правда в неё всегда больше, чем в меня, он на Восьмое марта где-то раздобыл букет из семи гвоздик — тогда это было практически чудо — и скорей бежал, чтобы подарить его Наташе. И вот, как сейчас помню, забегает он в отдел к Наталье, и лицо у него делается прямо серое-серое от досады — это он увидел меня. Теперь никак было невозможно Наташе цветы подарить, а меня оставить без подарка. И тогда он разделил букет на две части и три гвоздики подарил ей, а четыре мне.

Я окинула взглядом их лица — они все трое улыбались.

— Так что, Таня, будь с ним осторожна.

Алевтина Игоревна подняла свою рюмку. Мы подняли свои.

— За правильное количество цветов, — сказала Наталья Валерьевна.

— Я сегодня в правильном цветнике, — сказал Сергей Игоревич, выпив свою водку.

— Угу, — хмыкнула Алевтина Игоревна. — Два чертополоха и одуванчик.

— А мне нравится чертополох! — сказала я. — Если засушить и поставить в хрусталь, он такой фактурный…

— Так уже засушили, — рассмеялась Алевтина Игоревна. — Осталось только в хрустальный гроб положить.

— Кажется, я что-то не то ляпнула… — смутилась я.

— Нет, Таня, всё верно. — Наталья Валерьевна коснулась моей руки. — И мне чертополох нравится, я тоже так делала.

— Вот видишь, Серёжа, — продолжала иронизировать Алевтина Игоревна. — Не гвоздики надо было дарить, а чертополох. Ничего ты не понимаешь в женской душе.

— А кто в ней понимает? — отмахнулся Сергей Игоревич. — Чужая душа — потёмки, а может её и вовсе нет. Как думаешь, Таня, есть она вообще?

— Не знаю, — сказала я. — Наверное, есть, раз все что-то такое в себе ощущают. На пустом месте об этом столько разговоров не было бы.

— Вот и сестра твоя говорит, что это ощущение, — заметил Сергей Игоревич. — Сейчас, вспомню поточнее. Человек не способен до конца осознать свою Душу, способен лишь ощутить её, как нечто непостижимое, практически бесконечное, как оно и есть на самом деле, так как спектральность алформации бесконечна, а человек ограничен своим субъективизмом, своей локализацией в своём ареале.

— Это что за «спектральность алформации»? — спросила Алевтина Игоревна. — Эзотерика какая-то?

Я пожала плечами, точно как Вера накануне.

— Нет, не эзотерика, — сказал Сергей Игоревич. — А самая что ни на есть формально-логическая модель мироздания. Всё как я люблю. Очень умная девушка.

— Речь же, если я правильно поняла, о твоей сестре? — спросила меня Наталья Валерьевна. — Она чем занимается? Тоже учится?

— Вера программист, — сказала я. — Ей двадцать три года.

— Странно для такой молодой девушки увлекаться метафизикой, — заметила Наталья Валерьевна. — Наверное, Серёжа, ты в своей любимой манере, как всегда, сгущаешь краски.

— Вовсе нет, — возразил он. — Она выстроила целую непротиворечивую концепцию, сформулировала необходимую и достаточную аксиоматику и на её основе прекрасно и вполне логично объясняет такие понятия, как сознание, жизнь, разум, воля или вот душа, например.

— Ох, какие только концепции мы не выстраивали в своё время, вплоть до всеобщего счастья, — заметила Алевтина Игоревна.

— Выстраивали, да, — согласился Сергей Игоревич. — Но что-то подобное алформации я не припомню. Мы всё-таки были романтиками, а нынешнее поколение, — он кивнул в мою сторону, — прагматики.

— Я тоже за всеобщее счастье, — сказала я. — Но так не бывает же.

— Вот, пожалуйста, — удовлетворённо сказал Сергей Игоревич, указав на меня рукой. — А что скажешь насчёт алформации?

— Ничего не скажу. Я вчера про неё от вас первый раз услышала. Спросила вечером Веру, и она дала мне ссылку на свою страничку в интернете, но я ещё не смотрела.

— Сегодня я тоже ничего достойного внимания не вынаблюдела. Гражданин Торопов весь день вёл обычную будничную жизнь и ни в чём подозрительном замечен не был. Может быть, он и на самом деле такой образцовый обыватель, каким кажется, а может не вылезает из казино, ночных клубов и прочих злачных заведений, а мы лишь угодили в период затишья. Не знаю. На следующей неделе позвоню ему, и пусть он меня куда-нибудь пригласит — хоть в свой любимый «Хуторок». Может быть, у него тамошний шеф-повар лучший друг и приготовит нам что-нибудь невиданное, типа соловьиных язычков. — У Веры явно было хорошее настроение — не то, что вчера. — А у тебя как день прошёл?

— А меня Сергей Игоревич познакомил со своими подружками, Натальей Валерьевной и Алевтиной Игоревной.

— Да, он упоминал об Але с Наташей. Ну и как они?

— Нормальные бабки. Я так поняла, это его бывшие коллеги и знакомы они уже миллион лет, с молодости. Сергей Игоревич даже был влюблён в Наталью Валерьевну, судя по всему. Может и сейчас влюблён.

— В таком возрасте люди тоже влюбляются? — спросила Вера.

— Не знаю, влюбляются заново или нет, но продолжать кого-то любить, думаю, могут.

— Но точно ты не знаешь?

— Но точно не знаю. Вот когда мне будет за семьдесят, узнаю точно.

— Зачем столько ждать, если об этом можно спросить и узнать уже сейчас?

— Сейчас для меня это неактуально, но спросить можно, да. Хотя и для них сегодня это, наверное, неактуально. Сегодня для них разговоры о душе актуальней, чем о любви. Например, они удивились, что ты, будучи такой молодой, больше озабочена душой, чем любовью.

— В каком смысле «озабочена душой»?

— А в плане твоей алформационной концепции. Это Сергей Игоревич диспут устроил на эту тему. Восхищался тобой и твоей алформацией, а вот бабушки отнеслись к этому скептически. Из ревности, наверное.

— Ты же шутишь, да?

— Вот не знаю даже, Вер. Вроде и шучу, а вроде и нет. Надо уже мне приступать к изучению твоей алформации, чтобы хоть представлять, о чём там речь, а то, боюсь, Сергей Игоревич не поймёт, почему я со взглядами сестры незнакома. Или, может, ты сама расскажешь?

— Нет, ты лучше сначала почитай. Мне тоже интересно, зайдёт тебе или нет.

Так я начала погружаться в алформацию.

Глава 5

Вскоре Вера, как и собиралась, позвонила Торопову. Она звонила при мне, так что я слышала весь разговор.

— Здравствуйте, Евгений. Это Вера, которой вы недавно колесо ремонтировали и дали визитку с предложением, как можно скорей позвонить.

— Здравствуйте, Вера! У меня сегодня самый лучший день! Я очень ждал вашего звонка, и теперь у меня есть ваш телефон!

— Это телефон моей бабушки, и она глухая. — Голос у Веры был прямо-таки медовый.

— Передайте ей от меня огромный привет и пожелание долгих-долгих лет жизни!

— Бабушка машет вам рукой, а я хочу у вас проконсультироваться. Даёте консультации?

— Вера, конечно! Отвечу на любые ваши вопросы, только спросите.

— Так уж и на любые?

— На любые, как на духу! Спрашивайте.

— Ох, Евгений, ну тогда держитесь! Я вас за язык не тянула!

— Спрашивайте скорей!

Надо же, какой приятный мужчина. Даже в голове не укладывалось, что этот Верин собеседник и тот январский отморозок — одно и то же лицо.

— Хорошо, спрошу. Я зимой машину купила, а сейчас пришло время менять шины на летние, а я даже не знаю, надо мне это делать или не надо.

— А что за машина и что за колёса?

— А вот так нечестно! — с притворным возмущением воскликнула Вера. — Я же спрашиваю, а не вы!

— Вера! Вера! Простите великодушно! Оплошал, увлёкся! Куда мне подъехать, чтобы хоть издали посмотреть на след вашего автомобиля?

— Какой вы, Евгений, отчаянный. Давайте, я к вам сама подъеду, вместе со всеми четырьмя колёсами, и вы мне подскажете, что делать.

— Вера, почту за счастье. Когда вас ждать?

— Завтра же суббота, выходной, да?

— Нет-нет! В любое время.

— В три. В три часа можно будет?

— Конечно! Мне бы теперь только дождаться!

— Спасибо! Обязательно приеду. До завтра?

— Обязательно приезжайте, а то мне придётся до вашей бабушке дозваниваться, а вы сказали, что она глуховата. До завтра.

Вера дала отбой.

— Охмурила мужика, — хихикнула я.

— Это ты охмурила, а я воспользовалась. Не жалко, что уведу?

— У меня Витя есть.

— Поедешь завтра со мной?

— А я-то там зачем?

— Хочу, чтобы мы на Торопова произвели окончательно неизгладимое впечатление, это во-первых. А во-вторых, так будет проще притормозить, если его желание поухаживать вдруг станет совсем неудержимым.

— Ладно, поехали. Откуда только ты столько опыта набралась насчёт мужчин.

— Тебе это, наверное, покажется странным, но кое-какие аспекты взаимодействия с людьми-мужчинами входит в базовый курс подготовки даже военных киборгов-женщин, правда там больше физиология. А здесь я с Дмитрием общалась, книжки читала, фильмы смотрела, в интернете флиртовала, стихи писала.

— Стихи писала? Ты серьёзно?

— Вполне. Почти все пишут, и в подавляющем большинстве очень плохо. А занятие, между прочим, не бог весть какое. Лично я не понимаю, зачем пишут. Вот ты писала когда-нибудь стихи?

— Писала, — созналась я.

— И что сама про это думаешь?

— Не знаю. Я же не поэтесса, я для себя писала. Накатывало просто.

— Прочти что-нибудь?

— Вера, я стесняюсь. Да и не помню ничего сейчас.

— Не ломайся! Давай, читай.

Я задумалась, перебирая в голове, что помню.

— Ладно. «Молчание» называется.

— Лирическое, — сказала Вера после небольшой паузы. — Ну, хоть не про любовь… Про ожидание её, да?

— Наверное… — выдохнула я. — Я аж вспотела, ёлки-палки. А теперь ты.

Вера наклонилась ко мне и прикоснулась ладонью к моему лицу:

— И правда вспотела.

— Давай, читай, — настояла я, чтобы как-то унять своё смущение.

— Сейчас… Про завтрашнюю нашу поездку к Торопову.

Я рассмеялась:

— Обалдеть! Это ты прям сейчас на ходу сочинила? Верка-а-а…

— Я же программист, — улыбнувшись, сказала Вера. — Писать стихи и программы — это очень схоже. Нужно знать язык, на котором пишешь, и понимать то, что ты хочешь написать. Если не знаешь языка или не понимаешь, что хочешь написать, то ничего не выйдет. Это всё.

— Да ну тебя! — махнула я рукой. — А вдохновение?

— Ничего про него не знаю. Ты моё вдохновение. Годится?

— Годится. — Я обняла её.

На следующий день в три часа мы въехали на территорию шиномонтажа. Вера любила точность. Я тоже.

Заглушив мотор, Вера два раза коротко бибикнула и вышла из самурайки. Дверь в воротах корпуса открылась, из неё показался мужичок в спецовке.

— Здравствуйте, — прокричала Вера. — А Евгений Валентинович на месте?

— На месте.

— Можете ему передать, что Вера приехала? Он нас ждёт.

Тут, оттеснив в дверях мужичка, показался сам Торопов и, разведя руки, с улыбкой до ушей двинулся к нам.

Я тоже вышла из машины. Подходя, Торопов переводил удивлённый взгляд с Веры на меня и обратно. Представление удалось.

— Здравствуйте, Евгений. — Вера сделала шаг ему навстречу, чтобы он уже наконец определился, к кому из нас свернуть.

— Вера, вы в двух экземплярах? Здравствуйте!

— Нет, мы каждая в одном, — улыбнулась Вера, подавая Торопову руку, которую он взял в свои ладони, чуть склонившись. — Это моя сестра Таня, знакомьтесь.

Теперь Торопов склонился к моей руке:

— Очень приятно! Евгений, можно Женя.

— Здравствуйте, — пролепетала я, видя его сломанный боксёрский нос так близко.

— А это наша самурайка. — Вера положила руку на капот. — Совсем молоденькая, ей только два месяца.

— Очень красивая девушка. — Торопов легко хлопнул ладонью по капоту. — Первая у вас?

— Первая. До этого были только папины лошадки, но он за ними ухаживал сам, а мы не умеем.

— Разрешите ключики? — Торопов протянул раскрытую ладонь.

Вера опустила в неё брелок с ключами.

Торопов открыл дверь, сел в самурайку, вставил ключ в замок, завёл двигатель, несколько раз коротко и резко добавил и сбросил обороты, нашёл и нажал кнопку открытия капота и вылез из машины. Оставив дверь открытой, он зашёл вперёд, поднял капот, постоял немножко, слушая. Потом обошёл самурайку кругом, глядя на колёса. У заднего левого присел на корточки, внимательно изучил шину, потом встал, подошёл к открытой водительской двери и попросил:

— Вера, сядьте, погазуйте немножко, как я делал.

Он снова зашёл вперёд, к открытому капоту, и послушал коротко взрёвывающий двигатель. Потом захлопнул капот.

— Ну, вот и всё. Можете глушить.

Субарка смолкла.

— Идёмте в офис, попьём кофе, и я вам расскажу, что делать с вашей двухмесячной красоткой.

— Мы бы её ещё искупать хотели, — сказала я, а то Вера помалкивала.

В офисе Торопов помог нам снять верхнюю одежду и повесил её на рогатую вешалку, стоящую у входной двери.

— Присаживайтесь.

Он указал на диван. Потом придвинул к дивану небольшой пластиковый столик и поставил стул для себя.

Я ещё толком не успела осмотреться, а Вера ткнула коготком в дальний угол, в сторону стоящего там канцелярского шкафа с разноцветными папками на полках, и, не сводя с него целеустремлённого взгляда, чётко произнесла:

— Что это?

Шкаф и шкаф — что она там увидела? Торопов тоже оглянулся туда.

— А, это. — Он шагнул к шкафу, наклонился и достал из-за него какой-то чехол. — Это карабин «Тигр».

— Покажи! — Вера встала с дивана.

Она, как кошка к сметане, двинулась к Торопову, вернее к чехлу с карабином в его руках. Торопов обошёл её, сделал два шага вперёд и положил чехол на столик. Вера, как хвостик, следом. Торопов вжикнул двумя замками-молниями, расстегнул чехол и откинул крышку. Вера неуловимым движением тут же чуточку оттеснила Торопова и уже держала карабин в руках, поворачивая его со стороны на сторону и осматривая. Мы на неё с удивлением смотрели. Она сняла оружие с предохранителя, быстрым движением передёрнула затвор, вскинула карабин к плечу, направив ствол куда-то в окно, и после очень короткой, в полсекунды, паузы, мы услышали щелчок спуска.

— Охотничья версия СВД, — сказала мне Вера, опустив оружие. — Я знаю.

— Положи его, Вера, — сказала я. — А то Женя волнуется.

Вера положила карабин на чехол и посмотрела на обескураженного Торопова.

— Он же не заряжен, зачем волноваться. Я же вижу, что магазин не подсоединён. — Она как ни в чём не бывало уселась на диван. — А из него можно пострелять?

— Мы с приятелями как раз сегодня собирались, но я не поехал, вас ждал, — сказал Торопов, закрывая и застёгивая чехол. — А ты стреляешь?

— Стреляю, — сказала Вера.

— У меня ещё «Сайга» есть под натовский патрон и «Beydora» вертикалка двенадцатого калибра.

— Здесь?

— Нет, дома. Я сегодня только «тигра» взял.

— А на стрельбище ещё не поздно поехать? — деловито спросила Вера.

Торопов посмотрел на часы.

— Нет, не поздно. Они ещё там, только это не стрельбище, это старый заброшенный пионерский лагерь в лесу, на берегу Берди. Мы туда периодически ездим пострелять.

— Можем сейчас поехать?

— На твоей машине туда не проехать. На моей надо.

— Ну да, на твоей… — Вера повернулась ко мне. — Поедем, а?

В общем, они нашли друг друга.

— А с самурайкой-то нашей что? — спросила я Торопова. О ней они совсем забыли.

— Всё с ней будет отлично, — сказал Торопов, направляясь к вешалке. Похоже, вопрос о том, ехать в лагерь или нет, больше не стоял. — Переобувать её не надо, у неё всесезонные шины-липучки. Если на следующую зиму шипы захотите, тогда можно будет и поменять. Масло менять тоже рано — вы ещё ничего не наездили. Я своим ребятам скажу, её проверят, что надо дольют и выкупают, как ты говоришь, и внутри и снаружи. Будет сверкать как новенькая. Ну что, едем?

Пока Торопов отдавал распоряжения своим работникам, мы с Верой ждали его на улице у корпуса. В руке Вера держала чехол с карабином.

— А если среди его приятелей окажется тот, второй? — шептала я.

— Там я его и закопаю, — спокойно сказала Вера.

Мне спокойствия это не прибавило.

— Вера, — зашептала я. — Ты только глупостей каких-нибудь не наделай, ладно? Там будут мужики с оружием. Для тебя это, может быть, и привычная атмосфера, но не для них. Они не поймут, если увидят, как девушка с накрашенными ресницами лихо палит из всего на свете во всё на свете.

Вера кивнула.

— Давай, сделаем вид, будто ты с детства, со школы занимаешься стрельбой, — предложила я. — И у тебя по стрельбе первый разряд.

— Я очень хочу пострелять, — сказала Вера.

— О чём шепчетесь? — услышали мы голос Торопова. — Сейчас её, — он кивнул на самурайку, — заберут, будет ждать нас в боксе. Я за своей машиной, пять сек. — Он рысцой побежал на стоянку за крузером.

— Ты только не соревнуйся там ни с кем и стреляй хоть иногда мимо, — продолжала шептать я.

— А ты-то будешь стрелять? — спросила Вера.

— Буду, куда же мне деваться.

В лагере нас встретили приветственными возгласами и несколькими выстрелами.

— Если народ будет уже не совсем трезвый, не обессудьте! — прокомментировал Торопов.

Он припарковал крузер в ряд с тремя другими припаркованными авто, вылез из машины, открыл нам дверь и стал здороваться с встречающими. Они жали руки, обнимались, хлопали друг друга по спинам — в общем, всё, как заведено среди мужчин.

— Здорово, Лось! Привет! Как дела, Герыч? Ты ещё не сдох? Держи краба! Всех инопланетян отстрелял? О, кого я вижу! Как твоё ничего? Дам своих представишь? Знакомьтесь, это моя подруга Вера и её сестра Таня.

Кто-то нам просто приветливо кивал, кто-то подходил, называл имя, пожимал руку. Их тут было человек восемь или даже больше. Двое сидели за столом под соснами, один в приглашающем жесте поднял руку с пластиковым стаканчиком. Ещё кто-то, в ярко-жёлтой куртке, стоял спиной к нам у деревянного помоста и что-то снаряжал — вскоре оттуда раздалось несколько выстрелов. От дымящегося мангала, стоящего чуть в сторонке, доносился запах шашлыка. Ещё за столом сидели две молодых женщины и курили, разговаривая. Нас повели туда.

— Почему он меня назвал своей подругой? — зашептала Вера.

— Определил наш статус, — тоже шёпотом ответила я. — Чтобы никто ничего плохого о нас не подумал.

— Чего плохого?

— Что мы проститутки, например.

— Привет, Женя! — Поприветствовала Торопова одна из женщин. — Кого это ты к нам привёз?

Торопов наклонился через стол и поцеловал её в щеку.

— Привет, Марина. Привет, Маша. — Он поцеловал и вторую. — Принимайте в компанию. Вера. Таня.

— Садитесь, — пригласила Маша. — Юра, Юр, чистых стаканчиков принеси. Вы откуда? Не видела вас раньше с Женей.

— Мы из Академа, — сказала Вера. — Недавно с Женей познакомились, а сегодня заехали к нему резину поменять, а у него карабин за шкафом стоит, вот мы и напросились с ним пострелять, пока машину моют. А вы тоже стреляете?

— Я нет, боже упаси, — засмеялась Марина. — Это вон Машка любит.

— Я тоже люблю, ещё в школе стрельбой увлекалась, — сказала Вера, улыбаясь во все зубы. — А Танюха трусиха у нас, уши ладошками закрывает.

— Ой, не ври, — поддержала я Веру. — Я тоже стреляла несколько раз, и даже попадала.

— Это в тире, да? — иронизировала Вера. — Из пневматической ружбайки.

— Шашлычки горячие, налетай!

На стол подали охапку унизанных мясом шампуров. Принесли стаканчики, стали разливать напитки. Все суетились, галдели, на нас уже особо и не обращали внимания. Зато я во все стороны «давила косяка», высматривая «январского маньяка», который был тогда с Тороповым. Я его совсем не запомнила, но думала, что, может быть, узнаю по голосу, и боялась, что он узнает нас.

Мне в руку сунули стаканчик с водкой, на тарелке передо мной появились несколько кусочков шашлыка, два кругляшка помидора и веточка петрушки. Вера от водки категорически отказалась, сказав:

— Я же за рулём, нам с помывки потом ещё домой ехать…

Пригубив водки, я схомячила два кусочка шашлыка с помидоркой и заметила, что Вера насыщается лишь покусыванием веточки петрушки. Торопов пить тоже не стал, но шашлыка поел.

— Ты почему ничего не ешь? — спросил он у Веры. — Хороший шашлык, рекомендую.

— У меня желудок болит от тяжёлой пищи, — сказала Вера. — Я йогурты ем. Налей мне соку вон того.

— Вряд ли у них тут йогурт есть. — Он выплеснул из Вериного стаканчика водку, взял коробку, ополоснул соком стаканчик, снова выплеснул и налил уже побольше.

— Спасибо, — сказала Вера, отпив глоток. — Давай лучше постреляем.

— Давай.

— Ты пойдёшь? — спросила меня Вера.

— Угу, — кивнула я, дожёвывая шашлык и допивая из Вериного стаканчика сок.

Мы выбрались из-за стола, и Торопов повёл нас к помосту. На полпути мы остановились и подождали, пока он сходит к своему крузеру за карабином.

— А патронов сколько у нас? — спросила Вера, когда он снова к нам присоединился и мы пошли дальше.

— Три коробки у меня, 60 штук. Хватит?

— Чур, я первая! — сказала я.

Мы подошли к помосту. На нём лежало различное оружие. Я в нём не разбираюсь, но нарезное от гладкоствольного отличить могу. Там было и то и другое. Пока Торопов расчехлял свой карабин, Вера быстро прошлась вдоль помоста, прикасаясь к каждому стволу рукой. Потом она посмотрела вперёд, куда стрелять.

— Мишени очень близко, тут же меньше пятидесяти метров, — сказала она. — Жень, а можно вон на той двухэтажке на цоколь стаканчиков с песком наставить, или хотя бы шишек сосновых? По стене видно, что в неё часто попадали, она вся в дырах. Туда же можно стрелять?

— Так далеко? Это же метров двести!

— В районе ста пятидесяти, — сказала Вера.

— Сейчас сделаем.

Торопов ушёл за стаканчиками. Через минуту с целой стопкой стаканчиков в руках он проследовал мимо нас и отправился их расставлять.

— Тебе вот из этого комфортно будет стрелять, — сказала Вера, указывая на одну из лежащих на помосте винтовок. — Мелкокалиберная тозовка. Патронов много. Или вот из этого — пять сорок пять, коллиматорный прицел.

— Выглядит как обычный автомат, — сказала я.

— Да, — согласилась Вера. — Только одиночными стреляет.

— Из чего проще?

— Из автомата, — улыбнулась Вера.

— Вот, ты улыбайся почаще, особенно ему — сказала я, видя, что Торопов возвращается. — А то у тебя вид слишком сосредоточенный.

— Ну что, девушки, готовы? — спросил Торопов, подойдя.

— Готовы, — улыбнулась Вера. — Оба магазина я снарядила.

— Я вот из этого хочу, — ткнула я пальцем в штуковину, которую советовала Вера. — Тот слишком большой.

— Покажи ей, — кивнув на меня, попросила Вера.

— Так, Татьяна, смотри. — Торопов взял «автомат» в руки. — Вот так держим, здесь и здесь. Прижимаем к плечу. Можно, кстати, вон туда на стойку цевьём положить, если тебе держать тяжело или неудобно. Сейчас попробуешь… Так, прицел. Ты куда стрелять будешь?

Я посмотрела туда, где он расставлял стаканчики. Их было почти не видно.

— А я там и не вижу ничего. А вот в эти бутылки можно?

— Про то забудь. Вот бутылки нормально, да. Бери в руки, держи. Вот так, повыше приклад, упирай в плечо, а не суй под мышку. Вот. Ноги вот так расставь. Пошире, эту чуть вперёд. Наводи на бутылки. Смотри вот сюда в рамочку. Видишь там красную точку?

— Угу, вижу.

— Вот точку наводи на бутылку и, как наведёшь, плавненько пальцем на спуск нажимай.

— Не стреляет, — сказала я.

— Он не заряжен, — сказал Торопов. — Вот с упором ещё попробуй. Вот сюда опирай. Подожди, я тебе под ноги коробку подставлю, чтобы повыше. Становись. Не крути стволом. Клади, прижимай к плечу. Целься. В разные бутылки целься. В одну, потом в другую, и на спуск нажимай плавно, без рывка. Так лучше, с упором? Попробуй без упора ещё раз.

— С упором лучше, — сказала я.

— Хорошо, — сказал Торопов. — Пойдём заряжать. Вот это магазин.

— В котором встретились, — ляпнула я и тут же прикусила язык.

Торопов хмыкнул:

— Так это Вера была или ты?

— Вера, конечно! Иначе как бы она тебя потом узнала?

— Ну да, — согласился он. — Вот так присоединяется, вот так отсоединяется, если вот сюда нажать. Попробуй сама. Хорошо. Сейчас мы его снарядим патронами. — Торопов посмотрел на мои руки. — Давай я сам, а то ты ногти себе обломаешь.

— Пять штук, — сказала я.

Торопов вставил в магазин пять патронов.

— Готово! Пойдём на ящик. Так, становись, клади карабин на упор. Держи магазин, присоединяй. Теперь вот эту штучку — это предохранительная скоба, она не даёт стрелять — вниз передвинь. А теперь вот этот рычажок — это затвор — резко потяни на себя до отказа и отпусти. Отлично. Ты дослала патрон из магазина в ствол, и оружие готово к стрельбе. Прижимай приклад к плечу, целься и стреляй.

Четыре из пяти моих выстрелов попали в цель. Я уже хотела соскочить с ящика, но Торопов воскликнул:

— Стоп!

Я замерла.

— С последним выстрелом стрельба не закончена. Отсоединяй магазин. Дай мне. Взведи затвор, как вначале — на себя и отпусти. Ствол направь вверх и нажми спуск. — Автомат щёлкнул. — Так ты убедилась, что оружие не заряжено, — сказал Торопов. — Теперь сдвинь предохранительную планку вверх. Вот теперь всё, поздравляю! Ты очень дисциплинированная и послушная ученица. Понравилось стрелять?

— Не знаю, — сказала я, кладя оружие на помост. — Вроде ничего сложного и не так громко, как я думала, и в плечо отдачи почти нет. Я со страху больше сама давила.

— Может, из «тигра» попробуешь? — спросил Торопов.

— Не, я на Веру посмотрю.

— Тут будет громче, ушки побереги, — сказала Вера.

Я закрыла уши ладонями.

— Вот-вот.

— Тебе мои инструкции нужны? — спросил её Торопов.

Вера вскинула карабин и посмотрела в прицел:

— Пристрелян?

— В прошлом году пристреливал летом, так что… — Торопов развёл руками.

— Посмотрим, — сказала Вера и взяла с помоста магазин.

Она подсоединила магазин, что-то подрегулировала на прицеле, сняла карабин с предохранителя, взвела, очень быстро прицелилась и выстрелила. Выстрел был хлёсткий, резкий и гораздо громче, чем мои. Я не видела, куда она попала. Она снова что-то подрегулировала на прицеле, подняла карабин, и тут уже раздался не один выстрел, а сразу четыре, один за другим, с очень короткими интервалами. Я увидела, как на цоколе дома упали или разлетелись облачками пыли три стаканчика. Через несколько секунд последовала серия ещё из трёх выстрелов, потом из двух. Ещё три стаканчика с цоколя исчезли.

— Вот это да! — воскликнул Торопов. — Ты где так научилась стрелять?

— Я с детства стрельбой занимаюсь, — сказала Вера, улыбаясь и приводя карабин в исходное состояние. — У меня первый разряд. Расстояние маленькое, ни ветерка, условия идеальные, четыре попадания из девяти.

— Шесть же, — возразил Торопов.

— В два не попала. Их крошкой от стены сбило. Не считается. Твоя очередь.

Торопов стрелял совсем не так, как Вера. Во-первых, он стрелял с упора, а во-вторых, все десять выстрелов были раздельные — между ними были большие паузы — он долго выцеливал. Вера засчитала ему все пять упавших с цоколя стаканчиков.

Потом они отстреляли ещё по десять выстрелов.

— Я вообще не понял, куда ты стреляешь, — сказал Торопов после очередной Вериной серии. — Куда-то в стену гораздо выше.

— Неважно, — улыбалась Вера. — Я экспериментирую. Это же твой карабин, а не мой. Я к нему ещё не привыкла.

К помосту постепенно подтянулся народ, и вскоре звуки выстрелов стали напоминать перестрелку. Раздавались и серии по три и даже по пять выстрелов. «Парни оттягиваются», — сказал Торопов. Маша тоже дважды выстрелила из Тороповского «тигра», но больше не стала. Сказала:

— Слишком мощный для меня, всё плечо синее будет.

Торопов от Веры не отходил, а она, часто улыбаясь, очень мило проводила с ним время, периодически постреливая то из одного, то из другого оружия. Он больше смотрел на неё, а не туда, куда она стреляет. Было заметно, что они друг другу нравятся.

В Бердск на шиномонтажку мы вернулись уже в сумерках. Наша самурайка, когда Торопов включил в боксе освещение, стояла посреди одной из моечных площадок вся чистая, сверкающая и обдуваемая тёплым воздухом из калориферов.

С тех пор Вера с Тороповым стали дружить. Иногда после поездок в Бердск она возвращалась очень поздно, почти под утро, но Торопова к нам ни разу не пригласила. Я думаю, он даже и не знал, где мы живём.

Однажды Вера сказала:

— Я выяснила про того второго.

— И что? Кто он? — Меня этот вопрос никогда не переставал интересовать.

— Помнишь, у Жени в машине, где крепится зеркало заднего вида, заметно, что там обивку восстанавливали?

— Нет, не помню. Я вообще не помню, что там, в той машине. Машина да машина.

— Тогда в январе я опасалась, что нас могли на что-нибудь заснять, ну, знаешь, как это бывает, — камера видеонаблюдения, телефон. У Жени в руке, кстати, был телефон. В правой руке. Если он правша, что вероятней, то нападать на нас не собирался, иначе руку бы освободил. И телефон он не включал, я следила. А в машине я вырвала регистратор вместе с зеркалом. Зеркало бросила в снег, а регистратор забрала и уничтожила потом, потому что на него мы наверняка попали, когда нас фары освещали.

— Ясно, и что?

— Вот я и спросила Женю, что это у него тут у зеркала обивка попорчена. Он рассказал такую историю, мол, поехали они с одним приятелем поужинать, и приятель, когда они в кабак пошли, забыл стекло закрыть, а когда из кабака опять в машину вернулись, то увидели, что кто-то регистратор из машины украл вместе с зеркалом, к которому тот крепился.

— Наврал, значит.

— Не станет же он мне рассказывать, что они к каким-то бабам приставали и по шее получили.

— Ну, и дальше?

— Я спросила, как бы между прочим, что за приятель? Знаю я его или нет? Я же теперь многих его приятелей знаю. Он ответил, нет, ты его не знаешь. Это Олег Панарин, партнёр его по бизнесу, но он теперь не при делах, мол. Конечно же, сразу последовал мой вопрос — почему? А он говорит — нелепая история, несчастный случай — в январе поскользнулся на улице, упал и ударился головой, и так неудачно, что после травмы перестала действовать правая половина тела. Теперь инвалид на коляске, плохо соображает и плохо говорит. Живёт на Озёрной, у него жена, сын-школьник. Оформляют пенсию по инвалидности и Женя поддерживает — содержание платит, дивиденды.

— Ой, Вер, это же плохо…

— Согласна, плохо. Несчастный случай — всегда плохо. Я тоже посочувствовала Жене, а он хмыкнул и сказал, что, если честно, то он даже рад. Ещё та, говорит, гнида был этот Панарин. И мне, говорит, и другим много крови попил и печени поклевал. Даже жене и сыну теперь спокойней.

Я не нашлась, что сказать. Вера подошла ко мне, приобняла за плечи и спросила:

— Ну что, закрыта тема?

— Закрыта, — сказала я.

Глава 6

Если вы ждёте, когда же уже начнётся экшен, то спешу уведомить — не сейчас. Может быть, он вообще не начнётся в том понимании, каким вы его себе представляете, а по мне, так он начался с первой строчки. Для кого-то и взаимодействие (как Вера называет взаимоотношения) с умной колонкой Алиса может восприниматься как экшен, а для кого-то и совместное проживание на одной жилплощади с киборгом — плюнуть и растереть.

Апрель давно кончился. В июле я успешно сдала экзаменационную сессию и из девятнадцатилетней первокурсницы превратилась в двадцатилетнюю второкурсницу. В июле же мы с Верой на самурайке ездили в Рубцовск и две недели гостили у родителей. Самурайка своей нарядностью им понравилась, а когда мы решили все вместе съездить на рынок за покупками к празднованию моего дня рождения и окончания первого курса и за руль села я, то восторгу, фурору, опасениям и наставлениям не было конца. Как же, их доча, совсем несмышлёный ребёнок, сама водит такой синий и дорогой автомобиль! Умудрилась как-то и права получить, и вождение со второй попытки сдать.

— Пап, ты же сам меня на наших жигулях, а потом на тойоте учил. Мама каждый раз чуть в обморок не падала. Помнишь, мам?

— Не крути головой! Смотри на дорогу!

— Вот, точно как сейчас! — смеялась я.

В нашей старенькой двухкомнатной хрущёвке нас с Верой укладывали спать «в зале» на разложенном диване. Мы от розетки подтянули туда удлинитель для зарядки наших гаджетов. Вера «спала» у стенки и ночью тоже подзаряжалась. Балкон был открыт, бамбуковая занавеска, колыхаемая налетающим ветерком, чуть слышно постукивала своими бамбучинками, снаружи доносились звуки недалёкой железнодорожной станции, ночью особенно хорошо слышные — дома всё было как всегда.

Как-то вечером на кухне, когда мы с мамой в сумерках сидели вдвоём, она спросила:

— У тебя всё хорошо? Как у вас с Верой отношения, всё нормально, не ссоритесь?

— Всё хорошо, мам. Я учусь, Вера работает, всё нормально.

— Она такая сдержанная, строгая, а ты балаболка всегда была. Непонятно, что вас связывает.

— Может, это и связывает. Дополняем друг друга. Она хорошая, с ней спокойно. Правда как сестра.

— А у неё совсем никого нет?

— Нет. Только дядя, чья квартира, но она про него никогда ничего не рассказывала. А больше никого.

— Бедная девочка, — вздохнула мама. — А друг-то у неё есть?

— У неё Женя — целый Евгений. Здоровый, как медведь. Он бизнесмен, лет тридцать — тридцать пять ему, у него автомойка в Бердске, это рядом с Академом, десять километров, город-спутник. Мы туда ездили вместе пару раз, приглашал нас с Верой на ужин в ресторан. А у нас он ни разу не был, Вера не приглашает никого.

— А у тебя?

— Тоже есть. Витя зовут. Учимся вместе. Он старше на два года, новосибирец, в армии здесь у нас в Рубцовске служил.

— Серьёзно у вас?

Я пожала плечами:

— Жениться пока не собираемся.

— Предохраняйся там хоть.

— Ой, мам.

— Я ж за здоровье твоё беспокоюсь… Как там профессор сверху поживает?

— Нормально. Он бодрый ещё. Курит много — больше, чем папа.

— А ты не куришь?

— Не-е-е. У нас большинство девчонок в группе курят, ага. Вот жила бы в общежитии, может, глядя на них, и закурила. А так… Вера не курит, и я не курю.

Ещё мы с Верой сходили в мою школу. Она недалеко от нашего дома, на соседней улице. Пройти через два двора между пятиэтажками, перейти улицу, и вот она, школа. Трёхэтажная, буквой «Н», покрашена в салатовый цвет и обнесена металлической решетчатой светло-зелёной оградой. За школой спортгородок, мастерские и теплица. Зашли внутрь, а там на вахте охранница незнакомая. Гляжу, в вестибюль по лестнице как раз спускается наша учительница литературы.

— Татьяна Васильевна! — закричала я, помахав ей рукой. Она на нас посмотрела и узнала меня.

— Ой, кого я вижу, Таня! Алёна, пропустите, пожалуйста, девочек. Это мои бывшие ученицы.

Охранница кивнула, и мы с Верой прошли через турникет.

— Татьяна Васильевна, здрасьте, как я рада вас видеть! — Я прижала её руки к груди. — Это моя двоюродная сестра Вера из Новосибирска.

— Здравствуйте! Вы очень похожи, сразу видно, что сёстры. Надолго приехали?

— На недельку, родителей попроведовать.

— Встречала твою маму, она сказала, что ты теперь в университете учишься. На юридическом, кажется?

— Да, в НГУ на юридическом, закончила первый курс. Без хвостов! Как вы всё про всех помните?..

— Мы всех помним. Вы же по десять лет растёте у нас на глазах. Все наши ребятишки. Своих-то видела кого-нибудь?

— Некоторых видела, да. С некоторыми созванивались. Кто где сейчас. А я вот Вере нашу школу хочу показать.

Наш класс был на третьем этаже, и после разговора с Татьяной Васильевной мы отправились туда. В школе стояла тишина, коридоры пустые, безлюдно — каникулы. Откуда-то пахло свежей краской. Класс мой располагался в самом дальнем конце этажа и оказался заперт.

— Ты десять лет в этой школе училась? — спросила Вера.

— Одиннадцать. — Мы уселись на широкий подоконник одного из окон в рекреации. — Первые три года — начальная школа, наш класс был на первом этаже, а потом здесь — кабинет математики. Наша классная не Татьяна Васильевна. Она нам русский и литературу преподавала. А у нас Пелипенко Евдокия Всеволодовна — математичка. Она в школе, наверное, самая старшая по возрасту, ещё мою маму учила, заслуженный педагог. А ты как училась?

— Киборги не учатся в человеческих школах. У нас же нет детства. Мы сразу взрослые. И учат нас по-разному, согласно специализации. У военных это что-то напоминающее ваше военное училище. Два года. Год общий курс, год специализация.

Зря я её спросила. Даже представить не могу, какой она была, когда сюда попала. Видимо, всё же Дмитрию пришлось очень нелегко с ней. Как же он её всему человеческому учил?

— А до того, как сюда попасть, тебе много приходилось с людьми общаться и жить среди них?

— Два года в училище, но там людей мало — только персонал. Потом два года на «срочке» рядовой — там, наоборот, больше людей, киборгов мало, а потом ещё четыре года уже контрактная служба, пока на Тампе всё это не случилось.

— Выходит, тебе, — я посчитала, — со здешними всего двенадцать лет?

— Выходит, да.

— А сколько киборги живут?

— А никто толком пока не знает, — сказала Вера. — Всю механико-электронную часть можно апгрейдить или менять теоретически бесконечно. Живые ткани, собственно говоря, тоже, это как у людей и у сигомов. А вот мозг… Он у нас отличается, конечно, но основа у него одна, человеческая, и личность — это всё же мозг, а не нога, рука или даже сердце. Но ни один киборг, насколько я знаю, пока своей смертью от старости не умер. Вся наша смертность от прочих причин — несчастные случаи, катаклизмы, катастрофы, преступления, войны.

— А суициды были? Теоретически киборг же может лишить себя жизни?

— Может, причём легко — нет таких психологических барьеров, как у человека. Вернее, они есть, но их легко снизить или вовсе отключить. Но я про суициды среди киборгов ничего не знаю, хотя, скорее всего, были.

— Весёленькую мы тему завели, — задумчиво сказала я, глядя в окно на зелёный школьный двор. — Пошли домой, а то мама с работы придёт, а нас нет — потеряет.

В выходные, уже на папиной машине, мы съездили в деревню — двадцать километров от Рубцовска по гравийной дороге. Там у нас дом с участком, оставшийся после смерти бабы Нади, моей бабушки и маминой мамы. В домике никто не жил, за ним приглядывали соседи, а на участке они садили картошку, чтобы он не пустовал и не зарастал сорняком.

В деревне поехали на кладбище, сходили на могилку бабушки, посетили могилы близкой родни — я, считай, никого из них не знала или, если знала, почти не помнила живыми. На кладбище какие-то могилы были ухожены, покрашены, убраны искусственными цветами, а какие-то, было видно, что давно заброшены. Свежих не было вовсе.

— А здесь сейчас уже не хоронят. Где-то новое место отвели, — сказала мама, когда я обратила на это внимание.

В домике было веселей. На участке вдоль заборов росла малина и несколько кустов смородины и крыжовника. На яблонях во дворе густо висели красные ранетки. Повсюду таская за собой Веру, я «попаслась» и в малиннике, и у смородины, и под яблонями. Вера тоже «пробовала» всю эту кислятину, а я ей вполголоса объясняла, как нужно зажмуривать глаза, сжимать губы и причмокивать, когда ешь кислое. Зелёного садового клопа-вонючку, который просто не мог мне не попасться, я тоже Вере показала и, посадив на листочек, дала понюхать. Так же показала ей деревенскую баню и деревенский туалет — учиться так учиться. С большим интересом (это фраза такая, а на лице у Веры при этом каких-то особых эмоций не отразилось) она понаблюдала за курами и коровой с телёнком, прохаживающимися в соседском дворе за высокой сетчатой оградой.

— Ты их раньше, что, не видела?

— Видела, конечно, но вживую — нет. Ты же тоже не всех животных видела вживую?

— Ну, так-то да, — согласилась я. — Вернёмся в Новосибирск, надо будет в зоопарк сходить. Там такой крутой зоопарк, я по инету смотрела, а мы не были.

— Я несколько раз была с Дмитрием, — утёрла мне нос Вера. — Некоторых животных знаю по именам.

— Кого, например?

— Белых медведей Кая и Герду, снежного барса Ишима, орангутанга Бату…

— Это где такие медведи и орангутанги? — раздался мамин голос.

Она, надев оранжевые резиновые перчатки, надёргала в огороде лебеды и принесла охапку к сетке, чтобы перебросить корове и курам.

— Да это у нас в зоопарке в Новосибирске. Вера вон даже имена зверей помнит.

— А нас с отцом Валя со Славиком тоже туда водили. Давно, правда. У нас тут свой зоопарк, кормящий.

Телёнок как раз начал сосать вымя у подошедшей к лебеде коровы. Вера улыбнулась.

Перед отъездом мама и соседка тётя Нюся (Нюрочка, как её называла мама) обменялись гостинцами — мама тёте Нюсе отдала пакеты со всякими городскими вкусняшками, тётя Нюся маме — с деревенскими. Так уж заведено.

Попрощавшись, мы, уехали. Перед окончательным отбытием в Рубцовск ещё завернули на озеро — давненько я его не видела, и хотелось посмотреть, как оно там. На заросшем травой берегу прохаживались домашние гуси, слева, где вдоль кромки воды росли ракиты и ивы, разросся высокий камыш, и над водой не было видно ни одной чайки, а раньше одна-две обязательно летали.

— В классе пятом или шестом я последний раз здесь купалась.

— Как шестой закончила, — сказала мама, глядя из-под руки на озеро. — Тем летом баба Надя умерла, и тебя сюда на каникулы больше не возили.

— А ты плавать умеешь? — спросила Вера.

— Маленько умею, по-собачьи. И нырять умею с открытыми глазами.

— Надо нам в бассейн записаться и научить тебя плавать, — сказала Вера.

Мама с любопытством на неё посмотрела, и я подумала, что сейчас обязательно что-нибудь скажет, но она ничего не сказала.

В день отъезда из Рубцовска мы решили отбыть пораньше, чтобы добраться до Новосибирска засветло. Родители провожали нас до машины. Перед этим папа несколько раз спускался с третьего этажа с поклажей и укладывал всё в самурайку. У мамы, как всегда, глаза были на мокром месте. Мы попрощались, обнялись, поцеловались все друг с другом, и наконец-то мы с Верой сели в машину.

— Счастливого пути! — Мама через окошко нас перекрестила. — Осторожненько езжайте, девочки, не гоните.

Мы тронулись, я помахала родителям рукой, а они помахали нам. Мы выехали со двора на улицу, объехали квартал, проехали мимо школы, в окнах которой ослепительно сверкало отражённое восходящее солнце, и поехали домой. Вскоре ветер, врывающийся в окно, высушил мои ресницы, к которым я специально не прикасалась, чтобы не размазать. Вера молчала.

— Странные люди, да? — сказала я, закрыв окно и включив кондиционер. — Плачут, смеются…

— Нормальные, — сказала Вера. — Так вы устроены. Я вот не смеюсь и не плачу.

— У тебя вообще нет слёз?

— Слёзы есть. Слёзная жидкость для смачивания или омывания глаза. Но у меня этот механизм не связан с эмоциями. Эмоции сами по себе, слёзы сами по себе.

— А глаза, как орган зрения, у нас одинаковые?

— В целом да, но есть и отличия.

— Какие?

— У меня в каждом глазу есть ещё глаз, и все эти глаза показывают разное. Если всё нормально, то я вижу так же, как ты, плюс на это изображение накладываются ещё изображения, которые выводят контекстные и персональные данные.

— Но это же должно мешать смотреть! — воскликнула я, представив что-то похожее на виртуальные очки, только внутри. — Надо постоянно перефокусироваться.

— Нет, не так! Ничто не мешает, и перефокусироваться не надо. — Сейчас попробую объяснить. В глазу у нас — и у тебя, и у меня — есть слепое пятно. Это такое место на сетчатке, куда сходятся все волокна от зрительных рецепторов и уходят в мозг. Где этот пучок проходит сквозь оболочку, там рецепторов нет, и этим местом мы не видим, потому его и называют «слепое пятно». Представь, ты смотришь на пейзаж за окном, а посредине чёрное пятно. Представила?

— Представила. Но пятна же нет!

— Есть, просто мозг делает так, будто пятна нет. Мозг всё время его закрашивает для тебя чем-то подходящим по цвету и фактуре, аппроксимирует, а так как глаз всё время движется, мелко дрожит, то это место мы то видим, то не видим, а мозг, когда не видим, заменяет тем, что только что видели, и получается, будто никакого чёрного пятна нет.

— А оно есть, — понимающе кивнула я.

— А оно есть, — подтвердила Вера. — И вот, в мой глаз перед слепым пятном поместили камеру. Ма-а-ахонькую. Если бы её поместили не над слепым пятном, то она мешала бы свету попадать на рецепторы, загородила бы видимость, а раз она над слепым пятном, то я её тоже не вижу. А камера всё прекрасно видит, и то, что она видит, она, как и рецепторы, отправляет в мозг. Но поскольку у меня два мозга, живой и электронный, чтобы не мешать живому, всё отправляется в электронный. Он полученное изображение обрабатывает, распознает на нём различные, понятные ему, образы, например предметы, надписи, коды, метки и тому подобное, и получает из Сети обо всём этом информацию, формирует её, как картинку со схемами, надписями, пояснениями и отправляет в зрительный нерв, накладывая на то, что видит биологический глаз, и уже это смикшированное изображение попадает в живой мозг, где я вижу картинку, на которой всё подписано, отмечено, выделено, снабжено нужными комментариями и пояснениями.

— Ну ничего себе, ты так видишь?!

— Видела. Сейчас, конечно, не так. Это зрение контекстное или сетевое, и чтобы оно полноценно работало, нужна Сеть, а Сеть осталась там. А к здешней сегодняшней Сети мой мозг не подключён — это другая Сеть, не такая, и потому сейчас в контекстном режиме я вижу только то, что есть в мозге локально, а в нём лишь минимум.

— А к сегодняшней Сети твой мозг нельзя подключить?

— Можно. И какой-нибудь исследовательский центр, отдай ему меня на опыты, обязательно подключил бы, но я сама этого сделать не могу. Это, как ты не можешь сама себе сделать операцию по замене хрусталика, хотя это и не сложно. Хирурги нужны и оборудование.

— Ясно. А персональные данные? Ты сказала, есть контекстные и есть персональные.

— С персональным режимом всё в порядке. Для него Сеть не нужна. Мой электронный мозг посредством разных датчиков и естественного мозга собирает самую разнообразную информацию о моём организме, оформляет её в виде картинок, диаграмм, надписей и накладывает на изображение, поступающее через зрительный нерв в естественный мозг, и я всегда вижу, что и где у меня творится. Датчики вкуса, запаха, тактильных воздействий, усилий, температуры, давления, напряжения и тэдэ и тэпэ. Что-то можно подрегулировать, что-то может потребовать действий, какого-то вмешательства. Как бы пульт управления самой собой.

— Здорово!

— Да, неплохо. У людей и у сигомов в наше время тоже всё это есть, если кто желает. Отличается нюансами, но в целом очень похоже. Я в нынешнем интернете смотрю, сейчас это на уровне разработки нейрокомпьютерного интерфейса и различных бионических и электронно-механических органов слуха и зрения. Так что уже вот-вот появится. Я про это писала на своей страничке в «АфтерШоке». Найди мою статью «Волшебная таблетка» и почитай.

Я взяла смартфон, нашла страничку и стала читать.

Волшебная таблетка

Выглядеть дураком не хочет никто, но, не сомневаюсь, каждому приходилось оказываться в ситуации, когда знаний и опыта явно не хватало, а возможности на лету эту нехватку восполнить не было. Не очень-то приятно сидеть в компании собеседников, когда речь заходит о предмете, о котором у тебя нет ни понятия, ни представления, ни мнения. Сразу оказываешься лишним.

Если плохо учился, если мало читал, если ничего не слышал, не видел и ни о чём не думал, то, как говорится, «лучше молчи — умнее будешь казаться». Слушать, видеть, читать, учиться и думать — это долго и утомительно. Сформировать своё понимание, суметь его сформулировать, высказать и подкрепить аргументами могут далеко не все. Вот если бы была такая волшебная таблетка!.. Проглотил её — и ты умный, ты всё знаешь, у тебя на всё готов ответ, и не надо жечь лучину, портить глаза и тратить время, наживая сколиоз, сидя над скучной книжкой.

До недавних пор такой таблетки не было, но теперь она появилась — это интернет. И пусть проглотить таблетку мы всё ещё не можем, но она уже у нас в руке, она создаёт в нас иллюзию всеведения. В неё напихано столько всего, что, и не глотая, мы чувствуем себя умнее. Пусть знаний не прибавилось, но теперь можно не молчать смущённо, когда собеседники заводят разговор о чём-то неизвестном. Есть таблетка в потной ладошке! Стоит её немножко встряхнуть — и вот тебе готовые знания, суждения и даже выводы на нужную тему!

Пусть таблетка «грязная» и содержит токсичное количество информации вторичной, тривиальной, избитой и откровенно ложной. Пусть подавляющее большинство страничек в инете не содержат никакой первичной информации и являются плохо структурированным цитатником уже миллион раз цитированного. Пусть поисковик по запросу выдаст тысячи ссылок, просмотреть и тем более изучить которые в обозримое время не представляется возможным. Мы справимся, мы пробьёмся! Мы поймём, что существуют 5—10 ключевых работ, которые содержат 90 % полезного и значимого по интересующему вопросу, а остальное — это компиляции, цитаты, перепевки, вариации и т. п., имеющие очень низкий уровень информативности. Нас не испугают ни сама «интернет-помойка», ни царь этой помойки — поисковик.

Будем надеяться, что таблетку рано или поздно очистят. Нет, её не сделают идеально стерильной и абсолютно безвредной. Она всё равно будет содержать вредные примеси и специализированные добавки — рекламу, манипулирование, порнографию, но, по крайней мере, от многократного дублирования, «белого шума» и вредоносных паразитов её должны избавить.

Стадия нулевая — таблетки нет

Если таблетки нет, за информацией мы должны ходить сами — в школу, в университет, в библиотеку, в поход. Информация рассредоточена по множеству источников, плохо структурирована и труднодоступна. Источники очень разнообразны, но я бы их свела к трём видам:

— общий (книги, изображения, аудио-видеозаписи — всё, что можно оцифровать);

— чужой (чужие знания, опыт, которые можно получить только при личном общении);

— непосредственный (информация, для восприятия которой необходимо личное участие, — впечатление от пейзажа, от блюда, от секса и т. п.).

Лишь за той информацией, которая у нас в голове, ходить не нужно — она всегда при нас. Добавлю четвёртый вид источника:

— личный (собственные знания, опыт).

Информация, которую мы получаем, практически не зависит от внешнего контекста и абсолютно не зависит от внутреннего, т. е. на неё окружающая нас обстановка и наше внутреннее к ней отношение никак не влияют — она не умеет «подстраиваться» и не «оценивает» уровень нашей информированности ею.

Стадия первая — таблетка в руке

(Каждая следующая стадия не отменяет предыдущих, но включает их в себя.)

При появлении таблетки в руке все общие источники сливаются в один — в таблетку. В идеале информация из таблетки может быть структурирована практически по неограниченному числу формальных параметров и их комбинаций, что позволяет её быстро находить, сопоставлять, подбирать, отбирать, анализировать и т. д.

Таблетка при высокой степени структурированности содержащейся в ней информации уже может «выстроить» наш внутренний «псевдоконтекст» (анализируя запросы) и управлять потоком входящей для нас информации (контекстная реклама).

Стадия вторая — таблетка на глазу

Чем ближе таблетка из ладошки будет перемещаться к мозгу, тем больше контекст должен ею управлять.

Для лучшего понимания этой фразы вспомните, например, про свой смартфон или про виртуальные очки. Проглотить таблетку мы не можем, но почему бы её из руки не переместить поближе — к глазам, к ушам, к показателям пульса, давления, двигательной активности? Таблетка будет «видеть» то, что видят глаза, «слышать» то, что слышат уши, «знать» значения прочих показателей и, анализируя этот контекст, будет давать подходящую информацию глазам и ушам, а те отправлять её в мозг, т. к. сама таблетка это делать не может, да и не должна.

И вот тут возникает новый аспект деятельности таблетки — она уже может воспринимать доступный ей и более широкий, чем ранее, внешний контекст. Не думаю, что в этом плане есть что-то сложное. Распознавание образов (лиц, предметов, обстановки), ключевые слова, фразы, звуки, навигация (местоположение), электронные метки, штрихкоды (любая дополнительная информация), обмен информацией с другими таблетками и иными устройствами (интернет-вещи) и т. д. Таблетка находится в специализированном инфополе — в «родной» для себя среде — и может, сообразуясь с контекстом, поставлять информацию из инфополя нашим органам чувств (зрению, слуху).

Конечно, всё ещё сохранятся формализованный подход, т. к. таблетка знать не знает и ведать не ведает, что у хозяина в голове, какая информация для него важнее и какая степень детализации и глубины необходима. А если интерес хозяина не в контексте, то таблетка и вовсе не может самостоятельно ничего «понять». Вот если бы ей получать контекст как извне (от окружающего мира), так и изнутри (от хозяина).

Стадия третья — таблетка в голове

Всё, описанное выше, так или иначе сегодня уже реализуется, и поскольку на «АфтерШоке» тусуется народ исключительно умный, и у каждого таблетка «в руке» или «на глазу» уже есть, то ничего нового я пока не сказала.

Чтобы третья стадия наступила, таблетку надо «проглотить». Она должна уметь взаимодействовать с мозгом непосредственно. Схожие попытки уже предпринимаются, и я не буду тратить время на поиск описаний сегодняшних достижений и опытов по разработке интерфейса мозг-компьютер. Даже любимый на АШе Илон Маск что-то такое анонсировал.

По моему мнению, разговоры о попытках что-то «записывать в мозг» сегодня преждевременны и даже глупы, особенно если речь идёт о записи в реальном времени. О снятии копии мозга ещё как-то можно гипотетически рассуждать (перед смертью из мозга инфу «слили», а потом «залили» в другой мозг), но и это для меня на грани дурдома.

Для реализации третьей стадии записывать в мозг ничего не надо. Во-первых, зачем? А во-вторых, у нас есть всё для того, чтобы информация записывалась в мозг в реальном времени — наши органы чувств и нервная система. Таблетке не надо ничего записывать, ей достаточно подавать в нужные нервные узлы нужные сигналы, которые будут восприниматься нами как зрительные, или звуковые, или какие там ещё бывают образы, а уж мозг с этим пусть сам разбирается, как разбирается вот уже сотни тысяч лет.

А как же таблетка будет считывать информацию из мозга? Я думаю, и это таблетку не затруднит, если не пытаться учить её «понимать» считываемое и ограничиться лишь формальным подходом. Опять же, мы и сами толком не знаем, что такое «понимать» и как это понимание происходит. Вполне вероятно, что наш мозг тоже недалеко ушёл от формализованных методов обработки информации, просто пока мы не доросли до его логики и математики.

Предположим, у нас есть некая карта мозга. Мы знаем, что согласно карте такие-то участки мозга проявляют регистрируемую активность при работе со зрительными образами, такие-то со звуковыми, такие-то с абстрактными, такие-то с конкретными, такие-то при тактильном воздействии, такие-то при температурном, такие-то при гневе, такие-то при страхе… (я пишу очень условно, лишь для иллюстрации, не владея никакими специальными знаниями и не предлагая никаких конкретных решений). Таблетка прекрасно может «понимать», откуда идёт сигнал, и получать его структуру для анализа.

Структуру же сигнала я представляю как некий гештальт-спектр, порождённый слиянием гештальт-спектров более низкого уровня, порождённых слиянием гештальт-спектров более низкого уровня, порождённых слиянием гештальт-спектров более низкого уровня… Этакая рекурсия… порождённых слиянием элементарных (простейших) гештальт-спектров. Вот здесь и нужны математики, чтобы найти или разработать подходящие математические модели.

Сопоставляя локацию сигнала, его интенсивность и его структуру, таблетка вполне может получить внутренний контекст, чтобы определить, в какую сторону рыть и как глубоко.

Если гештальт-спектры образов у разных людей одинаковы (что навряд ли) или похожи (что возможно), то задача упрощается — ничто не мешает структурировать информацию и по гештальт-спектрам.

Если же гештальт-спектры образов у разных людей различаются, то задача усложняется, но всё равно решаема — просто проглоченная таблетка не будет сразу «понимать» хозяина. Она будет постепенно учиться его понимать. И если таблетку «проглотить» ещё в роддоме, то к тому времени, как хозяин заговорит, таблетка вполне себе будет «знать», какой гештальт-спектр что означает, и прекрасно свяжет хозяйские хотелки с инфосферой.

Осталось лишь понять, как и кто будет составлять практически бесконечную базу гештальт-спектров в инфосфере. А её будут составлять все, «проглотившие» таблетку. Им для этого ничего особенного и делать-то не надо. Всё как всегда — нужно учиться, читать, слушать, видеть и думать, а таблетка в процессе обучения будет получать внешний и внутренний контексты и устанавливать между ними связи, чтобы в следующий раз этими связями воспользоваться для обслуживания хозяина.

Информации у каждого будет — море разливанное, ума — палата, возможностей — немеряно, но дураки как были, так и останутся. Можете не сомневаться.

Я прочитала статью и все комментарии под ней. Меня особенно поразил один, где Веру спрашивали, уж нет ли у неё в мозгу такой «таблетки».

Вот она сидит рядом со мной, ведёт нашу самурайку, и я знаю, что «таблетка» в мозгу уже есть. Пусть пока только у Веры, но буквально завтра она появится у меня, у кого угодно, и это никакая не фантастика.

А про плакать мы с ней ещё поговорим, потому что я не знаю, что ей ответить, если она спросит: «Почему ты плачешь и зачем тебе это вообще уметь делать?» Человек и не станет о таком спрашивать — он знает, что никто не ответит. А Вера спросит.

Глава 7

— Мам, а меня когда крестили? — спросила я в одном из разговоров по телефону.

— Ой, я уже и не помню, — задумалась она. — А что это тебе на ум пришло?

— Не знаю, стукнуло что-то, — сказала я. — Мне сколько лет тогда было?

— Перед школой, — стала вспоминать мама. — Семь лет, значит. Вместе с Вовкой тогда покрестили вас. Мама — баба Надя — всё ругала нас с отцом, что сами, мол, крещёные, а дети нехристи, а сама-то членом партии была и меня тоже поздно крестили. Сначала вроде как нельзя было, а потом уже стало и можно.

После этого разговора с мамой я Вере предложила:

— А давай мы тебя окрестим?

— Зачем?

— Не знаю. Будешь первой киборгом-православной.

— А ты крещёная? — спросила Вера.

— Да, крещёная.

— Я тоже, — сказала Вера.

— Как?! — удивилась я. Мне такое в голову не могло прийти — Вера крещёная!

— Нас, тактических, в первый год всех крестят.

— И крестики носите?

— При крещении надевают, но потом носить не обязательно. С историей религии знакомят и с канонами православия. Я три молитвы знаю, а среди киборгов есть священники.

— Для этого же в бога нужно верить, обряды соблюдать! — воскликнула я.

— А ты веришь? — спросила Вера.

— А ты встречала верующих людей? — задала я встречный вопрос, так как не знала, как ответить.

— Да. В армии многие верят. Есть даже пословица, что в окопах не бывает атеистов. И крестики носят, и перед иконами молятся.

— Ну а в бога-то они верили, как думаешь? — не отступала я.

— Ну, раз молились, значит верили. Мама в Рубцовске, когда мы уезжали, перекрестила нас, помнишь? — Я кивнула. — Она верит в бога?

— Наверное, ты права. Раз перекрестила, то, значит, верит, чего бы там ни говорила сама, если спросить, верит или нет. Просто, вера, она по-разному проявляется. Например, для меня православие, это не религиозность, не вера в бога, а, скорее, принадлежность к вере моих предков, единство с моим народом, с его историей, культурой. Звучит избито и высокопарно, но так есть. Если и я православная, и ты, то мы сёстры во Христе.

— Принадлежность к одной вере и единство — это мне понятно и нравится, — сказала Вера. — А как быть с тем, что тебя создал бог, а меня — человек. Получается, человек для меня должен быть богом, но мне это так ни разу даже не пытались подать. Наоборот, мне всегда внушали, что хоть я и отличаюсь, но я, прежде всего хомо, то есть человек, а значит и принадлежу, и едина. И душа у меня, значит, есть. Ты согласна?

— Согласна! Мне нравится, что мы сёстры во Христе. А Дмитрий знает, что ты крещёная?

— Нет. Мы на тему веры и религии никогда не разговаривали.

Вскоре мы купили два серебряных крестика и освятили их в церкви. Я так и не спросила Веру, какое имя ей дали при крещении, — у неё и так уже было два: Вера и Ритка, и мне не хотелось узнавать ещё и третье. Я его узнала позже.

Восьмого августа исполнился год, как мы с Верой познакомились, и было решено это событие отметить.

— Как будем праздновать? — спросила я. — Есть предложения? Приглашать кого-нибудь будем?

— А кого нам приглашать? — спросила Вера.

— Ну, как кого? Например, твоего любимого Торопова.

— Он не любимый. Просто, с ним удобно. У него оружие есть, а я люблю стрелять. У него квадроцикл есть, а я люблю на квадрике покататься. И он не приставучий. А давай мы его не будем приглашать?

— Всё-таки вдвоём?

— Нет, я не это имела в виду. Давай, пусть нам Торопов пикник организует? У него яхта есть.

— Ага, а ты любишь на яхте поплавать, да? — рассмеялась я.

— На яхте ходят, а не плавают, — назидательно сказала Вера.

— Что, прям яхта?

— Ну, не как у олигарха, но яхта, да. Девять метров длиной посудина с парусом. Мне понравилась. Чёрная каракатица. Правда, она белая и называется «Арго», как у Тесея. Сдаётся в аренду для прогулок по Обскóму морю всем желающим и самому владельцу тоже, я так понимаю. А кого ещё пригласить? Витя же твой в отъезде, а одному Торопову нас двоих много будет.

— Может, Дмитрия? — спросила я.

— Нет, конечно, — сказала Вера. — Дима и Женя… Ни в коем случае. У тебя что, кроме Вити, знакомых мужчин нет?

— Сергей Игоревич, — смеясь, сказала я.

— Я бы его с удовольствием пригласила, — сказала Вера. — Он ко мне хорошо относится. Но не выходит он из квартиры по состоянию здоровья, сама знаешь.

Я перебрала своих одногруппников, но нет. Ни с кем из парней настолько не дружила, чтобы на яхту приглашать.

— Я Ваню приглашу.

— Что за Ваня? Почему не знаю?

— А это в июне, перед тем, как мы в Рубцовск ездили, ты как раз у Торопова была, наверное, на яхте с ним каталась, а меня Виталя, помнишь, тёть Валин сын, — ты его на вокзале видела, пригласил на парад в день их училища, и там я познакомилась с его сослуживцем, тоже из войсковой разведки. Ваней зовут.

— Что за училище?

— Военное, тут в Академе.

— НВВКУ? Знаю, я там бывала в наше время один раз по обмену опытом.

— Он мне тогда экскурсию после парада устроил. Показал всё, казармы, учебные классы, столовую, кухню — они там водку тогда пили. Скромный такой, здоровый, почти как твой Торопов, номер телефона дал, приглашал сходить куда-нибудь, но я так и не позвонила. Нормально же будет пригласить?

— Думаю, да. Если он тебя помнит, конечно. Это сколько уже времени прошло?

— Помнит, — рассмеялась я. — Я ему поцеловать себя дала. Мне интересно было, как он, такой здоровый, ко мне наклоняться будет.

— И как?

— Он меня поднял.

— А ты знаешь, что на Обском море есть остров Тань-Вань? Его ещё Тайванем называют.

— Серьёзно, что ли?

— Тань-Вань, да. Символично получается.

Пикник нам Торопов пообещал устроить одиннадцатого, а восьмого мы были дома вдвоём.

— Вера, прошёл год.

— Да, Танюш, прошёл год.

Вера сидела на диване, а я лежала рядом, поджав ноги и положив голову ей на колени. По телевизору показывали новости, но звук был включён настолько тихо, что я не слышала, о чём там говорят. И не хотела слышать.

— Ещё через год я буду твоей ровесницей, а потом стану старше.

— Ты и так старше, — Вера погладила меня по волосам.

— Я не про возраст, я про внешность.

— Года два-три у нас ещё есть, а потом нам придётся сменить квартиру и круг общих знакомых, которые знают нас обеих, и уже тебе стать старшей сестрой, а мне младшей.

— А маму с папой тоже сменить? — мотнула я головой, стряхивая Верину руку.

— Просто, мне придётся больше с ними не встречаться.

— А ты совсем не меняешься? Никогда? — я повернулась на спину и посмотрела вверх, на Верино лицо.

— Меняюсь, но медленнее.

— Насколько медленнее?

— Не знаю, может, раз в пять. Или ещё медленнее. Не знаю. Можно делать макияж, который будет меня взрослить, носить одежду, делающую фигуру бесформенной, сутулиться.

Я села, скрестив по-турецки ноги.

— Ты и так вечно, как Золушка, только сажи на носу и не хватает. И что только Торопов в тебе находит? Зимой и летом одним цветом…

— Я хорошая, — сказала Вера с моими интонациями.

Я невольно хихикнула.

— Ишь ты, какая хитренькая. Это мои слова.

— Что, пойдём спать? — спросила Вера после того, как мы секунд двадцать молча смотрели в еле шепчущий телевизор.

— Не, погоди. — Я придержала её за руку. — Я просто задумалась с этим всем — у тебя есть план?

— План чего? — спросила Вера.

— Ну, не знаю. План жизни! Не собираешься же ты вот так до 2067 года прятаться. Или собираешься? Ведь появляться тебе раньше, чем ты исчезнешь, нельзя. Да это и невозможно с точки зрения даже простой логики. Как тебя будет две?

— Как будто попасть сюда из 2067 года с точки зрения логики возможно, — задумчиво и как-то безнадёжно проговорила Вера.

Я не знала, что тут сказать. Вера встала и прошлась туда-сюда между креслами.

— Это же абсурд! — Она остановилась. — Ну посуди сама. Например, получается, что любой атом полимера, который сейчас входит в состав моего скелета, существует одновременно во мне, допустим вот в этой коленной чашечке, — она хлопнула себя по колену. — И где-то там, где лежит до тех пор, пока его добудут, чтобы пустить на изготовление этой коленной чашечки. А это невозможно. Значит, я оттуда сюда не перемещалась.

Она развела руками.

— Даже если предположить, что это всё происходит в каком-нибудь романе про попаданцев, то переместиться должна была некая моя нематериальная сущность и тут в кого-нибудь вселиться, но опять проблема — откуда здесь нашёлся для вселения киборг? Вот вселилась бы эта сущность в тебя, и никаких проблем — фонтанируй креативом, описывая, как киборг Ритка невольно превращается в человека Таню. Так нет же, в меня вселилась, в ту, которой здесь не было и ещё сорок лет не будет. Это в алформации всё хорошо — там прошлое, настоящее и будущее существует одновременно, только я не знаю как. Не учили нас этому.

— Подожди! — Я потрясла головой. — Что-то я ни фига не понимаю. Вот смотри, миллионов поколений предков, начиная с той обезьяны, которая первая с дерева слезла, у тебя нет. И потомков ты не наплодишь, какими материнскими капиталами тебя ни озолоти. И не делаешь ты ничего такого, чтобы это хоть на что-то как-то радикально повлияло. Все твои действия сейчас — это как камешек на берегу Крыма в воду бросить и где-нибудь на берегу Антарктиды ждать, когда там расходящиеся от этого камешка круги пингвинов смоют. Так может, когда ты сюда попала, там, где ты была, стало так, что тебя и не было?

Мы смотрели друг на друга, как две сумасшедшие дурочки.

— Ты с Дмитрием на такие темы не разговаривала? — спросила я.

— Нет, — сказала Вера. — Ты, Тань, даже представить себе не можешь, какой я была. Я за первые два года здесь по настоянию Дмитрия столько книг и прочего всего из интернета прочитала, что у меня сложилось впечатление, будто я не на сорок лет назад угодила, а на другую планету.

— Может, это и есть другая планета, а ты инопланетянка.

— А звёзды, а Кольцово, а русский язык, а люди — откуда тогда я их знаю?

— Какие-то чудеса, — обречённо протянула я.

— Чудес не бывает, — убеждённо сказала Вера. — Всё что угодно бывает, кроме чудес.

— Но что-то же надо делать!

— Что?

Я подумала, но ничего достойного не придумалось, и я спросила:

— Что ты умеешь делать лучше всего?

— Я не знаю, — пожала плечами Вера. — Я рядовой киборг, предназначенный для несения военной службы. Никакими выдающимися способностями в этой области среди себе подобных не отличалась. У меня выше реакция, чем у обычного человека, выше выносливость, больше специфических знаний и умений, но это в сравнении именно с людьми. Если брать аналогичных киборгов — я точно такая же. Я хороший командир уровня младшего офицерского состава — лейтенант, капитан. Я хороший тактик на этом уровне, но не выше, и уж точно не стратег, не военачальник. Вот и всё. Взводная рабочая лошадка. Удержать позицию, захватить позицию, организовать и реализовать диверсию, провести допрос. Наверное, в армии я была бы на месте. Вот ты что умеешь делать лучше всего?

Я снова задумалась.

— Ничего. За что ни возьмись, всегда найдётся кто-то, кто сможет это сделать лучше.

С Ваней мне пришлось созваниваться несколько раз. «Сестру Виталия с дня училища» он вспомнил сразу, что меня обрадовало, но я всё равно на всякий случай упомянула своё имя, а то вдруг он его уже забыл. Я, мило щебеча, мимоходом обмолвилась, что экскурсия по училищу мне очень понравилась, что потом я уезжала на каникулы домой к родителям, где часто вспоминала, как мне было интересно, и что теперь меня друзья пригласили на пикник и я хочу предложить составить мне компанию.

— Когда это будет, — предсказуемо спросил Ваня, специально выведенный мной на этот вопрос, и я уточнила, что в ближайшее воскресенье. Он поблагодарил за предложение и согласился. Ура-а-а!

Второй раз я позвонила ему в пятницу, сказав, что пикник запланирован на берегу Обского моря, но где точно, я пока не знаю, но знаю время — полдень. При себе или на себе ему надо будет иметь плавки, поскольку намечаются купания с русалками и вождение хороводов на мелководье. Ваня уточнил, нужно ли брать с собой ласты и трезубец, чем меня обрадовал, так как отсутствие у человека чувства юмора меня всегда настораживает и даже разочаровывает.

— Нас на место погружения повезут на машине, — сообщила я. — Ровно в двенадцать, когда машина может превратиться в тыкву, я заеду за тобой, если ты скажешь куда.

— Так может, лучше мне куда-то подъехать? — спросил Ваня.

— Ну, куда же ты поедешь с трезубцем, — хихикнула я. — К училищу могу подъехать, прямо к танку.

У них у входа в училище на постаменте танк стоит.

— Нет, тогда лучше на Демакова подъезжай. На конечную. Знаешь?

— Конечно, знаю, — сказала я, хотя и не знала. Вера наверняка знает.

В третий раз я позвонила за час до встречи.

— Привет! Ну что, погладил плавки? Готов?

— Привет! Плавки погладил, трезубец наточил! Готов!

— Отлично! Ровно в двенадцать. Где конкретно на конечке?

— На крыльце торгового центра буду стоять в плавках и с трезубцем. Помашешь мне рукой, и я тебя увижу.

Без десяти 12 мы с Верой сели в самурайку и поехали на Демакова. У торгового центра Вера остановилась, я вышла из машины и увидела Ваню — в джинсах, в футболке, с букетом цветов и с пакетом в руке. Я помахала ему рукой и пошла навстречу. Он меня увидел, помахал букетом и стал спускаться по ступенькам. Внизу мы встретились.

— Привет! — сказал он, протянул мне букет и как ни в чём не бывало поцеловал в щеку.

— Спасибо!

Я обхватила рукой его руку пониже локтя и повела к самурайке.

— Я тут тебе военный подарок приготовил, — он тряхнул пакет. — Тебе должно идти.

— Кирзовые сапоги? — спросила я.

— Почти.

— Садись назад.

Он открыл дверь, пропустил меня, я села, подвинулась по сиденью на другую сторону, он сел и захлопнул дверцу.

— Поехали, шеф, — сказала я. — А ты тут, на Демакова, живёшь?

— Нет, мы тут компанией квартиру снимаем, держим там гражданку, чтобы переодеться, когда в увольнение или в самоход, ну и, водку пьянствуем иногда. Ещё на компе в танчики играем — как без танчиков военному?

— Угу, — поддержала я. — Ещё девушек водите. Без них-то тоже, небось, скучно.

— Я ни-ни, — с серьёзным честным лицом заверил Ваня. — Гантели у меня там есть на кухне. Пудовые. Я с ними.

В Бердске на стоянке у шиномонтажа Вера припарковала самурайку и сказала:

— Приехали.

Ваня полез в карман:

— Сколько мы должны?

— Вылазь, — рассмеялась я. — Уплочено!

Торопов на своём крузере нас уже ждал.

Ваня и Вера покинули самурайку с левой стороны одновременно и мне было забавно наблюдать за Ваней, когда он увидел Веру, так похожую на меня, потом подходящего Торопова, а потом как тот, подойдя, «меня» поцеловал и протянул Ване руку:

— Женя.

Ростом Ваня был выше Торопова, но Торопов массивней, шире — все же почти на десять лет старше.

Я, с букетом в руках, вылезла с другой стороны машины, и, смеясь, крикнула:

— Это Иван!

Пока я топала кругом, Вера тоже протянула Ване руку:

— Вера.

— Иван, — сказал тот, косясь на меня.

Торопов встретил меня, чуточку приобнял, чуточку коснулся своим сломанным носом моей щеки:

— Привет, Таня. Ух, какой букет! Мне?

— Это нам с Верой Ваня подарил.

— Ну, если вам, тогда не претендую.

Мы провели отличный день. И Ваней, и Тороповым было рассказано столько смешного — мы хохотали как сумасшедшие. Иногда я даже держалась за живот, а из глаз от смеха текли слёзы. Правда, Вера не смеялась, но она улыбалась и всегда поддерживала разговор. Торопов, наверное, уже привык к её сдержанности, да и Ваня вроде понял, что из нас двоих хихикалка-хохотушка я, а у Веры всё время «морда тяпкой» — что-то из разряда «не уронить достоинство» и «не потерять лицо». А может, просто лишних морщин боится. Они с Тороповым над ней даже немножко подшучивали, но немножко и очень корректно. Я в этом к ним не присоединялась, а, наоборот, обстёбывала их и в чём-то себя. Мне пришло в голову, что Веру надо научить быть «немного с прибабахом». Собственно, она такой и была — со своеобразным чувством юмора а-ля поручик Ржевский, который не ведает, что творит. По крайней мере, с виду Вера никаких особых затруднений не испытывала. Правда, я плохо представляла, каково ей на самом деле — я так ни разу и не смогла представить, что она ощущает и переживает, когда находится среди многих людей, а не с кем-то один на один, как с Дмитрием, Тороповым или со мной. Когда вокруг неё целая моя семья — мама, папа, разные родственники, или как на стрельбище тогда, или на яхте сейчас — все что-то говорят, смеются, едят — всё бестолковое будто бы, бессмысленное, не имеющее никакого значения, но оно всё общее, для всех естественное, понятное, объединяющее даже. А она одна, совсем чужая, другая. Пусть об этом никто, кроме меня не знает, но сама-то она знает. И ей же, наверное, тоже хочется быть со всеми, быть такой, как все.

В разгар организованного Тороповым застолья я вспомнила про Ванин подарок — он пока так и лежал в пакете, и у меня зудело, что же там такое?

— Кирзовые-то сапоги когда мерить будем? — я наклонилась, взяла пакет и передала Ване.

Пакет был лёгкий — явно, не сапоги. Ваня сунул в пакет руку, достал что-то свёрнутое, развернул, и мы увидели зелёный армейский берет. Ваня хлопнул им, расправил и подал мне:

— Держи! Войсковая разведка, девятая рота.

Я повертела берет в руках и надела на голову.

— Подожди, не так, — сказала Вера. Я повернулась к ней, она встала и несколькими движениями поправила берет на моей голове. — Вот.

— Ух ты, профессионально! — заметил Ваня. — Я сам так не умею.

Чтобы отвлечь всех от этого эпизода, я вскочила, вытянулась по стойке смирно и отдала честь.

— В белом купальнике и зелёном берете выглядишь очень даже по-боевому, — заметил Торопов, посмеиваясь. — Я бы с тобой в разведку пошёл.

— Вот только сейчас не начни шутить про прикрывать мне спину, — рассмеялась я, усаживаясь на место и сунув берет обратно в пакет. — Мерить никому не дам, это моё, а я жадная.

Потом наши «мальчики» остались сзади внизу (я не знаю, что как называется на яхте) пить пиво с рыбой и разговаривать свои «пацанские» разговоры, а нам с Верой Костя — наш капитан, как представил его Торопов — наверху у мачты постелил мягкий плед и мы сидели там и смотрели на море, на остров Тань-Вань, слышали, как бьётся о борт вода, как хлопает иногда парус, и я обняла Веру сзади, прижалась к её спине, и нюхала её волосы, и они пахли тёплым солнцем.

— Я тебя люблю, — прошептала я ей на ухо.

— А ты читала книжки про попаданцев? — совсем не к месту спросила Вера.

— Нет, не читала, — ответила я. — Помню что-то смутное, но мне не зашло. Если бы понравилось, я бы запомнила.

— А я довольно много просмотрела, но не встретила такой, где бы киборг попадал из будущего в настоящее и потому никакой инструкции к действию для себя не нашла.

— Можешь сама теперь написать инструкцию, — я села рядом с Верой, положила голову ей на плечо и смотрела на далёкий берег, где виднелось какое-то село с церковью. Мы разговаривали совсем тихо.

— Теоретически, могу, а практически, что мне в этой инструкции написать? Ничем конструктивным и полезным я попаданчество пока не обогатила, а включать туда пункт, где будет написано: «Найди среди людей кого-то, кто внешне на тебя похож, влезь к нему в доверие и потом признайся, что ты киборг» как-то не очень конструктивно выглядит. Тем более что как это сделать — найти! Ходить по улицам и заглядывать всем в лицо?

— Ну, ты же меня как-то нашла?

— Я тебя не искала. Хотя можно сказать, что и искала. На лица смотрела, если оказывалась где-то среди людей. Когда Дмитрий разрешил мне уже не только в его сопровождении, но и самостоятельно выходить на улицу, я и стала смотреть. Выходить-то мне особо было незачем. Мусор, чтобы его выносить, у меня не накапливался, за продуктами в магазин мне не надо, так что мы определили так — я каждый день строю себе какой-нибудь маршрут — пеший или с использованием общественного транспорта, кроме метро конечно, и исполняю его. Музеи, выставки, кинотеатры, магазины, в которых я ничего не покупала, а просто посещала и глазела, парки, аллеи, достопримечательности. Из транспорта — автобусы, маршрутки, трамваи, троллейбусы. И однажды у нас в Академе увидела тебя. Ты как раз домой к тёте из университета отправилась, и я отправилась с тобой и выяснила, что ты живёшь на Ватутина. Рассказала о тебе Дмитрию, и мы уже вместе на тебя посмотрели, и я сказала, что очень хочу с тобой познакомиться, и тогда он посоветовал мне, как это сделать. Не конкретно сказал, сделай так-то и так-то, а в общем обрисовал, чем тебя можно соблазнить.

Я хмыкнула.

— И ещё сказал, чтобы я не забывала, чему он меня учил, но обязательно смотрела, что и как делаешь ты и старалась делать так же, а что не ясно — не делать, а звонить ему. И в глаза, говорил, не смотреть, когда разговариваю, а если смотреть, то, например, на рот, на ухо, на нос, но тоже в лицо сильно не пялиться. Теперь-то я представляю, каким монстром ему поначалу казалась. Я без Сети как оглушённая себя чувствовала — ничего нет, всё пустое. Потом постепенно приспособилась, лишнее убрала, настроила автономный режим без постоянно всплывающих предупреждений и попыток переконнектится. Будто глаза закрыты и уши заложены.

— А ты сейчас общаешься с Дмитрием? — спросила я.

— Общаюсь, но мы теперь в основном по интернету общаемся.

— Он не обижается, что ты от него ушла? Не ревнует?

— Нет. Мне кажется, он от меня устал за те два с лишним года, что я у него камнем на шее висела. У него семья из-за меня распалась, хотя я до сих пор даже не знаю, как зовут его жену и дочь. Не в том смысле не знаю, что мне недоступна эта информация, а в том, что я намеренно этим никогда не интересовалась. У нас сложился некий консенсус — я никогда не интересовалась прошлым Дмитрия, он никогда не интересовался моим. То есть своим будущим. Не конкретно своим, конечно, — про его будущее я ничего не знаю, а будущим людей, что и как там будет дальше. Я так понимаю, это не из-за отсутствия любопытства. Просто, он не хочет, чтобы будущее на него как-то явно влияло. Я бы тоже не хотела. Возможно, именно избегая такого влияния, он мной никак и не воспользовался.

— В каком смысле, не воспользовался?

— В прямом. Ни разу не попытался использовать меня, мои возможности или мои знания так, чтобы получить от этого какую-то выгоду, какие-то дивиденды, преимущества.

— А как тебя можно использовать? Отправить грабить банки или сдавать в наём, как киллера? Это бы очень быстро кончилось — неуловимые супермены бывают лишь в кино и в мультиках. Кончилось бы, и ты знаешь как — сама говорила. Он бы оказался в какой-нибудь забетонированной яме, а ты в какой-нибудь секретной лаборатории, крепко привязанная к стулу. Я тебя поэтому и спрашивала, есть ли у тебя план? Я тоже думала, как можно и нужно использовать тебя и твоё положение, но ничего не придумала. Даже чемпионкой мира по стрельбе или, например, по теннису тебя не сделаешь — всё кончится на первом медицинском обследовании или после первого анализа.

Я уже не лежала головой на Верином плече и говорила громче.

— Даже если представить, что нам удалось выправить тебе безупречные документы с непробиваемой легендой, легализовать твою личность, чтобы ты могла заняться, ну не знаю, политикой, бизнесом, творчеством, то уже через пять, максимум десять лет, тебе надо бесследно раствориться и начинать всё заново, ведь ты не меняешься, а люди должны меняться. Тебе нужно прикрытие, а это возможно, только если за тобой будет стоять что-то всесильное, типа ФСБ или целого государства, а не двоюродная сестрёнка Смирнова Таня из Рубцовска.

— Тише, — сказала Вера.

— Возможно, было бы проще, если бы ты попала в дотехническую эпоху, когда ещё не было такого тотального контроля над каждым человеком и люди верили в мистику и чудеса, но тогда и электричества не было, а насколько хватает твоей зарядки?

— На 72 часа при режиме экономии.

— Вот. А за 72 часа при режиме экономии в дотехническую эпоху генератор себе на ниагарском водопаде или рядом с ветряной мельницей не сделаешь, а питаться брюквой ты не умеешь…

— Это кто тут собрался питаться брюквой? — услышали мы голос Торопова.

— Ты когда-нибудь пробовал брюкву? — улыбнувшись, спросила Вера.

— Я даже не знаю, что это такое! — воскликнул Женя и обратился к Ивану. — А ты?

— Что-то вроде репы. Читал где-то. Вырастил дед брюкву. Тянет-потянет, а вытянуть не может.

— Купаться будем? — спросил всех Торопов.

— Я не буду, — тут же сказала я. — а то купальник намочу. Вода же мокрая.

Так или иначе, но к разговору о плане мы возвращались всё чаще. Мне не давала покоя мысль, что время идёт, а мы ничего не предпринимаем. Я знаю такое своё состояние, когда мне надо непременно что-то делать. Приведёт эта лихорадочная деятельность хоть к чему-то, нет ли — вопрос десятый, но если не шевелиться, то внутренние хомяки едят меня поедом. Противостоять давлению извне я умею, а вот против внутренних угрызений бессильна.

— Чего мы добились за год? А ничего? — вышагивала я позади сидящей за своим ноутбуком Веры.

— Мы учились, — увещевала она.

— Самотёком наша учёба шла! — махала я рукой, словно рубила шашкой. — Надо нам план формировать и согласно плану действовать.

— Например!

— Например, ты осваиваешь вязание спицами и крючком, или вышивание крестиком и гладью.

— Ты-то сама умеешь? — улыбалась Вера, поворачиваясь ко мне.

— Ну, крестиком умею и немножко вязать спицами. Простенькое что-нибудь. Шарфик! Там же не сложно — изнаночные и лицевые резиночкой…

— Покажешь потом, — кивала Вера. — Хотя я могу и в интернете посмотреть и могу научить тебя вязать полезные узлы.

— Ну, зачем мне узлы? — отмахивалась я.

— А зачем мне вышивание гладью? — спрашивала Вера.

— А твоё программирование? — приходила очередная идея мне в голову. — Ты можешь написать какую-нибудь супер-пупер программу?

И всё опять шло по кругу:

— Например, какую?

— Не знаю! Какие-то же ты пишешь, раз так хорошо зарабатываешь?

— Пишу, но это не программы, как таковые, это, скорее, всякие доделки, дополнения, расширения, исправления к готовым программам по заказам, в программистской среде называемым «хотелками», людей, которые этими готовыми программами пользуются. Просто я такие хотелки делаю быстрее и качественнее, чем большинство моих коллег, а по своей сути они ничем выдающимся не отличаются и не лучше и не хуже прочих. Быстрее, качественнее и больше, потому и зарабатываю больше. Недобросовестная конкуренция. Они вяжут руками, а я руками и на вязальной машине, но соперничать с вязальной фабрикой никто из нас не в силах.

— А эта твоя вязальная машина какие конкретно преимущества тебе даёт?

— Ну, например, ты же видишь, у меня на ноутбуке не нанесена на клавиатуре кириллическая разметка.

Я кивнула.

— Мне и латинская не нужна. Мой электронный мозг может показывать мне разметку и подсвечивает нужные клавиши в любой раскладке. Потому у меня всё гораздо быстрее и без ошибок, на выявление и исправление которых тоже тратится время. Потом, я обращаюсь к документации, описаниям, помощи и всему подобному только один раз — потом они уже у меня в голове и обращение, усвоение или поиск по ним не требуется. Если я чем-то пользуюсь часто, оно запоминается в долговременной памяти в биомозге и перестаёт нуждаться даже в обращении к персональному контенту. Так же на типичные, похожие, часто встречающиеся хотелки или части к ним у меня накапливаются шаблоны, которые при многократном использовании требуют лишь их частичной доработки и актуализации или даже не требуют и этого. Таких шаблонов и в интернете пруд пруди, но если не можешь сразу и быстро такой шаблон использовать, то грош ему цена, так как на его поиск может уйти больше времени, чем на написание с нуля. Поэтому у меня в мозгу хранится хорошо структурированный каталог-библиотека с указателями на такие шаблоны, и они выдаются мне практически автоматом. Ну и само программирование такого рода, даже при наличии в нём творческой составляющей, в подавляющей массе — унылое, элементарное алгоритмирование, а это прямо-таки родная-преродная среда электронного мозга, в которой он как рыба в воде и всеми своими плавниками гребёт тебе в помощь. Так что я не умнее любого другого человека-программиста — наверняка, среди них есть поумней меня — но у меня инструменты лучше.

— И что делать? — в сотый раз задавала я свой самый насущный вопрос.

— Не знаю, — Вера снова отвернулась к ноутбуку. — Моя тутошняя беда в том, что никак нельзя, чтобы обо мне кто-то узнал. Если узнают, то жить мне больше не дадут, и не потому что я такая плохая и жить недостойна, а потому, что всем нужен мой инструментарий. Значит, его надо из меня извлечь, изучить, изготовить и внедрить всем. С точки зрения человечества — это очень правильно, а с точки зрения одного единственного киборга?

Вера помолчала.

— Если бы этот инструмент действительно можно было извлечь, то я бы его сама отдала, но так уж я устроена, что без него не будет и меня. Я не состою из «я» плюс «инструмент». Я состою только из «я». Ничего извлечь из меня, меня не разрушив, нельзя. Нельзя же у человека удалить мозг, или даже поменять один мозг на другой, чтобы человек при этом остался прежним или вообще остался. То же самое и со мной. Два моих мозга рождены вместе и всегда живут вместе. У них нет между собой изначально установленных конкретных связей. Они возникают, растут, устанавливаются, меняются, усиливаются, ослабляются, исчезают всё время, всегда. У каждого киборга они уникальны. Тем мы и отличаемся от людей и сигомов. Мы рождаемся вместе с электронными и механическими компонентами, а человек или сигом получает электронные или механические компоненты при жизни, потом, как добавочное, а не как своё. Они рождаются как сугубо биологические существа. Поэтому они рождаются, а нас изготавливают.

Как говорится, если чего-то бесконечно сильно хотеть, то оно обязательно случится. Мы в парке на аллее за Домом Учёных угощали орешками белок, наслаждаясь золотой осенью, и Вера сказала:

— Конкретного плана у меня ещё нет, но есть общее понимание, что нам надо делать.

— И что же? — встрепенулась я, напугав резким движением Белохвостика, нашего любимца, у которого кончик хвоста был белым — такая вот аномалия.

— Нам надо привлечь других людей.

Я села на скамейку.

— Привлечь других людей? Ты кого имеешь в виду? Торопова? Ваню? Моих родителей? — Я бросила горсть семечек и орешков на дорожку и к ним сразу же слетелись голуби. — Нас и так уже двое, кто знает о тебе — я и Дмитрий. А есть такое выражение — что знают двое, то знает и свинья. Если тайну рассказать ещё кому-то, то её рано или поздно могут узнать многие, а то и все. Если мы привлечём ещё кого-то, то такая вероятность становится равна ста процентам.

— Нет, привлекать — не значит посвящать, — возразила Вера, сидя на корточках и кормя с руки симпатичную молоденькую белочку.

— Будем использовать в тёмную?

— Мы никого не будем обманывать и использовать в плохих целях.

— Давай тогда, не томи.

— Тебе нужно организовать какой-нибудь бизнес, зарегистрировать предприятие, — заявила Вера.

— Я пока ничего не умею делать, — сказала я. — Я только учусь.

— Допустим, ты создашь фирму, которая будет оказывать юридические услуги, — гнула своё Вера.

— Кто же мне лицензию даст, пока у меня диплома нет.

— Погоди. Я для примера. — Вера тоже села на скамейку. — В эту фирму ты наберёшь персонал — юристов с лицензиями, с опытом. Ты возьмёшь кредит под самурайку, снимешь офис, закупишь мебель, компьютеры, проведёшь рекламную кампанию — всё как полагается. И будешь владельцем и руководителем, а работой буду заниматься я, используя через тебя персонал, который будет нашими руками, ногами, языками и даже, когда нужно, головами.

— А ты можешь таким заниматься?

— Про юридическую фирму я сказала для примера, но, в общем-то, мне всё равно, чем заниматься, если для этого не надо работать с клиентом непосредственно, как с пациентом в какой-нибудь стоматологии.

Я задумалась.

— Видишь ли, для такой работы ещё требуется репутация, и связи, и даже, может быть, крыша. Знаешь, что такое крыша в этом контексте?

— Теоретически знаю, но мы можем не вмешиваться в местную юридическую тусовку.

— И как тогда оказывать юридические услуги?

— А мы будем оказывать юридические услуги, например, китайцам, которые хотят работать с русскими, и немцам, которые хотят работать с русскими, и русским, которые хотят работать с немцами и китайцами. Для этого нужны ещё как минимум два языка, кроме русского. Отличный фильтр для персонала. И, кроме знания российских законов, нужны знания законов немецких и китайских. Как раз это я и могу обеспечить.

В голове у меня аж загудело от мыслей, а из ушей, наверное, повалил дым. А присела перед Верой на корточки и схватила её за колени:

— Вера, я прямо чешуся вся от нетерпения!

— Вот и хорошо, — улыбнулась она.

— Это надо хорошенько обдумать!

— Обязательно обдумаем и, если решим, мне как раз год или около того и понадобится, чтобы всё изучить и подготовить. И тебе время потребуется, чтобы соответствовать. Помнится, ты говорила, что хочешь заняться изучением китайского языка.

Про Ваню никаких подробностей я специально не рассказываю. Это никак не касается Веры, а рассказ, всё-таки про неё. Просто скажу, что Ваня появился, а Витя исчез. Конечно, он никуда не исчезал и с началом занятий в университете мы ещё раз или два (господи, я точно знаю сколько, но почему-то так принято говорить) встречались на Зелёной горке, а потом перестали — у меня уже был Ваня, у него Юля. Никаких драм и выяснений отношений не последовало — привет, привет.

С Ваней мы тоже встречались редко и мало — урывками, а через четыре года я вышла за него замуж. Но про это в своё время.

Глава 8

В сентябре Сергей Игоревич пригласил нас на день рождения, и мы долго не могли придумать, что же ему подарить. Я понятия не имела, что может порадовать человека в семьдесят четыре года. Не шкалик же водки ему дарить, хотя шкалик порадовать как раз мог.

— Может, ему как-то помочь нужно с подготовкой задуманного банкета? — спросила я Веру, ведь это она с ним в основном общалась, а не я.

— Я предлагала помощь, но он отказался, — сообщила Вера. — Сказал, что ему его подружки-веселушки Аля с Наташей помогут. Обидятся они, говорит, если он вместо них нас привлечёт.

— Понимаю, — кивнула я. — Интересно, как они с его женой уживались, когда она жива была? Ты не в курсе?

— Я ничего про его жену не знаю, — ответила Вера. — Он в разговорах со мной её ни разу не упоминал.

В итоге мы решили взять небольшой торт «Красный бархат», семь красных гвоздичек и красные бархатные тапочки с восточной вышивкой на них, мягкие и лёгкие, взамен тех древних кожаных, которыми он шаркал в прихожей, открывая двери.

В назначенный день в назначенное время мы, надев нарядные платьишки — Вера бордовое с длинными рукавами и расклешённое, а я голубенькое выше колен в облипочку — с подарками в руках поднялись на 13-й этаж. Сергей Игоревич открыл дверь на наш звонок.

— Зра-а-аствуйте! С днём рождения вас! Какой вы сегодня нарядный! Поздравляем!

Мы протолкались в квартиру, где запах из кухни на этот раз перебил запах прокуренных стен. Мы с двух сторон поцеловали Сергея Игоревича в выбритые щеки и вручили цветы.

— Семь штук, — сказала я заговорщицким шёпотом.

— Проходите, проходите!

Он был в отутюженном пиджаке с платком в кармане, но без галстука. Брюки тоже топорщились стрелками, а низ штанин лежал складочками на тапочках.

— Вот, надевайте эти, — тут же присела я на корточки, ставя наш подарок перед ним на пол. — Сейчас же, а то мы уйдём.

Он развёл руки и безропотно стал переобуваться.

— Вот! — воскликнула я, отставив старые тапочки в сторону. — Совсем другое дело!

Поднимаясь с корточек, я увидела вышедшую из кухни на нашу возню Алевтину Игоревну с какой-то чашкой в руках и в фартуке.

— Здрасьте, — поздоровалась я.

— Здравствуйте! Ну вот, жених! Хорошо, хоть не белые.

— Белые бы к торту не подошли, — кивнула я на торт у Веры в руках.

Сергей Игоревич двинулся в сторону кухни. Новые тапки не шаркали.

Кроме подружек-веселушек и нас с Верой, был ещё один гость, хотя я ожидала, что будет больше. Пожилой дядечка, седой, в очках, но моложе именинника — лет пятидесяти или шестидесяти. Тоже в костюме и тоже без галстука.

— Николай Иванович Переверзев, — неодобрительно глядя на нас с Верой представился он, привстав со стула, когда мы вошли в гостиную, где был накрыт стол. — Внучки твои?

— Может и внучки, — добродушно согласился Сергей Игоревич, усаживаясь на диван. — Откуда ж мне всех своих потомков знать. Вера и Таня, прошу любить и жаловать.

Угощали нас пловом из баранины — оказалось, Наталья Валерьевна родом из Ташкента, и, хотя покинула тот Ташкент она ещё в юности, плов готовила всю жизнь — это было её «фирменное» блюдо. Ташкентских пловов я не ела, чтобы сравнить, но плов мне понравился. У меня и у мамы другой, да и готовим мы его из свинины — в Ташкенте не оценили бы.

Сергей Игоревич первый раз видел нас с Верой вместе, сразу обеих, и теперь, наверное, смог оценить и наше сходство и наше различие. А может и не смог. В отличие от Николая Ивановича, очки он не носил — видимо, надевал, лишь когда читал или за компьютером сидел — а каково было его зрение без очков, кто его знает.

Веселушек Вера видела впервые, как и они её. Бабушки отнеслись к ней с интересом, а может даже и побаивались, ведь, со слов Сергея Игоревича, она со своей алформацией тоже была чуть ли не профессор. Поскольку Вера выглядела постарше, совсем мало ела и почти не улыбалась, да и платье на ней было посерьёзней моего, язвительных реплик в её сторону от Алевтины Игоревны не последовало. «Вере тоже надо носить очки без диоптрий, — подумала я. — Тогда она совсем синим чулком будет выглядеть».

Сидели мы в гостиной, только она была совсем не такая, как у нас и, скорее, напоминала «зал» в родительской квартире: мебельная стенка вдоль одной стены, уставленная книгами, вдоль другой диван, над которым ковёр на стене, на полу палас, на потолке хрустальная пятирожковая люстра. Окно и дверь на лоджию затеняли тюль и отодвинутые по бокам шторы от пола до потолка, подцепленные петельками на крючочки карниза. Стол, видимо, обычно стоял у стены за диваном, а на нём располагался компьютер. В данный момент системный блок и монитор стояли на полу, а разложенный стол был выдвинут на середину.

Единственное, что выбивалось из обстановки, это белая маркерная доска на стойке, стоящая в углу у входа, на которой было примагничено несколько разноцветных держателей и лежал единственный чёрный маркер. Было непонятно, когда и зачем ею пользовались, но, видимо, когда-то пользовались — на доске кое-где виднелись выцветшие каракули и какой-то криво нарисованный график.

Сергей Игоревич себе не изменял и пил водку. Николай Иванович — коньяк. Мы — белое вино.

Речь за праздничным застольем просто не могла не коснуться здоровья, тем более что каждый, кто произносил тост в честь именинника, здоровья ему обязательно желал.

— Вчера в интернете интересную новость прочитал, — сообщил нам Сергей Игоревич после очередного пожелания долгих лет жизни. — Пишут, что умельцы из Искитима не так чтоб и задорого предлагают искусственное сердце с гарантией на тридцать семь лет. И условия божеские — техосмотр первые пять лет бесплатно и замена аккумуляторов со скидкой в двадцать пять процентов.

Разумеется, я хихикнула, а Николай Иванович, закусывая коньяк кусочком слабосолёной сёмги, заметил:

— Наверняка журналистская утка. Сроду в Искитиме ничего, кроме цемента, не делали.

— Я тоже так подумал, — согласился Сергей Игоревич. — Позвонил в клинику Мешалкина своему знакомому из центра хирургии, а тот говорит, нет, вполне достойный продукт, только несертифицированный. Вот, думаю, не взять ли себе для долгих лет жизни.

— Два возьми, — посоветовала Алевтина Игоревна. — За два ещё и скидку сделают.

Нравилась мне эта бабушка — и с мозгами, и с чувством юмора у неё всё было в порядке.

— Да боюсь сразу два брать. — Сергей Игоревич протянул свою тарелку Наталье Валерьевне. — Вдруг не понадобится? Кровь-то у меня четвёртая отрицательная. И куда потом я это лишнее сердце дену.

— Ещё плову? — спросила Наталья Валерьевна, взяв тарелку.

— Нет, винегрету. Ну и плова ложечку… Спасибо.

— Да, группа крови редкая, — Николай Иванович серьёзно кивнул. — Но, если не ошибаюсь, вам можно переливать любую группу с отрицательным резусом?

— Тут и с одним-то сердцем можно опростоволоситься, — проигнорировал вопрос Сергей Игоревич. — Тридцать семь лет гарантии. Через пять лет помру, меня закопают, а сердце в домовине ещё тридцать два года стучать будет, людей по ночам пугать.

Я чуть брусничный морс из стакана не расплескала.

— Тьфу на тебя, — махнула рукой Алевтина Игоревна. — Вот сертифицируют, тогда и посмотрим. Может, я тоже прикуплю.

— С сертификацией и будут основные проблемы, — вдруг сказала Вера.

— Это почему? — заинтересовался Николай Иванович.

— При широком распространении возможности поменять изношенное сердце на искусственное резко увеличится возраст дожития, что, в свою очередь, увеличит социальную нагрузку по пенсионному обеспечению и потребует изменения методики исчисления и выплат, а законодательная база для этого отсутствует. Поэтому, сертифицирование будет саботироваться до последнего.

— Девушка, вы разве не понимаете, что слова о сертифицировании сердца были шуткой? — сказал Николай Иванович.

— Сегодня шутка, завтра нет, — отчеканила Вера. — Здоровым быть, конечно, хорошо, но почти все люди, увы, болеют и все без исключения умирают и большинство из-за проблем с сердечно-сосудистой системой. Так что от искусственного сердца с тридцатисемилетней гарантией никто отказываться не захочет, когда оно уже есть, но почему-то не сертифицировано.

— Число людей с заменой сердца исчезающе мало и их количество никак не может значительно повлиять на систему социального обеспечения.

Вера внезапно встала из-за стола и подошла к маркерной доске. Она взяла чёрный маркер и стала на доске что-то рисовать. Мне не было видно, что — её спина загораживала. Когда она отступила в сторонку, я чуть со стула не упала — на доске было нарисовано несколько графиков, но дело не в том, что это были какие-то графики, а в том, как они были нарисованы и подписаны. Человек от руки так не рисует и не пишет — выцветшие каракули, видневшиеся на доске из-под Вериных графиков, прекрасно это иллюстрировали.

Я сейчас только сообразила, что ни разу не видела Верин почерк. В блокнотике, лежащем у нас на кухне, всегда писала я. Тот листок, на котором Вера написала по просьбе мамы свои размеры, я не видела, и на её рабочем столе никаких записей от руки никогда не было. А теперь на доске перед нами красовалась этакая инфографика. Не настолько безупречная, как нарисованная на компьютере, но и не такая, которую обычно рисует человек — слишком ровненькие линии, слишком плавные закругления, слишком «печатные» буквы. Человек так тоже может, но ему для этого надо очень стараться.

— Вы же экономисты и прекрасно знаете, что такое экспоненциальный рост, — заговорила Вера. — Я изобразила несколько графиков такого роста. Экспоненциальный рост численности популяции, рост объёма информации, рост числа инфицированных при распространении пандемий. Я не располагаю данными, но не сомневаюсь, что если мы сейчас построим график роста количества операций на сердце — замена клапанов, стентирование, установки стимуляторов и тому подобное, то у нас получится аналогичная кривая. Прибавим к этому выращивание сосудов из стволовых клеток, трансплантацию сердца, замену сердца на искусственное — график не поменяет своего вида, а станет лишь более акцентированным. Конечно, рано или поздно рост упрётся в ёмкость среды, но это произойдёт гораздо позже того, как он начнёт влиять на устоявшиеся методики исчисления социальных выплат.

Я толком не понимала, о чём она говорит. Я лишь хотела, чтобы она больше ничего не рисовала и не писала, а я сегодня же вечером займусь её почерком — конспектов, написанных от руки, у меня много. Конечно, они не такие нечитабельные, как медицинские рецепты, но и их порой прочитать не так-то просто. Вот, пусть учится писать так же.

— Вообще-то, трансплантация «чужого» — неважно, естественного или искусственного — абсолютно тупиковый путь с массой плохо решаемых проблем. — Сказал Николай Иванович. — Паллиатив всё это. Искусственные органы и прочая аугметика с киборгизацией ни к чему не ведут. Будущее за биотехнологиями и генетическими модификациями!

— Может и тупиковый, — легко согласилась Вера, снова усаживаясь за стол. — Но и сейчас уже много людей с искусственными зубами, хрусталиками, суставами, почками, лёгкими, клапанами, сердцами и что там ещё бывает. Нельзя отрицать пользу и тупиковых путей, вы не находите?

— Верочка, — примирительно воскликнула Наталья Валерьевна. — Неужели вы хотите себе железное сердце и искусственный мозг?

— Я здорова, как бык! — заявила Вера.

Вот смеяться мне было или плакать?

— Я здорова, как корова, плодовита, как свинья… — как бы в сторону негромко продекламировала Алевтина Игоревна, а Николай Иванович торопливо сказал:

— Я не отрицаю, что искусственные органы нужны. Просто, это костыль, отказ от которого в пользу биотехнологий должен стать главной целью медицины. А нам нужны здоровый образ жизни и умение поддерживать своё сердце в рабочем состоянии.

— Поддерживаем, как можем. — Сергей Игоревич наполнил свою рюмку и кивнул Николаю Ивановичу, чтобы он разлил вино и коньяк. — Я вот уже не могу взбежать на свой тринадцатый этаж без того, чтобы мой пульс не подскочил в два раза, а дыхание слегка не сбилось. Да и друзей, которые ко мне могут подняться, становится всё меньше и меньше. Практически, один остался, самый преданный — шкалик водки. Праздник, который всегда с тобой. Ах, простите старика за его стариковское ворчание.

Когда «торжественная часть» застолья закончилась и Сергей Игоревич с Николаем Ивановичем ушли в «библиотеку» курить, а мы с Верой помогали веселушкам уносить на кухню грязную посуду и накрывать на стол «к чаю» с тортом «красный бархат», я первым делом подошла к доске и всё тщательно стёрла. А на следующий день на сайте «АфтерШок», который я с некоторых пор методично посещала, у Веры появился новый пост «И бицца серцэ перестало» — она времени даром не теряла.

Глава 9

Внезапно в Новосибирск приехал Вовка — мой брат.

— Привет, Танюха! — услышала я в телефоне его голос. — К тебе как удобнее всего с вокзала добраться?

Я сразу даже не сообразила, что сказать. Правильнее всего было ответить — никак, а я назвала номер автобусного маршрута. Хотя что бы я ни ответила, он всё равно бы припёрся. Не знаю, зачем мама дала ему мой адрес, а по-другому где он мог бы его узнать? Наверняка, как всегда, на ходу сочинил какую-нибудь историю, рассказал о стечении непреодолимых обстоятельств, наворотил страшные подробности и мама, в очередной раз спасая любимого сына, сказала, Вовочка, сыночек, ты же к Тане можешь заехать, сейчас я тебе её адрес дам.

Когда раздался звонок в дверь и я впустила брата в квартиру, то даже спрашивать не стала, зачем он приехал в Новосибирск — любой его ответ был бы маловразумителен и далёк от истины, так как истину, скорее всего, Вовка и сам не знал. То, что он сказал бы, могло быть правдой, её частью, или вообще ею не быть — не имеет значения.

— Не рада мне? — ухмыльнулся он, стаскивая обувь и снимая куртку.

— Не рада, — ответила я и пошла в кухню.

Он вошёл следом и, выдвинув из-под стола табурет, сел, оглядываясь по сторонам. Небритый, глаза красные — он вызывал во мне неприязнь. Он ужас во мне вызывал.

— А я думаю, дай к сестрёнке заеду, посмотрю, как она тут устроилась. Я тоже тут учиться хотел. На художника. Помнишь, как я рисовал.

Рисовал он хорошо, но я сейчас меньше всего хотела думать про его рисунки. Из кастрюли на плите я положила в тарелку вермишель, две сосиски и поставила на стол. Достала из холодильника кетчуп, масло, сыр и хлеб. Из ящика вынула вилку, ложку и нож. Первое, что ты должна сделать с человеком, — это его накормить. Так меня учили.

— Даже не присядешь? — спросил Вовка, поддев на вилку несколько вермишелин.

Я отрицательно покачала головой и осталась стоять, прислонившись к мойке и скрестив на груди руки.

— И рюмку брату не нальёшь?

— У меня нет.

— А у меня есть, — ухмыльнулся он, потом наклонился и поднял с пола принесённую с собой сумку.

— Я и не сомневалась.

Он открыл сумку и достал из неё на две трети наполненную бутылку водки.

— Стопку дашь?

— С горлá пей.

Вовка встал, обошёл обеденный стол, приблизился и протянул руку куда-то за меня. Я невольно отпрянула. Он взял стоящий на кухонном столе рядом с мойкой прозрачный стеклянный стакан с остатками воды с лаймом, которую пила Вера, понюхал его, выплеснул воду в раковину и, прихватив стакан с собой, вернулся на место.

— А ты здорово подросла и повзрослела, — он налил в стакан водки. — Давно я тебя видел, ещё в школе. Уже больше года прошло.

Немного выдохнув, он вылил водку из стакана в рот, проглотил, втянул через ноздри воздух и, наколов на вилку сосиску, половину откусил и принялся жевать.

— А где твоя подружка? Мамка говорила, она на тебя похожа.

— Это я на неё.

— А, ну да. Она же старше. — Он усмехнулся.

Веру после Вовкиного звонка я попросила на несколько часов куда-нибудь из дома уехать. Я объяснила ей, что в Новосибирск явился мой брат и, несмотря на то, что отношения у нас плохие и видеться с ним я совсем не хочу, он всё равно сейчас заявится и я попытаюсь от него отделаться, а её прошу съездить куда-нибудь на пару-тройку часиков — в кино, к Торопову, не знаю. Вера ни о чём спрашивать не стала, оделась, взяла ключи и, сказав: «Если что, звони», уехала.

— Познакомиться хотел — вдруг она добрее тебя. Мамка говорит, вы на машине приезжали. Её машина?

— Не твоё дело.

— Насосала?

— Давай, доедай и уваливай отсюда.

— Я думал, перекантоваться у тебя пару дней, — сказал Вовка, снова наливая водки в стакан.

— В другом месте перекантуешься.

— В каком другом? Я тут никого не знаю, — он выпил. — Через пару дней… — сунул в рот остатки сосиски. — Через пару дней парни подъедут, и мы с ними в Томск на сейшн рванём. Подвезут инструменты. У тебя их дождусь.

— Не дождёшься.

Он икнул от выпитого. Видать, плохо пошло.

— Есть что-нибудь сладенькое? — Он поморщился и потёр кулаком грудь.

— Чай с сахаром, варенье, конфеты.

— Давай. — Он кивнул, отодвинул тарелку с вермишелью и оставшейся сосиской и снова налил в стакан водки. На палец.

Я ткнула на кнопку включения чайника — подогреть, должен быть горячим. Достала из холодильника варенье, из стола под кулером конфеты, из навесного шкафчика сахар и чай в пакетиках. Чайник зашумел и отключился. Налила в кружку, опустила в кипяток пакетик, утопила ложечкой, подала на стол. Вовка взял из вазочки конфету, развернул, и, держа в левой руке, правой опрокинул водку из стакана в рот. Потом откусил половину конфеты и забренчал ложечкой в кружке с чаем.

Он быстро пьянел, я знала. Сосиска и полконфеты — не очень-то впечатляющая закуска для трёхсот граммов водки, да ещё, по всему видно, выпитых на старые дрожжи.

— Два дня, — сказал он. — И с подружкой твоей познакомлюсь. Где она, кстати?

Он встал с табурета.

— Ты куда?

— В туалет хочу.

— Иди, — мотнула я головой на дверь. — И проваливай.

Он ухмыльнулся и, покачиваясь, вышел из кухни. Я не сдвинулась с места.

Что делать-то? Позвонить Вере? Она приедет, и что? Если он начнёт к ней приставать? А он начнёт. Он же не знает, кто она. Только этого и не хватало. Если его не выставить, она всё равно приедет, а выставить его я не знаю как. Не полицию же вызывать. Давай, соображай скорей. Не трясись.

Я услышала, как в туалете зашумел в унитазе смыв и пошла из кухни в коридор. Вовка вышел из туалета, с пьяным тщанием закрыл дверь и выключил свет.

Идя по коридору в мою сторону, Вовка вдруг осклабился, растопырил руки, словно решил меня схватить, и закричал:

— Танюха, не ссы! Сделай лицо попроще, я же всё-таки твой родной брат!

Я отпрянула от него обратно в кухню, но он прошёл мимо и подался в гостиную. Я услышала, как он там плюхнулся на диван и пошла следом.

— А вы неплохо тут со своей подружкой устроились! — развалившись и оглядываясь по сторонам, Вовка хлопнул руками по дивану с обеих от себя сторон. — Я бы с вами тоже пожил. На диване.

— Лучше, ты езжай в город сейчас, — сказала я, так и стоя в дверях гостиной. — Сними там квартиру посуточно или номер в гостинице и дожидайся своих друзей из Томска. А ещё лучше, езжай домой в Рубцовск.

— У меня денег нет, Танюха, квартиры и гостиницы снимать.

— Я тебе дам.

Я метнулась в свою спальню, выдвинула ящичек в трюмо, взяла лежащие там деньги и вернулась в гостиную. Вовка включил телевизор и, нажимая на пульте кнопки, переключал с канала на канал.

— Сколько здесь каналов? — спросил он.

— Двести с чем-то. Не знаю. Вот, — я положила деньги на столик. — Здесь сорок пять тысяч. Тебе хватит. Бери и уходи.

Вовка бросил под ноги на ковёр пульт, взял деньги, пересчитал и сунул в карман.

— Договорились, сестрёнка, — кивнул он. — Сегодня ночую и завтра с утра сваливаю. Больше ты меня не увидишь. Ну, куда я сейчас поеду, скоро уже темнеть начнёт. Хочешь, мамке позвони, скажи, что я у тебя. Она будет рада.

— Вот ты сука какой! — сорвалась я. — Маму не трожь! Давай, я сказала, вали отсюда на х…! Что непонятного? Ты ей и так крови попил! Я тебе не мама и не соплячка-школьница! Если сейчас не поднимешь свою жопу с дивана и не свалишь…

И тут меня кто-то тронул сзади за плечо! Я аж подскочила от неожиданности, прыгнула и обернулось. У меня за спиной стоял Торопов.

— Женя, б…! — У меня всё вылетело из головы. — Я чуть не умерла! Ты меня чуть заикой не сделал! Как ты вошёл? А Вера?..

Казалось, руки у меня онемели от испуга.

— Привет! — Торопов приобнял меня за талию и коротко поцеловал куда-то в край губ. — Веры нет, — спокойно и тихо сказал он. — Я один. А это кто у нас? — уже чуть громче сказал он, глядя поверх меня на сидящего на диване Вовку.

Я, приходя в себя, тоже обернулась.

— Это мой брат Владимир, — неживым голосом сказала я. — Я тебе о нём рассказывала. Алкаш и наркоман. Он на минуту заглянул и сейчас уходит.

Торопов подошёл к Вовке и протянул руку:

— Ну, здорово, Владимир! Ты тут Таню не обижаешь? — Торопов не отпускал Вовкину руку, нависая над ним. — А то мне показалось, вы тут ссоритесь.

— Не обижаю. — Вовка наконец освободил руку и встал. — Нормально всё у нас, уже разобрались.

Торопов был на полголовы выше и чуть ли не в два раза шире в плечах. Только бы ничего не началось…

— А тебе куда надо-то? — довольно дружелюбно спросил Торопов. — Я могу подбросить.

— Нет, не надо, я сам, — сказал Вовка. — А ты кто?

Если бы он не был пьян, он бы не спросил.

— Живу я здесь, — как бы мимоходом сказал Торопов, отворачиваясь от Вовки и поворачиваясь ко мне. — Тань, всё нормально?

— Жень, а правда, отвези Вовку в город, а? — сообразила я. — В гостиницу в какую-нибудь недорогую в районе вокзала устрой. Пожалуйста.

— Без проблем, — сказал Торопов, подняв с ковра пульт и положив его на столик. — Сделаем в лучшем виде. Ты иди, собирайся, — кивнул Торопов Вовке. — Мне надо Тане пару слов сказать.

— Твоя сумка на кухне, — напомнила я брату.

— Это правда ваш с Верой брат? — приглушённо спросил Торопов, указывая пальцем вслед вышедшему из гостиной Вовки.

— Нет, — устало сказала я. — Это мой брат. Мой родной брат. А Вере он никто. Мы с Верой не сёстры. Мы с ней просто похожи.

— Не сёстры?

— Не сёстры, — мотнула я головой. — Отвезёшь его? Не хочу его с Верой знакомить, а её с ним. Он точно знает, что она мне не сестра.

— А она всегда говорит, что вы сёстры.

— Мы всем так говорим. Так проще. Живём вместе, похожи, значит сёстры, да и всё. Отвезёшь?

Торопов кивнул.

— В гостиницу, хорошо? Сам устрой, а то он набухается или ещё чего.

— Может, какие воспитательные меры надо принять?

— Нет, Жень, не надо никаких воспитательных мер. Просто скажи, пусть здесь не появляется, и всё.

Торопов снова кивнул.

— Ну что, Вольдемар, собрался? — громко спросил он, выходя из гостиной. — Поехали, труба зовёт.

Выйдя в коридор, я видела, как Вовка в прихожей обулся и надел куртку. Когда мужчины, перед тем как покинуть квартиру, оба посмотрели на меня, я просто отмахнулась рукой и ничего не сказала. Дверь закрылась. Я зашла в гостиную и обессилено села на диван. В телевизоре шло какое-то ток-шоу. Я его машинально выключила. Через пару минут услышала, как на кухне зазвонил мой смартфон. Это была Вера.

— Привет, Танюш! Куда они собрались? — услышала я.

— Они в город, — сказала я. — Я попросила Торопова отвезти Вовку в город и устроить в гостиницу. Это ты дала Торопову ключ?

— Ну конечно я. Не надо было?

— Нет, всё нормально.

— Просто, я дождалась на улице твоего брата, когда он пришёл и он мне не понравился. Во-первых, он был нетрезв — это заметно по походке, во-вторых, ты говорила, что у вас плохие отношения, в-третьих, его с нами не было в Рубцовске, и в-четвертых, ты не хотела, чтобы мы с ним друг друга увидели, раз попросила меня уйти.

— Всё правильно, — сказала я.

— Но я очень беспокоилась за тебя, — продолжила Вера. — И поскольку ты меня отстранила, то я позвонила Жене и попросила его навестить тебя и убедиться, что всё нормально. Я правильно сделала?

— Да, Вера, всё правильно. — И я заревела.

— Ты плачешь, что ли?

— Нет, — сказала я сквозь слёзы. — Просто шмыгаю носом. Приходи скорей.

К приходу Веры я успокоилась. Так как ключа у неё не было, она позвонила в дверь. Я впустила её и обняла.

— Как хорошо, что ты у меня есть.

Я помогла ей снять куртку, потом стояла в дверях ванной и смотрела, как она умывается, и когда она повесила своё полотенце на место и, улыбаясь, подошла ко мне, снова обняла её.

— Рассказывай, что случилось, — сказала Вера, когда я отпустила её.

— Пойдём в мою комнату, — сказала я. — Не хочу в гостиную. И на кухню не хочу.

Когда я усадила Веру на свою кровать, а сама села на пуфик, первыми моими словами было:

— Я тебя предала.

— Пожалуйста, расскажи подробней, — попросила Вера. — А то я не могу понять, о чём речь.

— Я сказала Торопову, что мы не сёстры, — ответила я. — Я ему сказала, что мы просто похожи. Что ты мне никто и я тебе никто, а ты ведь мне сестра.

Я почувствовала, что у меня дрожит голос и дрожат губы.

— Таня, Таня. — Вера наклонилась и взяла мои руки в свои. — Ну-ка успокойся, ты очень сильно перенервничала. Успокойся и ещё подробнее скажи, что случилось?

Меня начало колотить.

— Он… Торопов… Он спросил… Что Вовка наш брат… Что твой… Тоже… И я сказала… Только мой… Что мы не сёстры… Что никто… Просто похожи… Вовка знает… Сказал бы… Никакой сестры не-е-ет…

Вера опустилась с кровати на колени, обхватила меня руками и притянула к себе.

— Ну ты чего… О боже! Ну-ка, не плачь.

— Я сестру хочу… Не хочу брата… Я тебя хочу…

— Мы с тобой сёстры, мы же это знаем. Ничего не бывает просто так. И правильно, что сказала. Ну и что с того, что для Жени мы не сестры. Мы для мамы не сестры, для тёти Вали, для брата, для Вани — какая разница. Так им удобней. Пусть они думают, что мы просто похожи. А мы-то знаем, что мы сёстры. Мы больше, чем сёстры, мы с тобой одно целое, и ты всегда будешь со мной, а я всегда буду с тобой. Пойдём, я тебя уложу.

Вера подняла меня с пуфика, подвела к кровати, откинула одеяло и усадила.

— Давай, я тебе помогу раздеться.

— Это всё из-за брата, — говорила я, пока Вера стаскивала с меня джинсы и носки. — Однажды пьяный он меня чуть не изнасиловал. Он такая мразь, когда напьётся… А мама его любит… Больше меня любит…

— Не надо, — сказала Вера. — Ложись, клади голову на подушку.

— А папа меня тогда отбил. Папа меня любит. Папа его прогнал…

— Вот так. На бок ложись. Попить тебе что-нибудь принести?

— Полежи со мной…

— Хорошо, сейчас. Две минутки. Я только Жене позвоню, чтобы он сегодня сюда не заезжал. Скажу ему, что мы будем спать, и чаю с лимоном принесу, если вдруг пить захочешь. Сейчас приду, и обниму тебя, и всё у нас будет хорошо…

Глава 10

В сентябре я записалась на курсы китайского языка в институт Конфуция при НГТУ и два раза в неделю ездила по вечерам из Академа почти на другой конец города. Группа была небольшая, всего десять человек, из которых я единственная, кто появлялся на занятиях без пропусков. Преподавала нам китаянка, отлично говорящая по-русски. Я всегда думала, вот бы мне научиться так владеть китайским, как она русским. Но для этого понадобится лет сто.

Двумя занятиями в неделю дело не ограничилось. Вера привезла несколько блоков разноцветных стикеров и коробку тонких фломастеров. Теперь я наклеивала стикеры везде, где только можно, а на них писала иероглиф или несколько иероглифов, означающих предмет, на котором была наклейка. Под иероглифом пиньинем писала слово или выражение, а ещё ниже русский перевод. В квартире всё было обклеено стикерами. На каждой фиговинке, словно листья на дереве, росли разноцветные наклейки, придавая интерьеру необычный и по-своему нарядный вид. Например, шкаф, прямоугольный шкаф, маленький шкаф, деревянный шкаф, коричневый шкаф, сосновый шкаф, полированный шкаф, навесной шкаф, новый шкаф, недорогой шкаф, окрашенный шкаф, открыть шкаф, закрыть шкаф, положить в шкаф, взять из шкафа, найти в шкафу, дверца шкафа, полка шкафа, узкая полка, ручка дверцы, пластмассовая ручка, белая ручка, ручка внизу, открытая дверца, закрытая, приоткрытая…

Но и это ещё не всё. При подходе к шкафу от меня требовалось повторить название и два три сочетания с ним вслух. В идеале я должна была запомнить и иероглиф, но это было что-то из запредельного. А в довершение ко всему Вера тоже стала называть предметы или говорить мне простые фразы по-китайски. Или по-немецки. Или по-английски. Порой в голове у меня была такая мешанина, что казалось, я сойду с ума среди этих стикеров, схем с названиями частей тела, рисунков с предлогами «в», «на», «над», «под», «к», «от», «рядом», «между» и тому подобное, с перечнями неправильных глаголов и списками исключений.

— Не пройдёт и года, как у тебя всё постепенно начнёт раскладываться по полочкам, — говорила мне Вера. — Мозг так устроен, что он сам найдёт для себя приемлемый формат, просто не давай ему покоя. Он страшно ленив, и терпеть не может давления. Обязательно извернётся, чтобы снова устроиться покомфортней.

— Или сойдёт с ума, — добавляла я.

Занятия в университете шли своим чередом и тоже требовали и времени, и усилий на понимание, усвоение и запоминание. В эту зиму я и не думала набирать вес, а, наоборот, похудела. Вера помогала мне и по учёбе. Нет, она не писала за меня задания и рефераты, но мы часто разговаривали именно на те темы, которые в тот момент изучались, и это позволяло мне в форме диалогов усваивать материал и получать от Веры на свой ноут файл-конспект с кратким перечнем основных тезисов и ссылок по теме.

Два раза в неделю мы ездили в бассейн, один раз в месяц в тир, в воскресенье устраивали отдых от занятий и отправлялись на выставку, на концерт, в театр, в зоопарк или смотрели какой-нибудь фильм. Это был очень загруженный год, но нескончаемые занятия воспринимались, не как нечто непосильное, а скорее, как своеобразная игра. Но строже всего Вера следила за тем, чтобы я спала.

— Никаких ночных бдений и никаких недосыпаний, Танюш. Если всё делать правильно и вовремя, никаких авралов не потребуется.

Единственное, что периодически выбивало меня из налаженного Верой ритма, это встречи с Ваней. Тут я была бессильна что-то с собой сделать, да и не хотела ничего делать. Как ни странно, и Вера, в большинстве случаев такая непреклонная, безропотно мирилась с нарушениями заведённого порядка, происходящими из-за моей «личной жизни».

Были у нас и «внеплановые мероприятия». Разные, но это неважно. Опишу лишь одно. В начале зимы, когда лёг снег и всё кругом стало белым и пушистым, Дмитрий пригласил нас провести выходные в его усадьбе в Строителе. Его бракоразводный процесс завершился ещё в конце лета. Жена с дочерью давно жили в городской квартире, отошедшей по разделу имущества им, а Дмитрий остался в Строителе, в доме, построенном по собственному проекту.

В одну из суббот, во второй половине дня, мы с Верой приехали в центр города на Красный Проспект, пристроили самурайку на стоянку, а потом Дмитрий на своей машине повёз нас за город, туда, где Вера прожила свои первые здесь десять дней.

Мы туда ехали, наверное, целый час и всё по лесу. Там было так тихо и умиротворённо.

— Судя по генплану развития этого района, который я недавно видел, через двадцать лет здесь всё будет застроено, — говорил Дмитрий, ведя свой джип по заснеженной дороге. — А рядом с нашим Строителем предусмотрена большая торгово-промышленная зона с перспективой подвода туда железнодорожной и автомобильной магистралей и строительство огромной транспортной развязки. Я, когда выбирал себе участок под строительство, об этом не знал. Думал, так и останется более-менее изолированный лесной массив.

И действительно, никакого дикого леса вокруг Диминой усадьбы уже не было. Прямые асфальтированные улицы, посаженные и ещё молодые деревья, фонари, кирпичные и металлические ограды, симпатичные, большей частью двухэтажные частные дома из бруса или кирпича под разноцветными черепичными кровлями. Этакий благоустроенный рай.

Когда мы подъехали к воротам усадьбы, Дима сказал:

— Не выходите пока, сейчас во двор загоню.

Он вышел из машины, открыл калитку, и скрылся за нею. Вскоре открыл ворота, потом опять сел за руль и загнал машину во двор, к самому крыльцу. Выскочил, поднялся на крыльцо, открыл ключом дверь, потом сбежал вниз, выпустил нас:

— Идите в дом. Я машину в гараж поставлю.

Вера впереди, я следом, поднялись по ступенькам крыльца и вошли в холодную прихожую. Вера, как знающая, что и где, открыла дверь налево и мы вошли в тепло.

— Прогулки по заснеженному лесу, лепки снежной бабы и игры в снежки не будет, — констатировала я, снимая пуховик и разуваясь.

— Хочешь поиграть в снежки? — спросила Вера.

— Да не особо, а с тобой, так и вовсе.

— Это почему?

— Ну, во-первых, ты не будешь промахиваться, а во-вторых, снежком можно и убить.

— Во-первых, не надо стоять столбом, тогда в тебя не попадут, а во-вторых, я не такая уж сильная. Просто я знаю, куда и как бить.

— Что, совсем не сильная? — хихикнула я, усаживаясь за стол и поставив руку на локоть, приглашая Веру к поединку. Вера села напротив и тоже поставила руку, обхватив своей ладонью мою.

— Начали! — сказала я и стала давить.

Её рука не особо и подалась. Я схватилась второй рукой и приподнялась со стула. Тут как раз вошёл Дмитрий. Я поднатужилась и прижала Верину руку к столу.

— Я победила!

— Дров не хотите поколоть, девушки? Могу выделить для вас несколько кубометров.

— А ты для отопления дрова используешь? — спросила я.

— Скорее нет, чем да. У меня камин есть. Веру это не особо интересует, а нас с тобой надо покормить, так что сейчас мы мясо в духовку пристроим и, пока оно будет жариться, посидим у камина. Аперитивчику выпьем для разжигания аппетита, как тебе?

— А что за аперитивчик?

— Например, немножко абсента.

— Звучит заманчиво. Ни разу не пила абсент. Дом-то покажешь, пока я ещё трезвая?

— С превеликим удовольствием. Моё детище, как-никак.

Дом мне понравился. Двухэтажный, светлый, просторный, с большой террасой на втором этаже за стеклянной стеной и с прекрасным видом на лес — он сохранился с задней стороны дома. Сосны подступали совсем близко, а одна нависала ветками над террасой, и на заснеженном полу виднелись опавшая хвоя и даже пара шишек.

Стены и пол везде были деревянные. По нынешним меркам, это вроде как круто. К дереву приятно прикасаться, и по нему приятно ходить. Пол был тёплый. Видимо, именно пол и обогревал, потому что никаких радиаторов отопления видно не было. И ещё всюду стояли комнатные растения — и маленькие и большие. Живые.

— Ты сам за ними ухаживаешь?

— Больше некому, — ответил Дмитрий. — Садовника или жены у меня нет. О, знакомься, это Дуся.

Откуда-то сверху по лестнице спустилась кошка. Довольно пушистая и заметно, что не молодая. Она спустилась, хрипло мяукнула и развалилась на тёплом полу, вытянув лапы и выпуская и втягивая когти. Я погладила её по животу и она, повернувшись на спину, вытянулась и заурчала.

— И сколько ей лет? — спросила я, помня, как Дмитрий при нашем знакомстве сказал, что Дуся должна скоро «сдохнуть».

— Я точно не знаю. Я её подобрал у мусорки полуживую и со сломанными рёбрами. Видимо, кто-то пнул её несколько раз и выбросил. Она уже тогда не была котёнком, а с тех пор, наверное, уже лет двенадцать прошло.

— А у неё котята были?

— Нет, с тех пор как я её принёс, она на улицу ни разу не выходила. В машине, когда перевозил, даже в обморок падала, тряслась, хрипела, задыхалась. Только в помещении ей хорошо. На улицу ни-ни. Максимум, на подоконник открытого окна запрыгивает посидеть. А домой котов я ей не приводил. Да она и не просила, судя по поведению. Так и прожила всю жизнь одна.

— Видимо, того, что было до мусорки, хватило, — сказала я, снова погладив Дусю.

В гостиной Дмитрий усадил нас в кресла перед камином и разжёг огонь. У него всё было приготовлено заранее, нужно было лишь поднести спичку.

На маленький круглый столик, стоящий между креслами, Дмитрий принёс из столовой три бокала, лёд в маленьком металлическом ведёрке и бутылку с содержимым приятного зелёного цвета. Ножом он наколол в ведёрке льда, потом замысловатой ложкой насыпал лёд в бокалы и налил туда абсенту.

— Если не пила, предупреждаю, он крепкий и горький, — сказал Дмитрий, подавая мне бокал. — Вера? — он подал ей лайм, неизвестно откуда появившийся в руке.

Вера взяла нож, разрезала лайм пополам и выдавила пальцами половинку в бокал с тающим льдом. Дмитрий с дивана, стоящего у противоположной от камина стены, принёс пару небольших подушек, бросил их на ковёр, лежащий у столика, лёг, опёршись на локоть, словно римский патриций, и взял свой бокал.

— За нас.

Я отпила маленький, обжёгший язык, глоток. Очень необычный и ароматный вкус. Напиток мне понравился. Потрескивал огонь, было так тихо кругом — у нас на Коптюга всегда слышен город, даже если окна закрыты, а здесь стояла тишина.

— Так тихо, — сказала я.

— Летом, на рассвете, здесь так громко поют птицы, что просыпаешься, — сказал Дмитрий. — Это приятное пробуждение.

— А у нас дома рядом железнодорожная станция, — вспомнила я Рубцовск. — Я всю жизнь просыпалась под свистки маневровых тепловозов, грохот сталкивающихся вагонов и разговоры через громкоговоритель диспетчеров. Этого даже не замечаешь, если привыкнуть. Вера, а ты подо что просыпалась?

Ну почему я всегда сначала говорю, а потом думаю?

— Под сигнал подъёма или тревоги, — как ни в чём не бывало ответила Вера.

Вообще-то, можно было и не спрашивать.

Минут через десять я почувствовала, как в желудке образовалась бездонная пустота — приятное ощущение.

Когда мясо приготовилось, Дмитрий ненадолго ушёл в столовую, сервировать стол. Вера встала с кресла, подошла к пианино, села на пуфик, подняла крышку и начала играть что-то медленное и мелодичное. Я тоже подошла и с интересом смотрела на Верины руки, как её пальцы уверенно бегают по клавишам.

— Я не знала, что ты играешь, — сказала я.

— Я тоже не знала, пока не увидела пианино, ноты на нём и однажды не попробовала, — Вера закрыла крышку. — Ты же знаешь, как я это делаю. Не намного сложнее, чем компьютерная клавиатура без разметки. Тут ещё нужно соблюдать темп исполнения и выдерживать длительность нот, но при этом я не использую педали и интонационные акценты. В результате музыка получается дубовая, как говорит Дима. Оно и понятно, музыкой я никогда не занималась. Если специально заняться, то, конечно же, результат не заставит себя ждать, но тяги к музыке у меня нет. К стихам и то больше. Музыка без семантики — можно всё легко рассчитать и куда безупречней. Не интересно.

В арке, разделяющей столовую и гостиную, показался Дмитрий с салфеткой в руке:

— Дамы, прошу. Кушать подано!

Мы перешли в столовую, наполненную аппетитным ароматом жареного мяса и печёного картофеля. У круглого стола стояло три стула с высокими спинками, а вот на столе было накрыто только два прибора. На третьем месте лежала лишь чистая салфетка. Я специально села на это место.

Вера остановилась, а Дмитрий сказал:

— Таня, это Верино место.

— Почему же тут ничего нет?

— Ты знаешь почему. Вера не ест, и потому я приготовил только две порции.

— А мы с ней поделимся. Дай мне, пожалуйста, тарелку.

Вера села за стол перед накрытым прибором. Дмитрий поставил передо мной тарелку, положил вилку и нож, принёс фужер.

— Ты научилась есть? — спросил он Веру.

— Я всегда умела, ты же знаешь. Просто, Таня не может есть одна, если с ней за столом кто-то не ест. Дома мы всегда едим вместе. Просто я ем совсем маленько.

— Понятно, — сказал Дмитрий. — Это правильно. Я не подумал.

Вера поставила передо мной тарелку с мясом и картофелинами:

— Положи мне немножко этой вкуснятинки, — улыбнулась она.

Аппетит, благодаря аперитиву, у меня разыгрался зверский, и после восстановления недоразумения с сервировкой я с удовольствием принялась за еду. Утолив первый голод и запив съеденное красным вином, я не могла не сказать несколько комплиментов Дмитрию по поводу его кулинарных талантов.

— Если уж мужчина берётся готовить, то у него, как правило, получается отлично. Мой папа тоже иногда готовит, но редко. Эксклюзив, так сказать. Готовить на семью три раза в день — это не то, что его может вдохновить, а уж про уборку со стола и мытьё посуды и говорить нечего. Так что посуду после ужина сегодня могу помыть я.

— Вот умеешь ты, Таня, сделать человеку приятное, — рассмеялся Дмитрий. — Как продвигается твой китайский?

— Пока никак, но я изо всех сил стараюсь. Может, поехать в Китай и что-нибудь там натворить неподрасстрельное? Лет за двадцать, пока буду отбывать срок, в каком-то объёме китайский выучу.

— Читать надо больше. Что-то незамысловатое для начала. Может быть, детское или подростковое, — посоветовал Дмитрий. — И в интернете есть такие специализированные и очень простые тексты для изучающих язык. Вера, поищи для Тани — тебе с этим проще.

— Всё найду, — кивнула Вера. — Таня тоже не в состоянии 24 часа в сутки работать без выключения. У неё и так нагрузка большая.

«Господи, каким ужасным языком мы разговариваем!» — подумала я.

— Вот здесь на глубине метра закопана моя одежда, экипировка и оружие. — Вера показала на дальний правый угол гаража. — Сверху бетон толщиной сантиметров 12–15. Хорошо бы всё это отсюда изъять и, например, утопить в Обском море.

— Почему? Здесь разве ненадёжно?

— Здесь ненадёжно, — сказала Вера. — Представь, прошло десять лет. Мы не знаем, что будет через десять лет. Мы даже не знаем, что будет завтра. Предположим, мы с тобой неизвестно где, а Дмитрий, выпив абсента, вдруг рассказал приятному собеседнику про знакомого киборга. Кто-нибудь ему поверит?

— Скорее всего, нет, — сказала я. — Пьяные разговоры, неуёмная фантазий, дурацкая шутка.

— А если он пол в гараже вскроет и покажет, что там под полом лежит?

— Да, это будет неоспоримым аргументом.

— Или сгорит коттедж при пожаре, а потом пепелище разравняют и решат на его месте построить ещё что-нибудь. Начнут копать котлован и обнаружат наш клад.

Я с тревогой посмотрела на пол в углу.

— Ну, так давай скажем об этом Дмитрию.

— Что скажем? Скажем, Дима, извини, но мы тут подумали, что однажды ты можешь расковырять пол в своём гараже. Давай-ка мы сейчас его расковыряем и уберём оттуда всё, что там есть. Чтобы не искушать тебя, так сказать.

— И что делать?

— Точно не знаю, но надо, чтобы вы с ним уничтожили тайник без меня.

— А почему без тебя? Что-то я не соображу.

— Мы хотим уничтожить тайник из-за него, а он должен захотеть уничтожить тайник из-за меня. Ты его должна убедить, что тайник надо уничтожить, чтобы я не могла его вскрыть.

— А зачем тебе его вскрывать и почему это должно пугать Дмитрия?

— У него есть стойкая уверенность, что я могу изменить будущее и рано или поздно захочу это сделать. Это самая большая его озабоченность. Вряд ли его обрадует моё намерение воспользоваться чем-то из арсенала тайника. И вот если ты проговоришься ему, что я подумываю что-то такое предпринять и предложишь ему тайник уничтожить, то Дима, думаю, согласится.

— А ты не собираешься изменить будущее?

— Нет, не собираюсь. Его нельзя изменить.

— Почему нельзя?

— А как? Сама подумай. Вот то, что сейчас, сию минуту, происходит с тобой, вчера было твоим будущим, так?

— Так.

— Предположим, ты три часа назад не стала гладить Дусю, когда она спустилась из мансарды, а я не играла на пианино. Всё пошло бы по-другому, и мы сейчас не стояли бы в гараже и не разговаривали об изменении будущего. Так?

— Так.

— Но коли сейчас мы вот так стоим и разговариваем, то, значит, ты три часа назад погладила Дусю, а я сыграла на пианино. А если бы мы сейчас не разговаривали, а играли в снежки, то прошлое было бы без Дуси и пианино. Ни какое-то другое, а единственно возможное! В нём ничего нельзя сделать, чтобы изменить будущее, которое сейчас настоящее! Понимаешь? Без вариантов.

— Не могу всю эту фигню в толк взять, — призналась я.

— Неважно, — сказала Вера. — Люди думают, что прошлое влияет на будущее и не думают, что будущее влияет на прошлое и управлять этим нельзя. Оно так устроено, закон такой. И вообще, нельзя управлять системой, где ты лишь часть, полностью управляемая ею. Для управления системой надо системе не принадлежать, быть вне её, над ней быть…

Есть вещи, которые я не пойму никогда, и потому, безнадёжно махнув рукой, я сказала:

— Пойдём в дом, а то Дмитрий нас потеряет.

Когда мы легли спать — вдвоём на большом семейном ложе — я спросила:

— А ты в какой комнате спала в свою первую ночь здесь?

— В комнате Диминой дочери, где сейчас он. В детской. Тогда там ещё не было так уютно.

— И о чём ты думала?

— Я думала о том, что же происходит на самом деле.

— Расскажи.

— Во-первых, я не считала, что попала в другое время. Можно же выстроить тысячи разных версий происходящего, но версия, что я попала в другое время, точно не была в числе первых. Первая версия у меня была, что мне устроили какую-то проверку. То есть выключили меня, поместили в нужную им обстановку, включили и теперь анализируют, что и как я буду делать.

— Судя по всему, тебя эта версия не устроила. Почему?

— Много факторов. Перечислю лишь те, которые всплыли в первую очередь. Первое — я была совсем не той, с кем это стоило проделывать, чтобы хоть как-то оправдать вложенное. Это как взять из детского сада не очень развитого ребёнка и испытывать его на предмет управления центром ядерных технологий. Неоправданно. Но хорошо — допустим, меня решили испытать, и я того стою, ведь любой индивид о себе высокого мнения. Я в том числе. Второе — Дмитрий. Нас специально готовят вести допрос. Часто важно не то, что спрашиваешь и не то, что допрашиваемый отвечает, а то, как спрашиваешь и как отвечает. Смотришь на движения глаз, состояние кожного покрова, речь, мимику, пульс, давление, жесты. Это всё порой говорит больше, чем слова. За несколько часов взаимодействия с Дмитрием он ни разу не дал мне повода заподозрить, что играет. И опять, допустим, нашёлся такой уникум. Третье — время года. Когда всё произошло, там была зима, конец зимы. Здесь же было лето. Можно создать коттедж и декорировать его соответственно. Можно создать даже декорированный район и несколько коттеджей и в каждом уникального Дмитрия, но как создать время года? Переместить меня на другое полушарие? А звезды? Там другое звёздное небо. Там вода в раковине в другую сторону закручивается. И главное, нужно время, чтобы меня переместить, а паузы или разрыва во времени не было. Это четвёртое. В электронном мозгу киборга есть таймер, который запускается один раз — при создании. Потом как-то поменять его показания нельзя. Не предусмотрено. Согласно показаниям этого таймера меня или переместили из одного полушария в другое мгновенно, или заранее, при моём изготовление, должны были предусмотреть возможность корректировки показаний таймера без вскрытия черепной коробки. Пятое — все устройства из моей экипировки, у которых есть таймер, показывали одинаковые дату и время, но время не совпадало с тем, что я видела. Например, таймеры показывали девять утра, а в реальности была явно вторая половина дня. Шестое — отсутствовала Сеть. Такое бывает, когда нет устойчивого сигнала из-за помех или сбоя, но тогда всё равно есть «шум», «эхо», «туман», «отсвет», «зарево» — у нас по-разному это называют, и нюансов много. Но не бывает просто черноты, ничего. Не могут ради меня одной убрать на планете инфосферу — у неё нет единого источника с выключателем. Это как невозможно сделать, чтобы на всё гравитация действовала, а на тебя нет. Даже если бы Сеть глушили в том районе, куда поместили меня, я бы чувствовала, что её глушат. Но ничего не было. Совсем ничего. Ну и прочее по мелочи. Каждое в отдельности можно трактовать по-разному, но если иметь в виду шесть вышеперечисленных пунктов, то и это «разное» начинает их только усиливать. Не уснула ещё?

— Нет, слушаю. Мотаю на ус, рассказывай.

— Таким образом, всё указывало на то, что я в другом времени. Значит, прежде всего мне нужна зарядка. Это как тебе, куда бы ты ни попала, нужно есть. Этим я и озаботилась. Моё имущество на тот момент ещё не было погребено в пучине под гаражом, а среди него находились три повербанка, аккумулятора — это такие штучки не больше наших сосисок, заряда каждой из которых мне хватало приблизительно на сутки, если не шалить. И адаптер к ним. Где-то на 120–130 часов это меня обеспечивало, и я задействовала Дмитрия на приобретение какого-нибудь универсального блока питания, способного выдавать нужный ток и нужное напряжение. И пока это делалось, я осматривала, обнюхивала и ощупывала всё, что мне попадалось: этикетки, упаковки, бутылки, флаконы, наклейки, домашние приборы, инструменты, предметы, автомобиль домовладельца, электросчётчик, насос, котёл, телевизор, компьютер, смартфон, сеть, и ничто меня не разочаровало, вплоть до стиральной машины, микроволновки и бензопилы «Дружба», сделанной ещё в СССР. И белки тоже.

— Белки? — удивилась я.

— Да, белки. У нас нет рыжих белок, только черно-бурые. Рыжие давно черными вытеснены и вывелись. А здесь на террасе резвились рыжие белки, и ни одной чёрной.

— Я видела чёрно-бурых на Байкале, — сказала я. — Рассказывали, что это североамериканские белки, которые как-то попали к нам в Россию.

— А потом я попросила Диму прокатить меня по городу и свозить в Кольцово, — продолжала Вера. — Мы туда ездили с Витей, помнишь? И там и в городе мне многое было знакомо. После этого все сомнения окончательно рассеялись. Тебе самой при поездке по Рубцовску сколько понадобилось бы времени, чтобы понять, что ты попала, например, в 1980 год и это не подделка, не имитация?

— Думаю, и полчаса бы хватило, — сказала я.

— Вот и мне хватило. Будучи запертой в коттедже, я ещё могла сомневаться — мало ли. Но в городе. Это же не пустыня Гоби, где и за двести лет ничего не меняется — барханы и барханы.

На следующий день, когда после сна и утренних процедур мы спустились на первый этаж, я решила приготовить на завтрак картофельные драники. Мы с Верой в четыре руки начистили и натёрли картошки и когда в столовой появился Дмитрий, в воздухе уже витал аромат жарившихся на плите драников. Сметана и зелень в холодильнике нашлись.

— Доброе утро! Хозяйничаете?

— Доброе утро! — откликнулась я. — Чай, кофе или какао? Сливок нет, только молоко.

Я уже провела ревизию шкафов и холодильника. Из «интересного» в шкафу нашёлся распечатанный пакет с сушками. «На то они и сушки, чтобы быть как следует засушенными», — решила я, насыпав сушек в вазочку и поставив на стол.

— Кофе.

Вера за стол не садилась, привычно заняв место у окна. Она и дома, пока я завтракала, всегда становилась, прислонясь к подоконнику, и мы о чем-нибудь разговаривали.

— Как спалось? — Дмитрий раздавил в руке сушку, и она распалась на четыре кусочка.

Я поставила перед ним кофейник, коробку с молоком, чашку и тарелку с драниками.

— На новом месте приснись, жених, невесте, — хихикнула я.

— И кто приснился? — поинтересовался Дмитрий.

— Серенький волчок. А я была в красной шапочке.

— И как всё прошло? — заинтересовался Дмитрий.

— Съел как миленькую.

— Тебе правда снились кошмары? — спросила Вера.

— Нет конечно. — Я тоже уселась за стол и налила себе кофе. — Мне вообще редко сны снятся. Некогда их смотреть. Да и какой это кошмар — про Красную шапочку. Мне там больше всех всегда волка жалко.

— Почему?

— А он вообще во всех сказках терпила и пострадавшая сторона. То хвост ему отморозят, то живот разрежут, то коромыслом по хребтине дадут.

— Ну да, — рассмеялся Дмитрий. — Считаешь, несправедливо с ним обходятся?

— С его точки зрения, явно несправедливо. Он ничего, ему несвойственного, не делает. Кого-нибудь сожрать — для него необходимость, иначе с голоду помрёт, а его за это всё время наказывают.

— Вот и пусть лосей в лесу ест, а не на бабушек с внучками нападает.

— Лосям это не понравится. Придут в прокуратуру и скажут — несправедливо, что нас волки едят.

— Выходит, справедливости не существует, — развёл руками Дмитрий.

— Одной какой-то для всех, разумеется, не существует, — согласилась я. — У каждого на каждый случай своя.

— Но ведь ты будущий прокурор и должна со всеми поступать по справедливости, а её нет. Что делать?

— С чего это ты решил, что я должна поступать по какой-то неизвестно какой справедливости? Я должна поступать по закону. А если ты считаешь закон несправедливым, то это твои проблемы, а не проблемы закона. Если не согласен такой закон соблюдать, добивайся его изменения или меняй юрисдикцию.

— М-да, сурово. — Дмитрий отставил пустую кружку. — Спасибо за драники. Очень вкусные.

— На здоровье, — улыбнулась я. — Пойдёмте в лесу погуляем, а? Или мы тебя можем скомпрометировать?

— Да какая уж тут компрометация, пойдёмте. Только предупреждаю, чищенной дороги там нет, аллеи или относительно широкой тропы тоже, есть лишь узкая тропа, по которой нам нужно будет пройти метров триста гуськом, и мы очутимся на взгорке, украшенном незамысловатой шестиугольной беседкой. Взгорок на берегу небольшого пруда, который сейчас замёрз, покрыт льдом и снегом и представляет собой ровную полянку, окружённую лесом. На улице минус восемь, переменная облачность, осадков и ветра нет. Пойдём?

— Ты так всё описал, что я как будто уже сходила, — сказала я.

Но мы всё равно пошли. По тропе, кое-где балансируя руками, я шла первая, за мной Вера и последним шёл Дмитрий, неся сумку с термосом, кружками и сушками. Судя по утоптанности тропы и по следам вокруг беседки, народ сюда нет-нет да и похаживал.

— Собачники в основном и жители во-о-он тех домиков. Им с остановки через пруд по льду ближе, чем по дороге в обход, — ответил Дмитрий на мой вопрос, кто сюда ходит.

— А беседку кто поставил? Явно же, не местные власти?

— Я поставил, — сказал Дмитрий. — Только я её сам не делал, лишь нарисовал, выделил пиломатериал — у меня оставался после строительства, и работяги, которых я для себя нанимал, сделали за дополнительню плату. А вот красил кто-то ещё из местных. Я не знаю, кто. Она уже три года стоит.

Выкрашенную белой краской беседку окружали сосны и берёзы. Впереди внизу белел ровный, без единой морщинки, лоскутик пруда с тропкой наискосок, протоптанной в снегу.

Мы вошли внутрь. Посреди беседки был сделан маленький столик на одной ножке. Дмитрий смел с него тонкий слой снежной изморози и поставил термос и чашки. Рядом прямо в пакете положил сушки. Я опёрлась на перила и смотрела на пруд внизу. Вера села на лавочку, тянущуюся вдоль периметра, и оббивала с сапожек снег, стуча ими один о другой.

Рукой в варежке я на перильце набрала небольшую кучку снега и попробовала сделать снежок. Снег плохо слепливался и рассыпался.

— Вера, тебе нравится зима? — спросила я.

— Зимой лучше охранять и контролировать территорию. Если не топтаться, то снег как контрольно-следовая полоса. Сразу всё видно, если не буран, конечно.

Вот такая она, Вера. Я снова отвернулась к пруду.

— Вот разбогатеем, и Дмитрий на этом взгорке построит нам с тобой красивый-прекрасивый дом, огни которого по вечерам будут загадочно и уютно отражаться в пруду вместе со звёздами и луной.

— И как думаете разбогатеть?

— О-о-о, — протянула я, мысленно гоня из головы сказочные картины. — У нас есть план. Не два плана, как у мистера Фикса — всего один, но есть.

— Вера мне уже в общих чертах рассказывала. — Дмитрий открыл термос и стал наливать в кружки чай.

Кружек было три.

— Чай с молоком и с сахаром. Тебе налить? — спросил он Веру.

Та отрицательно мотнула головой. Дмитрий подал мне кружку с парящим чаем.

— А что скажешь ты? Я могу чем-то помочь?

Я хлебнула обжигающего чая и поставила кружку на столик.

— Мы решили в следующем году ближе к осени зарегистрировать фирму. Зарегистрируем в двух формах, как общество с ограниченной ответственностью «Серый волк» и как индивидуальный частный предприниматель Смирнова Тэ.

— Почему «Серый волк»? Что за название?

— Ну или «Красная шапочка», без разницы, — хихикнула я. — Оба маргиналы.

— Понятно, — улыбнулся Дмитрий. — «Серая шапочка».

— Для ООО нам потребуется один или два соучредителя — для солидности. Один кандидат у нас есть, а вторым предлагаем стать тебе. Это тебя ничем не обременит и даже, наоборот, может принести в будущем дивиденды.

— А кто первый кандидат?

— Да один мелкий бердский бизнесмен с давней и, поди, уже погашенной судимостью. Будет обеспечивать нам прикрытие на случай, если кто-то предложит своё.

Дмитрий хмыкнул и сказал:

— Хорошо, я согласен. Я уже являюсь учредителем одного ООО, так что в принципе знаком с этим статусом. На чём ваш бизнес будет специализироваться? Торговля рабами?

— Юридические услуги.

Дмитрий понимающе кивнул.

— Деньги мы используем Верины. Те серые, что на карточках, оформленных на тебя, трогать не будем — это резервный фонд. Используем белые, что на моих карточках. Я там богатею, как самозанятая и налоги с дохода по ним уплачены. Ещё летом мы поедем в Рубцовск и сделаем так, чтобы мои родители передали мне в собственность бабушкину усадьбу. Передачу усадьбы — это маленький домик с огородом в деревне — я постараюсь оформить так, чтобы её стоимость была максимально высокой. Под её залог и под самурайку возьмём кредит.

Я отпила из кружки чаю.

— Усадьбу застрахуем, потом подпалим и получим многомиллиардную страховку.

Не удержавшись, я рассмеялась, глядя, как у Дмитрия приподнялись брови.

— На кредит приобретём офис. — Продолжила я, снова став серьёзной. — Не арендуем, а купим. Твоё ООО, если это по профилю, сделает нам все нужные реконструкционные и отделочные работы. Место жительства через годик нам придётся сменить и, скорее всего, разъехаться по разным квартирам, потому что, сам понимаешь, не может младшая сестра вдруг стать старшей. Ещё год-полтора у нас уйдёт на организацию и начало работы предприятия. Цель — не переделать как-либо мир, а получить прибыль и относительную финансовую обеспеченность. Дальше посмотрим.

— План реальный, — сказал Дмитрий. — Зная вас, я готов не только стать формальным соучредителем и обеспечить три тысячи рублей уставного капитала, но и вложить два-три миллиона. На первых порах, пока бизнес не начнёт стабильно приносить доход, денег потребуется много, а два-три миллиона не такая уж гора самоцветов, но всё-таки.

— Не боишься, что мы с Верой их в казино проиграем?

— Если соберётесь, то скажите мне — проиграем вместе.

— Два-три твоих, два-три бердских, два-три Вериных, плюс мой кредит — можем неплохо оттянуться, — рассмеялась я. — Миллиардерами мы не станем, но на уровень среднего класса будем рассчитывать.

Мы с Дмитрием чокнулись кружками.

— А не квартиру поменять, а место жительства сменить не хотите? Москва? Питер?

Я отрицательно мотнула головой:

— Я же учусь, а это ещё как минимум четыре года.

— А мне от Кольцова уезжать далеко и надолго нельзя, — сказала Вера. — Я же не знаю, когда там объект Щ, который Тамп, начнут строить. Хочу быть в курсе.

— Интересно, что здесь будет через сорок лет? — сказала я ни к кому не обращаясь. — Беседка будет?

— Именно этой уже не будет, — сказал Дмитрий. — Может, какая-нибудь другая. Или никакой.

— Никакой, — сказала Вера. — Бóльшая часть Новосибирска будет разрушена именно с этой стороны. Из-за торгово-промышленной зоны и большой транспортной развязки, про которую ты рассказывал.

— Почему разрушена? — опешила я.

— Война, — сказала Вера.

— Какая ещё война? — воскликнула я. — Ты никогда ничего про это не говорила.

— Не говорила, потому что не знаю, может её можно отменить. — Вера встала с лавки и, взявшись за стойку беседки рукой, прижалась к ней, словно прячась.

— Ну-ка, замолчи! — повернувшись к Вере, громко воскликнул Дмитрий. — Я тебе уже много раз говорил, не смей ничего рассказывать про будущее! Нам не нужно вот так знать, что будет. Мы обо всём узнаем, когда оно наступит. Ты понимаешь, что нельзя нормально жить, если знаешь, что и как будет?! Мы с ней, — он кивнул на меня, — и без того не живём так, как были должны! Наша жизнь стала совсем не такой, какой была бы без этих знаний. И ни я, ни она этого не выбирали. Будущее в твоём лице пришло к нам совсем не тогда, когда должно было прийти, и всё изменилось. Мы уже ничего не можем видеть таким, какое оно есть. Вон, она не может даже на эту беседку, на эти сосны кругом, на этот снег просто смотреть и наслаждаться покоем и красотой, потому что будущее всё изменило, исказило, трансформировало. И беседку, и снег, и людей, которые вокруг нас и нас самих!

Как же мне вдруг стало плохо и тоскливо. Ведь он прав, он прав, он прав. Я совсем не такая, какой должна быть. Сейчас во мне всё настолько не так, что я даже представить не могу, какая же я была бы на самом деле, без этого захватившего меня будущего.

— Прости меня, Дима, но я же ни в чем не виновата, — сказала Вера. — Таня…

Она как-то растерянно на меня посмотрела. Я первый раз увидела у неё такой взгляд. Я подошла к ней и обняла.

— Оба замолчите, — сказала я. — Всё равно никто из нас ничего не может сделать. Поедем лучше домой. Я домой хочу.

Глава 11

Сделаю-ка я лирическое отступление, порассуждаю о том о сём. В этом кусочке текста не будет сказано ничего такого, без чего мой рассказ о Ритке не мог бы обойтись, так что если вы это пропустите, то сэкономите время. И коли у вас возник вполне резонный вопрос: «Зачем же тогда это писать?», отвечу — просто хочу.

После такого увлекательного зачина так и хочется растечься мысью по древу — чем-то лейбницовским исчезающе малым, что меньше любого числа, но не ноль, проскакать снизу вверх по канторовской иерархии бесконечностей, но с какого начала начать, если места этому началу нет? Нет не только поблизости, в обозримых окрестностях, а нет вообще нигде — даже в самом-самом дальнем прошлом. Ведь, как бы далеко назад я ни заглянула, всегда найдётся мгновение, которое было на мгновение раньше. А как рассказать о чём-то без начала? Так уж мы устроены, что не умеем рассказывать ниоткуда сразу обо всём.

Вот бы что-нибудь телепатическое, да?

Но у человека, вернее у его далёкого предка, в процессе эволюции возник и развился вербально-семантический способ коммуникации, и никаких телепатических альтернатив не было. А насколько было бы проще общаться, обмениваясь этаким «нутряным» восприятием того или иного явления, а не словами, имеющими сомнительную степень точности, однозначности или, наоборот, широты, да ещё и воспринимаемыми каждым и каждый раз по-своему. Так мы и общаемся — каждый о своём. Нет у нас простых понятий, нет слов с простым смыслом.

Я, точка, движение, свобода, боль…

Выберите из перечисленных слов простое. Его нет. Иногда жаль, что дело обстоит именно так. Как удобно было бы иметь иерархию слов, дерево смыслов. И словари бы не понадобились. Сложные слова компоновались бы из простых, очень сложные — из сложных, смыслы автоматически складывались — и так до бесконечности. Но нет. У каждого слова свой смысл. Он не собирается, словно пазл, из мелких кусочков, он просто есть сам по себе.

Именно поэтому, на протяжении десяти вышеизложенных частей я воздерживалась от вставки в рассказ хоть чего, что можно воспринять, как избыточное, а это не так-то легко делать — рассказать-то хочется всё. Трудно устоять против желания сказанное расцветить, приукрасить, объяснить и растолковать его суть. Так и манит порой толсто намекнуть читателю, как, по моему мнению, нужно воспринимать тот или иной эпизод, о чём стоит задуматься, прочитав его, на что обратить внимание, какую эмоцию испытать. Чем я хуже Жорж Санд или Льва Толстого? Почему им можно на протяжении многих и многих страниц держать меня за дурочку, до тошноты разжёвывая, что чувствовал и думал тот или иной персонаж, когда видел небо, дуб, шнуровку ботинка на щиколотке или ложбинку в декольте, а мне нельзя?

Можно. Один разок в одиннадцатой главке.

Вера, например, не ограничивала меня в форме, когда попросила написать на досуге историю о нашем с ней знакомстве, хотя я и спрашивала, как написать?

«Да хоть как, — сказала она. — Напиши, например, как фантастический роман, за который тебя будут ругать — мол, так в жизни не бывает. Главное, никому ничего не объясняй. Дураков много, всем всё не объяснишь».

А сама на следующий день скинула мне ссылку на свой постик «Трудности трактовки» на «АфтерШоке», но то такое. Соревноваться с ней в переподвыперевертах трудно.

За то время, которые мы прожили вместе, мы обе очень сильно изменились. Даже не изменились, а стали совершенно другими. Дмитрий это тоже отметил. «Веру совершенно не узнать, — сказал он. — Из полумеханической и практически неживой куклы она превратилась в красивую и умную женщину с шармом». Я тогда в своём не очень изящном стиле пошутила: «Жениться на ней хочешь?»

А Торопов в ней и вовсе души не чаял и готов был пылинки с неё сдувать. Меня всегда поражало, какими слепыми от влюблённости глазами он смотрел на неё, когда она чистила карабин и при этом обсуждала со мной какой-нибудь категорический императив Канта. Он ни хрена не понимал из того, что она говорила, а она: «Женя, ты в руках теребишь мою ветошь. Дай мне её, пожалуйста».

Ну вот, съехала куда-то… Стоит только дать себе поблажку, и пожалуйста. Можно устроить такой поток сознания, что куда там Прусту со своими направлениями к Свану или Джойсу с Молли на горшке.

Изменились мы, да. Но это ведь очевидно — не может человек жить и не меняться. Если не меняется, значит или не живёт, или не человек. Хотя всё течёт, всё меняется…

Интересно, в уже написанном выше видно, как мы с Верой менялись? Я старалась, чтобы было видно.

С одной стороны, не хочется быть многословной, а с другой — хочется избежать неоднозначности, недоговорённости, недостаточной ясности в понимании читающим написанного. Для этого можно, конечно, выдать поток чеканных и логически выверенных определений и формулировок, в необходимой степени достаточности иллюстрируемых железобетонными примерами, а можно подводить читателя десятками тропинок и аналогий, показывать ему рисуемое с разных сторон, формовать нужный для донесения смысл подспудно, постепенно высвобождая его, словно скульптуру из камня.

Вот я и мучаюсь.

Конечно, два года — не двадцать лет и уж тем более не двести. Срок, по сути, мизерный. Разумеется, можно столкнуться с такими обстоятельствами, что и за два часа станешь другим человеком, а можно оказаться в таком личностном и житейском болоте, в котором и за двадцать лет как был ничем, так и останешься. Относительно всё. Всё меняется и всё относительно.

Например, внешне Вера не изменилась. С моей подачи она стала более разнообразно и стильно одеваться, стала пользоваться косметикой, что-то делать с причёской, и это, конечно, поменяло её внешне, но она сама физически не изменилась. Это я стала старше, из молоденькой девчонки превратилась в молодую женщину, повзрослела, выросла из жеребёнка в кобылку (давайте, пошутите, что в кобылу, — я специально не стала про котёнка и кошку писать), сравнялась с Верой. Она теперь не выглядела старше меня, мы стали ровесницами и, наверное, стали похожи друг на друга ещё больше.

А замечали, как люди узнают, изучают друг друга, как притираются заново, если меняются? Ладно бы, просто наблюдали, стараясь вникнуть и понять, так нет же. Наши исследовательские интенции гораздо более радикальны, чем просто созерцание. Мы подобны ребёнку, желающему понять, что это такое попало ему в руки. Мы тянем это в рот, проверяя, а можно ли съесть, и если результат нам не нравится, то следует энергичное встряхивание, попытка что-нибудь оторвать, а то и крепкие удары об пол — а вдруг вожделенный предмет развалится на какие-нибудь более съедобные части.

Может, аналогия с ребёнком не совсем хороша? Тогда можно взглянуть на какого-нибудь учёного, желающего проникнуть в тайны мироздания. Вот уж кто умеет изо всех сил шандарахнуть по изучаемому объекту. У него для этого не просто кулачок с зажатым в нём пластмассовым молоточком, а целый большой адронный коллайдер! Используя миллионы киловатт энергии, учёный разгоняет до немыслимой скорости свой протонный молоток, чтобы как следует врезать им по маленькой беззащитной частичке и посмотреть, что же из этого получится. Очень прогрессивный подход, не правда ли?

Ребёнок или учёный — это некие умозрительные крайности. И того и другого можно оправдать, найдя тысячи аргументов в пользу правильности их познавательного подхода. Нормальные, среднестатистические взрослые люди в повседневной жизни так себя не ведут, можете сказать вы. Ведут, да ещё как! Мы ежедневно и ежечасно с такой нечеловеческой силой бьём друг друга нашими словами, поступками, чувствами. Бьём по самым незащищённым местам так, что только клочья летят, и с интересом наблюдаем за реакцией. Разве нет?

А вот с Верой мы ни разу не поссорились. Ни из-за чего. Мы спорили, да. Вернее, это я спорила, в обычной, свойственной людям, манере, пытаясь заставить Веру принять мою точку зрения, но быстро поняла, что по отношению к Вере это так не работает. Никакой точки зрения ей не навяжешь. Просто сообщи, озвучь, донеси. А ведь, чтобы это сделать, такая точка зрения должна быть и не просто на уровне «я так вижу» или «мне так кажется», а чётко сформулированная, артикулированная, так сказать. И тогда Вера тебя внимательно выслушает и обязательно услышанное учтёт. И всё. О чем тут спорить до повышения голоса или брызганья слюной? Просто скажи, если есть, что сказать. Она сама всегда так делает — чётко и спокойно, не навязывая, не доказывая, не пытаясь убедить, не размахивая руками, не крича, озвучивает свою точку зрения и всё.

Зависти (я имею в виду зависть к возможностям, способностям и тому подобное) по отношению к Вере у меня тоже не было. Я не завидовала ей, что она не стареет, не болеет, что она больше знает, быстрее усваивает и учится, что многое делает гораздо лучше меня, а то и вовсе безупречно. Просто, я всем своим нутром всегда чувствовала, что мы совсем разные, разные настолько, что сравнивать нас друг с другом даже как-то абсурдно. Многое, присущее ей, совершенно отсутствует во мне, многое, доступное мне, совершенно недоступно ей. Не станешь же завидовать стрижу, что он умеет на лету ловить комаров, а ты не умеешь.

А вот от сочувствия Вере в том, что она не такой человек, как я, и потому ей, бедняжке, многое из того, что доступно мне, никогда не пережить и не ощутить, я полностью избавиться так и не смогла. Взять ту же еду или секс. Мне всегда было жаль, что я с Верой никогда не смогу разделить своих чувств и ощущений, как и не могу даже представить её.

И ещё я всегда боялась. Я очень боялась её лишиться. Судьба, бог, вселенная, я не знаю, кто или что — может, они все вместе — сделали мне такой подарок, дали Веру. Ни за что дали, ни почему, ни за какие-то заслуги, или таланты, или предназначения, а чисто статистически случайно, как чудо, и я бы, мне кажется, умерла, если бы почему-то потеряла Веру. Мы и в самом деле стали неразделимы, мы стали одним — я не могла лишиться бесконечно огромной части себя. И поэтому я всё время боялась, что с ней что-нибудь может случиться — травма, болезнь, несчастный случай, чей-то злой умысел. Я брала с груди наш серебряный крестик, который теперь всегда носила на шее, целовала его и мысленно шептала судьбе, богу, вселенной — пусть она всегда будет. Я не добавляла «будет со мной», потому что верила, если она будет — она всегда будет со мной. Она меня не бросит.

Может, я это зря сейчас написала, но раз написала…

Если бы не было Веры, я не знаю, когда бы задумалась, как и зачем мне жить. А тут вдруг показалось, что времени у меня так мало, а мира вокруг так много, а я даже не знаю толком, чего же хочу. Понятно, что хочется на этот мир посмотреть, везде побывать, всё попробовать. Хочется сладко есть и мягко спать, хочется быть красивой, умной и молодой, хочется, чтобы тебя любили и тобой восхищались. И денег хочется, и славы и вообще хочется на всё влиять и быть бессмертной. Что тут такого? Все, так или иначе, этого хотят. Заполучи в свои вожделеющие счастья грабки золотую рыбку с тремя желаниями, многие ли попросят её обеспечить сохранение экологической неприкосновенности Антарктиды, счастье для народов Африки или приюта всем бездомным собакам? Да и нет такой рыбки, увы, и даже прекрасных принцев на белых конях раз-два и обчёлся. Никаких чудес — всё сама. Учись, устраивайся, работай, суетись. На всё нужно время, за всё нужно платить. Даже киборг Ритка, чудесным образом данная тебе в дар, счастьем, славой и бессмертием тебя не обеспечит — разве что деньгами и то не в таких количествах, чтобы, ни о чём не думая, сладко есть, мягко спать и путешествовать, когда и куда захочется. Да и не естся мне в одиночку, и не спится от мыслей, и не путешествуется по причине отсутствия у Веры легальных документов. Работать нужно, Танечка, — и речь идёт не про кассира в шаурмачной и не про менеджера в офисе. Над собой работать и делать что-нибудь такое, что необходимо другим. За это и дадут поесть, поспать и немножко попутешествовать. Никакой магии и волшебства — или пахать, или сосать, или то и другое одновременно. Ещё та лирика.

Ладно, набурчалась, теперь о главном, о том, ради чего это лирическое отступление и было затеяно.

Когда Вера попросила написать нашу историю, то сбросила мне на ноут не только ссылку на свой постик на АШе, но и огроменный файл. Назывался он «Экология сознания» — триста с лишним вордовских страниц мелким почерком. Я его внимательно прочитала. Не за один присест. По сути, это книжка, написанная Риткой и, может быть, её когда-то тоже опубликуют. Хотя бы, как первую книгу, написанную киборгом. После прочтения мне хотелось с кем-то поговорить, поделиться открытиями, которые я для себя сделала, и задать вопросы, крутящиеся в голове — вдруг кто-то знает на них ответы. Но никого подходящего, кроме Веры, рядом не было.

Конечно, Риткина книга не из разряда развлекательного чтива, но своя аудитория для неё найдётся, и, я уверена, эти читатели будут отборные, их на мякине попаданчества не проведёшь.

Боюсь, начнёшь сейчас хвалить, поддерживать, бить в колокола, что авторесса раскрывает перспективы и указывает направления, что она на острие тенденций, что именно по описанным ею лекалам будут кроить будущее человеческого мировоззрения, а в итоге получится холостой выстрел. Ибо я не знаю, с чего начать, и не знаю, какими словами рассказывать — я об этом уже поплакалась. Но и посыпать голову пеплом не хочется — я считаю себя способной понимать и оценивать прочитанное не только потому, что это написал знакомый мне киборг. Вот написанное Чатом-ГПТ я на дух не переношу, хотя в чтении почти всеядная.

С удовольствием ознакомлюсь со сто тридцать первой интерпретацией биографии Пушкина, прочту интересное описание устройства Солнечной системы, освою новый способ тренировки памяти для запоминания больших массивов чисел, эстетически наслаждаясь, прочту новую повесть о земной любви или инопланетном разуме, или, наконец, ознакомлюсь с новейшей философской парадигмой, призванной заставить меня взглянуть на хорошо известное старое с какой-нибудь оригинальной колокольни, раскрашенной в полоску.

А рассказать что-то новое в наше время очень сложно, и сегодня у подавляющего большинства пишущих ничего нового в написанном нет. А у Ритки есть. Странное оно, это новое, непонятное, пугающее и очень завлекательное. В данный момент я всё это только чувствую, но сформулировать не могу. Как та собака. Но резиновая пуля, выпущенная Риткой, попала мне в голову и, пометавшись внутри моей черепной коробки, отскакивая от стенки к стенке, нашла свою цель, и я вдруг увидела, что мир совсем не такой, каким представлялся мне всего мгновение назад. Совсем не такой.

Вот зачем Ритка написала свою «экологию». Чтобы сформулировать своё понимание и выстрелить этим пониманием, словно резиновой пулей, в голову читающего.

Не хотите получить резиновую пулю в башку — не читайте Ритку, остановите себя! И не надо меня спрашивать: «А не проще ли было опубликовать оригинальный Риткин текст вместо своего эпоса в стиле что вижу, то пою?»

Отвечу: «Не проще».

Скорее всего, вы не поймёте большую часть из написанного Риткой. Это не потому, что она такая умная, а вы такой глупый, а потому, что вы — это вы, и над вами довлеет ваше человеческое, а она — это она. Её текст — это ещё и попытка самоидентификации, что очень сложно. Представьте, что вы думаете, будто находитесь в Новосибирске и вас окружают новосибирцы, и сам вы местный житель, а на самом деле вы находитесь где-то на Дзета Ретикулы, и окружают вас ре-ти-ку-ля-не. Как вы думаете, насколько при этом будут адекватны ваши мысли и поступки? Ретикулянин — он ведь не другой человек, каким бы далёким при этом от вас ни был, а кто-то совершенно иной. О человеке хоть что-то можно понимать по аналогии с собой, а если взять, например, кошку, слона, киборга, инопланетянина?

Человек и про себя-то ничего не знает.

Глава 12

Нашу фирму мы назвали ООО «Арита-Консалтинг» или «Арита-К» (или Академ Рита Киборг, как хотите).

Когда мы с Верой составляли штатное расписание, первой строкой я вписала «Сисадмин», и у меня на эту вакансию был кандидат.

Со мной в группе учился Денис Сомов. Никогда не слышала, чтобы его кто-то называл по имени. Только Сомов. Сомов, пойдём. Сомов, давай. Сомов, скажи. Хотя говорил Сомов очень мало и очень редко, а если говорил, то совсем короткими предложениями, а то и просто отдельными словами. Учился Сомов на хорошо и отлично, разговаривать не любил, был человеком безотказным и на все руки мастером. Небольшого роста, но зато большой ширины. Толстенький он у нас был, кругленький, уютный такой, домашний. Его все любили и бесконечно несли ему телефоны, смарты, планшеты, ноутбуки и прочие, какие только можно придумать, устройства и гаджеты. Необязательно электронные или даже электрические. Если бы у кого вдруг оказалась прялка и она сломалась или забарахлила, то её обязательно притащили бы Сомову и передали в его толстенькие, короткопалые, но удивительно ловкие руки.

Жил Сомов на ОбьГЭС, и у него был темно-зелёный «Сузуки Гранд Витара». «В чём-то меньшем мне тесно!» — говорил Сомов, и, поскольку он ещё и на машине ездил, то со всеми вопросами по авто тоже обращались к нему.

К концу второго курса к Сомову обращался народ не только из нашей группы, и даже не только с курса, а кое-кто и с других факультетов, и преподаватели тоже.

И меня не минула чаша сия, и если самурайке всемерную помощь и поддержку оказывал Торопов, то мой ноутбук просто не мог миновать рук Сомова. Однажды я его очень даже ловко уронила, и он не просто шмякнулся на пол, а шмякнулся несколько раз, подскакивая, крутясь и размахивая своей крышкой-экраном не хуже, чем машет крыльями птица, улетающая в тёплые страны из суровой Гипербореи. Крышка, слава богу, не оторвалась, но стала болтаться, а сам ноутбук, разумеется, перестал работать.

— Сомов, миленький, посмотри, а? Видал, как он летает? — со слезой в голосе пожаловалась я, протягивая Сомову своего Икара.

У Сомова Икар тоже не включился, за что и был немедленно препровождён в Сомовскую сумку:

— Дома посмотрю.

— Сомов! — возмутилась я. — У меня там полный диск интимных фотографий!

Он стал вынимать ноутбук обратно.

— Ладно, ладно! — удержала я его. — Ты сам смотри, только никому не показывай.

Вечером он позвонил:

— Сглазила диск, — сказал. — Именно он крякнул при падении. Надо другой ставить.

— У меня нет, — обречённо сказала я.

Сомов промолчал.

— А ты можешь всё, что надо, сделать, а я тебе компенсирую и труды, и затраты?

— Сделаю, — сказал он. — Затраты само собой, а за труды пиво. А информация-то тебе с диска нужна или там, кроме интимных фоток, ничего нет?

— Они и нужны, — говорю. — Ага.

— Посмотрим.

Через три дня получила я свой ноутбук. Всё работает, крышка не болтается, инфа на месте.

— Диск заменил на новый эсэсдэ, инфу восстановил посекторно и клонировал. Вот чеки на затраты. Можешь налом, можешь на карточку.

— А пиво? — спрашиваю.

— Тебе ещё и пиво? — удивился Сомов. — Ну вообще наглые…

А ещё он мне замок на сапоге отремонтировал, пудреницу старинную мамину заклеил, самурайке один раз колесо подкачал — принёс насос из своего витары и подкачал; на смарт клёвую читалку установил, а то я мучилась; Сергею Игоревичу новый телевизор настроил и на антенну, и на вайфай, и потом к Вере зачем-то два раза приходил и второй раз с клавиатурой — видать, на её ноуте без кириллицы фигóво ему работалось. Клавиатура после этого так и осталась лежать на подоконнике на всякий случай.

Вот когда я его попросила телек профессору настроить, тогда мы пива и напились. Разливного светлого с корюшкой. Пока Сомов с антенной возился, съездила я за пивом и рыбой в «Пивную заставу», где впервые в жизни и закупила эти продукты, руководствуясь Сомовскими инструкциями. Для мужиков, наверное, ничего приятней на свете нет, чем когда девушки для них за пивом бегают.

И вот, зная, что и как, Сомов с компами для всех в универе, и для универа тоже, делает, и, зная его безотказность, универсальность и ответственность, я и решила: предложу-ка Сомову поработать с нами в качестве админа. Уже не за пиво, конечно, а за зарплату, пусть и не великую, но вполне достойную.

Так ему и сказала:

— Сомов, я тут фирму зарегистрировала и собираюсь деньжищи лопатой грести, и мне в эту фирму нужен человек по фамилии Сомов, за зарплату, о которой сейчас договоримся. Будешь на меня эксплуатироваться?

— А что делать?

— Всё! — сказала я. — Корпоративная сеть, телефония, связь, интернет, серверы, видеонаблюдение, охранка, компьютеры у всех на рабочих местах, дома и в командировках, сайт, программное обеспечение, офисное оборудование, и всё должно работать как часы. Фирма юридическая, так что станков с ЧПУ не будет.

— А выделенная серверная будет, где я пиво тайком от начальства пить смогу?

— Будет.

— Согласен.

— А зарплата? — спросила я.

— А с зарплатой и подавно.

Вторым в списке был бухгалтер. Как только фирма регистрируется, отчётность по ней нужно сдавать.

— Когда я стажировалась в «Шлюмберже», то познакомилась с одним бухгалтером… — начала Вера.

— А как ты там проходила стажировку? — спросила я. — Ты разве и в самом деле училась в колледже?

— Нет, конечно, — Вера потёрла пальцем нос. — Это у нас с Дмитрием легенда такая была разработана. Колледж, стажировка. Когда я работу на фрилансе стала искать, то нужно же было хоть какое-то резюме предоставить. А Дима в то время для «Шлюмберже» на Зелёной Горке проект ландшафтного дизайна их территории делал — благоустройство, проезды, ограждения, пруд, зона отдыха, гостевой коттедж, освещение, зелёные насаждения и тому подобное. Потом это всё воплощалось с привлечением различных подрядчиков, а меня Дима попросил заняться учётно-финансовой стороной, и я часто и много общалась и онлайн и очно с бухгалтером из «Шлюмберже» — Авдониной Ларисой Геннадьевной. Она тогда беременная была и как-то в разговоре обмолвилась, что в декрет-то она уйдёт, но обратно её уже вряд ли возьмут, не знаю уж почему, а ей после декрета, мол, надо расти и карьеру делать. Она была вполне компетентна и очень продвинута в бухгалтерских программах. Свободно в них ориентировалась. Мне по своей фрилансерской работе поначалу много пришлось с бухгалтерами дело иметь — большинству из них я бы должности бухгалтера в своей фирме не предложила. А Ларисе можно. И время последекретное вроде уже подходит. Может, ей предложить? На начальном этапе ничего особо сложного быть не должно, и с нуля всегда проще, чем старое разгребать. Я могу найти её контакты.

— Найди, конечно. Сама и поговори — предложи бухгалтером в новую фирму в одном лице, но с перспективой расширения и занять в дальнейшем должность главбуха.

Третьим пунктом стоял секретарь-делопроизводитель.

На эту должность ни у меня, ни у Веры кандидатур не было.

— Давай, просто определимся, кто нам нужен и потом объявим вакансию, — предложила Вера. — начнём с пола.

— Однозначно, женский.

— Ты не феминистка?

— В каком смысле?

— Это я пошутить попробовала.

— Тогда феминистка, — заявила я.

— Возраст?

— Не знаю. А ты как думаешь?

— От двадцати пяти до тридцати пяти.

— Ого! Хотя, наверное, да. Кстати, а Ларисе твоей сколько сейчас?

— Двадцать восемь.

— Так… Значит, двадцать пять, симпатичненькая, улыбчивая…

— С хорошими зубами, — сказала Вера. — И без очков.

— А может, она в линзах будет?

— Грамотный русский, уверенный английский, — продолжила Вера.

— И ангельский голос, — хихикнула я.

— Замужем или нет?

— Не знаю. Может, разведена? — Я махнула рукой. — Ага, а ещё умная, с чувством юмора, без вредных привычек, без пирсинга в носу и блондинка, которая разбирается в живописи, любит читать Сартра, слушать Рахманинова и коллекционирует открытки с Дон Кихотом… И где мы её такую найдём? Таких не бывает.

— А какие у неё будут обязанности? — поинтересовалась на всякий случай Вера.

— Встреча посетителей, ответы на звонки и обращения, корреспонденция, организация работы офиса, обеспечение переговоров, ну и всякая текучка — наличие в туалете бумаги, в кулере воды, у водителя бензина, у босса чернил, у сотрудников кофе и у всех хорошего настроения. Даже у уборщицы и охранника.

— Не многовато?

— Первые полгода, а то и больше, в нашем международном офисе, кроме меня, Сомова и грязных отделочников и грузчиков, никого не будет. Только Сартра и читать.

О юристах мы пока даже и не заикнулись. Нечего в юридической фирме делать юристам, пока фирма не готова к работе.

Если в Тампе произошло то, что произошло, хотя не факт, что в этом именно Тамп виноват, а не что-то ещё во Вселенной, то почему произошедшее повлияло только на Ритку? Никаких подтверждений этому не было. Воздействию могла подвергнуться не одна Ритка и подверглась, скорее всего, не одна. И поэтому мы обсуждали практически бесконечное множество вариантов, начиная от количества попавших под воздействие и заканчивая местом и временем их рассеяния. Легко было предположить, что сейчас по Новосибирску, а то и по всей планете, разгуливают множество людей, сигомов и киборгов. Они же где-то рядом с нами!

Конечно же, я периодически делилась своими соображениями с Верой.

— Я об этом задумалась где-то спустя час после того, как сюда попала, — сказала Вера. — Если инцидент был массовый или, лучше сказать, множественный, то это никак не могло остаться незамеченным. Но время идёт, а никаких ни прямых, ни косвенных подтверждений этому нет. Вот уже больше четырёх лет нет. Значит, какой делаем вывод?

— Если инцидент множественный, то все попали в разное время и в разные места. И куда бы ни попали, им должно было повезти так же, как и тебе.

— Понимаешь, да? — кивнула Вера. — Сегодняшнее положение вещей остаётся таким, какое оно есть, только если все «спрятались». Все без исключения. А теперь давай смоделируем несколько вариантов. Из Тампа человек попал в дотехническую эпоху. Классический сценарий попаданчества. Можно зайти на сайт «АвторТудей», и там таких попаданцев вагон и маленькая тележка. Предположим, что это человек и он оказался в каком-нибудь городе в восемнадцатом веке.

— Тогда городов было раз-два и обчёлся, — сказала я. — Это же не сегодняшние…

— Тань, это такая шляпа, — махнула рукой Вера. — Даже само слово «оказался» требует расшифровки. Он же не просто оказался, а оказался в каком-то конкретном месте, в какое-то конкретное время года, в какое-то конкретное время суток. И как-то при этом выглядит, во что-то одет, что-то у него есть с собой. Видел ли кто его появление или вокруг безлюдно? Предположим, что вышло всё очень замечательно — место и время знакомы, климат подходящий, вокруг никого, а у него с собой все блага цивилизации, но что предпринимать дальше? Июнь месяц, на фигуранте куртка, джинсы и кроссовки, за плечами рюкзак. Или он в лаптях и с котомкой? Нет? Если нет, то, наверное, предпочтительней раздеться догола и выдавать себя за ограбленного на большой дороге. Но как взывать о помощи? Вряд ли он является знатоком рязанского наречия восемнадцатого века. Можно попробовать выдать себя за плохо говорящего из-за потери памяти, или за иностранца, и ограничиться лишь несколькими словами и междометиями, больше уповая на жесты, кивки и мимику. Но при этом шансы, что его передадут в съезжую или в лекарню очень малы. Если он умеет употреблять изысканные выражения на французском, то, возможно, его сведут с кем-то из тогдашнего высшего общества, но не факт. Ну и кем же ему быть? Судя по причёске, явно не крестьянин и не ремесленник. Купец? Помещик? Чиновник? Военный? Нет, всё-таки это шляпа.

— А если вариант попроще? — смилостивилась я. — Допустим, восемьдесят третий год, Советский Союз, Новосибирская область.

— Допустим, — согласилась Вера. — Но ему-то откуда знать, куда он попал? Очнулся на берегу реки, на золотом песочке, в костюме Адама. Поднимается, отряхивая с ягодиц прах, оглядывает себя и пытается понять, где это он так на солнце перегрелся? Очевидно, что, оглядевшись, отправится куда-нибудь в одну из доступных сторон в поисках ближайшей дороги и жилья. И что? По пришествии к населённому пункту что делать? Можно, конечно, отправится в милицию, а ещё лучше сразу в дурдом, где рядом с палатой с Наполеонами должна быть палата с попаданцами. Будет шанс написать свой «Полёт над гнездом кукушки».

— А киборг?

— Киборгу в дотехнической эпохе вообще ничего не светит по причине отсутствия источника питания — это мы уже обсуждали. А киборг, оказавшийся в техническую эпоху в распоряжении научных или властных структур, будет неминуемо распотрошён на запчасти, так как ни в каком другом виде принести пользу этим структурам не может.

— Ну и у нас остались сигомы.

— С сигомами в дотехническую эпоху может быть и хуже, и лучше. От источников они не зависят, но при этом могут иметь какие-либо свойства или способности, которые вполне отнесут к сверхъестественным, колдовским, магическим и благополучно фигуранта сожгут. Это в попаданческом романе из двадцати шести частей ты будешь богатырь, знахарь, провидец или какой-нибудь вурдалак, оборотень, ведьмак — тут уж как повезёт. А в натуре тебя сожгут или утопят, да и дело с концом.

— А чем сигомы могут похвастаться в твоё время?

— Да по-разному. Условно говоря, наличие синих волос, отсутствие нижних рёбер или монозубы со стразами особо ничем в эпоху Ивана Грозного не помогут, а вот ночное зрение, ультразвуковой слух, огромный рост с соответствующей мышечной массой и силой могут оказаться тем приятным бонусом, что позволит выжить.

Мы, как королевишны, сидели, вытянув ножки, на двух стульях, стоящих посреди большого пустого помещения с голым бетонным полом, заваленным всяким мусором, и с голыми бетонными стенами, исписанными или непонятными или непристойными надписями. Кажется, мы нашли себе офис. Это был маленький кинотеатр советских времён на улице Русской на Шлюзах, который с советских времён и пустовал. Сохранился он, видимо лишь потому, что все окна и двери в нём были наглухо заварены металлическими листами. Не заваренной оставалась лишь маленькая дверь сзади, но зато оборудованная несколькими врезными и навесными замками. Замки открыли и пустили нас внутрь — посмотреть. Вооружённые фонариком, мы долго бродили по зданию, и теперь сидели в пустом зрительном зале, где на стене, свисая на проводе, горела единственная лампочка.

Этот кинотеатр нам посоветовал посмотреть Дмитрий. Он сказал, что сможет его недорого купить для своей фирмы, переделать под офисы и сдавать в аренду — в том числе и нам. Хорошо иметь знакомого архитектора.

— Но нам стоит поискать кого-то из «твоих», — сказала я.

— Конечно, стоит. Очень даже стоит, — согласилась Вера. — Думаешь, я этим никогда не озабочивалась? Очень даже озабочивалась. Больше, чем поисками тебя. Вроде бы всё так же — нужно искать кого-то похожего, но в случае с тобой я знала, как искать, а в случае с ними — не знаю.

Вера резко поднялась со стула, оглянулась кругом, и спросила:

— Ну и как тебе наш офис?

— Мрачновато как-то, — промямлила я.

— На улице вовсю светит солнышко, — улыбнулась Вера. — А здесь просто закрыты все окна. Не единой щёлочки. А представь, всё в солнечных лучах.

— Тебе хорошо, — сказала я. — А у меня нет такого мозга, чтобы видимую картинку перерисовать.

— А воображение? — спросила Вера.

— Воображение штука капризная, — сказала я, тоже вставая. — Может такого понарисовать, что мама не горюй. Ну что, поехали?

Я достала телефон — позвонить и сообщить, что мы закончили и за нами можно закрывать.

— А что Дмитрию скажем?

— Дома ещё планы посмотрим, которые он прислал. Я Сомову серверную обещала. Надо её где-то тут найти.

Летняя поездка в Рубцовск к родителям ничем принципиальным от прошлогодней не отличалась — пятьсот с небольшим километров за семь часов с парочкой десятиминутных остановок на заправку, перекус и попудрить носик. Мы никуда не торопились. В Рубцовске всё было по-прежнему, кроме того, что я уже и про себя не называла его домом. Домом стала квартира на Коптюга в Академе.

Мне долго пришлось объяснять маме, что не надо продавать бабушкин домик в деревне и вырученные деньги делить пополам между мной и Вовкой.

— Мне не нужны деньги, мам, — в который раз втолковывала я. — Мне нужно право собственности. Я под него возьму кредит. Я знаю, как это выгодно сделать, ведь я, всё-таки, будущий юрист. А Вовке деньги давать нельзя, ты знаешь. Можете не посылать деньги мне. Отдавай ему, а на меня просто переведите бабушкин дом. Пока здесь, я помогу всё оформить, как надо.

— Отец меня со свету сживёт, если узнает, что я тебе денег не посылаю.

— Не сживёт, я ему всё объясню. На проживание я себе заработаю. Уже зарабатываю. Зачем бы тогда мы с Верой фирму регистрировали. Нам офис надо обставить, вот и возьмём кредиты под её машину и наш домик.

Не знала мама, что самурайка тоже юридически моя, а Веры как бы даже и на свете не существует.

В итоге, домик в собственность по дарственной я получила. Оформили мы его почти за три миллиона. И снова пришлось несколько раз объяснять маме, почему так дорого, ведь это огромный налог.

— Так надо, мам! Налог мы заплатим, но и кредит побольше возьмём. А продать, ты его сейчас даже за пятьсот тысяч не продашь, несмотря на большой участок.

Мама хоть и экономист по образованию и всю жизнь экономистом проработала, совсем не разбиралась в «капиталистических» реалиях, как, наверное, и большинство людей их поколения.

Как бы там ни было, с юридическими делами было покончено, документы нотариальная контора обещала прислать, как только всё будет дооформлено и завершено. Очередной мой день рождения мы отпраздновали, в деревню на кладбище съездили, и июль сменился августом. На озеро мы в этот раз не заезжали, но по дороге из деревни я вспомнила, как Вера в прошлом году говорила, что нужно научить меня плавать, и похвасталась:

— Мам, пап, а мы всю зиму с Верой в бассейн ходили. Я теперь наше озеро легко переплыть могу.

— Оно раньше где-то с полкилометра шириной на тот берег было, — сказал папа.

— Полкилометра? Легко! — заявила я.

— Ой, да ладно, — махнула рукой мама. — У нас по молодости и парни-то не все на тот берег плавали.

— Таня смогла бы, — сказала Вера, и мама спорить с ней не стала.

Сомову, когда я его в первый раз привела на Русскую, будущий офис очень понравился.

— Полный голяк! — восхитился он. — А где серверная будет?

Обходя кучи кирпича, гравия и песка, я повела его в серверную.

— Вот. — Я ткнула пальцем в проём, за которым чернела комната без единого окошка, размером приблизительно три на четыре метра.

Сомов сунул в темноту голову, минуты две что-то там созерцал и с довольной физиономией вынырнул обратно:

— Шикарно! Надо дверь железную сюда с шумоизоляцией и глазком.

Я кивнула, запоминая.

— А теперь рассказывай, где что будет. — Сомов достал из сумки, висевшей через плечо, ручку и тетрадь. — План есть?

Никогда я от Сомова не слышала столько слов за один раз, сколько услышала в тот день. Сначала мы несколько раз обошли весь офис из конца в конец. Потом на каких-то подмостях Сомов расположил свой ноутбук, а я позвонила Вере и передала трубку Сомову, и Вера сбросила ему план офиса, и мы ещё раз обошли все помещения и закоулки, но уже по плану на экране.

— Потолки, как я вижу, будут подвесные, — деловито говорил Сомов. — До того, как их начнут делать, над ними на кронштейнах или прямо по стене сделают разводку. Мне нужна схема. Рядом или по другой стене я разведу на кронштейнах слаботочку и оптоволокно. В кабинетах и, где надо, локалку с потолка в кабель-каналах разведём вниз, остальное повесим на два или даже на три роутера…

— Сомов, не грузи девушку подробностями. Я понимаю, что тебя, возможно, это возбуждает. Ты всё видел — строители закончат к концу недели, и потом начнётся отделка. Сейчас здесь проходной двор, а с началом отделки я всё заберу в свои загребущие лапы и установлю пропускной режим. Твоя задача составить перечень всего, что нужно закупить, потом закупить это и установить до отделки и во время неё, чтобы потом ничего лишнего не долбить, не сверлить, не снимать и не клеить заново. Когда я офис запру на пропускной режим, всё нужное можно будет хранить здесь. До этого нельзя. Храни у себя дома, на балконе, в гараже, на вокзале в камере хранения. Мне от тебя нужна смета того, что купить на этом этапе. Кабели, кронштейны, каналы, крепёж, инструмент, которого нет, и назови мне сумму, которую ты намереваешься заплатить тем, кто будет с тобой или у тебя работать. Себя не считай — у тебя с завтрашнего дня оговорённая зарплата. Любые вопросы по планам, схемам, сметам — это к Вере. Любые вопросы по деньгам, доступу, организации и прочим ценным указаниям — это ко мне. С прорабом строителей и отделочников — это один человек — я тебя познакомлю. Никто из вас никому никаких указаний не даёт. Всё, что нужно, согласовываете друг с другом. Его рабочие подчиняются ему, твои — тебе. Чуть что не так, сразу сообщаешь мне.

— Ну ни хрена себе, Тань, — восхитился до этого молча слушавший Сомов. — Тебе бы стройкой Днепрогэса управлять.

— Сомов, у меня папа природный строитель-экскаваторщик. И хотя он подкаблучник, но, когда дома розетку ремонтирует или полку прибивает, его даже мама слушает. А я его родная дочь, сечёшь?

— Хех, — ухмыльнулся Сомов, закрывая ноутбук.

Вакансию секретаря мы разместили, конечно же, без перечисления всех пожеланий про зубы и Сартра — упомянули лишь про английский язык. Отзывов поначалу было много, и я их читала, до тех пор, пока мне не попалось сначала одно резюме, где было фото претендентки в купальнике, а потом второе, где было фото претендентки в одежде, но зато верхом на коне. Постепенно поток резюме оскудел, и я перестала их читать, оставив это удовольствие Вере.

Реконструкция и ремонт офиса уже вот-вот должны были закончиться, и секретарь нам был позарез нужен. У меня скоро начинались занятия в университете, а в офисе обязательно кто-то должен был находиться и хозяйничать там в моё отсутствие.

А тут умер Сергей Игоревич. Мы с Верой об этом узнали от Натальи Валерьевны. Она позвонила к нам в квартиру, но заходить не стала. Сообщила печальную новость и сказала, когда и где будет прощальная панихида. Похорон не будет, будет кремация. Всем занимается его сын Юра.

В назначенный день мы поехали на кладбище в крематорий. Не буду описывать эту процедуру. Скажу лишь, что секретаршу себе в офис мы нашли там. Я не знаю, как называлась её должность в том похоронном агентстве, которое обеспечивало проводы Сергея Игоревича в мир иной, но она управляла ходом похорон и при этом не имела этакий скорбно-сочувствующий вид, какой обычно бывает у соответствующих работников, но и не выглядела холодной и отчуждённой. Было в ней что-то такое, словно она грустно извинялась, что вынуждена работать, так как эту работу неизбежно кому-то надо делать. По крайней мере, мне не было за её слова и действия неловко, как обычно бывает со мной в подобных случаях.

На панихиду собралось порядочное число народу. Мы с Верой, кроме подружек-веселушек и Переверзева, никого не знали. Были венки от бывших коллег профессора по институту экономики, и я обратила внимание, что среди их делегации есть один или двое иностранцев, так как они о чём-то тихо разговаривали по-английски. И вот когда распорядительница, обходя собравшихся, негромко приглашала их перейти в другой зал, где состоится кремация, и подошла к этим иностранцам, то предложила им перейти в другой зал на английском.

«Лешаева Ольга» — было написано на её бейджике.

— Здравствуйте, Ольга! — поздоровалась я с ней, когда всё закончилось и публика разъехалась. — Можно у вас кое-что спросить?

Она сидела на скамейке недалеко от крематория и, скорее всего, ждала какой-то транспорт, на котором намеревалась уехать по делам или домой. Рядом с ней стоял чем-то заполненный пластиковый пакет — видимо, там были продукты, купленные раньше, хотя я не знала, где можно ими отовариться на кладбище или в крематории.

— Да, пожалуйста. — Её лицо сразу стало внимательным и доброжелательным. Не знаю, за кого она меня приняла, хотя ну кем бы ещё я могла быть, как ни одной из её клиенток, с которыми она имела дело весь день.

Я села рядом, чтобы ей не приходилось на меня смотреть снизу вверх.

— Скажите, если вас не затруднит и не смутит, вы откуда знаете английский язык? — спросила я.

— Нет, не затруднит, — улыбнулась она. — Я закончила иняз по специальности преподаватель английского языка. Давно, правда.

Я снова посмотрела на её бейджик. Там, кроме имени и фамилии, ничего больше написано не было.

— А здесь давно работаете?

— Ой, забыла снять! — она принялась отстёгивать бейджик. — Два месяца уже. — Она убрала бейджик в сумку. — Я что-то не так сделала или сказала?

В её голосе и виде было лишь желание выслушать, понять и, если надо, объяснить или исправить.

— Нет-нет, что вы, — поспешила я заверить её в отсутствии каких-либо претензий. — Просто хотела спросить… Вернее, предложить… Вернее, всё же спросить… Меня Таня зовут… Предложить вам другую работу.

— А что за работа?

— Нам нужен секретарь-делопроизводитель. В юридическую фирму. В новую. Со знанием английского языка.

В воротах показался въезжающий на территорию автобус.

— Вы его ждёте? — спросила я, заметив, как Ольга на автобус посмотрела и тронула рукой пакет.

— Да, я на нём доезжаю до Цветного, а оттуда домой. Вам куда? Можем поехать вместе.

— Нет, давайте лучше я вас довезу. У меня машина. А по дороге поговорим.

Так Ольга стала нашим секретарём.

Она была разведена. У неё оказалось двое детей — дочка ходила во второй класс, а сын в садик. Ещё с ними жила Олина мама. Лет Оле было двадцать девять, очки она не носила. Высокого роста, улыбчивая, голос нормальный — пусть и не ангельский, но приятный, а зубы… Ну что ж, зубы, они редко у кого идеальны и соответствуют голливудским стандартам.

Глава 13

В дверь позвонили. Я пришла из гостиной и открыла.

— Таня? Или Вера? Здравствуй.

— Здравствуйте, Наталья Валерьевна. Я Таня.

— Танюша, приходите с сестрой, — она показала рукой вверх. — Помянем Сергея. Девять дней сегодня.

— Когда приходить?

— Да вот прям сейчас и приходите.

— Придём, — кивнула я, глядя, как она по лестнице стала подниматься на тринадцатый этаж.

Веры не было дома — она с утра уехала в офис, где по поручению Дмитрия улаживала что-то с подрядчиками по благоустройству, но должна была вот-вот вернуться. Я чуточку подождала. Минут через десять, так и не дождавшись, я отправила ей сообщение, что пошла наверх на поминки. «Как приедешь, тоже приходи».

Наверху дверь в квартиру профессора стояла распахнутая настежь. Я вошла и, не разуваясь, прошла в гостиную. Там на двух сдвинутых вместе столах стояли остатки поминальной трапезы. В центре, на стакане, на две трети наполненном водкой, лежал кусочек чёрного хлеба и горела поставленная в блюдце свеча. Алевтина Игоревна сидела на диване, поставив руку локтем на стол, и подперев ею щеку. С торца, спиной к входу, сидел Николай Иванович Переверзев, вращая пальцами стоявшую перед ним рюмку, а сидящая на стуле Валентина Валерьевна, откинулась на спинку и складывала и раскладывала у себя на коленях полотенце.

Я вошла, молча всем кивнула и села на свободный стул. Николай Иванович тут же налил из бутылки в пустую рюмку водки и пододвинул по столу мне. Наталья Валерьевна передвинула её ещё поближе, потом взяла чистое блюдце, положила в него из большой вазы рисовой каши с изюмом и тоже поставила передо мной. Я взяла из бокала одну из стоящих в нём ложек, зачерпнула немножко кутьи и положила в рот.

— Помянем, — сказал Николай Иванович.

Я в левую руку взяла рюмку, правой перекрестилась, сказала «царствие небесное» и выпила. Николай Иванович и Алевтина Игоревна тоже выпили.

— Коля всегда только водку пил, — сказала Наталья Валерьевна. — Охлаждённую любил, чтобы из морозилки. Ледяную.

— Ему Вера водку покупала, когда он просил, — сказала я.

— А мы в курсе, — сказала Алевтина Игоревна. — Так и говорил — я им шоколадки, а они мне водку. Вечно что-нибудь выдумывал. Вон, сердце искусственное собирался себе купить, да не успел.

— Так он из-за сердца умер? — спросила я.

— Из-за него, сердешного. Так и сказали — сердечная недостаточность.

— А Вера-то почему не пришла? — спросила Наталья Валерьевна.

— Её дома нет, — ответила я. — Может, приедет ещё, я ей сказала.

— Мы не стали вас сразу звать, когда народ был, — словно оправдываясь в чем-то, сказала Наталья Валерьевна. — Что вам, молодым, тут со старыми, да с незнакомыми сидеть.

Я кивнула и съела ещё ложку кутьи — всё же, рюмка водки на пустой желудок для меня непривычно.

— Я с Юркой переговорила насчёт библиотеки, — сказала Алевтина Игоревна.

— Аля, ну хоть при посторонних не называй его Юркой. Уж пятьдесят ему скоро, как-никак.

— Ай, — махнула рукой Алевтина Игоревна. — Мой сын, как хочу, так и называю.

— Всё же, ты его не воспитывала, не растила, а воспитывали Сергей и Полина.

— Зато я его родила, а то бы не было у него никакого сына. А ты всю жизнь ревнуешь, что он от меня ребёнка имеет, а не от тебя.

Наталья Валерьевна встала и вышла из гостиной.

— Ну, зачем ты опять… — Сергей Иванович налил себе водки.

— И мне налей, — Алевтина Игоревна подвинула свою рюмку. — И Тане…

— Нет-нет, мне не надо! Я водку, вообще-то, не пью. Только из-за поминок. И что про книги?

— Книги ему не нужны, — сказала Алевтина Игоревна. — Ты будешь их забирать?

— Буду, — сказала я. — Когда можно?

— А вот ты мой номер запиши и как соберёшься, только не тяни, мне позвони. Я вам квартиру открою, и забирай.

— Завтра могу не успеть, а послезавтра или послепослезавтра заберу.

— И куда их, если не секрет? — спросил Николай Иванович.

— У меня юридическая фирма. Занимаемся мы международными экономическими вопросами. У солидной фирмы должна быть солидная библиотека.

Если бы я не выпила рюмку водки на пустой желудок, то такого бы сроду не сказала, чем более, что в солидной юридической фирме пока не было ни одного юриста.

— Вы с сестрой всякий раз меня удивляете, — сказал Николай Иванович. — Наверное, я не всё знаю о молодом поколении.

На этот раз мне хватило ума скромно промолчать.

Вера приехала домой буквально спустя десять минут после моего возвращения с поминок.

— Ой, я не успела, да?

— Это даже хорошо, — сказала я.

— Почему?

— Потому что иначе тебе пришлось бы пить водку.

— Ну и что? — сказала Вера. — Я её много раз пила.

— Я не знала, что ты у нас алкоголичка, — развела я руками.

Первый юрист нам понадобился, когда Ванин папа вдруг изъявил желание заказать фирме «Арита-Консалтинг» провести для его предприятия юридическо-финансовый аудит. У нас к тому моменту ещё не было ни офисной мебели, ни компьютеров, ни копировально-множительной и переплётной техники, ни, даже, бумаги. Зато была серверная, библиотека с книгами профессора Тарасова, и ослепительная по красоте и эргономичности ресепшен-зона, где за красивой чёрной стойкой сидела Ольга, у которой за спиной на стене красовался золотой объёмный логотип и надпись «Арита-К». Офисную мебель и компьютеры мы со дня на день ждали из Китая.

Нашим с Ваней отношениям был уже год. Ваня перешёл на последний курс, по окончании которого должен был стать лейтенантом доблестных Вооружённых Сил Российской Федерации.

В конце августа он захотел познакомить меня со своими родителями и пригласил на семейный пикник, намечающийся у них дома.

— Там будет много народу, так что родаки не смогут целый день пялиться исключительно на тебя, а тебе не придётся целый день как-то поддерживать с ними разговор, — убеждал меня Ваня, лёжа в постели в квартире на Демакова, где мы встречались и где никаких пудовых гантелей на кухне я не видела.

Я знала, что папа у него тоже военный, а мама домохозяйка. Ещё у Вани была сестра Маринка — школьница четырнадцати лет.

— Ну, раз там будет много народу, давай возьмём с собой ещё Веру с Женей. Они нас всегда приглашают.

— Давай, — легко согласился Иван. — В эту субботу в три часа дня. Улица Лебяжья, сорок один. Запомнила или написать?

— А мне туда одной добираться? Я думала, мы с тобой вместе поедем?

— Я не смогу, малыш. Я должен буду бате с утра помогать всякий шмурдяк готовить к встрече гостей. А ты с Тором и Верой можешь прикатить.

— Как ты его назвал? Тор?

— Погремуха у него такая. А ты что, не в курсáх?

Я поморщила носик и надула губки.

— Метёшь, как дешёвый фраер, в натуре. Ты же без пяти минут офицер. У вас чё, прапора в фазанке нет, чтоб научил годно по фене ботать?

— Военная феня, Танюш, это одни сплошные маты. Блатная и то интеллигентней.

— А как твой папа с твоей мамой разговаривает?

— Исключительно уставными командами.

— Серьёзно, что ли? Например, мой папа маму слушается.

— Нет, у нас суровый патриархат. Папа сказал — папа отрезал.

— Бедненький, — я его нежно обняла и поцеловала.

Улица Лебяжья, когда мы с Верой посмотрели по карте в интернете, оказалась на другом краю, куда как дальше от города, чем усадьба Дмитрия. Посёлок был суперэлитный, а дом номер 41 оказался трёхэтажным замком с примыкающими к нему большим лесным участком и речкой.

— Да твой Ваня мажор, оказывается, — сказала Вера. — Конечно, если его папа не служит в этом замке дворецким.

Я сама была немножко огорошена. Тот кинотеатр, в котором теперь часть помещений занимала под свой офис наша фирма, рядом с этим замком смотрелся бы, как сарай для хозинвентаря.

Мы решили, что Вера поедет с Тороповым, а я поеду сама, на самурайке. Торопов заехал за Верой часов в одиннадцать.

— Почему так рано? — спросила я.

— Да мы тут по делам ещё метнёмся в одно место, а потом заедем, вискарика хорошего возьмём, чтоб не с пустыми руками. Как раз к трём и будем, — у Торопова всё было распланировано.

Они уехали.

Я немножко волновалась, сделала яркий макияж, потом всё смыла, минут пятнадцать простояла перед открытым шкафом, думая, что надеть и когда уже пора было выезжать, надела простенькие джинсы, старую ветровку поверх футболки с надписью «Пивозавр», стянула волосы в хвост, влезла в не очень-то и белые кроссовки и поехала. «Идут они все в жопу!» — злилась я, не знаю на кого.

Времени оставалось в обрез, а я ещё застряла в пробке на Большевистской и приехала, злая, как чёрт, к замку уже почти в четыре.

У ворот никаких машин не было и стало понятно, что надо въезжать на участок. Я посигналила, через некоторое время ворота отъехали в сторону и недалеко за ними я увидела на небольшой площадке несколько припаркованных машин, в том числе и Тороповский крузер. Оставив там самурайку, я пошла к особняку. У огромного крыльца с перилами меня уже ждал какой-то пожилой мужчина, мы поздоровались, и он показал мне рукой направление в обход дома.

— Туда проходите за дом, там увидите, куда дальше.

«Даже не встретил, — кипела я. — Даже не позвонил!»

Я вынула из кармана смарт и посмотрела — восемь входящих и на двух мессенджерах тоже сообщения. Смарт как раз завибрировал. Я ответила.

— Привет, лапка! Ну наконец-то дозвонился. Ты почему трубку не берёшь?

— За рулём во время езды разговаривать нельзя, — сказала я. — Штраф полторы тысячи рублей.

— Ох, какая же ты сердитая, судя по голосу, — сказал Иван. — Ты где? Я очень хочу тебя видеть. Даже сердитую.

— Иду вдоль боковой стены твоего замка тебе навстречу, — сказала я.

— Тогда я тоже иду тебе навстречу!

Он отключился, а через минуту уже меня обнял, хоть я и отбивалась. Он большой, силы у него, как у медведя — не вот-то отобьёшься. Он поднял меня на руки и понёс к берегу речки, где виднелся какой-то то ли навес, то ли шатёр, в котором и рядом с которым было довольно много народу.

Я перестала брыкаться — бесполезно. Ваня донёс меня до навеса, занёс внутрь, подошёл к сидящим за столом людям, поставил меня на ноги и, держа за руку, сказал:

— Отец, мама. Это Таня. Я хочу, чтобы она вышла за меня замуж.

— А она что, не хочет? — спросил здоровенный мужчина в разноцветной рубашке с короткими рукавами. Как я поняла, Ванин отец.

— Я её ещё не спрашивал, — сказал Ваня.

— Ну, так спроси.

— Выйдешь? — обратился Ваня ко мне.

— Разумеется, выйду! — недоумённо подняла я брови. — Только не сегодня.

— Это я знаю, — спокойно сказал Иван. — Ты сначала хочешь свой универ закончить.

— Да! Я так маме обещала, — сказала я Ваниному отцу.

— Это правильно, — кивнул он. — Обещания надо исполнять. Садитесь где-нибудь.

— А как твою маму зовут? — негромко спросила я Ваню, когда мы вышли из-под шатра и сели за свободный столик.

— Вера Михайловна. Познакомитесь потом. А отца Алексей Романович.

— А Вера с Женей где?

— Да вон же стоят с шашлыком. Они всё видели, так что ты теперь не отвертишься.

Я помахала им рукой и почувствовала, что меня наконец-то стало отпускать. Я даже людей вокруг стала различать.

— Выпьешь что-нибудь? — спросил Ваня.

— Нет, я же за рулём.

— Да ладно, бухай! Здесь останешься или я тебя отвезу.

— Ты что! Я не останусь!

Подошли Вера и Торопов и тоже сели за наш столик.

— Ты где зависла, подруга? — Торопов поставил тарелку с шашлыком, которую держал в руке. Вера поставила рядом стакан с каким-то напитком — для Торопова носит.

— В пробке застряла, — буркнула я.

— А на звонки отвечать не надо? Вера меня чуть обратно в Академ не погнала.

Я посмотрела на Веру — как картиночка. Глазки, губки, чёлочка, платьице, улыбка. Сейчас она выглядела, как раньше я, а я — как раньше она.

— Ты же не пьёшь? — спросила я её.

Она отрицательно мотнула головой.

— Торопов, где там твой вискарик? Наливай!

После виски и шашлыка я повеселела, но всё равно, он сегодня от меня наплачется, подумала я про Ваню.

— Вань, Вань, ты хоть про народ, кто здесь, расскажи нам, — ткнула я Ваню в бок локтем. — Вон, дама с собачкой в шезлонге кто, например?

— Надежда Трофимовна это, главбухша на папином заводе.

— А у папы есть завод?

— Есть, — сказал Ваня как-то без энтузиазма. — Завод Министерства Обороны по ремонту танков и прочей бронетехники помельче.

— И кто у нас папа?

— Папа у нас генерал-майор по званию и директор завода по должности.

Я попробовала присвистнуть.

— Так ты у меня, оказывается, очень перспективный жених?

Торопов посмотрел на Ваню с уважением.

— Очень перспективный, — согласился Ваня. — Лет через сорок тоже буду генералом. А ты, соответственно, генеральшей.

— Вера, будет Ваня генералом, как думаешь?

— Алексеев Иван Алексеевич, генерал сухопутных войск? Нет, ничего не могу сказать. Может будет, может нет, — улыбнулась Вера.

— Не знал, что Вера у нас гадалка, — рассмеялся Ваня.

А у меня мурашки по спине пробежали, но я взяла себя в руки — потом!

— Не отвлекайся, — шлёпнула я Ваню по руке. — А рядом с Надеждой Трофимовной кто? Такой длинный, худой. Муж?

— Нет, это зам по производству, Олег Ильич, подполковник.

— Тут все в погонах, что ли? — спросил Торопов.

— Большинство, — оглянулся кругом Ваня. — Но есть и партикулярные. Например, вон тот, за красным столом лысый, наливает как раз, это заммэра не помню уж по чему, торговое что-то.

— Пару танков у папы хочет купить? — ехидно спросила я.

— Нет. У завода на балансе ещё с допотопных времён есть две ведомственные торговые точки, а проще, два магазина, и они сейчас только в тягость, но отдать-то их надо, получив какие-то плюшки взамен. Вот и торгуются друг с другом, кто кого больше налюбит — папа мэра или мэр папу.

— Не разжалуют потом папу за нецелевое растранжиривание государственных средств? — спросила я.

— Чего не знаю, того не знаю, — развёл руками Ваня. — Служба, она такая. Некоторых могут даже убить.

Торопов аж хмыкнул и Ваня на него грустно посмотрел.

— А ты, Жень, в армии служил? — спросил он.

— Нет, — мотнул головой Торопов, наливая. — Я три года отсидел за хулиганку. Таких в армию не берут.

— Сейчас всяких берут, — сказала я.

— Тогда не брали, — сказал Торопов. — Тебе налить, гражданин начальник?

— Не называй Таню так, — сказала Вера.

— Не буду, — покорно сказал Торопов, наливая нам с Ваней в бокалы виски.

Дальнейшее знакомство с публикой было прервано.

— Отец идёт, — сказал Ваня, вставая.

К нашему столу с бокалом в руке приблизился Алексей Романович и сел на освободившийся Ванин стул. Высокий, дородный, с полным лицом и заметным животом, он весил, наверное, килограммов сто двадцать. Ваня принёс себе стул от другого столика и тоже сел по другую от меня сторону, так что сидела я теперь между отцом и сыном Алексеевыми.

— Здравствуйте ещё раз! — сказал Алексей Романович. — Хочу поближе познакомиться с Таней и её друзьями. Вы же Танины друзья?

— Друзья и партнёры по бизнесу, — сказала Вера.

— И какой у вас бизнес?

— Юридический, — сказала Вера. — Фирма «Арита-Консалтинг». Оказываем юридические услуги российским и иностранным юридическим лицам.

— То есть не разводами и наследствами занимаетесь?

— Не разводами и наследствами, — улыбнулась Вера. — Занимаемся правильным юридическим сопровождением торговых и производственных отношений.

Алексей Романович, откинувшись, поискал взглядом среди публики кого-то справа, потом слева, и подняв руку зычным голосом крикнул:

— Леонид Сергеич! Возьми стул, иди сюда!

У дальнего столика поднялся со стула какой-то мужчина лет сорока-сорока пяти и направился к нам.

— Это мой юрисконсульт, коллега ваш, Леонид Сергеевич Кербут, — представил Алексей Романович подошедшего. — Садись, Лёня. Это независимые юристы. Фирма…

— «Арита-Консалтинг», — подсказала Вера. — Голованёва Вероника Владимировна, — представилась она, подавая руку Кербуту. — Торопов Евгений Валентинович, — представила она Женю. Они, привстав, пожали через стол друг другу руки. — Смирнова Татьяна Михайловна, директор.

Я кивнула, но руки не подала — мне было неудобно тянуться через Алексеева-отца. Если бы не собранные в хвост волосы, то они сейчас стояли бы у меня дыбом, а Вера, похоже, ощущала себя прекрасно.

— Помнишь наш разговор про то, что неплохо бы нам провести аудит по нашим юридическим делам, а то уж слишком часто в последнее время стали нас в судах и арбитражах обижать, — обратился генерал к Кербуту.

— Да, Алексей Романович, есть такое дело. Давно назрело.

— Вот и займись, раз назрело. В понедельник напомни мне кое-что уточнить с тобой, встретитесь в среду, а пока знакомьтесь, отдыхайте, а я пойду. Надежды Трофимовны собаку обещал посмотреть, забыл, как зовут её, она говорила…

— Герман, — подсказал Леонид Сергеевич.

— Кобель, значит. — Алексеев-старший встал. — Иван, там мама хотела тебе что-то сказать. Сходили бы с Таней к ней…

Уже в двенадцатом часу ночи домой нас с Тороповым, довольно пьяненьких, везла Вера на Тороповском крузаке. Самурайка осталась ночевать в замке.

— Пригонишь в понедельник её, ладно? — попросила я Ваню, протягивая ему брелок с ключом, когда он нас провожал.

Глава 14

Самурайки в воскресенье у нас не было — она гостила в Алексеевском замке, так что поехать куда-нибудь мы с Верой не могли. «Алексеевский замок» — так я прозвала дом родителей Вани на Лебяжьей. Очень уж большим и помпезным он показался мне, выросшей в двухкомнатной хрущёвке.

Торопов тоже был занят и не мог Веру или нас обеих куда-нибудь сорвать. Накануне, пока Вера везла нас из Алексеевского замка, Женя с заднего сиденья своего крузера путанно рассказывал о прелестях рыбалки и подвёл итог:

— Девчонки, я вас не приглашаю. Будут только пацаны, и мне в пять часов вставать. Мы поедем рыбачить.

— Берите побольше водки и во избежание несчастных случаев из машины не выходите, — посоветовала я, вспомнив старый анекдот.

Мы отвезли Торопова в Бердск и вернулись домой на такси.

Без машины воскресенье у нас выдалось свободным, и мы решили остаться дома, устроить очередную генеральную уборку и помыть, пока стоит тёплая погода, окна.

Голова у меня после вчерашнего была немного чугунная, но я приняла контрастный душ, визжа от холодной воды, а потом на кухне налила себе здоровенную кружку кофе с молоком.

Вера в светленьких трикотажных штанишках, подвёрнутых до колен, и в кофточке на пуговичках поверх беленькой маечки, подвязала себе волосы косынкой. Я надела шортики из обрезанных джинсов и топик, а волосы собрала в пучок и заколола крабом. Красотки.

Выпив кофе, я зарядила нашими вещами стиральную машину, а Вера притащила из кладовки большой пылесос, так как маленькому пылесосу-роботу была доступна лишь гостиная, но и та без пушистого ковра, на который он не мог взобраться, а если бы взобрался, то непременно бы там запутался и утонул. Посудомойку я тоже зарядила под завязку, чтобы не простаивала, собрав, в общем-то, чистую посуду — пусть будет ещё чище. Налив в тазик воды со специальным моющим средством и взяв щётки, я отправилась в гостиную мыть окна и остекление лоджии, а Вера принялась пылесосить. У неё лучше получалось управляться с этим подметающе-моющим агрегатом с тучей кнопок на панели управления. По телевизору орало что-то музыкальное.

Пока я мыла окно и лоджию в гостиной, Вера везде справилась с полами и отправила пылесос в стойло.

— Сейчас я у себя окно вымою и отдам тебе щётку и тазик.

— Лучше ты и у меня помой, — ответила Вера, поправляя выбившиеся из-под косынки волосы. — А я пока душевую, ванну и туалет отдраю. Встречаемся на кухне.

Я отправилась мыть окна в наших комнатах. У Веры так и осталась привычка держать некоторые свои вещи на подоконнике, а не в шкафу. Теперь там собирала пыль ещё и клавиатура Сомова.

— Вера! — закричала я. — А можно я клавиатуру в шкаф на пустую полку уберу?

— Убери! — прокричала она из ванной в ответ. — Я там везде вытерла!

Когда я вымыла окно в спальне у Веры и перешла в свою, то увидела, что у меня она тоже всё вытерла и даже навела порядок на туалетном столике.

Когда мы обе пришли на кухню, Вера спросила:

— Чаю попьём?

— Не, — отказалась я. — Лучше доделать и отвязаться. А то я уже притомилась, а сейчас посидишь и потом на расслабоне совсем не захочется продолжать.

— Я так и знала, что ты так скажешь, — улыбнулась Вера. — Тогда мой окно, а я вытру шкафы, холодильник и мойку. И посуду расставлю, закончила посудомойка.

— Ой, там ещё стирка в машинке, — вспомнила я, стоя на подоконнике.

— Я уже развесила на сушилку. Постельное зарядила. Пойду, мусор вынесу.

Она с пакетом в руках выскочила из кухни, и я слышала, как на лестничной площадке прогремела крышка мусоропровода. Через несколько секунд Вера снова была на кухне.

— Ты как метеор, — сказала я, не оборачиваясь.

— Нет, я не двигаюсь быстрее тебя, — сказала Вера. — Я за этим слежу. Меня Дмитрий учил, что нельзя быстро двигаться, это не естественно.

— Наверное, дело не только в быстроте. У тебя, когда ты что-то делаешь, бывают слишком рациональные, выверенные движения.

— Это я только при тебе расслабляюсь, — сказала Вера. — При других стараюсь или вообще ничего не делать или побольше вертеть головой и двигать руками.

— Я на Торопова поражаюсь, — сказала я, спрыгнув с подоконника и закрыв окно. — Наверняка же он замечает некоторые твои странности. На мой взгляд, вы вообще странная парочка. Особенно ты. Он тебе никогда ничего не говорил, что ты какая-то ненормальная?

— Так он меня и считает ненормальной, — кивнула Вера. — Не настолько, конечно, чтобы в психушку сдать, но всё-таки. Он как-то признался, что иногда ему кажется, что я ребёнок.

— Это он, наверное, в детстве какое-нибудь жалостливое кино посмотрел.

— Какое? — тут же спросила Вера.

— Не знаю, — хмыкнула я. — «Чучело» или, может, «Лион».

— Посмотрю, — сказала Вера. — Я ему однажды рассказала, что в детстве в детдоме меня сильно напугали и я долго болела. У меня были психогенные и психосоматические расстройства, а потом, вроде, всё прошло, но кое-какие последствия остались на всю жизнь. Женя меня за это жалеет. Он сказал, что меня любит и ни разу мне ни одного резкого слова не сказал и ни одного грубого движения в мою сторону не сделал.

— А ты его любишь? — я посмотрела Вере в глаза.

— Люблю, — кивнула она. — С ним хорошо. Он всё время как будто меня от всего защищает. Он жизнь за меня отдаст, как положено.

— В каком смысле — положено?

Я сидела на подоконнике, Вера стояла, опершись на мойку, как стояла я, когда приезжал Вовка, только она не сложила руки на груди, словно защищаясь, а сунула их в карманы своих штанишек.

— Я же киборг-женщина, командир взвода. Как ты думаешь, почему киборгов-мужчин на командные должности не назначают?

— Ты мне не говорила, что их не назначают.

— Не назначают, — сказала Вера.

— Почему?

Мне показалось или взгляд у неё действительно стал совершенно стеклянным, словно она что-то вспомнила.

— Потому что мужчины, как правило, любят женщин. За некоторых женщин-киборгов они платят деньгами, а за меня здоровьем или жизнью, так как знают, я их тоже люблю и буду всегда защищать и тоже отдам за них жизнь, если обстановка того потребует.

— Ужас какой! Я не поняла! Ты что, с ними спала? Это у тебя что, слабость такая?

— У меня слабостей вагон и маленькая тележка, о которых люди, как правило, даже не подозревают, а это не слабость, успокойся, Тань. Можешь считать, что со мной переспал весь мой взвод, если тебе так удобно. Ты не поймёшь. Но если бы было так, то это означало бы, что они все готовы отдать за меня жизнь. Но я была не настолько хорошим комвзвода.

В этот момент я почувствовала себя, как Дмитрий, когда он вытеснял из своего сознания то, чего не мог понять или даже вовсе не хотел об этом знать. Теперь я поняла смысл его слов и о привороте «мы с тобой одной крови», и о том, что он не знает, как воспринимать Верины слова о любви… Что она в них вкладывает?

Мне нужно было над всем этим подумать, мне нужно было понять, что она чувствует…

— А в интимном плане Торопов может догадаться или почувствовать, что ты… другая?

— Не думаю. Нет. — Вера «разморозилась» и снова улыбнулась. — Я хорошо сделана. Наши мужчины нормально относятся к женщинам-киборгам. Некоторые предпочитают нас женщинам-людям. Мы безотказней, гигиеничней, у нас больше физиологических возможностей для удовлетворения партнёра. Это для Дмитрия я была ненастоящей, он к киборгам не привык. А Женя об этом ничего не знает.

— А если бы и Женя узнал, что ты киборг?

— Я думала об этом. И я не знаю, как бы он прореагировал. Не уверена, что хорошо.

— Тебе никогда не хотелось ему признаться?

— Нет. Этого нельзя делать, — сказала Вера. — Это опасно. И для меня, и для тебя. Вот стронем нашу фирму с места, и через год, а то и раньше, если иметь в виду Женю, мне надо исчезать из поля зрения связанных с нами людей. Я не меняюсь, а так не бывает, сама знаешь.

— И что же мы скажем? Куда исчезла Вера?

— Ну, скажем, например, что я уехала жить к дяде в Южную Корею.

— Торопова не жалко?

— Торопов — человек со здоровой психикой. Он от меня вылечится. Время вылечит.

— Ну да. А ты себе найдёшь другого, кто бы тебя защищал… — сказала я.

— Я тактический киборг, Таня. Я сама умею защищаться и защищать.

На этом наш не очень приятный и во многом непонятный для меня разговор не закончился. Вечером у нас появился Ваня.

— Привет! Я вашу самурайку пригнал, а то батя увидел её и решил, что это ему гольф-кар доставили.

— У вас что, поле для гольфа на участке есть? — спросила я, наливая Ване чаю.

— Почему на участке-то? — с серьёзным видом ответил он. — Оно в дому, на первом этаже, из прихожей сразу направо. Как добрались вчера?

— Нормально, — сказала Вера, попивая свой лайм. — Заехали, накопали на Бердском заливе червей, отвезли Женю на рыбалку и домой, спать. Таня не любит рыбалку. Ты знаешь об этом?

— Почему не любишь? — спросил меня Ваня.

— Рыбку жалко, — сказала я. — Вот зацепить тебя крючком за губу и вытащить в безвоздушное пространство. Вы же, военные, всегда так с людьми поступаете.

— А при чём здесь военные и при чём здесь люди? — недоумённо спросил Ваня, внимательно на меня посмотрев.

Я пожала плечами и спросила, глядя ему в глаза:

— Командир взвода должен любить своих подчинённых?

— Разумеется! Иначе они не будут любить и уважать его в ответ, — сказал Ваня и тут же добавил: — Ну, как любить. Такого слова в армии нет. Но если боец тебя не уважает, не верит тебе и если ты почему-то его, как ты говоришь, не любишь, не бережёшь, если ты к нему равнодушен, то откуда ты можешь знать, выполнит он твой приказ или нет, особенно если приказ такой, что легко задвухсотиться можно. Странный какой-то разговор. Тебе зачем? И при чём тут рыбалка?

— А я представила, что вот я или Вера в армии служим и командуем взводом, в котором тридцать мужиков и они все в нас влюблены.

— Вот теперь я понимаю, почему у нас красивых баб командиров взводов нет, — рассмеялся Ваня. — Парни передрались бы за место в её блиндаже.

— А если не надо драться, а надо отлично нести службу и быть воином и тогда она тебя сама в блиндаж позовёт? — спросила Вера.

— Блин, ну и фантазии у вас, девушки! Вам что, нас с Тороповым не хватает? Ну да, мы то на рыбалку, то на дежурство вот. Извините! Один мужик всяко-разно не тридцать!

Я аж разозлилась.

— Всё, давай, являйся на своё дежурство! Не опоздай, а то тебя твой комвзвода отлюбит по полной программе двумя нарядами вне очереди, и я тебя потом до Нового года не увижу!

Но Ваня был не тот человек, которого так легко можно вывести из себя.

— Танечка, звёздочка моя ясная! — поднялся он с табурета и, перегнувшись через стол, поцеловал меня в лоб. — После комвзвода ты у меня на самом первом месте. Вот ключи от вашей самурайки, пошёл я. Пока, Вера.

На встречу с Кербутом мы с Верой отправились вдвоём. Чтобы выглядеть как можно непохожей, сделали совершенно разные укладки, вырядились в разные по стилю наряды, наложили разный макияж и наконец-то купили Вере очки. Кербут нас встретил на проходной и повёл в заводоуправление.

— Вы бы нам по территории экскурсию сделали, Леонид Сергеевич, — улыбнулась Вера. — Нам ещё не доводилось бывать на предприятиях вашего профиля. Или у вас нельзя?

— С удовольствием всё покажу, — Кербут был сама любезность. — Производственная зона там, за второй проходной, а здесь заводоуправление, заводской клуб, кафе-столовая, общежитие и бомбоубежище. Ну, и аллея Славы ещё.

На аллее Славы виднелся небольшой монумент-обелиск и три флагштока с флагами — государственный триколор, флаг области и флаг, как я поняла, завода. Перед входом в управление шумел небольшой фонтан. Уютно, тихо.

Мы поднялись по лестнице на третий этаж и Кербут провёл нас в конференц-зал.

— Алексея Романовича сегодня на заводе нет, — сообщил Леонид Сергеевич, усаживая нас в кресла. — Но он распорядился. Я вам всё, как на духу, и в курс дела введу и, кого скажете, пригласим. Как построим работу?

— Сначала в общем обрисуйте ситуацию, потом решим, с кем нам пообщаться ещё. — Вера выложила на стол из принесённого с собой кейса папку из кожи с красивым тиснением и шикарную авторучку. — Потом организационные вопросы, помещение для наших сотрудников, столы, стулья, ксерокс, компьютер, подключённый к вашей сети, принтер, пропуска, доступ на проходной, доступ к документам.

— Никакие документы выносить нельзя, — сказал Кербут. — Это требование безопасности.

— Разумеется, — кивнула Вера. — Журнал-реестр, всё под роспись, копии, если понадобятся на вынос, вы сами цензурируете и визируете. Список сотрудников мы предоставим к понедельнику, их количество определим по результату встречи.

— Договор на аудит тоже подготовим к понедельнику, — подключилась я. — Сумма, сроки, объём и характер официальной части. И не забудьте про обещанную экскурсию.

— Да-да, Татьяна, непременно.

Вот так фирма «Арита-К» начала свою деятельность. До понедельника нам был нужен хотя бы один юрист и хотя бы один аудитор.

— Не дрейфь, Таня, — успокаивала меня Вера. — Мы же здесь будем работать не с китайской и не с немецкой юрисдикцией. Всё наше. Поднимем все предыдущие судебные и арбитражные решения за несколько последних лет, выявим, в чём основные просчёты и причины проигрышей и сформируем пакет рекомендаций, как подобных просчётов не допускать. Наша цель не выигрывать конкретные процессы, а сделать так, чтобы их по возможности вообще не было. Так же изучим состояние текущих сделок и соглашений, нужные порекомендуем скорректировать, перезаключить или вовсе от них отказаться в пользу других, менее рискованных в плане претензий. Нам не нужны сейчас какие-то очень крутые специалисты. Нам нужны обыкновенные специалисты, которые будут всё получать, носить, отбирать, лопатить и обеспечивать мне, так сказать, рабочую среду, при этом производя на заводе заметную и бурную деятельность нашей фирмы. К понедельнику будут у нас и юрист и аудитор — я этим сегодня же займусь. Первые дни я буду с ними, и мы всё наладим.

Когда я слушала Веру, моя уверенность в положительном результате заметно росла.

Сомов появлялся на занятиях в университете всё реже и реже. Иногда я звонила ему и когда он отвечал, сердито шипела в трубку:

— Сомов, ты где, гад?! Ты учиться собираешься? Семестр только начался, а у тебя уже неуды! Я тебя уволю!

— Серваки получил, Тань, — гундосил Сомов в трубку. — Такие лапочки. Как звери гудят.

— Я же Оле сказала, не пускать тебя до обеда.

— Она и не пускала, пока я на ресепшене ей новый сканер не настроил.

Разговаривать с ним было бесполезно — он решил отчислиться.

— Ты не отчисляйся совсем, Сомов, — увещевала я его. — Возьми академический на год. Вдруг наша фирма не взлетит. Ты два курса закончил, на бюджете учишься, родителей пожалей.

— Да я из-за маменьки сюда и поступил, а хотел всегда в НГТУ на вычислительную технику. Маменька же у меня прокурором района была. Династию ей подавай. Загнала на юрфак. А я её предупреждал, что фигня какая-нибудь выйдет.

— Сомов, — вздыхала я, стоя у его стола в серверной и не зная, как его увещевать. Мне только и не хватало, чтобы его мама-прокурор стружку с нашей конторы, отвращающей её сыночка от учёбы, начала снимать. Ну вот что ему сказать, если мне в этой серверной даже сесть было не на что. — Ты хоть стул для посетителей поставь.

А что ещё-то?..

— Нечего тут посетителям рассиживаться, — заявил Сомов.

— Чтобы завтра стул был! — сказала я. — Или мне что, приказ издать за подписью и печатью?

— Будет стул, — буркнул Сомов.

В серверной была такая толстенная и тяжеленная металлическая дверь, что ею даже не хлопнешь.

Чуть позже Сомов из университета отчислился. Заставить его учится юриспруденции, когда он с головой погряз в своих компьютерах, никто был не в силах. Даже мама-прокурор.

В последний тёплый и погожий день этой осени мы с Верой успели съездить на природу. А на следующий день похолодало, стало ветрено и начались дожди. Мы специально не собирались, поездка случилась спонтанно. После занятий Вера заехала за мной в университет, и мы поехали в офис — я должна была подписать там кое-какие текущие бумаги. Их могла подписать и Вера, имитируя мою подпись, но у нас был уговор — мы так поступаем только тогда, когда я действительно, в силу каких-либо причин, не могу поставить подпись, и подделка подписи Верой согласована. Это было правильно — как директору, мне не хотелось бы вдруг столкнуться со своей подписью, которую я не ставила и о которой даже понятия не имела.

В офисе Оля принесла в мой кабинет нужные бумаги — пару счетов, пару платёжек. Ничего важного и доходного, сплошные расходы — проклятие любого директора. Я их подписала.

Спросила Олю, обеспечена ли доставка после рабочего дня с завода домой наших юристов. Пока корпоративного транспорта у нас не было, Оля вызывала и оплачивала для них такси.

Попросила Олю напомнить мне не опоздать завтра на встречу по согласованию дизайна сайта фирмы. Я не хотела общаться онлайн, мне нужно было поговорить с девушкой-дизайнером лично — не дай бог, они мне станут втюхивать какой-нибудь джумловский шаблон малоюзабельной корпоративной визитки, от которых в интернете меня воротит.

Ещё Оля мне сообщила, что у нашего арендодателя (с Дмитрием она знакома не была) из-за неких юридических неувязок по сетям не заключён договор на теплоснабжение здания. Она узнала это от управляющей и подумала, что ведь скоро начинается отопительный сезон. Не надо ли как-то попробовать посодействовать арендодателю в юридическом плане с этим договором, раз мы юридическая фирма? Арендодатель может это оценить. Оля соображала в правильном направлении, молодец.

Я посмотрела на Веру, сидящую тут же в кабинете на диванчике и читающую юридический журнал. Она кивнула и сказала:

— Позвоню сегодня Судницкому, спрошу, в чём там дело.

— Я ещё хотела спросить по отоплению, — начала Оля.

— Спрашивай.

— Вокруг ресепшена все батареи далеко, а у меня за стойкой так и вовсе ни одной нет, они все установлены по наружным стенам. А я там уже сейчас подмерзаю, ещё до холодов. Можно мне туда какой-нибудь обогреватель?

— Конечно можно! — сказала я. — Даже нужно. Нам только простуд на рабочем месте не хватало. Сомов здесь?

— Здесь.

Я подняла трубку телефона внутренней связи.

— Сорок четыре, — подсказала Оля номер.

— Твой день рождения, — сказала я Вере, два раза нажимая кнопку с цифрой четыре. — Сомов, привет! Тут Оля на тебя жалуется, что мёрзнет без твоего внимания… А вот не надо так нелепо оправдываться. Лучше купи и привези ей электрический обогреватель… Нет… Вот прям завтра и выбери, да. Я Вере скажу, она тебе сбросит… На твоё усмотрение, но только такой, чтобы противопожарная инспекция с ним ко мне не привязалась… Хорошо.

Я положила трубку.

— Всё, будем тебя греть, — сказала я Оле.

— Спасибо. Ещё какие-то распоряжения будут?

— Нет. Спасибо, Оля.

— Может, тебя куда-нибудь поесть свозить? — спросила Вера, когда Оля ушла. — Ты ела сегодня?

— А давай возьмём бутылочку сухого вина, сырой картошки, солёного сала и поедем куда-нибудь на Бердский залив и картошку в костре испечём, — сказала я. — Давно печёной картошки не ела.

— Никаких проблем, поехали.

— А как мы там дрова нарубим?

— Не беспокойся, просто веток сухих насобираем, да и всё. В конце концов, можно уголь для мангала в магазине купить.

— Не, ветки лучше.

Через час вокруг нас стояла такая замечательная тишина. Мы, прислонясь спинами к сосне, сидели на циновке, вынутой из багажника самурайки, а перед нами тихо потрескивал костёр, пламени которого в солнечных лучах почти не было видно. Впереди за невысоким обрывом чешуйчато серебрилась вода Бердского залива. Я зажмурила глаза, а солнце ласкало теплом моё лицо. Ни одной мушки или комарика — осень.

— Так хорошо, — сказала я, склонив голову Вере на плечо. — Хоть всю жизнь отсюда не уезжай.

— Картошку когда класть? — спросила Вера.

Я открыла глаза и посмотрела на костёр.

— Рано ещё, пусть побольше прогорит.

— Открыть тебе вино?

Я опять закрыла глаза.

— Сейчас. Давай ещё маленько так посидим.

И мы сидели, и какой-то миг я, наверное, даже ни о чём не думала, или думала, что если так тихо, и уютно, и хорошо, то жить можно долго-долго. Всегда. Хорошо, тихо… Хорошо, тихо и тепло, и если жить долго-долго, то всё понятно…

— Ты хочешь жить всегда? — спросила я.

— Вечно?

«А ведь правда, всегда и вечно — это же синонимы», — подумала я и открыла глаза. Костёр как раз превратился в горку покрытых огоньками и белым пеплом углей.

— Уже можно класть картошку, — сказала я, подняв голову с Вериного плеча. — Я сама. Ты открой вино.

Я дотянулась и подняла с земли прутик. Встала, присела перед костром на корточки и принялась разравнивать угольки. Вынула из пакета несколько небольших картофелин, побросала их на угли и прутиком снова сгребла угольки и горячую золу на серединку, засыпав ими картошку.

— Пять минут, и будет готово.

Тем временем Вера взяла бутылку с вином, подошла к багажнику самурайки, достала оттуда какой-то ключ и резким движением отбила у бутылки горлышко. Я даже глазом не успела моргнуть.

— Штопора-то у нас нет, — сказала Вера, видя, как я смотрю на её трюк с бутылкой. Она обтёрла скол салфеткой.

— У нас ведь и ножа нет сало резать, — сообразила я.

— Есть пластмассовый, — улыбнулась Вера. — Справимся.

Когда картошка испеклась, я прутиком выкатила почерневшие картофелины из костра, и сложила в кучку на краешке циновки. Вера поставила рядом пластиковую тарелку с толстыми и неровными ломтиками сала и налила в два стаканчика вина — мне побольше, а себе на самое донышко. Мы уселись, по-турецки скрестив ноги, я положила себе на тарелку картофелину, разломила её пластмассовой белой гнущейся вилкой на несколько частей и, бросив вилку в костёр, чокнулась с Верой стаканчиком и выпила вино. Взяв прямо пальцами картошку, откусила кусочек, стараясь не обжечь губы, потом откусила сала и стала есть. Давно хотела.

Вера тоже взяла с тарелки маленький кусочек картошки:

— Ты прямо не чищенную ешь? — спросила она.

— Угу, — кивнула я. — В этом весь кайф. Всё остальное с картошкой можно сделать и без костра. А картошку, печёную в углях, можно испечь только в углях. Попробуй и запомни вкус. Ни в какой духовке или гриле этот вкус не повторить. Некоторые перед тем, как положить картошку в золу, оборачивают её фольгой. Это можно сделать и дома. Оберни фольгой и сунь в духовку. Будет то же самое.

— Но её и в духовке, без фольги, можно запечь точно так же до обугливания.

— Вера, не ломай мне кайф. Считай меня картофельной фетишисткой. А то сейчас скажешь, что картошку можно и зажигалкой обуглить. Только хардкор, только живой костёр.

— Поняла, — кивнула Вера, что-то вытирая салфеткой у меня на губах, видимо сажу. — Вкусно?

— Угу, — кивнула я, жуя. — Ну, так как насчёт жить всегда? Ты, хитренькая, не ответила.

— А тебе как ответить, лирически или логически?

Я хмыкнула:

— Знаю я эти лирические ответы. Красиво, но ни о чём. После таких ответов, если не пузыри пускать, а подумать, то вопросов ещё больше возникает. Отвечай логически, здесь я хоть поспорить смогу.

Вера съела свой кусочек картошки и спросила:

— Определение жизни знаешь?

— Учили, наверное, по биологии в школе, но я не помню.

— На самом деле, определений много, — сказала Вера. — А если определений много, то обычно это означает, что исчерпывающего определения нет.

— Хоть парочку озвучь для примера.

— Например, жизнь — это способ существования белковых тел.

— Ужас какой, — передёрнула я плечами.

— Или другое. Жизнь — это активная форма существования материи от рождения до смерти.

— Вера, ты специально выбрала такие определения, которые состоят из слов, которые сами все не определены? Что такое существование, что такое белковое тело, что такое рождение, что такое смерть?

— Ну а что такое жизнь по-твоему? — спросила Вера. — Согласно определениям, ты белковое тело, существующее от рождения до смерти. Вот твоё существование и есть жизнь. Самурайка, не белковое тело, хоть и существует от создания, которое можно назвать рождением, и до окончания функционирования, которое можно назвать смертью. По первому определению это не жизнь, а по второму жизнь, поскольку есть начало и конец. И такой софистикой можно заниматься бесконечно. Философы и занимаются.

Я в свой стаканчик налила ещё вина, выпила и спросила:

— И что, никакого логического просвета? Только лирика?

Вера пожала плечами.

— Вот ты для себя, не зная ни одного определения и даже никогда не думая о них, как различаешь живое и не живое.

— Ну, с живым я могу общаться, — сказала я первое, что пришло мне в голову и показалось очевидным.

— Не обязательно, — сказала Вера. — Например, с деревом ты не можешь общаться, с бактерией тоже. А с колонкой Алиса можешь. Подумай ещё. Чем живое однозначно отличается от неживого?

Я откусила картошки, сунула в рот кусочек сала.

— Питание!

— Самурайка тоже питается, — сказала Вера. — Жрёт бензин.

— Тогда размножение! — воскликнула я. — Все живое размножается, даже… — И тут я осеклась.

— Да, я не размножаюсь, — заметила Вера моё замешательство. — Так и ты тоже, кстати. Если подходить персонифицировано, то женщина без мужчины или мужчина без женщины тоже не размножаются. Нужна женская яйцеклетка и мужской сперматозоид. Есть виды, у которых однополое размножение, деление, почкование. Получается, что живые только они?

— Нет, — сказала я. — Мы тоже живые. Просто надо говорить, не «я» могу размножаться, а «мы» можем размножаться.

— Ну вот тебе и определение, что такое жизнь, — сказала Вера. — Жизнь — это размножение вида.

— Тоже так себе определение, — заметила я. — Что такое вид? Что такое размножение? — Меня увлекла эта игра в логику. — Самурайка тоже своего рода вид. Вид автомобиля. Мы его производим, то есть он размножается. Выходит, самурайка живая? И жрёт, сволочь, да. — Мне стало смешно.

Вера тоже улыбнулась:

— Видишь, как хорошо быть философом. А теперь вспомни свой вопрос и перефразируй его в рамках нашего определения жизни.

Я подумала и сформулировала:

— Ты хочешь размножаться вечно? Господи, но ведь так никто не спрашивает!

— Конечно, не спрашивает. Зачем об этом спрашивать вид? Он только это, в сущности, и делает. И будет жить, пока это делает. А перестанет размножаться — тут же исчезнет.

— Логично, — согласилась я. — Ну а самурайка все-таки живая, согласно нашему определению?

— Кто это может знать, — риторически вымолвила Вера. — Люди уже как боги. Они воспроизводят самураек и делают их живыми, они воспроизводят роботов и делают живыми их, они воспроизведут звезды и сделают живыми звёзды. А самих людей, сквозь немыслимые количества попыток, инициированных вселенской волей, не поддающимся никакой логике демиургическим актом, извергла из себя алформация, которая есть Бог!

Я, глядя на Веру, открыла рот! Это что я сейчас вижу? Киборг, впав в экстаз, читает мне проповедь?

— Ладно, отомри! — улыбнулась Вера и взяла меня за руку. — Это я тебе воспроизвела лирический вариант, а логический немножечко другой.

— Какой же? — скептически спросила я.

— В более правильной формулировке это звучит так. Алформационный объект, способный реплицировать себя на основании своего спектра и в иной, отличной от своей, локализации, является живым.

На этом историю про Ритку можно бы и закончить. Вот так, с водевильным «пшы-пшы ниачом» в финале. А что ещё рассказывать? Всё известно.

Дальше будут проходить дни, месяцы и годы, и больше ничего особенного произойти не должно. Фирма «Арита-К» разовьётся и наберёт обороты, я через три года выйду замуж за Ваню, хотя учёбу ещё не закончу, а продолжу в аспирантуре, а затем в Германии в Ганновере. Потом у нас родится дочка, а Вера так и будет жить в Новосибирске, раз в три-четыре года меняя место и перебираясь из одного района в другой, подальше.

Реальная жизнь не похожа на приключенческий фильм или роман — это фраза, сказанная и написанная уже, наверно, миллион раз, удивительно реалистична и правдива. В нашей сегодняшней повседневной реальной жизни киборгу Ритке ещё нет места. Вере, пытающейся стать обыкновенной женщиной, такой, как все, место есть, но всякий раз, как только жизнь заметит в Вере что-то нечеловеческое, Вера вылетит с этого места и будет искать себе новое, сначала. Не очень-то завидная судьба — быть всегда и везде иной и постоянно контролировать себя и притворяться, пряча свою инаковость. Наверное, только киборг так может. Нормальному человеку это не под силу — натура где-нибудь обязательно бесконтрольно проявится. Нельзя годами 24 часа в сутки себя контролировать. Даже Штирлиц пёк в камине картошку и беззвучно пел русские песни. Интересно, что бы делала Вера? С нелегально купленным помповиком в багажнике уезжала бы подальше в лес и стреляла, не имитируя человеческую мимику и движения? Не плакать же она туда ездила бы, если говорит, что плакать не умеет, и не картошку печь.

Но нет, история не захотела кончаться.

Костёр наш погас, полностью прогорев, недоеденные картошка и сало были оставлены под сосной «для птичек и белочек», вино вылито на землю, бутылка и тарелка со стаканчиками уложены в пакет и убраны в багажник самурайки вместе с циновкой. Мы ещё постояли над заливом, глядя на подожжённую закатным солнцем воду, сели в машину и поехали домой. Когда мы по просёлку выехали из леса на шоссе и самурайка набрала скорость, Вера подала мне свёрнутый вдвое листок.

— Что это? — спросила я, беря листок.

— Прочитай.

Я развернула листок. На нём был напечатан на принтере совсем маленький документ:

П Р И К А З

заместителя командира полка по вооружению от ХХ.ХХ.ХХХХ

г. Новосибирск

Для координации действий и получения дальнейших указаний

ПРИКАЗЫВАЮ:

§ 1

Старшему лейтенанту Стебловой к Екатерине явиться ХХ ноября ХХХХ г. в 16:00 местного времени по адресу: г. Новосибирск, ул. Хххххххх, ХХ-ХХ.

Форма одежды гражданская.

Заместитель командира полка по вооружению подполковник А. Захар С.

— И что это? — снова спросила я.

— Это приказ персонально мне, — сказала Вера. — Сегодня почтой доставили.

— Куда доставили?

— На адрес ООО «Арита-К», секретарю под роспись о получении. Мне его Оля передала. Тебе твои бумаги, мне мои. На конверте значилось — Голованёвой Веронике Владимировне.

— А ты у нас Стеблова Екатерина… «К» — это киборг?

— Да.

Так я узнала третье Риткино имя.

Глава 15

Мы ехали с Бердского залива, пропахшие костром, и ещё только час назад было так тихо и хорошо, когда я сидела под сосной и слушала потрескивание угольков, а теперь прочитала приказ, где Верой были густо замазаны даты и адрес, и поняла, что не мы нашли, а нашли нас. И каким бы ожидаемым и даже желанным это нахождение ни было, оно оказалось неожиданным, оно оказалось совсем не таким, каким ожидалось.

У меня и на секунду не возникло мысли, что Вера вдруг решит не выполнить приказ. Да и как его было возможно не выполнить, даже если решить не выполнять. Это же не рассылка по электронной почте, которая в числе тысяч и тысяч других попала и в твой почтовый ящик и её можно просто проигнорировать, удалить, отправить в спам и навсегда забыть. Нет, это именно тебе — не случайно, не при стрельбе по площадям, а конкретно и только тебе. Отправитель абсолютно точно знает, кто ты, где ты, и посылает тебе предложение, от которого ты не можешь отказаться, даже если бы отказаться захотелось. Это с одной стороны. А с другой стороны, Вера, тактический киборг Reet-K, старший лейтенант Стеблова Екатерина, которую со службы никто не увольнял и которая получила совершенно чёткий приказ вышестоящего командира явиться тогда-то и туда-то. И даже как ей одеться, в приказе было сказано.

Да и почему не являться-то? Если бы мы сами нашли этого подполковника Макара, первое, что бы мы сделали, — это постарались выйти с ним на контакт. Иначе зачем было его искать? Чтобы полюбоваться издали, что ли?

Подполковник Макар Вере был нужен. Вдруг при взаимодействии с ним у Веры появятся более радужные перспективы, чем просто жить за годом год, не высовываясь, и стараться сохранить тайну своего происхождения.

— У тебя после фамилии стоит «к», а у него «с» — это значит сигом?

— Да, кивнула Вера, но могло бы и не стоять. У них есть родители, и если сигом внешне никак от обычного человека не отличается, то вместо «с» вполне можно указывать отчество. Не регламентировано это. Киборгам обязательно «к», сигомам «с» не обязательно.

— Раз подполковник Макар сигом, то значит он генно-модифицирован и является носителем каких-то мутаций? Ты знаешь, каких? — спросила я Веру.

— Нет, — ответила она.

— А вообще ты его знаешь? Встречалась с ним раньше?

— Конечно, знаю, — сказала Вера. — Есть непосредственный командир — например, для меня командир роты является таковым, а есть прямой, то есть который выше по иерархии. Так вот, Захар мой прямой командир. Между нами комроты и комбат, и с подполковником я непосредственно не общалась, но, конечно, знаю его и встречала.

— И что скажешь о нём?

— Ему было 41, значит сейчас 45 или 46 лет. Вряд ли ему модифицировали геном. Получается, это должно было произойти в 24-м или 25-м году, а сейчас в России такие модификации не делают. Значит, его модифицировали терапевтически и гораздо позже, в детстве или в юности, а может быть уже и взрослым, но скорее в детстве. Ведь чтобы стать подполковником, он должен был учиться в военном училище, как Ваня сейчас учится, а значит быть здоровым.

— Выходит, ничего сверхъестественного у него быть не должно?

— Сверхъестественного не должно. Скорее всего, повышенная выносливость, как в обычных, так и в экстремальных условиях.

— В каких, например?

— Высокая или низкая температура, недостаток влаги, недостаток кислорода, большая физическая нагрузка, длительное отсутствие сна. Всё как по умолчанию у меня.

— И когда тебе нужно явиться? — спросила я. — И куда? Почему тут даты и адрес замазаны? Это ты замазала?

— Я, а кто же ещё.

— Когда же ты успела?

— Успела, пока ты в туалет бегала перед нашим отъездом из офиса. Взяла у Оли маркер и замазала.

— Не доверяешь мне?

— Я одна туда должна поехать, — сказала Вера, глядя на дорогу. На меня она специально не посмотрела. — Без тебя должна. И если б не замазала, ты туда заявилась бы.

— Обязательно заявилась бы, — подтвердила я.

— Я вообще могла пока ничего тебе не говорить. — Вера наконец-то на меня взглянула.

— Не могла, не ври! — я раздражённо махнула листком с приказом. — Если бы ты не сказала, а потом оттуда не вернулась, а я бы не знала, куда ты делась… Я даже думать не хочу, что бы со мной было!.. И будет, если ты не вернёшься… Поэтому, я поеду с тобой! А иначе не пущу тебя. Я в окно выброшусь! Так и знай!

— Шантажируешь меня, Тань.

— Да, шантажирую! Я так и сделаю, ты знаешь. Если ты меня любишь, ты возьмёшь меня с собой, а я теперь от тебя ни на шаг не отойду!.. И спать мы будем вместе! Я буду держать тебя за руку и проснусь, если ты попытаешься встать…

У меня слёзы потекли.

Вера плавно остановила самурайку, потом отпустила руль и притянула меня к себе.

— Ну вот, опять ты плачешь. Зачем?

— Они тебя у меня заберу-у-ут… — Я обняла Веру и уткнулась ей в шею. — Разве я смогу их остановить…

— Да кого их, Таня? Может, там, кроме Макара, никого больше нет.

— Когда человек один, он такие приказы не издаёт. — Я потрясла листком в руке, которой обнимала Веру за шею.

— Явиться нужно послезавтра на Лаврентьева шесть. Это здание института программных систем. Там офисы сдают, помнишь мы тоже смотрели? Вместе поедем, успокойся. Будешь в машине ждать. Если бы меня хотели изъять, то уже изъяли бы. И вас всех, связанных со мной, зачистили. А раз просто вызывают, значит мы нужны. Мы же сами хотели найти кого-то из моих. Ну…

«Не буду я в машине ждать, я к Макару с тобой пойду», — подумала я и отпустила Веру.

— Все, поехали. — Я шмыгнула носом. — Я успокоилась и взяла себя в руки. А то стоим тут… Ещё привяжется кто-нибудь…

Дома Вера, разувшись, унесла на кухню взятый из багажника самурайки пакет, и, открыв дверцу под мойкой, положила его в мусорное ведро.

— В душ ты первая или я?

— Ты, — сказала я, сев на табурет и держа свои кроссовки в руках.

— Одежду надо постирать, чтобы костром не пахла. Снимай своё, в машинку положу. — Она пошла в свою спальню за полотенцем и халатом. — Ты что ходишь за мной, как хвостик? Иди, куртку сними.

— Точно пообещай, что без меня никуда не поедешь.

— Таня, поедем вместе, я же сказала. Послезавтра. Не надо меня караулить. Тебе завтра на занятия с утра, а мне на завод надо съездить, документы изучить.

— Вот и пообещай.

— Обещаю. Поедем вместе, всё у нас будет хорошо. Иди, разденься и положи вещи в машинку и запусти лёгкую стирку. А я в душ. Я быстро. Я ведь сказала, ты знаешь.

Но когда я после Веры пошла в душ, то всё равно оставила дверь в ванную открытой настежь, чтобы видеть, если кто-то войдёт в прихожую.

После душа я в халате пришла в Верину спальню и забралась на её кровать. Вера в своих всегдашних домашних джинсах и в футболке сидела за ноутбуком.

— Я сегодня здесь спать буду, с тобой, — заявила я.

— Хорошо, — сказала Вера не оборачиваясь. — Будем спать в одной постели как две лесбиянки.

— Да ну тебя, — обиженно сказала я. — Ничего ты не понимаешь.

— По указанному в приказе адресу расположен офис некоммерческой организации Международный космопланетарный центр антропоэкологии имени Кошелева, который занимается, цитирую, «исследованием живого вещества планеты Земля как космофеномена, изучением влияния космических факторов на биосферу, эволюцию биосистем, здоровье и ускоренное старение организма человека».

— Ни фига себе! — удивилась я. — Что, правда, что ли?

— У них и сайт есть, — сказала Вера.

Я по постели на четвереньках перебралась в ноги поближе к краю, чтобы видеть экран Вериного ноутбука.

— И что тут?

— Тут много чего. А вот и фото первых лиц. Подполковника Захара среди них нет, я его помню. А на нашем сайте фото сотрудников будут?

— Не знаю. Если и будут, то только юристов. Сомова точно не будет. — Я хихикнула. — Или, наоборот, будет только он. Слушай, а может нам ещё Дмитрия с собой взять? Пусть знают, что у тебя есть прикрытие хотя бы из нас двоих.

— Так, дай подумать, — сказала Вера.

Через секунду она сказала:

— Нет. О тебе они точно знают, что ты в курсе, кто я такая, а вот о нём могут знать, а могут не знать. Так же про Женю и Ваню могут предположить, что они в курсе. Пока я там не побываю, можно только гадать, с чем мы столкнёмся, но я думаю, что никакого подполковника Захара мы не увидим.

— Почему? Ведь, кроме него, здесь никто такой приказ отдать не мог.

— Как раз любой мог. Любой, кто знал меня там. Но почему в приказе Захар, а не комполка? Захар, будь это он, просто мог мне позвонить или просто со мной встретиться, без всякого приказа.

— А если за ними последить? Помнишь, как ты за Тороповым следила?

— Ну, во-первых, у нас для этого нет ни средств, ни времени, а во-вторых, ничего мы там, как ты говорила, не вынаблюдим. Если бы там было, что прятать, зачем бы они стали давать нам адрес?

Я сбегала в гостиную за своим ноутбуком и тоже принялась изучать сайт космоцентра.

Мы молча уткнулись каждая в свой ноутбук. Через некоторое время Вера друг сказала:

— Я ни разу себя нигде не встретила. Я бы помнила.

— Я не поняла, о чём ты, — сказала я, поднимая голову от экрана.

— Понимаешь. — Вера повернулась на стуле и села боком, положив руку на спинку. Теперь она видела меня, а я видела её лицо. — С момента моего изготовления и до инцидента на Тампе где-то рядом со мной всё время была я, которая теперешняя.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что Вера имеет в виду.

— Ну да, — наконец сообразила я. — Мы же когда-то доживём до 60-х годов, а ты там уже есть.

— Именно, — кивнула Вера. — Но я, когда была там, не встречала ни себя, ни тебя, ни Дмитрия, ни Женю, ни Ваню. Помнишь, ты спрашивала, будет ли он генералом? Среди знакомых мне генералов его нет. Никого нет, кого здесь знаю. И фамилии, которые здесь слышала, там не слышала ни разу. Ничего отсюда, из прошлого, понимаешь? Я бы помнила, если бы хоть что-то такое было.

— То есть ты хочешь сказать, что в будущем никого из нас нет?

— Не знаю. Сказать, что нет, я не могу. Я могу лишь сказать, что я, пока была в будущем, ни с чем из теперь настоящего ни прямо, ни косвенно не пересекалась. Словно все, знающие меня сейчас, в будущем очень тщательно избегали всего, о чём бы я могла по этому поводу теперь вспомнить. В том числе избегала и я сама.

— Ну а если бы сейчас был 2067 год и ты, зная, что ты уже есть, стала бы как-то с собой встречаться?

— Таня, это невозможно!

— Когда ты пишешь про алформацию, то говоришь, что ничего невозможного нет.

— Написать можно всё. А как это понять или объяснить? Нельзя иметь две локализации.

— Но это не две локализации, — возразила я, так как уже немножко разбиралась в алформационной терминологии. — Это одна и та же, но в разное время.

Вера хлопнула себя ладонями по коленям — не знаю, где она увидела этот жест, я ей такого не показывала.

— Времени нет, Таня, — сказала она. — Его нет. Будущее, настоящее и прошлое — они одновременно.

Я помотала головой.

— Вера, ты это можешь себе представить? Я нет. У меня сразу голова начинает болеть. Помнишь, у Дмитрия в гараже ты говорила, что будущее влияет на прошлое? Так вот, это я могу представить, когда в голове меняю будущее и прошлое местами, и время у меня начинает течь вспять. У меня везде время, и оно всегда течёт в какую-то одну сторону. Без разницы в какую, но в одну. А когда времени вообще нет, я ничего представить не могу. Вся наша жизнь вплетена во время. Или время вплетено в жизнь. Я не знаю. Оно всегда течёт из прошлого в будущее, и никак иначе. Всё в будущем зависит от того, что происходило в прошлом или происходит в настоящем. А прошлое ни от чего не зависит, оно уже прошло и никогда не поменяется.

Вера сложила ладошки вместе и поднесла их ко рту. И этого я никогда у неё не видела.

— Ну хорошо, давай ещё раз, — сказала она. — В будущем всё зависит от прошлого, так?

— Так.

— Если в прошлом бокал сорвался с края стола, то в будущем он упадёт на пол и разобьётся, так?

— Так.

— И вот настало это будущее. Ты стоишь у стола и видишь, что стакан стоит на столе.

— Ну, как он стоит на столе, он же упал?

— Когда?

— Секундой назад!

— Но он же стоит? Стоит, Таня! Значит не было того прошлого, где он упал. Не было никогда! И ты не сможешь о нём вспомнить, потому что его не бы-ло! Не падал стакан в прошлом, если он сейчас стоит, понимаешь? И для тебя это не вариация, а просто твоё прошлое изменилось так, что стакан в нём не падал, и других прошлых для тебя не было. Твоё прошлое есть сейчас, и в нём стакан не падал.

— Ужас какой, Вера! Будущее предопределено прошлым, прошлое предопределено будущим. Мы как вообще живём?

— Мы живём, как узко локализованный алформационный объект. Мы живём в рамках своей локализации и мучаемся множеством несоответствий. Мы самоосознали свою локализацию, и у нас беда. Нам вдруг понадобилось время, а без него мы не видим себя. Без него у нас небытие, а с ним у нас вечный спор о примате материи или сознания — абсолютно дурацкий спор.

— Вера, мне с такими подходами зачёт по философии никогда не поставят, — улыбнулась я, чувствуя, что смысл сказанного ею от меня опять безнадёжно ускользает, как ускользает и тогда, когда я читаю её статьи об алформации на сайте «АфтерШок».

— Ну тогда, моя хорошая, не думай ни о чём. — Вера наклонилась ко мне, погладила по щеке и поцеловала в нос. — Зачёт важнее.

«А ведь она манипулирует мной, — вдруг подумалось мне. — Говорит о локализации и одновременности всего, и это избыточно для меня в данный момент. Зачем она это делает?»

Через минут двадцать я уснула и проснулась, когда было уже темно, а Вера убирала мой ноутбук с кровати.

— Пойдёшь к себе, — спросила она, увидев, что я проснулась.

— Не, — промычала я, поворачиваясь на бок и снова засыпая. — Будем как лесбиянки…

Мы поднялись на лифте на нужный этаж, нашли дверь космоцентра и вошли.

— Здравствуйте, — приветствовала нас девушка за стойкой напротив входа. — Вы из юридического агентства «Арита-К»? Очень приятно. Здесь можно раздеться, — показала на вешалку девушка. — Проходите. Зинаида Васильевна вас ждёт.

«Сейчас моя жизнь снова непредсказуемо изменится», — подумала я, снимая пальто.

За дверью нас действительно ждали. Нет, никто на нас не напал. В кабинете было два человека — Зинаида Васильевна, которую я про себя сразу назвала Зива, и мужчина 40–45 лет, не слишком толстый и не такой уж тонкий, с умеренной лысиной и вполне приятной наружностью — в общем, прямо-таки Калягин в роли Чичикова, но лицом совсем на него непохожий. И Зива, и Чичиков были в чёрных деловых костюмах. Прямо люди в чёрном. Мы с Верой, я в джинсах и кофте, она в серой брючной двойке с красивым красным кашне на шее, явно выглядели с ними контрастно.

Мы вошли, они встали. Чичиков вышел из-за стола нам навстречу.

— Здравствуйте, Хомянин Борис Анатольевич, — представился он. — Зинаида Васильевна Паперная, — представил он Зиву.

Я и не подумала представляться. Вера тоже молчала.

— Мы бы хотели пообщаться с вами, Вероника Владимировна, — обратился Хомянин к Вере. — А вы, Татьяна Михайловна, не могли бы подождать свою подругу снаружи?

— Во-первых, не могла бы, — не дала я Вере открыть рта. — А во-вторых, вы — это кто? Что-то я среди вас подполковника Макара не вижу, чтобы ему доложиться, что мы явились.

— А вы знакомы с подполковником Макаром? — в свою очередь спросил меня Чичиков-Хомянин.

— А вы?

— К сожалению, не знаком, — сдулся Хомянин. — Садитесь, пожалуйста, — указал он на стулья, стоящие у стола, с противоположной стороны которого сидела пока ни слова не сказавшая Зива. Хомянин вернулся за стол и тоже сел рядом с ней.

Теперь мы все сидели за столом, двое с одной стороны, двое с другой, и молча смотрели друг на друга.

— Ну, начинайте уже, — сказала я, глядя на Хомянина. — Кто вы и зачем нас вызвали?

— Может, тогда вы, Зинаида Васильевна, начнёте? — повернулся Хомянин к Зиве.

— Нет уж, Борис Анатольевич, — наклонила голову Зинаида Васильевна. — Сначала, действительно, давайте чётко проясним, кто мы все и зачем собрались.

— Хорошо, — сказал Хомянин. — Я Хомянин Борис Анатольевич, майор Федеральной службы безопасности, курирующий проект «Тамп». Зинаида Васильевна Паперная, доктор физико-технических наук, доцент, научный руководитель проекта «Тамп» при Институте ядерной физики Сибирского отделения Российской академии наук. Вы, — он кивнул на меня, — Татьяна Михайловна Смирнова, студентка третьего курса юридического факультета Новосибирского государственного университета, директор ООО «Арита-Консалтинг», и вы, — теперь он кивнул на Веру, — Вероника Владимировна Голованёва или, точнее, Екатерина Стеблова, киборг, старший лейтенант, командир второго взвода охраны объекта Щ проекта «Тамп» в 2067-м году. И собрались мы для того, чтобы определить и скоординировать наши дальнейшие действия. Я всё верно изложил, что касается вас? — спросил Хомянин, глядя на Веру.

— Да, — сказала она.

— Нет, — сказала я.

— Что я сказал не так?

— Я юрист, — заметила я. — Имейте это в виду. Она, — я кивнула на Веру, — во-первых, не Голованёва Вероника Владимировна, а всего лишь так себя называет. И во-вторых, является ли она Екатериной Стебловой, киборгом, неизвестно, так как вами данное утверждение ничем не подтверждено. И в-третьих, хотелось бы посмотреть на ваши и Зинаиды Васильевны документы, удостоверяющие ваши личности и подтверждающие ваши полномочия. В свою очередь, свой паспорт я могу предъявить немедленно.

— М-да. — Хомянин скривился и полез во внутренний карман пиджака. Зива, глядя на него, потянулась за сумочкой.

Они протянули мне удостоверение и паспорт. Я взяла их, внимательно изучила и передала Вере:

— Запомни всё.

Подвинув документы по столу обратно, я спросила:

— А полномочия?

— У нас сейчас при себе нет документов, подтверждающих наши полномочия по проекту «Тамп», — сказал Хомянин, убирая удостоверение в карман.

— Хорошо. — Я поднялась со стула. Вера поднялась следом за мной. — Встретимся в следующий раз, когда вы сможете их предоставить.

— Сядьте, Татьяна! И вы, Стеблова. — Хомянин сердился, и это было хорошо. — Мы сейчас просто поговорим. Вы же наверняка хотите узнать подробности и вообще, что происходит. Зинаида Васильевна как раз и приглашена, чтобы это рассказать.

Я села.

— Рассказывайте.

— Я буду вынужден взять с вас подписки о неразглашении, — поспешил вставить Хомянин.

— Возьмёте, — сказала я железным голосом.

Зива улыбнулась. Ей было сорок семь лет — паспорт я видела только что. Она была сухопарая, костлявая и очень несимпатичная на лицо тётенька в очках и с пучочком волос на затылке. Мне всегда до слёз жалко таких страшненьких. Им так трудно в жизни, и, наверное, потому они всегда злые. Их ещё грымзами называют. У них даже руки и ноги некрасивые, а груди, как правило, вообще нет. Зива была прямо-таки живым воплощением такой вот сушёной грымзы, но она вдруг улыбнулась. Кривенько так улыбнулась своими губами-ниточками.

— Хорошо вы с ними, — кивнула она мне. — Это ещё те питекантропы, уж я знаю, о чём говорю.

Она презрительно посмотрела сквозь очки на Хомянина, и её хрящеватый нос нацелился в Хомянинскую лысину, словно жало.

— Зинаида Васильевна. — Хомянин то ли поморщился, то ли поёжился. — Давайте без этой вашей классовой ненависти.

Зива придвинула к себе стоящий на столе ноутбук и ткнула когтистым пальцем в клавиатуру.

— У вас за спиной на стеночке экран, — сказала она нам с Верой. — Время от времени я буду показывать там слайды. В 1967 году, задолго до моего рождения, возник проект «Тамп».

«Не так уж и задолго», — подумала я.

— Тамп — это темпорально-агностическая протомашина. Знаете значение слова темпоральный?

— Да, — сказала Вера.

— Нет, — сказала я.

— Темпоральный, это значит связанный со временем. Временнóй. Временнáя непозноваемая первичная машина. Это не был официальный проект, это была просто полушутливая затея нескольких молодых учёных-ядерщиков из Новосибирского ИЯФа. Полушутливая потому, что речь идёт о так называемой машине времени, которую между собой они иронично и называли темпорально-агностической протомашиной или «Тампом». Суть идеи состояла, конечно же, не в том, чтобы изобрести некий невиданный доселе флуктуатор, который можно будет установить под капот автомобиля, чтобы ездить на нём в прошлые и будущие времена, как на дачу. Всё же, это были учёные, а не школьники, начитавшиеся Уэллса, Азимова и Хайнлайна. Их идея была не так эффектна, как изобретение машины времени, и родилась из шутливого вопроса. Я, конечно, не присутствовала там и тогда, где и когда это произошло, но легенда гласит так. В одной из лабораторий к какому-то капустнику ребята сделали прибор. Вот он на слайде.

Мы с Верой повернули головы назад. Не очень-то удобно. Я встала, повернула свой стул боком к столу и села. Теперь слева от меня были Зива и Хомянин, а справа стена с экраном. Вера сделала то же самое, только развернувшись лицом ко мне.

На экране мы увидели ящичек из фанеры, в лицевую сторону которого были вмонтированы кнопка, лампочка, чем-то покрашенная в зелёный цвет, и несколько цифровых окошечек, таких, как в спидометрах или электросчётчиках, с колёсиками регулирования, чтобы можно было выставлять любые цифры. На верхней крышке той же зелёной краской, которой была покрашена лампочка, было от руки написано «Тамп-1». Внутри прибора, видимо, спрятали батарейку.

— На капустнике в какой-то из сценок этот прибор и был задействован, — продолжала Зива. — Учёный в сценке объявил, что они в своей лаборатории изобрели первую в мире настоящую машину времени и назвали её темпорально-агностическая протомашина «Тамп-1». Сейчас он продемонстрирует уважаемой публике, как она работает. Он достал из нагрудного кармана белого халата пробирку и потряс ею в воздухе. В пробирку, сообщил он, они поместили один протон из ядра атома цезия-133, и сейчас с помощью «Тампа-1» будет изменён его радиус, но не просто изменён, а изменён завтра или вчера, или в любое другое время, которое назовёт достопочтенная публика. Пробирку учёный, открыв крышку, поместил в Тамп и попросил назвать нужное время. Ему назвали первую секунду двухтысячного года. Он, надев лабораторные перчатки, выставил на табло прибора «2000-01-01 00:01» — вы это видите на очередном слайде, дал всем убедиться в правильности указанного времени и под барабанную дробь нажал кнопку. В тот же миг загорелась зелёная лампочка. Вуаля, — сказал учёный. — Судя по показаниям индикации прибора, радиус заданного протона в заданное время успешно изменён. Разумеется, зал разразился аплодисментами.

Я хмыкнула, Зива улыбнулась, лицо Веры осталось беспристрастным, а Хомянин откровенно скучал. Видимо, он не первый раз слышал эту историю.

— На этом бы всё благополучно закончилось, но… — Зива сделала многозначительную паузу. — В зале поднялся с места профессор Лукин Игорь Моисеевич, очень уважаемый и маститый учёный, прекрасный оратор и лектор, но уже довольно преклонного возраста. Он с энтузиазмом поздравил молодёжную часть коллектива лаборатории с несомненным научным успехом, но с некоторым сожалением заметил, что ему, скорее всего, не удастся дожить до первой секунды двухтысячного года, чтобы именно тогда скрупулёзно приступить к измерению радиуса легендарного протона, и потому не могли бы коллеги как-то похлопотать за него и попросить товарищей из будущего прямо сейчас радиус обмерить и сообщить профессору результат. Профессор тоже получил свою долю аплодисментов, так сказать, за разоблачение магии, но именно эта его просьба впоследствии и стала причиной, по которой проект «Тамп» получил официальный статус.

— Просьба профессора Лукина была удовлетворена? — спросила Вера.

— Не совсем, — ответила Зива. — Профессор к тому времени уже умер, а я как раз окончила физико-технический факультет Томского университета и попала на работу как раз в ту лабораторию в Институте ядерной физики, где был изготовлен первый «Тамп». Второго такого легендарного прибора пока не было, и сегодня тоже нет. Но он есть завтра, он есть там, откуда сюда явились вы. А наш проект занимался и занимается тем, чтобы они там, когда этим прибором пользуются, могли попросить нас что-то здесь измерить и им туда сообщить результат.

— Я правильно поняла, что вы занимаетесь обеспечением обмена информацией с будущим или прошлым? — спросила Вера.

— Совершенно правильно! — одобрительно глядя на Веру, сказала Зива. — Вы ухватили самую суть. Именно обмен информацией, потому как ничего, так сказать, материального по этому каналу передать или получить нельзя.

— А информацию можно, — сказала Вера.

— А информацию можно, — сказала Зива. — Только информация эта настолько своеобразна и специфична, что сегодня её информацией никто и не назвал бы. Это такая тонкая и запутанная физика и математика, что, думаю, мы в неё сейчас не полезем.

— Не полезем, — кивнула Вера. — Но можно я задам ещё один вопрос?

— Да, пожалуйста, — с готовностью откликнулась Зива.

— У вас очень узкий и короткий канал, если я правильно понимаю. Это так?

— Абсолютно так! — Судя по голосу и интонации, Зива Веру за что-то прямо-таки зауважала. Правда, я не знала, за что, потому как для меня Верины вопросы и Зивины ответы были совершенно непонятны.

— Канал у нас очень узенький, буквально побитный, — сказала Зива. — И назад, в прошлое, мы можем только на несколько лет, когда сами же в 2006-м определились с носителем и стали его принимать. А до 2006-о «воспринимателей» нет. Вперёд же мы работаем только с «Тампом». Ничего другого у нас нет. Если что-то другое есть там, в будущем, а его не может не быть, то нам это не дают.

Вера кивнула и после секундной паузы спросила:

— А я-то как сюда угодила?

— Этого мы не знаем, — сказала Зива. — Пока не знаем, но надеемся с вашей помощью узнать или хотя бы сделать предположения.

Вера перевела взгляд на меня и, глядя мне в глаза, сказала:

— Про Макара и меня товарищ майор узнал от Димы.

Хомянин прям подпрыгнул на стуле!

— Так, с презентацией всё! Этого достаточно!

— Да, пока вполне достаточно, — сказала Вера. — То, что я могу понять, я услышала, а физико-математические нюансы мне недоступны и не нужны. Это прерогатива Зинаиды Васильевны.

Зива с довольным выражением лица посмотрела на Хомянина и закрыла крышку ноутбука.

— Тогда, Борис Анатольевич, я, с вашего позволения, вас покину. Вы мне машину обещали до института.

— Да, Зинаида Васильевна, не смею задерживать. Машина у входа, мы с вами на ней приехали. Я сейчас водителю дам распоряжения.

Они встали и вышли из-за стола. Хомянин открыл перед Зивой дверь.

— Всего доброго! — сказала нам Зива. — Надеюсь, мы ещё неоднократно увидимся.

— Всего доброго, — сказала Вера.

— До свидания, — попрощалась я.

Хомянин, проводив Зиву, вернулся на своё место, сел и облегчённо выдохнул.

— Не любите вы с Зинаидой Васильевной друг друга, — улыбаясь, сказала я.

— Мы с Зинаидой Васильевной знакомы уже очень много лет, — сказал Хомянин. — Она однажды мне жизнь спасла, между прочим. Она прекрасный человек, просто, у неё очень тяжёлый характер.

— Приятно слышать, что вы так тепло о ней отзываетесь, — сказала я как можно более искренним тоном и спросила: — Борис Анатольевич, прежде чем мы продолжим, можно нам с Верой пять минуточек остаться наедине? Кое-что обсудить надо. А иначе в туалет придётся идти.

— Не боитесь, что здесь всё прослушивается? — снисходительно усмехнулся Хомянин.

— Не боимся. У нас секретов нет. Наверняка же, вы слушаете нас и дома, и в офисе.

— Оставайтесь. Пойду покурю. — Он хлопнул себя по карману, поднялся и вышел, закрыв за собой дверь.

— Так, Вера! Что там про Дмитрия?

— Да вроде всё понятно теперь, — сказала Вера. — Из Тампа они ничего получить обо мне не могли. И о Макаре тоже. Нет у них такой возможности. Это Дмитрий обо мне в ФСБ сообщил.

— Почему ты так решила?

— Только он мог сказать о Макаре. Я ему много чего рассказывала и вспомнила, что Макара тоже упомянула разочек мимоходом. И поняла, почему он именно его запомнил, хотя память у Димы на имена и прочую фактологию обычная, человеческая. Не запоминает человек для него неважное и сказанное мимоходом. А у Димы тогда на диване книжка лежала, которую он читал. «Обломов» Гончарова. Там слугу главного героя Макаром зовут, вот Дима и запомнил подполковника Макара, когда я его упомянула.

— Зато у тебя память фотографическая, — усмехнулась я.

— Электронная, — поправила меня Вера.

— И почему он тебя сдал? Всегда я его недолюбливала.

— Так я сама спровоцировала, — сказала Вера.

— Чем?

— А помнишь, когда мы у него в Строителе были, в беседке, я сказала, что Новосибирск будет разрушен из-за войны и что я намереваюсь так изменить прошлое, чтобы её не было в будущем?

— Так ты специально?

— Ну да. Думала, это поможет тебе заставить его уничтожить схрон с моей экипировкой. Переборщила, как говорится.

— А война будет?

— Будет. Она и сегодня есть.

— И вот как теперь после такого с ним общаться? — досадливо поморщилась я.

— Не общайся.

— Он наш учредитель, между прочим, — развела я руками. — Мы у него офис арендуем по очень льготному тарифу.

— Да ничего он такого не сделал, — сказала Вера. — Он же как лучше хотел. Исходя из логики ситуации.

— Ой, ладно! — Я сердито махнула рукой. — А сейчас помалкивай. С Хомяниным буду разговаривать я.

Хомянин вернулся в кабинет через несколько минут.

— Ну что, всё обсудили? — спросил он, усаживаясь на своё место.

— Обсудили. — сказала я. — Перейдём к делу. Что от нас хочет Родина и Федеральная служба безопасности?

— Стеблова Екатерина является военнослужащей Вооружённых сил Российской Федерации и должна подчиняться требованиям и приказам вышестоящих инстанций.

— Вы, Борис Анатольевич, Вооружённые силы Российской Федерации не представляете. Это раз. А два — мы с Верой хотели бы посмотреть на тот контракт, который она подписала, и пообщаться с командованием той части, где она служит, если таковой контракт у вас найдётся. Как только мы его увидим, она сразу же получит форму, довольствие и приступит к своим служебным обязанностям в Вооружённых силах.

— Татьяна, вы же понимаете, что при необходимости мы можем не соблюдать никаких формальностей?

— Понимаю.

— Прежде всего, разумеется, нам нужно сотрудничество в проекте «Тамп».

— Борис Анатольевич, с этим, как раз, никаких проблем. Легализуйте Веру, сделайте ей настоящие документы, подпишите контракт от Тампа, платите зарплату, и человек будет с удовольствием и пользой работать и, я не сомневаюсь, все оговорённые контрактом должностные обязанности будут исполняться безупречно. Непосредственный руководитель там Зинаида Васильевна, и она с превеликим удовольствием возьмёт к себе такого сотрудника.

— У нас есть экипировка и оружие Стебловой. Мы их изучаем. По некоторым вопросам, связанным с ними, нужны консультации.

— Здесь я тоже не вижу никаких препятствий, — сказала я. — Схема та же, контракт, условия. Надеюсь, вы понимаете, что устраивать личное общение между вашими исследователями и Верой совершенно нецелесообразно по соображениям хотя бы неразглашения личности консультанта.

— Сама Вера, — Хомянин первый раз её так назвал, — тоже представляет для нас исследовательский интерес.

— А вот тут всё сложно, и я не готова, — сказала я. — Сейчас могу лишь поделиться своими соображениями. И они такие. Вера — не устройство, она человек. У устройства можно открутить какую-то деталь или залить в него какую-то жидкость, потом исследовать эту деталь или реакцию на жидкость, потом установить эту деталь обратно и поменять жидкость на прежнюю. С человеком так не получится. Погибнет человек или перестанет нормально жить. Расставьте приоритеты. Что важнее, проект «Тамп» или искусственные суставы. У вас же есть яйцеголовые. Пусть соберутся и выработают методику, которая позволит вам с согласия Веры и не причиняя ей вреда и неудобств, исследовать то, что можно и забыть о том, чего нельзя. Иначе она просто оставит вам свой труп и не получите вы ни зарплаты, ни премии, ни очередного звания, ни награды, ни даже приличной пенсии.

— В целях безопасности и секретности Стеблову целесообразней всего поселить в зону со специальным режимом. Там её будут охранять, и она будет защищена.

— Ни охранять, ни защищать её не надо. Пусть она живёт там, где сама хочет. Пусть со мной живёт — проверенный вариант. И вам не придётся зачищать всех, кто связан со мной и с Верой, — моих родственников, наших сотрудников, наших друзей, их родственников, а там даже один генерал-майор из Вооружённых сил есть. Берите на работу меня — я хорошая и готова сотрудничать. Вы же всё это будете обсуждать, Борис Анатольевич. Давайте приложим максимальные усилия к тому, чтобы всё было правильно и эффективно, без дурацких волюнтаристских выкрутасов.

— Последнее, Татьяна, — сказал Хомянин. — Интернет. Деятельность в интернете на предмет популяризации алформации.

— Насчёт алформации, думаю, нам надо проконсультироваться с Зивой…

— С кем проконсультироваться?

— С Зинаидой Васильевной. Консультироваться с ней абсолютно безопасно, но очень перспективно.

— Скажите Зинаиде Васильевне такую фразу, — вдруг заговорила до этого молчащая как рыба Вера. — Она открыла односторонний канал в будущее и передаёт по нему свои координаты. И спросите. Не надо ли проанализировать в Тампе входящие данные на предмет сообщений об алформации?

— То есть вы полагаете, ваша алформационная деятельность в интернете может иметь практическое научное значение для Тампа? — спросил Хомянин.

— Да.

— Так. — Хомянин заглянул куда-то под стол и вынул оттуда чёрную кожаную папку. Он достал из папки два бланка, один метнул по полировке стола мне, другой Вере. — Подписка о неразглашении. Вот вам ручка, подписывайте. Я всё понял, Татьяна. Понял твою позицию. Ты, конечно, ещё совсем молода и наивна, но я постараюсь максимально учесть всё, что ты сказала. Ничего не обещаю и ничего говорить сейчас не буду. Вот тебе мой номер, внеси в контакты. Позвоню на днях.

— Мне очень повезло, — решила рискнуть я.

— Это в чём же? — спросил Борис Анатольевич.

— В том, что мне приходится иметь дело с умным и циничным человеком. Будь вы благодушным дураком, всё было бы гораздо печальней.

— Хех, — хрюкнул от смешка Хомянин. — Да ладно! Неужто ты меня не обманула бы или не запугала?

— Чем запугивать? Да и толку? — пожала я плечами. — У меня нет средств обманутого и запуганного долго в этом состоянии держать. Можно друг друга бояться, а можно друг на друга полагаться — это два совершенно разных состояния.

Когда я посмотрела на Веру, то мне показалось, что она не очень-то поняла, о чём я только что с Хомяниным толковала. Всё понятно, Вера. Это я тебя защищаю. Тебя и себя.

Глава 16

На душе у меня было неспокойно-неспокойно. Это когда ты даже вроде стараешься не думать о том, что тебя беспокоит, отвлекаясь чем-нибудь, а всё равно подташнивает и сдавливает всё внутри. Это страх. Он и таким бывает. Не сразу в одно мгновение накатил, нахлынул и заставил тебя колготки обмочить, а душит, душит, душит, но так, что дышать вроде и можешь, а вроде и нечем.

Если бы я могла вместе с Верой куда-нибудь сбежать, скрыться куда-нибудь, где нас никогда не нашли бы, я бы сбежала. Всё бросила, и учёбу, и папу с мамой, и даже Ваню и сбежала от этого страха, такой он невыносимый. Я ходила с утра на занятия, после обеда ехала в офис, дома повторяла со стикеров китайские слова, а он сосал, сосал, сосал сердце.

Мы с Верой даже не разговаривали на тему, что будет. Пока Хомянин не позвонит, все разговоры бесполезны. И, как назло, Ваня тоже не звонил — у них какой-то десятидневный рейд на выживание, и Торопов не показывался — уехал в Екатеринбург за новым суперским станком для обработки литых дисков.

Вера с утра ездила на завод, а после обеда, когда привозила меня в офис из университета, со своим гладкокнопочным ноутбуком уходила в переговорную комнату или в нашу библиотеку и там работала — у неё единственной в офисе не было своего рабочего места. У неё и должности никакой не было, и никто толком не знал, кто она. Может, родственница моя, может нет, но живём вместе, ездит за мной и возит меня на машине, словно водитель, учредителем фирмы не является, сама вроде не юрист, а юристам указания даёт, не заместитель, не помощник руководителя и даже стола своего у неё нет, но её все слушают. Может, они любовницы?.. Я подумывала, что надо определить Вере какой-то официальный статус, но не могла ничего придумать, чтобы совместить её полномочия и когда она ведёт телефонные переговоры, и когда готовит отчёты, и когда возит меня на машине, и когда доставляет из магазина всем еду.

Мы не успели закончить договор по юридическо-финансовому аудиту с танкоремонтным заводом, как у нас появился ещё клиент, правда поменьше, потом стал присматриваться ещё один, а тут и первые китайцы нарисовались.

Только мы запустили свой мультиязычный сайт, на который было потрачено немало нервов и денег, как Оле в первый раз пришлось блеснуть своим английским. К нам обратились из китайской фирмы, производившей шахтное оборудование, за содействием правильного оформления монтажа и сдачи в эксплуатацию этого оборудования на двух шахтах в городе Мирном в Якутии. Срочно потребовался грамотный переводчик с китайского. Я поехала в институт Конфуция, где училась на курсах китайского языка, и нашла там Вэнь, которая преподавала нам в прошлом году. Сказала ей, что нам нужен переводчик. Не могла бы она кого-то порекомендовать? Вэнь сама согласилась поработать у нас в качестве переводчика, так как курсы уже не вела, увольнялась и вот-вот собиралась выйти замуж за русского, с которым на курсах и познакомилась.

С первых же дней я установила в нашей конторе очень строгий режим. Любые задержки на работе, выходы для того, чтобы «что-то срочно добить» в выходные или праздничные дни, пресекались безоговорочно. Никаких регламентов на чаепития и никаких дресс-кодов — просто каждый хорошо и вовремя делает свою работу. Держите меня всё время в курсе, чуть что не так — сразу сообщайте. Если работа надлежаще или вовремя не сделана, а я узнаю об этом в последний момент и о причинах данной ситуации ни разу никому не было сказано ещё в момент возникновения — вы уволены. Если вы заболели, если у вас плохое настроение, если у вашего ребёнка утренник в садике и вы не можете туда не пойти, если подвернулась горящая путёвка, если в деревне заболела мама, если вам срочно нужны деньги (в разумных пределах и действительно нужны) — просто позвоните Оле или мне. Мы знаем, что делать. Не надо ни отпрашиваться, ни бежать в поликлинику, ни делать микрофинансовый заём. Не подводите фирму — фирма не подведёт вас.

Лишь с Сомовым я так и не смогла совладать — он сидел в своей серверной и по вечерам, и в выходные, и вообще, мне кажется, готов был перебраться в серверную жить, разреши я поставить там раскладушку. Ему не мешал шум от работающих серверов. Хотя внутри серверной для них была сделана отдельная выгородка с отдельным кондиционированием и температурным режимом, их всё равно было слышно, и я бы там, без окон и дверей, лишь при искусственном освещении, и пяти минут не высидела.

— Сомов, ты бы хоть стены себе какими-нибудь постерами с девушками украсил, — как-то говорю ему, сидя на «стуле для посетителей». — Всё такое монотонно серое у тебя, как на подводной лодке.

— Ты чё, была на подводной лодке? — поднял удивлённый взгляд Сомов.

— Нет, не была.

— Ну и не говори тогда, — мрачно буркнул Сомов. — Может, у них как раз всё девками и обклеено.

— Видишь, какое у тебя настроение, — заметила я. — Это всяко-разно из-за стен.

— Не. Это я вчера всё своё состояние в казино проиграл.

— Ты что, в рулетку играешь? — озаботилась я. — Где? Много проиграл?

— Говорю же, всё что было, до последней копейки. Всё из-за Веры твоей…

— Ну-ка, рассказывай! Что там у вас такое?

— Да это она говорит: ты, говорит, в казино легко можешь себе бабла срубить, ну и рассказала как. А я как раз заработал кое-что в инете на счётик себе. Ну и пошёл в казино и по её наводке сделал подряд семь ставок, и всё просрал до копейки.

— Сколько?

— Да всё! Все четырнадцать центов!

— Сомов, бл…! — Я встала со стула. — Клей девок, Сомов, пока не поздно!

— Вот я и хотел Веру склеить… — Сомов грустно махнул рукой.

Так я и крутилась, словно белка в колесе, стараясь всё успевать и во всё сунуть нос, и без Веры, которая, можно сказать, в фоновом режиме тащила бóльшую часть текущей работы, конечно, ничего бы не получилось. Серый кардинал — вот кто была Вера, и этот её статус никому объяснять не приходилось, все сами всё понимали.

Хомянин позвонил через полторы недели после встречи. Я чуть не подскочила на стуле, когда на экране смартфона увидела надпись «Хома».

— Да, Борис Анатольевич! Здравствуйте!

— Здравствуйте, Татьяна. Потеряли меня, наверное?

— Потеряла! Жду не дождусь…

— В Москву я ездил с вашими вопросами.

— И как? Если одним словом…

— Если одним, то, думаю, хорошо.

Я даже не нашлась, что сказать — только выдохнула с облегчением.

— Давайте, завтра встретимся, — сказал Хомянин.

— Куда и когда нам приехать? — с готовностью спросила я.

— Я к вам сам приеду. Вечером, после рабочего дня, когда у вас в офисе никого не будет.

— Хорошо. Никого не будет. Мы с Верой будем вас ждать.

— Тогда, до завтра, Татьяна.

— До завтра…

Как же мне полегчало! Наконец-то! Я долго сидела, глядя, как на лежащем на столе смарте погас экран, потом сграбастала смарт, встала и пошла к Вере в библиотеку.

— Хомянин позвонил! — сообщила я, войдя в библиотеку и закрыв за собой дверь.

— Очень хорошо, — сказала Вера.

Перед ней на столе стоял ноутбук и рядом стопочкой лежали папки с документами. Одну папку она просматривала.

— Сказал, что был по нашим вопросам в Москве. Назначил на завтра нам встречу здесь после работы.

— Ещё лучше.

— Вера! — я наконец-то отлепилась от двери, подошла к Вериному столу и села на стул, стоящий напротив. — Он сказал, что в целом всё хорошо! Не знаю, что это конкретно означает, но вот так!

Я опять с облегчением выдохнула.

— Замечательно!

— Вера! Да положи ты эту папку! Я тебе говорю, а ты…

Вера положила папку и наконец посмотрела на меня:

— Что, Танюш?

Я махнула рукой, встала, вышла из библиотеки и пошла к себе. Идя по коридору, я сквозь приоткрытую дверь бухгалтерии увидела сидящую за своим столом Ларису и завернула к ней.

— Привет!

— Привет, Таня! Ты чего? Что-то срочное?

— Да нет, просто. — Я села. — Давай чаю попьём? А то юристы тебя, поди, вниманием не балуют.

— Мы с Олей чай пьём. Позвать?

— Зови. Только я, видишь, с пустыми руками. Ничего к чаю не принесла.

— А у нас есть и конфеты, и печенье. Сейчас достану.

— Как там Анютка поживает?

— Да нормально, растём. В группе по утрам никак без капризов не хочет оставаться, а вечером, наоборот, не утянешь.

Зашумел чайник, вскоре в кабинет вошла Оля с кружкой в руках и с маленькой коробочкой рафаэлок.

— Всем привет! Я двери оставлю открытыми, чтобы если звонки будут, слышно было, — сказала она, садясь. — По поводу чего собрание?

— Да так, посплетничать, — улыбнулась я. — Правда, у нас, кроме Сомова, и мужиков-то в офисе целый один Уваров, даже косточки перемыть некому.

— Он многодетный отец, у него трое и жена и всех кормить-одевать надо, — сказала Оля. — А вот Денис холостой.

— Денис, господи. Это же Сомов, я еле сообразила, — засмеялась Лариса. — Он молоденький.

— У него мама прокурор, между прочим, — сказала я. — Хоть и бывший, но имейте в виду.

— Ты после университета тоже в прокуроры намерена? — спросила Лариса.

— А вот даже и не знаю, — пожала я плечами. — Так и буду заниматься своим бизнесом.

— А Вероника Владимировна тоже юрист по образованию? — спросила Оля. — Она на английском, кстати, отлично говорит.

— Она бухгалтер, — сказала Лариса.

— Она программист, — сказала я.

— Программист? — удивилась Лариса.

— А что это ты её по имени-отчеству называешь, а меня нет? — рассмеялась я.

— Ну, у нас же по именам только между собой, а официально я всегда по имени-отчеству ко всем обращаюсь. Вы меня тоже все Ольгой Сергеевной зовёте, хотя меня просто Оля вполне устраивает. А вы же родственницы с Верой, да?

Лариса тоже насторожила ушки. Ох, любопытные Варвары…

— Родственницы, — кивнула я. — Она немного постарше.

— Совсем непохожи, — сказала Оля и тут же добавила: — Я имею в виду, по характеру. Внешне-то как раз похожи.

— А ты почему преподавателем-то не стала? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Ой, я уже сейчас толком и не помню, — махнула рукой Оля. — Пед заканчивала, диплом получала уже беременная. Муж у меня байкер. Как Игнат маленько подрос, я его с мамой оставляла, а мы на мотоцикле почти всю Россию объехали и в Казахстане были тоже. Нас, баб, которые сзади на мотоциклах сидят, байкеры нажопницами называют. Потом Софийка родилась. Так я до преподавания и не добралась, на жопе сидючи.

— А сама-то на мотоцикле ездила? Пробовала? — спросила Лариса.

— Пробовала, конечно. У нас и для меня был, поменьше. Иногда сама ездила.

— А что разошлись-то?

— Да всё как у всех, — сказала Ольга и рассмеялась. — Но, как говорят китайцы, со своей спецификой. Другая нажопница встретилась, помоложе.

— Алименты хоть платит? А то возьмём его в оборот, — глянув на меня, нахмурилась Лариса.

— Какие там алименты? Слёзы, а не алименты.

— Вот, Таня. — Лариса стукнула кружкой по столу. — Всю молодость им и детям отдашь, а они. Я своего вот где держу! — Она сжала кулачок. — У них сил ни на каких нажопниц оставаться не должно.

— Кто ж их укараулит, — сказала я. — Если разлюбит, разве удержишь.

— Ну, ты ещё молоденькая, — понимающе кивнула Лариса. — Ещё любовь. Хотя вон какую фирму организовала. У тебя тоже, поди, особо в руках не трепыхнёшься, если когти выпустишь.

— Не, я мур-мур. Терпением и лаской.

— Знаем мы эти ласки, — рассмеялась Лариса. — Душить в объятиях тоже уметь надо.

Никак особо готовиться к встрече с Хомяниным нам с Верой было не надо. Нечего было готовить. Единственной трудностью могла быть нужда выставить из офиса Сомова, но и тут нам повезло — Сомов по окончании рабочего дня уехал сам.

Хомянин приехал около семи. Сигнал на входной двери дзынькнул, и я пошла за Олину стойку нажать кнопку открытия. Он вошёл, весь такой бодрый живчик, я его встретила в вестибюле, мы пожали друг другу руки, и я повела его в свой кабинет, где на диванчике перед низеньким столиком сидела Вера. Они кивнули друг другу, Хомянин снял и пристроил плащ на поданные мной плечики, повесил его в шкаф, туда же на полку положил шляпу.

— Садитесь за мой стол, — сказала я. — Чай, кофе, коньяк, водка, виски?

— Курить можно?

— У нас не курят, — сказала я. — Как я завтра объясню секретарше, почему у меня в кабинете пахнет табаком, а в корзине для бумаг валяются окурки «Беломора»?

— Я «Кент» курю, — рассмеялся Хомянин. — Но тоже верно. Тогда кофе.

Вера встала, зашла за ширму, где стояла кофеварка и хранилась посуда, и принесла оттуда Хомянину на небольшом подносе чашку кофе, сахарницу и сливочник.

— Спасибо. — Он отхлебнул из чашки. — Сначала главное.

Он из бокового кармана пиджака достал коричневый конверт и протянул Вере:

— Держи.

Вера взяла конверт, раскрыла, сунула туда пальцы и вынула паспорт РФ. Полистав его, она подошла и подала паспорт мне. Я его открыла, перелистнула страничку и стала читать.

Паспорт выдан: ОТДЕЛОМ УФМС РОССИИ ПО НОВОСИБИРСКОЙ ОБЛАСТИ В СОВЕТСКОМ РАЙОНЕ Г. НОВОСИБИРСКА

Фамилия: ГОЛОВАНЁВА

Имя: ВЕРОНИКА

Отчество: ВЛАДИМИРОВНА

Пол: ЖЕН.

Дата рождения 12.12.2000

Место рождения: С. НИКОЛАЕВКА ПОСПЕЛИХИНСКОГО Р-НА АЛТАЙСКОГО КРАЯ

Фотография в паспорт была вклеена моя, где мне было 19 лет — я по кофточке узнала.

Пока я рассматривала паспорт, Вера из конверта вынула и положила на столик другие документы: свидетельство о рождении, аттестат, диплом, права, СНИЛС, что-то ещё.

— Фамилию, имя, отчество мы решили оставить те, которые, так сказать, закрепились, а дата и место рождения другие. Полных тёзок много. В конверте биография и фото, изучи, запомни и уничтожь. Родственников сейчас, знающих тебя лично, нет. Бабушка, которая тебя растила и воспитывала, умерла. По образованию ты, уж извини, кулинар. Регистрацию по месту жительства оформим чуть позже. Документы все совершенно легальные, ими везде можно пользоваться без каких-либо препятствий и ограничений, лишь в деревню, где родилась, не езди, там тебя некоторые помнят ещё. Поздравляю, Вероника Владимировна, с повторным обретением Российского гражданства.

— Спасибо, служу России, — спокойно сказала Вера, читая свою новую биографию.

— Потом мне дай, я тоже почитаю, — сказала я, изучая диплом, аттестат и свидетельство о рождении.

— Там хотят, чтобы мы с тобой приехали на смотрины в Москву, — сказал Хомянин.

— Я с вами! — тут же заявила я. — Когда?

— С нами, с нами, — успокоил меня Хомянин. — Вдвоём и поедете. Я отдельно. После Нового года, когда у тебя каникулы будут.

Я удовлетворённо кивнула.

— Завтра договорюсь с Зинаидой Васильевной, когда тебе приехать оформляться. Там и остальные бумаги подпишем.

Не давая мне раскрыть рта, Хомянин повысил голос:

— Знаю, знаю, ты с Верой. Приезжайте вместе, с тобой тоже подпишем. Надо же как-то тебя приручать, чтобы ты её за юбку не держала. А то работать же невозможно.

Ничего лучше в свой адрес я в жизни не слышала!

— Есть ещё одна новость, — нахмурился Хомянин.

Моя улыбка тут же улетучилась и под ложечкой опять засосало.

— Твои прогнозы, Татьяна, не сбылись, — жёстко сказал Хомянин.

— Насчёт чего прогнозы? — недоумённо вскинула я брови. — Вроде я никаких прогнозов не делала?

— Ну как же! А что мне следующего звания не дадут? — заявил Хомянин и после небольшой паузы добавил: — Дали! Подполковника!

Вот клоун!

— Поздравля-а-аю! — вскочила я и, подбежав и потянувшись через стол, поцеловала Хомянина в щеку.

— А теперь можно и коньячку! — разулыбался довольный Хомянин.

— Вера, неси коньяк!

— Поздравляю, товарищ подполковник, — улыбнулась Вера и, положив прочитанную биографию на столик, опять пошла за ширму.

— Спасибо, девушки, — поблагодарил Хомянин и как-то немного растерянно прошептал мне: — Первый раз в жизни буду с киборгом коньяк пить.

— Можно даже на брудершафт, — рассмеялась я. — И можете не шептать, у Веры хороший слух и она не обижается, если её назвать киборгом. Вы же не обижаетесь, если вас называют мужчиной.

Веру приняли на работу в Институт ядерной физики лаборантом с окладом 17520 рублей. «Это не считая коэффициентов и надбавок, — объяснили ей в отделе кадров. — А получать будете от 35 до 55 тысяч».

— С голоду тебе умереть не дадут, — похихикивая, заверила я Веру. — Зива не позволит. Ты ей нравишься. Она под тебя увеличение финансирования Тампа выбьет, а то и вовсе начнут в Кольцово объект Щ строить, чтобы тебе потом было, что охранять.

— Мне кажется, что-то такое в Кольцово уже начали, — вполне серьёзно заметила Вера. — Зива сказала, что работать мы с ней будем там, чтобы в институте никому глаза не мозолить.

— Ну вот ты и дождалась. Чует моё сердце, туда они тебя и захотят переселить.

— Посмотрим, — сказала Вера. — В общем-то, по плану, я и должна была уехать куда-нибудь в Южную Корею.

— А я?

— А ты здесь останешься. Я эту квартиру выкуплю у её хозяина. Мы с ним так договаривались. А ты в ней будешь жить.

— Ну-ка, подробней расскажи, о чём таком ты договаривалась и с кем?

— Ещё четыре с лишним года назад, когда я жильё искала, по работе пересеклась с человеком и он предложил мне эту квартиру арендовать с выкупом.

— Где пересеклась?

— В интернете. Он в Таиланде живёт, а эта квартира его. И мы договорились, что я её арендую с последующим выкупом и плачу ему ежемесячно аренду и долю выкупа и когда сумму выкупа выплачу, квартира будет моя.

— И договор подписали? — спросила я.

— Нет, — сказала Вера. — Как бы я подписала? На словах договорились.

— Так ты, лохушка-нищебродка, у нас ипотеку за кого-то платишь? — всплеснула я руками.

— В смысле, лохушка-нищебродка? Думаешь, меня как-то хотят обмануть?

— Да не думаю я, что хотят! — соскочила я с дивана. — Я знаю, что уже обманули! Вера, господи! Ты как маленькая! Договорилась она…

— Ну я же, если что-то будет не так, найду его и всё выясню.

— Где найдёшь, в Таиланде? Ну, ты вообще… — у меня аж дым из ушей пошёл от возмущения. — Дяде она троюродному за квартирой приглядывает. Все данные, что у тебя есть — завтра же мне на стол. Про квартиру я всё выясню по своим каналам — у нас Уваров недвижимостью занимался. Я этого твоего арендодателя под землёй найду и пó миру пущу, козла! А квартиру выкупим. Все распечатки по платежам тоже мне на стол! За все четыре с лишним года! Если что, мы и налоговую, и контору Бориса Анатольевича привлечём…

Я ещё долго бушевала и метала громы и молнии, отбросив Фемидины повязку и весы в сторону и оставив в руке только меч.

— Нам ещё вторую машину надо, — сказала Вера. — У меня теперь не будет возможности за тобой в университет ездить и на работу отвозить, а на маршрутках или автобусах мы уже отвыкли, да и времени жалко. А если я в Кольцово перееду, то и вовсе.

— Машину теперь можешь купить сама! Квартиру же уже купила! — Я всё ещё не остыла и шкворчала, как утюг, на который плюнули. — Или ты хочешь самурайку себе оставить?

— А ты как хочешь?

Мне пришлось остановиться и задуматься.

— Не знаю. Самурайка мне нравится, она симпатичненькая, я к ней привыкла.

— Ну и пусть она будет твоей, а мне возьмём что-нибудь помощней и побольше, как у Жени. Мне нравится его крузер. Я бы, конечно, Тигр предпочла, но это будет перебор, как считаешь?

— Тигр? Танк, что ли? — попробовала пошутить я.

— Да нет, внедорожник военный.

— Нет, Вера, если военный, то точно перебор. А этот крузер твой сколько стоит?

— Не знаю, надо посмотреть. Миллионов десять-двенадцать, наверное.

— А у нас что, есть такие деньги?

— Сейчас нет, — сказала Вера. — Но подполковник Хомянин сказал, что они предоставят мне автомобиль по моему выбору.

Ещё один обещальщик выискался. Где она их только находит…

— Вера, не называй его подполковником Хомяниным. При личном общении называй Борис Анатольевич, а при общении со мной называй Хома. А насчёт машины — не думаю, что они имели в виду крузер за десять миллионов рублей, но я у него спрошу, — хихикнула я. — Хочу посмотреть на его реакцию. Но если он обещал — ты в своём праве.

Но Вера, видимо, решила сегодня додавить меня до конца.

— Дима звонил, предлагает встретиться, — сказала она, беря пульт от телевизора в руки. — Включить что-нибудь?

— Включи. Про животных что-нибудь.

— Мы же с тобой уже давно никуда не ходим. — Вера помнила номера каналов и сразу включила Animal Planet. — Я имею в виду кафе или рестораны. Сходим опять в «Мятный карась», креветок твоих любимых поедим.

— А ты Дмитрию ничего про Хому и с ним связанного не говорила? — с тревогой спросила я.

— Нет, конечно! Пусть Хома сам решает, что ему говорить. А я подписку давала.

Ну да, про подписку-то я забыла, голова садовая.

— Вот и о чём я буду с ним говорить, после того как он на тебя настучал?

— Тань, он своё право не знать будущего защищал, — снова заступилась за Судницкого Вера.

— Поздно хватился, — заявила я. — Это ему надо было тем летом тебя на крыльце керосином облить и сжечь. А теперь Зива с твоей помощью всем нам будущее поминутно распишет. А Судницкому его будущее я и без Зивы могу расписать.

— Что ты имеешь в виду?

— Да сбухается или сторчится твой Дима от осознания никчемушности и угрызений совести. Хома потом его пристроит в какую-нибудь богадельню, чтоб не отсвечивал.

— Так нельзя, Тань. Давай, такого не допустим? Дима меня спас. Если бы не он, меня бы давно разобрали на запчасти. Пообещай мне, что мы такого не допустим.

— О, господи! Да какая из меня Ванга или Зива! — опомнилась я. — Просто, я сейчас сердитая и сказала так. Ничего такого с твоим Димой не произойдёт.

— А что произойдёт?

— Да откуда ж я знаю?!

— Вот и пообещай, что мы не допустим, чтобы с ним произошло что-то подобное.

— Ну, знаешь ли, из меня ангел-хранитель ещё тот. Со мной самой в любой момент может что угодно произойти. И с тобой тоже. Хоть с кем.

— Пообещай! Ты мне так говорила. Пообещай и всё. Я тебе верю.

— Обещаю, — сказала я. — Просто, человеку ничем не поможешь, если он сам себе не захочет помогать.

— Неважно, — сказала Вера. — В ресторан пойдём?

— Пойдём.

— Тогда я Диме сейчас позвоню?

— Звони.

Когда Дмитрий приехал в «Мятный карась», мы уже сидели за столиком. Я изучала толстый прейскурант, а Вера посетителей.

— Ты заказывай всё, что хочешь попробовать, будто бы на нас обеих, а потом я буду тебе подсовывать.

— Хочешь, чтобы я опять растолстела?

— Не растолстеешь. Ты сейчас носишься, как гончая, а прошлые десять дней толком вообще не ела. Я же видела, что ты переживаешь в ожидании вестей от Хомы, но успокоить тебя мне было нечем.

— А ты разве не переживала?

— Переживала, только мы переживаем по-разному. У меня от переживаний аппетит не пропадает.

— Некоторые, когда переживают, наоборот, жрут, как не в себя, — хихикнула я. — При таком раскладе даже непонятно, что хуже.

— А вот и Дима. — Вера помахала озирающемуся Судницкому рукой.

Он нас увидел, подошёл и приложился к ручкам — сначала к Вериной, потом к моей.

— Уже заказали что-нибудь? — поинтересовался он, открывая прейскурант.

— Нет, тебя ждём, — сказала Вера.

— А я сегодня на такси приехал, коньяку хочу. А вы что будете пить?

— Мы, как всегда, вино, — сказала я. — Выбери нам хорошего белого сухого, а то я так в нём и не разбираюсь.

— Выберем. Как работа продвигается? — спросил Дмитрий. — Это я спрашиваю, пока мы ещё трапезничать не начали. Есть прорывы?

— Вера тебе рассказывала про китайцев? Первый наш иностранный клиент.

— Да, рассказывала, — сказала Вера. — Держу обоих учредителей в курсе.

— А они чем рассчитываться будут? Юанями или рублями? Это же надо счёт в юанях открывать? Я в этом ни бум-бум.

— Вот и не заморачивайся, — сказала я. — В какой бы валюте они с нами ни рассчитывались, ты свои дивиденды будешь получать в рублях.

— Понятия не имею, что вы там с ними делаете, но, как говорится, дай бог. Придёт же такое в голову, с китайцами работать. Это кто из вас придумал?

— Вера.

— Нет, это ты сказала, что хочешь за китайца замуж.

Я развела руками.

— Вот, на следующей неделе с нашей китайской переводчицей слетаю в Мирный, обеспечу юридическое оформление передачи оборудования, и оттуда сразу в Китай, в замуж, в маленькую китайскую деревеньку мужа на пять миллионов жителей.

— А вдруг правда влюбишься и уедешь? — как-то грустно спросил Дмитрий.

— Я здесь Веру одну не брошу. Пусть женится сразу на нас двоих. Всё равно мы для них все на одно лицо, так что он разницы и не заметит.

Мы позвали официантку и сделали заказ. Когда принесли вино и коньяк, Дмитрий всем налил, и мы выпили за успех предприятия.

— А у тебя что нового? — спросила Вера.

— А что у меня может быть нового? — риторически воскликнул Дмитрий. — Всё по-прежнему. Работа, холостяцкая жизнь. Знаешь, я теперь и с женщинами не могу, как с тобой тогда. Не физически, а психологически.

— Давайте при мне не будем на эту тему, — сказала я. — Я с вами третьей не спала и свечку над кроватью тоже не держала.

— А идея хорошая, между прочим, — усмехнулся Дмитрий.

— Ничего хорошего, — сказала я. — Складывается такое впечатление, Дима, что ты только себя за человека считаешь, а Веру и меня неизвестно за кого. А мы женщины, между прочим. Мы любим, когда нас любят.

— Я свою жену люблю, — сказал Дмитрий, доливая себе в бокал коньяку.

— И что теперь нам сделать? Съездить к ней и попросить её к тебе вернуться?

— Ладно, Тань, замяли… — Он выпил. — Вера, извини.

Мы некоторое время ели молча. Вера в тарелке, стоящей перед ней, время от времени чистила палочками очередную креветку и перекладывала мне.

— Я знаю, что вы знаете, что это я о схроне сообщил, — вдруг сказал Дмитрий, словно молчать уже больше не мог. — Вернее, не о схроне, конечно, а о том, что со мной произошло. О тебе, Вера.

— Ну наконец-то выговорил, — заметила я.

— Ну и хорошо, что знаешь, — сказала Вера, тронув его за руку.

— Просто, это очень большая ответственность и я больше не мог. Ты это понимаешь, Таня?

На этот раз я промолчала.

— Она понимает, — сказала Вера. — Мы это обсудили и понимаем твои мотивы. Налей нам вина и давайте выпьем. Всё обошлось хорошо. Так даже лучше — будет польза и контроль.

Она его, как могла, пыталась успокоить.

— Мне предложили место главного архитектора в одном городе. В небольшом. Давно хотел самостоятельно поработать.

— Что за город? — спросила я.

— Белореченск в Краснодарском крае, — Дмитрий поднял свой бокал.

— Поедешь? — спросила Вера.

— Наверное, поеду. Пожелайте мне…

Я даже чокаться не стала — выпила, как на поминках, залпом. Мы снова замолчали. Сидеть так было невыносимо.

— Дима, послушай! — вдруг решилась я. — Ты же подписку о неразглашении давал, да? Значит, жене ничего сказать не можешь. Да и не поверит она тебе сроду, даже если скажешь, не дура же она в киборгов верить. А если и поверит, то ещё хуже — ты ей с киборгом изменял. Лучше бы просто обыкновенная баба была. У тебя их, небось, целый табун по университету копытами стучит и гривами машет.

— Ты что, специально хочешь меня вывести? — зло спросил Судницкий.

— Нет, не хочу. — Я подалась вперёд. — Я сегодня Вере обещание дала! Пообещала ей, что мы никому не позволим причинить тебе вред! Даже если это будешь ты сам! Нахрена тебе этот Белореченск? Ты там что потерял? У тебя здесь жена, дочь, работа, кафедра, твои студенты, связи, знакомые, друзья, коллеги, мы с Верой, дом, который ты сам построил, а там ты что будешь делать? Вывески с рекламными щитами согласовывать и бухать? Ты жене покайся! Наваждение, скажи, было, бес попутал! Только тебя люблю! Дочку люблю! А про эту шаболду не знаю ничего! Не было её! Морок! Прости! Буду ждать сколько смогу, пока не сдохну, позвони лишь! И дочку не бросай, общайся с ней, и так, и по телефону, и по инету. И жена позвонит. Обязательно. Беда, скажет, какая-то или совет нужен. Если любит, то позвонит. Деньги отправляй каждый месяц и два слова каждый раз — люблю, жду, люблю, жду, люблю, жду. Даже камень ответит. — Я отклонилась назад. — Я не знаю, кто там твой куратор и с кем ты общаешься, — мне знать не положено. Только ты там Д'Артаньяна из себя не корчи. Наоборот, убеди его, что быть здесь тебе лучше. Всем лучше. Ты наш спонсор, учредитель нашей фирмы, мы тебе даже благодарны, что всё так вышло. Вера знает, что ты ей фактически жизнь спас, а это так и есть, и ты прекрасно понимаешь, как важно, чтобы ничего не случилось непредвиденного, и готов всячески этому содействовать, и держать их в курсе всего, чему свидетелем и участником ты можешь оказаться. И так на самом деле и делай. Это понятно?

Он смотрел на меня, как на… Не знаю, как на кого… А Вера смотрела на него. И он перевёл взгляд на неё, словно увидел первый раз, а потом опять на меня и сказал:

— Спасибо, Тань, не ожидал. Я же вроде как предал вас.

— Никого ты не предал, — сказала я. — Мы не марсианские шпионы. Мы сами собирались куда надо пойти, только ты нас опередил, — улыбнулась я. — Всё будет нормально, так что давай устраиваться как следует и всё налаживать, а не фигнёй заниматься. Наливай! А то у меня креветки остыли.

— А давай попросим их подогреть, — предложила Вера. — Я тоже горяченьких хочу.

После ресторана Дмитрия мы не отпустили среди ночи ехать в такую даль на такси в свой Строитель.

— Мы же у тебя ночевали, а теперь ты переночуешь у нас, — сказала я, когда мы вышли и взяли его с Верой под руки с обеих сторон. — Мы тебе на диване в гостиной постелем, а утром примешь душ, мы тебя напоим кофе с драниками и сушками, и поедешь на работу как огурчик, — смеялась я.

Так всё и было.

Когда утром мы с Верой стояли у кухонного окошка и смотрели, как Дмитрий садится в вызванное такси, Вера обняла меня сзади за плечи и прошептала в ухо:

— Ты такая молодец.

— Што? — по-старушечьи прошамкала я и приставила к уху ладонь. — Ты мене, дочка, в другое ухо говори. Тутока у мене разъём для зарядки. Я ничего им не слышу.

Глава 17

После Нового года Вера исчезла. Я даже не знаю, как это толком описать. Наверное, как-то отдельными ступенечками, сначала одну, потом другую, и так шажками. А единым целым сказать у меня слов нет. Я и поэтапно-то не знаю, с чего начать и что за чем упомянуть.

Начну с работы. Вопросы, а где Вера, на третий день уже иссякли. Фирма маленькая, новости доходят быстро и потому я не стала делать никакого официального объявления на утренней планёрке — всё же Вера ни на какой должности в фирме не числилась. Просто, зайдя «на кухню» (так у нас называется комната, оборудованная для приёма пищи — там холодильник, микроволновка, кулер, вода, кофе-машина, мойка, шкафчики для посуды и пара столиков), когда там было несколько человек, тоже налила себе кофе и как бы мимоходом заметила:

— Кстати, всем кто не в курсе, хочу сказать — Веры Владимировны больше в офисе не будет, она переехала в другое место. Куда, это она вам сама расскажет. Работать с нами она продолжит удалённо. Все контакты, которые у кого-то с ней есть по работе, продолжатся. Она скоро с каждым свяжется и уже персонально договоритесь, что, когда и как, чтобы всем было удобно. Так что всё остаётся, как было, за исключением того, что Вера Владимировна больше не будет появляться в офисе лично.

Таким образом, в плане перехода Веры «на удалёнку» никаких проблем не возникло.

С Дмитрием тоже проблем не возникло. Может, он и не знал конкретного адреса, где она теперь проживает, но связь с ней имел и в любое время мог позвонить и пообщаться или договориться о встрече, если вдруг таковая понадобится. Ни в какой Белореченск он не уехал, а однажды летом поделился радостным событием — к нему вернулись жена и дочь, и все они снова стали жить в Строителе. Я искренне порадовалась за Дмитрия и поздравила.

А вот что и как Вера сказала Торопову перед своим исчезновением, я не знаю. Но у меня Торопов ни разу не спросил, ни где она, ни почему уехала, ни собирается ли вернуться. Лишь однажды спросил, общаемся ли мы. Я сказала, что периодически звоним друг другу и на этом всё. Моё с Тороповым общение свелось к минимуму, в основном по нашим спонсорско-учредительским делам, а по вопросам с самурайкой я стала обращаться к Сомову — отдавала ему ключи и просила сгонять её куда-нибудь на СТО, на мойку или в шиномонтаж. Сомов, как всегда безотказно, всё делал, лишь ворчал:

— И как я в неё опять сяду? Там такая теснотища, и она такая низкая, что из-за этой нижины хрен встанешь. Надо мной слесари смеются.

Сомов весной женился на своей бывшей однокласснице. Взял её с ребёнком, а когда у них родилась дочка, я стала у неё крестной матерью.

А дом без Веры стал не дом. Мы всегда были вместе. На кухне всегда стоял её стакан, а в холодильнике лежали её лимоны и лаймы. В ванной висели её полотенце и халат, а в гостиной стояло её кресло. В её спальне всегда была чистота, порядок и заправленная кровать. Мне одной было так пусто в этой, вдруг ставшей огромной, квартире. Даже в прихожей без её ботинок и куртки стало голо.

Я решила съехать. В общежитие меня теперь и калачом было не заманить. Да и не оформляла я себе общежитие после первого курса — зачем оно мне. Я решила снять квартиру где-нибудь за Домом учёных, на Золотодолинской или на Академической. Там всегда тишина, зелено и красиво. Маленькие разноцветненькие черырёхэтажки среди сосен. Цветы у подъездов, птички, белки. Сниму маленькую квартирку, буду ходить на пруд, смотреть на цветущие яблони, на уток и гулять в Ботаническом саду.

Так я и сделала.

В феврале на долгосрочной основе сняла на улице Учёных двушку на втором этаже, наняла женщину-отделочницу, и они с сыном за несколько дней сделали мне косметический ремонт — заменили обои, покрасили потолки. Заказала жалюзи на окна, поменяла ванну на душевую кабину, перевезла с Коптюга часть мебели и прочего скарба. В старой квартире захлопнула входную дверь, бросила ключ в мусоропровод и навсегда об этом забыла. Пусть сами разбираются, кто там должен за что платить.

Сомов в новой квартире всё настроил и подключил — и стиралку, и посудомойку, и холодильник, и вытяжку, и интернет. Телевизор мне не нужен — он остался в квартире на Коптюга. Сигнализацию я попросила убрать — воровать у меня нечего.

По окончании очередного курса съездила к родителям в Рубцовск. Про Веру сказала, что она из-за работы приехать не смогла, с бизнесом нашим всё хорошо, а живём мы теперь раздельно. От мамы узнала, что Вовка где-то в Архангельской области женился. У его жены двое детей, живут они в деревне, а супруга занимается шитьём, вышивкой и изготовлением изделий из кожи. Пишет детские книжки, а Вовка их иллюстрирует и пишет картины, которые они продают в Питере — у них там художественный магазинчик. Вот так вот, жизнь не стоит на месте.

Снова съездили теперь уже в «мою усадьбу» и на кладбище.

— Какая ты взрослая стала, Таня, — сказала мама, глядя на меня.

Как-то покупала у себя рядом с домом в фермер-центре сливки, рассчитывалась на кассе, а меня кто-то тронул за плечо.

— Таня?

Обернулась, а это Наталья Валерьевна.

— Ты как тут очутилась?

Дождалась её на выходе, взяла пакет, пошла провожать. Оказалось, что мы теперь живём по соседству, в одном доме, только в разных подъездах. Наталья Валерьевна пригласила меня на чай. Чистенькая уютненькая квартирка, точь-в-точь, как моя.

— Я в ней всю жизнь так одна и прожила, — сказала Наталья Валерьевна.

У неё на комоде стояло много фотографий и почти на каждой Сергей Игоревич.

— Я теперь тоже одна, — сказала я, ставя на место фотографию, где улыбающийся Сергей Игоревич был сфотографирован с красивой молодой женщиной и мальчиком в матросском костюмчике — видимо, с женой Полиной и сыном Юрой.

— А где твоя Вера? Всё у неё хорошо?

— Хорошо, — сказала я. — Переехала. Работу себе нашла по специальности хорошую.

— Сестра у тебя умная. Не пропадёт. Только, трудно им, умным.

Это она, наверное, про Алевтину Игоревну подумала.

Ваня окончил училище, получил лейтенанта и убыл на службу в Забайкалье. В Кяхту, шутил он, когда я его провожала.

— Через год вернусь, — сказал. — Ты только жди! Обещала.

Служил он в Иркутске, не в Кяхте. Она у них, как я поняла, синоним чёртовых куличек или чего-то ещё хуже.

Дважды я была в Алексеевском замке в гостях — на день рождения главы семейства Алексея Романовича и по поводу окончания Ваней училища. Тогда Ваня весь вечер щеголял в военной форме с лейтенантскими погонами. Мама его, Вера Михайловна, сорокапятилетняя крашенная блондинка со слегка избыточным весом, относилась ко мне не без ревности за своего Ванечку (она его так называла), но в целом хорошо. Она с гордостью рассказывала, что он очень самостоятельный, так как с пятого класса учился в кадетском корпусе, а это не дома жить, где тебя всё время балуют.

— Алёша такой строгий отец, — вздыхала Вера Михайловна, глядя на мужа преданным взглядом. — Другие мальчики, Ванечкины ровесники, росли в гораздо более тепличных условиях, а Алёша всегда говорил, что воспитает из сына настоящего офицера.

«Вот выработаю у себя такой же преданный взгляд, и она меня полюбит», — решила я.

Как отнеслась ко мне Ванина сестрёнка Маринка, было непонятно. Оказывается, я ничего не знаю о приоритетах современных девочек-подростков. Никаких попыток как-то с Маринкой подружиться я не предпринимала и вела себя с ней ничем не лучше её самой. Может, поэтому никакой линии поведения по отношению ко мне у неё и не сформировалось — ни дружеской, ни враждебной. Меня это вполне устраивало, а там будет видно.

После обмывания офицерских погон я в первый раз осталась ночевать в замке.

С Хомяниным мы встречались приблизительно раз в месяц. Он всё так же предварительно звонил и у меня была лишь одна забота, как в конце рабочего дня выставить из серверной Сомова. После женитьбы Сомов несколько сократил вечерние и внерабочие бдения в своей келье, но не принципиально. Как бы там ни было, я справлялась. Хомянин располагался в моём кресле, я приносила из-за ширмы кофе и коньяк, усаживалась на стул напротив, и рассказывала новости, на мой взгляд, представлявшие для него какой-нибудь интерес.

Часто он спрашивал про Веру, про то время, когда мы жили вместе. Что её особенно интересовало? Как она реагировала на те или иные события? Что рассказывала о своём прошлом, которое было в будущем? Какие отношения у неё были с Тороповым? Как они познакомились?

На последний вопрос я сказала, что в подробностях не знаю, а познакомились они, когда у Вериной машины спустило колесо, и она приехала на шиномонтаж Торопова.

Иногда Хомянин выпивал рюмку коньяка, иногда не пил, а я всегда отказывалась составить ему компанию, ссылаясь на то, что за рулём.

— Вера сильно изменилась после того, как стала работать в Тампе? — как-то спросил Хомянин.

— В каком смысле — изменилась? — в свою очередь спросила я. — В чём?

— Ну, не знаю, может жаловалась на что? Или говорила, что хотела бы что-то поменять.

— Да нет, наоборот, даже выказывала удовлетворение, что всё так обернулось и стало больше определённости и порядка. Она же себя всегда не в своей тарелке ощущала. Сами посудите.

— Ну да, понимаю, — кивнул Хомянин. — Часто видитесь?

— А то вы не знаете, — усмехнулась я.

— Да не слежу я за тобой!

— А за ней?

— За ней слежу, да. Не имею права не следить. Охраняем её.

— Сделайте ей разрешение на ношение оружия и выдайте пистолет. Она будет счастлива. Скажите, что она может использовать его лишь для своей защиты. Наверняка, вы теперь досконально знаете, как она владеет оружием. Вот и скажите себе честно, много ли стоят ваши охранники по сравнению с ней?

— Ну, они тоже профессионалы и не пальцем деланы. Но реакция у неё почти втрое выше, чем даже у них, да. Счастлива, говоришь?

— Оружие для неё, это всё. Ну, почти всё.

— Ладно, посмотрим. Мы и так к ней со всем почтением, — заметил Хомянин.

— Не сомневаюсь, что она это ценит, — сказала я.

Нравился мне Хомянин. Если он видел, что выбиваемые мной хотелки могут и им быть использованы в своих целях, то ничего сразу не отвергал. С ним приятно было иметь дело — с одной стороны, он не корчил из себя Макиавелли, а с другой — и тебя за дурочку не держал. Действительно, полагаться друг на друга, блюдя, конечно, меру, было продуктивнее, чем друг друга бояться, запугивать или во всём обманывать.

— А тебе самой пистолет не нужен? — с улыбкой спросил Хомянин.

— Мне-то зачем? — хихикнула я. — Университет закончу, в прокуратуру устроюсь, там выдадут.

— В прокуратуру думаешь пойти?

— Надо определяться со специализацией, — сказала я. — Четвёртый курс, пора.

— Так в прокуроры?

— Да.

Ну и теперь можно, не отвлекаясь на фон, рассказывать дальше про Веру.

В сопровождении Хомянина съездили мы в Москву, и там действительно были самые натуральные смотрины, и ничего больше. Зря я опасалась, что Веру загонят в какое-нибудь закрытое заведение, где начнут изучать, просвечивать, щупать и мерить, и я её больше никогда не увижу. Нет, к ней никто и пальцем не прикоснулся. Хомянин дважды свозил нас на доклады или совещания, где мы не присутствовали, но куда нас вызывали. Хомянин нас представлял, с нами знакомились, пожимая руки, смотрели на нас, переводя взгляд с одной на другую и явно сравнивая между собой, и, ничего выдающегося не разглядев, с миром отпускали. Что они хотели разглядеть в Вере, я не знаю. Хром, никель и пластик, наверное.

Один раз мы были в тире, где стреляли из пистолета и автомата. Вера ещё стреляла из незнакомого мне оружия, как я поняла, из того, которое было при ней, когда она попала из Тампа в Строитель. На мою стрельбу внимания, разумеется, никто не обращал — мне пострелять дали из вежливости, чтобы я совсем уж как дура без дела не стояла. Но всё равно не зря Вера весь прошлый год возила меня в тир и учила стрелять.

В остальные дни мы гуляли и катались с Хомяниным в качестве гида по Москве. Я, как и Вера, до этого в Москве не бывала, так что нам было интересно.

После поездки в Москву Вера переселилась в Кольцово. Конечно, это рядом, всего-то 15 километров от нашей квартиры, но всё равно каждый день не наездишься, особенно если, как Вера, работать по 12–16 часов в сутки. Сначала она приезжала ночевать на Коптюга, но потом, когда по легенде уехала в Южную Корею, приезжать, разумеется, перестала.

В Кольцово она жила в коттедже на два хозяина, стоящем в сосновом лесу и огороженном не очень высоким решетчатым забором. Кто жил по соседству, я не знаю. Может, охрана, а может… Не знаю.

Я там была несколько раз у Веры в гостях, а вот туда, где она работала, меня никто не приглашал. Я её спрашивала пару раз, что она там делает и что делают с ней, но она сказала:

— Тань, по условиям контракта мне нельзя об этом говорить. Не заставляй меня, ладно? Если будет что-то такое, что тебе надо знать, я обязательно скажу, обещаю. Никакие контракты и подписки меня не удержат.

— Ну над чем хоть ты работаешь? Ты же не учёный, ты солдат, что ты там делаешь на этих синхрофазотронах?

— Даже и не знаю, как сказать, — улыбнулась Вера. — Я занимаюсь чудесами. Сейчас даже не пытаюсь шутить. Именно ими я и занимаюсь. На АШе, кстати, можешь почитать. Так и называется постик «Чудо».

— А тебя-то они изучают? Неужели оставили в покое? Сроду не поверю.

— Ещё как изучают. Если бы не Зива, я бы из лаборатории по моему изучению не вылезла, круглосуточно обвешанная и облепленная датчиками и присосками во всех доступных местах. Бегала бы по дорожкам, крутила педали, прыгала бы на батуте, смотрела в разные окуляры, ложилась под всевозможные приборы и сдавала множество жидкостей, мазков и соскобов.

— Бедненькая моя. — Я погладила её по плечу. — А здесь тебе удобно?

Я прохаживалась по коттеджу, заглядывая во все щели.

— Вполне. Я сама выбирала жильё из нескольких предложенных вариантов и выбрала этот коттедж, потому что сюда тебе будет приятней приезжать, чем в многоэтажку или спецказарму. Здесь даже вон камин есть. Помнишь, как ты после поездки к Диме жалела, что в нашей квартире нет камина? В твоей новой квартире тоже камина нет.

— Там прежде всего тебя нет, а без камина я как-нибудь обойдусь. Я так скучаю.

— Чаю попьём? Я специально для тебя твоё любимое печенье «К кофе» купила и солёное масло.

— А я каждый раз по привычке лайм покупаю. Стала класть в кофе, чтобы не пропадал. Тоже вкусно, между прочим. Как у тебя с Зивой? Вы часто общаетесь?

— Я в основном только с ней и общаюсь. Она хорошо ко мне относится. Только я ещё не всегда понимаю, когда она шутит.

— Ой, Вера! Мне кажется, что шутит она редко, а скорее, не шутит вообще.

— Почему?

— Не знаю. Натура у неё, наверно, такая.

— Она всех военных, кроме меня, питекантропами называет. Это разве не шутка?

— В устах Зивы, думаю, нет, — рассмеялась я.

— А почему ты тогда смеёшься? — улыбнулась Вера.

— Не знаю. Смешно.

— АфтерШок читаешь? — спросила Вера, наливая кофе.

— Конечно. Я твой самый преданный читатель.

— Апельсиновые спагетти читала?

— Читала. И комменты все читала. Ты стала такая толерантненькая. Раньше бы напихала им в панамку по самое не хочу.

— Так времени нет, Тань. Совсем. А всё одновременно делать не успеваю.

— А со спагетти хорошо, да. Наглядно. Я до них представить настоящее, прошлое и будущее одновременно так ни разу и не смогла, а теперь вроде сдвинулось в голове с мёртвой точки. Вот такая экология сознания.

— Вода камень точит. А вот Зиве ничего такого объяснять не надо. Она такими образами оперирует, что у меня тоже ум за разум заходит. А ведь она генерирует для меня упрощённые модели. А реальные, скорее всего, вообще нами непредставимы. В принципе. Какая-нибудь чистейшая и заумнейшая математика. Я не знаю, чем о таком думать. Точно, не человеческим мозгом.

— Может, об этом и не нужно думать или даже нельзя, — сказала я, намазывая печенье маслом. — Может, можно только как-то ощущать, чувствовать, или вовсе лишь предугадывать предчувствие.

Машину Вере дали. Крузер, как она и хотела. Правда, ездить на нём ей было некуда. Может, потому и дали.

В середине августа Вера позвонила мне вечером часов в восемь.

— Привет! Ты сегодня дома? Можно, я к тебе заеду на часок с одним предложением?

— Конечно, Вера! Прямо сейчас? Жду!

Она приехала буквально через пятнадцать минут. Я видела в окно, как к подъезду подкатил её крузер, немножко попятился, паркуясь поплотнее к бордюру и к моей самурайке, чтобы оставался проезд, и Вера вышла и помахала мне рукой. Через секундочку запиликал домофон, я открыла подъезд, открыла свою дверь и встретила её на пороге.

— Привет! Проходи. Заинтриговала своим обещанным предложением.

Мы чмокнулись, как делали всегда при встрече, прошли в комнату и уселись на наш диван.

— Да я тут у Зивы отпуск себе выцыганила недельный. Давай на Алтай съездим?

— Я же вот только с Алтая приехала!

— Мы в другой Алтай, в горы, — улыбнулась Вера. — Лазала по горам когда-нибудь?

— Умный в гору не пойдёт, — рассмеялась я.

— Нет, ну правда? Никогда не лазала по скалам?

— Ты имеешь в виду, как альпинисты? Нет, не приходилось. Я высоты боюсь.

— Правда, что ли?

— Не знаю. Ну, на крыше, например, к краю бы подходить не стала или на дерево не полезла бы. И вообще, мне на крышу или на дерево не хочется.

— В горах хорошо, — сказала Вера. — Я тебя буду страховать. И Мусю моего обкатаем.

— Муся это крузер твой? Почему Муся?

— Я его Мустангом стала называть, но это длинно и как-то официально, вот и сократила до Муси.

— Вот интересно, почему Муся стал мальчиком, а самурайка девочкой? — спросила я. — Они же оба автомобили или обе машины.

— Ну, он большой, а она красивая, — улыбнулась Вера. — Язык наш так устроен.

— Что-то я не могу припомнить, чтобы кто-то свою машину средним родом называл, хотя почему и нет. Солнышко моё, например, или моё несчастье. И куда поедем?

— В Горно-Алтайск поедем, а там разберёмся. Ты там бывала?

— Нет.

— Вот и побываем. Согласна?

— А когда? Я только что приехала? Мне на работе надо всякое разгрести и собираться же как-то надо.

— Вот про сборы не беспокойся, — сказала Вера. — Я всё соберу. Только сменку возьми дней на пять, если с запасом, и обуй удобные кроссовочки. Я тебе лучше завтра списочек сброшу, что взять, а то понаберёшь целую гору барахла. Ну и ногти тебе придётся подстричь.

— Так что, правда, что ли, на гору полезем?

— Правда-правда. На небольшую какую-нибудь совсем, но полезем. Сверху, знаешь как всё красиво, а ты такая ма-а-аленькая, как букашечка.

— Не хочу быть букашечкой, — надулась я, рассматривая свои ногти. — Хочу быть владычицей морскою.

— Владычицы тоже букашки, не обманывай себя. В пятницу утречком рано поедем, хорошо?

— Как здорово! Пять дней вместе! — я обняла Веру.

Лишь когда Вера уехала к себе в Тамп я сообразила, что Хомянин может нас никуда и не отпустить. Перед отъездом в Рубцовск к родителям я ему позвонила и сообщила, что, мол, уезжаю на недельку погостить к папе с мамой, чтобы не терял. Он пожелал хорошей поездки. А теперь я не знала, звонить ему или нет. Вдруг он не в курсе Вериных намерений, а я её, получается, сдам.

На следующий день я позвонила Вере и спросила:

— А Хома в курсе твоих отпускных намерений?

— Мы же вчера у тебя в квартире говорили, значит будет в курсе, если ещё не в курсе.

— Может, тогда позвонить да спросить?

— Спроси.

Я тут же позвонила Хомянину.

— Здравствуйте, Борис Анатольевич! Можете говорить?

— Здравствуй, Таня! Как съездила?

— Спасибо, хорошо. Но тут снова вояж намечается. Хотим с Верой на Алтай съездить, отдохнуть.

— А, ну тогда перенесём нашу встречу. Спасибо, что предупредила. Хорошо отдохнуть!

Красота! Значит, Хомянин в курсе и не против.

В пятницу я забросила сумку с вещами на заднее сиденье Муси, уселась, пристегнула ремень, и мы поехали на Алтай. Проезжая Бердск, мы не могли миновать Тороповский шиномонтаж, но Вера даже не повернула головы, чтобы посмотреть, есть ли там на парковке Женина машина. Стекла у Муси тонированы, так что нас за ними разглядеть никто не мог, даже если бы знал, что это мы и смотрел специально. Вскоре позади оказался и Бердск, и Искитим. Справа и слева потянулись бесконечные поля.

— Сколько нам ехать до Горно-Алтайска? — спросила я.

— Четыреста пятьдесят километров. Часика в два приедем, пообедаем и поедем дальше, в горы. Ты можешь откинуть кресло и поспать, если не доспала.

— Тебе же будет скучно одной.

— Не будет. Я книжку какую-нибудь включу.

— Какую?

— Снафф, например, Пелевина. Читала?

— Читала. Давно уже. Ещё в школе.

— Мне понравится?

— Не знаю. Там про киборга Каю есть. Только я теперь точно не знаю, киборг это или нет.

— Почему?

— В ней, кажется, ничего живого не было. Она полностью электронно-синтетическая. Кстати, её хозяина зовут Дмитрий. Одно из имён у него Дмитрий. Это я сейчас только вспомнила. И у него был пульт управления, с помощью которого он свою Каю настраивал, какой она должна быть.

— И чем всё кончилось?

— Да я уже не помню толком. Вроде, она от него сбежала и стала жить с людьми.

— А он что, не человек был?

— Человек. Но там как бы разные люди. Одни живут в элитных воздушных городах, а другие на земле, как быдло типа. Вот она с воздушного города на землю и сбежала.

— Почему?

— Свободы, наверное, хотела. Чтобы ею никто не управлял.

— То есть, теми людьми, которые на земле и к которым она сбежала, никто не управлял, раз она захотела жить с ними?

— Да вот, думаю, как раз нет. Не бывает людей, которыми кто-то или что-то не управляет, знаешь же. Просто, явного пульта с кнопками у каждого нет, а управляются они всё равно довольно легко. Поди, проще, чем та Кая. Чтобы ею управлять, хоть какой-то мануал прочитать надо, как к стиральной машинке или к пылесосу, а без пульта даже и читать нечего, берёшь да и управляешь.

— Пожалуй, не буду я слушать эту книжку, — сказала Вера.

— Чего это вдруг?

— А ты мне всё уже рассказала, — улыбнулась Вера.

— Думаю, Пелевин бы с тобой не согласился, — хмыкнула я.

А потом я действительно уснула. И проснулась, когда мы остановились на посту ГИБДД по требованию патрульного.

— Первый раз за всё время нас остановили, — пробурчала я. — Ты что, скорость превысила?

Я наклонилась и заглянула в зеркало, пытаясь увидеть в нём отражение инспектора. Вера опустила стекло. Инспектор козырнул, представился.

— Здравствуйте! Права и документы на машину предъявите, пожалуйста.

Вера подала документы. Инспектор проверил права, посмотрел на Веру, сличая с фото, проверил документы.

— Всё в порядке, — он отдал документы и снова козырнул. — Счастливого пути.

— Зачем останавливал? — проворчала я, когда мы тронулись. — Только разбудил. А где твоя охрана? — спросила я Веру. — Тебя Хома что, без сопровождения отпустил?

— Едут сзади. Им перед постом пришлось остановиться, когда нас на посту тормознули.

— Да? — Я оглянулась, посмотрев на дорогу сквозь заднее стекло. — Ну и кто из них?

— Чёрная мазда, — сказала Вера. — По трассе-то нормально им, а что они в горах делать будут? Их мазда за Мусей там не пройдёт.

— А нам какое дело? Пусть вертолёт вызывают. Упустят тебя, получат по шее. Ты их хоть знаешь?

— Нет. В лицо нескольких знаю. У них работа такая, ходить за мной.

— Караулить тебя. А вдруг ты на своём Мусе умчишься в Китай, а потом весь мир наводнят узкоглазенькие китайские киборги.

— Они и без меня наводнят, — сказала Вера.

— Тебя об этом наверняка уже спрашивали, да?

— Спрашивали. И об этом, и обо всём на свете. В отличие от Дмитрия, очень много людей интересуется будущим, только никто не знает, что можно с этими знаниями делать и можно ли вообще.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, нельзя с этими знаниями ничего делать.

— Ты имеешь в виду, нельзя по каким-то морально-этическим причинам?

— Ну кого хоть раз остановили какие-то морально-этические причины? Их нельзя использовать, потому что невозможно. Поскольку влияние идёт не только из прошлого в будущее, но и из будущего в прошлое, то такие аномалии, как я, закупоривают сами себя. Они ничего не дадут, ни к чему не приведут, это такое явление, которое ни на что не влияет, если говорить о таком влиянии, о каком говорят люди. Я это уже много раз пыталась объяснить, но пока безуспешно. Понимает только Зива, недаром зовёт всех питекантропами.

— А я? — обиделась я.

— Ты тоже не понимаешь, Тань. Ты пытаешься. Но зато ты мне веришь, хотя я сама себе порой не верю.

— А ведь твои знания о будущем — не какие-то специализированные знания, а самые обыкновенные: погода, тенденции, имена политиков, названия стран, участвующих в каких-то процессах, марки и названия изделий, да что угодно — это непочатый край информации. Практически неисчерпаемый. И ты, если знать, кто ты такая, представляешь огромный интерес хоть для кого на свете, а может и не только интерес, а прямо-таки смертельную угрозу. Почему я ни разу об этом не подумала? Тогда я не понимаю, как тебя отпустили, и не понимаю, почему ты до сих пор не в стальном бункере с пятиметровыми стенами и не на глубине трёх километров.

— Да потому, Таня, что всё, что я знаю, оно и так есть. Для этого ничего делать не надо. А если что-то поменять, то будущее будет совершенно другое, и другое настоящее и прошлое будет совершенно другим и единственно возможным. Никто ничего не может поменять ни в прошлом, ни в будущем. Вот в настоящем, в этом невидимом, самом тоненьком, какое только бывает, никому ничего не приходит в голову менять, а в прошлом и будущем приходит. Как? Они все одновременно вот прямо сейчас. Что тут можно поменять?

— Нет, не путай меня! Давай просто порассуждаем.

— Давай. Рассуждай.

— Вот, допустим, когда ты была там, то однажды сидела на зарядке и смотрела новости. И в новостях сказали, что генеральный секретарь ООН Джавахарлар Доу прибыл с визитом в Москву.

— Допустим, хотя там сейчас нет никакой ООН.

— Неважно. Допустим, есть. А вчера в Тампе ты кому-то из яйцеголовых сказала, что в ваше время генсеком ООН является некто Джавахарлар Доу. Они поскребли по сусекам и установили, что сейчас ему 20 лет и он учится в Мюнхене в тамошнем университете. Они отправили в Мюнхен Петрова с Башировым, те там нашли этого Доу и, когда он хомячил в мензе, подсыпали ему в шаурму «новичка», и Доу склеил ласты.

— И чего замолчала? Давай, давай, рассуждай дальше.

— Да вот я и думаю, что фигня какая-то. Если его траванули, то как бы тебе по новостям сказали, что Доу генсек? А если бы его не было и тебе не сказали, то как бы его траванули? Выходит, что ничего, кроме того, что делается, сделать нельзя?

— Ну вот и ты наконец-то заговорила, как нормальная сумасшедшая, — улыбнулась Вера.

— Нет, погоди! Выходит, всё детерминировано и предопределено?

— Ничего подобного. Тебе опять время мешает. Если в темпоральном ключе рассуждать, из своей узкой алформационной локализации, то складывается впечатление, что предопределено. А если на всё посмотреть, как на бесконечную чашку с бесконечными спагетти, то можно догадаться, что всё не предопределено, а всё связано и ничего не может произойти такого, чтобы в одну сторону повлиять, а в другую нет. Всё на всё влияет одновременно. Во все стороны сразу, везде. А мы существуем во всём этом и смотрим с какой-то искусственно выбранной точки, называемой нами настоящим. В одном направлении смотрим, в будущее, где будто бы ничего нет, основываясь на другом направлении, прошлом, в котором всё будто бы уже произошло и никогда не изменится. И что мы видим?

— Блин, Вера! Да дулю мы видим размером со вселенную.

— Вот-вот, — улыбнулась Вера. — Алформация, она такая.

В Горно-Алтайске мы в кафе поели солянки. Вернее, я поела. Когда мы вышли, Вера остановилась на крыльце и внимательно осмотрела окрестности. Что-то увидев, она сказала:

— Пойдём, познакомимся.

Перейдя через улицу, Вера направилась к чёрной мазде, которую я тоже теперь заметила. Мазда была припаркована у края дороги среди других машин метрах в пятидесяти позади нашего Муси. Я шла следом за Верой. Когда мы подошли совсем близко, Вера подняла руку и пошевелила пальцами. Стекло с правой стороны мазды стало опускаться.

— Здравствуйте, — сказала Вера, подойдя и наклонившись. — Я Вера, это Таня. А вас как зовут?

Из окошка высунулся мужичок лет сорока и немножко неуверенно кивнул:

— Анатолий.

Сидящий за рулём, молодой, лет 25–30, тоже кивнул и сказал:

— Александр.

— Мы сейчас в Акташ поедем, там переночуем — сказала Вера. — А завтра оттуда на Кату-Ярык. Там ваша машина не пройдёт. Вы её сможете поменять? Или что нам лучше сделать?

Возникла небольшая пауза.

Наконец Анатолий сообразил что-то и сказал:

— Нас в Ине ждёт местная группа. У них свой транспорт, надеюсь, соответствующий.

Вера кивнула и сказала:

— Я предлагаю более простой вариант. Доедем до Акташа, там свою машину оставите и дальше поедем вместе на нашей. Там, куда мы едем, мы с Таней поднимемся на гору. Это невысоко, в пределах видимости снизу. Там у нас ночёвка будет. А вы переночуете в машине. Утром мы спустимся, и поедем обратно. В Акташе пересядете опять на свою и поедем домой. Единственное, вам надо будет продуктов взять, чтобы не голодать. У нас только на себя.

Анатолий потёр ладонью кое-где седеющую шевелюру и оглянулся на напарника. Тот молчал.

— Я понимаю, — сказала Вера. — Вам надо с начальством связаться, что оно скажет. В Акташе уже будете знать?

— Будем, — кивнул Анатолий. — Спасибо, что предупредили.

Мы с Верой пошли к Мусе.

— Ты их прямо в ступор вогнала своим предложением переночевать вместе, — хихикнула я.

На следующий день я впервые в жизни увидела и почувствовала на себе, как, оказывается, можно водить машину. Вождение Веры всегда отличалось от того, к чему привыкаешь обычно, но всё равно это была езда или по городу или по трассе, и Вера водила весьма дисциплинированно, соблюдая все правила и почти всегда соблюдая скоростной режим. Никакие развороты, парковки, обгоны, подрезания и прочие неожиданности её не смущали. Водила она, что называется, твёрдой рукой, ни газом, ни рулём не дёргала, ездить с ней было вполне комфортно — уверенная манера, всегда в натяжку, никаких тык-пык, всё вполне плавно.

А тут мы очутились на горной грунтовой дороге. Да какая там дорога — бездорожье, камни, щебень, валуны, ямы, лужи, грязь, колея.

— Давай, я тебе ремень потуже подтяну, — сказала Вера, ненадолго остановившись. — Язычок не прикуси, держи зубки сжатыми, и держись двумя руками, вот здесь за ручку и вот здесь за эту штуковину. И вы держитесь, ребята, не расслабляйтесь, а то мало ли где ударит.

А потом по этому бездорожью и два раза через речки вброд.

— Лишь бы Муся не подвёл, — сказала Вера. — А то ведь мне под водой камни и ямы не видно.

Зубы я чуть не вдавила в челюсти.

Да ещё серпантин — туда-сюда, туда-сюда — и когда обрыв со стороны Веры, то вроде не так страшно, а когда с моей…

Когда Вера остановила Мусю и выключила мотор, сказав: «Всё, приехали, ночевать будем здесь», я с трудом отлепила руки от того, за что держалась, и оглянулась назад, на наше сопровождение. Они тоже выглядели довольно бледненько.

— Никогда не думал, что учёные так водят машину, — хрипло сказал Саша.

— Да, — то ли согласился, то ли просто выразил своё отношение Анатолий.

— Связи тут нет, — сказала Вера, посмотрев на экран своего смартфона. — Никто до завтра нас отвлекать не будет. Отдыхайте.

Когда мы выбрались из Муси и размяли ноги, оглядывая необозримые окрестности, я сказала Вере:

— Я в туалет хочу. Да и тебе бы надо сходить, а то, что они подумают.

— Ну пойдём, — улыбнулась Вера.

— А где тут туалет, — недоумённо спросила я, разведя руки и кружась во все стороны.

— Где присядем, там и туалет.

— Вера, я не могу на горе, на всеобщем обозрении, — возмутилась я.

— Вон низинка, пойдём туда.

Мы пришли в низинку. Всё вокруг так же было видно — и Мусю, и стоящих там мужчин.

— Устраивайся, — сказала Вера, расстёгивая и приспуская джинсы. — Нас им видно только по пояс. А сядешь, будет видно только голову.

— Ну, блин…

Я спустила джинсы и села. К моему удивлению под Верой тоже зажурчало.

— Это ты как? — спросила я, натягивая джинсы и забыв про возможных зрителей.

— Ну, я же воду пью.

— Ну так ты и ешь, так и что?

— Вода усваивается и частично накапливается. Могу тебя в случае необходимости напоить.

— Так у тебя вода?

— Вода и маленько. Гораздо меньше, чем у тебя мочи.

— С тобой не соскучишься, — хихикнула я. — И не пропадёшь.

— Вон туда полезем. — Вера показала пальцем на крутой, а кое-где и отвесный склон, возвышающийся рядом с горой. — На ту площадку.

— Высоко, — сказала я.

— Всего 236 метров, сказала Вера. Ногти не жалко?

— Я убрала, — показала я ей руки.

— Да я видела. Вот и спрашиваю, не жалко?

— Новые нарастим. Краше прежних.

— Ну, пойдём готовиться. Перекусим, отдохнём часок и полезем.

Сборы на подъём для меня тоже оказались в новинку.

Когда мы часок повалялись, греясь и млея на солнышке, под огромным, как бесконечный купол белёсо-синим небом, Вера сказала, что пора собираться. Она открыла заднюю дверь Муси и выставила оттуда большущую сумку. Достав из сумки пакет, Вера протянула его мне:

— Переодевайся. Иди вон туда, за Мусю, мальчики отвернутся, и снимай с себя всё до трусиков и надевай это.

— Лифчик тоже снимать, — шёпотом спросила я.

— Лифчик тоже. Он не нужен. Бельё все прижмёт и ничего не будет. Кстати, серёжки, колечко и браслетик тоже сними. Чтобы ничего, кроме трусов, не было.

— Крестик тоже?

— Крестик можешь оставить.

— Вот, — развела я руки, выйдя из-за Муси в носках и в экипировке цвета хаки.

— Удобно? — спросила вера, осматривая меня.

— Как влитое всё, а штанишки свободные, — поделилась я.

— Отлично. Вот тебе резиночки, волосы все назад, чтобы нигде ничего не торчало, не висело, и чтобы не тянуло. Вот так тремя стяни, и потом ещё одной всё вместе. Молодец. Теперь вот тебе шапочка, ботиночки и перчатки без пальцев. Надевай. Шнурки завязывай крепко, концы запихай внутрь, чтобы не болтались. Помочь?

— Я сама! Вот.

— Так, теперь сбрую. Давай, помогу. Нет, не сюда. Угу. Тут подтянем. Удобно? Нигде не давит? Ну-ка присядь. Ещё. Между ног нормально? Грудь не давит, не больно? Здесь надо ослабить чуток. Так. Походи пока, а тоже переоденусь. Ботинки не жмут? Не болтаются? Они мягкие, как кроссовки, но крепкие.

— Я себя как космонавт чувствую. Даже страшно. А вдруг я высоты боюсь?

— Вот сейчас и узнаем. Если боишься, не полезем. Но вроде ты не должна бояться, насколько я тебя знаю.

Когда Вера переоделась и нас практически было не отличить, она вынула из сумки заплечную ярко-оранжевую сумку-рюкзачок.

— Надевай, она лёгкая — всего три килограмма. Застёгивай на груди и на поясе. Так, подрегулируем. Ну, вот и всё. В сумке всё, что тебе может понадобиться. Огонь, вода, обезболивающее, жгут, перевязка, лекарство, нож, верёвка. Теперь слушай. Я буду идти первая. Мы будем связаны верёвкой, которая будет продеваться в петли на стене. Даже если мы обе сорвёмся, а этого не будет, мы повиснем на петлях. Я сверху буду верёвку на петли цеплять, а ты снизу будешь её от петель отцеплять. Смотри, там везде будет или вот так, или вот так. Здесь просто нажимаешь и вытаскиваешь верёвку, а здесь нажимаешь, вытаскиваешь стопор, и вытаскиваешь верёвку. Сделай. Теперь тут. Всё понятно?

— Понятно.

— Ну, тогда всё, пошли.

— Что, уже? Так сразу?

— А чего ждать? Вот гора, вот площадка, нам надо туда. Делов-то. Мальчики, мы пошли вон на ту площадку. Там будем ночевать. Вы нас всё время будете видеть. Деться нам оттуда некуда, только на небо. Вот ключи от Муси, пользуйтесь, только весь бензин не спалите, нам ещё обратно ехать. Мы спустимся завтра утром.

Вера навьючила на себя другой рюкзак, явно не трёхкилограммовый, и пошла к горе. Я отправилась за нею. Оглянулась. Анатолий и Саша стояли у Муси и смотрели нам вслед.

И вот мы с Верой стоим на площадке, касаясь друг друга плечами, и сердце у меня колотится как сумасшедшее, и я дышу открытым ртом, и спина у меня мокрая, и ноги дрожат от перенапряжения, а вокруг такой огромный мир, всклянь залитый заходящим солнцем, а внизу такой ма-а-ахонький, как божья коровка, Муся, отбрасывающий длинную тень. Мамочка моя, как же хорошо мне, хоть я и ничто, по сравнению со всем этим. И я же — это всё! Это всё — я. Мы одно!

— Вера, — наконец прошептала я. — Вера… — И больше ничего не могла сказать.

— Снимай рюкзачок, — Вера встала передо мной, вытерла пальцами у меня пот под носом с верхней губы и чмокнула в нос. — Видишь, никакой высоты ты не боишься. Сейчас отдохнём и будем печь твою любимую картошку. Только на газе и в фольге. Углей тут взять негде.

Я счастливо рассмеялась. Она же чудо! Я люблю её.

После ужина из трёх картофелин, испечённых на газовой горелке в фольге, я спросила:

— А как мы будем спать? Или мы сегодня не будем спать?

— Обязательно будем, ответила она. У нас с тобой в волшебном рюкзаке есть спальный мешок. Тёплый-тёплый. Мы в него вместе заберёмся, прижмёмся друг к другу и будем спать сладко-сладко. Дождика, судя по всему, не будет, а от утренней росы накроемся плёнкой. Можно было, конечно, палатку взять, но на одну ночь нам и спальника хватит. Но прежде чем спать, нам надо кое о чём поговорить.

— Это ты меня сюда затащила, чтобы я не сбежала от пугающего меня разговора? — попыталась пошутить я, немножко встревоженная Вериными словами о необходимости поговорить.

— И это тоже, — улыбнулась Вера. — Но в основном я тебя затащила сюда, чтобы нас никто не подслушал. Сама понимаешь, что мы сейчас практически нигде не можем поговорить, чтобы нас, если захотят, не услышали.

— В лесу можно. Уехать в лес, уйти подальше от машины…

— Да, в одежде, с часами на руке, с телефоном в кармане…

— Так вот зачем мы всё с себя сняли и переоделись! — с опозданием догадалась я.

— Да, в том числе и для этого, но это всё очень хорошая одежда и экипировка для лазанья по горам. Я её купила накануне поездки и к ней с того момента никто прикоснуться и подобраться не мог. И заранее ничего нельзя было сделать, ведь никто не знал, что я буду это всё покупать, а если что-то и буду, то непонятно, что и где. Так что мы здесь втроём.

— С кем втроём? — я оглянулась по сторонам.

— Ты, я и вселенная, — улыбнулась Вера. — Ты же сама про неё весь вечер говоришь.

— Ты любишь компьютерные игры? — спросила меня Вера, когда мы лежали в спальнике и она лежала на спине, а я на левом боку, немножко к ней прижавшись и положив правую ногу на её ноги.

— Я? Нет, не особенно, — сказала я. — В детстве не считается же? В детстве я играла в квестики такие девчачьи, всякие нарнии, какие-нибудь весёлые фермы и прочие собиралки сокровищ, типа соедини три вместе.

— А сейчас совсем ни во что не играешь?

— Практически совсем. Некогда, сама знаешь. Ну если только кроссворд или филворд какой или, если уж совсем время убить или отвлечься от чего-нибудь на часик, маджонг ещё могу или пазл собрать. Так что про игры я ничего не знаю. А ты?

— Я много играла, и в разное. Но у нас это скорее игры-тренажёры, некоторые даже обязательны, как управление дронами, например, тренинги на реакцию, тактические тренажёры. А здесь я однажды сама игру написала.

— Что за игра?

— Простенькая совсем. Тренажёр-обучалка программированию в игровой форме. Игрок программирует управление роботами. Можно создавать свои уровни разной степени сложности. Цель, так запрограммировать роботов, чтобы они выполнили задание наиболее эффективно, руководствуясь максимально компактной программой.

— А ты зачем такую игру писала?

— В общем-то, ни зачем. Я просто осваивала различные инструменты для программистов, и мне надо было что-то делать более-менее осмысленное.

— А я смогу играть в твою игру?

— Сможешь. Любой сможет, даже ребёнок. Она так сделана, что начинается всё с самого элементарного, проще не бывает, а потом по нарастающей. Предела совершенству нет, как и в обычном программировании. А играя, научиться основам и принципам программирования может каждый.

— Здорово! Надо будет попробовать. Мы в школе изучали информатику и основы программирования. Мне программировать нравилось.

— Ну тогда и моя игра тебе должна понравиться. Но слушай. Когда я впервые задумалась о необходимости как-то сообщить в будущее о своём место- и времяположении и выбрала для этого алформацию, как наиболее удобный репер, то предприняла по этому слову глубокий интернет-поиск. С этой целью написала специальную довольно изощрённую программу, которая, используя различные поисковые машины и сервисы, а где-то, наоборот, обходя их, лопатила в Сети информацию и собирала для меня всё, что найдёт связанного с алформацией.

— Я тоже поиск по алформации делала, но ты же говорила, что этого понятия и этого термина раньше не было. Поисковик мне ничего и не нашёл, кроме ссылок на твои посты, — поделилась я.

— А мне моя программка нашла. Не очень много, но нашла. Нашла опечатки, где вместо правильных терминов по ошибке или в результате искажения появилась алформация. С этим было просто. Там из контекста было понятно, что это по ошибке искажён истинный близкий по транскрипции термин, о котором речь и идёт. А ещё нашла несколько действительных алформаций, кем-то когда-то выдуманных и употреблённых для своих целей и не имеющих к истинной алформации никакого отношения. И вот среди прочего моя программка вытащила мне не совсем цельный код одной старенькой игры. Я даже не поняла сначала, почему он попал в поисковую выборку. Игра была совсем древняя, ещё досовская. Знаешь, что это значит?

— Приблизительно представляю. Это для старых компьютеров, которые уже давно были. Наверное, Вовка в детстве в такие игры играл. Там всё пикало так противно, и картинки такие из клеточек.

— Ну да, пиксельная графика. Очень всё примитивно. Сейчас тоже такие есть, но это на любителя.

— Угу. Ну и что там было?

— Вот такая пиксельная, противно пикающая игра там и была. Чтобы это понять, я не поленилась декомпилировать код, дописать утраченные куски, вставив всякие костыли и заглушки, сделать виртуальную досовскую среду и запустить эту игрушку.

— Интересная хоть?

— Банальнейшая бродилка-стрелялка, в интре которой сказано, что на некоем объекте из-за сбоя случился пробой пространства и оттуда на объект повалили монстры и уничтожили весь персонал.

— Ужас какой.

— Но в живых осталась охранница супер-пупер киборг, которая под вашим чутким руководством и будет сейчас ходить-бродить по подземельям и лабиринтам, спускаться-подниматься на уровни и, пытаясь остаться живой, уничтожать всех монстров. Основная цель — это проникнуть в главный зал и закрыть во вселенной пробой, нажав главную красную кнопку.

— Достойная миссия спасти мир, в котором уже всех, кроме тебя, убили, — заметила я.

— Так вот, в этом интро и было использовано слово алформация, вернее не вот так в именительном падеже, а как прилагательное. Это был не просто пробой, а алформационный пробой вселенной. Я тогда похвалила себя за настойчивость, но и только. Потыкала в кнопки, побродила, постреляла и на этом игру удалила. Ничего относящегося к истинной алформации там, конечно, не было. Просто автор или авторы, создатели этой игры, придумали какое-то псевдоумное слово и вставили его в текст заставки, где в далёкой-далёкой галактике и так далее.

— Но значит, что-то же там было не так, если для того, чтобы об этом рассказать, мы сюда приехали за 500 километров и на гору забрались?

— Да, не так, но я об этом узнала совсем недавно.

— Ну вот, — удовлетворённо буркнула я. — Добрались наконец-то. А то я уже извелась вся.

— На прошлой неделе Зива меня спрашивает: Вера, а ты на машине? Я же на работу на Мусе езжу. Правда, там ездить, как тебе с Коптюга в университет — пешком быстрее, но помнишь, ты всё равно на самурайке ездила, чтобы хотя бы перед Витей похвастаться.

— Угу, именно так всё и было, — созналась я и, наверное, щеки у меня немного порозовели.

Хорошо, что уже стемнело.

— Вот и я езжу, — сказала Вера. — Мусе всё время в гараже стоять скучно. А Зива сама не водит, и слава богу, а персонального автомобиля с водителем ей, бедняжке, почему-то не положено. Вот она и мучается всё время то на перекладных, то на попутках.

На машине, говорю, Зинаида Васильевна. Вам нужно куда-то съездить? Да! — отвечает она. — Мне срочно нужно в одно место! Некогда машину оформлять. Тут рядом, уточнить кое-что надо, а я забыла, а они сделают не так, а по телефону нельзя. Свози меня, пожалуйста! Тебе тоже интересно будет, я думаю. Всё равно нам скоро туда перебираться.

Словом, повезла я её, и это оказалась шахтная зона Тампа. Как раз то место, что мой взвод охранял. Только там снаружи сверху сейчас ещё ничего нет. Никакого городка. Обычный лес. Я там сто раз ездила, всё ждала, когда же они начнут. А они, оказывается, уже начали, только не прямо на этом месте, а в стороне, километрах в двух, в низине. С виду какая-то стройка, не пойми что. То ли башня, то ли склады какие-то полузаглублённые. Туда Зива и попросила её отвезти.

Я внимательно слушала.

— Приезжаем. При въезде на территорию стройплощадки пропускной пункт такой, несерьёзный совсем. Два мужика в оранжевых строительных касках и жилетах, шлагбаум кривой, техника какая-то ржавая вразброс, забор из горбыля, местами завалившийся, кучи всякого хлама, что нигде не проедешь. В общем, я даже не поняла сначала, какая это классная маскировка. Зива им что-то предъявила, нас на территорию впустили. Зива пальцем показала, куда заехать и оказались мы внутри чего-то типа строящейся станции метро. Кругом туннели, по ним транспорт снуёт, справа турникеты, эскалатор вниз. Мы из Муси выбрались и к турникетам. Там две тётеньки в замызганных халатах. Зива им свою карту или пропуск сунула, на меня кивнула — это со мной — нас пропустили, и мы на эскалатор. Спускались на нём, наверное, минуты три или четыре, очень долго, далеко и глубоко, а в конце нас встретили. Посадили в маленькие электромобили, в такие, как гольф-кары, повезли по туннелю всё дальше, всё ниже. Зиву везли впереди, меня на втором сзади. Что они там говорят, не слышно, но Зива ручечками машет, головкой трясёт, доказывает что-то. Привезли нас, а дальше мы на лифте или, скорее, в клети — ты такие наверняка в Мирном в шахтах видела — ещё долго спускались куда-то. В общем, Танюш, это Тамп вовсю строится под землёй. Глубоко. Целая сеть многоярусных туннелей на многих уровнях. Миллионы кубов породы, грунта. Наверху должны быть горы отвалов, понимаешь?

— Понимаю. В том же Мирном этих отвалов со здешний Алтай насыпано, я же видела.

— Вот, а в Тампе отвалов нет. Я специально по картам спутниковым все окрестности просмотрела. Никаких отвалов, кроме шлаковых. Две свалки, несколько песчаных и гравийных карьеров, и всё. Ничего нет. Они куда-то увозят всё, не знаю куда, и прячут. Может, в Обское водохранилище.

— Да ну, оно бы уже из берегов вышло.

Я пошевелилась. Что-то, пристёгнутое к Вериному поясу, упёрлось мне в живот.

— Ой, что там у тебя? Альпеншток, что ли? — рассмеялась я, чуть отодвигаясь.

— Пистолет, — сказала Вера. — Не в машине же его оставлять? Личное оружие всегда должно быть при себе.

— Ну ёлки-палки, — хмыкнула я. — Между собой и принцессой он положил меч. Это тебе Хома личное оружие выдал? А в нём прослушки нет?

— Уж в чём в чём, а в пистолете от меня ничего не спрячешь, — сказала Вера, сняв пистолет и убрав его в сторону, чтобы он мне не мешал.

— Рассказывай дальше.

— Дальше, заходим мы с Зивой в какой-то зал, почти пустой, в который, как я поняла, она и спешила, а там на стене висит панель, такая типа доски у Сергея Игоревича, помнишь, только в несколько раз больше. А на ней не совсем понятная схема изображена, и тут я вспомнила ту игру с алформационным пробоем. Там в лабиринтах, по которым бегала охранница, на стенах светильники и везде в рамах картины или панели, непонятно с чем на них, но если близко подойти, то вырисовываются очень некачественные и очень похожие с виду схемы. Я-то их все не разглядывала, пробегала мимо, да и всё. Их и некогда было разглядывать, надо успевать монстров отстреливать, иначе они тебя съедят. А тут стою позади Зивы, осматриваюсь по сторонам и понимаю, что в игре я бегала как раз по этим туннелям, лабиринтам, коридорам и залам и видела вот эти схемы.

— То есть в игрушке был сегодняшний подземный Тамп? — приподнялась я.

— Ну, в общем, да. Очень условно, схематично, но это был Тамп. В этом у меня никаких сомнений.

— А почему ты эту игру сейчас не возьмёшь и Зиве не покажешь? — спросила я.

— А вот здесь, Таня, начинается самое странное.

Глава 18

Старым беленьким безбуквенным ноутбуком Вера не пользовалась уже более полугода. Теперь в её распоряжении был другой, выданный в Тампе, с инвентарным номером, написанным белым перманентным маркером на корпусе внизу, с большой оперативной памятью, с большим диском, с многоядерным процессором и чёрный. Кириллические буквы на клавишах тоже имелись.

Но когда Вера, будучи с Зивой в подземном Тампе, вдруг поняла, что, играя в старую игрушку, она, фактически, бегала по строящимся сегодня туннелям, старый ноутбук ей пришлось из стола достать. Вместе с ним пришлось достать и блок питания, так как на своих батареях ноутбук запускаться не захотел. Они после полугодового простоя без подзарядки совершенно разрядились и не работали.

Игрушку Вера давным-давно удалила, и восстановить удалённое не было никакой возможности. На плотно забитый информацией диск столько раз закачивалось что-то ещё, опять стиралось, закачивалось и стиралось снова и снова, что записей двух-трёхгодичной давности не могло остаться даже гипотетически.

Битый код старой игрушки нужно было искать заново, заново скачивать, заново декомпилировать, заново делать его рабочим, написав костыли и затычки там, где зияли дыры. И только тогда, создав виртуальную досовскую среду-эмулятор, можно будет запустить игру, чтобы, наконец, внимательно разобраться, что же там с настенными схемами — несут они какую-то полезную информацию или являются просто бессмысленными низкокачественными картинками?

Программа-поисковик, предназначенная для отлова в Сети всего, так или иначе связанного с термином алформация, слава богу, была цела и хранилась в архивной папке с другими наработками. Для её запуска ноутбук нужно было подключить к Сети. Вера настроила подключение, введя пароль к точке доступа, и запустила программу. Если трафик кем-то контролировался, то в данном случае это было не критично.

В прошлый раз программа работала около семидесяти часов, прежде чем Вера её остановила, — копать дальше не имело смысла. И теперь программе понадобилось несколько суток, чтобы «пробежаться» по Сети даже очень поверхностно. Всё это время старый ноутбук тихонечко шумел на краю стола. Искомый код игры должен был снова угодить в невод, как и в прошлый раз.

Но не угодил.

Программа нашла все те ссылки, что и прежде, и нашла кое-что новое, но кода игры не было. Игра исчезла. Вера запустила программу работать дальше, но через ещё двое суток результат не изменился — игра не нашлась. Оставалось лишь в бессилии развести руками. Вера убедилась, что в среде разработки, пользуясь которой она дописывала в игру вставки, и в дебаггере, которым она «потрошила» исходники, тоже ничего не сохранилось. Тогда она позвонила Сомову.

— Привет, Сомов.

— Привет!

— Сомов, помнишь, ты как-то дважды в моём ноуте ковырялся, драйвер мне на звуковуху пофиксенный устанавливал. У меня тогда моё китайское чудо с дефолтным драйвером не работало и вырубалось при подключении-отключении наушников, приходилось перегружаться.

— Конечно, помню. Что, опять слетел? Надо переустановить?

— Нет, нормально всё. Просто тогда ты заинтересовался дебаггером моим древним и спрашивал разрешения скачать его.

— Ага, басявая фигня. Я с ним ковырялся немного. У меня проги были ещё в школе писанные на 386-м, а исходников не осталось, только экзешки, так мне твой дебаггер помог кое-что поправить.

— А ты, когда его сливал, там с ним ничего моего не приаттачилось случайно? А то я одну программку пролюбила, но я её раньше декомпилила и на дебагерре этом тоже потрошила. Вдруг осталось что-то. Или ты тоже всё давно посносил?

— Нет, я ничего не сношу. Я как Плюшкин, всё собираю. Сейчас найду, посмотрю и отправлю тебе всё, что у тебя тогда брал. Битик в битик.

Через минутку Вера получила файлы и, о чудо, там был битый файл игры.

«Сомов, если бы я была генералом, ты бы у меня получил старшего сержанта!» — написала Вера в мессенджере.

«Боже упаси!» — ответил Сомов.

Работу по декомпиляции, перевод в ассемблер и написание заплаток пришлось проделать заново. Досовский эмулятор был настроен и запущен, ноутбук от Сети самым жестоким образом отлучён, исполнительный файл игры скомпилирован. Вера в командную строку ввела путь и имя файла и нажала энтер.

На экране мелькнула прорисованная псевдографикой заставка, экран мигнул, переключаясь из текстового режима в графический, и по нему побежали строки игрового пролога, написанные страшными ступенчатыми буквами «графического» шрифта.

«В 2084 ГОДУ НА СЕКРЕТНОМ ОБЪЕКТЕ „К“, ГДЕ ПРОВОДИЛИСЬ ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ПЕРЕХОДУ МЕЖДУ ПАРАЛЛЕЛЬНЫМИ МИРАМИ, ПРОИЗОШЁЛ ПРОГРАММНЫЙ СБОЙ, СПРОВОЦИРОВАННЫЙ АНОМАЛЬНЫМИ ВСПЫШКАМИ НА СОЛНЦЕ. В РЕЗУЛЬТАТЕ СБОЯ ИЗ-ЗА НЕКОНТРОЛИРУЕМОГО ВЫБРОСА ЭНЕРГИИ НА ГЛАВНОМ ТЕМПОРАЛЬНОМ ГЕНЕРАТОРЕ СЛУЧИЛСЯ НЕПРЕДУСМОТРЕННЫЙ АЛФОРМАЦИОННЫЙ ПРОБОЙ ТЕКУЩЕЙ РЕАЛЬНОСТИ, ЧТО ОТКРЫЛО ДОСТУП НА ОБЪЕКТ „К“ АГРЕССИВНЫМ СУЩЕСТВАМ НЕИЗВЕСТНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ. ВСЯ ЛОКАЦИЯ ОБЪЕКТА „К“ БЫЛА ИМИ ЗАХВАЧЕНА, А ПЕРСОНАЛ УНИЧТОЖЕН.

НА ОБЪЕКТЕ ОСТАЛСЯ ДЕЙСТВУЮЩИМ ОДИН ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ КИБОРГ АРИТА. В ШТАТНОМ РЕЖИМЕ ОНА ВЫПОЛНЯЛА ФУНКЦИИ ОХРАННИКА.

ТЕПЕРЬ ЛИШЬ ОНА МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ ВНЕЗЕМНЫХ АГРЕССОРОВ И ЗАКРЫТЬ ПРОБОЙ. ДЛЯ ЭТОГО ЕЙ НЕОБХОДИМО ПОПАСТЬ В ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ОБЪЕКТА „К“ И ВЫПОЛНИТЬ ИНСТРУКЦИИ ПО ОТКЛЮЧЕНИЮ ГЕНЕРАТОРА. НО ЭТО НЕ ТАК-ТО ПРОСТО СДЕЛАТЬ. ДЛЯ ЭТОГО ВАМ ПОТРЕБУЕТСЯ ВСЯ ВАША СНОРОВКА, УМЕНИЕ ВЕСТИ БОЙ И УМЕНИЕ СООБРАЖАТЬ. ЖЕЛАЕМ УДАЧИ!

Я, киборг Арита, стою в комнате охраны, которая освещена красными аварийными мигающими фонарями, и слышу сигнал тревоги: бзыыык, бзыыык, бзыыык… Никого рядом нет. Комната совсем небольшая. На одной из стен висит ящик аптечки с красным крестом. У другой стены справа стоят два стола с мониторами на них, а над мониторами тускло светится панель с какой-то совершенно нечитаемой схемой. У стены слева расположен стеллаж, на полках которого стоят два небольших контейнера — один серого цвета, другой оранжевого. Рядом что-то вроде кровати или кушетки, застеленной армейским одеялом. В четвертой стене отливает металлом крашенная в зелёный цвет дверь с заклёпками по краям и большой цифрой 1, нарисованной белой краской. Я знаю, что за этой дверью враги, но у меня в руках нет никакого оружия.

Я покрутилась направо, налево, сделала шаг вперёд, потом назад и подошла поближе к кушетке. Стало видно, что на ней поверх одеяла лежит нож. Неважно, как и почему нож оказался здесь. Я подошла ближе, ткнулась в нож, так как команды „взять“ у меня нет, и он оказался у меня в руке. Я правша.

Я попробовала ударить ножом вперёд, потом сделала несколько размашистых движений. Лезвие со свистом рассекало воздух.

Я опять покрутилась и попробовала не идти, а бежать. Попытка удалась — я умею бегать. А прыгать? Я попробовала попрыгать на месте, потом присесть и, снова повернувшись к аптечке, попробовала прыгнуть не вверх, а вперёд. Всё получилось! Присев, я стала красться, пригнувшись. Тоже получилось!

Я выпрямилась, подошла к аптечке и ткнулась в неё. Мой полосообразный индикатор здоровья из оранжевого стал зелёным, а красный крест на аптечке потускнел. Хорошо, с помощью аптечек я буду улучшать своё киборговое самочувствие.

От аптечки я двинулась к стеллажу и упёрлась в него. Ткнула ножом в оранжевый контейнер. Безрезультатно. Я знаю команду „Ввод“. Других подходящих команд у меня нет. Выполнила „Ввод“. Контейнер открылся. В нём лежали красные цилиндрики с бронзовыми донышками. По виду — патроны для дробовика, догадалась я. Ткнулась в них, они исчезли, а у меня тут же появилась полоска-патронташ с пятью патронами. Правда, стрелять ими мне пока было не из чего.

Я повторила команду „Ввод“ с серым контейнером. В нём лежали черно-серые параллелепипеды — это, наверное, батареи. Мой индикатор с молнией показывал лишь 50 процентов. Я ткнулась в кучку батарей, и они тоже исчезли, а индикатор энергии стал показывать 100.

Сигнализация страшно раздражала. Да и мигающий красный свет тоже не успокаивал. Вплотную подойдя к одному из мониторов, я на экране увидела надпись кракозябрами и страшненькую пиктограмму динамика рядом с нарисованным включённым тумблером. Опять попробуем „Ввод“ — не ножом же в монитор тыкать. Сигнализация смолкла! Божечки ж мои, как хорошо!

На другом мониторе всё было очень похоже. Кракозябры немножко другие, а на пиктограммке вместо динамика лампочка. Снова „Ввод“. Красный мигающий свет исчез и появился ровный жёлтый, как положено. Я практически управляю Вселенной!

Необследованным остался лишь ящичек, висящий на стене рядом с аптечкой и окрашенный в черно-оранжевую предупреждающую косую полоску. Я подошла к нему и прямо по центру увидела нарисованные через трафарет цифры 01 и синюю трёхдюймовую дискету. Это у нас точка сохранения, к бабке не ходи. Проверим! Я привычно скомандовала „Ввод“. Перед глазами успокаивающе мигнул скроллбар.»

Вера нажала на ноутбуке клавишу эск, и на экране комната с киборгом Аритой сменилась опциями меню. Вера выбрала «Настройки» и перенастроила клавиши некоторых команд, чтобы было более удобно работать с ноутбучной клавиатурой, кнопки на которой расположены немного не так, как на «полноразмерке». Закончив настройку, она нажала опцию «Выход». Нашла и посмотрела файл с сохранением. Обычный текстовик с разделителями, где через запятую написаны цифры. Вера снова запустила игру, в очередной раз полюбовалась псевдографической заставкой, пробелом пропустила интру и, попав в меню, выбрала «Продолжить».

На экране снова была комната охраны и в ней Арита с ножом в правой руке.

Что ж, пора выходить.

Я подошла к серо-зелёной двери с заклёпками по краям, упёрлась в неё и скомандовала «Ввод». Экран на мгновение погас, и через секунду я уже стояла в коридоре. Обернулась назад. Передо мной была дверь, из которой я только что вышла. Снова скомандовала «Ввод». Экран мигнул, и я опять стою в комнате охраны. Так, поэкспериментируем. Я подошла к монитору с динамиком и включила сигнализацию. В ушах раздражающе забзыкало. Вышла из комнаты в коридор. Забзыкало ещё громче. Нет, такое даже киборг не вынесет. Пришлось ещё раз вернуться в комнату и сигнализацию отключить. С аварийным освещением экспериментировать не стала — и с обычным-то ничего толком не разглядишь.

В коридоре посмотрела налево, посмотрела направо. Куда идти, я не знала и пошла направо, всё время ожидая внезапного нападения. Коридор тускло освещён плоскими белыми лампами, довольно редко располагавшимися на потолке. По коридору слева видны закрытые двери, точно такие же, как и та, из которой я вышла, а справа — глухая стена. Что расположено за дверями, я не знаю и не спешу узнавать, решив пройти до конца. Вскоре коридор под углом в 90 градусов повернул налево. Я побежала. Всё то же — белые фонари, слева несколько дверей, справа одна. Никакого разнообразия. Коридор заканчивался тупиком. Развернулась, побежала обратно. Так, бегу, поворот направо, бегу, слева дверь в охранную комнату — мимо, бегу, поворот направо, бегу, справа несколько дверей, слева одна, тупик.

Получилась буква «П» вверх ногами. Если охранную комнату считать югом, а нижнюю перекладину перевёрнутой буквы — южным коридором, то сейчас я стояла в западном и была только что в точно таком же восточном. Мой индикатор энергии показывал 86 процентов. 14 процентов я потратила, бегая.

Я вернулась в южный коридор к охранной комнате и от неё снова пошла направо и у первой же двери остановилась. Что меня там ждёт? Я решительно открыла дверь и вошла.

Большое помещение, очень похожее на недостроенную станцию метро — слева черный створ туннеля, справа ряд турникетов, за ними уходящий вниз эскалатор, повсюду нагромождения больших и маленьких ящиков и контейнеров. На один из них я сразу же попробовала вскочить, но у меня ничего не получилось. Тогда я подпрыгнула, ухватилась руками за верхнюю кромку, подтянулась и влезла на контейнер. Обзор отсюда был лучше, и я увидела, как из одного из туннелей вылетели несколько шарообразных штуковин с безжизненно свисающими пучками щупалец и двинулись ко мне. Я стала энергично размахивать ножом. Величиной они были с баскетбольный мяч, имели устрашающую зубастую пасть и один круглый глаз. Я их так про себя и назвала — мячики. Они нападали с разных сторон и несколько раз меня укусили, отчего мой взгляд на мгновение застилал красный туман, а показатель здоровья уменьшался, сползая с зелёной части шкалы к жёлтой, потом к оранжевой. От двух попаданий ножом мячик лопался, с чавканьем разбрызгивая вокруг себя кроваво-зелёную слизь. При укусе я непроизвольно делала шаг назад и поэтому с контейнера упала вниз, продолжая драться. Счёт моим победам не вёлся, но семь или восемь мячиков я убила, и наступило временное затишье.

Я пробежала шагов двадцать вдоль одной из стен и огляделась. Неподалёку стоял покрашенный в красное стенд. Я подбежала к нему. Это оказался противопожарный щит. На нём висели ведро, багор, свёрнутый в бухту пожарный рукав, лопата, лом и топор. Я во всё поторкалась, и топор оказался у меня в руках. Так, теперь я могла пользовать по выбору ножом или топором. Очень хорошо. Я попробовала их несколько раз поменять и попробовала бить топором. Воздух от замаха под лезвием топора свистел чуть солидней, чем от ножа.

Среди нагромождения ящиков я увидела небольшой контейнер серого цвета — очень похожий на тот, что был с батареями в охранной комнате. Наверное, он и здесь не зря выделяется. Я подбежала к нему и ударила его топором. Нет, надо же «Ввод» командовать. Контейнер вскрылся, в нём лежали батареи. Отлично! Только я пополнила свой постоянно убывающий энергозапас, как снова появились мячики. Я не видела, откуда они прилетели — они напали на меня сзади. Я заметила это, лишь когда один из мячиков меня укусил и в моих глазах появился красный туман. Топором я их убивала с одного удара, главное было попасть точно в голову. Когда я расправлялась с очередным мячиком, то уловила, как из щели между контейнерами мне под ноги кинулся крокодилопёс — существо с телом собаки и головой крокодила. Псов оказалось двое. Я перехватила в руку нож. Рубящие удары ножа на пса действовали плохо. Видимо, у него была крепкая, покрытая чешуёй, шкура. Колющий удар прямо в пасть подействовал безотказно, но пёс при этом успел меня цапнуть. Я снова схватилась за топор. С двух ударов пёс околевал, оставляя после себя обезображенный расчленённый труп и кровавую лужу.

Здоровье от укусов катастрофически падало, и мне срочно нужна была аптечка. Я бросилась со всех ног бежать к турникетам, убив по пути ещё несколько мячиков. Аптечка нашлась на стене за перегородкой. Я ткнулась с разбега в красный крест, и он сразу потускнел. Зато моё здоровье снова стало зелёным.

Там же за перегородкой находился пульт с тремя рычагами. Что это за рычаги? Никаких инструкций или подсказок рядом не было и я, на свой страх и риск, принялась дёргать все рычаги подряд. Не очень-то конструктивный подход, но, кроме метода научного тыка, других методов в моём арсенале не было. Первые два рычага на мою команду «Ввод» послушно реагировали — включались и выключались, — но никаких видимых последствий в этой связи здесь за перегородкой не наблюдалось. Когда я дёрнула третий рычаг, то послышался какой-то гул. Я высунулась из-за перегородки и посмотрела в сторону эскалатора. Его ступени двигались, а над ступенями маячило несколько мячиков. Я метнулась назад, и перевела третий рычаг в первоначальное положение. Гул стих. Я снова высунулась. Эскалатор был неподвижен и представлял собой просто лестницу. Ясно! Но пока я пребывала за прикрывающей меня перегородкой, вокруг скопилось такое неимоверное количество мячиков и псов, что одолеть их у меня не было никаких шансов. Не век же мне за перегородкой сидеть?! И я, размахивая топором и постоянно получая укусы, стала пробиваться к ближайшей двери, чтобы выскочить со станции в безопасный коридор. Здоровье катастрофически убывало, стремительно приближаясь к красной зоне. Розовый туман в глазах практически не рассеивался, а монстрюков навалилось столько много, что они меня убили…

Что я делаю не так?

Начнём заново.

Я вышла из комнаты охраны.

Где контейнер с энергией, я знаю — недалеко от пожарного щита. Где аптечка, знаю — за перегородкой у турникетов. Ни энергия, ни здоровье мне пока не нужны. Мне нужен топор. Из южного коридора в станцию ведёт шесть дверей. Надо выбирать для входа ту дверь, которая ближе к цели. В прошлый раз я вошла в четвёртую по счёту, а пожарный щит, вообще-то, расположен ближе к пятой. Значит, заходим в пятую и берём топор.

Я повернула направо, дошла до пятой двери, и вошла.

Я снова была на станции, только совсем недалеко от пожарного щита. Из створа туннеля ко мне летели мячики. Я прижалась к стене и стала стрейфиться вправо — к своей спине я их не подпущу. Нож в умелых руках тоже убивает, кусачие твари! Отбив атаку, я добралась до щита. Чтобы взять топор, мне нужно повернуться. Сколько же вас? Отбив очередной налёт мячиков, я обеспечила себе секундную паузу и вот топор у меня в руках. Правда, до меня успели добраться псы. С топором было сподручней — хороший хедшот, и мячик разлетался в клочья. Оторвавшись от преследования, я домчалась до шестой двери и выскочила наружу.

Теперь на чек-пойнт сейвиться, чтобы каждый раз не метаться сюда за этой ачивкой. Пусть уж впредь топор у меня будет всегда. Сохранившись, я остановилась, чтобы немножко подумать. В каждом коридоре шесть дверей, и, хочешь или нет, во все восемнадцать придётся зайти. Если пронумеровать их все по порядку слева направо, то десятая — топор и энергия, а двенадцатая — перегородка с рычагами и аптечка. Это пока всё, что я знаю. Да, ещё в каждом коридоре по одной противодвери на противоположной от станции стороне. Назовём их Запад, Юг, Восток. На Юге — охранная комната. Надо узнать, что в двух других.

Сказано — сделано. Я побежала на Запад. Добежала до противодвери, остановилась и повернулась к ней лицом. «Ввод». В глазах всё померкло, и наступила абсолютная темнота. Это продолжалось всего одно мгновение, но было очень неприятно. Я опять прозрела и увидела, что всё так же стою перед дверью. Она меня не впустила.

Вера снова нажала эск. Чёрный экран за дверью, в которую пыталась войти Арита, — это была заплатка. В этом месте код игры был утерян или невосстановимо повреждён, и Вера вставила туда заплатку, чтобы игра не давала сбоя, не зависала и не вываливалась с ошибкой. А что там было изначально и с чем Арита должна была столкнуться, что найти, что узнать — оставалось тайной за семью печатями, и было невозможно заранее предсказать, как это скажется на дальнейшем прохождении игры. Скорее всего, скажется очень плохо и в итоге игра окажется непроходимой. Но делать было нечего, и Вера снова нажала эск, возвращаясь в игру после паузы.

В эту дверь я решила больше не заходить. Побежав по западному коридору дальше, я добралась до первой двери и, на всякий случай зажмурив глаза, вошла в неё.

Я оказалась в туннеле. Справа виднелся выход, оттуда в туннель попадал свет, слева туннель уходил далеко вниз и пропадал во тьме. Рельсов в туннеле не было, был ребристый пол. По стенам тянулись связки кабелей и на кронштейнах висели редкие не горящие лампы, на сводчатом потолке местами виднелись фосфоресцирующие блестящие разводы и пятна, из которых почти донизу свисала какая-то чужеродная, медленно колышущаяся бахрома. Дверь находилась не у самого низа, а на некоторой высоте и я стояла на небольшом выступе или карнизе. Спрыгнула и попробовала подняться обратно, но нет. К двери было не вернуться — слишком высоко. Я побежала к выходу из туннеля и задела бахрому. Она обожгла! Ядовитая! Нужно помедленней и лавировать. Во впадины между рёбрами пола под бахромой натекла фосфоресцирующая жидкость, и наступать в неё тоже оказалось нельзя — она тоже была ядовитая. Нужно перепрыгивать.

Очень неуютный туннель. Если сейчас откуда-нибудь полезут мячики — мне конец. Я добралась до выхода и упёрлась в прозрачную стену силового поля. Туннель не выпускал. Вход только сбоку, а где же выход? Я развернулась и пошла обратно, тщательно огибая бахрому и перепрыгивая лужи. Из глубины туннеля показались мячики. Шансов у меня не было. Я практически не могла маневрировать и то и дело ступала в лужи или запутывалась в бахроме. Индикатор здоровья сначала сменил зелёный цвет на жёлтый, потом на оранжевый, потом на красный. Меня опять убили.

Я снова стояла в южном коридоре. Соваться в туннель с запада с ножом и топором — бесперспективняк. Там, видимо, нужно иметь какое-то другое оружие. Какое, я не знала. Да и силовую защиту туннелей хорошо бы отключить. Всё равно она действует только на меня, а на мячики не действует — они сквозь неё спокойно шныряют. Что, куда сейчас? Войду в седьмую дверь — первая в южном коридоре — и обследую. Мало ли что там может быть среди контейнеров и ящиков. Я снова побежала. Пока бегать у меня получалось лучше всего.

Когда я вошла, они почти сразу набросились на меня — и мячики и псы. Но я уже была стреляным воробьём и жалась спиной к стеночке. Куснуть меня, размахивающую топором, спереди было не так-то просто даже этим зубастым мутантам, тем более что я в любой момент могла улизнуть в дверь. Главное, не забираться далеко вглубь станции. С этим мы разобрались.

Задача казалась несложной. Зайди на станцию, влезь на какую-нибудь кучу, осмотри окрестности, запомни, где что подозрительное или подходящее виднеется, а потом по коридору перемещайся поближе к тому месту и входи уже там. Но дело в том, что атмосфера здесь устроена так, что сквозь неё не видно деталей издали. Их начинаешь различать, только подойдя достаточно близко. Это как с ножом, лежащим на кушетке в самом начале. Даже в маленькой комнате от двери его не было видно, и увидела я его, лишь когда подошла достаточно близко. И так везде. Я видела стены, но не видела, что на них или рядом с ними, пока не подходила ближе. Даже красного пожарного щита у десятой двери я от девятой не видела. Вот и получалось, что мне надо везде непосредственно побывать, а не просто осмотреть издали. А для этого надо или метаться по станции или метаться по коридору вокруг неё, заходя во все двери без исключения и осматривая там всё в каком-то радиусе, который ещё предстояло определить.

Сделав несколько заходов и порубав порядочное число мячиков и псов, я определила, что вдоль стены способна почти без урона добраться до соседней двери и выйти в неё. Проблемой было её открыть, так как надо было повернуться и подставить своим «приятелям» спину. А вот отходить от стены вглубь станции было гораздо опасней — спина становилась неприкрытой. Здесь спасала скорость. Двигаться надо только бегом, потом резко останавливаться, разворачиваться, встречать топором преследующих тебя противников, и, отмахавшись на какое-то время, разворачиваться и бежать дальше. Энергия при этом расходовалась быстро, но среди контейнеров и ящиков довольно часто попадались серые боксы с батареями. Я научилась вскрывать их чуть ли не на ходу.

Взобравшись на контейнер, можно было обезопасить себя от псов — они лазать и прыгать в высоту не умели. Мячики досаждали везде и, кусая, сталкивали меня с контейнера вниз, так что нужно соблюдать осторожность, чтобы не угодить в гораздо более смертоносные, чем мячиковые, пёсьи зубы.

Я с нетерпением ждала, когда же найду дробовик, ведь пять патронов к нему у меня уже было. Хотя я совсем не представляла, что можно сделать с пятью патронами против этого сонмища мячиков и псов, но заиметь дробовик всё равно хотелось. Топор, конечно, сильная штука, но девушка-киборг с дробовиком в руках выглядит как-то убедительней.

Открыв очередную дверь и смещаясь по стеночке вправо, я заметила среди контейнерных штабелей красный ящик. Он стоял в самом верхнем ярусе, и чтобы добраться до него, нужно было взбираться последовательно всё выше и выше в определённых местах хитро выстроенной пирамиды. Две первые попытки оказались для меня смертельными. С третьей я добралась. Если за дробовик приходится пролить столько киборговой крови и столько потеть, то что же будет дальше?

После очередного мастерского удара топором в голову подлетевшего мячика, я изловчилась вскрыть ящик, но там оказался совсем не дробовик. В руки мне прыгнул огнемёт, и я тут же, открыв огонь, очистила вокруг себя пространство.

Господи, огнемёт! Вместо патронташа с патронами мой индикатор теперь показывал количество горючей смеси. На один залп по мячикам ушло десять процентов. Значит, у меня есть ещё девять выстрелов. Вот с чем надо идти в туннель и опробовать огнемёт там на ядовитой бахроме. С огнемётом в руках добраться до ближайшей двери мне не составило труда. Чувствуя себя вооружённой чуть ли ни «Орешником», я сбегала в «охранку» к чек-пойнту и сохранилась.

Не теряя времени, помчалась по коридору на восточную сторону к двенадцатой двери, чтобы там за перегородкой срочно воспользоваться аптечкой. Здоровье после битвы на пирамиде, как говорится, оставляло желать лучшего. На станции прямо у входа меня уже ждали, но огнемёт помог.

Выскочив из-за перегородки, я заметила, что к мячикам и крокодилопсам добавились зомбаки. Они поднимались по эскалатору по полосе, идущей вверх. С полосы, идущей вниз, их, видимо, куда-то вниз должно было увозить.

Их скапливалось за турникетами все больше и больше. Огнемёт на них фатально не действовал. От струи огня они загорались и останавливались, ужасно корчась и гримасничая, пока горючая жидкость не сгорала. И тогда они как ни в чём ни бывало продолжали свою зомбячую деятельность. То есть огнемётом их можно было сдерживать, но не уничтожать. Выглядели они вполне традиционно — ничего фантастического, кроме того, что их не брал огонь, в них не было. Обычные рожи с картины «Крик» Эдварда Мунка.

Чтобы пройти к эскалатору, мне нужно было открыть турникеты. Если открыть турникеты, то зомбаки попадут на станцию. Наверняка, турникеты открывал какой-то из двух рычагов на пульте за перегородкой. Хорошо, что я не оставила турникеты открытыми, когда переключала рычаги в первый раз, иначе сейчас зомбаки уже распространились бы повсюду. Узнать, который из двух рычагов управляет турникетами, у меня был лишь один способ — пробовать.

За перегородкой я переключила первый рычаг, посчитала до десяти и переключила рычаг обратно. Если я сейчас выгляну и увижу, что несколько зомбаков появились на станции, то значит, этот рычаг турникетами и управляет. Если же зомбаков не будет, значит турникеты не открывались. Я так и сделала.

Первый рычаг турникетами не управлял. Я повторила операцию со вторым и выглянула за перегородку — три зомбака целенаправленно двигались ко мне. Я огнемётом зачистила сектор перед перегородкой от мячиков и псов и перехватила в руки топор. Парочка особенно целеустремлённых зомбаков до меня уже добралась. Потребовалось три удара, чтобы развалить на части первого. Под тяжестью моих топорных аргументов он рухнул, но второй успел прихватить меня своими загребущими руками и вцепиться зубами в шею. Топором его ударить я уже не могла — не было пространства для замаха. Мне пришлось срочно хватать нож и бить снизу вверх в подвздошье. После второго удара зомбак ослабил хватку, его колени подогнулись, и он упал вниз, но стал хватать меня за ноги. Пришлось ударить третий раз, уже рубящим ударом, чтобы он развалился на части. Я снова спряталась за перегородку, чувствуя там себя в безопасности, ведь ни мячики, ни псы туда не совались, но третьего зомбака перегородка не остановила и мне пришлось его резать, практически упираясь спиной в пульт с рычагами. Становилось все жарче и жарче. Как тут выживать-то?

Вот для кого дробовик был бы в самый раз, да где же его взять. По законам жанра, он должен был появиться у меня раньше огнемёта, но появился огнемёт и ни одного лутбокса с горючей жидкостью к нему. Я взяла в руки огнемёт и посмотрела на количество заряда: 12 процентов — один или два выстрела. Что ж, пока ещё есть такая возможность, нужно срочно выбраться назад в коридор. Я выскочила из-за перегородки, пальнула веером из огнемёта в сторону копошащихся тварей и опрометью бросилась к двери.

Так, что дальше? Какой-то тактический тупик. Мне бы неплохо сейчас с огнемётом побывать в туннеле, а заряда для него у меня нет. Где его искать?

Сохраняться не буду, ничем полезным я не снарядилась, а загляну-ка лучше в противодверь Восток. Может, там не чёрная дыра, как на Западе.

Я подбежала к восточной двери, встала перед ней и сказала: «Сезам, откройся!» Шучу! «Ввод», — скомандовала я и вошла в помещение, уставленное столиками, имеющее стойку раздачи, несколько шкафов за ней, плит, стеллажей и моек. Это была столовая. Зачем киборгу столовая? Киборгу нужны батарейки.

Если Восток у нас столовая, то чёрная дыра на Западе вполне могла быть туалетом.

Я прошлась по столовой. Стены украшены многочисленными, сюрреалистического толка, картинами. Кто-то явно увлекался современным искусством. Единственное, что меня порадовало, это наличие на одной из стен аптечки с ярко-красным крестом. На столах виднелись то тарелка с ложкой, то ваза с цветком, то чайная чашка с блюдцем, то салфетка в разноцветную клеточку. На одном из столов лежала вилка. Когда я подошла к этому столу, вилка оказалась у меня в руке. Боже мой, оружие! Теперь я могу бить мячики вилкой в глаз!

В углу за шкафами нашёлся и серый контейнер с батарейками, что было весьма кстати. Восстановив свой энергетический баланс, я, озадаченная вилкой, вышла из столовой и пошла на юг сохраняться. Не бежать же мне, если умру без сохранения, за вилкой ещё раз, а она зачем-то нужна, раз её мне дали.

В конце концов, я побывала во всех дверях и оббегала всю станцию. Собрала все серые боксы и все оранжевые. Патронташ мой переполнился и уже ничего не принимал. Парочку раз я погибала и снова воскресала из сохранения. Даже попробовала на одном из мячиков вилку — безрезультатно. Нанести глазу мячика урон она не смогла, зато меня этот мячик схомячил за милую душу, несмотря на то что я совсем несъедобная.

Горючей жидкости для огнемёта я так нигде и не обнаружила, а двигаться дальше было нужно.

У меня оставались два пути. Туннель в тёмное будущее на Западе и эскалатор куда-то в недра на Востоке. В туннеле требовалось горючее для огнемёта, на эскалаторе — дробовик и патроны к нему. Чуяло моё железное сердце, что эскалатор с туннелем ещё попьют у меня кровушки.

Вера нажала эск. Полтора часа как корова языком слизнула. В прошлый раз вместе с заплатками и костылями, чтобы быстро посмотреть, что это за игрушка, Вера добавила в код читы бессмертия, всего оружия и бесконечных патронов. Тогда у неё был и дробовик, и огнемёт, и многоствольный пулемёт, и рейлган, и плазмотрон, и бесконечные заряды. Вилки не было — это точно. Никакие турникеты и силовые поля ей не препятствовали. Мячиков, крокодилопсов, зомбаков, спрутов, чужих и ещё пару разновидностей неизвестных тварей, которым названия даже не давала, она убивала десятками и сотнями. Уровней было четыре, и они друг на друга были похожи — на каждом П-образный коридор, три противокомнаты — на Западе, Юге и Востоке, и 18 дверей для входа внутрь: по шесть с каждой стороны. Центральная часть, которую на первом уровне Арита называла Станцией, на каждом уровне отличалась. На втором это был лабиринт из складов, на третьем — несколько галерей с техническими и офисными помещениями, на четвёртом, самом нижнем, машинный зал Тампа с главным генератором, вспомогательным и периферийным оборудованием и пультовая. Так как уровни располагались не один под другим, а ступенчато, то четвёртый и уходил почти на два километра на север и, выходит, располагался как раз в том месте, которое в будущем станет называться «шахтной зоной». С поверхности на четвёртый уровень были предусмотрен ствол с лифтами и специализированными коммуникациями, связывающими подземную часть с надземной.

На первом уровне Арита пока никаких схем не встретила, а они были — Вера помнила, что они были. Значит, искать их нужно глубже, но спуститься туда недовооружённой и недооснащённой Арита не могла. Необходимо снова написать читы — спасительные IDDQD и IDKFA, чтобы иметь полный обвес и всякий раз не воскресать и не бежать с респауна чёрт-те куда.

Но с читами Арита рискует пробежать мимо чего-то важного. Например, вилка. Кто знает, где, когда и как она понадобится. Значит, даже вооружённая до зубов и неуязвимая Арита должна будет сунуть свой нос во все дыры и понажимать все рычаги и кнопки, какие только есть. А это занятие не на один час. Играть в подобные игры — ещё то удовольствие. Как правило, цепочку каких-то действий приходится повторять множество раз, и обхода этому нет. Издержки жанра. Сначала пойди туда-то, нажми что-то там, потом надо вернуться сюда и включить здесь, потом откроется в третьем месте, но сначала вернись во второе и отключи вон ту синенькую кнопочку, иначе, когда попадёшь в четвёртое, там будет закрыто, а в первое уже не вернёшься, а вернуться придётся, проходя пятое и прыгнув именно вон в тот люк. И так сто раз, при этом крадясь, прячась, отстреливаясь, убивая охрану, пополняя здоровье, боеприпасы и прокачивая скиллы.

Вера вышла из игры и запустила идэешку. Читы сами собой не появятся — предстояло пару часиков покодить.

Случается не только дерьмо, но и чудеса случаются! Не успела выйти из комнаты охраны в коридор, как меня словно током ударило! Машинально ощупала себя и оружие, проверяя, цела ли, а у меня в инвентаре чего только нет! И рейлган, и плазма, и даже недосягаемый доселе дробовик! Всё заряжено под завязку, и энергия так и хлещет изо всех технологических отверстий. Вот это я понимаю прокачалась! Сейчас на Запад и в туннель — давненько уже туда хочу.

Не пойду через первую дверь. Как воришка, сбоку в туннель впрыгивать — не наш метод. Пойду через вторую и зайду из станции, как хозяйка, через главный вход! Заодно и проверю, действует ли силовое поле, раньше этот вход перекрывавшее.

Плазменная пушка сносила на моём пути и мячиков и псов, как буря сносит пушинки. Бахрому в туннеле она тоже сносила и просушивала свод, стены и пол. Правда, теперь, когда фаербол угасал, в туннеле становилось темно — флюоресценция с бахромой и натёками тоже исчезала, а местное освещение по-прежнему не работало. Я не поленилась, развернулась, и паля во все стороны, отправилась на Восток, к пульту за перегородкой — включу там оба рычага, открою турникеты, пусть зомбаки тоже в плазме жарятся, и заодно узнаю, не включает ли первый рычаг освещение в туннеле.

Так я и сделала.

Обрадованные зомбаки наконец-то получили свободу и толпами хлынули из-за турникетов на станцию. Зря обрадовались. Я быстро погасила плазмой их массовый энтузиазм, а потом, переключившись на дробовик, немножко постреляла прицельно, оттачивая своё стрелковое мастерство. Только гильзы и мозги летели во все стороны. Ох, лепота! Я так люблю запах сгоревшего пороха!

После моего рейда через всю станцию туда и обратно, в помещении стало даже как-то пустынно, как на автовокзале в ночное время — лишь отдельные случайные пассажиры.

Свет в туннеле горел. Я пошла по уклону всё дальше и всё ниже, зачищая плазмой отрезок за отрезком, пока не упёрлась в завал. Все ящики по пути не ленилась и вскрывала, хотя мне не нужны были ни патроны, ни батареи. Двумя аптечками тоже воспользовалась и нашла пулемёт. Только он у меня уже был!

Вернувшись с туннельной прогулки, я забежала в охранную комнату и сохранилась. На бессмертие надейся, а сама не плошай. На этом уровне у меня в качестве перспективного маршрута остался лишь эскалатор. Я примчалась в восточный коридор, зашла в восемнадцатую дверь и прямо с порога полила плазмой всё, до чего смогла дотянуться. Жаль, что плазмотрон не стреляет очередями — между выстрелами нужна пауза, пока набирается заряд, так что самые проворные зомбаки успевали меня облапить и куснуть в ярёмную вену, но я к ним уже настолько привыкла, что…

Не зря я сохранилась. Оказывается, у меня было не бессмертие, а неуязвимость. Разница в том, что бессмертие, оно и есть бессмертие и распространяется на всё — и на укус крокодилопса, и, например, на попадание под машину скорой помощи, а неуязвимость распространяется только на ущерб, наносимый враждебными внеземными тварями, а на ущерб, наносимый родным земным эскалатором, не распространяется. А в эскалаторе, оказывается, есть повреждения и провалы, есть стоящие дыбом балки, перекрывающие путь, и если вовремя не увернуться, то балка обязательно снесёт в провал, а оттуда обратной дороги нет. Эскалатор везёт тебя быстро, а если ты по нему ещё и бежишь для экономии времени, то, получив балкой по голове, угодить в провал проще пареной репы. Поэтому пришлось мне с респауна делать новый заход, дожидаться удара током, получать неуязвимость и снова спускаться по эскалатору, только уже осторожненько. А ближе ко второму уровню на нём меня ждали «чужие», сидящие приклеенными на стены и потолок. Как только эскалатор подвозил меня поближе, они прыгали мне на голову, облепляя своими щупальцами, а сама в себя стрелять не будешь — нужно доставать нож и скальпировать эту тварь, отбрасывать, перехватывать в руки дробовик и отстреливать ей всё, что шевелится, а тут как раз балка и провал. Хорошо, что чужих не так много, как мячиков или зомбаков, и толпой они не нападают — строго по одному.

В конце эскалатора я упёрлась в дверь, открыла её и подумала, что оказалась в своей любимой охранной комнате. В ней я и оказалась, лишь с той разницей, что на двери была нарисована большая белая цифра 2. И на полосатом оранжево-чёрном ящике с синей дискетой тоже было написано «02», и я засейвилась.

Вера вышла из игры и посмотрела, что с файлом сохранения. Теперь файлов было два. Для каждого уровня запись сохранения велась в отдельный файл. При запуске игры и выборе опции «Продолжить» игра предложила выбор продолжения «Уровень 1» или «Уровень 2». Это хорошо. Если понадобится перепройти какой-то уровень заново, то начать можно не с самого начала, а именно с этого уровня.

Да, теперь я неуязвима! Эти монстры со мной ничего не могут сделать. Их зубы, их яд бессильны. Их огонь не причиняет мне вреда. Я могу просто встать и стоять столбом, не шевеля ни рукой, ни ногой, и они будут биться в меня, как в каменную глыбу, как глыбу пытаться грызть, как глыбу обливать кислотой, кидать в меня ядрами энергии, пытаясь сдвинуть с места, но всё напрасно. Я неуязвима. И я смертельна. Я могу кромсать их на куски ножом, разрубать их туши топором, жечь их огнём, рвать на сотни ошмётков зарядами картечи или разрывными пулями, резать лазером, распылять на атомы плазмой. Я неуязвимая машина смерти, но я утратила азарт боя. Я превратилась из киборга в мясорубку. Искусство противоборства испарилось, исчезло, обесценилось, стало ненужным. Вместо написания шедевральной картины я теперь занимаюсь рутинной покраской забора, без возможности продать кому-нибудь это удовольствие и избавиться от него. Кто я?

Меня превратили непонятно во что!

Я теперь методично бегаю какими-то непонятными мне маршрутами, надолго останавливаясь в определённых кем-то местах и размеренно отстреливаясь, кручусь в разные стороны, не сходя с места, словно изучаю и запоминаю хитросплетения всех поворотов. Мне кажется, если бы у меня в обвесе появился блокнот, то я стала бы в нём что-то рисовать, записывать количество шагов от одного угла до другого, фиксировать направления поворотов.

Я надолго застреваю у каждой схемы, которых на нижних уровнях всё больше и больше. Я останавливаюсь перед ними и бездумно пялюсь на эти кракозябры, кружки, квадраты и стрелки, словно пытаюсь разглядеть в них какой-то смысл. Даже сюрреалистические картинки в столовой на первом уровне, когда я их увидела, показались мне гораздо более осмысленными. Они предназначались для создания хоть какого-то настроения, а схемы совершенно безжизненны. Даже я понимаю это, будучи безжизненна сама.

На последнем четвёртом уровне, попав в зал с главным темпоральным генератором, вокруг верхушки которого, словно вокруг вершины Олимпа, где восседает Зевс, клубился сиреневый туман и метались молнии, я убила монструозного босса совершенно без удовольствия. Так забивают скотину в силу хозяйственной необходимости.

В соседнем зале — в главной пультовой — я тупо перенажимала на все доступные кнопки и передёргала все имеющиеся рычаги, но алформационный пробой не закрывался. Может быть, генератор нужно разрушить? Но в этой моей вселенной на всём протяжении игры мной ничего не разрушалось. Лишь монстры десятками падали под огнём моего оружия. Но я всё равно, словно тупой механизм, обстреляла генератор из всего арсенала и даже постучала по нему топором и потыкала в него ножом. Как хорошо, что в этот момент никого рядом не было, даже какого-нибудь завалящего мячика или пса, чтобы посмеяться.

Оставалась лишь вилка. Обыкновенная алюминиевая вилка из столовки.

Я подошла к одному из щитков с нарисованным на нём черепом и молнией и скомандовала «Ввод». Щиток открылся, и я увидела перед собой толстые медные провода, кое-где обмотанные синей изолентой и прикрученные к клеммам ржавыми болтами. Рядом с пучком проводов была стойка с тремя белыми керамическими трубками предохранительных плавких вставок. Я не стала бить по ним топором или стрелять из пулемёта. Что-то подсказывало мне, что это ничего не даст. Я выбрала в своём арсенале вилку и ткнула ею в щиток. С треском посыпались искры, и всё кончилось.

На чёрном экране Вера увидела несколько белых цифр. Через пять секунд они погасли, и ноутбук автоматически вышел из игры — лишь курсор методично мигал в командной строке, готовой к вводу новой команды.

Глава 19

— Её и правда звали Арита? — спросила я. — Почему про алформацию ты сказала, что она упоминалась в прологе, а про Ариту нет?

— Не было там никакой Ариты, — ответила Вера. — Там был киборг под номером MOV AX 10. Я для удобства назвала её Арита.

— А это твоё Мовэкс что-нибудь значит?

— Нет, ничего не значит. Это просто команда ассемблера поместить число десять в регистр AX.

— Ничего непонятно, но очень интересно, — пробурчала я, поворачиваясь в мешке на спину и глядя в звёздное небо над нашей горной площадкой.

«Хочу во-о-он на ту звезду», — подумала я и сказала:

— Рассказывай дальше.

— С помощью Ариты я построила план-схему Тампа, а потом нарисовала её в программе «Компас-Три-Дэ». Думаю, конечно, это не точная схема настоящего Тампа со всеми подробностями, но в общем и целом по ней ориентироваться можно.

— А ты больше не была с Зивой в подземном Тампе?

— Пока нет.

— А какую-нибудь схему или чертёж настоящего Тампа видела?

— Кто же мне покажет? Это секретный объект и ни к чему с ним связанному у меня допуска нет. Я думаю, Зиве после той поездки наверняка за меня влетело.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я так думаю. После того раза Зива часто ездила на объект и никогда больше меня не привлекала ни в качестве водителя, ни в качестве попутчицы, а всегда заказывала служебную машину.

— Ясно. А почему ты всё-таки не хочешь сказать Зиве про игру и Аритину схему? Что там странного?

— Тань, ну ты что? — Вера повернулась ко мне. — Если в игре действительно принципиальная схема Тампа, то что это значит?

Я задумалась и после небольшой паузы спросила:

— А эта игра когда появилась? Не Ада же Байрон её написала в тысяча восемьсот каком-то там году?

— В игре даты создания нигде нет, но я помню, что файлы, которые попали ко мне ещё в первый раз, были восьмидесятого года. Тысяча девятьсот восьмидесятого. Точной даты я не фиксировала.

— Значит, в тысяча девятьсот восьмидесятом был кто-то, кто знал, как Тамп будет устроен в будущем, — сказала я.

— Или никого такого информированного не было, а игру сюда заслали из будущего, чтобы здесь по ней построили Тамп, — сказала Вера. — И тогда, значит, игра и схема у Зивы есть, раз Тамп строится именно такой. А может, схема сюда попала позже, когда Тамп уже был, и она ничего не даёт заранее, а, наоборот, констатирует уже свершившееся. А может…

— А цифры в конце? Ты их запомнила? — перебила я.

— Конечно, запомнила. Мало того, я заставила Ариту пройти игру ещё раз с самого начала, но по-другому, и снова уничтожить темпоральный генератор. Цифры в финале получила те же. Могу и тебе организовать такое удовольствие — побегать с топором.

— Нет уж, спасибо! — воскликнула я. — Не мой жанр. И что это за цифры?

— Номер телефона Президента… Шучу я. Четыре цифры. Девять, девять, пять, восемь.

— Девять, девять, пять, восемь, — задумчиво повторила я. Ничего умного мне в голову не пришло. — Пароль какой-нибудь? ПИН-код! — встрепенулась я. — Код ячейки в камере хранения!

— В какой камере хранения? — спросила Вера. — На вокзале Новосибирск-Главный?

— Вера! — возмутилась я. — Я просто говорю, что приходит в голову! Не думая.

— А ты подумай.

— Девятое сентября пятьдесят восьмого года!

— Или восьмое мая девяносто девятого…

— Да фиг его знает, что это за цифры, — сказала я. — Ты же тоже не знаешь, наверное…

— Знаю, — она замолчала.

— Ну говори, не тяни! — Я приподнялась и затрясла её за плечо.

— Это по-китайски означает «Спасите», — сказала Вера, легко и мягко укладывая меня на место.

— Как по-китайски?

— Тиё-тиё-вуо-ба, — сказала Вера.

— Ну да, девять, девять, пять, восемь! Помоги мне… — дошло до меня. — И кому надо помочь?

— Тампу, конечно. Главному генератору.

— Так! — Я стала выбираться из спального мешка. — Теперь рассказывай полную версию!

— Ты куда?

— Писать хочу!.. И пить!.. И вообще…

— Стой! — Вера тоже выбралась из мешка. — Сейчас я тебе страховку пристегну.

— Зачем?

— Ну ты же не прям на мешок писать будешь. К краю отойдёшь, а я тебя подстрахую. Надевай пояс.

— Блин, прям как Красная шапочка на верёвке до ветру… Это я сейчас со спущенными штанами могу с горы упасть, да? А снизу будут на меня любоваться?

— Не увидят они ничего, не бойся. Темно уже. Будешь висеть в гордом одиночестве, как орёл… Орлиха… Орлица…

Когда со всеми процедурами было покончено, мы снова забрались в мешок. Я маленько потряслась и постучала зубами, согреваясь и прижавшись к Вере — всё же наверху было прохладно и дул ветер.

— Рассказывай, наконец, — настояла я.

— Я думаю, что этой игры нет у Зивы или ещё у кого-то, связанного с Тампом. Она послана именно мне.

— Почему ты так решила?

— Из-за алформации. Если бы её отправили раньше, как руководство к действию по строительству, то алформации там не было бы, так как я затеяла всё позже. А тут они получили мой репер и отправили мне послание. Причём мне отправили за раз такой объём, что Зиве и проекту Тамп пока и не снилось. Помнишь, она говорила, что у них совсем узенький канал? Он такой и есть. Они получают чуть ли не отдельные биты информации и это у них связано со всякими протонами-электронами. А чтобы по такому узкому каналу такой объем, как игра, получить, потребовалось бы много десятков, а то и сотен лет. Можно посчитать.

— Потом посчитаешь! Я тебе и так верю.

— Через игру они передали схему Тампа. Вполне компактно передали, ведь программный код пишется так, что одно и то же используется множество раз в разных местах и в разных ситуациях. Всё не прописывается миллион раз, не прорисовывается, понимаешь? Оно генерируется прямо во время игры в зависимости от текущего контекста. Поэтому исходник маленький, а сценариев Аритиных действий бесконечное множество. А топологию Тампа я практически выучила наизусть, бегая с Аритой, словно бегала сама по реальному Тампу. А в настенных схемах они передали информацию о том, какие изменения нужно внести в аппаратную и программную части главного генератора. Я с этим тоже разобралась. Там всё подано так, что не надо ничего понимать — надо просто сделать. Сделать один небольшой блок-контроллер с небольшой прошитой программкой-вирусом и вставить его в соответствующий разъём в соответствующем месте главного генератора. Плату нужного форм-фактора мне Сомов вытравил и собрал контроллер. Программку-вирус я сама написала и прошила в пэзэушку контроллера, так что всё готово. Нам с тобой лишь осталось попасть на четвёртый уровень Тампа, вставить в генератор контроллер и спасти его.

— Нам с тобой?

— У меня, кроме тебя, никого больше нет, — сказала Вера.

Минут пять мы лежали молча. Я переваривала всё, что за сегодня узнала, но толку с этого переваривания не было. Я даже не пыталась понять, что и как происходит между сегодняшним и будущим Тампом. Почему они сами между собой не договорятся о каких-то там вирусах и контроллерах? Зачем для этого нужно привлекать Веру, выстраивать какие-то параллельные схемы и почему нельзя посвятить в это Зиву? Я так и спросила:

— А почему всё-таки не рассказать всё это Зиве, и пусть она сама внедрит в центральный генератор изготовленную тобой плату?

— У меня запрет на передачу этой информации сюда. Согласно инструкции, переданной в игровых схемах, я не должна раскрывать свой канал, а без этого я не смогу объяснить Зиве, почему я такая умная и откуда всё это знаю. Я даже тебе не должна ничего рассказывать, а я рассказала. Нарушила приказ, понимаешь? И не знаю, какие в связи с этим могут быть последствия. Последствия не только со мной, а со всеми, и здесь, и там.

— Вот и не надо было мне ничего рассказывать! — рассердилась я. — Сделала бы всё одна!

— Я так и намеревалась, — сказала Вера.

— То есть ты действительно могла сделать одна? — Я повернулась к ней. — И как же ты сейчас убедишь меня помогать тебе, если на самом деле я тебе не нужна ни стоять на стрёме, ни держать свечку, ни ассистировать при впаивании твоего вируса?

— Очень просто, — сказала Вера. — Я без тебя боюсь это делать.

Лёжа в мешке на горе, упасть с кровати я не могла. Вера боится! Это она о чём?

— И чего ты боишься? — как можно суше спросила я.

— А как ты думаешь? — тут же спросила она и, не дожидаясь ответа, что обычно всегда раньше делала, продолжила: — Я точно такая, как и ты, Тань. Да, я не боюсь стрелять, ездить на квадроцикле или на Мусе, лазать по горам, осаживать больших и сильных мужчин, но я, как и ты, многого не знаю и не понимаю. Я не знаю, что будет, я не знаю, к чему это приведёт, я ничего не знаю. За пять лет я так и не узнала, что со мной произошло и происходит. Пять лет я толком не понимаю, кто я и чем занимаюсь. Уже пять лет я даже сообразить не могу, правильно ли я что-то делаю и если даже правильно, то зачем. И у меня, кроме тебя, нет рядом совсем-совсем никого. Даже любящий меня Торопов любил не меня, а ту, которой я притворялась. А узнай он, кто я, кем бы я для него стала? Ещё одним стендом для шиномонтажа? Каей, которую он стал бы настраивать? Дмитрий, Зива — я для них не человек. Они очень хорошие, воспитанные и вежливые люди. Возможно, они даже с колонкой Алиса на «вы» разговаривают. И я для них такая же колонка. Ну, чуточку попродвинутей. А я стихи пишу, между прочим. Ты их в интернете читала. Напишет Алиса или все эти чаты-гопота и нейросети такие стихи? Я их сердцем пишу, они живые. Если я вдруг заболею или у меня что-то сбойнёт, мне даже обратиться не к кому. И если бы я умела плакать, то сейчас бы заплакала, чтобы ты меня пожалела.

Я повернулась к ней и обняла. И она меня тоже обняла.

«Ё… твою мать! — подумала я, прижимаясь щекой к Вериной щеке. — На Алтае среди ночи на горе лежат, обнимая друг друга, баба-киборг и баба-человек, и обе готовы зареветь. Это что вообще происходит? Кто с нами всё это делает? Неужели мы сами? Неужели сами?»

— Вера, ну ты что? Я прямо в растерянности… Ты же знаешь, что я всегда с тобой, и знаешь, как я к тебе отношусь. Я твоя сестричка, я тебя люблю.

Я тоже заговорила уменьшительно-ласкательными словами, как Вера последние дни. Заразно это.

— Наверное, твои там, в будущем, лучше знают, что нужно делать. Не причинят же они нам вреда, ведь мы их прошлое. Не причинят?

— Мы не прошлое. Мы самое настоящее, Тань. Настоящее не бывает. И они это знают. Знают, что я здесь, и надеются и рассчитывают, что всё будет сделано правильно. Поможешь мне? С тобой мне будет не так страшно.

— А куда мне деваться? Ты уже всё рассказала. Предлагаешь сдать тебя Хомянину? Рассказывай дальше, что и как мы будем делать. Ведь, как я понимаю, там, внизу, мы не сможем это обсуждать? Нам надо обговорить всё заранее, да?

Мы до утра обсуждали и обговаривали. Всё до мелочей, вплоть до того, что впредь при себе надо всегда иметь стикеры и ручку, чтобы в случае необходимости можно было обменяться несколькими словами. Мы придумали и обговорили даже несколько знаков на пальцах и жестов руками, как у военных.

Утром мы спустились. Спускаться мне было сложнее и страшнее, чем подниматься накануне. Вера так же шла первая, поэтому на спуске она была всё время ниже и мне всё время казалось, что раз сверху её нет, то меня никто не держит и не страхует, хотя верёвка, зацепленная за петли, всё так же связывала нас и, спустившись до очередного крепления, я снова должна была снимать верёвку с петли, иначе бы она не позволила мне спускаться дальше. Когда мы спустились и я сидела на камне и отдыхала и смотрела вверх, то не верила, что мы там были. Я вообще ничему не верила, что происходит. Всё какое-то неправдашнее — и горы, и Вера, и Тамп, и мир этот весь какой попало… Как жить-то?

Анатолий и Александр встретили нас у Муси улыбками.

— Здравствуйте, — сказала им Вера, когда мы подошли и сбросили с себя рюкзаки. Вернее, Вера сбросила, а я просто села на землю у колеса и вытянула ноги. — А вот и мы. Как спалось? Муся вас не обижал?

Всё-таки я поражалась на Веру. Она при не посвящённых в её тайну людях иногда умела себя вести так непринуждённо и естественно! Но при этом всё равно всегда производила на них впечатление какой-то своей ненормальности. Из-за улыбки, что ли? Из-за некоторого несоответствия улыбки и взгляда, наверное. Когда она улыбалась, взгляд её казался то ли удивлённым, то ли испуганным, то ли настороженным, то ли всё вместе. Вот когда она не улыбалась и говорила чётко и коротко, никаких внешних несоответствий в ней не было, и взгляд у неё был такой, что долго ей в глаза смотреть не станешь.

— Здравствуйте, у нас всё нормально. А вы как?

Анатолий явно не знал, о чём спросить. Они с напарником понятия не имели, что такого эти две бабы всю ночь делали на горе, чего не могли сделать внизу.

— У нас тоже всё отлично, — сказала Вера. — Взяли все нужные пробы без помех. — Она похлопала по своему рюкзаку, ставя его в багажник Муси.

«Ну вот, вроде ничего и не сказала, а вроде и всё теперь им понятно, — подумала я. — Умеет моя сестричка манипулировать людьми. И мной умеет, и другими. Хороший командир взвода».

— Сейчас давайте умоемся, перекусим, справим прочие нужды и через минут сорок, сорок пять поедем обратно. Или кто-то хочет остаться? — улыбнулась Вера.

Желающих не нашлось.

Мы умылись, поливая друг другу водой в ладошки из пятилитровой пластиковой бутылки, прогулялись в низинку, перекусили, чем бог послал, переоделись и поехали обратно. Я специально посмотрела на часы и вначале и при отъезде — уложились в сорок три минуты.

— А у тебя сиденья попу греют? — спросила я.

— Конечно греют, — сказала Вера. — Иначе стала бы я такую машину брать. Включить?

Я рассмеялась.

21 октября, как мы и договаривались, Вера позвонила мне днём и пригласила на завтра вечером к себе в гости.

— Приезжай, Танюш, я соскучилась, повидать тебя хочу. Посидим, я вина возьму. Что тебе приготовить?

— Сейчас, дай подумать. Чем там у вас в Кореях угощают дорогих гостей?

— Чапчхэ, — сказала Вера.

— Это что-то из собачатины? — хихикнула я.

— Можно и из собачатины, только где я быстро найду добермана с хорошей родословной? Может, говядина устроит? Там берётся говядина и…

— Нет, нет, нет, — прервала я Веру. — Не рассказывай. Сюрприз будет. А тебе что привезти?

— Лайм привези, — сказала Вера. — К семи жду. Не опаздывай, а то чапчхэ перестоит.

Чапчхэ мы готовили вместе.

— Свежих шиитаке не нашла, нашла только сушёные, — сказала Вера.

— Это что это, шиитаке?

— Грибы такие. У нас не растут.

Вера открыла кастрюльку, в которой в воде плавали нарезанные пластинками грибы, похожие на шампиньоны.

— А чапчхэ вообще это что?

— Жареная, нарезанная соломкой говядина с фунчозой, грибами, кое-какими овощами и кунжутом. Сейчас сама всё увидишь. Мой руки.

Приблизительно через час у нас всё было готово. Мы сели, Вера налила мне вина, мы чокнулись — она стаканом с водой, в котором плавали кружочки лайма, я бокалом с вином, — но пить я не стала. Чапчхэ мне понравился или понравилось — не знаю, как правильно, и я умяла целую тарелку.

После ужина Вера приготовила мне кофе со взбитыми сливками и положила на блюдце пирожное-корзиночку с варёным сгущённым молоком, грецким орехом, кленовым сиропом и фундуком.

— Откармливаешь меня, как на убой, — хихикнула я. — Скоро я, как Сомов, в самурайку не влезу.

— Купишь себе что-нибудь широкофюзеляжное, как у меня, — улыбнулась Вера.

Мы разожгли камин в гостиной и включили телевизор.

— Я уже отвыкла от телевизора, — сказала я, глядя на экран, где шло какое-то политическое ток-шоу.

— Не следишь за новостями?

— Слежу, конечно. С нашей работой нельзя не следить. Но если бы не работа, сроду бы не стала смотреть на весь этот цирк и дурдом, какой сейчас в массмедиа творится.

— Думаешь, когда-то было иначе?

— Не то чтобы совсем иначе, но хоть более выборочно. Фильтровали. А сейчас прямо ужас какой-то. Даже не ужас, а ужас-ужас-ужас. Такое несут и так подают, что рука невольно тянется к пистолету.

— А как же свобода слова и доступ к информации?

— Если свобода слова состоит в том, чтобы безнаказанно бредить и лгать, где ключевое слово «безнаказанно», то я против такой свободы.

— Сердитая ты сегодня, — заметила Вера. — Добром это не кончится.

В двенадцатом часу мы по очереди сходили в душ и стали укладываться спать. Вера постелила мне на диване, пожелала спокойной ночи, погасила в гостиной свет и ушла к себе в спальню. Коттедж погрузился во тьму и тишину. В десять минут первого я тихо встала и оделась. Не взяв с собой смартфон, я ощупью пробралась к Вере в спальню. Она, тоже уже одетая, взяла меня за руку, подвела к кровати, усадила и очень тихо, прямо в ухо, прошептала:

— На полу твоя обувь, на кровати верхняя одежда. Надевай.

Когда я оделась, Вера подхватила с пола сумку, опять взяла меня за руку и повела к стеклянной двери, выходящей из спальни на открытую лоджию. На лоджии Вера перелезла через ограждение, бесшумно спрыгнула на землю, и я подала ей сумку. Потом я тоже перелезла через перила и Вера, подхватив за талию, легко опустила меня на землю. Она сделала рукой знак идти за ней. Мы обошли коттедж и перелезли теперь уже через ограду.

Снег ещё не выпал, и вокруг было очень темно. Где-то вверху светила луна, но её закрывала плотная низкая облачность.

От коттеджа мы, не говоря ни слова, прямиком через лес, между сосен, пошли к ближайшим многоэтажным домам, расположенным метрах в трёхстах. У одного из подъездов нас ждала машина, взятая Сомовым на прокат и оставленная во дворе многоэтажки накануне. Когда Сомов отогнал сюда эту машину и на такси вернулся в офис, он отдал мне ключи. Что это за тайная операция, Сомов не спросил. Просто сделал и всё. Сомов никогда ничего не спрашивал — просто делал и всё. Наверное, ещё и поэтому он мне нравился.

Я отдала Вере ключи, она забросила сумку в салон на заднее сиденье, мы сели в машину, Вера завела мотор и, когда он прогрелся, включила фары. Мы поехали в Тамп. Я там раньше не была и поэтому куда и сколько ехать не знала.

В каком-то только ей известном месте Вера свернула с асфальтированной дороги на просёлок, с просёлка в лес и остановилась. Фары погасли. Вера сделала знак выходить из машины. Я вышла. Вера достала из салона сумку, поставила её на багажник, открыла, вынула пакет и подала мне. Я раскрыла пакет. В нём была та одежда и обувь, в которой я лазала на гору на Алтае. Я стала переодеваться. Вера переодевалась рядом. Снятую с себя одежду я складывала в пакет и потом передала его Вере. Вера положила пакет в сумку, туда же положила свой, сумку снова забросила в салон. Мы сели в машину, двигатель завёлся, фары включились.

Мы снова выбрались на просёлок, потом на шоссе и поехали дальше. Через несколько километров Вера остановила машину. Перегнувшись назад, она достала из стоящей сзади сумки разгрузку с несколькими нагрудными и поясными подсумками и кобурой с пистолетом. Вера наклонилась к рулю, надела на себя разгрузку, откинулась и застегнула её спереди. Я протянула ей зелёный берет, который когда-то подарил мне Ваня, и который я держала в руках с момента переодевания. Вера надела берет и привычными движениями рук придала ему нужную форму. Первый раз я увидела её такой, какой она, наверное, раньше и была.

Вера наклонилась ко мне и прошептала в ухо:

— Сиди и ничему не удивляйся. Никто не пострадает.

Она выбралась из машины, оставив дверь открытой.

Я видела, как она встала, повернувшись лицом назад, туда, откуда мы приехали, расставила ноги, приняв очень уверенную позу, достала из одного из подсумков прибор, похожий на продвинутый бинокль и, когда сзади на дороге показался свет фар, посмотрела на подъезжающую машину в этот бинокль. Потом она положила бинокль на сиденье, достала из другого подсумка фонарь, что-то нажала на нём, и засветившимся красным знаком сделала несколько круговых движений, а другой рукой повелительно указала съехать с дороги и остановиться.

Её в свете фар было всю отлично видно. Берцы, камуфляжная форма, разгрузка, подсумки, пистолет, берет с кокардой и шевроном, перчатки без пальцев и лицо, словно высеченное из белого гранита.

Я слышала, как машина сбавила ход, свет фар забегал вправо-влево, машина сползла на обочину и, зашипев сжатым воздухом, остановилась. Вера, убирая фонарь в подсумок, широким шагом направилась к ней.

Я, повернув голову назад, пыталась что-то увидеть, но свет слепил.

Буквально через десять секунд задняя дверь нашей машины открылась, я снова обернулась и увидела, как Вера, осторожно снимая с плеча мужчину, усаживает его в салон в бессознательном состоянии. Уложив водителя на заднее сиденье, Вера сделала мне знак идти за ней и захлопнула заднюю дверь. Я торопливо вышла из машины и побежала к Вере.

— Иди, садись в кабину грузовика и жди меня. — Вера придержала меня за плечо. — Ничего не бойся. Если вдруг кто-то остановится и что-нибудь спросит, скажи, что водитель пошёл отлить. Я быстро вернусь.

— Уже можно говорить? — глупо спросила я.

— Здесь можно, — кивнула Вера. — А там, — она кивнула на нашу легковушку. — Там наша одежда. Иди. Не бойся.

Я побежала к грузовику. Это был КАМАЗ. Я открыла правую дверь и влезла в кабину. Когда я захлопнула дверь, легковушка впереди тронулась и поехала вперёд. Немного погодя она свернула направо в лес и исчезла из виду. Спустя пару минут Вера появилась из леса, скорым шагом подошла к КАМАЗу и влезла в кабину на водительское место.

— Держи. — Она сняла и подала мне берет. — Сегодня больше не понадобится.

Пока я прятала берет за пазуху, мы тронулись и поехали вперёд. Вскоре за поворотом показался наезженный свёрток вправо, и когда Вера на него свернула, стали видны шлагбаум из ржавой гнутой трубы с большим железным зубчатым колесом в качестве противовеса, дощатая будка с окном, покрытая облупленной зелёной краской, неказистый неровный забор. Подъехав к шлагбауму поближе, Вера два раза коротко посигналила и, подъехав совсем вплотную, остановилась.

— Если сейчас пропустят, не проверяя, то всё удалось, — сказала Вера.

— А если не пропустят?

Тут дверь в будке открылась, на кривом крылечке из одной доски показался мужик в оранжевом жилете, надетом поверх ватника, и посмотрел в нашу сторону. Вера выключила фары, мужик махнул рукой — проезжай, отцепил верёвку и шлагбаум поднялся. Вера дала газу и включила фары. Мужик отвернул от света лицо, и мы проехали на территорию участка.

— А внутрь мы как проедем? — спросила я.

— На попутке, — сказала Вера. — А на этом КАМАЗе потом обратно поедем и вернём его хозяину.

На территории вразнобой стояло много разной техники — бульдозеры, экскаваторы, пара самосвалов, какой-то автобус, вагончики, прицепы. Вера нашла свободное место, загнала КАМАЗ поглубже между сваебойкой и скрепером, остановилась, выключила все огни и заглушила двигатель.

— Посидим минутку, пусть глаза привыкнут, — сказала Вера.

— Под попуткой ты что имеешь в виду?

— А вот такой же грузовик, который за грунтом в Тамп заезжать будет. Он перед въездом на станцию остановится, ожидая пока поднимутся ворота. На въезде их не досматривают. Он сразу поедет в туннель. Нам надо на него заскочить, а в туннеле соскочить. А там уж мы разберёмся. Сможешь в кузов взобраться?

— Наверное, смогу, — сказала я неуверенно.

— Я помогу. Всё будет хорошо, — сказала Вера. — Пошли.

Мы по импровизированному кладбищу всевозможной техники подошли к въездным воротам очень близко. Ворот было четверо. Мы остановились за оранжево-жёлтым К-700 с ковшом и спущенными передними колёсами. Вера достала из подсумка бинокль и с минуту внимательно изучала фасад.

— Есть две камеры видеонаблюдения. Статичные. Если грузовик подъедет ко вторым или третьим воротам, то загородит нас от камер, только на вторых воротах нам надо подходить ближе к левому борту грузовика, но за борт не высовываться, а на третьих ближе к правому. Делаем так. Когда пойдём, ты идёшь строго позади меня. Я влезу в кузов и затяну тебя. Протянешь мне две руки. Не одну, а обе, хорошо?

Я кивнула.

Внезапно вторые ворота открылись и из них выехал гружёный грунтом КАМАЗ и уехал по направлению к входному шлагбауму. Мы продолжали ждать. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем послышался шум подъезжающего самосвала и свет от фар зашарил по площадке. КАМАЗ сбавил ход и стал поворачивать к третьим воротам.

— За мной! — скомандовала Вера и побежала к КАМАЗу.

Я побежала следом за ней. КАМАЗ ещё не остановился, когда Вера догнала его, подпрыгнула, ухватилась за верх борта, подтянулась, забросила одну ногу на нижней выступ борта, оттолкнулась и перевалилась в кузов. Спустя секунду она уже перегнулась сверху и протянула мне руки. Я подняла свои намереваясь ухватиться пальцами за Верины пальцы, но она схватила меня за запястья и, я даже оттолкнуться или подпрыгнуть не успела, как подняла меня вверх и, отступая, втянула на кромку борта животом, а потом затянула и дальше. Я упала в кузов. Вера тут же упала рядом. Только тут грузовик остановился. Мы лежали на животах голова к голове.

— Не ушиблась? Не больно? — спросила Вера.

Я отрицательно помотала головой. Я и не понимала, ушиблась или нет, и больно ли мне.

Почти сразу же послышался шум поднимающихся ворот и, спустя несколько секунд, грузовик снова тронулся, проезжая внутрь станции. Ворота, все ещё поднимаясь, проплыли где-то над нами, потом почти без паузы стали опускаться, а грузовик проехал метров десять вглубь станции и остановился.

— Верунчик, — послышался голос водителя.

«Он что, Веру зовёт?» — с ужасом подумала я.

— Вера! — снова позвал водитель. — Ну что, не надумала за меня замуж выйти?

— Езжай уже, жених, — послышался довольно звонкий, но равнодушный женский голос. — У нас двоежёнство законом запрещено.

— Так я сегодня не женат, — засмеялся водитель.

— Вот я завтра спрошу у Натальи, когда ты женат, а когда нет.

— Эх, Вера-Веруша, — воскликнул водитель, и КАМАЗ тронулся с места. — Эх…

Из-под ярких ламп грузовик въехал под свод туннеля и довольно медленно поехал под уклон, через каждые несколько метров подскакивая на поперечном препятствии — видимо, что-то вроде лежачего полицейского.

— Вставай! — Вера тронула меня за плечо. — Держись за борт, не высовывайся. Когда я спрыгну, сразу за мной прямо на борт становись ногой и прыгай. Не бойся, что высоко, я тебя подстрахую. Просто спрыгни. Не упади сверху, а спрыгни, хорошо?

Я кивнула. Господи, потренироваться надо было хоть разочек. Я ж не десантник какой.

Я долго сидела на корточках, держась за борт и низко наклонив голову, чтобы не высовываться. Лишь один раз выглянула, но ничего интересного не увидела — лишь плохо освещённый туннель, уходящий назад и вверх. Вера часто приподнималась и смотрела не назад, а вперёд, поверх кабины. Через какое-то время Вера шагнула ко мне, и, взяв за плечи двумя руками, чуточку встряхнула, подбадривая.

— Всё, сходим. Как я спрыгну, ты сразу за мной. Пошли.

Вера, опёршись рукой, просто перемахнула через борт. Раздумывать и бояться мне было некогда, но прыгать, как она, я не умела. Я поставила одну ногу на борт, поднатужилась, толкнулась другой ногой, как бы вскакивая на борт, зажмурила глаза и тут же спрыгнула. Если бы Вера не подхватила меня, я бы брякнулась как следует, а так просто сильно ударилась ногами о землю и села на попу. Вера тут же подхватила меня, поставила на ноги и, толкая, прижала к стене. КАМАЗ несколькими метрами дальше как раз выезжал из туннеля под яркий свет.

— Молодец, — сказала Вера. — Ты очень смелая.

Я и сама себе поражалась и даже гордилась собой и потому осмелилась спросить:

— А почему мы дальше не поехали?

— Потому что не знаем, куда он едет, — сказала Вера. — Может, он на этом уровне остановился и его сейчас начнут грузить, а тут мы в кузове сидим. Идём.

Мы вдоль стены добежали до выхода из туннеля, но выходить не стали. Вера из-за стойки выглянула наружу.

— Что там?

— Это уровень Лабиринт. Тут склады, — сказала Вера. — Охраны не видно, но она обязательно есть. Только непонятно, какая. Посмотреть бы, как они выглядят, во что одеты. Сейчас дождёмся следующего КАМАЗа. Перед ним выйдем и встанем слева у стены. Вон там дверь, видишь? Это шестая дверь западного коридора. Мы в неё попробуем выйти, а в коридоре пойдём в противодверь, которая на первом уровне в игре была чёрною дырой-заплаткой. Надеюсь, там и в самом деле туалет, или гардероб, или бытовки. Тогда нам повезло.

Когда позади в туннеле послышался шум подъезжающей машины и вдалеке показались колеса, мы перебежали туннель справа налево, вышли, свернули к стене и встали лицом друг к другу, словно разговариваем. КАМАЗ выехал из туннеля. Я, не поворачивая головы, скосила глаза на кабину. Водитель равнодушно глянул на нас, проезжая мимо, и мы тут же быстрым шагом пошли параллельно КАМАЗу к дверям. Только Вера взялась за ручку, как дверь открылась и нам навстречу, пятясь спиной вперёд, показался мужчина, несущий ящик. Ящик был длинным и стало понятно, что второй его конец тоже кто-то держит там, в коридоре. Вера одной рукой широко распахнула дверь, придерживая её открытой, а другой подтолкнула меня за створку, пряча.

— Спасибо, — пробурчал мужчина, стараясь не задеть ящиком за косяки.

— Куда несёте? — деловито спросила Вера.

— В двести шестую, — ответил мужчина. — Есть там кто?

— Да вроде есть, — сказала Вера.

Мужчины вынесли ящик и пошли дальше. Одеты они были в камуфляж, в общем-то похожий на наш с Верой. На мой взгляд, все они похожи. Мы быстро проскочили в дверь, и та за нами захлопнулась.

— Отлично, — сказала Вера. — Идём.

Повернув направо, она быстро пошла по пустому коридору. Я поспевала следом. Впереди из противодвери кто-то вышел. Вера резко остановилась, придержала меня, встала передо мной, спиной к выходящему, и тихонько сказала:

— Согнись, завязывай шнурок.

Я приспустилась на одно колено и, наклонив голову пониже, развязала на ботинке шнурок и стала завязывать заново. Вера, стоя надо мной, тем самым загораживала меня. Мимо нас прошёл мужчина. Я видела только его ноги. Как только он прошёл, я поднялась, и мы пошли дальше. Ни на секунду не задерживаясь, Вера толкнула противодверь и вошла. Перед нами снова был коридор, только узкий и не очень длинный. Никого в коридоре не было, но зато среди прочих были две двери с буквами «М» и «Ж». Мы вошли в женский туалет, прошли мимо раковин умывальника вглубь, Вера открыла одну из кабинок, пропустила меня, вошла следом, притворила дверь и повернула защёлку.

Я с облегчением выдохнула. Только захотела открыть рот, как Вера приложила палец к губам и тут же жестом показала, будто снимает штаны, и указала мне на унитаз. Я расстегнула штаны, спустила их вместе с трусиками, села на унитаз, потужилась несколько секунд и начала писать. Когда журчать перестало, Вера нажала на слив и, показав мне жестом — сиди, открыла защёлку и вышла. Я слышала, как она в умывальнике открыла воду и помыла руки. Потом я услышала, как она вернулась к кабинкам и поочерёдно заглянула в каждую из четырёх кабинок. В пятой сидела я. Вера открыла дверь.

— Никого нет, — тихо сказала она. — Закройся и сиди здесь. Я сейчас найду какую-нибудь местную одежду и приду. Когда приду, то покашляю. Если в туалете кто-то будет, ты молчи. Если никого не будет, то отзовись.

— Как отозваться? — спросила я, надевая штаны и застёгиваясь.

— Как угодно, Тань. Тебя услышу только я, — улыбнулась Вера.

— Ну да, — сообразила я. — Только ты недолго, ладно?

Вера снова улыбнулась.

— Закройся, сядь и сиди. Я быстро.

Она закрыла дверь. Я повернула защёлку. Услышав, как Вера вышла из туалета, я подошла к унитазу, опустила крышку и села, продолжая прислушиваться. Было тихо, только в бачке рядом, набираясь, журчала вода.

За десять бесконечно долго тянущихся минут в туалет никто не входил. Потом я услышала звук открывающейся двери, шаги и Верино покашливание. Я соскочила с унитаза и, открывая защёлку, обрадованно позвала:

— Вера, я тут!

Мы снова закрылись в кабинке. У Веры в руках был чёрный полиэтиленовый мешок. Такие обычно используют под мусор. В мешке что-то лежало. Вера поставила мешок на крышку унитаза и негромко сказала:

— Так, переодеваемся. Разувайся, натягивай прямо сверху вот эти штаны и халат.

— Что это?

— Это местная униформа. На медицинскую похожа. Когда я с Зивой была, видела, что большинство персонала здесь именно в такие костюмы одето. Разного цвета. Тебе голубой, мне зелёный. Не знаю, что это значит. Может быть, ничего.

Когда я натянула голубые штаны поверх своего камуфляжа, Вера присела, ощупала мои ноги и сказала:

— Нет, не пойдёт, снимай. Слишком толсто. Свои куртку и штаны сними и снова надевай это.

Она тоже начала раздеваться. Когда мы, поминутно задевая друг друга, раздевались, в туалет кто-то вошёл. Вера приложила палец к губам, и, держа свою разгрузку и куртку в руках, села на стульчак.

Посетительница зашла в кабинку, стукнула крышка унитаза, зашуршала одежда, потом на мгновение стало тихо, потом зажурчала струя, потом посетительница пукнула. Вера громко шмыгнула носом и пошевелилась, чтобы в нашей кабинке не было уж слишком тихо. В соседней снова зашуршала одежда, раздался звук смыва, щелчок защёлки. Было слышно, как в умывальнике зашумела вода, потом звук отрываемого бумажного полотенца, потом звякнула крышка урны и наконец раздался хлопок входной двери.

Мы принялись переодеваться дальше. Снятую одежду Вера сложила в мусорный мешок, туда же, завернув в куртку, положила свою разгрузку с пистолетом и биноклем.

— Обуви другой нет. Обуваем своё. Штанины и рукава подверни внутрь. Немного великоват тебе костюм.

В довершение наряда Вера подала мне шапочку и маску.

— Надевай. Лучше маскировки не придумаешь.

У Веры тоже была шапочка и маска.

— Бери мешок, — сказала Вера. — Встанешь мне на руки, я тебя подниму. На потолке квадратик-панельку вверх толкни, он поднимется. Над ним пустота. Мешок туда засунешь, а панельку на место.

— А ты меня будешь все время держать?

— Буду. Давай, ногу сюда, к перегородке прислоняйся, она крепкая.

Она сцепила руки, я встала на них сначала одной ногой, потом обеими, и она меня подняла приблизительно до уровня своей груди. Я так торопилась всё сделать быстро, ведь Вере было тяжело меня держать.

— Всё, опускай!

Я наконец опять оказалась на полу и облегчённо выдохнула. Вера уже открыла дверь кабинки и выходила. Я за ней.

— Моем руки и топаем в восточный коридор.

— А там?

— А там нам надо в столовую, а потом на эскалатор и вниз.

— А в столовую зачем?

— Вилку взять, — сказала Вера. — Я свою в мешке оставила.

— Забыла, что ли? — удивилась я.

— Представь себе.

Мы вышли из туалета, потом в главный коридор и как ни в чём не бывало пошли в столовую.

— Если специально фиксировать, то я, конечно, не забуду, — на ходу говорила Вера. — Электронный мозг не забывает отложенные задания. Но я фиксацию делаю не всегда. Контроллер же я не забыла, а вилку забыла. Ничто человеческое мне не чуждо.

— И что, ты можешь вот так забыть и, например, опоздать куда-нибудь?

— Теоретически могу, но именно из-за забывчивости со мной такого практически ни разу не было. А вот если обстановка постоянно меняется и всего предусмотреть нельзя, и поминутно возникает очень много незапланированных задач, то всегда есть риск что-то упустить из виду. На самом деле это не совсем то, что забыть, но люди это так называют. Ой, я забыла взять зонтик. Но это не забыла, ведь такой конкретной задачи, взять зонтик, и не было. Просто, зонтик вдруг понадобился, а его, оказывается, нет. Не было предусмотрено, что он понадобится. Вот сейчас вдруг раз, и нам зачем-нибудь понадобится теннисный мячик, а у нас с тобой его нет.

— Забыли, блин, взять, — хихикнула я, всплеснув руками.

— Именно, — кивнула Вера. — Люди почти всё называют не так, как оно есть.

Мы шли по коридору под камерами наблюдения, с виду две непринуждённо болтающие друг с другом сотрудницы Тампа. Пару раз нам навстречу попадались спешащие по своим делам другие сотрудники и, хотя все были без масок, а мы в масках, никто особого внимания на нас не обращал. Видимо, всё же, маски на лицах не были редкостью или чем-то необычным. С масками сейчас везде так, не только в медицинских или научных учреждениях, но и просто на улице, в автобусе или в магазине.

— Если всё называть не так, как оно есть, то как же друг друга понять? Мне кажется, ты преувеличиваешь, — возразила я.

— Если и преувеличиваю, то не особо. Посуди сама. Предметы мы называем вполне определённо, но это и понятно. Поступки и действия уже гораздо более условно. От контекста один и тот же поступок, одно и то же действие меняет свою окраску порой радикально. Вот как забыл и не предусмотрел. Или можно сказать, покалечил Федю, а можно, защитил Машу. Действие одно и то же, а смысл получился чуть ли не противоположный. А что касается не предметов и не поступков, а понятий более общего характера, то там и вовсе полная свобода в интерпретации.

— Например? — спросила я. — Что-то я не пойму, что это.

— Что угодно, — сказала Вера. — Например, религия, бог, кольцо всевластия, расовая теория, история, понятие пола, сестры во Христе… Что угодно. Все эти понятия очень расплывчаты и в разных интерпретациях настолько расходятся, что являются источниками антагонизмов. Но при этом люди очень любят оперировать такими понятиями. Это придаёт им ощущение значимости. Любят соглашаться или не соглашаться с чужими суждениями о них. Это даёт им ощущение посвященности в нечто высокое, почти сакральное. Любят спорить о них. Это даёт им ощущение причастности, доступа в некий круг имеющих право. Если в чём-то такой многозначной неопределённости не хватает, а то и вовсе нет, то люди её туда добавят, не сомневайся. Иначе как ощутить себя значимым, посвящённым, причастным. А потому берём, например, Гарри Поттера или Курочку Рябу и отыскиваем или высасываем из пальца в них отсылки к тем же религии, истории, расовой теории, половому диморфизму, теории струн и так далее до бесконечности, и вот уже есть о чём поговорить.

— Ой, Вера, — усмехнулась я. — Только не изображай из себя циничного терминатора, насмехающегося над людьми, как над тупиковой ветвью эволюции.

— Тупиковая ветвь, это я, — сказала Вера. — Помнишь, Николай Иванович Переверзев на это указывал.

— То есть ты не стремишься быть значимой, посвящённой, причастной и себя совсем не любишь?

— Да, — согласилась Вера. — Я циничная сволочь. Я никого не люблю. Мне по уставу не положено.

— А своих бойцов? — тут же спросила я. — Ты же говорила, что любишь их всех.

— Ну, ты интересная, подруга, — вскинула Вера брови — это она освоила очень хорошо. — Как можно не любить свои руки, или свои ноги, или свою голову и даже свою задницу. Они и я — мы одно. Ты на что-то своё можешь пенять?

— Конечно, могу! — ухмыльнулась я.

— А не любить? Чтобы прямо-таки до отторжения?

— Конечно, не могу, — хмыкнула я.

— Ну вот.

— Что, вот?

— А то, что я их люблю, потому что они дают мне возможность побеждать. Главное же победить?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Может быть и да. А что такое победить, кстати?

— Ты же сейчас не про битву при Трафальгаре и не про партию в шахматы говоришь? — спросила Вера. — Мне кажется, победить, это не изменить своим убеждениям, а даже укрепить их.

— А цена при этом важна?

— Конечно, важна, — заявила Вера. — Ведь, ради победы очень многие могут погибнут. И если после смерти я, будучи победительницей, стану разговаривать с ними, а они мне заявят, что погибли зря, то я никого не победила, я всё просрала. О жизни можно жалеть, но о смерти-то нельзя. Я не про смерть под капельницей или на утке. Всё равно все умрут. И Сергей Игоревич умер, и Наталья Валерьевна умрёт.

— И я, — сказала я.

— И ты, и я тоже, но ты, по крайней мере, можешь предположить, как ты умрёшь, а как умру я, я понятия не имею. Может, меня Сомов на запчасти распаяет.

— Тьфу на тебя! — возмутилась я. — А может, наоборот, Сомов тебя сделает бессмертной.

— Когда выйдешь замуж за Ваню, — сказала Вера. — И родится у вас дочка, вот и будете вы бессмертными. А я тупиковая ветвь, сказано же. Во мне неживого больше, чем живого, и это не объёмом или весом измеряется.

— Вера. — Я прямо-таки остановилась. — Не говори так даже в шутку!

— На камерах мы в этих халатах и с этими разговорами и размахиваниями руками выглядим так аутентично, что никакие актёры так сыграть не смогут, — сказала Вера, тронув меня за плечо. — Идём дальше.

Мы уже свернули в восточный коридор, пройдя половину западного и весь южный.

— Почему нас никто не остановил, не задержал? — удивлённо спросила я.

— Кто бы тебя задержал, Таня? Ты управляешь вселенной. У тебя не то что мысли не возникло о том, что кто-то тебя может задержать, у тебя мысли о мысли не возникло. Откуда взяться твоему задержанию?

— А у тебя?

— У меня тоже не было. Ни у кого не было.

— А если бы было?

— Ну, тогда я не знаю. Управлять вселенной, имея об этом мысли, невозможно.

— Тьфу на тебя ещё раз! — Я даже ногой топнула. — Троллишь меня всё время.

— Сильных не троллят, — жёстко сказала Вера. — А ты сильная.

А ведь, действительно, я на какое-то время даже забыла об окружающем и о том, что мы делаем. Жалко, что в это время у меня не было с собой какого-нибудь диктофона, чтобы всё это записать. Вера говорила обо всём так просто, как я о селёдке под шубой. Она об этом не думала, она это знала и, может быть, в этом не отличалась ни от кого! Ни от самого умного, который знает всё, ни от самого последнего больного придурка, который уверен, что чувствует всё, и она меня заразила, и для меня не было ничего важнее, чем то, о чём мы говорим. Я тоже не думала.

Я не каждый день хожу в рейды с киборгом, который идёт изменять время. Я вообще в самом офигительном состоянии была, когда мы на гору лезли и когда я с неё писала — тут про Ваню или Витю с нашем сексом даже упоминать не буду, — а там я была со вселенной, в алформации, не знаю в чём…

В халате, в подвёрнутых голубых штанах, только что Вера меня поднимала в туалете, а кто-то пукал, а я была в центре вселенной, я сама центром была. Как объяснить? А читать будут Веру, ужас какой, понимаете? Её будут читать, а она, тупиковая ветвь, людей использует для своей победы. Наверняка, она улыбнулась этой своей улыбкой, которая иногда действует так, что хоть правда помирай, а иногда такая железобетонная, что хоть снова помирай, а она через маску говорила и не видела я никакой её улыбки, зато представить могла любую, какую захочу.

Когда мы приблизились к входу в столовую, я сказала:

— Давай, я сама вилку возьму?

— Если там открыто, — сказала Вера. — Ночь, всё-таки, а это не туалет.

— Так возьму?

— Давай, — кивнула Вера. — Я тут подожду.

Я подошла к двери, где так и было написано «Столовая» и ниже на вывеске более мелким шрифтом расписание работы с указанием смен, и дёрнула дверь. Дверь была не заперта, и я вошла. Слева было что-то вроде гардероба — там стояли вешалки для одежды, правее и дальше был довольно большой обеденный зал, уставленный столиками, а за ним виднелась раздаточная стойка. Я пошла к ней.

— Мы ещё закрыты! — услышала я. За стойкой, между плит и разделочных столов показалась женщина в белом халате и в колпаке. — Через сорок минут смена откроется.

— Нет, у меня своё есть. — Я махнула рукой куда-то назад. — Я вилку забыла захватить. Вилку хотела у вас попросить.

— А-а-а, вон в лотке возьмите, — указала повариха на стойку. — Только принесите потом, пожалуйста.

— Обязательно! — воскликнула я. — Спасибо!

Я подошла к стойке, и у кассы в красном пластмассовом лотке увидела ложки, вилки и ножи. Я взяла вилку, подняла её в руке, словно показывая поварихе.

— Вот. Спасибо!

Она кивнула.

— Ну что, вооружилась? — спросила Вера, когда я вышла в коридор.

Я вынула вилку из кармана и показала Вере.

— Два удара, восемь дырок, — хихикнула я.

— Пусть будет у тебя, — сказала Вера. — Для самообороны.

Вот я тоже не всегда понимаю, когда она шутит.

Когда мы из восточного коридора снова зашли в Лабиринт, Вера действовала вполне по-хозяйски. Не было у неё усталости, утомления от постоянного эмоционального напряжения, которое накапливалось у меня. Казалось, всё у неё под контролем, и она будто бы всё время знает, что делать в каждый следующий момент. Ни одной секундочки какого-то сомнения или нерешительности. Глядя на неё, я понимала, как важно, чтобы кто-то такой всегда был рядом и контролировал буквально каждый твой шаг, и мало того что контролировал, а фактически каждым твоим шагом и управлял.

Будто бы сами собой мы оказались в подсобке, расположенной недалеко от турникетов и когда вышли оттуда, в руках у нас были пластмассовые прямоугольные вёдра с водой и пеной и щётки и мы катили, одна ухватив спереди, другая толкая сзади такую стойку-вешалку на колёсиках, на которой были ёмкости с химикатами, стояли щётки-швабры с длинными ручками, и висели щётки поменьше — ручные, какие-то тряпки-полотенца и ещё что-то. Я такой агрегат вообще видела впервые. И вот мы, две уборщицы в респираторах, защитных очках и косынках, в ярких резиновых оранжевых перчатках и оснащённые всеми необходимыми моющими приспособлениями, под взглядами персонала деловито проследовали через турникеты, ступили на эскалатор, балансируя своей тележкой и вёдрами, и покатили вниз, тут же принявшись обрабатывать из пульверизаторов боковые стенки и вытирать движущиеся перила. Вот тогда я прекрасно поняла, что Вера проникнет куда захочет, будь то аэропорт, склад, корабль, кинотеатр, офис, молочная ферма, и ей для этого не понадобится гранатомёт и винтовка. У неё отсутствуют нервы, у неё аналитическая наблюдательность и она с такой скоростью всё просчитывает и так минимально и выверено импровизирует, что это воспринимается абсолютно обыденно, естественно, реально. У меня так лишь в столовой с ложкой получилось, а у неё везде. Терминатор с шестиствольным пулемётом в сравнении с ней, как экскаватор, пытающийся танцевать, в сравнении с балериной.

Внизу, на третьем уровне, была уже совсем другая охрана. Вера, сматерившись на застрявшую при сходе с эскалатора тележку, сердито шмякнула тряпку в ведро и тут же обернулась к охраннику:

— Где тут у вас воду поменять? Тележка пусть пока тут постоит.

И мне:

— Вёдра бери, чё встала, как корова! До утра тут будем с мылом в жопе скакать!

Я торопливо подхватила вёдра и запнулась, расплескав воду по плиткам пола. Совсем не намеренно.

— Б…дь, Люда! Ну, ты чего сегодня как варёная! — Вера выдернула из стойки швабру, подтирая за мной.

— Вон туда идите, там туалет и умывальник есть, — указал охранник, открывая турникет.

Вера сунула швабру в стойку, догнала меня и выхватила из руки одно ведро.

— Давай мне.

Когда мы, свернув за угол, оказались в туалете, Вера быстро закрыла дверь. Здесь был маленький туалет, персональный, так сказать, на одно место.

— Так, воду сольёшь, потом мой вёдра, не торопись, хозяйничай тут. Не закрывайся, наоборот, дверь нараспашку. Кто придёт, уступи, пусть пользуется, а ты жди. Я скоро приду. Если мы быстро на эскалатор не вернёмся, будут проблемы, поэтому я их сейчас улажу и вернусь. Поняла?

Я кивнула, и Вера пошла обратно.

Я медленно слила из вёдер воду в унитаз, спустила воду, постояла, прислонившись к стене, и стала в раковине споласкивать ведро, потом другое.

Кто-то из коридора заглянул в туалет, увидел меня и собрался уйти.

— Вам в туалет? — тут же высунулась я. — Идите, а то я долго провожусь. Я в коридоре подожду.

Забрав ведра, я вышла в коридор. Только уселась на ведро, как из-за угла показалась Вера с охранником.

— Людка, твою мать, — услышала я громкий хабалистый голос Веры. — Ты что тут расселась, как на именинах? Поменяла воду?

— Там занято, — недовольно сказала я.

— Давай, поднимай задницу. — Вера схватила одно ведро. — Сергеич говорит, ихний пролёт вниз тоже надо обработать.

— Они чё там, совсем …нулись что ли? — Я устало поднялась с ведра.

— Кто в туалете? — спросил охранник.

Я равнодушно пожала плечами. Все уставились на дверь, и тут она открылась и оттуда вышел мужик.

— Здоров, Володя! — Он за руку поздоровался с охранником. — Тоже сюда? — рассмеялся он.

— Ты к себе сейчас? — Спросил Володя.

— Ну да, — кивнул мужик.

— Проводи девчонок, им на вашей стороне турникеты тоже обработать надо.

— Людка, беги за телегой, — скомандовала Вера. — У вас там будет, где воды набрать или отсюда тащить? — обратилась Вера к мужику.

— Будет, наберём, — кивнул мужик.

По третьему уровню мы передвигались в сопровождении. Вера с мужиком шли впереди, о чём-то болтая и неся по пустому ведру. Я следом катила тележку. В одном месте Вера остановилась, тронув попутчика за плечо, потом наклонилась, и, задрав штанину до колена, показала ему свою голую ногу. Голая Верина нога, обутая в ботинок с высокой шнурованной голяшкой, смотрелась трогательно.

«Вот это о чём она ему рассказывает?» — подумала я, когда после паузы мы пошли дальше. Я в маске, толкаю, как дура, тележку — и увидела, как он приобхватил Веру за талию. «Вот сейчас она ему в морду даст!» — со страхом и восторгом подумала я. Она в халате, в этих зелёных штанах, идёт с грацией бульдозера, таща в руке ведро, а он… Но ничуть не бывало! Его рука немножко сползла с Вериной талии на её попу, а она ещё и бёдрами туда-сюда вертит! Чем там вертеть?! Она же как гончая в мешке из-под картошки! Он что, дурак? Она в маске и очках! У них вообще, что ли, тормозов нет?! Он кого там видит, мама моя?! От неё же даже потом не воняет, если это феромоны какие-то! От меня-то в тот момент воняло всем, чем только можно придумать, метров на пять даже сквозь халат.

В итоге мы набрали воды, и он привёл нас на другой эскалатор, который на четвёртый уровень, и провожал там Веру так, будто свою возлюбленную на Масковский фаллоимитатор, летящий на Марс, сажает. Мне со своей тележкой даже завидно стало, и потому, когда мы ехали на эскалаторе, я наконец не выдержала и, сняв маску, спросила:

— Вера, а его как зовут?

Вера тоже сняла маску и ответила, улыбнувшись:

— Максим.

— А-а-а, — сказала я, сделав лицо овцы. — Ну тогда понятно.

— Это просто гипноз, Тань, — сказала Вера. — Нас этому тоже учат.

— Понятно, — кивнула я. — И как часто ты им пользуешься?

— С тобой не пользуюсь, — ответила Вера, глядя мне в глаза. — Почти ни с кем не пользуюсь. Ты же понимаешь, что при длительном взаимодействии это невозможно?

— Как же меня задолбало это твоё взаимодействие! — не выдержала я. — Взаимоотношение — это, взаимоотношение, понимаешь?

— Не соглашусь, — сказала Вера. — Взаимоотношение — это то, что каждый предполагает, а взаимодействие — это то, что с каждым происходит. Абсолютно разные вещи. Взаимодействие объективно, а взаимоотношение субъективно.

Я не придумала, что тут возразить, и надела маску обратно. Вера тоже надела маску и сказала:

— Лучше нет, когда взаимоотношение и взаимодействие совпадают.

— А так бывает? — спросила я, злая, как собака.

— Обычно практически нет, — сказала Вера. — У нас с тобой практически да.

Вот же ж сука какая у меня сестричка.

Внизу нас встретили двое охранников. Здесь Вера даже и не пыталась ничего предпринять для того, чтобы пойти на уровень, а охранник сразу сказал:

— Сверху звонили, но здесь абсолютно закрытая зона, езжайте сразу назад. — И он указал рукой на вторую полосу эскалатора, идущую вверх.

— Мы в курсе, — спокойно сказала Вера. — Он же старший? — спросила она, указывая на второго охранника, виднеющегося за стеклом охранной будки.

Охранник тоже оглянулся на будку и кивнул.

— Вот, покажи ему. — Вера протянула охраннику какую-то бумагу или карточку.

Охранник карточку взял и ушёл в будку.

— Сейчас ничему не удивляйся, — сказала мне Вера.

А чему я уже могла удивляться? Она останавливает грузовики, усыпляет водителей, водит КАМАЗы, прыгает, как Человек-паук, сильна, как подъёмный кран, всеми манипулирует, предвидит всё на свете, матерится, как сапожник, ничего не боится, владеет гипнозом… Она даже могла бы всех тут перебить голыми руками, я сама такое видела, или со всеми переспать, правда такого я не видела… И тут раздался выстрел.

Из будки вышел охранник, убирающий пистолет в кобуру. В будке я ничего не увидела, когда посмотрела туда сквозь стекло.

— Идите, — сказал охранник. — На уровне никого нет. У вас пятнадцать минут. Потом я объявлю тревогу.

Вера схватила меня за руку, и мы побежали. Так быстро я ещё не бегала. Даже на соревнованиях в школе. Маску с себя я, конечно же, сорвала, и она болталась у меня на шее. Мы несколько раз куда-то круто сворачивали, я с трудом за Верой поспевала, и мне было непонятно, это я сама так бегу и мне Верина рука только мешает или это Вера так меня тянет, что я едва успеваю переставлять ноги. Но когда Вера наконец-то отпустила мою руку и сама с разбегу уселась на стул перед каким-то пультом, я, согнувшись и уперев руки в колени, едва могла дышать.

Что там делала Вера, я совершенно не видела, но вскоре она потянула меня за халат к пульту:

— Смотри сюда. Я тебе махну рукой и надо вот здесь набрать вот эти цифры, вот на бумажке написаны, и нажать вот эту клавишу, а потом вот эту. Таня, видишь? Вот здесь и здесь.

— Я не смогу, Вера, — выдохнула я. — Я не понимаю…

— Дай мне вилку. Вилку дай. Где она у тебя?

Я судорожно сунула руку в карман халата и вытащила вилку. Вера взяла вилку, опять схватила меня за руку и куда-то потащила.

Уже в другом помещении она снова отпустила меня и стала открывать какой-то металлический настенный шкаф.

— Смотри сюда. Видишь вот эти жёлтые провода? Ты в перчатках, не бойся. Держи вилку. Вот так держи, двумя пальцами. Вон окошко стеклянное, видишь? Видишь? Мы сейчас только там были, это пульт, видишь?

Я кивнула.

— Я тебе махну оттуда рукой вот так и ты вилку вот сюда прислони. Вот сюда и сюда, хорошо? И не бойся. Током тебя не ударит. Здесь 24 вольта всего. На жёлтое. Хорошо? Сможешь? Таня?

Я уже маленько отдышалась.

— Вера, смогу! Иди! Смогу! Обещаю…

Это «обещаю» у нас было уже как заклинание. Она очень быстро поцеловала меня и убежала, и через несколько секунд я увидела её сквозь стекло за пультом. Я махнула ей рукой, но она, может, даже ничего и не заметила. Даже не присев, она склонилась над пультом и принялась там что-то делать. Потом она подняла голову, держа руки где-то там, на кнопках, увидела меня и сильно кивнула — «Давай!»

Я протянула руку с вилкой в пальцах внутрь щитка, прицелилась поточнее в жёлтые клеммы, прислонила к ним вилку, замкнув их, и тут меня обильно вырвало съеденным накануне чапчхэ.

Глава 20

От появления никуда не денешься. Если не рассказать, что я вдруг появилась там, где меня ещё секунду назад не было, то ничего не получится. Нужно въехать на бричке в город N, нужно материализоваться на Патриарших, откуда-то взяться нужно, родиться где-то и приехать или прямо и жить-быть в нужное время и в нужном месте, как те старик со старухой.

Наверное, тысячу раз я читала или видела в кино, как герой выплывает из небытия, и его мутный взгляд блуждает в тумане, где неясно темнеют непостижимые силуэты. Какое-то время спустя над героем проявляется незнакомое лицо, а он вслух или мысленно вопрошает: «Где я?», или «Кто я?», или ещё что-нибудь подобное, что якобы должно прояснить ситуацию.

У меня ничего такого не было. Ниоткуда я не выплывала в окружении туманных силуэтов. Просто ноги у меня подкосились, и мгновенно накатили такая тошнота и такой позыв по большому, что пока я падала на землю, то успела и обблеваться и, уж извините, обкакаться. И вот я криво сижу на этих самых подкосившихся ногах, упираюсь руками в траву, а передо мной рвота, а подо мной… А подо мной сами понимаете что. При этом я совершенно голая, вокруг берёзы, неподалёку детская игровая площадка с двойными качелями, горкой и песочницей, а кругом щебечут птички. И знаете, чему я обрадовалась? Я луже обрадовалась. Справа от меня, буквально в трёх шагах, виднелась дорога в две разъезженных, но довольно глубоких колеи, наполненных грязной водой, и вот этой дорожной луже я обрадовалась, потому что больше всего мне хотелось скорей обмыть бедро и ноги. Встав на четвереньки, а потом на ноги, я дошла до дороги, забрела в лужу и сделала то, что хотела. Пока я грязной водой обмывала ноги, то обратила внимание, что крестика на мне тоже нет.

Гадать, кто я, мне было не нужно. Я прекрасно соображала, никакой прострации у меня не было, просто сильно колотилось сердце, и во рту стоял ужасный кислый привкус. Жгло всё. Вода в луже была тёплая, и вообще было тепло, и я понимала, что это, наверное, Тамп при замыкании цепи вилкой что-то там сделал со своим темпорально-алформационным, прости господи, полем, а я туда угодила. После трёх лет тесного общения с киборгом из будущего такие вещи не удивляют и не ставят в недоумение, а, наоборот, кажутся наиболее простыми и логичными. А что ещё-то со мной должно было произойти? Просто, теперь надо выяснить, когда и где я, найти Веру, а там будет видно, что делать дальше.

За детской площадкой виднелись дома. Туда я и пошла. На краю площадки стояла урна с вставленным в неё мусорным пакетом синего цвета, в котором одиноко лежала пустая бутылка. Я вынула бутылку, потом вынула пакет, разорвала его и сделала себе некое подобие мини-юбочки, связав на поясе кончики узелком. Потом взяла бутылку и стала читать всё, что на ней написано. По-русски написано! — отметила я.

Напиток безалкогольный сильногазированный «Миранда». Состав меня не интересовал. Изготовитель: Россия, Алтайский край, село Бочкари. Отлично! Объём… Произведено по лицензии… Пейте охлаждённым… Дата где? Даты нигде не было, одни какие-то коды.

Я бросила бутылку в урну и пошла к ближайшему дому. Двухэтажный, вокруг фиолетовый забор из пластика или металла, в заборе калитка. Это задняя сторона участка. Улица и главный вход, видимо, с другой стороны и это опять хорошо. Я, как Вера, старалась всё анализировать. Калитка была не заперта, и я вошла на участок. К дому слева примыкала терраса, на террасе стол, несколько стульев, рядом диван-качалка, на диване плед — именно то, что мне сейчас надо.

Я поднялась на террасу, взяла плед и завернулась в него.

Тут дверь из дома на террасу открылась, и в проёме показался робот-тележка. Низ, как тумбочка на колёсах, середина, как столик, над столиком стойка, над стойкой голова в виде монитора, по бокам руки-манипуляторы, на столике множество разных ванночек-ниш, тумбочка залеплена наклейками и кое-где разрисована фломастерами. Наверняка, дети рисовали.

— Здравствуйте, — сказал робот мужским голосом. — Вы находитесь на частной территории без согласия владельца. Могу ли я чем-то вам помочь?

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Я Пырзик, а как ваше имя?

— Я Таня.

— Очень приятно, Таня, — сказал Пырзик. — Могу ли я быть чем-то вам полезен?

— Пырзик, принеси мне попить воды, — сказала я.

Он развернулся и исчез в дверях. Я села на стул. Всё-таки я очень устала и сейчас почувствовала это.

Через минутку Пырзик опять появился на пороге. Очень ловко съехал с него, и я поняла, что по ровному он ездит на колёсиках, а когда надо переступить, подняться или спуститься, у него снизу срабатывают специальные манипуляторы и он проходит перепады на них и снова становится на колёсики. Его стол-площадка при этом плавно опускается или поднимается. В специальном круглом углублении на столе у Пырзика стоял стакан с водой для меня.

— Пожалуйста, ваша вода, Таня, — сказал он, остановившись передо мной.

Я с удовольствием попила.

— Спасибо, дорогой, — сказала я. — Дома кто-нибудь есть?

— Дима и Аня на работе, — сказал Пырзик. — Витя и Маша в школе.

«Эх, Пырзик, — подумала я. — Ты правда такой наивный или уже кому надо на меня настучал и сейчас приедут?»

— А где работает Аня? — спросила я.

— Она преподаёт в университете теоретическую механику, — сказал Пырзик. — По расписанию у неё сегодня лекции до шестнадцати часов двадцати минут.

— Напомни мне, сейчас сколько времени? — спросила я.

— Сейчас десять часов восемнадцать минут, — сказал Пырзик. — У вас не включён двойник.

«Очень хорошо, — подумала я. — У меня нет какого-то двойника».

— Не нужно ли вызвать экстренную службу? — спросил Пырзик.

— Нет, не нужно, — сказала я. — Вызови Аню. Я ведь могу с ней поговорить?

— Да, конечно. Вызываю.

Через несколько секунд я услышала:

— Да, Пырзик, я слушаю, — потом, судя по всему, она увидела меня. — Вы кто?

Я на экране Пырзика тоже её увидела. Женщина лет тридцати в деловом костюме шла по коридору, где было много молодёжи. Я не могла не узнать по виду типичный университетский коридор — сама провожу много времени в аналогичном.

— Здравствуйте, Аня, — сказала я. — Меня зовут Татьяна. Я нахожусь у вас дома на террасе. Пырзик, покажи панораму, — попросила я. — Со мной, видимо, что-то произошло, но что, я не знаю. Пырзик говорит, что у меня отключён двойник. Как видите, я вся в грязи и без одежды. — Я немного распахнула плед. — Вы не могли бы мне как-нибудь помочь привести себя в порядок. А то ведь даже если вызвать экстренную службу, как предлагает Пырзик, то я всё равно не знаю, что им сказать, и что они решат со мной сделать, увидев в таком виде, тоже не знаю.

«Если она преподаёт теоретическую механику, то должна предпочесть логику, а не эмоции», — подумала я и не ошиблась, так как, несколько секунд помолчав, Аня сказала:

— Ждите меня, я скоро приеду. — И отключилась.

— Что я для вас могу сделать? — снова спросил Пырзик, когда на экране Аню сменила анимированная рожица-смайлик.

— Спасибо, Пырзик. Скажи, какой сегодня день и год и где мы находимся?

— Сегодня восьмое августа 2098-го года. Мы находимся в посёлке Утиный Брод города Омска, на улице Прямая в доме номер 23.

— Я лягу, — сказала я, вдруг почувствовав непреодолимую усталость.

Я пересела со стула на диван-качалку и положила голову на боковой валик. Грязные ноги на диван я поднимать не стала, оставив их свисать, и в этой неудобной позе тут же уснула. Видимо, напряжение бессонной ночи и события, каждое из которых и по отдельности может вывести человека из равновесия, всё же сказались.

Я проснулась оттого, что Аня потрясла меня за плечо.

— Просыпайтесь, — услышала я. — Вы уже больше трёх часов спите. Скоро здесь будет невыносимо жарко, сюда солнце придёт, а потолок прозрачный.

Я села. Плед сполз с меня, и я его поправила.

— Что с вами случилось? — спросила Аня, когда я на неё посмотрела. Лицо у неё было строгое и даже сердитое.

— Я не знаю, — хрипло сказала я и прокашлялась. — Я очнулась на детской площадке за вашим домом совершенно голая, в блевоте и, извините, в дерьме. Как и почему это случилось, я не знаю.

— Вы сказали, вас Татьяна зовут?

— Да.

— Значит, имя своё помните?

— Да, имя и фамилию. Татьяна Смирнова. И что я из Новосибирска, помню. Мне надо туда уехать, и я там всё вспомню и сориентируюсь. Там мне всё знакомо. Пожалуйста, помогите мне туда добраться. Я не знаю, к кому обратиться ещё.

— Может, всё же обратится в экстренную службу? — сказала Аня. — Они помогут установить, что произошло и помогут попасть в Новосибирск.

— Мне совсем нечего им сказать, — жалостливо проговорила я. — Они же будут спрашивать. Это затянется, а я хочу уехать как можно быстрей. Невыносимое состояние, когда ты вроде бы всё знаешь, но никак не можешь ухватиться хоть за что-то, понимаете?

— Ладно, не хочешь, не говори. Пырзик, баня готова? — приоткрыв дверь прокричала она своему роботу в дом.

— Готова, — услышала я ответ Пырзика. — Одежду я тоже приготовил.

Аня вошла в дом и тут же вышла обратно со стопкой одежды в руках.

— Идём, — мотнула она мне головой.

Она привела меня в баню, стоящую во дворе за домом. В предбаннике она положила одежду на лавку.

— Плед сюда на пол брось, потом постираю. Господи, а это что?

— Это я пакетом из мусорки прикрылась.

— Тоже сюда бросай. Ты до пояса в грязи…

— Это я в луже мылась…

— Вот здесь холодная вода, здесь горячая. Вот ковш, мыло, шампунь, мочалка, мойся. Я сейчас тапочки тебе принесу. Одежда моя, чистая, по росту вроде должна подойти, а вот по ширине. Будет свободно, но ничего.

— Спасибо.

Она ушла. Я принялась мыться. Мне очень хотелось наконец смыть всю грязь и почувствовать себя вновь человеком.

— Тапочки! — услышала я из предбанника, когда Аня принесла обувь. — Потом приходи в дом.

— Спасибо! — прокричала я в ответ.

Помывшись, я вытерлась полотенцем и надела трусики, майку, рубашку, лёгкие брючки на резиночке и носки. Обув тапочки, я пошла на террасу и вошла в дом.

— С лёгким паром, — приветствовала меня Аня. — Вон там в ванной можешь оставить полотенце, — показала она. — На зеркале расчёски, щётки, фен, резинки, заколки. Только недолго, ладно, а то я на лекцию опоздаю.

Я кивнула и прошла в ванную, где быстро подсушила волосы феном и стянула резинкой в хвост.

— Садись, — сказала Аня, когда я вышла из ванной. — Чай, бутерброд. Поешь, а я пока тебе обувь подберу. У тебя какой размер ноги?

— Тридцать пять с половиной.

— У меня побольше, так что давить не будут.

Я быстро съела тёплый бутерброд не знаю с чем, с чем-то мясным, покрытым сверху расплавленным сыром, и выпила кружку чая с сахаром. Аня принесла лёгкие текстильные балетки.

— Вот, эти попробуй.

Я надела.

— Ну, как?

— Очень хорошо, — сказала я. — Спасибо, Аня! Вы мне очень помогли.

Она махнула рукой:

— Всякое в жизни бывает. Сейчас довезу тебя до университета, там недалеко вокзал. Держи карточку — это Машкина, дочки моей. Я на неё сбросила тебе на дорогу. Билет ты без двойника или без документа не возьмёшь, но у вокзала можно машину снять — есть любители. Цену назовёт, сбрось половину и от неё торгуйся. Карточкой рассчитаешься. Как всё у тебя утрясётся, карточку мне отправишь. Адрес я прямо на ней написала. Когда получу, буду знать, что у тебя всё в порядке. Поехали. Пырзик, мы ушли. Наведи порядок здесь и в бане.

— Могла бы и не говорить, — ответил Пырзик.

В Тампе ко мне относились трепетно — по-другому я это даже назвать не могу. Единственный неприятный момент был — это тот самый момент появления, момент алформационного перехода. Физический дискомфорт от нахлынувшей непереносимой тошноты и эстетический дискомфорт от непроизвольной дефекации, когда, что называется, изо всех дыр.

Карточку Ане я отправила при первой же возможности с полным восстановлением израсходованных средств и звонила ей потом несколько раз. Никаких подробностей о своём происшествии я ей так и не поведала, хотя особо и не протестовала, когда она сама выдумала для себя какую-то историю, связанную с несчастной любовью. Может, это меня чья-то ревнивая жена застукала со своим мужем. Наверное, у Ани что-то похожее когда-то в жизни было, потому она мне и помогла, ничего не выясняя.

В кураторы мне определили Андрея Эдуардовича — старшего научного сотрудника тридцати девяти лет. Высокий, стройный, симпатичный брюнет с добрыми глазами и ласковым голосом. С одной стороны, не налюбуешься, и такое впечатление, что я из него верёвки вить могу, а с другой — понимаешь, что это только впечатление. Он как Хома в старом Тампе, только с виду мягкий и пушистый, а так-то и бульдозером с места не сдвинешь. Ну и, само-собой, я не могла не кокетничать. Где вы видели молодую женщину, которая хоть разок не пококетничала бы при наличии рядом с ней молодого, красивого, умного и доброжелательного мужчины. Я — нигде.

Разумеется, меня никто не ждал. Я имею в виду, именно меня. Да никого они не ждали. И про Веру они ни сном ни духом — караульный патруль тогда, в 2067-м, в составе трёх бойцов и старшего лейтенанта-киборга погиб при инциденте, даже пепла не осталось. Там от всего шахтного верха ничего не осталось, и просто удивительно, что жертв было так мало. Это мне Андрей поведал. Они расследовали задним числом. Когда случайно обнаружили упоминание об алформации на старом сайте «АфтерШок», тогда и хватились. Подняли все старые данные той поры, когда случился инцидент, и только тогда про Ритку и узнали.

Веру тоже не ждали, и наше с ней сходство в первый момент моего обнаружения внесло дополнительное смятение в их стройные научные ряды. В силу каких-то технических причин это не мог быть киборг Катерина Стеблова. Они успокоились, лишь когда киборг оказался Таней Смирновой — человеком.

Ещё никогда в жизни меня так подробно до самых мелочей ни о чём не расспрашивали, и я теперь представляю, каково было Вере. По крайней мере, меня хоть не исследовали, как лягушку — парочка вполне невинных медосмотров и что-то там подлечили. А вот рассказывать мне почти ничего не рассказывали. Да и что было рассказывать, если я ни о чём не спрашивала? А так-то никто от меня ничего не скрывал. Где только с Андреем я ни побывала. «У нас времени, — говорил он, — практически вся твоя жизнь до самой смерти». Это он у меня мою же фразу подхватил. «Когда мы тебя вернём, твоя Вера даже ничего не заметит. Мы тебя вернём в то же состояние, в следующий его квантик. Это меньше, чем ничего».

— Меньше планковской величины?

— Ты откуда такие слова знаешь? — смеялся Андрей.

— От верблюда! — злилась я.

Он всегда расточал мне комплименты по любому поводу, в том числе и насчёт моего острого ума и тому подобного, но при этом все серьёзные мои вопросы, касающиеся чего-то научного и алформационного, сводил к шуточкам. Я видела, что ему нравится, когда я злюсь. А вот про текущее положение вещей в их так называемом будущем я никогда не спрашивала. Боялась я этого будущего, где всё так запутанно, и ничего не хотела знать — видимо, прививка Дмитрия сработала. Мне достаточно было того, что я видела, когда мы ходили по улицам, ездили куда-то, посещали разные места. Очень уж мне не хотелось, чтобы что-то, что я узнаю здесь, как-то сильно повлияло на то, что у нас там.

Я даже поделилась своими опасениями об этом, когда рассказывала, что Верина экипировка попала нашим для изучения. Но меня успокоили, сказав, что это практически никак не повлияет. Верина винтовка АК-24-КУ — это стандартная классическая стрелковая конструкция со стандартным боеприпасом, а различные гаджеты без Сети и специального обеспечения не работают. Форма тоже обычная и интерес представляет только броня, которая содержит нанокомпоненты, которые у нас уже известны, но используются пока лишь в аэрокосмической промышленности, так как слишком дорогие для того, чтобы по этой технологии изготавливать броню для рядовых солдат.

Имплантировать электронный усилитель мозга (они его называли просто УМ) или какой-нибудь нейроинтерфейс мне не предлагали, да я бы и отказалась.

— Не хочу быть сигомом, — сказала я, когда однажды мы с Андреем заговорили о чём-то таком.

— Нет, ты не стала бы сигом. Никаких генных модификаций, просто имплантированный гаджет, — сказал Андрей.

— Типа глаз в глазу и электронный мозг, как у Веры?

— Нет, Вера киборг. У неё электронный мозг и биологический, это одно целое. А у тебя был бы электронный помощник биологическому мозгу, но они всё равно работали бы отдельно, а не как одно целое.

— У тебя такой есть? — спросила я.

— Есть. Сейчас почти у каждого такой есть.

— У Ани тоже есть?

— Точно не знаю, но, скорее всего, да. Могу узнать.

— Не надо, — сказала я и спросила: — А двойник тогда зачем?

— Это совсем другое. Так называемый электронный двойник — это как идентификатор человека в Сети и обеспечивает коммуникационные функции — регистрации, платежи, допуски, навигация и тому подобное. Паспорт и кошелёк, если тебе так проще и понятнее.

— А что у тебя ещё, кроме УМа и двойника?

— Я генномодифицирован, я сигом. Родители заказали мне мою внешность.

— А-а-а, — невинно протянула я. — Знания от УМа, красота по заказу родителей… Практически всё, как у меня, только у меня и то и то природное.

Кажется, я наконец-то смогла его обидеть и разозлить, но виду он всё равно не подал, только улыбнулся.

А однажды мы сидели в Эдемском Саду на пересечении Бардина и Новой, пили кофе на открытой террасе, и между кронами двух высоких сосен мне как раз было видно рекламную панель, занимавшую весь торец многоэтажного дома через улицу. Я часто смотрела рекламу, не вникая в содержание, — просто мне нравились трёхмерные эффекты, когда изображение не просто на экране, а объёмное, прямо в пространстве над улицей. И в очередном ролике показывали какой-то инопланетный вечерний или ночной пейзаж. Инопланетный потому, что в небе было две луны. На фоне пейзажа шли парень и девушка в военной форме и с оружием, и текст: «Планета Сур, служба по контракту» и что-то ещё, я не вникала, но сразу спросила Андрея:

— Что такое Сур? Что имеется в виду.

— Планета имеется в виду.

— Что, открыли какую-то новую планету?

— Их, кажется, чуть ли не каждый день открывают.

— Я про Солнечную систему говорю, а не про экзопланеты, или как их тут у вас называют?

— Так и называют. Сур как раз одна из них.

— А что тогда за контракт о службе на Суре? Что имеется в виду?

— Я всё забываю, что у тебя нет УМа, — усмехнулся Андрей. Подловил-таки. — И природные глаза.

Он взял мой лежащий на столе планшет, несколько раз ткнул в него пальцем и пододвинул мне.

Планета Сур. Среднее расстояние до звезды 289 млн. км, период обращения 0,84 стандартных лет, период вращения 21,6 стандартных часов, средний диаметр 6205 км, масса 3,6*1023 кг. Состав атмосферы идентичен земному. Средняя температура поверхности +7 °C.

Местная флора и фауна присутствует (дополнительная информация по ссылкам Soor1554 и Soor7885).

На планете имеется: база-порт «Вивейра», класса BX-206 гражданского назначения, 1 поверхностный, 2 углублённых уровня, 3 стартовых, 2 посадочных площадки, тип «SSA», универсальная автономная платформа «Krizz», 8 шахт.

Персонал базы: 127 человек.

Военных и стратегических объектов нет.

Владелец: Содружество Планет Кольца.

Арендатор: Корпорация «НИОНИК».

— Хочу туда! — сразу заявила я. — Ни разу нигде, кроме Земли, не была.

— Там сейчас война, — сказал Андрей.

— То есть вот это что, на самом деле? Есть реальная планета, куда люди летают? Как? На воздушном шаре?

— Не на воздушном, — сказал Андрей. — На темпоральном.

— Поехали домой, — сказала я. — Мне надо много прочитать. А потом я хочу с кем-нибудь поговорить. Не с тобой.

— Сначала со мной, — сказал Андрей, вставая.

Я поняла, что хочу на Сур и мне понадобился почти месяц, чтобы добиться своего.

Дома, читая в Сети различные материалы, я поняла, что экспедиционными силами двух противостоящих друг другу блоков Сур используется, как некая площадка для выяснения отношений. На Земле такое давно уже непозволительно по той простой причине, что даже обычные вооружения слишком разрушительны и смертоносны. На Земле используют лишь экономические и информационные методы противостояния, а на Суре, используя контрактников и наёмников, можно друг в друга и пострелять.

Темпоральные перемещения для киборгов и вообще для неживого то ли совсем невозможны, то ли чем-то сильно ограничены, так что на Сур направляли только людей, и там они всё делали с нуля. Владея технологиями, сегодня там производили почти всё, только в очень маленьких масштабах. Наверняка когда-нибудь там построят и производства по изготовлению термоядерного оружия, и фабрики по выращиванию киборгов, но пока там были только люди, энергетика, добыча и уникальные штучные производства. Очень интересный полигон.

Люди сумеют приспособиться ко всему и сделать всё, чтобы выжить среди себе подобных — это я знала, потому как-то спросила:

— Если человек с электронными имплантами не может быть темпорально перемещён, то почему прямо на Суре не изготавливать УМ для имплантации добровольцам?

— Во-первых, там нет планетарной инфосети, — ответили мне. — Во-вторых, суровское производство ещё не в состоянии изготовить УМ, и в-третьих, имплантирующие себе неудаляемую электронику не смогут вернуться домой на Землю.

«Вот почему я, а не Вера, и вот почему мне импланты никто не предлагает, — поняла я. — Так бы и говорили, а то такие заумные лекции читают».

Погасить загоревшуюся у меня берёзку — непременно побывать на Суре — это, разумеется, не могло. Даже наоборот — только разжигало. А там как раз было перемирие, или период прекращения огня, или заморозка — во что я особо не вникала.

Никаких туристических или гостевых туров на Сур не было. Только инженеры, работяги или вояки, и только под управлением Министерства обороны.

В итоге мне сделали фиктивный контракт, присвоили звание лейтенанта, я закончила трёхмесячные курсы операторов дронов-разведчиков и меня отправили на Сур на полгода (так было указано в контракте, но я могла в любой момент вернуться по желанию или принудительно, если случится какое-нибудь обострение в отношениях противоборствующих сторон).

Что я там делала? Это отдельная история и к рассказу о Ритке отношения не имеет. Потому я не буду занимать ваше время. В Сети есть мой рассказ «Стрекоза»^[1], где я описываю один эпизод, произошедший со мной на Суре. Служба и служба.

Зато я побывала на той звезде, на которую до щемления в груди хотела попасть, когда мы с Верой лежали в спальном мешке на горе на Алтае и я смотрела в бесконечную даль вселенной. Хотела и побывала — вселенная меня услышала.

Лишь один стóящий вопрос может возникнуть: как меня всё-таки туда отпустили? С какого, так сказать.

Всё очень просто. Когда я исчерпала все аргументы, которые только могла придумать, и не добилась желаемого, я прибегла к средствам, не оставляющим контрагенту выбора. Я сказала, что я, конечно, очень-очень хочу домой и что я люблю Веру больше всех на свете, потому что она моя сестра, но если я не побываю на Суре, то она просто никогда не узнает, что я вообще здесь была, и я ей ничего не передам и сама ничего делать тоже не буду. Заставить меня никто не сможет. Сможет лишь не отправлять обратно вообще. А я согласна и всё сделаю, но если на Суре не побываю, то, может, и не сделаю. Кто это проверит? Если меня убьют, если на меня упадёт кирпич, если меня загрызут суровские вши, то возьмёте меня ещё раз. Даже лучше, ведь теперь будете точно знать, где я приземлюсь, и мне не придётся к вам из Омска добираться на попутках.

Вера потом меня пыталась просветить, почему они не могли бы забрать меня ещё раз, но я так толком и не поняла. Да и какая разница — я была на своей звезде. Вселенная меня услышала. А может я ею управляю…

После Сура началась серьёзная подготовка к отправке меня обратно в старый Тамп. В основном она состояла в том, что я должна была запомнить большое количество абсолютно бессмысленной для меня информации и без всяких УМов.

Я спрашивала, почему её нельзя передать с помощью какого-то более надёжного носителя.

Мне отвечали, что никакую информацию темпорально передать нельзя, и носитель соответственно тоже, а когда я возражала, что вот же меня или сурян вы передаёте вместе со всей информацией, которую мы несём, яйцеголовые лишь досадливо разводили руками.

— Таня, — говорили мне. — Передаются лишь состояния! Состояния локализованного определённым образом алформационного объекта. Вернее, даже не его состояние целиком, пусть и в локализованном ключе, а как бы место этого состояния в массиве состояний. Тебя здесь нет, — говорили они. — Понимаешь, ничего такого, как ты обо всём этом думаешь, нет.

Кому-нибудь что-нибудь понятно?

Нет меня, нет Веры, нет Вани, нет Сура, нет Стрекозы. Но я-то вот она, я живу, я есть! Пусть они говорят, что хотят, эти учёные, а я хотела домой, к Вере.

Перед отправкой я сутки ничего не ела. Совсем ничего, кроме нескольких глотков воды с лаймом. И клизму мне поставили неоднократно, так что я, наверное, была прямо-таки прозрачная, если на меня посветить чем-нибудь ярким. Но после вояжа на Сур этим меня было уже не удивить.

Ноги подкосились от рвотного позыва, но я была готова и устояла. Правда, всё равно тут же пришлось опуститься на колени и поискать в сумраке оброненную на пол вилку. Я её нашла, схватила рукой в перчатке, выпрямилась и посмотрела в смотровое окно на Веру. Она увидела меня, кивнула, показала большой палец и тут же махнула рукой — «Уходим!». Я побежала к выходу из зала генератора. Мы встретились в коридоре. Я не смогла сдержаться и обняла её.

«Как же давно, сестричка, я тебя не видела!»

Вера тоже обняла меня, но потом отстранила, вытянув руки; её взгляд пробежал по моему лицу, и она спросила:

— Ты где-то была?

— Я очень скучала по тебе, — улыбнулась я. — Всё объясню, а пока слушай меня! Я знаю, что делать дальше.

— Хорошо, — сказала Вера. — Командуй!

— Возвращаемся к тележке.

Тележка стояла у турникетов, как мы её оставили. Охранника нигде не было видно. Я указала Вере пальцем на стекло охранной будки:

— Проверь, если та штуковина, что ты им дала, там, то забери её.

Когда Вера вышла из будки, то показала мне прямоугольную бумажку и убрала в карман.

— Тележку катим в подсобку и там оставляем. Потом в западную противокомнату, — сказала я, беря ведро. Вера взяла второе ведро, и мы покатили тележку через турникет.

В подсобном помещении для инвентаря мы поставили тележку в ряд к нескольким прочим, поставили вёдра, повесили на стойку респираторы, бросили перчатки в урну к другим использованным и скорым шагом пошли в западный коридор.

— А камеры? — на ходу спросила Вера.

— На этом уровне не работают, — ответила я. — Охранник отключил, после того как застрелил напарника. Записи удалил.

— Ты знаешь, почему он его застрелил? — спросила Вера.

— Теперь знаю. Потом, дорогая.

В западной противокомнате, или, согласно официальной экспликации, в бытовом блоке четвёртого уровня, дверь, расположенная в торце коридора, вела к лифту экстренной эвакуации чего-то радиоактивного, только это был не вертикальный лифт, а наклонный, и между собой тамповцы называли его не иначе, как гиперлуп. Я не знаю принцип его действия, но там использовался то ли вакуум, то ли сжатый воздух, в общем что-то пневматическое, и тянулся он параллельно туннелям с самого низа Тампа на самый верх. Как раз этот ареал Тампа в игре Вера восстановить не смогла, назвав его чёрной дырой.

На створке двери не было никаких ручек или замков. Дверь была совершенно гладкая и производила впечатление глухой ниши. Справа от ниши на стене виднелся невзрачный наборный блок с десятью цифровыми кнопками. Я набрала нужную шестизначную комбинацию. Мы вошли в помещение, через которое наклонно проходила труба и располагался пульт управления. На пульте я ввела нужные, намертво вбитые в память, команды. Загорелись индикаторы, замигали маячки — к нам ехал лифт. Створки в трубе разошлись.

— Забирайся! — кивнула я Вере. — Там только лёжа.

— А ты?

— Я тоже! Только сейчас введу нужные команды.

— Стой, — сказала Вера. — Куда он нас привезёт?

— На самый верх.

— Нам надо на второй уровень, — сказала Вера. — Там наша одежда и мой пистолет.

— У меня в инструкции сразу наверх, — сказала я.

— Давай на второй уровень, — сказала Вера. — Оттуда мы выберемся сами, как и вошли.

— Хорошо, — согласилась я. Вере я верила больше, чем кому бы то ни было. — Забирайся и оставь как можно больше места для меня.

Вера шагнула в трубу и принялась укладываться в капсулу.

— Тут очень тесно, — услышала я.

— Я знаю, но мы там тренировались, — крикнула я. — Мне бы только успеть забраться. Готова?

— Давай.

Я ввела команды, максимально отошла к трубе, потянувшись, нажала пуск и кинулась к капсуле. У меня было всего пять секунд. Прыгнув в капсулу, где, максимально прижавшись к стене, уже лежала Вера, я должна была упасть на неё валетом и резко вжаться боком. Как двойняшки в матке. Я почувствовала, что нечаянно ударила Веру ногой куда-то в голову или в лицо и ощутила, как она схватила меня и сильно втянула и прижала к себе и вниз. Створки капсулы с резким свистом захлопнулись, проехавшись краями по моему боку и спине, и я почувствовала, что они защемили на мне халат.

— Ты нормально?

— Ты как?

Одновременно спросили мы друг друга. Капсула с ощутимым ускорением двинулась. Я изо всех сил прижалась щекой к Вериным берцам.

— Вилка мне в бок колет, — усмехнулась я. — Я тебя там не покалечила ногами?

— Всё хорошо, Танюш, заживёт, как на собаке.

Где-то через минуту капсула стала тормозить и остановилась. Створки так же резко и со свистом раскрылись.

— Вытолкни меня, — сказала я Вере. — Боюсь шевелиться на тебе.

Я почувствовала, как меня приподняло и отбросило вбок. Когда я поднялась с пола, Вера уже стояла рядом. Я взяла её за плечи и посмотрела на лицо. Справа была разбита верхняя губа, и из ранки выступило немного крови.

— Быстро заживёт, — сказала Вера. — Мы на втором?

Я кивнула.

— Дальше опять командуй ты, — сказала я, набирая на пульте команды отправки капсулы в исходное положение.

Капсула, прошипев, с хлопком закрылась, створки трубы сомкнулись и было слышно, как капсула ушла вниз.

На стене у двери я набрала комбинацию открытия — перед нами открылся пустой коридор. Слава богу, пустой. Из гиперлупа мы сразу же свернули в женский туалет, зашли в знакомую уже кабинку и закрылись на защёлку.

Уже без всяких пояснений Вера подставила сцепленные руки, я встала на них, Вера меня подняла к потолку и я, отодвинув панель, достала мешок с нашими вещами. Мы стали переодеваться. Я с удовольствием сняла с себя голубые халат и штаны и стала надевать свой камуфляж. Мой крестик висел у меня на шее.

— Жди здесь, — сказала Вера, взяв мешок с халатами. — Я верну это в гардеробную. Почему нет тревоги?

— Тревога есть, но она только на четвёртом уровне. Второй класс — местное происшествие. Начальство и группа реагирования приедут минут через двадцать. Следственная группа ещё позже. Успеем выбраться?

— Должны.

— Отлично! А мешок давай возьмём с собой. Не будет никто искать эти халаты.

— Тогда идём в туннель, — сказала Вера.

Из западного коридора мы вышли в складскую зону «Лабиринт», тут же свернули в обратный туннель и встали за стойками входной арки в ожидании «попутки». Главное, чтобы она была.

Она была. Минуты через три мы услышали рёв двигателя подъезжающего КАМАЗа. Когда КАМАЗ проехал мимо нас, я видела, как Вера закинула в кузов наш мешок с халатами, разбежалась и подпрыгнула, хватаясь за задний борт. Я ринулась следом, тоже подпрыгнула, ухватилась за борт и влезла в кузов.

— Тебе уже не нужна моя помощь? — сказала Вера.

— Ты даже не представляешь, как нужна, — пожала я Вере запястье. — Прячемся.

Грунта в кузове было навалено много, почти по самые борта. Нам обеим пришлось, чуть ли не свернувшись калачиками, забиться в угол у заднего борта. Зато гружёный КАМАЗ не трясло на лежачих полицейских — он просто мягко их переезжал.

— Ты где взяла зомби-код? — спросила я Веру.

— Код контроля сознания? У Хомы украла.

— Как?

— Я его соблазнила.

— Подробнее, Вера. Мне надо знать.

— Ясно, — сказала Вера. — Мы встречались трижды в Международном космопланетарном центре, помнишь? Мы там с Хомой и Зивой и познакомились. В офисе есть комната виртуальной реальности — пространство зеркал. Там нет прослушки и видеонаблюдения. Дважды у Хомы с собой были документы. Я их прочитала, а кое-что украла. Или ещё подробней?

— Нет, достаточно. Завтра его туда вызову, — сказала я. — Дома бумажку с вахты отдашь мне. Зафиксируй.

Когда КАМАЗ за воротами станции повернул к шлагбауму, выехав из-под обзора камер наблюдения, мы спрыгнули с него и побежали в темноту кладбища техники, к «своему» КАМАЗУ. На улице шёл густой снег. Я на ходу достала из-за пазухи Ванин берет и надела — надеюсь, почти безупречно. По крайней мере, Вера, глянув на меня, улыбнулась и не стала ничего на мне поправлять.

Когда мы забрались в кабину и Вера запустила двигатель, я открыла бардачок и пошарила там среди наваленного хлама. И нашла! Нашла мятый и защёлкнутый на металлический пружинный зажим пакет с сушками. Бросила зажим обратно в бардачок, ухватила из пакета сразу две сушки и сунула в рот. Какие же они были вкусные!

— Жрать хочу, как волк! — сказала я Вере с набитым ртом.

— Сейчас приедем домой, там тебя чапчхэ ждёт, — сказала Вера, включая заднюю передачу.

Мужик в оранжевом жилете, надетом поверх ватника, поднял перед нами шлагбаум, как только фары КАМАЗа его осветили. Вера лишь прибавила оборотов, и мы выехали с территории Тампа. Доехав по шоссе до того места, где в лесу была спрятана наша машина, Вера развернулась и остановилась на обочине, так же как раньше.

— Сиди, пригоню машину, — сказала она, выключив фары, оставив лишь подсветку.

— Возьми. — Я сняла и подала ей берет. — Тебе идёт.

Она улыбнулась, надела берет и вышла.

Через несколько минут наша арендованная машина остановилась нос к носу перед КАМАЗом. Вера вытащила из салона водителя и взвалила на плечо. Я открыла ей дверь и помогла втянуть водителя на место. Усадив мужчину поудобней, я взяла мешок, сунула в него пустой пакет из-под сушек, выпрыгнула из кабины и пересела в наш автомобиль.

Через несколько километров Вера свернула на просёлок, потом в лес и остановилась. Взяв сумку, мы вышли и под густым снегопадом принялись переодеваться. Переодевшись и упаковавшись, мы поехали домой. Оставив машину на стоянке перед подъездом многоэтажки и взяв сумку, мы пошли к коттеджу. Уф-ф-ф, всё!

— Два часа двенадцать минут, — тихо сказала Вера.

Я поняла, что она говорит не о том, который час, а о том, сколько наша операция заняла времени.

— Плюс год и три месяца, — сказала я.

Утром я села в самурайку и поехала в университет на занятия.

Глава 21

— Борис Анатольевич? Здравствуйте!

— Здравствуй, Таня!

— Можете говорить? Не отвлекаю?

— Могу, говори. Ты же обычно долго не болтаешь.

— Бывает, что и болтаю, но сегодня не буду, — непроизвольно хихикнула я. — Встретиться с вами хочу.

— Ну, давай на следующей неделе? Или у тебя что-то срочное?

— Лучше сегодня, — сказала я.

Хомянин секунду подумал.

— Ну, хорошо. Заеду, как всегда, после рабочего дня.

— Нет, давайте не у нас в офисе.

— А где?

— Давайте в пространстве зеркал, где вы с Верой трижды встречались?

Пауза затянулась. Я молча ждала.

— Хорошо. Во сколько? — спросил Хомянин.

— Через час.

— Через час не могу, неотложные дела, — быстро ответил он.

— Речь как раз о неотложных делах, — сказала я. — Возможно, я смогу вам помочь с ними разобраться.

Опять потребовалась пауза, и я опять подождала.

— К тринадцати тридцати подъезжай, хорошо? — спросил Хомянин. — Раньше я просто могу не успеть.

— Хорошо, — сказала я. — В тринадцать тридцать буду. Если что, подожду.

Я отключилась.

Не так-то это просто, шантажировать человека. Попробуйте, если не верите и если вы не сволочь.

Когда я приехала в космоцентр и, поднявшись на нужный этаж, вошла в их офис, Хомянин меня уже ждал в вестибюле.

— Привет, Таня!

— Здравствуйте, Борис Анатольевич!

Он помог мне снять пальто и пристроил его на вешалку.

— Иди за мной. Только давай телефоны оставим здесь, у Наташи. Звонки не должны помешать сеансу.

Мы оставили телефоны на ресепшене и пошли вглубь офиса.

— Пришлось приехать пораньше, чтобы освободить зал к твоему приходу, если бы он был занят, — проговорил Хомянин, пока мы шли к нужному кабинету.

Мы вошли в круглое полутёмное помещение с мозаикой на полу, представляющей собой какой-то психоделический узор, и со стенами, покрытыми росписью, напоминающей рисунки майя. Посреди помещения находилась круглая кабина из непрозрачного стекла. Хомянин запер за собой дверь на ключ и пригласил:

— Проходи в кабину.

Я вошла. Посреди кабины стояло вращающееся массивное красное кожаное кресло с высокой спинкой, похожее на кресло пилота или командира какого-то фантастического космического лайнера.

— Садись.

Я села.

— Посетителям надевают вот эти наушники и вот эти очки, — стоя передо мной, пояснил Хомянин, указывая на очки и наушники, лежащие на широких кресельных подлокотниках. — Потом посетитель нажимает вот эту кнопку. — Хомянин нажал кнопку на правом подлокотнике. — И погружается в виртуальный космос.

Вокруг очень объёмно зазвучала релаксирующая музыка. Я ощутила на коже движение воздуха и магнитных полей, почувствовала очень тонкий и незнакомый аромат, а на стеклянных стенах стали появляться и медленно плыть загадочные и очень расплывчатые виды. Для их созерцания специальных очков явно не хватало.

— Мы всем этим наслаждаться не будем, — сказал Хомянин. — Но и отключить не можем. Зато можем поговорить. Вера тебе сказала о наших отношениях, да?

— Ваши с Верой отношения — это ваши с Верой отношения, — сказала я. — Меня они не касаются, хотя я не знаю, как к ним могут отнестись другие, а также ваше начальство и ваша жена. Мне Вера сказала о другом. О ЧП, которое произошло сегодня ночью на четвёртом уровне Тампа.

По всему было видно, что этого Хомянин не ожидал. Он настроился на разговор о своих отношениях с Верой, а тут ЧП.

— Давайте, я тоже встану, — встала я с кресла. — А то мне неудобно сидеть, когда вы передо мной стоите, как проштрафившийся Сомов.

— А откуда Вера знает про ЧП? — спросил Хомянин.

— Она к этому причастна, — сказала я. — Это она его спровоцировала. По незнанию. Садитесь, я сейчас вам всё объясню.

Хомянин сел в кресло, немного недоуменно глядя на меня снизу вверх.

— Вчера один из ваших офицеров, охранявших четвёртый уровень Тампа, застрелил своего напарника, а потом объявил тревогу и застрелился сам. Так?

Хомянин кивнул, но ничего не сказал.

— Причин вы не знаете, и сейчас следствие начнёт рыть везде сверху донизу, и неизвестно, что найдёт. Так вот, я вам, Борис Анатольевич, помогу установить причину и картину происшествия. Убитый капитан Ерофеев около трёх лет состоял в интимной связи с женой старшего лейтенанта Купсы. Ребёнок, полуторагодовалый Саша Купса, приходится сыном убитому Георгию Ерофееву. Лейтенант Купса узнал о связи жены и о неродном ребёнке накануне дежурства из неизвестного источника.

— Мы этого не знали, — сказал Хомянин.

— А мы знали, — сказала я.

— Кто вы?

— Мы с Верой.

— Откуда?

— Оперативная тайна, — усмехнувшись, сказала я. — Плохо вы за Верой смотрите. А за мной совсем не смотрите. Проверьте информацию о Ерофееве и Купсе, вам это не составит труда, и можете закрывать дело о ЧП, к своему удовольствию.

Хомянин потёр пальцами заблестевший от испарины лоб. Я тоже не являла собой образчик железного спокойствия, но виду не подавала и руки держала под контролем. Слава богу, ветерок с разных сторон обдувал.

— И как же Вера это ЧП спровоцировала? — спросил Хомянин.

— Допустим, это от неё Купса узнал об измене жены, — сказала я.

— И ты хочешь, чтобы об этом никто не узнал, правильно я тебя понял? — спросил Хомянин.

— Конечно, хочу, Борис Анатольевич, — как можно более искренне сказала я. — Но не только этого.

— Чего же ещё? Говори! Мы с тобой всегда находили общий язык. Только знай, Веру я ни к чему не принуждал. Нет у меня над ней такой власти.

— Я знаю. Скорее, это она вас принудила. Она может.

— Ну, так что же тогда? — спросил Хомянин.

Я прошлась туда-сюда перед креслом, как бы в сомнении.

— Понимаете, Борис Анатольевич, то, о чём я хочу попросить, стоит гораздо больше, чем моя подсказка с ЧП и моё молчание о ваших отношениях с Верой, и потому вы, конечно же, не согласитесь, а мне надо, чтобы согласились.

Хомянин даже хрюкнул, усмехнувшись.

— И что же нам делать? — вопросительно развёл он руками. — Может, всё-таки скажешь, о чём идёт речь?

— Скажу. — Я остановилась. — Только сначала всё же мне придётся повысить свою ставку. Посмотрите вот это.

Я протянула ему карточку, которую Вера сначала дала Купсе, а потом взяла обратно у убитого Ерофеева. Хомянин взял карточку, посмотрел на неё и, я увидела, побледнел.

— То есть никакой измены жены не было? — наконец спросил Хомянин.

— Была! Была и есть, — сказала я. — Можете это проверить, проведя следственные мероприятия с женой Купсы, с женой Ерофеева и получив ДНК-анализ ребёнка. Но ЧП произошло не по причине измены, о которой Купса не знал, а из-за этой карточки, и это очень сильно всё меняет, вы знаете. И ещё вы знаете, как эта карточка оказалась у Веры в руках, и знаете, кто в этом виноват, и наверняка не хотите, чтобы следствие начало копать в эту сторону. Не сомневаюсь, что последствия такого копания вам понятны. Но даже если всё откроется — и ваши отношения в Верой, и утечка секретов, и инцидент с охраной — то Вере ничего не угрожает. Киборг-тактик любопытен, настроен реализовывать свои возможности и предназначение, не понимает, как пропуск может оказаться пси-оружием и содержать зомби-код. Вера не нанесла Тампу никакого ущерба, а даже наоборот — вскрыла слабые места. Я достаточно повысила ставку?

Хомянину нужно было дать время, чтобы он всё осознал и взвесил, потому я замолчала и снова стала ходить перед креслом.

— Ставка неубиваемая, — наконец сказал Хомянин. — И что же всё-таки ты за неё хочешь?

— Послушайте, Борис Анатольевич. — Я опустилась перед креслом на корточки и положила руки Хомянину на колени. — Вера — киборг из будущего, вы это знаете. Она военнослужащая и работает на Министерство обороны. Это вы тоже знаете. В интересах будущего она выполняет здесь ряд данных ей инструкций, и все они связаны, в общем-то, с передачей информации отсюда туда, чтобы правильно координировать ход развития проекта Тамп. С этим у неё всё хорошо. Её код «алформация» и интернет служат прекрасным каналом передачи сообщений в будущее, и об этом вы тоже знаете. Но есть затруднения с получением информации оттуда, и вот в этом вы ей могли бы помочь.

— Как же я ей в этом могу помочь, если именно над получением информации оттуда сюда уже много лет бьётся вся команда Тампа под руководством Зинаиды Васильевны, и обнадёживающих результатов пока нет?

— В технических тонкостях я совсем не разбираюсь, — сказала я, вставая. — Наука для меня тёмный лес. А Вера говорит, что если вы поможете обеспечить ей доступ к радиоактивным отходам Тампа, то её проблемы со связью будут решены.

— Доступ к радиоактивным отходам? — удивился Хомянин. — В Тампе нет ничего радиоактивного.

— Может, я не так сказала, — сделала я смущённый вид. — Но мы знаем, что в Тампе есть лифт для эвакуации отработанных материалов. Среди научных сотрудников его ещё называют гиперлупом. После запуска генератора по этому гиперлупу планируется поднимать на поверхность для дальнейшей утилизации или передачи в сторонние лаборатории отработанные материалы. Я не в курсе, что это такое. Вере до подъёма, или во время подъёма, или после подъёма, или при хранении, переработке, перевозке и утилизации необходимо получать к этим отходам кратковременный доступ. Ей нужно снимать определённые показатели, о которых я не в курсе. И это всё. Сами материалы остаются неприкосновенными, то есть из них не изымаются какие-то доли, части и тому подобное, что можно определить, как недостачу или утечку.

— Вы хорошо осведомлены о Тампе, — заметил Хомянин.

— Это Вера осведомлена, а я лишь озвучиваю, — отмахнулась я. — Думаете, мне доставляет удовольствие, что я ко всему уже сказанному обязательно должна сообщить вам, что у нас много полученной от вас секретной информации, не менее фатальной, чем эта? — Я выдернула из пальцев Хомянина переданную ему карточку и сунула себе в карман. — В случае любых ваших действий, предпринятых против Веры, против меня или против нас обеих, о документах будет сразу же доложено в соответствующие инстанции, но я очень этого не хочу. Это просто наша страховка, Борис Анатольевич. Правила таких игр вы знаете, не я их придумала. Я просто Верина подруга. Я Веру люблю.

— Вот и я Веру люблю, — очень неожиданно для меня сказал Хомянин. — Я влюбился в киборга, представляешь, Таня.

Он покраснел и ладонью правой руки несколько раз вытер себе всё лицо.

— Представляю, — сказала я, опустив глаза, чтобы не смущать его своим взглядом. — Она хорошая.

Сомов к зиме отпустил бороду. Усов нет, а борода вокруг всего круглого лица есть, отчего и без того круглое лицо сделалось ещё круглее. И если он приодевал свитер крупной вязки с высоким, до ушей, воротником, то хоть режьте меня, но я, смотря на Сомова в этом наряде, ощущала себя минимум начальником полярной экспедиции и срочно хотела переодеться в оленью парку и собачьи унты. Если при этом рядом оказывались Лариса, или Оля, или кто-то из девушек-юристов в чулочках и в туфлях на высоком каблуке, то первым моим порывом было срочно спасти их от обморожения путём растирания спиртом и согревания в горячей утробе только что заваленного лося.

— Сомов, — как-то сказала я, усаживаясь в серверной на стул для посетителей. — Ты зачем бороду отпустил? Мёрзнешь?

— Да нет, — сказал Сомов, не отрываясь от монитора. — Бриться лень.

— А усы? — удивилась я. — Усы-то ты всё равно бреешь!

— Усы брею, — согласился Сомов. — Жидкие они какие-то у меня. Весь ансамбль портят. Приходится брить, но это всё равно проще, чем брить всю физиономию.

— У меня тоже усы не растут, — сказала я, сделав как можно более печальный вид.

Сомов наконец-то оторвался от монитора и внимательно на меня посмотрел.

— Тебе бы тоже не пошли, — заявил он и спросил: — Кроме усов, тебя ещё что-нибудь волнует?

— Волнует, — призналась я. — Хочу такую жужжалку-гуделку, которую если включить, то чтобы гарантированно никто мои разговоры не подслушал. Можешь такую сделать? А то я по ночам во сне стала разговаривать и боюсь, кто-нибудь услышит, а я там такое, бывает, несу, что самой стыдно.

— Подозреваешь прослушку? — азартно спросил Сомов.

— Да кто его знает, на что эти конкуренты способны, — пожала я плечами.

— Могу проверить офис.

— Ну, весь офис не обязательно, — сказала я. — Проверь мой кабинет и переговорную. Серверную проверь! Может, это не меня, а тебя индийские хакеры подслушивают.

Сомов лишь хмыкнул.

— Если что-то найдёшь, то ничего не трогай, ладно? Лучше жужжалку сделай, да такую, чтобы при включении даже Олин обогреватель на ресепшене вырубался.

— Угу, звезду смерти, — кивнул Сомов.

— Да хоть и звезду смерти, но только чтобы я не облысела. Без усов-то я привыкла, а без волос на голове буду мёрзнуть.

Сомов рассмеялся.

— Ладно, посмотрим.

Через три дня Сомов сообщил, что мои сны, пока я сплю у себя в кабинете, никто не подслушивает.

Я строго указала Сомову на пагубность заблуждений о параноидальности начальства и путанице понятий параноидальность и бдительность.

— Жужжалку-то делать? — решил уточнить Сомов.

— Разумеется, делать! — подтвердила я прежнее намерение и аргументировала: — Всё-таки сплю я в основном не на работе.

— Ох, ничего себе, — сказала Вера, когда в один из её приездов ко мне домой на Учёных я включила сделанную Сомовым жужжалку. — Это что у тебя такое?

— Ты что, слышишь? — воскликнула я. — Это генератор помех против прослушки.

— Слышу, да, — сказала Вера.

— То есть её ты слышишь, но при этом она не глушит то, что говорю я, раз ты и меня слышишь?

— Ну, у меня же двойные уши, — сказала Вера и, когда я на неё вопросительно посмотрела, добавила: — Как глаза. Помнишь, я тебе рассказывала?

Я кивнула, и она продолжала:

— Микрофон твоя жужжалка вполне глушит, и если бы у меня не было биологического слуха, то сейчас я слышала бы только шум, в котором трудно или невозможно разобрать твои слова.

— Значит, работает? — уточнила я.

— Вполне.

— Тогда, наконец-то без опасений, что нас подслушают, могу тебе сообщить, что я завербовала Хому.

Вера села на диван, закинула ногу на ногу и обхватила колено сцепленными руками.

— Для чего завербовала?

— Понятия не имею, но, если понадобится, его можно использовать.

Я села на краешек кресла, ровненько поставила ножки и не менее ровненько сложила на них ручки.

— Ты что так уселась? — спросила Вера.

— Как «так»?

— Как робот.

Я рассмеялась, вскочила, вытянулась по стойке смирно, свела пятки, словно щёлкнула каблуками, и отдала честь. Вера с улыбкой на меня смотрела.

— Сумасшедшая баба, — сказала она. — Мужика тебе надо.

— Я Ваню жду!

Я плюхнулась на диван и обняла Веру.

— Съезди к нему, — сказала Вера. — Он будет рад.

— Ещё чего! Две недели назад виделись! — сказала я.

— Плюс год и три месяца, — сказала Вера.

— Пойдём на кухню, я себе чаю налью, — сказала я, вставая.

— На кухне твоя жужжалка может не работать. — Вера тоже встала.

— А мы там не будем про мужиков разговаривать! — рассмеялась я.

— Тогда погоди с кухней. Давай про Хому закончим. Я всё-таки хочу понять, для чего ты его завербовала? Мы что собираемся делать? Теперь про будущее и про Тамп ты знаешь гораздо больше, чем я и, возможно, у нас в связи с этим появился некий план, о котором мы всегда мечтали. Тогда посвяти мне в это, чтобы я тоже знала.

— Нет, Вера, никакого плана нет. Он у нас, как и раньше, только в перспективе. Нам с тобой об этом тоже надо будет поговорить, когда я тебе всё расскажу и мы как следует всё обсудим. А вербовка Хомы, это хоть какая-то гарантия, что с тобой внезапно ничего не сделают, а если вдруг что-то такое задумают, то у нас будет возможность заранее об этом узнать и что-то предпринять. Теперь-то Хома, обжёгшись, и на холодную воду дуть будет и больше твоё «соблазнение» с ним не сработает. Мало того, после произошедшего он вообще может не захотеть иметь с тобой дело, да и не захочет, скорее всего. Всё, кончился ваш служебный роман.

— Не думаю, — сказала Вера. — Я его по сути не соблазняла. Он с самой первой встречи, когда мы явились по приказу полковника Макара, влюбился в меня. Это же сразу было заметно. Иначе тебя и близко бы ко всему этому не подпустили. Зачистили бы и всё, а меня заперли. Но я сразу увидела, что он влюбился и сделает всё, чтобы меня защитить.

— Как увидела?! — встрепенулась я.

— Тань, ты же наверняка обращала внимание, как собаки знакомятся? Не какие-нибудь обезбашенные бойцовые псы на сворках, поставленные друг против друга, а, так сказать, в непринуждённой обстановке две собачки с вислыми ушами и хвостами калачиком. Фук-фук вокруг друг дружки и носом под хвост, а там написано всё, куда там твоему паспорту. Мальчик или девочка, хочет или нет, пускает понюхать или зубы скалит…

— Это откуда ты столько про собак знаешь? — я рассердилась.

— Да не знаю я про них ничего. Можно не про собак рассуждать, а про кошек, например, или про крокодилов, бегемотов, обезьян и кашалотов, никакой разницы. У них вместо фук-фук и паспорта под хвостом другие игры, но по сути всё равно не отличаются, всё равно про то же. У людей то же самое. Да, контекст разнообразней, ритуалы сложней, но суть та же — фук-фук и носом под хвост.

— Вера! — возмущено воскликнула я, сделав шаг вперёд и прямо-таки нависнув над ней. — Значит я к тебе просто бесплатное приложение?! Обременение, так сказать? И Хома меня терпит лишь из-за неравнодушного к тебе отношения, а иначе бы… А иначе бы меня давно в порошок стёрли и по ветру развеяли?

— Скорее всего, да, — спокойно сказала Вера.

Меня как водой из ведра окатило.

— Ну, тогда и правильно, что я его вербанула! Вот он у меня теперь где! — и я сжала кулачок, точно как Лариса когда-то в прошлой жизни…

Глава 22

Теперь мы редко встречались с Хомой в офисе «Ариты». Даже не то чтобы редко, а совсем не встречались. Хома перестал к нам заезжать на моё угощение кофе и коньяком и сам предложил встречаться где-нибудь, как он выразился, на нейтральной территории. Формально он так и оставался моим куратором, а я его находящимся под контролем осведомителем, но фактически наше положение относительно друг друга теперь не было таким однозначным, ведь я имела на Хому компромат, и он знал, что я в любой момент могу этим воспользоваться. Правда, я ещё ни разу этим не воспользовалась и ни для чего Хому не привлекала. Не для чего было привлекать. Выбивание выплаченных Верой за квартиру денег с проживающего где-то в Таиланде хозяина ведь не считается?

А вы думали, я забыла, что обещала пустить его по миру? Нет, я таких вещей не забываю. Из тех, кто мне почему-нибудь должен, никто не уйдёт не обиженным. Я, оказывается, ещё та сука. Потому, и попросила Хому помочь Вере или получить переплаченные деньги с процентами обратно или подписать договор на выкуп квартиры на Коптюга.

Денег, думаю, обратно нам не получить. Нет их уже давно — ушли на таиландскую еду, выпивку и девочек, а вот договор владелец квартиры подпишет, никуда с планеты не денется. А я всё красиво оформлю и все шероховатости зашпаклюю — у меня целая юридическая фирма под рукой.

Обычно Хомянин приглашал меня куда-нибудь в ресторан, кафе, паб. Мы днём или, чаще, вечером встречались, ужинали, общались, потом он вызывал для меня такси, и мы расставались на неделю, до следующего его или моего звонка.

А разговаривали мы в основном про Веру. Он и в самом деле был в неё влюблён. По-настоящему, без всяких гипнозов. И был, наверное, и счастлив, и страдал, и говорить об этом ни с кем, кроме меня, не мог, и потому я очень много узнала о любви вообще и о любви к киборгу в частности.

Со мной Хома был искренен и откровенен. Слушая его исповеди и изредка отвечая на задаваемые им вопросы, я ему однажды даже предложила написать о своей любви книгу, что ли. Я же вот свою написала по просьбе Веры.

— И как я её назову, эту книгу? — усмехнулся Хомянин. — История любви подполковника ФСБ и тактического киборга Reet-K? Рапорты я умею писать, а вот истории любви не умею. История любви от подполковника — уже само по себе выглядит странно, а любовь к киборгу и вовсе.

В тот декабрьский вечер мы ужинали в кафе «Арт П.А.Б.»

— Разумеется, в своё время подполковник был мальчиком, подростком, юношей и молодым мужчиной и, разумеется, влюблялся и был влюблённым, — говорил Борис Анатольевич. — И будучи подполковником, он тоже является человеком и ничто человеческое ему не чуждо, но обычно подполковники не пишут о любви. Разве что, если только в письмах к любимой женщине. Я люблю тебя, дорогая, очень скучаю и жду встречи! Поцелуй от меня наших детей! Так я неоднократно писал жене. А что писал девушкам в молодости, уже и не помню. Наверняка, что-то гораздо более романтичное.

Мы сидели далеко от эстрады. Хомянин уже знал, что я совсем не переношу громкой музыки, да и концертная программа ещё не началась — музыканты настраивали аппаратуру и инструменты и потихоньку разминались.

— Когда приходит любовь, она ошеломляет, она меняет мир и меняет тебя. Наверное, в юности и в молодости это всё-таки имеет какой-то более щадящий режим, случается менее ошеломительно, ведь ты внутренне готов к любви, ждёшь её, даже не просто ждёшь, а ищешь, жаждешь. А в сорок шесть, когда ты подполковник, когда ты уже более двадцати лет женат, когда у тебя двое совершеннолетних детей?

Борис Анатольевич выставил опустевшую тарелку из-под салата на край стола.

— Интрижки, походы «на сторону» вполне возможны, но любви, всесжигающей и всепоглощающей любви не ждёшь, даже, боже упаси, не хотел бы её, ведь знаешь, такое не обойдётся без последствий, а вот последствия, как раз, тебе совсем-совсем не нужны. Ты уже не готов ради любви, если она вдруг нагрянет, рушить окружающий и устоявшийся мир и воздвигать его заново, зная заранее, на какие муки, может быть даже, и счастливые, это тебя обрекает. Ты уже отравлен житейским опытом и понимаешь, что в любви счастье и господне наказание трудно отделить одно от другого. Почему-то они всё время вместе и нерасторжимы, как сиамские близнецы.

— А вы что, вот как Веру в космоцентре тогда в первый раз увидели, так сразу в неё и влюбились? Почему?

— В первый раз я её увидел на фотографиях и видеоматериалах оперативного наблюдения, когда меня подключили к этой операции и знакомили с делом. Вас тогда уже вели. Наблюдение установили после обращения к нам Судницкого.

— А как ему вообще удалось так на Веру настучать, что его в психушку не отправили? Наверняка, у вас много обращений от, скажем так, не совсем психически здоровых граждан, и тут очередной сумасшедший с рассказом, что нужно послать пять мотоциклетов с пулемётами для поимки киборга из будущего.

— А он сначала ничего про киборга из будущего не сказал. Он нам винтовку передал из тайника, вскрытого у себя в гараже. Взял перфоратор, взломал бетонный пол, выкопал тайник и передал нам винтовку. Вернее, даже не передал, а сообщил, что обнаружил неизвестное оружие и хочет, чтобы мы его изъяли и изучили, на предмет, откуда оно. Группу туда послали, оружие изъяли и начали изучать. Ну, и сама понимаешь, про Веру Судницкий сказал только тогда, когда мы убедились, что оружие произведено в России, произведено не кустарно, а промышленно, но в данный момент в России такое оружие не производится и даже как опытный образец или находящийся в разработке, никому не известно. Всё срочно самым жестоким образом засекретили, создали специальную группу, доложили по инстанциям наверх, а меня привлекли, когда всплыла связь с проектом Тамп, о котором Судницкий упомянул, рассказывая о Вере. Веру и тебя, разумеется, сразу же взяли на поводок, и первой задачей было выявить все ваши связи и определить круг лиц, которые могли быть посвящены в то, что Вера, скажем так, не совсем обычный человек. На счёт тебя сомнений не было, что ты в курсе происходящего, а вот ваш Торопов? Вера проводила в его обществе много времени и, что особенно говорило за версию посвященности Торопова, отношения у них с Верой не были только платоническими. У Судницкого, как оказалось, тоже были с Верой половые контакты и конечно же, пришлось с большим тщанием это всё выяснять, чтобы понять, может ли человек при близости с киборгом понять, что имеет дело не с обычной женщиной. Судницкий однозначно ответить не мог.

— А вы сами сейчас смогли бы ответить на такой вопрос?

Хома не ответил. Он выпил свой коньяк и сделал вид, что полностью поглощён процессом закусывания. Он видел, что я продолжаю смотреть на него, не двигаясь, словно ожидая ответа. Он тряхнул головой, и не глядя на меня, сказал:

— Я не готов это обсуждать.

Я отмерла и стала ковырять вилкой в тарелке дальше, а Хома, чуточку помолчав, продолжил:

— Меня тогда ещё не было в операции «Маргаритка», как её назвали, и я, слава богу, ни в чём этом не участвовал. Когда меня вызвали и ввели в курс дела, то уже было определено, что Торопов не в курсе, что Вера киборг.

— И как же они это установили?

— Фактически, у него самого и спросили. Не напрямую, конечно. Как бы случайно подставили ему для общения нашего специалиста, который умеет заставить человека выворачиваться внутренностями наружу. Ну, знаешь же, как это бывает в некоторых случаях. Вроде, и разговоры ни о чём, да если в нетрезвом состоянии, и тема подходящая именно о том, что ты знаешь, чем владеешь, что у тебя есть. Много всяких хитростей и уловок. Не каждый удержится, чтобы не проколоться, тем более, если собеседник хорошо знает, о чём речь, а ты думаешь, что он ни сном, ни духом.

— Бедный Торопов, — вздохнула я. — Все его обманывают и имеют.

— Думаешь, если ему подать правду, только правду и ничего, кроме неё, то будет лучше?

— Сейчас-то что об этом говорить, когда уже и обманули и поимели, — усмехнулась я. — А от меня вы почему сразу не избавились? Сейчас-то я хорошо понимаю, что мне действительно повезло. Окажись при первом контакте вместо вас кто-то другой, меня бы уже давно не было.

— Ну почему же? Не факт. Хотя… Нет, не знаю. Всё, связанное с Верой, настолько нетипично. Мне кажется, что наверху даже обрадовались, когда выяснилось, что это связано с Тампом и можно от этого максимально отстраниться, передав Веру на попечение Зинаиде Васильевне и возложив всю эту канитель на меня, который всегда, с самого начала службы в конторе, Тампом и занимался.

— Но Вера же не учёный, — заметила я. — Она связана с Тампом лишь тем, что когда-то служила там в охране. Так может и теперь её внедрить в охрану сегодняшнего Тампа? Повысить в звании, ввести в штат, дать подразделение или вообще ввести в управление службы охраны на подходящую должность? Это же её работа, она в этом профессионал. А что она у Зивы делает, понятие не имею. Пробирки, что ли, моет, ведь я её научила мыть посуду. Ладно, в самом начале из неё выкачивали всякую информацию, могущую оказаться полезной и изучали, а сейчас? Поговорите с Зивой! Зиве Вера сейчас наверняка ни для чего не нужна, а то и в тягость. А будучи в охране или даже в управлении охраной, Вера, во-первых, будет полезна, что для неё как мёдом намазано, а во-вторых, сама себе обеспечит доступ куда только ей захочется. А уж надеть на себя форму и заняться своим любимым делом… Лучшего подарка вы ей не сделаете, ведь покупкой серёжек, шубки или походом в ресторан её точно не порадуешь. Знаете, какая она была довольная, когда вы ей пистолет оформили? Она светилась вся от счастья и чуть ли не спала с этим пистолетом.

— Ох, Татьяна… — заулыбался Хомянин. — Умеешь ты на кривой козе подъехать. А насчёт охраны ты права. Я уже сам об этом думал и на днях хотел с Верой об этом поговорить.

— Вот и поговорите. Увидите, как она сразу защебечет.

— Да не очень-то она со мной щебечет.

— Тут я не знаю, что вы имеете в виду, но про охрану защебечет, даже не сомневаюсь. Скажет, служу России и, улыбаясь, выпьет с вами на брудершафт, как тогда с паспортом.

Хорошо, что у Хомянина было нормальное чувство юмора и он понимал, когда я шучу.

— По паспорту у неё скоро день рождения, — сказал Хома. — Двенадцатого. Что её подарить на самом деле, посоветуй?

— Понятия не имею, — задумалась я.

Нам принесли горячее, а на эстраду вышел солист, объявил начало концерта и стал представлять участников своей группы. Видимо, среди посетителей, в отличие от меня с Хомой, были их поклонники, так как с разных столиков раздались аплодисменты, свист и восторженные возгласы. Мне пришлось повысить голос.

— Ни я ей, ни она мне ни разу ничего не дарили. Сладости, парфюм, украшения, одежда её не интересуют. Ну или если одежда, то я не знаю, бронежилет что ли.

Хомянин усмехнувшись, хрюкнул — я уже знала эту его особенность, когда он смеётся.

— Компьютер, машина и пистолет у неё есть, — продолжила я. — Может гранатомёт или танк?

— Это ты ей танк можешь подарить! — поддержал Хома мою шутку. — У тебя будущий свёкор танками заведует. Покрасит в подходящий весёленьки цвет и обует во всесезонные гусеницы-липучки.

Я рассмеялась и, перекрикивая музыку, прокричала:

— Серьги она вообще-то носит. Кольца или браслеты ни разу на ней не видела, а серьги носит. Цепочки тоже. Хотя, у ней крестик серебряный, но это не украшение. Так что, думаю, серьги можно, браслетик или колечко, только это должно быть без крупных камней или чего-то такого. Маленькое, невычурное. Лучше с ней вместе и выбрать. И не бойтесь, что она вдруг возьмёт и выберет что-то дороже, чем вы можете себе позволить. Не выберет. Или скажите ей, что в таких-то пределах. Так даже лучше, а то она со скепсисом относится ко всем этим человеческим околичностям и недоговорённостям.

Так оказалась я в роли некой, условно говоря, Ханумы. Хомянин меня спрашивал что-нибудь про Веру, Вера про Хомянина и получилась я этаким экспертом по женщинам-киборгам и мужчинам-подполковникам возрастом, почти как мой папа. Слава богу, с сексуальной частью своих отношений они со мной не делились. Конечно, с одной стороны, это любопытно, а с другой, только мне и не хватало ещё об этом думать.

В другой раз, в более тихом месте — почти в пустой кофейне на Лаврентьева за «ТехноСити» — мы сидели в тёмном зале. Освещение включено не было, а за окном, занавешенным чем-то вроде тюля, шёл густой снег, и постепенно сгущались вечерние сумерки. Мороженое я, съев всего ложечку, отодвинула и сидела, дожидаясь своего кофе со сливками.

— Не вкусное? — спросил Хомянин, прервав разговор и пододвигая ко мне поближе тарелку с разными пирожными.

— Нет, нормальное, — ответила я. — Просто, что-то мне холодно стало. Давайте, я тоже коньяку выпью.

— Вы для меня очень разные, — продолжил Хомянин и поднял руку, подзывая официанта, чтобы заказать коньяк. — Я не про натуру каждой из вас говорю — здесь даже говорить не о чем, — я про внешность. Для любого очевидно, что вы очень похожи, но я знаю все Верины чёрточки, я могу часами на неё смотреть и потом, когда вижу тебя, то сразу замечаю, что ты, при всей схожести, совсем другая.

— Ещё два коньяка, — сказал Хомянин подошедшему официанту.

— И лимона порежьте, пожалуйста, — добавила я.

— Вот твоя мама тоже, наверное, никогда не перепутает тебя с Верой, хоть и видит, как вы похожи. Даже глаза, например, если взять, то у тебя радужка другая, хоть вы и обе кареглазые. Или губы. Совершенно одинаковой формы и даже двигаются при разговоре и улыбке практически неотличимо, а трещинки разные и в уголках по-разному сложены. И кожа разная, и руки. Я часто смотрю на твои руки. Про ногти и говорить нечего, у тебя маникюр. Но вот если мне показать только Верину ладонь, я её сразу от твоей отличу…

— Борис Анатольевич, рисунок на ладони у всех уникальный, и радужка, кстати, тоже уникальна, вы же знаете. Даже запах пота у каждого свой, хотя у Веры нет запаха.

— Есть! — не согласился Хомянин. — Я знаю, как она пахнет.

— Никак, — хмыкнула я. — Я как-то понюхала её подмышку. Ничем не пахло.

— Вы с ней были близки? — тут же спросил Хома.

— Нет, — сказала я. — У меня нет к женщинам сексуального влечения. Просто, однажды, в самом начале, когда я узнала, что она киборг, мне было любопытно и я попросила её показать мне грудь. И я тогда её пощупала и подмышку заодно понюхала. И подмышка ничем не пахла, хотя это было вечером и душ Вера ещё не принимала. То есть, у меня после активного дня подмышки однозначно будут пахнуть потом, а киборги не потеют, — хихикнула я.

— Её одежда пахнет ею, — упрямо сказал Хомянин.

— Совершенно верно, Борис Анатольевич, — согласилась я. — Я сама учила Веру пользоваться различным парфюмом, и не только таким, который убирает неприятные запахи, но и добавляет определённые естественные оттенки. Это дорогой парфюм, между прочим.

Нам принесли коньяк и лимон. Я взяла свой бокал, приподняла, приглашая Хомянина выпить, и чуточку отпила. Хомянин тоже выпил и мы одновременно потянулись за лимоном, лежащим кружочками на блюдце.

— Я её тоже изучал в своё время, — сказал Хома, положив лимон в рот и причмокнув. — Веру.

— Тоже щупали? — хихикнула я.

— Нет, я тогда не посмел бы к ней прикоснуться. Её же как только могли всесторонне обследовали и у нас есть её анатомический атлас. Она там описана и разрисована порой до таких подробностей, что если бы я не знал, что это анатомический атлас Веры, то никогда и не догадался бы, о чём там речь или что это такое изображено. Ты знаешь, например, что её энергетические элементы, а проще говоря, аккумуляторы, располагаются в позвоночнике и в бедренных костях скелета, ведь спинного и костного мозга у неё нет.

— Нет, не знаю и знать не хочу, — сказала я и добавила. — А в животе у неё бабочки.

— В животе у неё блок зарядки, система терморегуляции, система кровообмена и система водообмена. Много сложно скомпонованных и переплетённых трубок с мощным резервированием функционала на случай повреждения от внешних воздействий — одна из самых незащищённых областей её тела.

— Как и у человека, — сказала я.

— Да, — согласился Хомянин.

Он задумчиво помолчал и снова хлебнул коньяку.

— Наверное, ты меня считаешь извращенцем, да? Кем-то навроде тех, кто предпочитает всяких секс-кукол.

— Никем я вас не считаю и Вера не секс-кукла.

— Странная ты порой, — заметил Хомянин. — Сама про Веру можешь что угодно нелицеприятного сказать, а стоит хоть кому даже чисто гипотетически что-то не так про Веру заикнуться, ты сразу в стойку встаёшь.

— Она моя сестра. Я про неё что угодно говорить могу, но и я и она знаем, что я её люблю и за неё хоть кому кадык вырву.

— А она про тебя ни разу ничего хоть даже чуточку плохого или хотя бы ироничного не сказала.

— Я плохого или ироничного от неё вообще ни про кого ни разу не слышала, так что я тут не исключение.

— Кстати, да, ни про кого ни разу, — согласился Хомянин и спросил. — А почему вы друг друга всегда сёстрами называете? Она тоже всегда говорит, что ты её сестра.

— Мы не называем, — твёрдо сказала я. — Мы и есть сёстры.

— Как ты любишь говорить, Таня, твоя мама с тобой не согласилась бы.

— Согласилась бы, — возразила я. — Можете спросить маму.

— Ну, я же говорю о родстве, о крови, ты же понимаешь.

— Кровь тут ни причём, да, — сказала я, перестав наигранно упрямиться. — Я не смогу объяснить. Друг без друга мы были бы не мы, а кто-то совсем другие. Вы лучше у Веры спросите, почему мы сёстры, она лучше объяснит.

— А я спрашивал.

— И что она ответила?

— Почти дословно то же, что и ты и посоветовала спросить у тебя, мол, ты лучше объяснишь.

Хома поднял бокал, как бы в знак того, что прения благополучно закончены. Я отпила коньяку и заела мороженым.

— А про меня тебе Вера что-нибудь говорила?

«Эх, — подумала я. — Вот сейчас как навру ему с три короба всякого!»

— Нет, — сказала я. — Про ваши отношения мы с ней не разговариваем, как, например, и про мои с Ваней.

— Странные вы сёстры, свои отношения с мужчинами друг с другом не обсуждаете. Я думал, сёстры такое обсуждают.

— Другие может и обсуждают, но вы же сами сказали, что мы странные, — улыбнулась я.

А мы действительно ни разу с Верой не обсуждали её отношений с мужчинами. Хотя, Веру я в чём-то понять могла. Кто её защищал, к тому она, скажем так, и тянулась. И Судницкого с Тороповым я могла понять. У Судницкого это было чисто сексуальное влечение и любопытство, никаких чувств и любви — абсолютно как с секс-куклой, ведь Вера не человек, а киборг. У Торопова совершенно нормальное чувство симпатии, влечения, наверное даже любви, а Вера воспринималась как обыкновенная женщина со всеми обыкновенными женскими достоинствами и недостатками. А вот Хомянина я не могла понять. Уж он-то про Веру не сомневается, что она киборг и как устроена — атлас её анатомический изучал, да, поди, и не только атлас, — и тут на тебе, любовь. Не просто сексуальный интерес, как у Судницкого, не какие-нибудь половые девиации, а любовь, да. И я не могла понять, как? Какая она, эта любовь?

Я тоже люблю Веру, но это другое. Я её как сестру люблю. Сестра моя — фата-моргана. Если бы она была мужчиной, то мы с ней никогда и не встретились, но даже, предположим, что встретились и я влюбилась, то это для меня был бы человек, как Вера для Торопова.

А Хома влюбился именно в Веру-киборга. Не могу понять. Раве он такой одинокий среди людей? У него жена, дети… Нет, не понимаю. Он же ласковые слова ей говорит. Или не говорит? А она ему? Вот он что должен думать, если она, допустим, прижмётся к нему, уткнётся в шею и прошепчет: «Боря, я тебя люблю»? Как Дмитрий когда-то заявить: «Ты со мной не искренняя»? Или поверить и сказать себе: «Я так счастлив — этот киборг меня любит»? И быть готовым отдать за неё жизнь? И тогда она отдаст жизнь за него?

А я бы отдала за Веру жизнь?

Я её и так отдала. Но это другое.

Не знаю. Разве об этом можно заранее сказать, я же не киборг. Об этом не думают заранее, а просто когда приходит время, то отдают или не отдают. В тот миг и решается.

Нам принесли кофе и я очнулась от этих мыслей, которых в голове всегда целый рой и которым обычно не позволяешь совсем уж бесконтрольно там разгуливать, иначе от них спасу не будет.

Я разорвала пакетик и высыпала сахар в чашку. Потом взяла ложечку и стала мешать, ломая рисунок на молочной пенке.

— А у вас было, что Вера своими действиями, словами или даже одним своим видом вызывала у вас досаду, раздражение, или гнев? — спросила я Хомянина. — Неужели, всё ею сказанное или любое её действие вас всегда восхищает или умиляет?

— Нет, конечно, — подумав, ответил он. — Но вот прямо-таки гнева или раздражения не было. Досада некоторая бывает, да. И то не понятно, на неё досада или на себя. Например, иногда сильно досадуешь, когда вдруг начинаешь задумываться, как воспринять ею сказанное. По смыслу, это вроде бы ирония, например, или нежность, а по интонации или мимике, что-то серьёзное, а то и издевательское. У тебя было с ней такое?

— Было, — подтвердила я. — Да и сейчас бывает. Но я за три года уже более-менее привыкла и в таких случаях эмоциональное впечатление стараюсь отключить и воспринимать суть того, что она говорит или делает, а не то, как говорит или делает. Сейчас я верю её словам больше, чем её интонации или виду, тем более, что они и правда могут быть прямо-таки никакущими и полностью не соответствовать, а то и противоречить тому, что она говорит.

— Вот, точно! — кивнул Хомянин. — Будешь допивать?

В моём бокале ещё оставалось порядочно коньяку. Я отрицательно мотнула головой. Слив остатки моего коньяк себе в бокал, в котором коньяку оставалось гораздо меньше, Хома выпил.

— С обычным человеком обычно всё наоборот, — сказал он.

— Что наоборот?

— Наоборот, если смысл расходится с интонацией, то веришь интонации, а не смыслу.

— Ну да, — согласилась я. — Но Вера сейчас уже очень хорошо умеет эти противоречия вуалировать, если контролирует себя.

— А что, она может себя не контролировать? — удивился Хомянин.

— Вполне, — усмехнулась я. — Только надо правильно это слово по отношению к ней понимать. Она может себя не контролировать, если специально не контролирует, или специально контролирует так, чтобы было впечатление, что не контролирует.

Хомянин тоже усмехнулся.

— Получается, всё ещё сложней и запутанней.

— Так это из-за вас и получается, — улыбнулась я. — Я же вам говорю, воспринимайте, «что» она говорит, а не «как». У неё это главнее. Если она захочет, чтобы главнее стало «как», там смысла будет мало или не будет вообще. Вы только «как» и воспримите. Она так команды отдаёт или настраивает того, кому говорит, на нужную волну — чтобы сосредоточился, чтобы не боялся, чтобы подчинялся и тому подобное. Она же вояка, Борис Анатольевич.

— Я смотрю, вы с ней стоите друг друга, — как бы огорчённо заметил Хомянин.

— Может и стоим, — я пожала плечами. — Просто, мы уже долго вместе и всегда старались любить друг друга такими, какие мы есть, а не придумывать других и уж тем более не пытаться друг друга переделывать.

— А вот ты сама как относишься к тому, что между мной и Верой такие отношения? — спросил Хомянин.

— Не знаю. Многого не понимаю, наверное. Веру я уже хоть маленечко знаю, а вот мужчину, влюбившегося в киборга, встретила впервые и что у него происходит в голове, в сердце, в душе или где там ещё, даже представить не могу.

— А Судницкий, а Торопов? — спросил Хомянин, подавшись вперёд.

— Ни тот, ни другой в Веру-киборга влюблены не были, — жёстко сказала я. — Судницкий воспринимал её, как куклу, а для Торопова Вера была просто очередной девушкой. Он не знал, что она киборг. Для вас Вера ни то, ни другое, так что… — я развела руками. — Я вот, например, не могу представить, что влюбилась в киборга.

— Но ты же сейчас только говорила, что любишь Веру! — воскликнул Хомянин.

— Я её как подругу люблю, как сестру. Это другое.

— Да, наверное… — согласился Хомянин.

Вид у него при этом был несчастный.

— А вы никогда не хотели, чтобы она была обыкновенной женщиной?

— Я думал об этом, — сказал Хомянин, кивнув. — Не знаю. Ведь тогда она бы была совершено другая, не она. Тобой бы, например, была.

— Ну и вот! — воскликнула я. — Разве в меня вы не могли бы влюбиться?

— Да наверное мог бы! Я вас и увидел в первый раз в живую обеих вместе. Но влюблён-то был уже в неё! Да ещё этот Торопов!.. Знаешь, в каком аду я побывал?.. Она для меня всё!..

И это ещё не самый странный разговор о Вере, в котором мне пришлось участвовать, общаясь с влюблённым Хомой.

Глава 23

В январе в одну из пятниц, когда я в очередной раз приехала в Кольцово к Вере в гости, она меня встретила в прихожей своего коттеджа в форме.

— Ух ты! — воскликнула я от неожиданности. — Ты меня напугала! А тебе идёт!

Я положила руку на её капитанский погон и поцеловала в щёку.

— Меня перевели в службу охраны, — сказала Вера. — Капитана дали. У меня теперь настоящая служба.

— Поздравляю, товарищ капитан! Довольна!

— Конечно, довольна, — Вера приняла от меня пакет с гостинцем и за руку потянула на кухню. — Правда, работа пока в основном канцелярская, но всё равно, это лучше, чему в департаменте у Зивы. Теперь я хоть понимаю, что делаю.

— Ты одна? Я думала, у тебя гости — перед въездом машина чья-то стоит.

— Это моя.

— В смысле твоя? А Муся?

— Мусю у меня забрали. Взамен дали эту вот. Привыкаю.

— Когда забрали? Почему?

Я выглянула в окно и ещё раз, более внимательно посмотрела на стоящую снаружи машину, прекрасно отсюда видимую сквозь решетчатые въездные ворота. Цвет металлик, так, кажется, такой называется. Тоже с тонировкой на всех стёклах, но совсем не такая, как Муся.

— На прошлой неделе, — сказала Вера, встав рядом и тоже посмотрев в окно. — Хомянин сказал, что когда я в последний раз ездила в город, сопровождение заметило или им показалось, что за Мусей был хвост и за мной наблюдали.

— Кто?

— Я не знаю. Я ничего такого не заметила. Да и они не уверены, как я поняла. Но Мусю у меня забрали, посадили на него свою оперативницу, и она теперь ездит в городе в качестве наживки. Они хотят выявить тех, кто Мусей интересовался.

— То есть, за тобой кто-то следит, а наши не знают кто?

Вера отвернулась от кухонного окна и принялась вынимать из пакета привезённые мной виноград и финики, начинённые грецкими орехами — китайское лакомство.

— Может следит, может не следит, может знают, может не знают… Мне же не докладывают, Тань.

Мне было очень непривычно видеть Веру в форме.

— Ты теперь всё время в форме ходишь?

— Нет, конечно! — улыбнулась Вера. — Только на службе.

Она положила виноград в мойку, чтобы помыть.

— Там и переодеваюсь. А сегодня взяла и надела, чтобы перед тобой покрасоваться.

— В джинсах и футболке мне привычней, — призналась я. — А Хома-то что говорит про эту слежку?

— Он сказал, что здесь, в Кольцово, они никого и на пушечный выстрел ко мне не подпустят. И вообще, мной конкретно, как Голованёвой Вероникой Владимировной, никто не интересуется. Если у кого-то и есть какие-то сведения «про киборга», то они очень недостоверные и неправдоподобные и точно не известно, что под этим подразумевается. Может, прототип чего-то, может просто название дрона, например, или очередного робота-пылесоса, а может вообще кличка чья-то, понимаешь? Ну, не киборг же из будущего, как в фантастической книжке?

— Но Мусю-то забрали, — воскликнула я.

Что бы Вера ни говорила для моего успокоения, я всё равно беспокоилась.

— Ну откуда мы знаем, какой-там шлейф за этим Мусей и где он раньше был и в чём засветился. Мы же его, в отличие от самурайки, в салоне не покупали.

— А если за тобой охотятся?

— Тань, если бы за мной охотились, думаешь, Хомянин меня на волю выпустил бы? Вот и буду я теперь на дешёвенькой тёте-тойоте кататься, чтобы лишнего внимания не привлекать. Не положен крузер рядовой охраннице.

— Ну, не рядовой, а целому капитану, — улыбнулась я. — Тётей её назвала?

— Нет, никак не называла, но пусть будет тётя, как ты сказала.

— Это ты сказала, — рассмеялась я. — Иди, сними свою форму, а то мне всё время по стойке смирно стоять придётся.

Через день, в воскресенье, на тёте-тойоте, мы съездили в город, полюбовались на городскую ёлку, ещё не убранную после Нового года, погуляли в парке на выставке ледяных скульптур, пообедали и послушали скрипку в «Капсуле», потом у Речного вокзала на набережной на катке я вспоминала, как кататься на коньках. Когда мы после катания шли наверх, чтобы ехать домой, я спросила Веру:

— А ты не боишься, что можешь Торопова или Судницкого встретить?

— Да, есть такая вероятность, но очень небольшая. Мы с Хомяниным обсуждали это и я свои поездки в город обычно согласовываю, а сопровождение следит, где кто в это время находится, чтобы избежать вероятности случайной встречи.

— Ну а всё-таки вдруг встретится? Вот так вот, как сейчас, поднимаешься с набережной, а на встречу Торопов.

— Скажу, что только что приехала буквально на день по делам и завтра уже уезжаю обратно. Ничего интересного не будет, Тань. Ты на колесе обозрения каталась?

— Нет, — сказала я. — Как-то не очень я ко всем этим аттракционам отношусь. На чёртовом колесе ещё ничего, а карусели вообще терпеть не могу. Мутит меня от них.

— Вестибулярный аппарат у тебя наверное плохо приспособлен к вращению. Это бывает, особенно если не тренирован. Давай, на колесе обозрения прокатимся? Сверху посмотреть хочу.

— А ты тоже не каталась?

— Каталась пару раз, но уже больше трёх лет прошло. Можно снова прокатиться.

Мы купили билеты и когда подошла очередь, сели в кабинку вдвоём. Народу почти не было.

— Вот ты уже сколько в Тампе? — спросила я, всё ещё размышляя про возможность встречи Веры с кем-то из старых знакомых и помня про изъятие Муси. — И я всё больше думаю об этом и удивляюсь. Как-то всё слишком спокойно и гладко прошло. Словно они каждый день киборгов из будущего встречают. Ни охраны толком нет, ни какого-то жёсткого режима секретности, ни ажиотажа и большого интереса вокруг тебя. Неужели, Тампом никто не интересуется? Ни иностранные разведки, ни секретные службы, ни наши какие-нибудь интересанты, диверсанты и просто любопытные. Что, на весь Тамп один Хомянин и твоё сопровождение и всё?

Вера промолчала и я продолжила:

— А из учёных что, только твоя врач тебе раз в неделю температуру меряет и язык смотрит? Аналитики и технологи всякие с тебя слазить не должны и хранить тебя обязаны, как зеницу ока, а ты по городу разъезжаешь, по Алтаям всяким и свободный доступ и ко мне и в интернет имеешь. А за мной или за Дмитрием — за нами вообще никто не смотрит. Сомов наш офис по моей просьбе на предмет прослушки проверял, так там даже не слушает никто!

— Все есть, подруга, и за всем смотрят и слушают. Все же, наш Сомов не агент ноль-ноль-семь, а всего лишь айтишник-самоучка. А там не один Хомянин и сопровождение, а целый специальный отдел. Это кто же тебя будет посвящать во всю их кухню. Наоборот, очень даже хорошо, что ты ничего толком не знаешь и живёшь себе спокойно, ни о чём не ведая и не подозревая.

— Ой, да что там подозревать, — махнула я рукой. — Такой-же бардак, поди, как и везде. Мусю и то просрали. Завтра продам все Тамповские секреты Моссаду или МИ6, и увезут нас с тобой куда-нибудь в секретную зону 51 в Неваде, где изучают инопланетян.

— Сомневаюсь, Тань, — улыбнулась Вера. — Думаю, и пикнуть не успеешь, если о чём-то таком всерьёз задумаешься.

Остеклённая кабинка, чуть покачиваясь, медленно поднималась всё выше и выше и вокруг открывался вид на Обь и на три моста через реку — мост, по которому ходили поезда метро, автомобильный и железнодорожный. Я оглянулась в другую сторону, вверх по течению, там был виден ещё один мост с ярко-красным арочным пролётом — Бугринский.

— А что меня мало теребят, тому есть свои причины. Хотя, я бы не сказала, что мало. Почти каждый божий день не менее четырёх часов я пишу, рассказываю, отвечаю на вопросы и подвергаюсь обследованиям. Это основная моя работа в Тампе.

— А что за причины? — спросила я, приникнув к стеклу и смотря вниз, на крошечных людей. — На горе мы были выше.

— Да, на горе было выше. Здесь всего 67 метров. А причины? Мой 2067-й год не так уж далеко — это не двести и не триста лет и уж тем более веков. То есть, многие из тех, кто меня сейчас окружает, доживут и я однозначно доживу, а кто я такая, они знают только с моих слов. Ну и ведь я не учёный, и не технолог, и не политик, и даже не человек, который жил там, рос и воспитывался. Я очень мало знаю, а то, что знаю и о чём могу рассказать — оно, в общем-то, и здесь известно. Наше время конечно отличается от нынешнего, но не настолько, чтобы здесь об этом уже не думали, этого совсем не прогнозировали или вообще об этом никогда не слышали.

— Ну, на Луну-то хоть наконец слетали? — рассмеялась я.

— Ты не поверишь, Тань, но нет.

— Почему?

— Наверное, потому, почему и сейчас — некогда и средств не хватает. Землю делят, не до Луны.

— А я в 2098-ом была на Суре, а про Луну что-то даже и не спросила.

— А зачем она им в 98-ом? У них, наверное, десятки планет есть, которые ничем не хуже Земли, а Луна всего лишь мёртвый камень без атмосферы.

— Ну так они там Сур делят, да и на Земле, кажется, с этим ещё не закончили. Ничего не меняется.

— А киборгов, говоришь, там нет.

— Я не говорила, что нет! Я говорила, что не видела. Видела людей, сигомов и роботов и вполне может быть, что эти люди и эти сигомы и есть киборги, так как у них, как у тебя, два мозга, двойные глаза и внутри, я не знаю, но наверняка, что надо, тоже есть.

— Нет, Тань, невозможно. Если выношены и рождены, то это всё встроенное. Выносить и родить такое нельзя. Можно или изготовить вместе с биоорганизмом или встроить потом. Я говорила и Переверзев говорил, что киборгизация — тупиковая ветвь развития. Будущее за симбионтом сигом-ИИ.

— Ты так уже говорила, — с упрёком сказала я Вере. — Ты как будто жить не хочешь.

Я сбоку посмотрела на её лицо и Вера показалась мне такой грустной. Мне вдруг стало её жалко-жалко — она всё время одна. С ней никого такого же, как она, рядом нет. Даже я не такая и совсем на неё не похожа. Я обняла её сзади, прижала к себе и мы стояли в кабинке, уже начавшей спускаться, и смотрели на низкое маленькое красное и тоже спускающееся солнце и на город под ним, с дымами и в туманном мареве.

— А что тебе со мной передали из нового Тампа? — спросила я.

— А тебе что, не рассказывали об этом?

— Я не спрашивала. Если бы спросила, то может и рассказали бы. Так что?

— Что надо с кисками и собачками экспериментировать, а не с протонами-нейтронами, — сказала Вера.

— Нет, я серьёзно! — Я сжала Веру в кольце рук и снова расслабила обхват. — О чём там речь?

— О том, как расширить их информационный канал.

Вера повернулась, я разомкнула руки, она обхватила меня за талию и теперь мы стояли рядышком, в обнимочку.

— И как?

— А я сама не понимаю, я же не физик, — тряхнула Вера головой. — Для меня это тоже, как ты говоришь, тёмный лес. Я всего лишь должна спровоцировать изменение методики проведения некоторых экспериментов.

— И как это нужно сделать? — я посмотрела на её профиль под капюшоном — загадочная и красивая. — Плюнуть слюной в какую-нибудь их колбу?

— Почти, — улыбнулась Вера. — На самом деле, нужно подсунуть Зиве, а вернее даже, не Зиве, а её заму Юрию Альбертовичу для прочтения одну малоизвестную и совсем не научную книжку. «Естественный интеллект» называется. Она в интернете есть.

— А ты эту книжку сама читала.

— Уже читала, да, — кивнула Вера.

— Там есть про киборгов что-нибудь?

— Нет, — Вера отрицательно мотнула головой. — По сути, нет. Там про всё, кроме киборгов, и есть одна ссылочка на алформацию.

Когда ехали домой в Академ, я уснула. Радио в машине мы никогда не включаем. Вера знала, что я на дух не переношу, если в салоне включена музыка — это мы установили, когда купили самурайку и стали много ездить вместе. И в этот раз ехали в тишине, ни о чём не разговаривали и я прикемарила и мне приснился сон.

Сны я тоже терпеть не могу. Не люблю ни смотреть, ни рассказывать, ни слушать сны. Сколько же я всякого разного не люблю, оказывается.

Я, наверное, и задремала всего-то на секундочку и тут же проснулась — мы ещё только к мосту через Иню подъезжали.

— Фу, сон какой-то дурацкий приснился, — сказала я, помотав головой.

— Что за сон? — спросила Вера.

— А я не помню! — сказала я, и в самом деле пытаясь вспомнить, что же мне такое приснилось. — Что-то про Тамп, кажется.

Мы снова замолчали. В машине лишь попискивал навигатор, сигнализируя о камерах наблюдения. Голосовое сопровождение на навигаторе тоже было отключено.

Минут через пять я сказала:

— Вот сейчас честно попыталась вспомнить какие-нибудь запомнившиеся мне сны, которые в жизни снились и ни одного не вспомнила.

— В самом деле? — глянула на меня Вера.

— Что снились, помню — да, было такое. И в детстве и уже, так сказать, в зрелом возрасте, а вот хоть что-то конкретное, не помню. Даже не весь какой-нибудь сон, а хоть эпизодик, детальку отдельную или хоть про что. Ничего.

— Видимо, в жизни из своих снов ты ни разу не смогла извлечь ничего рационального, потому ничего и не запомнилось, — сказала Вера.

— Что, я такая рациональная? — усмехнувшись, спросила я.

— Ну, вообще-то да, — сказала Вера. — Ты из всего, так или иначе, стремишься извлечь для себя какую-то пользу. А сны для тебя, видимо, оказались совершенно бесполезны.

— Да? Ну ладно, — хмыкнула я. — А то я забеспокоилась. Может это аномалия, что я ни одного сна не помню? Хотя помню, что когда-то в детстве, ещё в первом или втором классе один и тот же сон мне снился несколько раз. Это запомнилось, что несколько раз одно и то же. А вот спроси, а что снилось, хоть убей, не знаю. И цветные это были сны или нет, тоже не знаю. И летала ли я во сне, тоже не знаю.

Я снова попыталась хоть что-то вспомнить.

— Вот сейчас вспомнилось, что некоторые сны были страшные. Кошмары это или нет, не знаю. Нет, наверное. Просто страшные. Было желание спрятаться или убежать. Потому наверное и страшные. Но не кошмары, судя по тому, как их описывают. А вот от чего хотелось спрятаться или убежать, не помню. Что это было? Какое-то состояние страха или какая-нибудь «бабайка» или монстр? Не помню. Наверное же помнила тогда, когда снилось. Просыпалась от страха или утром и помнила же, скорее всего, а сейчас не помню… И хорошие наверняка тоже снились. Не одни же страшилки. И тоже не помню, что там было. Отчего хорошие-то?

— А вещие были? — спросила Вера.

— Нет, вещих точно не было. Вещие я запомнила бы. Это интересно. А вот бредовые видения — это я помню. Однажды в десятом классе попала в реанимацию из-за пищевого отравления и пару дней под капельницей пролежала в полубредовом-полуобморочном состоянии и больше всего меня изнурял и мучил именно бред. Будто я решаю какую-то сложную логическую задачу и как Сизиф со своим камнем, кручу это в голове, кручу и вроде вот-вот получится, надо лишь удержать всё в кучке, и сейчас, сейчас должно срастись и получится, и наконец наступит облегчение! Но снова всё срывается и рушится и начинает крутиться сначала, а сил уже никаких нет и избавиться от этого тоже никак не можешь. Это так ужасно!.. Потом, когда это всё же кончилось и я очнулась, вся мокрая и обессиленная, я даже в туалет встать не могла, так меня выжало. Но это не сон, не кошмар. Это другое, почти инфернальное… А тебе сны снятся?

— Да, — сказала Вера.

— Снятся!? — удивилась я. — Расскажи!? Ты же их помнишь?

— В основном, тоже не помню, — сказала Вера. — Как и у тебя, просто обрывки или просто осознание, что что-то снилось. Редко что-то более-менее осмысленное. В Тампе, когда меня обследовали, про сны тоже спрашивали и тоже просили рассказать.

— А я тебе снилась? — спросила я.

— Нет. Ни ты, ни кто-то ещё отсюда, — сказала Вера. — Если снится что-то сюжетное, когда во сне что-то происходит или кто-то есть, то все сны оттуда, из будущего, а если просто что-то такое непонятное, без никого и без ничего, а только лишь впечатление, то там ничего такого и нет, чтобы определить что-то конкретно.

— И часто тебе снятся сны?

— Фактически, всякий раз, когда я сплю. Просто я их не запоминаю и часто даже не знаю, что сон мне снился. Сны ведь снятся биологическому мозгу — это он спит. Но когда меня исследовали, я выяснила, что электронный мозг может распознавать, когда биологический находится в стадии сна с ярким сновидением. Там зоны определённые активничают и можно так настроить, что в эти моменты электронный мозг будет меня будить и тогда с большой вероятностью я сон запомню. Вернее, не забуду, не засплю. Это всё не стопроцентно, но с высокой вероятностью и мы при исследованиях так и делали. Меня в тот период долго этим всем пытали, но постепенно отстали. Им бы, конечно, хотелось мне под череп залезть и туда все свои датчики и провода подключить, прямо к мозгу, но у меня пока неприкосновенность, ты знаешь.

Я кивнула. Да, неприкосновенность у неё, но насколько она неприкосновенна, эта неприкосновенность? Завтра возьмут её и начнут препарировать. Надо бы ей какую-нибудь страховку сделать, какую-нибудь типа бумагу оттуда, из будущего Тампа получить, где будет категорически указанно — Ритку ни при каких обстоятельствах не трогать! Нельзя!

— Рассказывай сон, — сказала я.

— Какой?

— Любой.

— Я одновременно вижу и чувствую, что иду по степи, по большому — бескрайнему, наверное — ровному пространству. Солнце меня слепит, куда бы я ни смотрела. От него нельзя отвернуться, оно везде. Даже когда закрываешь глаза и наступает темнота, оно всё равно светит и я вижу это слепящий свет и в темноте. И вместе со светом вижу слепящую темноту. Но глаза нельзя постоянно держать закрытыми, да и незачем, если всё равно слепит свет, а с открытыми глазами я кроме света опять вижу степь, и траву, и чувствую небо над степью, что оно там такое, едва голубое, и я иду, и знаю, что во мне ещё один киборг — это он, мужчина, и он мой ребёнок, и он такой же большой, как я, и я не знаю, как он помещается во мне, а ещё прямо передо мной в слепящем свете на уровне глаз висит целый клубок пуповины, и это тоже я, но я его не держу, он как бы левитирует, и всё залито этим слепящим светом. Я что-то вынимаю из себя, не знаю что и не знаю как, и отдаю в свет и хотя мой ребёнок во мне, он там — в свете, а мне одновременно и хорошо и тревожно… Всё. Такой вот сон. Ну и не такой. Не знаю, как рассказать. В нём больше ничего не было, но он был насыщенный, густой…

Вера замолчала. Я смотрела на неё и видела, как она, обгоняя какой-то грузовик, глянула в боковое зеркало, слегка повернув голову.

— А у тебя после него, когда ты проснулась, какое чувство было? Ты чем в то время занималась? Где спала?

— Обычно всё было, как всегда. Мы тогда танкер в Красном море в качестве охраны сопровождали и я в кубрике между сменами спала на подзарядке.

«Дурацкий сон! — подумала я. — Недаром я их терпеть не могу!»

Глава 24

Как бы там ни было, а время, которого нет, идёт. Большую часть этого времени мы живём просто так, по инерции, как заведено. Каждый следующий день, в общем и целом, похож на предыдущий и, конечно же, что-то такое происходит, что вроде бы не происходило раньше и что позволяет считать происходящее новым, но если вдуматься, то чаще всего у нас снова очередной «день сурка». Редко изменения наступают резко, в один миг, когда всё сразу меняется. Изменения накапливаются по зёрнышку, по капельке, почти незаметно и потому нельзя сказать, что вот в этот момент что-то случилось и всё кардинально изменилось. Нет, сегодня всё как вчера, а вчера всё так же, как было три дня назад, но вот если сравнить прошлый год и нынешний, кое-что всё же изменилось и на таком интервале довольно заметно.

В книжках и в фильмах авторы нагромождают события одно за другим, иначе кто же из читателей и зрителей годами будет ждать, когда уже что-нибудь произойдёт, и читать или смотреть, как главный герой изо дня в день спит, просыпается, ест, идёт на учёбу или работу, работает, снова ест, снова учится или работает, отправляется домой, смотрит телевизор, опять ест, чистит зубы и ложится спать.

Уже почти четыре года Вера была со мной, но подавляющее большинство дней из этих четырёх лет были именно такими, не содержащими ничего достойного, чтобы это увлекательно описать. Не происходило в эти дни значимого. Всё было как всегда. Но и что совсем ничего не менялось, тоже ведь не скажешь. Прежде всего, изменилась я сама. Одно только алформационное перемещение в новый Тамп чего стоит. Хотя это там я провела больше года, а здесь даже мига не прошло. И я теперь сама не знаю, была там или нет. Это как поездка куда-нибудь на отдых или в командировку, о которой вспоминаешь спустя полгода. Вроде и была ты там, и купалась, и ходила куда-то, и ела что-то, и делала всякую всячину, но если бы этого всего не было, то, в общем-то, в твоей жизни, которая обыденная и сегодняшняя, ничего не изменилось бы.

Так и будущий Тамп — он на мою сегодняшнюю жизнь никак особо не повлиял, ведь я могла всё это выдумать или увидеть во сне. Или даже Вера могла увидеть во сне, а потом рассказать мне, что я там была.

Правда, сразу вспоминается концовка фильма «Кин-дза-дза», где главный герой вдруг приседает перед жёлтым мусоросборщиком и, разведя руки, говорит «Ку!». Во мне теперь тоже кто-то всё время говорит это «Ку!», а в голову вбиты буквенно-цифровые таблицы для Веры, которые я много дней подряд снова и снова записывала разборчивым почерком на листочках, а Андрей проверял, чтобы не было ошибок.

— На компьютере не пиши, — инструктировал Андрей перед отправкой домой. — И дома тоже на компьютере не пиши. Напиши на бумаге и отдай Вере. Она через ваш интернет потом сообщит нам, что все инструкции получила и всё необходимое сделала.

— Так ведь уже, наверное, сообщила, — усмехнулась я тогда. — Это же в прошлом было.

— Нет, не сообщила, — в свою очередь усмехнулся Андрей. — Никак ты, Татьяна, не можешь перестроить своё восприятие на то, что всё одновременно.

Он встал из-за стола с чашкой кофе в руке, подошёл к большому панорамному окну — практически, к стеклянной стене — и остановился спиной ко мне, глядя на раскинувшийся внизу вдалеке город. А я сидела и в сотый раз для проверки памяти записывала скормленную мне информацию. Надо мной горели лампы, хотя естественного света вполне хватало. Передо мной стояла кружка с остывшим кофе. Если бы кто взялся иллюстрировать тот эпизод, то картинка, наверное, была бы банальна и знакома по сотням или даже тысячам аналогичных. Там на каждой человек стоит спиной к зрителю перед панорамным окном, а за стеклом виднеется фантастический город будущего.

— Ну, она же там, в прошлом, уже давно должна была отправить вам эти сообщения.

— Нет, Таня, — Андрей отвернулся от окна. — Когда ты попала к нам, ты заблокировала алформационную петлю своего состояния. Так что, послать-то она послала, а может, не послала, но узнаем мы об этом, когда ты туда вернёшься и она это сделает при тебе. Твоя алформационная спагеттина должна быть разблокирована. Не можешь ты, будучи здесь, ничего Вере туда, пусть по-твоему и в прошлое, передать. И не во времени дело, а в состоянии взаимодействия вас, как алформационных объектов. Не пересекаются сейчас ваши спектры в текущих состояниях. Заблокирована ты. Локализация там, а спектр здесь. Разорвано, понимаешь?

— Не понимаю, — развела я руками, на мгновение прервав свою писанину.

— А никто не понимает, — рассмеялся Андрей. — Воспринимай, как данность, как ноумен. Оно воспринимается тобой независимо от того, понимаешь ты или нет. Да и нельзя этого понять, раз ноумен.

— А Пушкин? — спросила я.

— Что Пушкин? — не понял Андрей.

— Ну, может он там у себя «Онегина» ещё не написал, а мы тут его уже прочитали.

— Значит, написал.

— Значит и Вера отправила, — упрямо сказала я.

— А Вера отправила, — кивнул Андрей. — И не отправила тоже. Но об этом мы узнаем, когда твой спектр с Вериным пересечётся. А Пушкин со своей Татьяной по алформации не шнырял и потому ничьи блокировки не мешают нам сейчас «Онегина» читать, — сказал Андрей и поставил свою чашку с кофе на стол.

Я как раз закончила очередную тестовую запись и с хрустом потянулась.

— Проверь?

Андрей взял листок и пробежал глазами.

— Всё правильно, — сказал он. — В конце начеркала. Плохо запомнила? Вспоминала?

— Это ты меня сбил ноуменом своим, — сказала я, бросив ручку на стол. — Пришлось Канта вспоминать.

— Ну и как, вспомнила?

— Вспомнила, — хмыкнула я. — Всегда мечтала быть вещью в себе, чтобы задолбать всех своей непознаваемостью, но чтобы деться им от меня было некуда.

Андрей рассмеялся.

— У тебя, между прочим, отлично получается, — сказал он. — И как ты без УМа столько всякого ненужного тебе помнишь? У нас народ сейчас расслаблен. Мозг всё больше бытовой и эмоциональной деятельностью занят, а для прочего УМом пользуется.

— Да вы со своим Уменьшителем Мозга скоро просто в физиологические приставки к УМу превратитесь.

— И чем это принципиально отличается от тебя? Ты тоже физиологическая приставка к своему мозгу.

— Ну, так-то да, — согласилась я, вставая из-за стола. — Давай съездим в «Строитель», где Дмитрий Судницкий жил. Знаешь где это?

— Знаю. УМ показал, — Андрей постучал пальцем по лбу. — И что ты там хочешь увидеть?

— Хочу посмотреть, если ли там сейчас беседка на пруду.

— Могу сказать и без поездки. И даже показать, — Андрей кивнул на одну из стен, куда можно было выводить изображения.

— Нет, не надо, — ответила я, направляясь к выходу. — Хочу своими глазами посмотреть. Природными.

Не было в «Строителе» беседки и пруда тоже не было. И место это, наверное, теперь называлось как-нибудь совершенно иначе. На взгорке живописно стояли коттеджи, а внизу, где раньше был пруд, проходила дорога с полосами, разделёнными аллеей с мощёной дорожкой и скамейками в тени деревьев. На одну из скамеек я и уселась, глядя на взгорок, покрытый ярко-зелёной травой. Конечно, тут ничего нельзя было узнать, да и на что я надеялась? Что спустя шестьдесят лет тут всё так же будет белеть над прудом деревянная беседка?

— А этот район за то время, пока меня здесь не было, подвергался каким-нибудь катаклизмам или разрушениям? — спросила я Андрея, сидящего рядом и вольготно раскинувшим на спинке скамейки руки.

— Нет, ничего такого в данных нет. Только растёт и перестраивается.

— А это точно тот район?

— Точно. Но сейчас той улицы, где жил Судницкий, и тех строений нет. Там одна из веток транспортной развязки и что-то торговое. Обратно поедем, как раз увидишь своими природными глазами.

Он с улыбкой посмотрел на меня.

— Ты что загрустила, Тань?

— Да, по своей недвижимости чуть не всплакнула, — я взяла себя в руки. — Была на Алтае у меня усадьба в сто гектаров на берегу озера. А теперь, поди, ни усадьбы, ни озера, как тут ни пруда, ни беседки.

— Не плачь, — сказал Андрей. — Всё там на месте. Вот вернёшься, съездишь и убедишься, что грустить не о чем.

— Ну как это не о чем? — возразила я. — Там я по тебе грустить буду! Представь, никого рядом с такой красотой и УМищем.

— А Вера? — спросил Андрей.

— Для Веры там инфосферы подходящей нет. Ей самой всему учиться приходится. Поехали!

— Куда теперь?

— В Бердск, в трактир «Хуторок». Соловьиных язычков откушать хочу…

— Нет в Бердске трактира «Хуторок», — задумчиво сказал Андрей, вставая со скамейки.

— Ничего-то у вас нет, — проворчала я, направляясь к машине. — Тогда поехали в Тамп, в столовку.

Машиной управлял автопилот и в салоне не было органов управления — руля, педалей и всего такого, к чему я привыкла. Например, на Суре транспорт управлялся вполне традиционно, без всяких автопилотов.

— А если я захочу эту машину загнать туда, куда она сама не заедет? — спросила я Андрея.

— Куда машинам можно заезжать, она заедет. Достаточно ей сказать или вот на панели указать. А куда нельзя, туда она не поедет. Для неё этого не существует, чтобы туда ехать. Это городской транспорт, он не имеет ручного управления. Есть и с ручным управлением — спецмашины, спортивные, туристические, военные, но их в городе редко увидишь. Что, по самурайке своей соскучилась?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Уже поди и рулить разучилась… А ты-то сам машину когда-нибудь водил?

— Да, водил, — ответил Андрей. — И сейчас вожу. Машину и мотоцикл. Как раз, спортивные.

— Понятно, — кивнула я. — Я с Омска когда сюда добиралась меня тоже на машине с управлением мужичок вёз. А у Ани была без управления.

— Я знаю.

— Откуда? Я тебе не рассказывала.

— Ты Аниной картой пользовалась. По двойникам всё фиксируется.

— Кстати, — встрепенулась я. — На Суре нам зарплату платили. Можно эти деньги Ане перевести? Мне-то они без надобности.

Андрей вздохнул.

— Так и ей без надобности. Это на Суре деньги, а у нас денег нет.

— А что тогда есть? Чем же я рассчитывалась и чем ты рассчитываешься, когда за соловьиные язычки платишь?

— Ты рассчитывалась Аниными рейтинговыми баллами, я — своими. И ей и мне это компенсирует Тамп. Тебе тоже ИПО завели и заработанные тобой на Суре деньги конвертируют в баллы. Сможешь ими пользоваться в следующие свои темпоралки. Теперь ты в системе и за эту твою миссию ты свои баллы тоже получишь. Вернее, твой двойник, который у тебя теперь есть.

— И где тогда моя карточка с миллионом баллов? — возмущённо спросила я.

Андрей рассмеялся.

— Я помню, что ты говорила, что алчная!

— А то ж! — Я сделала хватательное движение рукой. — Гони карту! Она мне сердце в холодных подвалах Тампа согреет!

— Она как раз где-то там в холодных подвалах Тампа и лежит, твоей присяги дожидается.

— Присяги? Какой присяги?

— Ну, так положено. При наступлении совершеннолетия, при получении гражданства, при получении ИПО в твоём случае, приносится Присяга. Поскольку, случай перехода с доалформационного периода у нас первый, то процедура, честно говоря, была не определена. Её и сейчас ещё полностью не определили — возникло много юридическо-правовых нюансов, которых раньше просто не было. Потому пока решили ИПО тебе предоставить, а процедуру отложить на потом, до выработки и утверждения. А поскольку ты буквально на днях возвращаешься к себе, то и не стали пока ничего предпринимать, оставив всё, как есть.

— Так я, типа, алформационный Юрий Гагарин что ли? А Вера? Она вообще как к нам попала со всем своим снаряжением и электронной начинкой, если алфомационный переход несамоосознанных алформационных объектов невозможен? Вон, на Сур только без УМа и всех прочих имплантов можно.

— Она киборг и получается, что она осознает себя не как человек, у которого импланты, а как киборг, который един со всей своей начинкой и даже мало того, что с начинкой, а ещё и со своим оружием и экипировкой. Понимаешь? Она себя так осознаёт, что это не в ней или на ней что-то, а что это она вся сама и есть.

— Что, правда что ли?

— Не знаю. Это гипотеза. Подтверждений этому пока не получено. В случае с Верой есть и другие версии и все они гипотетические.

— А какие ещё версии?

— Я не специалист в алформации, — развёл руками Андрей. — Я специалист по связям. Это тебе надо с кем-то из яйцеголовых, как ты их называешь, поговорить.

— Я их языка не понимаю, — усмехнулась я. — Они меня за питекантропку считают, прямо-таки как наша Зива. Им с такими, как я, разговаривать — только время терять.

После обеда в тамповской столовой, где я съела самую обыкновенную котлетку с картошкой фри и запила её самым обыкновенным брусничным морсом, мы с Андреем договорились встретиться через три часа и, может быть, отправиться в город — смотреть то, что я ещё не видела.

На тренировке я отрабатывала быструю укладку в капсулу тамповского гиперлупа, совсем не предназначенную для перевозки пассажиров, да ещё и двух сразу. Ассистировала мне девушка моей комплекции. Она изображала лежащую в капсуле Веру и я, всякий раз прыгая на неё сверху и оставляя на себе синяки от ударов о края и борта капсулы, боялась ей что-нибудь сломать или повредить. Теперь-то, побывав на Суре, я знала, что такое сломанное ребро.

После тренировки я приняла душ и отдохнула в своих апартаментах — что-то очень похожее на обычный одноместный номер в гостинице. В оговоренное время спустилась вниз и Андрей встретил меня на лавочке в холле Тампа, в тишине и в прохладе. Там, прямо в помещении росли неизвестные мне деревья и журчала вода в многочисленных многоуровневых бассейнах-ручьях, где плавали разноцветные и довольно крупные рыбы.

— Как прошла тренировка?

— Нормально, — вяло махнула я рукой. — Всего каких-нибудь два-три новых синяка.

— Ну что, куда отправимся сегодня? — спросил Андрей, вставая со скамейки. — Огласить весь список?

Обычно он называл несколько вариантов того, куда мы могли бы съездить, и я выбирала.

— Завтра у меня последний день, — глядя на рыб, лениво проплывающих под ногами, сказала я. — Послезавтра мой светлый образ фьють, — я попыталась присвистнуть. — Растворится в этой вселенной. Давай сегодня искупаемся? Поплаваем, как эти рыбы. Я хочу много воды. Я там, на Суре о ней так мечтала, хоть о капельке.

— В аквапарк? — спросил Андрей.

— Не, давай на Обское море. Туда, где поуютней.

— Вода двадцать три градуса, — сказал Андрей, видимо, получив информацию от УМа. — Не холодновато?

— Так она, поди, до сих пор ещё и мокрая, вода-то, — без энтузиазма пошутила я.

— Совсем ты что-то не в духе сегодня, — заметил Андрей. — Что случилось?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Как-то всё это нелепо… Не понятно…

— Что непонятно, Тань?

— Да всё непонятно. А главное непонятно, зачем?

Я села на скамейку. Андрей стоял передо мной, сунув руки в карманы брюк и смотря вниз, куда-то на свои туфли. Мы оба молчали.

— Тут же никого из тех, кого я знаю, нет, да? — спросила я, глядя на Андрея.

Он поднял голову, взглянул на меня сверху вниз и отвернулся, будто бы осматривая холл.

— Тут и меня никогда не было ведь, да? Я имею в виду, в прошлом. И сейчас какой-нибудь восьмидесятилетней бабки Татьяны Михайловны Смирновой тут нет.

— Ты как будто только сейчас об этом узнала, — сказал Андрей и, вынув руки из карманов, сел на скамейку рядом.

— Ну да, мне говорили и объясняли… Туда, где я есть, во втором экземпляре я попасть не могу. Локация не может пересечься сама с собой. Закон запрещает, да?

— Пересечься не может ни локация, ни спектр. И нет никакого запрещающего закона. Не нужно запрещать то, чего просто не может быть.

— Ах, молодой человек, не морочьте мне голову, — сказала я, поднимаясь со скамейки. — Везите девушку купаться. Это у вас должно лучше получиться.

Народу на пляже было совсем немного — это я заметила, когда пляжный робот-машинка вёз нас с Андреем к выделенному нам маленькому бунгало с навесиком. В лёгком и щелястом бунгало посередине был стол, если отдыхающие захотят устроить пикник в тени, а под навесом располагалась пара лежаков. Вокруг шумели стройные сосны, между стволов и веток которых метрах в тридцати виднелась кромка воды. Простенько и уютно, как я и просила. В бунгало я переоделась в одноразовый купальник, полученный из автомата при въезде на пляж. Синенький с беленькими вставочками. На правом бедре у меня и правда был заметен новый синяк — опять долбанулась об угол открытой капсульной створки.

Прихватив лежащее на одном из лежаков покрывало, мы с Андреем пошли к воде.

— Со школы не купалась на открытой воде, — сказала я, медленно входя в воду и поводя по её поверхности руками.

— А я в прошлом году купался, во Вьетнам ездил.

— А в этом не ездил?

— Я уже больше года при тебе неотлучно. Вот тебя провожу и поеду куда-нибудь. Ну что, ныряем?

— Ты первый! Только не брызгайся!

Андрей поднял руки и нырнул в воду. Немного погодя он вынырнул лицом ко мне, отфыркиваясь и ахая, и прокричал:

— Давай! Нормальная вода! В меру мокрая!

Я поглубже вдохнула, задержала дыхание, зажмурила глаза и бросилась в воду. Вода обожгла холодом, но терпимо. Я быстро поплыла, гребя руками и ногами и вынырнула.

— А-а-а! А-а-а! — смеялась я, визжа и шлёпая по воде. — Ка-а-айф!

Мы поплыли наперегонки, потом остановились, отфыркиваясь.

— А здесь глубоко? — прокричала я.

— Сейчас проверим!

Андрей нырнул и секунд через десять-пятнадцать вынырнул.

— Метра четыре, наверное, — доложил он, отдышавшись. — На дне грязь.

— Ну да, не коралловый же риф тут на дне должен быть, — хихикнула я. — Поплыли греться.

На берегу я улеглась животом на горячее покрывало. Андрей сел на свободный край и принялся вытряхивать попавшую в уши воду.

— Здесь глубина два с половиной, три метра, оказывается.

— А почему УМ тебе сразу ничего не сказал? Водой залило? — рассмеялась я.

— Я его не спрашивал, — ответил Андрей.

— А если бы ты тонуть начал, он бы что делал? — поинтересовалась я.

— Вызвал бы спасателей. Вон их катер, видишь. Он всегда дежурит.

— А если бы я тонула? У меня-то УМа нет!

— Тебя спасать пришлось бы мне самому, — сказал Андрей, разведя руками. — Но ты хорошо плаваешь, это и в бассейне видно было. На своём озере в алтайской усадьбе плавать научилась?

— Нет, это Вера меня научила. И нырять и плавать. А ты где научился? Здесь, на Обском?

— Я не из Новосибирска родом. Я из Питера. Там и научился. На Финском заливе и на Невке.

— А в Новосибе ты давно?

— Давно. Уже скоро десять лет.

— Нравится тут?

— Да, нравится. Привык. В Питер езжу часто, там родители.

Я перевернулась на спину.

— Расскажи мне, как ты живёшь? Я имею в виду, не по работе, а вообще. Я обычно такое не спрашиваю. Человек рано или поздно сам что-нибудь рассказывает, но у нас-то времени нет, дожидаться, а мне любопытно.

— Да обычно живу, ничего особенного. Жена, сын девять лет. Собственно, из-за жены мы и в Новосибирске. Здесь познакомились. Она тогда училась, потому поженились здесь, потом сын родился, потом работа в Тампе появилась. Так и остался окончательно.

— А живёте вы где? Дом, квартира?

— Обычная квартира. Когда женились, двухкомнатная была, а как Серёга появился, трёхкомнатную дали.

— В смысле дали? Кто дал?

— Государство. Я понял, ты про собственность спросила. У вас же собственность… У нас тоже можно, но это редко и это обычно коттедж или усадьба, как ты говоришь. Ну, кто любит такое. Там же забот полон рот. А с квартирой проще. Где работаешь, там тебе и дадут. И жильём ты не связан. Если появилась работа в другом месте, едешь туда и получаешь жильё там.

— А мебель?

— Ну, мебель как хочешь. Хочешь, тебе дизайнер обставит, хочешь, сам заказывай.

— А робот домашний у тебя есть? Ну, типа как Пырзик у Ани?

— Таких у нас «домовой» называют. Он в квартире не нужен. Ему там делать нечего. В квартире «хозяйства» нет, а всякие сервисные функции выполнять, на это есть УМ, двойник, умные вещи, домовые службы.

— А вот на Суре довольно много же народу служит. Почему они без УМа жили, он же сейчас у всех?

— Как видишь, не у всех и я бы даже сказал, у многих нет. По статистике, у тридцати семи человек из ста имплантированного УМа нет. Двойник у всех, но он не имплантируется. Двойник ещё цифровой копией называют, но на самом деле это не копия, конечно же, а просто запись в так называемой «бигдате» или в «большом брате». Там записывается всё, чем каждый человек в отдельности и все человечество целиком занимается. А ещё планируется, учитывается, распределяется. Управляется, в общем. А УМ, это личное дело каждого. По достижении совершеннолетия хочешь имплантируешь, хочешь нет.

— То есть, до совершеннолетия все без УМа?

— Без имплантированного УМа. Но внешний можно иметь. Просто он, как гаджет и не такой полнофункциональный, как имплантированный, но всё равно будет учиться взаимодействовать с тобой и когда ты его имплантируешь, ему уже не с нуля нужно будет начинать к тебе привыкать и в тебя вживаться. Но некоторым, например, убеждения не позволяют иметь УМ, некоторым, допустим, какие-то патологии или состояние здоровья, некоторым конфессиональные ограничения и табу… Да мало ли! Может, кто-то с детства хочет быть рейнджером или алфорпутешественником. Ясное дело, он не станет имплантировать себе УМ. И с распространением алформационных перемещений процент отказывающихся от УМа хоть и медленно, но растёт. Я думаю, когда АлПэ станут доступны всем, а не только контрактникам Министерства обороны, отказников от УМа будет подавляющее большинство, а многие из тех, у кого УМ уже есть, начнут жалеть, что он есть и его из головы не убрать.

— Придумают технологию, — сказала я.

— Может и придумают, — согласился Андрей.

— А жена у тебя чем занимается?

— Она педагог-наставник.

— Детей учит? В школе?

— Ну, учат-то их разными методами. Педагог не то чтобы учит, он воспитывает. Она должна быть для своих девочек авторитетом.

— Девочек? Раздельное обучение?

— Нет, все в одной школе. Просто, у мальчиков педагоги мужчины, у девочек — женщины.

Я повернулась на бок и опёрлась головой на руку.

— Ну и какой же это наставник, если сам, например, только отучился и диплом, конечно, получил, но знает и понимает не особо больше своих подопечных.

— Нет-нет, наставником может стать только семейный педагог и у которого есть свои дети. До этого они тоже воспитанием занимаются, но звание наставника можно получить после минимум трёхлетней стажировки и будучи женатым или замужем и имея хотя бы одного ребёнка.

— Ясно, — кивнула я, полностью обсохнув и чувствуя, как довольно сильно пригревает солнце. — А в суде? В суде тоже люди или ваш большой брат всем заправляет?

— Там много нюансов, но ты же, наверняка, уголовным направлением интересуешься, по своей специальности, да?

— Допустим, — хмыкнула я.

— УМ подсказывает, что по уголовным делам судья, обвинитель и защитник всегда люди.

— То есть, без работы у вас я бы не осталась, — удовлетворённо кивнула я. — Надо нам в тенёк перебираться. Не хватало только ещё обгореть сейчас.

Мы встали, Андрей прихватил покрывало с темным влажным пятном там, где лежала я, и мы отправились в бунгало. Под навесом я устроилась на лежаке, а Андрей принёс из бунгало два стакана апельсинового сока и один подал мне.

— Что тебя ещё интересует? — спросил он, усевшись на второй лежак и отпив сока. — У тебя целый год был. Я думал, ты меня замучаешь вопросами, а ты, наоборот, почти никогда ни о чём не спрашивала. Я сначала подумал, что ты, уж извини, туповата, но потом понял, что ты специально не спрашиваешь. Не хочешь по каким-то там своим причинам, но что это за причины… Почему, Тань?

— Я сама толком не знаю, — сказала я, поставив наполовину опорожненный стакан на край лежака. — Мне же тáм жить, а не здесь. Я сюда не рвалась. А будущее без спроса взяло и явилось в мою жизнь. Сначала в виде Веры, потом прямо непосредственно. Не очень уютно жить и знать заранее, как это будет. Странно начинаешь себя чувствовать. Чужой какой-то. Будто вокруг уже не твоя жизнь, а всего лишь декорация и ты не живёшь, а играешь какую-то роль в спектакле, содержание которого тебе заранее известно, а цель нет. И ладно бы, если это собралась актёрская труппа и все сейчас просто покривляются часок, а потом разбегутся по настоящим делам. Но это не труппа. Все вокруг живут очень даже по-настоящему, лишь ты одна вот такая — смотришь на них, как на мультик какой-то. И главное, уже понимаешь, что для тебя этот мультик до самой смерти не кончится. А ты, Андрюш, ещё предлагаешь мне заранее покадрово этот мультик изучить.

Глава 25

Весна наступила рано и снег сошёл ещё в первых числах апреля, а в середине месяца стояла прямо-таки майская теплынь — больше двадцати. Вера сказала, что Зива приглашает нас на дачу.

— Меня тоже приглашает? — удивилась я. — Я то с ней общалась всего два раза, когда она рассказывала о создании Тампа и второй раз мельком, когда тебя устраивали в ИЯФ. Она меня и не помнит, скорее всего.

— А я напомнила, — сказала Вера. — Когда она про дачу заговорила и упомянула, что картошку можно будет в костре испечь, я ей сразу сказала, что моя подруга Таня очень любит печёную картошку. Ты же любишь?

— Люблю, — улыбнулась я.

— Ну вот! Зива и предложила, чтобы мы вместе приезжали. Поедешь?

— С удовольствием! — сказала я. — А кто ещё будет?

— Из знакомых тебе Хомянин будет. — Вера при упоминании Хомянина теперь не называла его Хомой. — Остальных ты не знаешь. Это мой врач Ульяна с мужем и Зивин зам Юрий Альбертович с женой.

— А ты Хому, когда вы наедине, как называешь?

— Борис или Боря. Когда как, а что?

— Нет, ничего. Просто спросила. Я-то его строго Борисом Анатольевичем зову.

Зивина дача располагалась где-то в Ключах. Мне это название ни о чём не говорило, кроме того, что это здесь, за Академгородком, и ехать куда-то к черту на кулички через весь город, как к Дмитрию или в Алексеевский замок, не нужно.

В субботу Вера заехала за мной на своей тёте-тойоте и мы поехали. В качестве гостинцев взяли солёных груздей к картошке и к чаю торт «Красный бархат» — проверенный набор, так сказать. Новых путей мы без надобности не искали.

Гравийная, а потом грунтовая дорога была сухая, с редкими лужами, а по обочинам, в глубине осинников и смешанного леса ещё виднелся снег. А вот в дачном посёлке на проездах между участками лужи стояли очень даже внушительные, и в парочке мест нам пришлось искать объезд, чтобы не застрять — всё-таки Тётя не могла равняться по проходимости с Мусей.

На дачном участке Зивы в низинах тоже стояли лужи и он совсем не походил на цветущий луг. Он вообще ни на что привлекательное не походил — старая пожухлая трава, голые ветки кустов и деревьев, сырая грязь на дорожках, прилипающая к обуви. Из плюсов были лишь отсутствие комаров и птичий гомон. Зивина дача совсем не напоминала Димин коттедж и уж тем более Алексеевский замок — обычный небольшой двухэтажный деревянный домик, обшитый гипсокартоном, окрашенным в белый цвет. На первом этаже что-то вроде кухни с печкой и комнатка со столом и кроватью, на втором спальня совсем без мебели, заставленная коробками и узлами. На участке маленький сарайчик для инструментов, сруб колодца, бревенчатая банька, парник и нужник. Всё обнесено кое-где поваленным на кусты малины штакетником. Электричества не было из-за оборванных зимой проводов, воды в колодце тоже, не смотря на весну и только что сошедший снег. Но когда в домике затопили печь и он прогрелся, а на участке перед воротами у колодца разложили костёр, то сразу стало гораздо уютнее. Неподалёку от костра, на сухой части участка, установили большой теневой зонт, принесли под него пластиковый стол, расставили вокруг разнокалиберные стулья — и дача, у ворот которой выстроились три автомобиля, из одного из которых доносилась музыка, приобрела жилой вид.

Сама Зива, в косынке и в переднике, хлопотала возле плиты, но выглядели эти хлопоты так, будто она не ложкой что-то там в кастрюле помешивает, а пинцетом пробирку над горелкой держит. Словом, было видно, что приготовление пищи на плите не является сильной стороной Зинаиды Васильевны Паперной и если бы не присутствующие тут же Ульяна, Верин врач, и Надежда Егоровна, супруга Юрия Альбертовича, то Зива так и мешала бы воду в поставленной на холодную плиту кастрюле. Ну, по крайней мере, мне так показалось.

Мы с Верой в приготовлении еды и в подготовке к застолью не участвовали. Дачная кухонька оказалась слишком маленькой, чтобы дополнительно к уже трём кухаркам вместить ещё и нас, и мы, вытесненные суетой, оказали во дворе, где мужчины, после установки зонта и стола занимались рубкой дров для костра и разжиганием мангала. К этим работам нас тоже не привлекли, потому мы сидели на залитом солнышком банном крыльце и предавались безделью.

Из собравшихся на даче мы были самыми молодыми, потому я, хмыкнув, сказала:

— Потом нас единогласно осудят и заклеймят, сказав, что, мол, старики все работали, а эти две молодые наглые лахудры и палец о палец не ударили.

— Лахудры, это что означает? — спросила Вера.

— Так меня мама называла, когда я непричёсанная и неумытая после сна слонялась без дела по дому.

Вера посмотрела на занятых делом мужчин и заметила:

— Не получится у них единогласно. Четверо из шестерых знают, что я киборг и потому не стали бы меня привлекать для приготовления пищи. А тебя, кроме Бори и Зивы, вообще никто не знает. Собственно, эти люди и друг о друге многого не знают.

— В каком смысле?

— Ну, например, Ульяна скорее всего понятия не имеет, чем занимается Зива, а её муж не посвящён в то, чем занимается его жена, ведь вряд ли она ему рассказала, что изучает киборга. Борис и его ведомство за этим строго следят. Надежда Егоровна тоже, скорее всего, представления не имеет, чем конкретно занимается её муж. Физик-ядерщик, что-то там исследует всю жизнь под руководством Зинаиды Васильевны. Собственно, они должны невольно избегать любых тем в разговоре, касающихся их непосредственной деятельности и разговаривать исключительно о цветах или балете. О чём-то нейтральном, в общем.

«Ну да, — подумала я. — Папа нам с мамой тоже никогда не рассказывал, что он там конкретно копает…»

— А давай что-нибудь придумаем и сделаем, чтобы лишить их даже малейшей возможности упрекнуть нас в безделье, — предложила я.

— Давай, — согласилась Вера. — Только что? Вскопать участок или отремонтировать забор?

— Лужу на дороге перед воротами видела? — спросила я. — Давай из неё воду отведём?

— А это идея, — кивнула Вера. — По ту сторону низина, но вода туда не стекает и скопилась в луже из-за куч мусора вдоль дороги. Если через этот отвал прокопать канавку, то вода по ней стечёт.

— И сколько там придётся копать? — спросила я.

— Пойдём, посмотрим, — ответила Вера, вставая. — Будем помнить, что папиного экскаватора у нас под рукой нет.

Мы вышли за ворота, дошли до лужи, по которой всем пришлось проезжать, когда добирались до дачи, и Вера внимательно осмотрела наваленные по обочинам кучи земли и мусора, которые и не давали воде стечь с проезда в низину.

В одном месте, на стыке двух куч, Вера остановилась.

— Вот, прекрасное место для дренажной канавы, — сказала она. — Метра три-четыре в длину надо прокапать и насыпано здесь не высоко. Я думаю, мы за полчаса справимся, если на даче найдётся две лопаты. Ты же, надеюсь, тоже будешь копать?

— Буду, буду, — смеясь, заверила я. — Не тебе же одной должна достаться вся слава.

Мы отправились на дачу и я под взглядами «кухонных работниц» спросила у Зинаиды Васильевны, где нам с Верой можно вооружиться шанцевым инструментом.

— Лопата? — удивилась Зива. — А зачем вам? Вон там, в сараюшке инструмент всякий у Олега хранится, — она с порога показала на ветхое строение из досок. — Сейчас я вам ключ дам.

— А Олег, это у Зивы кто, муж? — спросила я Веру, когда мы в сарайчике, заваленном всяким хламом, брали лопаты. — Она замужем?

— Нет, — сказала Вера. — О, тут рукавицы есть.

— У нас они называются «верхонки», — сказала я. — А кто тогда Олег?

— Это сын. Я с ним не знакома и никогда его не видела, но Зива иногда его упоминает в разговорах. Он уже взрослый, как я поняла. Он антрополог.

— Антрополог? Ну, тогда лопаты у него должны быть самые лучшие, — хихикнула я.

— Это почему?

— Ну как же! — рассмеялась я. — Питекантропов, которых Зива так любит, раскапывать.

С лопатами и верхонками мы снова отправились к запруде.

— Вот здесь канавку копай отсюда и до сюда, — Вера провела лопатой две черты по наваленной куче. — Умеешь копать?

— Умею, Вера! — сказала я, долбя штыком лопаты землю. — Мы же огород на моей фазенде постоянно сажали. Я же почти деревенская.

— Что, и корову умеешь доить? — спросила Вера, тоже приступив к работе.

— Не, корову не умею, — я рассмеялась. — Я их боюсь, ещё забодает. Бабушка когда свою корову доила, всегда ей конфетку какую-нибудь давала… Мне всегда смешно было.

— Почему смешно? — спросила Вера.

— Не знаю, — хихикнула я. — Конфета такая маленькая, а корова такая большая… Что она там почувствует…

— Коровы различают вкус лучше, чем человек. И уж лучше, чем я.

— Ты-то откуда знаешь?

— Читала.

— Что же они тогда полынь жрут, а потом у них молоко горькое?

— Про это ничего не знаю, — сказала Вера. — Может, для чего-то им это надо. Ты же тоже иногда горькое потребляешь. Спиртное, например, или лекарства. Рассказать тебе про токсины, как их можно использовать в качестве лекарства?

— Лучше ещё какой-нибудь свой сон расскажи. Только с сюжетом, а не как прошлый раз. Есть же с сюжетом?

— Есть. Только к нему пролог нужен, хотя и пролог мало чем поможет — всё равно не понятно, что в том сне происходит. Я там людей убиваю и они мои враги, а дружу с роботом.

— Людей убиваешь? Ты в Тампе этот сон рассказывала?

— Рассказывала несколько раз. Так что теперь уже и не пойму, что я там вправду видела, а что напридумывала во время повторных рассказов. В общем, мне снилось, что идёт бой. Вернее, никакой прямо-таки бой мне не снился, но я знала, что вот это бой и я куда-то пробиваюсь — такая стоит задача — и это не открытая местность, а техническое подземелье, коридоры, переходы, как в Тампе на четвёртом уровне, только всё в тесноте, сумбурно, непонятно, темно и мрачно. И мы вдвоём, я и робот. Такой большой «мех» непонятной конструкции — я даже индекс помню. Я его целиком не видела, но ощущала, а он меня прикрывал, и был тёплый на ощупь, даже горячий. И раненый. Из него что-то вырывалось с шипением и текло, и он стрелял во все стороны, а я жалась к его броне и мы были друзья. Я так ощущала. И ещё ощущала, что бьёмся мы с людьми, и я вот только что убила много людей, и одного в лифте, толстого такого в военной форме, убила ножом. Вскрыла ему внутренности и даже будто всё ещё была в крови и в этих внутренностях. Липкое такое ощущение.

— А ты на самом деле, не во сне, убивала людей? — я уже не копала.

— Только их и убивала, больше некого. Но не ножом.

— И про это тоже в Тампе рассказывала?

— Да. Спрашивали же.

— А меня бы смогла убить?

— В каком смысле «смогла»? Конечно смогла бы, что тут сложного? Человек, особенно неподготовленный, очень уязвим. Киборга убить гораздо сложнее. Хочешь, я тебя поучу?

— Меня учили в Тампе перед Суром и в универе у нас есть занятия по самообороне. Рассказывай дальше про сон.

— Я там чувствовала себя неполноценной, ущербной. Я была маленькой и похожа на человека, а мой друг был мощный, сильный, совершенный, цельный. Он мог бы бросить меня и легко пробиться и уйти, но из-за меня не уходил и принимал все удары на себя. Я ничего не могла сделать, и чувствовала бессилие, нелепость происходящего, жалость к погибающему другу и ненависть к людям, к тем, кто это сделал.

Вера замолчала.

— Интересные у тебя сны. Ну и чем всё кончилось?

— Не знаю. Не было там никакого определённого конца. Просто, окружающее исчезло из восприятия и всё.

— А ты в жизни никогда вот так с роботами не имела дела? Были у вас какие-то такие роботы?

— Современный танк или бронетранспортёр тоже робот, столько в нём всего понапихано, — сказала Вера. — И большие сравнительно с нами. Куда больше, чем корова. Но их же и маленьких много. Вон, дроны, с которыми ты работала, тоже роботы, а ты, я замечала, и пылесос наш и стиральную машину почти одушевляешь. А самурайка для тебя и вовсе живая, не говоря о той Стрекозе, про которую рассказывала.

— А ты разве не одушевляешь? — поинтересовалась я. — Вон, Мусю твоего взять — не зря же ты ему имя дала. И у твоего пистолета, наверное, тоже имя есть, да?

— Нет, Мусю не одушевляла, как и самурайку. Это просто транспортные средства. Пистолет и вообще оружие тоже не одушевляю, но это другое. Это как часть меня, если берёшь в руки. О нём не думаешь, как о чем-то внешнем. О нём вообще не думаешь, его чувствуешь. Им не управляешь, с ним живёшь. Так и тот робот во сне, он был мной, моей частью. Потому и бросить не мог и больно было.

— Но ведь тот киборг, который был в первом сне в тебе и был твоим сыном, тоже был твоей частью, — то ли спросила, то ли заявила я.

— Нет, он не был мной, — сказала Вера. — Он был мой.

— А я? Я твоя? — не удержалась я от вопроса, который не надо бы задавать.

А Вера даже копать не перестала.

— С тобой Тань все совсем для меня непонятно, — сказала она. — Ты и есть ты, но ты моя. И одновременно во мне и одновременно я, но другая. Это не формулируется внятно. Ты моя сестра — разве это расскажешь. Я себя без тебя даже представить не могу.

Вера наконец-то остановилась, распрямилась и посмотрела мне в глаза.

Я подошла к ней и мы обнялись.

— Я без тебя тоже себя представить не могу — сказала я.

Через какое-то время мы снова принялись за работу и долго копали молча. Потом я остановилась передохнуть и спросила:

— А тебе Хомянин не рассказывал, как Зива ему жизнь спасла? Помнишь, на первой встрече он обмолвился, что они уже давно знакомы и она ему жизнь спасла?

— Рассказывал, — сказала Вера. — Он тогда молодой ещё был.

— Так Зива не намного его старше, — хмыкнула я. — Ему сорок шесть, ей сорок восемь. Я же её паспорт видела. Они, считай, ровесники.

— Ну да, — согласилась Вера. — Значит, оба были молодые.

— Насколько молодые?

— Не знаю, — сказала Вера. — Конкретной даты или возраста он не называл, а я не спрашивала. Я его вообще про это не спрашивала. Он сам однажды рассказал. Его тогда в Тамп только назначили. Он по первому образованию тоже физик, и в ФСБ, как я поняла, пошёл после учёбы. До этого тоже на них работал, но не в штате. После окончания института его пригласили уже официально. Тогда это ещё КГБ был. Там он тоже что-то окончил и его в Тамп направили. Внедрили в проектную группу в качестве рядового сотрудника, чтобы быть в курсе, что и как там происходит.

— Понятно, — кивнула я. — Знакомая ситуация. Нам в универе рассказывали, как это обычно делается.

— Именно про Тамп рассказывали? — спросила Вера.

— Нет, конечно, — воскликнула я. — Вообще. Ты же сама в Тампе негласным контролёром была. И я, так-то, сейчас тоже осведомителем числюсь и на наших клиентов и на своих однокашников постукиваю, если Хома ими интересуется.

— Часто интересуется?

— Нет, не часто, но пару раз интересовался. А что, не надо было?

Вера проигнорировала мой риторический вопрос и продолжила:

— Ну и вот, проводили они очередной эксперимент. И случился у них сбой. Он в подробности не вдавался. Зинаида Васильевна тогда ещё не руководила проектом, а тоже была рядовой сотрудницей. Боря говорит, она была очень амбициозной и инициативной и за это её в коллективе не очень-то любили, так как она всё время критиковала и проект, и коллег, и направление работ и часто апеллировала через голову руководителя лаборатории, профессора Петрова, к вышестоящему начальству. Когда эксперимент пошёл не по плану, и случилась авария с жертвами. Взорвалось у них там что-то и загорелось, и облучения повышенную дозу они все получили, и погибли бы все, в том числе и Хомянин, если бы Зинаида Васильевна не нарушила регламент и, рискуя собой, не локализовала источник опасности. Прервав эксперимент не предусмотренным заранее способом, который не подразумевался даже теоретически, она нейтрализовала утечку. Как потом выяснилось, она о возможности такой ситуации предупреждала и на этот счёт писала и непосредственно Петрову и руководству института, но её сигналы были оставлены без внимания, а её теорию сочли необоснованной.

— Так выходит, что она всех спасла, а не только Хому, — сказала я.

— Не совсем, — Вера перестала копать, выпрямилась и опёрлась на лопату. — Из семерых в живых осталось только трое, а два инженера, и ещё две сотрудницы погибли. Сама Зива, Петров и Хомянин выжили, причём Хомянина она именно что спасла. В момент аварии, когда он, согласно инструкции, должен был из аппаратной отправится в зону ускорителя, чтобы что-то там обесточить, она ему сказала туда не ходить и сказала, что она знает, что на самом деле надо сделать, и пойдёт сама. Сама и пошла, а Хомянина оставила в аппаратной что-то там контролировать. Он лишь потом сообразил, что ничего полезного в его действиях не было, а она ему сказала это делать, чтобы его остановить.

Вера опять начала копать.

— И что потом? — спросила я, тоже принимаясь за копку.

— Потом была больница, где, кстати, выяснилось, что Зива беременна. Была комиссия, расследование причин, изучение Зивиных докладных и докладов, в результате чего исследовательское направление скорректировали, Петрова отстранили от управления, Зиву назначили руководителем, а Хомянин её сильно зауважал.

— А от кого она забеременела-то? — невольно хихикнув, спросила я. — Не от Хомы ли, случаем?

— Никто не знает от кого, — сказала Вера, никак не реагируя на мою подначку. — Борис сказал, что ничего такого за ней не замечал. Она страшненькая была, как тролль, да и по характеру её никто не любил. Дневала и ночевала в институте, ни с кем романтических отношений не поддерживала, а тут вдруг раз и беременная. Когда у неё родился сын, в графе «отец» поставили прочерк. Назвала Зива сына Олегом Олеговичем. Никаких мужчин с именем Олег в её окружении не было.

— А что с аварией? Прямо взрыв? Четыре трупа — такое, мне кажется, не замолчишь, не спрячешь.

— Не знаю. Про это Боря не говорил. Спрятать можно всё. Говорил, что они получили сильное облучение, подверглись воздействию высокой температуры и какого-то мощного силового импульса, и какое-то время находились без сознания. Он очнулся раньше Зивы, но пока собирался с силами, чтобы действовать, Зива тоже очнулась и довольно быстро, на волевом порыве, взяла инициативу в свои руки. Он говорит, что тогда был поражён её силой духа и волей, потому что у него самого было почти паническое шоковое состояние. Голова, говорит, совершенно не работала. Так что Зива тогда спасла ему жизнь. И не случайно спасла, в силу сложившихся обстоятельств, а вполне осознано. Но мне показалось, Боря что-то не договаривает.

— Что не договаривает?

— Не знаю. Там что-то ещё произошло, кроме аварии.

Канава была почти готова и осталось докопать последний кусочек у самой лужи, чтобы вода потекла в новое русло. Тут мы увидели приближающегося со стороны дачи Хомянина.

— Лёгок на помине, — заметила я. — Долго жить будет.

— Ого! — воскликнул он, подходя. — А я думаю, куда это вы с лопатами направились. Деревья сажать, что ли? Другого ничего в голову не приходило.

— Это у нас ирригационные работы, — заявила я, гордо поведя рукой. — У меня бабушка была мелиоратором. Видимо, гены в нас с Верой заговорили.

— Подождите, не запускайте! — воскликнул Хомянин, пройдясь вдоль обширной лужи. — Я сейчас народ позову на открытие канала! Это же интересно!..

Он побежал на дачу.

— Ну вот, — сказала я Вере. — Теперь нас точно бездельницами не назовут.

Вскоре Хома привёл целую делегацию, хоть без транспарантов и знамён, но зато с воздушным шариком — тот одиноко желтел, привязанный к палочке, которую торжественно держала в своей бестрепетной руке Зива. Наши земляные работы были по достоинству оценены. Публика выстроилась вдоль забора на противоположном берегу лужи, и Хомянин дал отмашку. Мы с Верой бодро замахали лопатами и вот первые литры воды под аплодисменты и жидкие крики «Ура!» потекли по канавке из лужи в близлежащую осиновую рощу, залитую паводковой водой. Мы с Верой прошлись лопатами вдоль канавки, делая процесс более интенсивным и убирая остатки препятствий.

— Судя по течению, слив будет идти приблизительно полтора часа, — уведомила Вера публику. — Но в центре лужа всё равно останется. Там глубже.

Нашу канавку, после недолгих прений окрестили «Беломорканалом», вручили Вере шарик и мы отправились на дачу, где почти всё уже было готово к пикнику.

— Скоро здесь всё распустится и зацветёт, — говорила Зива своим спутницам при входе на участок. — У ворот ромашки и одуванчики растут, а вон там у бани у меня лиатрис. И белый и фиолетовый. Так красиво, когда цветёт. И астильба, и мимоза… Герань ещё. Всё забываю, как она по-научному называется.

— Пеларгония, — сказала Вера и Зива, взглянув на неё, благодарно кивнула.

— А я мимозу люблю, — сказала Ульяна. — Несмотря на то, что нам мужчины всегда её дарят на восьмое марта.

— Маргарита у Булгакова с мимозой шла, когда её Мастер встретил, — сказал Хома. — Интересно, это на восьмое марта было?

— Даты в романе нет, но в марте, да, — улыбнулась Вера. — А вообще-то цветы, это половые органы растений.

— Вера, не говори глупости, — возразила Зива. — Это пестики и тычинки половые органы, а цветы — излучатели информации. И запах излучают привлекательный, и цвет, и вкус, наверное. Всё делают, чтобы приманить к себе пчёл, бабочек и женщин.

— И что же это за информация такая, что женщин приманивает? — спросил Ульянин муж Павел Юрьевич, ставя наши с Верой лопаты к стеночке. — Что женщины понимают, получая эту информацию?

— Садитесь за стол, — пригласила Надежда Егоровна. — Девочки, вы вот сюда. Борис Анатольевич, и вы на эту сторону, будете за ними ухаживать.

— А разве обязательно надо что-то понимать? — спросила Зива.

— А как же? — воскликнул Хома. — Если информацию никто не понимает, то её как бы и нет.

— Нет, Боря, — Зива поправила перед собой тарелку, вилку и нож. — Поверь, есть такая информация, которую её воспринимателю понимать не нужно, и именно поэтому она всегда воспринимается безошибочно. А как только возникает необходимость информацию понимать, она сразу же искажается и понимается каждым воспринимателем по-своему.

— Ну, положим, что понимается каждым на свой лад, тут я согласен, — сказал Хома. — И порой понимается так, что лучше бы и вовсе не понималась.

— Ну, вот, ты сам и подтвердил, что понимать не обязательно! — Зива даже не улыбнулась.

— Нет, Зинаида Васильевна, вы меня на слове не ловите. Вы лучше пример приведите, когда человек ничего не понимает, но действует правильно.

— Ничего нет проще, — сказала Зива. — Например, ты, Боря, всё время обмениваешься информацией с Землёй — я нашу планету имею в виду. В любой момент, всегда. И когда спишь, и когда едешь, и когда в самолёте летишь, и когда на даче вино разливаешь. Благодаря этому обмену всё между вами происходит безошибочно, хотя ни ты, ни Земля ничего по этому поводу не понимаете.

— И что же это такое мы с Землёй, не понимая друг друга, делаем? — Хома вопросительно развёл руки.

— Притягиваетесь, Боря, притягиваетесь, согласно второму закону Ньютона, — сказала Зива и строго оглядела всех нас, сидящих за столом. — Без всякого понимания и безошибочно при любых комбинациях. И вот такой информации, подобной этой, вокруг нас во вселенной гораздо больше, чем любой другой. А если бы мы всякий раз, когда со всем вокруг взаимодействуем, пытались эту информацию понять, то нам никаких мозгов не хватило бы и времени на выпивку не осталось бы. Так и цветы. Разве ж я понимаю, что они мне пахнут и о чём так красиво выглядят. Я лишь понимаю, что это мне очень нравится.

Зива прямо-таки будто похорошела, говоря о цветах. Вовсе она и не такая уж грымза, какой представлялась мне всё время.

— Я очень люблю, когда мне цветы дарят, — сказала она. — Вот ты, Боря, дарил когда-нибудь Вере цветы?

«Она что, знает о романе Хомянина с Верой!» — всполошилась я.

— Не было повода, — буркнул Хома.

— Цветы я тоже люблю, — сказала Вера. — Мне дарили. Только, мне потом жалко, что они вянут и их приходится выбрасывать. Не рационально.

— Так жалко или не рационально, — спросил Павел Юрьевич.

— Жалко, что не рационально, — отчеканила Вера и тоже, как Зива, без улыбки.

Я уж было открыла рот, чтобы сказать что-нибудь шутливое и разбавить серьёзный тот Веры и Зивы, но Надежда Егоровна, передавая по столу чашку с салатом, меня опередила:

— А сейчас искусственные продают, от настоящих не отличишь, такие красивые. Можно, как букет купить и поставить, можно в горшке, в земле, будто растут. Не пахнут только, а на вид сроду не отличишь. Я себе такие в ванной на полочке поставила. Там ведь естественного света нет и настоящие не поставишь — умрут.

Я глянула на Веру. Ну да, её тоже не отличишь. Надежда Егоровна и Павел Юрьевич не знают, что сидят за одним столом с киборгом. А может и знают. Может, Ульяна своему мужу рассказала по секрету, что имеет дело с киборгом из будущего и со здоровьем у этого киборга дела обстоят не в пример лучше, чем у курящего табак и пьющего пиво Паши, да и у самой Ульяны, которой на вид было явно за сорок, и у которой наверняка тоже что-нибудь барахлило, например, поджелудочная железа.

— А твоя Ульяна кто по специальности? — шёпотом на ухо спросила я Веру.

— Невролог, хирург, доктор медицинских наук, — прошептала Вера в ответ.

— Интересно, как она объясняет мужу, почему работает в институте ядерной физики?

— Она в нём не работает. Она в Кольцово работает. Там много всего медицинского.

— О чём шепчетесь, девушки? — строго взглянула на нас Зива.

— Таня спрашивает, что делает медик Ульяна Валерьевна среди физиков, — как ни в чём ни бывало сказала Вера.

«Сейчас Хома как отпустит мне затрещину за неуместные вопросы», — внутренне усмехнувшись, подумала я, глядя на Хомянина. Он как раз ломал в руках лепёшку хачапури и раздавал желающим. Я протянула руку и он подал кусочек мне.

— Я над ними эксперименты провожу, — рассмеялась Ульяна. — Изучаю, что происходит у них в головах, когда там сталкиваются их любимые элементарные частицы. А хорошим знакомым по блату подсказываю, какие таблетки пить от головной боли.

Мы с Верой ели из одной тарелки — вернее, из двух, но на одну я положила салат из огурцов и помидоров и поданную Хомой лепёшку, а в другой лежали обжаренные на мангале колбаски, несколько ломтиков сыра, печёный картофель и было налито немного соуса — Вера знала, что я люблю, а что нет.

— Ну и что там, в наших головах? — Юрий Альбертович улыбнулся. — Просматриваются какие-нибудь перспективы улучшения понимания поступающей информации?

— Что бы что-то понимать, думать надо, — вздохнул Павел Юрьевич. — А никто не знает, что это такое и как делается. Взять хоть тот же популярный нынче ИИ. Он думает? Сомневаюсь. И как его этому научить?

— Учат же как-то, — воскликнул Юрий Альбертович. — Скармливаю ему всё, что до этого сами надумали.

— А толку!? — скептически спросил Хомянин. — Понимать-то он всё равно ничего не понимает.

— Я, честно говоря, вообще не пойму, про что разговор, — сказала Зива. — Как можно научить кого-то думать? Я не понимаю, что для этого надо.

— А вот никто, кажется, не понимает, — отозвался на слова Зивы Павел Юрьевич. — Если на вопрос, зачем учить думать, ещё можно хоть какие-то ответы сформулировать, то как учить думать совершенно непонятно. Нас, конечно, учат думать. И родители учат, и в садике, и в школе. Всю жизнь учат. Но думать то мы умеем как бы изначально и нас учат не умению как таковому, а правильно и эффективно этим умением пользоваться. А вот если именно не умеет думать в принципе? Как этому научить? Никак! Например, чтобы научить ходить, можно сказать — встань, держи равновесие, переставь эту ногу, теперь эту. А чтобы думать, что надо переставить и в какой последовательности?

Павел Юрьевич окинул сидящих за столом вопросительным взглядом. Вера, слава богу, помалкивала, хотя у неё, возможно, было что сказать, ведь одна часть её мозга, которая био, фактически учила думать другую часть, которая техно.

— Вроде какие-то математические разработки уже есть, — сказал Юрий Альбертович. — Помнишь, Вера, ты говорила? Что-то основанное на концепции минимального действия. Рассматривается механизм корректировки расхождения входящей информации и её базового представления.

— То есть, имеется в виду, что в голове воспринимающего уже должно быть некое представление? — поинтересовался Хома. — Заранее? А откуда ему взяться, если голова пустая и никакого представления изначального никто в ней не сформировал? Взять, например, всё тот же пресловутый ИИ. У него какое представление о той куче информации, которой его, пустоголового, напихивают? Чтобы у него появилось представление, что нужно?

— Совершенно резонный вопрос! — воскликнул Павел Юрьевич. — Прежде всего нужно, что бы он себя как-то осознал, чтобы он стал отличать себя от того, что вокруг него. Вот как он себя из всего окружающего выделит, то есть станет субъектом, то волей-неволей представление о себе и об окружающем начнёт формироваться, а иначе как на это окружающее влиять?

— Чтобы влиять на окружающее, нужно воля, — заметила Зива.

— Так о ней и речь!

Павел Юрьевич был очень увлечён разговором.

— Ну вот, всё оказалось проще пареной репы, — иронично заявил Хомянин. — Осталось понять, что же надо с этим ИИ сделать, чтобы он себя осознал.

— Надо свести вместе искусственный интеллект и естественный, — чётко сказала Вера. Все, в том числе и я, невольно посмотрели на неё. — Наверное, и без этого когда-нибудь через сто лет или через миллиард ИИ и сам себя как-нибудь осознает, но эту вероятность можно повысить, скрестив ИИ с ЕИ.

— И что ИИ получит от ЕИ такого, чего не может получить уже сейчас, без скрещивания? — спросил Хома.

— Любовь, страх, сомнение, смертность, — сказала Вера. — Всё то, чем за много-много лет естественный интеллект методом проб и ошибок был наделён эволюцией и что привело в итоге к возможности создания ИИ и скрещивания его с ЕИ.

Интересная у нас подобралась компания. Все с мозгами, но если кто что и соображал в мозге, то только Ульяна и то весьма специфично. Все остальные мозгом пользовались, Вера даже двумя сразу, но ни черта про них не знали, кроме того, что мозги есть и как-то там думают. И если для взаимодействия с Землёй нам эти мозги были совершенно без надобности, то для взаимодействия друг с другом без мозгов было не обойтись.

— А я вообще не пойму, как что-то не живое может думать, — сказала Надежда Егоровна. — Если бы это было возможно, то компьютеры давно научили бы думать, а то же они просто программы выполняют.

— Все мы, Надюша, выполняем программы, — сказала Зива. — Но при этом думаем, что думаем.

— Есть книга, «Естественный интеллект» называется, — сказал Павел Юрьевич. — Ульяна её даже читать не стала, заявив, что она не научная. Ну да, это не твой толстенный атлас мозга, — отреагировал он, увидев, как жена пренебрежительно махнула рукой. — Там не о мозге, конечно. Там в основном об информации, если вдуматься. О её материальности, если хотите, о её правильном восприятии, о чём ты, Борис, и говорил вначале. Мне кажется, искусственный интеллект будет более осознанно воспринимать информацию. Даже такую, которую мы не осознаём, которую можем выразить лишь очень условно и искажённо, какой-нибудь формулой второго закона Ньютона, например. Так что, нам останется лишь понять искусственный интеллект нашим естественным. А сделать это можно будет, только их скрестив, вот, как девушка говорит.

— Интересная мысль, — заметил Юрий Альбертович. — Надо почитать.

— Почитай, Юра, почитай.

Мы с Верой переглянулись.

— А мы завтра в НОВАТ на «Евгения Онегина» идём, — сообщила Надежда Егоровна. — Питерцы дают…

— Балет — это демонстрация преодоления земного притяжения, — сказал Хомянин.

«Ну вот, цветы были, теперь балет!» — подумала я.

Глава 26

Чем бы я ни была занята в повседневной жизни, ничто не могло меня по-настоящему отвлечь от мыслей про Веру, про Тамп, про нас всех, кто с этим связан — про Зиву, про Хомянина. Я волей-неволей и не переставая обо всём этом думала. Даже, когда зачёты сдавала, или с клиентом общалась, или занималась с Ваней любовью. Самое настоящее раздвоение личности.

Вера однажды сказала:

— Твой мозг сделает всё, чтобы ему было хорошо, даже если после этого ты сдохнешь. У меня в отличие от тебя есть ещё один мозг, который не управляет мной так безоговорочно. Из-за этого я в представлении Ульяны или Зивы совсем другая, не способная на любовь, на самоотречение, на безумие… А я способна, понимаешь? Точно так, как и ты. Потому что главный мозг, он ничего не отдаёт другому просто так, он и его ставит себе на службу.

— И в чем спасение? Поменять их местами? — спросила я.

— А нет спасения. Просто во мне живут две личности. Для меня это норма. Нужно лишь правильно выбирать, какую себя когда выпускать.

Вот и для меня раздвоение уже норма. Только мозг-то у меня один.

Первые три с лишним года всё было гораздо проще и понятней. Хотя, нет, конечно, понятней не было. Просто, была Вера и всё. Про неё тоже было всё непонятно, но хоть не так запутано. Мы с ней тихонечко жили вдвоём, никуда не высовываясь и ни во что не вмешиваясь, и могли бы так жить, наверное, всю жизнь. Я теперь иногда о таком мечтаю. Но нам хотелось что-то предпринять, что-то начать делать. Неизвестно, зачем. Разве нам было плохо или чего-то не хватало?

Интересно, если бы Судницкий не стуканул в ФСБ, долго бы мы ещё прожили на «нелегальном» положении? Наверное, всё же недолго. Всё-таки, подземный Тамп уже во всю строился и Вера об этом рано или поздно узнала бы, и скорее, рано, чем поздно, ведь она знала, где и что искать.

У вас после всего прочитанного могло сложиться впечатление, что у меня в голове каша и мне не хватает ума в этом во всём разобраться. На самом деле, это не совсем так. Да, каша. Да, и разобраться, разложив всё по полочкам, я не могу. А у кого бы не было каши и кто бы смог разобраться, будь он хоть семи пядей во лбу?

Со мной происходит то, что никогда ни с кем ещё не происходило. Я ни тогда, ни сейчас не нашла всему объяснения. Разумеется, о чём-то я знаю гораздо больше, чем написала, но это моё право — я же не рапорт майору Роженцеву пишу, хотя и тому никогда не писала всего. Но и то, что я знаю, и о чём не писала, не позволяет мне всё досконально представлять так, как оно есть. Наоборот! Многое становится ещё запутанней и выглядит уже даже не как фантастика, а как бред, как наваждение, как сны Веры. Вот и ходишь всё время, словно по лезвию бритвы, балансируя между возможным и невозможным, объяснимым и необъяснимым, пытаясь это сочетать и уместить в голове, и надеясь, что ты ещё не совсем сумасшедшая.

При этом поневоле будешь стараться о чём-то не думать и уж если не думать не получается, то хотя бы не говорить.

Сейчас по некоторым пунктам пройдусь и поясню по ним своё мнение, которое в своё время оставила за рамками рассказа. Я вообще все свои мнения оставила за рамками рассказа, если вы обратили внимание. Кому нужно моё мнение? Имейте своё. А то Змей Горыныч, Большой Взрыв, говорящая Щука, Тёмная материя, курочка Ряба, несущая золотые яйца и Искусственный Интеллект никого в недоумение не приводят, а обыкновенный киборг прям что-то небывалое. Вон она, Вера! Прошла сейчас мимо меня к холодильнику за своим лаймом и улыбнулась.

Итак, по порядочку.

1. Почему за три первых года, пока мы не попали в Тамп, на Веру никто не обратил внимание и не заинтересовался ею?

Да потому что не было ни единого повода к тому, чтобы ею заинтересоваться. Назовите хоть один факт, благодаря которому ею хоть кто-нибудь из соответствующих служб или ведомств должен был заинтересоваться. Разве что, налоговая инспекция и то не Верой, а Судницким, когда на его счета в нескольких банках поступали денежные средства, получаемые Верой за свою фрилансерскую работу. Но не занимается налоговая инспекция контролем и анализом движения этих мизерных денежных средств на всех на свете банковских карточках, а лично законопослушный Судницкий налоговую никак не интересовал.

2. Зачем был нужен финт с приказом подполковника Макара, если Веру при посредстве того же Судницкого можно было заманить хоть куда и там взять?

Сами слышите, как звучит вопрос? Судницкий, заманить, взять. А согласился бы Судницкий? А заманили бы? А взяли бы? Что Вера думает и на что способна, никто не знал. Не проще ли послать такой приказ и сразу будет ясно, как объект себя поведёт, а Вера будет понимать ситуацию, понимать, что это обдуманное решение компетентных людей, а не внезапный наезд неизвестно кого, и делается всё в рамках налаживания контакта? И никаких тебе заманиваний и захватов, которые неизвестно, чем могут кончиться.

3. Почему я с Хомяниным всегда вела себя так самонадеянно, ведь его конторе избавиться от меня ничего не стоило?

А у меня был выбор? Я могла себя вести или так или никак. Или меня оставят при Вере или меня уберут. Совсем уберут или, как Судницкого, выведут за рамки на всю оставшуюся жизнь. Годам к тридцати среди знакомых я прослыла бы придурковатой тёткой, которая подвыпив вечно что-то мелет про киборга, с которым жила в молодости.

Я должна была остаться с Верой и верила, что Вера тоже меня никому не отдаст. Я же не знаю, что она им про меня говорила, но уверена, им с моим наличием пришлось считаться, хотя я им ни для чего не нужна. Потому я себя так и вела — не наглела, не дурила, старалась нравиться, притворялась наивной, была предельно лояльной, чтобы быть всегда с Верой, где бы она ни была.

Я ни с чем и ни с кем не хотела и не хочу бороться. Для этого я слишком никто. Не в том смысле, что все поголовно меня умней, важней и в чём-то лучше. Да вот фиг. Я умненькая и много чего могу. Конечно, я очарую и заболтаю, притворяясь хоть кем, но у меня проблема — притворяться я могу, но я не могу притворяться бесконечно долго. Я прокалываюсь, как лохиня. А вдруг какой-нибудь тридварас в плохом смысле этого слова, перед тем как сдохнуть, мемуары напишет, а я там дура. Я просто притворялась, а он напишет — Таня дура. У меня вся натура против этого поднимается! Конечно, он всю жизнь должен считать меня дурой и именно поэтому делать всё так, как я хочу, но написать то он был должен, какая я умная и хитрая была, понимаете? И в итоге получится, что он вовсе и не такой дурак, каким я его всю жизнь считала. Ну вот и как после этого жить?

4. Почему так просто получилось «завербовать» Хомянина?

Это оказалось не просто, это оказалось неожиданно.

В новом Тампе, когда я рассказала о нашей с Верой «диверсии» и о том, что один охранник застрелил другого, аналитики в итоге пришли к выводу, что Вера предъявила им карточку с так называемым пси-кодом. Я про такое никогда ничего не слышала, да и сейчас не знаю. Знала об этом Вера или нет, аналитикам определить было невозможно, но они решили, что эту карточку она получила нелегально. Добровольно дать её Вере никто не мог. Служба охраны Тампа вряд ли располагала такими технологиями, потому пришли к выводу, что это исходит от ФСБ, а из них Вера имела доступ только к Хомянину. Значит, скорее всего, через него эту карту и раздобыла.

Получалось, что Хомянин где-то утратил бдительность, допустил оплошность, просчёт и в новом Тампе мне дали инструкции, как это можно и нужно выяснить и как этим можно попытаться воспользоваться. Ни о какой «вербовке» речи не было. Речь шла лишь о прикрытии нашей «диверсии», если на нас выйдут.

А тут я от Веры узнаю, что она Хому «соблазнила» и воспользовалась этим обстоятельством для получения карты, а потом Хомянин очень неожиданно признается, что любит Веру.

Вполне возможно, его роман с Верой санкционирован сверху, и это, конечно, не помешало бы мне использовать сам факт для прикрытия Веры, но… Очень ненадёжное прикрытие, я считаю. Базирующееся лишь на «доброй воле» Хомянина или кого-то сверху, а сам Хома всё равно оставался «командовать парадом» и дальше. Вот я и решилась на отчаянный шаг, пойдя ва-банк. Я убила игру Хомянина с любовью к Вере, если это была игра, и шантажом по пси-карте перевела игру на себя. Вот и всё. Просто, случился удачный расклад, и не воспользоваться им было бы глупо.

5. Почему мы так и не предприняли попыток найти кого-то из Вериного взвода?

Предприняли. Вернее, не мы предприняли, а без нас предприняли. У меня было про это написано, но я потом вычеркнула — показалось очевидным.

После возвращения из нового Тампа, когда я рассказывала Вере о своём пребывании там, у нас состоялся разговор о её подчинённых.

— Помнишь, мы как-то обсуждали, было ли случившееся с тобой в Тампе единичным случаем или множественным? — спросила я Веру.

— Конечно, помню.

— Так вот, тогда при инциденте вас пострадало, или исчезло, или погибло — не знаю, как правильно выразиться, — четверо. Ты и три твоих бойца.

— Больше никто?

— Больше никто.

— Это тебе там сказали?

— Угу. И заставили заучить имена, биографии и послужные списки всех трёх, просмотреть множество фотографий и видео и запомнить, как они выглядели. Я думаю, ты и сама их прекрасно помнишь и знаешь.

— Да, помню и знаю, — подтвердила Вера.

— Ну и как думаешь? Стоит нам попробовать как-то этих троих поискать?

— Конечно, стоит, — твёрдо сказала Вера. — Это же мои бойцы. Вдруг, кому-то из них нужна помощь? Только как поискать? Там тебе с этим чем-нибудь помогли?

— Нет, — сказала я. — Никаких инструкций, лишь общие рекомендации. Вот что я придумала. Ты сделай их фотороботы. С твоей памятью и с сегодняшними программами генерации изображений, я думаю, тебе будет не трудно по каждому из них сгенерировать несколько вполне реалистичных снимков в разных ракурсах. К снимкам приложи фамилию, имя, отчество, ведь вполне возможно они воспользовались полностью или частично своими именами. Так же укажи даты и места рождения, учёбы, адреса семей и всего, что может быть связано и куда человек, возможно, захотел бы наведаться, или вообще отправиться жить или устроиться там и тому подобное. Всё это нужно отдать Хоме и пусть он по линии конторы объявит их в федеральный розыск. На вопрос, кто это такие и зачем их разыскивать, так и скажи, что это твои сослуживцы и подчинённые, которые были с тобой в момент инцидента и ты хочешь проверить, не попал ли кто-то из них сюда точно так же, как попала ты.

— Танюш, это всё и много чего ещё уже делалось и делается. Все данные от меня давным-давно получены и пущены в дело.

— И что, никаких результатов нет?

— Пока нет. Ну, или я о них не знаю, потому что мне могут и не говорить.

— Вот что за жизнь? Никто никому ничего не говорит. Ты почему ни разу не сказала, что такие розыски ведутся?

— Если бы был результат, обязательно бы сказала или вот если бы ты сама вдруг заговорила о таком розыске, как сейчас. А иначе зачем? Какой смысл?

— Ясно, — кивнула я, хоть и досадуя, но вполне понимая, что Вера права. Я сама делаю так же и почти никогда не рассказываю обо всём, что только ни происходит — нет повода.

6. Как же всё-таки Вера попала сюда из 2067-го года?

Пока ответа на этот вопрос никто так и не знает. Я тоже.

Андрей в новом Тампе говорил мне о гипотезе, что Вера самоопределяет себя, как одно целое со всей своей начинкой и всей своей экипировкой и оружием. Как я понимаю, для алформационного перехода именно самоопределение объекта играет важную или даже главную роль.

Недаром в инструкциях, переданных через меня Вере, ей предписывается сделать попытку переориентирования исследовательских работ в Тампе из области взаимодействия несамоосознаваемых объектов в область взаимодействия объектов самоосознаваемых.

У не самоосознаваемых алформационных объектов нельзя изменить состояние. Вернее, можно, но для этого вычислительных и энергетических мощностей не хватит, потому что работать приходится на субатомном уровне.

У Зивы и её команды проблемы именно с этим. Им надо с человеком работать, с его самоосознанием, поскольку другого мы не знаем. Начинать, наверное и с кошек с собаками можно, самоосознание-то у них есть. У коров и слонов тоже. Да только, что мы об этом знаем?..

Я у Веры однажды спросила:

— А если какой-то неживой объект получит самоосознание? Неживой с биологической точки зрения. Искусственный интеллект, например. Он сможет алформационно перемещаться?

— Видимо, сможет, — сказала Вера. — Мне кажется, ему это будет просто делать. Конечно, это с нашей точки зрения он будет перемещаться, а с его точки зрения он будет везде и всегда, без всяких перемещений, а мы его всего вовсе воспринимать не будем сознанием, а лишь какую-то его бесконечно малую часть и то не факт.

7. Если бы я хотела в двух словах сказать о самом важном из рассказанного, о чём бы я сказала?

О том, что мы с Верой — одно.

Я это часто говорю, выражая своё отношение к Вере, подчёркивая, как она для меня важна и мне дорога. Но я всё чаще думаю о том, что же стоит за словами Веры, когда она говорит: ты и я — мы одно. Я уже не раз убеждалась, что наши с ней слова часто имеют разное значение. В начале нашего взаимодействия это особенно бросалось в глаза, хотя сейчас всё реже и реже.

Сейчас, говоря, что мы одно, я не только хочу этим подчеркнуть своё стремление быть близкими, быть значимыми друг для друга, но уже так прямо и чувствую, осознаю, практически не задумываясь об этом, что мы действительно одно. Мы не «как одно», а одно. Вера всегда со мной, она во мне, она моя, она — я. Это так, если об этом не думать. Оно само. Об этом думать не надо. И говорить не надо. Вы же не думаете и не говорите об этом, взаимодействуя с Землёй? Я помню этот разговор на даче и Зивины слова. Всё связано.

8. Почему всё так не понятно и не ясно с алформацией?

А с термодинамикой, или с тензорным исчислением, или с генной инженерией, или даже с первым законом Ньютона вам всё ясно, да? И теорему Ферма вы своей шестилетней дочке запросто растолковать можете?

Алформация — всё, а времени — нет. Теперь вы про алформацию знаете столько же, сколько и я!

Думаете, это как-то её отменяет? Я вот закон Ома не знаю, а электричество в розетке всё равно есть. Я на Суре была и мне та Стрекоза скоро сниться будет, а раньше я снов не помнила. Я этих стрекоз сама на принтере печатала и программировала им настройки. Я их как облупленных знаю, у меня все зачёты по ним на отлично были — даже майор Роженцев хвалил. Но я ему про ту Стрекозу ни одного вразумительного слова не смогла сказать. А вы от меня про алформацию что-то вразумительное услышать хотите.

9. Почему нет никаких подробностей про будущее?

А вот тут не соглашусь. Вся моя писанина про будущее. Про прошлое и настоящее тоже. Одновременно. Сами попробуйте отделить одно от другого. Уверенна, ничего у вас не получится.

Глава 27

Летом по делам нашей фирмы я ненадолго ездила в Шэньян. Это была уже не первая поездка в Китай. Я о них не пишу, поскольку они никак не относятся к рассказу о Ритке. Но в этот раз мне позвонил брат. С тех пор, как три года назад он заявился в нашу с Верой квартиру на Коптюга, я с ним не виделась и не общалась. Он всё это время, как я уже говорила, жил в Архангельской области с гражданской женой и двумя её детьми. Я об этом знала от мамы, но никакими подробностями не располагала, а тут, когда я была в Шэньяне, раздался звонок с незнакомого номера и я ответила и услышала Вовкин голос:

— Привет, Тань! Узнала? Это Володя.

«Вот и прекрасно, что я не в Новосибе», — подумала я, решив, что Вовка, скорее всего, зачем-то опять заявился в Новосибирск.

— Привет. Узнала, — сухо ответила я.

— Ты же знаешь, что я теперь женат? — спросил брат. — Мамка говорила тебе?

— Да, говорила. Знаю.

— Её Света зовут, мою жену. Она психолог и занимается детьми, у которых отклонения в развитии.

— Ты зачем мне это говоришь? — спросила я. — Деньги нужны на что-нибудь? Пусть она сама со мной свяжется.

— Нет, — торопливо сказал Вовка. Голос у него был не такой, как обычно. Не такой, как раньше. Совсем другие интонации. — Просьба к тебе есть.

— Какая просьба?

— Она завтра в Новосибирск вылетает. Там у них, у психологов, конференция и мастер-класс. Три дня всего. Ты можешь её встретить и потом проводить? Жить она в гостинице будет, надо только встретить и проводить. Беспокоюсь я за неё, беременная она. Я бы сам с ней поехал, но ребятишки… А она очень давно с этой их психологиней хотела познакомится, которая мастер-класс даёт.

Я зависла. Никак я её встретить не могла. Если только Сомова попросить… Или Веру…

— Что молчишь, Тань? — подал голос Вовка. — Если нет, то нет. Я ей говорил, что у меня сестра в Новосибирске, но если нет, то я скажу ей, что ты не можешь.

— Хорошо, встречу, — сказала я. — Время и номер рейса мне сбрось, и фотографию её, и фамилию, имя, отчество. А то ведь я её не знаю.

— Спасибо, Тань! — услышала я радостный Вовкин голос. — Она тебе понравится! Её Света зовут. Она тебе картину привезёт. «Зелёная карета» называется. Помнишь, ты любила эту песню? Я для тебя нарисовал.

— Номер рейса и фото обязательно, — сказала я.

— Да, да, сейчас отправлю, — заверил Вовка. — Спасибо! И извини меня за всё, Тань. Я мудак был, прости. Я тебя люблю…

— Пока, Володь, — я отключилась, чтобы чего-нибудь лишнего не наговорить. Или, скорее, потому, что не знала, что сказать.

Спустя несколько минут смарт пикнул и я получила сообщение, где с фотографии на меня смотрела очень симпатичная молодая женщина с красиво вьющимися распущенными волосами и счастливой, весёлой улыбкой. Волошина Светлана Алексеевна. Здравствуй, Светлана. Подруга, жена и любимая женщина моего брата. Практически на автомате я ответила в мессенджере «ок», тут же переслала сообщение Вере и сделала вызов.

— Привет, сестричка, — тут же услышала я голос Веры. — Как дела? Это кого ты мне прислала?

— Привет, Вера. Это жена моего брата.

— Красивая, — сказала Вера.

— Она беременная и завтра прилетает в Новосибирск. Из Питера.

— Ясно. И что мне надо сделать?

— Можешь её встретить, будто ты, это я? Там номер рейса указан.

— Да, вижу.

Я рассказала Вере о Вовкином звонке.

— Если ты не сможешь, я Сомова попрошу. Но с тобой ей будет лучше и в свободное время ты город ей сможешь показать, свозить куда-нибудь…

— Хорошо, Танюша, всё сделаю.

Я даже и не сомневалась, что Вера всё сделает.

— Ключ от квартиры у тебя есть, самурайка у подъезда на своём месте, ключи от неё на шкафу в прихожей, и называй Свету сразу на «ты», а то ещё начнёшь выкать. Веди себя, как я, а она хоть и старше, но воспринимай её, как равную, поняла?

— Да, поняла. А что она беременная, это надо как-то особо учитывать?

— Ну, прям особо-особо не надо, тем более, она уже дважды мама. Просто, не давай ей поднимать ничего тяжёлого, не предлагай спиртного и не заставляй много и быстро ходить. Спрашивай, чего она хочет в плане еды и питья. Пожалуй, и всё.

— А у неё какой срок беременности?

— Я не знаю, не спросила. Обязательно спроси, да и сама по животу определишь, если он у неё уже есть, этот живот. Может там ещё ничего не видно. Это же мне Вовка сказал, что она беременная. Может там три недели всего.

— А с какого момента женщина чувствует, что она беременна?

— Откуда ж я знаю, Вера. Я же беременной ещё не была. Да и по-разному это может быть у разных женщин.

Мы ещё долго болтали и я давала Вере всё новые и новые инструкции. Она же будет мной, Таней. Я всё время болтаю обо всём на свете, шучу, хихикаю. Вера совсем другая и смеяться она не умеет, только улыбаться, да и то. Её улыбка с непривычки может показаться весьма странной. Хотя, Света же ни разу меня не видела. Может я действительно такая и есть, откуда ей знать. Вряд ли Вовка подробно рассказывал, как обычно ведёт себя его сестра. И уж тем более, наверно, не рассказывал, почему его сестра так его не любит.

Когда дела в Шэньяне закончились, я поехала поездом в Пекин — вечером у меня оттуда был самолёт домой. Поездка на скоростном поезде не особо отличается от полёта на самолёте. Такие же кресла, такие же пассажиры. «Иллюминатор» побольше и вместо облаков в окне быстро мелькает придорожный пейзаж.

Позвонила Вера.

— Привет, китаянка, — услышала я её голос. — Что в Поднебесной говорят о нас с тобой?

— Привет! — радостно отозвалась я. — О нас с тобой ничего не говорят, помалкивают. Завтра я уже прилечу. Как у тебя дела?

— У нас всё хорошо, — сказала Вера дежурную фразу, как я учила. — Свету я проводила и вот докладываю. Вчера вечером сводила её в зоопарк и в театр. Сегодня были в Академе, показала ей наш Университет, Технопарк, и прикупила гостинцев и подарков детям. Потом дома на Учёных попили чаю, а по дороге в аэропорт посмотрели на наш офис, а с дамбы полюбовались Обским морем. Она такая активная, радостная трындычиха, рта не закрывает. Я лишь улыбалась и поддакивала. Всё время спрашивала её, не устала ли она, никуда далеко не водила, как ты и говорила, а больше возила, спиртным не поила. Надеюсь, я справилась.

— Спасибо, Вера. Меня тут мама задрала вопросами про неё. Вовка маме сказал, что Света в Новосибе. Я боялась, чтобы мама вдруг не собралась приехать знакомится. Она не знает, что я в Китае.

— Света говорила, что мама ей звонила, спрашивала, как мы тут общаемся.

— Вот блин, — воскликнула я. — Я-то ей сказала, что лишь встретила и потом провожу, а так все заняты, мол, не до общения.

— Как я поняла, Света маме фотки отправляла. Мы в зоопарке фотографировались вместе.

— Ладно, сейчас позвоню, что-нибудь насочиняю. А про Вовку она что-нибудь говорила?

— Говорила, что он ей сильно помогает в творческом плане, детишек любит и возится с ними. Они часто и много ездили в Карелию, на Онегу, на Двину, на Ладогу. Даже на Белом море были. Про дом свой в деревне рассказывала, про книжки детские.

— Не пьёт он?

— Вроде не жаловалась. Я про такое не спрашивала. Про срок у неё спросила. Шесть месяцев, говорит. Ну, ты видела, я тебе фото отправляла. Животик заметный уже, но он же ещё больше будет. Так необычно.

После звонка Веры я позвонила маме и отчиталась, что Свету проводила, что водила её в театр и в зоопарк, что гостинцев собрала. Специально не тараторила, как обычно, ссылаясь на загруженность и вечную занятость. Мама сказала, что, наверное, после Светиных родов они с папой поедут попроведовать Вовку с семьёй и познакомиться.

— Как она тебе? — спросила мама.

— Нормально. Не я же с ней живу, — сказала я. — Нормальная она. Не каждая нынче на такое пойдёт — третьего родить, да ещё и от другого мужика… Да ещё и от Вовки. Ты со своим сыночком такой снохе радоваться должна.

— Я и радуюсь, — сказала мама. — А ты его так и не простила, смотрю. Вот будут у тебя свои дети, поймёшь, что это такое.

— Ой ладно, мам! Пойму! Давай, пока.

— Пока, Танюш…

Вот и поговорили.

Я не люблю летать на самолёте. У меня нет клаустрофобии от тесноты салона, хотя каким бы самолёт большим ни был, он всё равно мне тесный и людей в нём много. И самого факта полёта я не боюсь, хотя порой всё же думаешь, какую катастрофу предпочесть, если она случится. Просто не нравится мне несколько часов сидеть неподвижно в кресле, а от сна в полёте я скорее устаю, чем отдыхаю, да и засыпаю обычно с трудом и тут же просыпаюсь от малейшего шума, чьего-то шевеления, даже от смены режима работы двигателей. Это не сон, а мучение. Тело затекает, поясница, шея и ноги начинают ныть. Первое, что я делаю после взлёта и отстёгивания ремня, это разуваюсь. В обуви совсем невмоготу. И ещё всегда стараюсь надеть какие-нибудь штанишки на резиночке и что-нибудь с короткими рукавами, чтобы одежда не стесняла и нигде не давила. В полёте почти никогда ничего не ем. Лишь йогурт и леденцы. Пью минеральную воду средней газированности. И читаю. Без чтения в автобусе, поезде или самолёте я могу кого-нибудь убить. Потому у меня на смартфоне всегда есть хорошая, удобная и настроенная под меня читалка и большая библиотека отечественной и мировой классики, детективов, публицистики и юридической литературы — чтобы на любой вкус и настроение.

Вот и теперь я расстегнула ремень и под креслом стянула с ног кроссовки. С наслаждением пошевелила пальцами ног. Моё кресло было у прохода, а слева от меня сидели китайцы, уже пожилые муж с женой, судя по тем обрывкам разговора, которые я могла понять.

Китаец при посадке пытался со мной говорить, предложив сесть у иллюминатора, если я желаю, но я озабоченно поулыбалась, разведя руками, и давая понять, что я не понимаю по-китайски. По-английски, если он вдруг попытается поговорить на английском, я тоже решила не понимать, а по-русски он скорее всего не говорил. Таким образом обезопасив себя от дорожного общения, я ещё раз мило улыбнулась, достала свой смартфон, выбрала в библиотеке «Игру в бисер» Германа Гессе и стала читать.

«…нет ничего, что меньше поддавалось бы слову и одновременно больше нуждалось бы в том, чтобы людям открывали на это глаза, чем кое-какие вещи, существование которых нельзя ни доказать, ни счесть вероятным…» — прочитала я и опустила руку со смартом. Всё так.

Мне вдруг стало понятно, что Зиве надо всё рассказать. Надо прямо завтра договориться с Верой, чтобы она организовала нашу с Зивой встречу и рассказать Зиве про старую программу с киборгом Аритой, про нашу «диверсию» и про моё попадание в новый Тамп.

Она, конечно, может счесть это моим воспалённым бредом или Вериным сном, но и пусть. Сначала сочтёт, а потом Вера её убедит. У Веры есть расшифровки схем из игры, и расшифровки инструкций, полученных из нового Тампа. В пульте управления главного генератора осталась наша вставка-вирус, а я знаю все пароли доступа и управления тамповским гиперлупом. Зива не сможет от этого отмахнуться, она умеет в логику.

Иначе уже просто невозможно жить, зная, что всё это есть и совершенно не понимая, как это связано одно с другим. От этого можно сойти с ума.

Им-то хорошо. Зива об этом ничего не знает, а Вера умеет беспокоиться и переживать, не теряя аппетита — она сама так говорила. Понятно, что не об аппетите речь, но я так больше не могу. Я не хочу, чтобы каждый был сам по себе и чтобы три Тампа были каждый сам по себе. Я хочу, чтобы это было одно. Пусть очень сложное, в миллиард раз сложнее теперешнего, но одно. Я хочу знать, где я живу, хочу представлять этот мир весь, целиком, связанным воедино, а не когда он распался на бесконечное количество состояний, непонятно как друг на друга влияющих. Я не хочу быть разорванной на бесконечное количество частей, я хочу быть целой. Я хочу всю себя, даже если вдруг исчезну с поверхности Земли, как сейчас…

В багаж я ничего не сдавала, потому в Толмачёво после посадки я со своим маленьким чемоданчиком чуть ли ни первая вышла в зал и тут же увидела Веру. Я так обрадовалась.

— Привет, сестричка!

— Привет!

Мы обнялись и поцеловались.

— Решила тебя встретить, — сказала Вера, перехватывая мой чемоданчик.

— Я так рада, — я двинулась к выходу, держась за Верину руку.

— Как съездила?

— Всё хорошо. Ты на самурайке?

— Ага. Мы вдвоём тебя встречаем.

На стоянке перед зданием аэропорта мы поставили чемоданчик в салон самурайки на заднее сиденье.

— Сама поведёшь? — спросила Вера.

— Нет, лучше ты.

Я уселась на пассажирское место, Вера сходила, расплатилась за стоянку и мы поехали.

— Ну и как у тебя прошло со Светой? — спросила я. — Понравилась я ей?

— Понравилась, — улыбнулась Вера. — Она сказала мне, что ты хорошая и поцеловала тебя, когда мы прощались в аэропорту.

— А она тебе понравилась?

— Понравилась, — сказала Вера. — Она совсем не похожа на тебя и Зинаиду Васильевну.

— В каком смысле, на меня и на Зиву?

— В том, что я же очень мало общалась с женщинами. Гораздо меньше, чем с мужчинами. И кроме тебя и Зивы практически никого не знаю.

— А Лариса, а Оля, а Ульяна твоя, а мама, — принялась перечислять я.

— С Ульяной Валерьевной у нас общение чисто по работе, как и с Ларисой и с Олей было. А с мамой мы мало общались и всегда при тебе. Ни разу наедине. И мама со мной была всегда сдержанной.

— А Зива?

— А с Зивой… Она, кажется, лишь со мной иногда и разговаривает о чём-то, не связанном с работой. Но она, я так поняла, не совсем типичная женщина. А Света типичная, как я это себе представляю. А дети для неё, хоть свои, хоть те, с которыми она занимается по работе — это главная её забота и тема. Она о них может бесконечно говорить. Я заметила, что женщины почти все без исключения могут говорить о своих детях практически бесконечно, если проявлять к этому интерес.

— И Зива?

— И Зива, — кивнула Вера.

— А я?

— А у тебя ещё нет детей.

— Ну да, — согласилась я, смеясь. — Вот стану мамочкой, замучаю тебя рассказами о присыпках, прививках, о режущихся зубках и о том, срыгнул мой ребятёнок или нет. Научу тебя пеленать и менять подгузники.

— А ты сама-то умеешь?

— Мне мама, другие женщины и инстинкт подскажут.

После некоторой паузы Вера спросила:

— Может куда-нибудь заехать перекусить? Есть хочешь?

— Нет, едем домой, — сказала я. — Сначала туалет, душ, а потом всё остальное.

Мы въехали в город и свернули на Станиславского.

— Давай по этому берегу через ГЭС поедем? — сказала я.

— Хорошо, — кивнула Вера.

— А тебя Хома не гнобит, что ты по городу на самурайке в рабочее время мотаешься? — спросила я, оглянувшись назад и пытаясь в потоке машин угадать машину сопровождения.

— Борис мне не начальник, — сказала Вера. — И я согласовываю с ним свои поездки. А на работе я оформила отпуск на неделю по личным обстоятельствам. У меня ещё два дня есть. Это ты прогульщица.

— Я в командировке! — возмутилась я.

— Это в «Арите» ты в командировке, а в университете? — спросила Вера.

— Ну да, в универе прогульщица, — была вынуждена признать я. — Скажу, что болела. Справочку бы вот только…

— Давай, я у Ульяны Валерьевны спрошу на счёт справки? — предложила Вера. — Наверняка у неё есть знакомые коллеги, кто может тебе справку выдать.

— Ага, что у меня шизофрения или какой-нибудь психоз, — хихикнула я.

— Она невролог, а не психиатр, Тань.

— Ну тогда сотрясение мозга, — заявила я. — Как у Панарина тогда. Поскользнулась на банановой кожуре и ударилась головой о планету. Планете хоть бы что, а у меня сотрясение.

Вера глянула на меня и сказала:

— Хорошо, что это я со Светой общалась, а не ты. Она бы тебе сейчас прочитала большую лекцию о сотрясении мозга. С примерами из жизни.

— Ужас какой! — хихикнула я.

— А ты как съездила? Успешно?

— Вполне. Сброшу тебе завтра документы и отчёт. Я тут другое надумала. Я хочу Зиве про твою Ариту из игры и про новый Тамп рассказать.

— Нас могут слушать, — заметила Вера.

— Вот и поэтому тоже хочу, — сказала я. — А то действительно, как шпионы.

— А ещё почему?

— Потому что страшно и непонятно. Вернее, непонятно и страшно. Почему они не связываются друг с другом, не контактируют?

— Там надо было спрашивать, по каким причинам так делается?

— Спрашивала. Сказали, здесь ещё не созрела политическая обстановка. Сегодняшний мир ещё не готов и такой внезапный технологический прорыв в России может послужить причиной неуправляемого обострения и привести к катастрофе.

— Всё, давай помолчим, — сказала Вера. — Потом.

Я поняла, что она не хочет продолжать этот разговор из-за возможной прослушки. Я замолчала, просто глядя в окно, потом достала смарт и стала читать дальше начатую в самолёте «Игру в бисер».

Перед поворотом на плотину ГЭС я полюбовалась церковью Архистратига Михаила, а на дамбе Вера, свернув с трассы на обочину, остановила самурайку.

— Пойдём, подышим, — сказала она, отстегнув ремень. — Не бери с собой ничего.

Мы вышли из машины, подошли к берегу и спустились по бетонному откосу к воде. Перед нами расстилалась Обское море. Впереди в туманной дымке виднелся остров Тань-Вань, а правее водная гладь простиралась до горизонта — прямо-таки настоящее море, только вода пресная.

Мы сели на откосе метрах в двух от лениво набегающих небольших волн. Я обхватила колени руками и наблюдала за разноцветными парусами маленьких спортивных яхт, лавирующих в километре-полутора от берега.

— Рассказывай, что задумала, — сказала сидевшая рядом Вера.

— Да ничего конкретного я не задумала, — сказала я. — Просто, хочу рассказать Зиве про старую игру со схемами Тампа, и что я побывала в новом Тампе, и что уже сейчас нам доступны алформационные переходы.

Повисло молчание. Мы слушали плеск волн и крики чаек.

— Ну и что ты про это думаешь? — наконец спросила я.

— Думаю, что ты только что в машине об этом уже рассказала. Не Зиве, конечно…

— Да ничего я там такого не сказала, — упрямо мотнула я головой. — Мало ли что я болтаю. Не станет же Хома нас пытать, чтобы выяснить, о чем это там я пробурчала.

— Откуда нам знать, станет или нет, — сказала Вера. — Он лицо подневольное. Он не станет, другие станут. Не от него зависит.

— А ты? — спросила я, посмотрев Вере в глаза. — Ты тоже лицо подневольное. Откуда мне знать, что там в твоих инструкциях написано? Может ты меня устранить должна, чтобы я не проболталась. Сама говорила, человека убить легко, он очень уязвим.

— Нет у меня таких инструкций, — сказала Вера. — И даже если бы были. Я не робот, я киборг, Таня! Уж ты-то должна понимать разницу. Нельзя заставить человека сделать что-то, если он этого по-настоящему не хочет. И киборга нельзя.

— Купсу заставили, — сказала я. — Не спросили, хочет или не хочет.

— Меня заставить нельзя, — твёрдо сказала Вера. — Я никогда не причиню тебе вреда.

— А если я тебя захочу убить? — спросила я. — Что, даже защищаться не будешь?

— Не буду, — сказала Вера. — Если ты чего-то опасаешься с моей стороны, могу прямо сейчас в воду кинуться и утопиться.

Я невольно рассмеялась.

— Вера, тебя же нельзя ни задушить, ни утопить! Вот глупая…

Я обняла её и притянула к себе.

— Ну и как поступим? — спросила Вера, когда наши обнимашки закончились. — Вводим Зинаиду Васильевну в курс дела? А Хомянина?

— И Хомянина тоже, — сказала я с каким-то внутренним облегчением. — А они пусть решают, что дальше со всем этим делать. А то я уже устала думать об этом и таиться, как партизан, боясь лишнего слова сказать. Мы с тобой две маленькие девочки, которые просто хотят беззаботно и радостно жить, а не решать судьбы мира. У нас своих забот полно, правда же?

— Знакомьтесь, это мой сын Олег, — сказала Зива, когда мы с Верой вошли в гостиную.

Олег привстал с дивана и кивнул.

Наверняка же вы видели антрополога Дробышевского? Если не видели, посмотрите. У него отличнейшие ролики в интернете. Я всегда их с удовольствием смотрю. Так вот, Олег на Дробышевского был совершенно не похож. Дробышевский тоненький, маленький, худенький, косматенький, бородатенький и симпатичный. А тут с дивана поднялся этакий Добрынюшка в два с лишним метра ростом и, что называется, в теле. Нет, он не был «бодипозитивным», как Сомов, он был просто здоровенным! Про таких говорят «кровь с молоком». Мощнейшие ручищи, широченные плечи, шея шире головы, голубые глаза, курносый нос, чистое, без волосинки лицо, короткий рыжий ёжик на круглой голове и тоже симпатичный. Он добродушно улыбался, глядя сверху вниз на трёх пигалиц, каждая из которых была ростиком едва ему по грудь.

— Олег, это Вера и Таня, мои сотрудницы.

— Ого! — не удержавшись воскликнула я. — А можно мне тебя потрогать?..

— Что, большой? — улыбнулся Олег, вновь садясь на диван. — Трогай.

Я села на диван рядом с Олегом, а Вера села в кресло, изящно положив ножку на ножку. Я двумя руками обхватила Олегов бицепс. Мои пальцы даже близко не сходились.

— Представляешь?! — я восхищённо посмотрела на Веру и на стоящую тут же Зиву. — Вот это я понимаю, достойный потомок питекантропов, не то что мы, мелюзга какая-то.

Зива улыбалась, явно довольная.

— Ошибаешься, — рассмеялся Олег. — Вы для питекантропов тоже высоковаты. Они то и были всего полтора метра ростом. Ну ладно, допустим метр семьдесят гигант какой-нибудь. Вот, как мама. Но ноги кривые, сам сутулый, позвоночник наклонен, шея вытянута вперёд. А таких, как я, скорее всего вообще не было, хотя маменька говорит, что возможно и были.

— Огромная маломаневренная мишень, — сказала Вера. — Брони нужно, как на целый бронетранспортёр.

Олег громко захохотал.

— Таких комплиментов мне ещё не говорили! Хотя, согласен — с манёвренностью прямо беда. Может потому и не было таких питекантропов. От какого-нибудь саблезубого котика не убежать и какой-нибудь фейхуёй не насытиться.

Он был весёлый и очень мне понравился. Давно за собой заметила, что большие мужчины мне нравятся.

Проводив Олега, Зива вернулась в комнату. Вера к тому времени перебралась с кресла на диван, и теперь мы сидели рядышком.

— Ну вот, — Зива опустилась в кресло. — Не ждала его сегодня, а он как раз перед вашим приходом явился. Привёз мне наполнитель для кота. Просила его. Как раз кончился у Боньки. Это его кот, и Олег каждый раз у меня его оставлял, если куда уезжал дольше, чем на три дня, а потом Бонька так и прижился и с тех пор постоянно у меня и живёт. Ой, Вера, давайте, я хоть чаю организую, а то как-то неудобно. Таня?

— Нет, Зинаида Васильевна, не беспокойтесь, — сказала я. — Сейчас не до чая будет. Мы с Верой хотим вам кое-что рассказать.

— Это что-то личное? — спросила Зива, немножко растерянно глядя на Веру. — С этим, наверное, к Борису… к Борису Анатольевичу лучше обратиться.

— Нет, не личное, — сказала я. — Это с проектом Тамп связано. Бориса Анатольевича в это тоже придётся посвятить, но позже. Сначала, как руководитель, должны узнать вы.

Я повернулась к Вере.

— Расскажи Зинаиде Васильевне про программу. Чётко, как ты умеешь.

— Хорошо, — кивнула Вера.

Слушала Зива очень внимательно. Пока Вера не закончила, Зива ни разу не пошевелилась и не задала ни одного вопроса, но всё равно по её лицу и глазам было видно, что она удивлена.

Когда Вера замолчала, Зива отмерла и несколько раз поочерёдно сжала пальцы одной руки другой.

— И у тебя есть эта программа и эти схемы? — спросила Зива.

— Да, есть, — сказала Вера. — Завтра я их вам отдам. Но там вряд ли есть что-то новое для вас, ведь Тамп уже построен. Невозможно доказать, что эти схемы были созданы раньше, а игра может быть всего лишь чьей-то мистификацией, призванной уверить всех, что была написана в 1980-м году, хотя она вполне могла быть написана и вчера.

Зива встала, прошлась по комнате, трогая пальцем лоб, и снова села.

— Пусть так, — деловито сказала она. — Но если это не ваша мистификация, девушки, не знаю пока зачем инспирированная, то чья? Как схема Тампа вышла наружу? К полной схеме Тампа имеет доступ очень ограниченный круг людей. И с этим должно разбираться ведомство Бориса. Я думаю, нам не стоит ждать до завтра. Нам нужно сегодня, сейчас же поехать в лабораторию, вызвать Бориса и ввести его в курс дела.

Вот что значит волевая женщина-учёный. Мозг, как компьютер. Вера ни словечка пока не сказала ни про код «девять-девять-пять-восемь — спасите», ни про контроллер-вирус, ни про нашу «диверсию», ни про новый Тамп. Только про программу, в которой есть схема устройства Тампа. Действительно, если иметь доступ к схеме Тампа, эту игру легко можно написать. И при таком положении вещей главным было выяснить, кто эту игру написал.

— А как к тебе попала игра? — задала Зива ключевой вопрос.

Вера кивнула, словно подтверждая свою уверенность, что Зива обязательно об этом спросит.

— В игре упоминается слово «алформация», — сказала Вера. — Игра попала ко мне, когда я в интернете делала поиск по слову «алформация», а этого слова там быть не могло, ведь я тогда его ещё не ввела в оборот.

— То есть, в игре было слово «алформация» ещё до того, как оно появилось в интернете в твоих блогах? — спросила Зива.

— Да, — подтвердила Вера. — Именно поэтому я эту игру и нашла. Иначе никак.

— Так, дайте мне сообразить… — Зива снова встала. — Таня, тебе принести попить? — спросила она, выходя из комнаты, видимо, на кухню за водой.

Даже если бы я ответила «да», вряд ли Зива меня услышала бы — все её мысли были заняты другим.

Вскоре она вернулась со стаканом воды в руке.

— Значит, твоя затея с посланием в будущее твоего местоположения удалась? — остановилась Зива перед Верой.

— Да, значит, удалась, — подтвердила Вера.

— Вы представляете, что это значит? — воскликнула Зива, снова плюхнувшись в кресло. Она поискала взглядом, куда бы поставить стакан, и поставила на пол. — Это значит, что информацию в прошлое можно передавать в огромных объёмах с приемлемыми затратами энергии! Это значит, что наша работа не напрасна и ведётся в правильном направлении! Или вы мне не говорите всего и это всё ваша мистификация? Тогда я не понимаю, что вы затеяли.

— Да, Зинаида Васильевна, мы вам рассказали ещё не всё, — сказала я. — И это не наша мистификация. Наверное, это вообще не мистификация. Но мы не знаем, что это. Потому и решили всё вам рассказать. Расскажи про контроллер, — кивнула я Вере.

— Кроме схемы Тампа в игре есть инструкция по сборке контроллера. Это такая электронная плата, которая содержит в себе набор различных элементов и в том числе запоминающее устройство, позволяющее записать на него программный код.

— Да, Вера, спасибо за пояснение. Я в целом представляю себе, что такое контроллер, — сказала Зива.

— Необходимый программный код в игре тоже есть, — уведомила Вера.

— И для чего предназначен этот контроллер? — спросила Зива. — На счёт этого есть указания?

— Да, есть, — ответила Вера. — Контроллер предназначен для изменения режима работы главного генератора Тампа.

— Вот как! И в чём же суть изменений? — Зива подалась на кресле вперёд.

— Этого я не знаю, — сказала Вера.

— Чтобы это понять, надо быть физиком, а не охранником или юристом, — вставила я свою реплику.

— Понимаю, — кивнула Зива. — Прекрасно понимаю. Мы этим немедленно и займёмся.

Она снова задумалась и немного помолчав, сказала:

— Контроллер и программа, это уже серьёзно. Это уже не просто чья-то мистификация. Если это пустышка, то сразу будет понятно. Верочка, я просто не могу ждать до завтра! Я прошу, даже настаиваю, чтобы мы немедленно поехали и ты мне передала все материалы по этой игре. Их нужно тщательно изучить и выяснить, что это такое.

— А мы уже выяснили, — сказала я.

— Что ты имеешь в виду? — Зива пристально на меня посмотрела.

— Я имею в виду, что мы с Верой уже интегрировали контроллер в генератор Тампа и сделали запуск.

— В каком смысле интегрировали? Какой запуск?

— Подожди, Таня, — Вера положила руку мне на колено, словно придерживая меня. — Зинаида Васильевна, мы всё сделали. Мы, согласно инструкции, изготовили контроллер, прописали в него программу, потом проникли в подземный Тамп, вставили контроллер в управляющий контур, опять же, согласно инструкции, и запустили генератор.

— Когда? — только и смогла спросить Зива.

— Ночью 21-го октября. Точнее, во втором часу 22-го.

— Девочки, это невозможно! — воскликнула Зива. — Процедура запуска очень сложна и требует длительной подготовки. И как вы туда попали? Да ещё и ночью…

— Мы запустили его, Зинаида Васильевна! — твёрдо сказала Вера. — Он проработал не более секунды. Наверное, гораздо меньше, я этого не фиксировала, так как не знаю, что и как там фиксировать, но мы его запустили. Я уверенна в этом. Мы уверенны.

— Кстати, контроллер всё ещё там, в блоке управления, — сказала я.

— Нет, — возразила мне Вера. — Я его забрала. Я не знала, что должно произойти при запуске генератора. Я думала, что, скорее всего, генератор должен отправить куда-то в будущее некий сигнал о том, что миссия с игрой выполнена. Я ведь тогда ещё не знала, что это не просто сигнал. Я даже не поняла, сработало включение или нет и потому инициировала пуск ещё раз, но ничего не произошло. И вдруг я заметила, что ты уже не держишь вилку, а наклонилась или упала. Потому я побежала к тебе, а контроллер забрала.

Зива смотрела на нас, высоко вскинув брови.

— Постойте, — она подняла руки в останавливающем жесте ладонями вперёд. — О чём вы говорите?

— Было включение генератора, — очень чётко сказала Вера. — Таня попала в будущее и пробыла там год и три месяца.

Зива перевела взгляд с Веры на меня.

Это был не вечер, а самый разгар рабочего дня. Я сидела в своём кресле за своим столом, а передо мной сидел Хомянин. Он приехал к нам в офис без предварительного звонка.

Я терпеть не могу столов для подчинённых или посетителей, приставленных к столу босса в виде ножки буквы «Т». Хочешь говорить на равных, иди в переговорную за круглый или овальный стол. Хочешь говорить интимно, иди в библиотеку или вообще куда-нибудь вне офиса. Хочешь, чтобы твой визави тебя слушал, как самого себя, посади его в своём кабинете на своё место. Но в этот раз Хомянин сидел на стуле, приставленном к моему столу. Это ничего не значило. Обычно я встаю со своего места, обхожу стол и сажусь на точно такой же второй стул и мы с посетителем сидим лицом к лицу. Переключать звонки на меня, если кто-то позвонил, когда у меня посетитель, нельзя и Оля это знает. Мобильный телефон в таких случаях я обычно тоже не беру, сбрасывая звонок или отключая телефон. А в этот раз я осталась сидеть на своём месте. И мобильный не выключила.

Бросать университет, закрывать нашу «Ариту-К» и переходить на работу в Тамп, как настаивали Зива и Хомянин, я категорически отказалась. Меня снова, как в новом Тампе и как в самом начале Веру, осматривали, обнюхивали, брали анализы и бесконечно опрашивали, опрашивали и опрашивали. У меня и так-то всегда было очень мало времени, а теперь его не стало вовсе.

За последние три месяца у меня было всего три дня и две ночи выходных и те мне дали лишь потому, что приезжал Ваня. Вот я и взбунтовалась.

— Борис Анатольевич, я же не киборг, я так жить не могу. Я замуж хочу! Я свой дом хочу! Я учиться хочу! Я интересные книжки хочу читать! Я путешествовать хочу! Мне скоро уже двадцать четыре года, а я всё какие-то сказки вашим аналитикам рассказываю, начиная с детского садика, будто на свете больше заняться нечем.

— Татьяна, не бузи! — легонько похлопал ладонью по столу Хома. — Кто же тебе виноват, что кроме тебя там пока никто не бывал.

— Ой, — досадливо махнула я рукой. — Все мы там давно побывали и ещё будем! Правда, я не знаю, как это так, но вы лучше Зинаиду Васильевну спросите, она вам всё по полочкам разложит.

— Разложит-то разложит… — заметил, вздыхая, Хома. — Раскладывала уже, только мне моего физического образования не хватает, чтобы её расклады как следует понять, а вот путешествия я тебе обещаю. Там тебя поди уже заждались.

Я знала, о чём он говорит. Готовился эксперимент, целью которого было повторить нашу с Верой «диверсию». Не срасталось что-то у Зивы и Юрия Альбертовича с кисками и собачками, а значит и с человечками — не работал алформационный переход.

В результате исследований, проведённых в Тампе после получения Зивой от Веры контроллера и программы-вируса выяснилось, что при переходе была задействована спектральная локализованность Веры. Как получить чьи-то ещё показатели этого самого спектра пока никто не знал. Вера, по каким-то там алформационным канонам в переходе участвовать не могла, хотя к нам-то она как-то попала? А при «диверсии» под переход попала я. Оказалась, что наши с Верой спектральности каким-то образом одновременно хоть и разные, но представляют собой одно. Одно, но разное самому себе — я не знаю, как это объяснить с точки зрения физики, а вот с точки зрения моего восприятия всё так и есть и мне понятно. Потому Зива и Юрий Альбертович задумали эксперимент, чтобы снова отправить меня в новый Тамп и там выяснить, как позиционироваться в иные локации, а конкретно именно в ту, откуда Вера, или в ту, откуда Вере была отправлена игра про Тамп. С этой игрой — чья она — к определённым выводам пока так и не пришли, ведь в новом Тампе, как мне сказали, они её не отправляли, так как информацию передавать по алформационному каналу без самоосознающего объекта тоже не умеют и им далеко не все локации доступны, а лишь какие-то определённые. Про это Зиве я тоже ничего вразумительного поведать не могла, а про Сур мы с Верой ещё в самом начале решили ничего не говорить. Вернее, я решила, а Вера согласилась. Даже на фоне уже всего рассказанного эпизод с Суром выглядел слишком уж фантастичным.

— Угу, — хихикнула я на реплику Хомянина о путешествиях. — Вот там я в какой-нибудь Вьетнам или хотя бы на берег турецкий позагорать и съезжу. С детства в Чили хочу, между прочим. На другой край земли. Вот вы где, кроме Москвы, бывали?

— Был я однажды в одном интересном месте, но так до сих пор и не знаю, где оно, — загадочно сказал Хомянин.

— Что за место?

— Да какой-то палеонтологический музей с питекантропами, — хрюкнул, засмеявшись, Хома. — Была когда-нибудь в палеонтологическом музее?

— Да, была, — сказала я. — С Верой ходили в наш на Вокзальной магистрали, динозавров смотрели. Купила там себе брелок из бивня мамонта. Вот, — я вынула из кармана и показала самурайкин ключ с дистанционкой и брелоком на цепочке. — Кстати, водку «Мамонт» когда-нибудь пили? Хотите, угощу? Мы с Верой папе покупали.

— Не пью я водку, здоровье не позволяет, — буркнул Хома. — Похоже, вы с Верой уже переделали всё, что только можно. И когда только успеваете.

— Не всё, — сказала я. — Мы ещё в космос не летали.

— Вот-вот, — кивнул Хомянин. — Чую, однажды мне доложат, что вы на космодроме ракету угнали и предлагаете моим операм вместе на Луну слетать, потому как у них под рукой своего подходящего транспорта нет.

— Неплохая идея, — заметила я. — Надо будет предложить Вере.

— Предложи, предложи… А я предлагаю разгрузить тебя прежде всего здесь, в «Арите», — сказал Хомянин.

— Уже предлагали, — сказала я. — Не согласна я «Ариту» ликвидировать. Здесь люди работают. Я их сюда набирала и обещала, что всё у них будет с этой работой хорошо.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я предлагаю расширяться.

Хомянин кивнул:

— Так я и думал.

— Ну а что? — вскинулась я. — Чтобы меня от работы в «Арите» освободить, нужно нанять управляющего. Чтобы нанять управляющего, нужно ему платить. Значит, нужно расшириться и увеличить доход. А раз нужно расширяться, то ещё нужен бухгалтер, а то и два. Ларисе одной не справиться. А Лариса главбухом станет, как я ей и обещала. Ещё нужен свой автомобиль и водитель. Нужна охрана на проходную. Хватит Оле двери всем открывать, у неё и так дел невпроворот. Сделаю её помощником руководителя, и отдельно введу должность завхоза, чтобы Олю по хозяйственной части разгрузить. Штатом юристов и аудиторов пусть новый управляющий и займётся. Уварова управляющим назначу, он очень даже не плох. Правда, у него с языками никак и надо бы ему помочь из Бердска в Академ перебраться…

— Я смотрю, ты уже все распланировала, — прервал меня Хома. — А от меня-то тогда что нужно?

— Крыша и заказчики, — сказала я. — И можно с этим сильно не таиться, а даже наоборот. Не каждый может такой непротекаемой крышей похвастаться. Это хорошая реклама в нужных кругах. А Сомова я учиться заставлю. Заочно. У моего админа должно быть высшее образование.

— Хорошо, — согласился Хомянин. — Доложу начальству свои предложения по расширению твоей «Ариты». Причин для препятствий вроде как нет — возражать скорее всего не будут.

— Спасибо, Борис Анатольевич! Обрадую завтра всех грядущими изменениями и повышениями.

— Могу на должность завхоза человечка порекомендовать, — вкрадчиво сказал Хомянин.

— Ага, какого-нибудь прапорщика из конторы?

— Не прапорщика, а майора. Только он на пенсии сейчас по состоянию здоровья. Хороший человек, мой ровесник, однокашник, орденоносец. Ты же знаешь, я бы тебе плохого не посоветовал.

— Как зовут?

— Пиров Владимир Владимирович.

— ВВП, — хихикнула я. — Человеку с такими инициалами я отказать не могу.

Я, в голубом комбинезоне, надетом на голое тело, и в оранжевых резиновых перчатках на руках стояла на четвёртом уровне Тампа в зале главного генератора. Вокруг суетилось много народу, а Вера стояла рядом со мной и держала в руке вилку.

Она уже столько времени здесь со мной — в мире, который мой, в мире, в котором меня окружает всё моё, знакомое мне, привычное. В этом мире многое вызывает удивление, восторг, многое для меня понятно или, наоборот, необъяснимо, но всё равно оно моё, оно такое, каким и должно быть. Закономерное оно. А для Веры здесь всё другое, странное, непонятное, чужое и даже наверное враждебное. Я здесь живу, а она учится жить. Мы обе приспосабливаемся, но по-разному. Я приспосабливаюсь, как к должному, а она, как к неизведанному. Мы обе опираемся друг на друга.

И вот сейчас я снова попаду в мир, где я чужая, пришлая, побочная. Кто меня будет там вести? На кого мне опираться?

Мне вдруг так захотелось держать Веру за руку, прикоснуться к ней, чтобы наши пальцы, наши ладони соприкасались. Я посмотрела на Веру, а она в этот момент о чём-то тихо разговаривала с Зивой. Я совсем не слышала их слов, лишь видела, что Зива кивнула, потом что-то говорила, потом говорила Вера и Зива кивнула ещё раз.

Потом Зива повернулась, поймала мой взгляд и улыбнулась.

— Ну что, Таня, готова?

Я кивнула.

— Да, Зинаида Васильевна.

— Ты не волнуйся, — похлопала она мена по руке. — Я уверена, всё будет хорошо.

— Я с Верой не боюсь, — сказала я и посмотрела на Веру.

Она смотрела на меня.

Как же мне было страшно…

— Ну что, коллеги, поехали? — громко сказала Зива, хлопая ладонями и оглядываясь кругом.

Народ из зала генератора стал выходить, и вскоре нас осталось трое — я, Зива и Вера.

— А для чего эти капсулы? Они что делают? — спросила я Зиву. Мне так не хотелось оставаться одной.

— Ни для чего, Таня, — сказала Зива. — Это датчики. Ты переместишься и тут же, в следующее мгновение окажетесь здесь же. В другом состоянии конечно, но с точки зрения нас практически в том же.

— А если не появлюсь? — спросила я.

— Тогда капсулы в то же мгновение должны оказаться пустыми.

— А если они постоят пустыми, а я вернусь через час?

— Нет, так не может быть. Ты вернёшься мгновенно.

— Прямо как та зелёная лампочка на фанерном Тампе-один, — попыталась пошутить я, чтобы хоть как-то прикрыть свой страх. — Нажали на кнопку, лампочка загорелась. Если ничего не изменилось, значит всё хорошо. Я как стояла, так и стою. Вы заходите и спрашиваете, ну как, Таня? А я говорю — пробыла в будущем год и три месяца и фантазирую, что я там делала и узнала.

— Именно так, да, — улыбнулась Зива.

А вот выражение Вериного лица было очень сосредоточенным. Как при стрельбе. Вера левой рукой взяла мою правую руку в перчатке, повернула её ладонью вверх и вложила в пальцы вилку.

— Держи, Танюша. Двумя пальцами, как тогда.

Я изо всех сил сжала пальцами вилку.

— Я тебе кивну и ты прислони её к вон тем двум жёлтым клеммам. Хорошо?

Я кивнула. Вера притянула меня к себе и поцеловала в нос.

— И не бойся, сестричка. Я буду с тобой. Мы по друг другу даже соскучиться не успеем…

Новосибирск

Академгородок

2025.

Примечания

1

fb2: реально существующий текст.

(обратно)

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27