Розарий мой памяти. Записки княжны Валентины Щербатовой (fb2)

Розарий мой памяти. Записки княжны Валентины Щербатовой (пер. Елена Скаммакка дель Мурго) 3074K - Валентина Сергеевна Щербатова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Валентина Щербатова Розарий мой памяти. Записки княжны Валентины Щербатовой

Valentina Scherbatoff

Rosario della mia memoria. Appunti della principessina Valentina Scherbatoff (Ščerbatova)

* * *

Семья, церковь и (утраченная) Родина

Княжна Валентина Щербатова перед венчанием, Флоренция, 10 июня 1923 года

Княжна Валентина Сергеевна Щербатова (1898–1985), в замужестве Володимерова, писала публикуемые нами заметки в Риме в середине 1970-х годов.

Родившись в Москве, она бежала со своей Родины, охваченной Гражданской войной, во Францию, венчалась в Италии, во Флоренции, затем снова жила во Франции, скиталась, вслед за семьей, по Европе, обеим Америкам и даже Африке.

В 1970-е годы ее жизненный маршрут подходил к концу, и ей казалось важным изложить основные его вехи. Возможно, на воспоминания ее настроила и вся обстановка последнего жилья: Валентина Сергеевна напоследок поселилась в доме русской церкви в Риме, на via Palestro. В 1920-е годы эмигрантский приход переделал палаццо, принадлежавший первоначально Чернышевым: на нижнем этаже устроили большой церковный зал (этим занимался архитектор князь В. Волконский), а другие два этажа отвели под квартиры. В одной жил настоятель, другие сдавали. Но не всем, а только прихожанам.

В церковном зале разместили утварь посольского храма, который в прошлом перемещался с одного адреса на другой, вслед за самим императорским посольством в Риме. В различных уголках палаццо нашли свое место бюсты последней царской семьи, русские пейзажи, портреты благодетелей. Это был воистину уголок старой России, даже с ее запахами – не только церковного ладана, но и борща, блинов, душистого чая.

Мемуаристка пишет, что ей очень повезло: «Ко мне на помощь пришли Вышние силы, и мне улыбнулась удача: в палаццо на улице Палестре, где находится наша церковь, только что освободилась маленькая квартирка, которую я сразу взяла». Ей необыкновенно нравилось и соседство храма, буквально за стеной, и царивший тут особый русский дух.

Полагаем, что он вдохновлял ее, как и полагается духу, при написании воспоминаний. Излагала же она их, как подобает русской аристократке, по-французски.

Для кого же писала Валентина Сергеевна публикуемые нами страницы? Как это обычно делается, в первую очередь – для семьи, для детей и внуков. И тут расчет оказался точным: внуки сберегли рукопись. Более того, одна из внучек, Александра (в обиходе Ася), написанный по-французски текст перевела на итальянский и опубликовала свой перевод в форме самиздата. Внуки называли Валентину Сергеевну «Babù», с ударением на последний слог (явно усеченное от русского «бабушка») и это семейное прозвание попало в титул публикации Александры: «Бабу была гранд-дамой»^[1].

Другая внучка, Ирина Сергеевна Володимерова, в замужестве Марони, жительница Рима, сохранила, кроме мемуаров «Babù», также и семейные фотографии. При подготовке нашей книги мы пользовались именно ее домашним архивом, за что выражаем ей искреннюю благодарность.

Однако княжна Валентина писала не только для членов своей семьи. Более того, думается, что по большому счету она писала не для них, а для своих соотечественников, компатриотов.

В самом деле, любовь к Родине – красная нить ее повествования, она проходит через эпизоды Первой мировой и Гражданской войн, через послереволюционное Русское зарубежье, через церковную жизнь. Православная Церковь при этом становится ипостасью утраченной Родины – обратите внимание на воодушевление эмигрантов, строивших, вместе с Валентиной, храм в Аргентине.

Именно к соотечественнику обращено послание автора в кратком предисловии: «Любезный читатель, этот рассказ – о жизни русской княжны, прожитой в основном вне России». Думаем, что мемуаристка полагала, что ее «любезный читатель», как и она, будет пребывать вне России – тогда, в середине 1970-х годов советский строй представлялся монолитным, вечным. Ей не было суждено увидеть падение этого строя и триумфальное возвращение эмигрантской литературы на Родину…

Закономерно, что сначала в новой России узнали сочинения ее отца, князя Сергея Александровича Щербатова (имение Нара, Московской губ., 1875 – Рим, 1962). В диаспоре его уже знали неплохо, благодаря блестящим мемуарам «Художник в ушедшей России» (Нью-Йорк, 1955, переиздано в Москве в 2000 г.).

Сергей Щербатов – образованный аристократ, Рюрикович, выпускник Поливановской гимназии, затем истфака Московского университета, богач, меценат. Ему всегда был близок популяризаторский жанр, общественная деятельность, культуртрегерство. Он и сам – художник, учится в мюнхенской Академии изобразительных искусств, а также у Леонида Пастернака и Игоря Грабаря. Он сближается со своими петербургскими коллегами, организует выставки, разного рода журналы, строит в Москве Щербатовский особняк, задумывая его не как свой личный дом, не как городскую виллу, а как общедоступный музей частных собраний. Он знаком с самыми лучшими художниками той поры, тесно с ними общается, и это общение стало основой его главной книги «Художник в ушедшей России».

В вынужденной эмиграции Сергей Александрович продолжает свои труды в сфере искусствознания, углубляет свои познания русской иконописи, став одним из основателей парижского общества «Икона». Он пробует свое перо не только как критик и мемуарист, но и как писатель. Известно, что он являлся автором большого романа «Анахронизм», повестей в двух сериях: «Гримасы жизни» и «Психологические этюды», поэмы в стихах – «Фантазия» и двух сборников стихов. Все это, за исключение поэмы «Фантазия», еще не издано, так как не найдено… Ему также принадлежит цикл очерков в эмигрантской периодике рубежа 1950–1960-х годов, где история человечества, начиная с первобытных времен и кончая современностью, представлена как история человеческого духа, выраженного в зримых художественных формах, преимущественно живописных. Из могучего потока европейской культуры эссеист избрал отдельные, для него самые символичные фигуры: Веласкес, Беато Анджелико, Микеланджело, Дюрер, Джорджоне, Пуссен, Делла Франческа и пр.^[2] В этом цикле Сергей Александрович выступает уже не как традиционный искусствовед, а как мыслитель.

Собственное художественное творчество князя, вне сомнения, было высокопрофессиональным, однако его картины разошлись по частным собраниям и еще ждут своего выявления и изучения. Щербатов-художник, как и Щербатов-писатель нам еще неизвестен.

Его жена Полина Ивановна, урожд. Розанова (Кашира, Тульской губ., 1882 – Рим 1966) – из семьи чиновников (с мифологизированным крестьянским происхождением: «княгиня-баба»), женщина самых высоких достоинств, всеми признанная красавица, ее портреты писали Серов и Суриков. При этом, по свидетельству Валентины, ее слабостью были азартные игры, и уже в эмиграции она проиграла в карты все семейное достояние, однако, будучи особой недюжинной, она задействовала свои таинственные способности ясновидящей и стала прилично зарабатывать как гадалка.

И тут мы вступили в область семейной тайны. Сергей и Полина венчались в 1904 г., Валентина, однако, родилась шестью годами ранее. Согласно церковной метрической книге, для Сергея и Полины это был первый брак. В публикуемых воспоминаниях Полина называется второй женой. Имя первой, не венчанной жены отца, т. е. настоящей матери мемуаристки, долгое время нам не удавалось узнать. Поразительно, но его не знали и потомки Валентины.

Тайну удалось разгадать – в результате кропотливых поисков в архивах – нашим московским коллегам из издательства «Старая Басманная». Оказалось, что у князя Сергея, очевидно, во время его учебы в Мюнхене, существовала долгая связь с австрийкой Розалией Шиндлер, в результате которой на свет появились две девочки – Валентина, в 1898 г., и Татьяна, в 1901 г. По каким-то причинам Сергей Александрович не желал узаконить эти отношения, а вскоре он встречает Полину Розанову и венчается с русской красавицей.

Самые первые воспоминания мемуаристки относятся именно к Розалии Шиндлер, оставшейся в тексте безымянной: это эпизод на мюнхенском вокзале и следующий, травмирующий сюжет – расставание, через адвоката, и с натуральной матерью, и с отцом и отправка девочек заграницу, в Тироль.

События с сестрами развивались так. За год до венчания с Полиной, в 1903 князь все-таки признает официально свое отцовство, а затем, в 1905 г. заключает с Розалией Шиндлер соглашение, по которому она передавала Валентину и Татьяну на воспитание чете Щербатовых. Вероятно, по настоянию Полины, с ее «необузданным чувством ревности» (слова Валентины), две девочки покидают Россию, проводят целые десять лет в заграничных пансионах и школах и возвращаются в Москву только накануне Первой мировой войны – уже как княжны Щербатовы, так как к тому времени Сергей Александрович исхлопотал для них официально право на титул и фамилию^[3].

В Москве Щербатовы остаются совсем недолго: они покидают Родину в 1919 г., и таким образом русская княжна из своих 87 лет жизни живет в России только десять. Другие 77 лет пришлись на Францию, Италию, обе Америки, Африку…

Перед нами – не только картины утраченной Родины и ностальгии по ней, утоляемой через Церковь. Много внимания, понятно, отведено семье – отцу, приемной матери, сестре Татьяне (уехавшей в Польшу и исчезнувшей с горизонта повествования). Затем муж – белый офицер Игорь Володимеров, с которым она связала свою жизнь, без особого аффекта: так хотела ее ближайшая подруга, она же сестра Игоря. Затем – дети и соответственно отчаянные поиски заработка – сиделкой, компаньонкой, няней. Муж почти отсутствует в деятельной жизни Валентины: он годами болеет и лечится в Швейцарии, пропадает на европейских войнах, ищет и не находит работу. Ему мемуаристка приписывает драматическую ошибку – маниакальное стремление уехать из послевоенной, якобы «красной», Италии ради Аргентины, а затем из Аргентины ради Южной Африки. В то время как Валентина вернулась в милую Италию, где жили ее родители и ее дети, Игорь, несмотря на ее «настоятельные просьбы остаться навсегда жить» с ними, в Европу так и не вернулся.

На первый план выходят дети и внуки. Но для Щербатовой ее семья – это не только они, это и многочисленные русские аристократы-эмигранты, с которыми у нее родственные связи: Трубецкие, Кочубеи, Осоргины. И эта разбросанная по белу свету «расширенная» семья тоже в какой-то степени заменяет Россию – нет Родины, но есть родственники.

Валентина Сергеевна скончалась жарким римским летом 1985 года, в одиночестве, в том же церковном доме на via Palestro. На похороны прибыли дети, внуки. Отпевание было легко организовать: тело покойной перенесли со второго этажа здания на первый, где – домовая церковь.

Погребение прошло на некатолическом кладбище Тестаччо, где уже покоились ее отец и приемная мать.

* * *

Воспоминания княжны Щербатовой не имеют заголовка, и для него мы выбрали образ розария, то есть четок: она использует его в заключении, при этом бусины, узелки розария – это суть главы ее жизни. Самим этим главам мы тоже придали новые названия, основанные на географии и хронологии жизни мемуаристки.

При подготовке материала нам оказали помощь: священники о. Георгий Блатинский (Флоренция) и о. Сергий Воронин (Рим), Ирина Володимерова (Рим), Юлия Гавриленко и Геннадий Подбородников (Москва), Ирина Трубецкая (Bethesda, Мэриленд, США).

Особая благодарность – Елене Скаммакка дель Мурго, бескорыстно взявшей на себе сложный труд переводчика.

Михаил Талалай,

август 2024 г.,

Милан

Предуведомление

Мои воспоминания есть не что иное, как описание некоторых эпизодов из моей биографии, пережитых мною в разные периоды, и не претендующие ни на литературный, ни на исторический труд.

По сути дела, перед вами – мой дневник, не имеющий ничего общего с историей России и историей ее эмиграции.

…Я не очень хорошо помню мое детство, но ряд событий из него я все-таки описываю в первых главках. В целом моя жизнь, как вы сможете сами в этом убедиться, была насыщенной, яркой и весьма переменчивой.

Вам на суд представляю, мой любезный читатель, этот рассказ – о жизни русской княжны, прожитой в основном вне России.

Герб князей Щербатовых

Мюнхен, 1903

Неторопливая серая людская толпа шла по вокзалу в Мюнхене. Хорошо помню, как я цеплялась за тяжелую юбку моей кормилицы, медленно поднимавшуюся по вокзальной лестнице и державшую на руках мою новорожденную сестричку. Я тоже медленно переступала ступени, постоянно отвлекаясь на толпу вокруг меня: мне было всё очень интересно.

Одной рукой я держалась за юбку кормилицы, а в другой у меня была клетка с моим зеленым попугаем. Лестница была очень крутой, но я не переставала смотреть по сторонам на людей, хотя не должна была это делать: ведь я могла упасть. И вдруг мой взгляд остановился на маленьком, горько плачущем мальчике, не хотевшем расставаться со своей мамой. Он никак не мог оторваться от последних материнских объятий и поцелуев, в то время как другая женщина пыталась его оттащить. Я остановилась, желая посмотреть, чем закончится эта грустная история, и вдруг поняла, что стою одна в гуще теперь уже торопливой толпы, бегущей к своим поездам. Моя кормилица просто не заметила, что я больше не держалась за ее юбку. Я была в отчаянии…

Вдруг ко мне подошел высокий мужчина в огромном берете и с большими усами. Я стояла и тихо плакала: он же отвел меня в комнату с дурным запахом, где находились другие люди, которые сразу же уступили мне место. Сев, я продолжала плакать… У меня была красивая английская прическа, мои светлые кудри падали мне на плечи, карие глаза грустили. Сидя на стуле, плача, я болтала ногами, а в руках всё держала клетку с попугаем. Что же мне делать? Кто спасет меня?

Прошло совсем немного времени (хотя мне показалось, что прошла целая вечность), дверь открылась и в комнату вошла моя maman. Она пришла за мной с моей кормилицей, которая тоже плакала от того, что меня потеряла.

Я сразу же успокоилась. Ведь я была уверена, что maman меня найдет и придет за мной! Я радостно спрыгнула со стула, не уронив клетку с попугаем, и завернулась в теплую мамину шубу.

Южный Тироль, 1905

Однажды maman^[4] повезла меня в экипаже куда-то далеко. И вот мы останавливаемся перед большим зданием, входим в просторную квартиру в сопровождении слуги, который нас провожает до большой гостиной, где нас очень формально встречает незнакомый мне мужчина в больших очках.

Maman что-то долго обсуждала с этим господином, который в действительности являлся ее адвокатом. Он, приподняв меня, поставил на свой письменный стол. Я не могла понять, как себя вести, стоя на столе, и что, собственно, эти взрослые люди от меня хотят. Незнакомец долго изучающе смотрел на меня, а затем принялся быстро что-то писать, улыбаясь. Из всего этого я только поняла, что являлась предметом их споров, и от этого мне стало не по себе. Maman постоянно громко что-то ему говорила. Но, в конце концов, они пришли к какому-то соглашению, и на прощание адвокат погладил меня по моей белокурой головке.

Дома maman горько плачет: она взволнована и ее речь невнятна. Вдруг она отводит меня в сторону и начинает говорить со мной таким серьезным тоном, как будто я уже взрослая. Меня это порадовало, но я плохо понимала ее речь: ведь мне было всего шесть лет.

«Моя дорогая доченька! Ты с твоей сестрой должны проделать долгий путь. Там, куда вы поедете, ты должна стараться вести себя очень хорошо, следи за твоей сестрой и благодари за всё тех людей, которые будут тебе помогать, никогда не задавая лишних вопросов».

В те далекие времена именно так воспитывали детей в семье.

Через минуту в комнату зашла незнакомая темноглазая брюнетка, с обаятельной, белозубой улыбкой, которая без объяснений повела меня и моя сестру в экипаж.

Ситуация в Москве тогда была грустной, безумной, полной странных людей со своими радостями и скорбями. Отец решил отправить нас заграницу. Слышались частые гудки паровозов, виднелся их белый и черный дым, грохотал железный шум приезжающих поездов, а люди, как призраки, ходили по перронам со своим багажом. Еще с тех времен я ненавижу железнодорожные вокзалы и все эти переезды.

Невольно оказавшись в этой непростой ситуации, я, маленькая, боялась, что никто не согреет мое окаменевшее от недетских проблем сердечко, не даст мне немного ласки и нежности!

Симпатичная незнакомка зашла вместе с нами в спальный вагон, расположившись в купе напротив меня и моей маленькой сестрички. Она с улыбкой доставала несколько игрушек, как вдруг в купе вошел наш отец^[5] в меховой шапке, в сопровождении дамы, которую нам представил как свою сестру Машеньку^[6]. Эта полная женщина была вежлива с нами, вынув перед нами стопку открыток с красивыми пейзажами. Помню, что из всех я выбрала одну, с изображением пустыни на закате и с верблюдом на первом плане. Эта открытка у меня хранилась много лет, вызывая нежные воспоминания о том времени. Потом вдруг наше купе опустело и в нем больше не оказалось ни нашего отца, ни тети Машеньки.

Осталась с нами только та симпатичная женщина, попросившая называть ее Алей. Она служила у тети Машеньки гувернанткой ее детей, и она была швейцаркой родом.

У моего отца было три сестры, двух из которых я полюбила^[7]. Тетя Мария Новосильцева, обожаемая моя тетушка Машенька, полная и с добрым лицом, именно она нас с фройляйн Алей и посадила на отъезжающий из Москвы поезд.

Тетя Машенька тоже жила в нашем дворце Щербатовых, доставшемся ей по наследству от ее отца^[8]. Нашей ветви Щербатовых принадлежало огромное имение в Екатеринославе^[9].

Мой дед^[10] был городским головой Москвы, всеми очень любимый за его доброту и широту души. У тети Марии (Машеньки) было два сына и три дочери^[11], намного старше меня, которых, к сожалению, я видела редко.

Мой отец – единственный мальчик в семье Щербатовых. У бабушки по отцовской линии^[12] было восемь детей: одна из дочерей, Ольга, умерла от черной оспы, а три мальчика скончались в младенчестве.

Мы очень полюбили нашу гувернантку Алю, которая всю свою жизнь прожила в семье тети Машеньки и умерла в Париже. Наш отец поручил ей сопровождать нас с сестрой до Мерана^[13]. Там, в Южном Тироле жила пожилая женщина, вырастившая оставшуюся в детстве сиротой Алю как свою родную дочь. До сих пор помню длинную черную косу фройляйн Али, достававшую ей до пят, когда она лежала на кушетке напротив нас с сестрой.

Поезд мчался, а я всё смотрела на ту открытку с верблюдом. Я спросила у Али: «Куда мы едем?» Фройляйн ответила мне: «Далеко, но в очень красивое место». И предложила мне шоколадную конфетку. Я ее сразу же отблагодарила, как мне и велела делать перед отъездом maman.

Наша фройляйн была милой, вежливой, почтительной, но не всегда; она могла быть покорной и в то же время агрессивной, справедливой и не совсем, нежной и чуть жестокой. Помню один случай, когда я ее ослушалась: она меня догнала в саду и отхлестала веткой крапивы по ногам. Было очень больно! Ноги у меня сильно затряслись, но всё же я опять от нее убежала, а она опять меня догнала, и еще раз, сильнее, отхлестала крапивой. Вернувшись в свою комнату, я упала от боли и усталости в мое кресло. За непослушание меня закрыли в темной комнате. Я вся дрожала от страха и от ударов крапивы. Из ночной темноты комнаты мне причудились приведения снаружи, в дрожащих высоких деревьях. Но, к счастью, небо было ясным: подняв выше глаза, я увидела прекрасный лунный свет и саму луну, такую спокойную, ясную, вокруг которой плыли небольшие облачка. Я успокоилась, наблюдая, как прекрасная луна то исчезала за облачками, то опять появлялась. Это была своего рода приятная игра для меня. Я никогда прежде не видела луну так поздно ночью. Казалось, что всё происходящее со мной нереально: эти опухшие от крапивы ноги, мои душевные страдания и такая красивая, ясная луна…

…У меня всё теперь новое: кровать и игрушки, которые я очень полюбила. Из России я привезла с собой только мою любимую куклу Маргариту, которую мне подарили, когда мне исполнилось четыре года. У нее были длинные волосы, которые можно было подолгу расчесывать. (Несколько лет спустя моя дочь Татьяна^[14] назовет свою первую куклу тоже Маргаритой – в честь моей первой куклы, о которой я ей не раз рассказывала.)

Почтовая открытка с видом курортного променада в Меране, нач. XX века

Гостиница «Вилла Элизабет» в Меране, нач. XX в. Из книги: А. Pixner Pertoll, Ins licht gebaut. Die Meraner Villen, Bozen: Raetia, 2009

Почтовая открытка с видом Зайс/Сиузи, нач. XX века

Гостиница «Доломиты» в Сиузи, нач. XX в. Из собрания семьи Релла-Наве (совр. владельцев)

Наша просторная комната в гостинице «Вилла Элизабет» в Меране имела длинный балкон, где гирляндами висели глицинии и желтые розы: даже сегодня я помню запах тех прекрасных роз. Там всё было очень красиво.

К сожалению, фройляйн Аля, как и всё наше прошлое, однажды исчезнет. Она уедет от нас, вернувшись к тете Машеньке в Россию, в то время как мы с сестрой останемся в Южном Тироле с новой гувернанткой, которую мы звали по-французски тетей – «тант Мари» – и с молодой немецкой фройляйн^[15], занимавшейся нашими бытовыми проблемами. Так мы прожили целых девять лет с «тант Мари» и с многочисленными фройляйн, которые у нас часто менялись. Конечно, в этом не было ничего трагического, но всё же маленькой девочке пришлось получить немало психологических травм. Недостаток родительской любви и нежности в детстве – это серьезная психологическая проблема для детей, порождающая немалые комплексы, остающиеся у взрослого человека на всю жизнь, мешая ему идти уверенно по жизни и реализовываться. Они как рубцы, засевшие глубоко в твоей душе, которые невозможно удалить или вычеркнуть из памяти.

Наша гувернантка «тант Мари» обнаружила симпатичное село Смузи^[16], расположенное на тысяче метров над уровнем море на горных склонах близ Больцано, в Южном Тироле. Для того, чтобы туда добраться, необходимо было ехать поездом «Меран – Боцен^[17]». Сойдя с поезда, мы сели в большой дилижанс, запряженный четырьмя лошадьми, с высоким сидением, который повез нас по крутым горным дорогам от Понте-Гардена, через Кастельротто^[18]. В тишине долины Сиузи слышался лишь хлест вожжей да гудки экипажей. Все жители этого села любили выходить на центральную площадь, чтобы посмотреть на вновь приезжих. Времена меняются, и сегодня здесь по проложенным после войны дорогам ходит комфортабельный автобус.

Первый раз я приехала в Сиузи, когда мне было 7 лет, остановившись в гостинице «Dolomiti», в корпусе, расположенном прямо в лесу. В Сиузи в свое время приезжали на отдых король и королева Саксонии со своими детьми^[19]: мальчиком 12-ти лет и двумя девочками, с которыми мы с сестрой иногда играли вместе в лесу. Королевская семья тогда остановилась в гостинице «Salego». Именно с тех пор я и мои дети полюбили отдыхать в этих чудесных местах. Слава даже в наше время туда приезжает из Аргентины, где он теперь постоянно проживает (я пишу это в 1976 году).

Увидев, что у меня есть способности к рисованию, в семье было решено, что я должна учиться живописи. Я просто обожала эти уроки, которые часто проходили на свежем воздухе в Меране. Я тогда была совсем маленькой; мне было всего-то восемь лет.

Меран – это прекрасный город, окруженный старинными замками, просторными полями, горами, виноградниками, каштанами и фруктовыми садами. Мой учитель рисования был старичок небольшого роста с седой бородкой, живший в одном из таких замков, часть которого он превратил в свою школу живописи. Мы жили недалеко от этого замка, поэтому «тант Мари» позволяла мне одной ходить на уроки. Проходя через железные ворота, я видела в овраге виноградники. При входе в замок в центре находился старинный колодец, который меня интриговал. А особенно мне нравилось подниматься и спускаться по старинным башням этого замка. Чтобы не опаздывать на урок, я съезжала по перилам винтовых лестниц этих башен. В то же время мне было страшновато в темных, старинных стенах замка и я старалась как можно быстрее вбежать в ту комнату, где проходили наши уроки. Нас, учеников, было немного: две девочки, немного старше меня, писали маслом свои картины, копируя осенние пейзажи. Вся комната была заставлена мольбертами.

Это было прекрасное время. Наш учитель, Herr Berg, со мной очень хорошо обходился. Он часто сажал меня к себе на колени, начиная объяснять мне законы природы, при этом любезно предлагая мне большое, сочное, зеленое яблоко.

Однажды, после занятий, я подошла к глубокому колодцу и склонилась над его каменным устьем: мне было интересно посмотреть, что же находится там внутри, и я увидела, что там плавают змеи. Взяв большую длинную палку, я попыталась поддеть одну из них, как вдруг почувствовала, что сползаю вглубь колодца. К моему счастью, Herr Berg, прогуливаясь по саду, увидел мою задранную юбку над устьем колодца и, сразу поняв, что происходит, вовремя подбежал и спас меня.

В то время я лучше говорила на немецком языке, чем на французском и на русском. Я была самая юная ученица в группе. Я также очень хорошо умела рисовать, и окружающие меня люди относились ко мне очень приветливо. Часто, ожидая, когда ко мне подойдет Herr Berg и проверит мою работу, я развлекалась тем, что лепила из пластилина маленьких мышек. Herr Berg меня упрекал за бездарно потраченное время. Заставая меня за этим занятием, он покрикивал на меня, но в конце концов тоже начинал смеяться над моими симпатичными мышками, показывая их другим ученикам. У меня долго хранились все рисунки, которые я нарисовала под его руководством. Это был самый прекрасный период в моей жизни.

Утром в нашу комнату входила фройляйн, будила нас, мыла и кормила завтраком. Затем «тант Мари» ожидала нас в своей комнате, находившейся напротив нашей, на урок французского языка. Не помню, когда именно появилась эта привычка, что вместо стука в ее дверь, мы пели песенку за дверью, что означало, что мы уже пришли с сестрой. Она открывала нам дверь и, еще напевая, мы заходили во внутрь: «C’est le coq de bruyère bon matin s’est levé^[20]. Obé, Ohé…» Песни менялись каждый день. Я тогда только что научилась медленно читать.

«Тант Мари», наша гувернантка, будучи протестанткой, не любила православие. Несмотря на юный возраст, мы с сестрой поняли это и злились на нее за то, что она не уважала нашу веру.

Моя maman мне дала в путь большую икону Богоматери в серебряном окладе и еще другую, маленькую, Казанскую Божию Матерь, которая мне подарили во время моего крещения. Обе эти иконы теперь висели над моей кроватью, и я привыкла перед сном их целовать, осеняя себя крестным знамением. Так случилось, что однажды, целуя серебряный оклад, я поранила себе немного губу и тогда «тант Мари» отобрала у меня икону, сказав, что она бесполезна. У меня осталась только та маленькая Казанская, которая сейчас находится у моего сына. Лик у этой иконы был такой необыкновенно нежный и добрый. Когда мне было плохо на душе, я долго на него смотрела: Богородица была для меня идеалом матери, и я плакала – тихо, чтобы меня никто не слышал.

«Тант Мари» каждый вечер, сидя у нас на кровати, перед сном сама придумывала какую-нибудь молитву. Она молилась страстно, усердно, с закрытыми глазами. Мне нравились эти ее молитвы, согревающие мне душу, и я молилась вместе с ней.

Женева – Монтрё, 1910-е

Через несколько лет мы с сестрой переехали в Женеву, где находились более подходящие школы для юных особ. Мы сняли квартиру прямо около русской православной церкви^[21], да так близко, что пять куполов храма были хорошо видны из наших окон, и мы могли наблюдать за церковным садом. Мне так хотелось пойти в церковь на литургию помолиться, но мне не разрешали, и тогда мне ничего не оставалось, как слушать издалека доходящее до меня пение церковного хора. Постепенно я стала забывать мой родной русский язык, что вызывало во мне протест, который мне, однако, приходилось в себе подавлять.

Когда мне было 14 лет, мы переехали в Монтрё, так как климат Женевы не подходил для моей сестры. Фройляйн заменили русском гувернанткой, которую мой отец привез из России: это была современная эмансипированная молодая особа, которой надлежало учить нас русскому языку. Мы ее полюбили; она была симпатичная и что самое важное – русской. Таким образом, живя заграницей, мы всё же находились в русской среде и жили по русским обычаям, так хорошо знакомым нам с детства.

Крестовоздвиженский храм в Женеве, кон. XIX века

Монтрё, фотография нач. XX века

Я открыла для себя естественные науки, давшие мне новый мир, с жадностью читая учебники. С русской гувернанткой мы ходили на прогулки, много бегая и прыгая, в общем, делали всё то, что запрещала нам «тант Мари». Скоро во мне зародился неведомый мне ранее патриотический дух.

В гимназии в Монтрё я подружилась с девочкой-старшеклассницей, старше меня на четыре года. Ее звали Аделе. Я очень гордилась, что у меня есть подруга взрослее меня. Это была вежливая итальянская синьорина, с черными длинными косичками, закрывающими ее уши. Аделе изучала французский язык. Мы вместе с ней брали уроки игры на скрипке (я начала брать уроки скрипки еще в Меране, когда мне было восемь лет) у одной пожилой горбатой музыкантши. Я полюбила эти занятия, и наша дружба с Аделе с каждым днем становилась всё крепче и крепче.

В ожидании прихода преподавательницы, мы с Аделе часто выходили на застекленную веранду нашей гимназии, похожую на зимний сад с множеством различных цветов и растений, над которыми там мило порхали бабочки. Эта атмосфера зарождала в нас романтические чувства, такие естественные для нашего возраста. Мы играли с моей итальянской подругой дуэтом произведения Боккерини^[22] и Шуберта.

Сегодня у нас с Аделе седые волосы, но наша дружба так же крепка, как и прежде. К сожалению, «тант Мари» не любила, когда мы с сестрой дружили с нашими ровесниками; с ней мы всегда жили в социальной изоляции, общаясь только с ней и с нашими фройляйн.

Только в гимназии в Монтрё у нас появились настоящие друзья.

Москва – Нара, 1914

Наконец, мы вернулись в Москву! По желанию отца мы приехали туда в 1914 году, как только я закончила учиться в Монтрё. А первого августа была объявлена война.

Прощай, Швейцария, прощай «тант Мари», прощай золотое детство, началась новая эпоха в моей жизни.

Возвращаясь в Москву, я, моя сестра и русская гувернантка, переехав на поезде через границу, помчались на закате солнца по бескрайним русским равнинам. Я разглядывала Россию, и мой взор терялся на огромном и далеком горизонте. Это была моя страна, моя Родина, и я так расчувствовалась, что мои глаза наполнились слезами. А мысли мои витали где-то там в бесконечности.

Когда мы вернулись в Москву, у нас снова появилась возможность общаться с нашими кузенами и с некоторыми новыми друзьями. Утром мы занимались русским языком, который мы стали немного забывать. Я продолжала учиться игре на скрипке с одним педагогом-евреем, грузным и некрасивым мужчиной, но весьма талантливым. Мне очень нравилось исполнять с ним дуэтом музыкальные произведения. На тот момент у меня не было других развлечений: мне было грустно без родителей, и я часто выдумывала себе свою другую семью.

У меня наступило отрочество. Мне 16 лет! Возраст, когда ты начинаешь познавать внешний мир! В начале XX века девочки моего возраста казались неоперившимися цыплятами, только что вышедшими из материнской скорлупы. Я была девочкой очень искренней и немного наивной; по сравнению с сегодняшними девушками, знающими даже больше, чем их родители, меня можно было бы назвать просто глупенькой. Увы, внешний мир открылся для меня не с лучшей стороны: он вовсе не был таким добрым и романтическим, как его описывали в книгах. Он оказался опасным, полным неприятных неожиданностей, ужасов, боли, неразрешимых проблем, с которыми нашей семье предстояло вскоре столкнуться.

Главный дом в усадьбе Нара князя С. А. Щербатова на почтовой карточке 1913 г.

Семейная усадьба Щербатовых располагалась в Наре^[23], что в 60 верстах от Москвы. Поезд проезжал длинный путь Берлин-Варшава-Москва и по запросу останавливался на маленьком перроне железнодорожной станции недалеко от Нары. Оттуда нужно было брать экипаж. Нара – прекрасное село, окруженное широкими полями, березовыми рощами, с речкой Нара, пересекавшей нашу усадьбу. Большая часть этих полей и лесов принадлежала моему отцу. В нашем имении я и моя сестра могли полностью наслаждаться природой: прогулками в коляске, запряженной лошадьми, купанием в речке, плавать на лодке, возможностью быть самим собой; упиваться нашей русской природой, нашей русской деревней! Как это было прекрасно!

Исторические события разворачивались в худшую сторону, навалившись на всех как лава, которая излилась из вулкана и которую никто не в силах остановить. В этой сложнейшей ситуации нашей семье пришлось смириться со всем происходящим – только лишь бы эта лава не накрыла нас с головой! Чтобы не упасть духом в тот трагический час, я призвала себе на помощь мои нравственные, религиозные и интеллектуальные силы, полученные мной в период моего детства и отрочества. В том, что со мной ничего страшного тогда не произошло, я вижу покровительство и помощь Вышних сил! Господь, в Чьи руки я себя полностью отдала, мне помог.

Но тогда мне было всего лишь 16 лет. Что я могла знать об этой жизни? Что я знала о России? Ничего! Я даже родной язык стала сильно забывать. Но одно мне было ясно: я чувствовала себя русской и только русской! Что мне было известно об обществе, о мужчинах или о людях? О человечестве в целом? О политике? Ничего и снова ничего!

Россия тогда стояла накануне Первой мировой войны и революции. Морально я себя чувствовала так, как будто пребывала перед беспощадной морской стихией, совершенно не умея плавать. Но именно в таких критических ситуациях, попав в жизненный ураган, человек учиться выживать и защищать себя, при этом не забывая полагаться на Бога.

Как только началась война, мой отец сразу организовал полевые госпитали, каждый на 300 коек. Они располагались вдоль железной дороги и таким образом было удобно сразу же с поезда переносить раненных в эти полевые госпиталя. В Москве же все госпитали были переполнены раненными. В наших московских квартирах отцу удалось организовать домашний лазарет, который мог принять до 20 раненных офицеров.

Мой отец занимал важное положение в Красном Кресте, активно принимая участие в его работе вместе со своей второй женой Полиной, которую я и моя сестра звали Муся^[24]. Это была женщина редкой красоты, с очень доброй душой, но не очень образованная и с необузданным чувством ревности.

Дом Щербатовых (1911–1913) в Москве

В конце лета вся наша семья из Нары переехала в Москву. В начале военных действий в Москве не чувствовалось войны, так как фронт находился далеко оттуда. Наконец я и моя сестра попали в прекрасный особняк нашего отца, построенный в имперском стиле, на Новинском бульваре, 11 (сегодня это улица Чайковского^[25]). Пожалуй, это одно из самых красивых зданий Москвы.

Мой отец выстроил этот особняк с большой любовью – на средства, которые он выручил от продажи земель, унаследованные от своего отца. Находящийся в этом имении дом отец подарил местным властям для открытия в нем школы. У моего отца не было страсти ни к животноводству, ни к земле, ни к производству овечьей шерсти. Будучи творческой личностью и известным меценатом, он предпочел все свои силы вкладывать на строительство того великолепного московского дворца, ставшего шедевром, как снаружи, так и внутри. Ему даже вручили золотую медаль в 1914 году за лучшее здание города.

Папа́ обладал безупречным художественным вкусом: он собрал великолепную коллекцию произведений искусств, которая находилась у нас дома. Для своего времени мой отец был необычным человеком: сохранив любовь к искусству, он очень любил жизнь во всех ее проявлениях. Отец не был практичным человеком: мало что понимал в финансах и вообще в денежных делах. Но, будучи человеком умным и разносторонним, он умел решать проблемы, а не прятаться от них. Его рассуждения всегда были глубоки и интересны. Люди ценили его за добрый и миролюбивый нрав.

Как я уже говорила, отец был человеком творческим: он восхищался всем прекрасным, даже можно сказать жил ради всего прекрасного, неустанно ища красоту вокруг себя и сам создавая ее. Он любил общаться с талантливыми людьми, с красивыми женщинами, любил красивые цветы, птиц – вообще природа наполняла и восхищала его поэтическую душу. В молодости отец учился живописи в Мюнхене. В течение своей жизни он написал много замечательных картин, оставил после себя интересные воспоминания о себе как о члене художественной среды. Также он является автором стихов на русском и немецком языках. Свой московский особняк ему удалось превратить в музей искусств, который он хотел оставить в дар городу, но, увы, судьба распорядилась иначе.

Я очень любила моего отца: мы хорошо друг друга понимали. Его не стало после продолжительной болезни в Риме в мае 1962 года. Он похоронен вместе с Мусей на римском кладбище Тестаччо.

Могила Щербатовых-Володимеровых на некатолическом кладбище Тестаччо в Риме

В Москве я сразу подружилась со всеми членами семьи Дашкевичей. Благоприятная атмосфера в этой семье способствовала нормализации моего морального и психологического состояния. В их семье было две дочери, немного старше меня, и они, как и я, тоже были медсестрами. Было также двое братьев: один уже студент университета, а другой еще ходил в гимназию. Их мать, оставшись вдовой, пребывала в их имении в Тамбовской губернии, а дети оставались жить в Москве, заканчивая свою учебу с их обожаемой пожилой няней.

По вечерам мы часто вместе играли. Я жила у них на цокольном этаже с моей гувернанткой и прислугой, а они жили на первом этаже их особняка^[26].

Как только я окончила курсы медсестер, я сразу же пошла добровольно работать в крупный госпиталь. Там я оставалась с 8 утра до двух часов дня – лечить и ухаживать за ранеными. Медсестер не хватало, поэтому работы всегда было очень много. Я была счастлива оказывать помощь нуждающимся людям!

Однажды моя подруга, одна из сестер Дашкевичей, предложила мне стать старшей медсестрой в одном частном госпитале, работая там до шести вечера. Я с радостью согласилась: ведь это более высокая должность, позволяющая мне принимать решения самостоятельно. Утром я готовила медикаменты, потом вместе с врачом посещала больных, затем помогала во время хирургических операций, присутствовала при прописке лекарств больным и многое другое. Во второй половине дня тех, кто не спал, я учила писать и читать. Мой рабочий день в этом госпитале проходил очень плодотворно. Я чувствовала себя нужной и могла гордиться собой.

В тот год мой отец и Муся уехали в Петроград, а нас оставили на попечение сестры Муси, госпожи Беккер^[27], проживавшая со своим семнадцатилетним сыном^[28], моим ровесником, в квартире совсем в другой части Москвы.

Лето 1915 года мы провели в Крыму, в Ялте, с госпожой Беккер. Мы много купались в море и ездили верхом на маленьких татарских лошадях. Именно там моя сестра и познакомилась с одним молодым человеком, поляком, за которого выйдет замуж в том же году^[29].

По возвращению в Москву мы по-настоящему почувствовали приближение войны со всеми ее ужасами. Моя жизнь стала грустнее, безрадостнее, без моих родителей, кузин и подруг, которых я видела всё реже и реже, к тому же им не нравилась госпожа Беккер.

Однажды на рассвете, когда еще было темно и снег падал большими хлопьями, сразу превращавшись в лед, зазвучал хор солдат, вышедших из казармы и шагающих по ледяному снегу. В тот момент я почувствовала такую грусть и печаль в сердце: столько людей погибло на фронте или возвратилось оттуда калеками! Именно тогда я приняла решение записаться на трехмесячные курсы медсестер, состоявшие из шести часов теории и шести часов практики в госпиталях, полных раненных. Я очень хотела помогать их лечить и тем самым быть полезной моей стране в тот трагический момент.

Госпожа Беккер была со мной очень вежлива, но она не была подходящим человеком для обучения представительницы аристократического рода. Она каждый день к себе на чай приглашала офицеров, и они уже стали завсегдатаями ее дома. Двое из них даже сделали мне предложение руки и сердца.

У нее я чувствовала себя крайне неловко. Один из офицеров, поняв это, посоветовал мне съехать из дома Беккер. Это был хорошо воспитанный и симпатичный офицер, так мило смотрящий на меня красивыми голубыми глазами, в которых читалось чувство, немного сильнее, чем просто дружба. Я ему была очень благодарна за то, что он меня вытащил оттуда. Он был настоящим джентльменом!

В тот период мой отец на некоторое время вернулся домой в Москву, и я ему твердо заявила о своем намерении съехать с квартиры госпожи Беккер. Мое решение его расстроило и удивило: он никак не мог понять причины. Но мои доводы его убедили, и он в итоге согласился. Я переехала с моей гувернанткой и моей старой служанкой во флигель дома моей тетки, недалеко от моих кузин и нашего особняка.

Революция, 1917

С фронта приходили всё более тревожные и грустные новости. Вскоре произошла революция в Петрограде, где тогда находились мои родители. Это было очень жестокий период в истории России, всем хорошо известна трагедия той революции. Император Николай II со всей его семьей был арестован и отправлен в Сибирь. Некоторые великие князья были расстреляны. Позже всю семью императора расстреляли. К сожалению, у императорской семьи не оказалось никакой возможности избежать трагической участи. Как ужасны эти большевицкие вожди: Ленин, Троцкий, затем Сталин…

Последовали многочисленные аресты, депортации, ссылки, расстрелы. Москва была взята большевиками. Но штурм Москвы продлился много дней – город защищался, как мог! Пушки установили на всех улицах города и стреляли из них, не прекращая. В течение дня мирным жителям давали всего несколько часов на то, чтобы выйти из дома и пройти за продуктами, а потом возобновлялись обстрелы. На городских улицах нам приходилось идти по стеклянным осколкам, оставшимся после бомбежки. Все старались вернуться домой до истечения комендантского часа; в противном случае могли расстрелять прямо на месте! Наш особняк на Новинском бульваре был занят большевиками, разворован и экспроприирован.

Московский Кремль, октябрь 1917 г.

В наших жилых комнатах расположился конторы Троцкого, все банки были разграблены, и у нас не осталось больше ни денег, ни драгоценностей. Мы с трудом понимали всё происходящее вокруг нас, но трагические события развеивали все наши надежды на лучшее. В тот момент я находилась одна в семье Дашкевичем: у нас больше не было средств на содержание моем гувернантки и служанки. Находясь в стесненных обстоятельствах, я с трудом могла содержать сама себя, скудно питаясь. Какое-то еще время я продолжала работать в больнице, но солдаты были деморализованы, желая как можно быстрее вернуться домом: Первая мировая воина закончилась и на смену ем пришла революция. Всем войскам было приказано подчиняться советской власти. Я еще не совсем тогда понимала, какая мне грозит опасность из-за моего дворянского происхождения. К счастью, я жила тихо и незаметно в семье Дашкевичей. Из-за голодания у меня развился фурункулез под мышками и меня должны были прооперировать.

Я начала давать уроки французского языка одной еврейской девушке; так у меня появилась возможность заработать немного денег. Также я начала изучать стенографию в надежде получить какую-нибудь работу. Мои тети оставались жить в их доме, а мой кузен Сергей^[30] время от времени приходил навещать меня, спрашивая, всё ли у меня хорошо? Увидев на моем письменном столе книгу Шопенгауэра, он больше не волновался.

Вскоре, увы, Сергея и Александра арестовали и бросили в тюрьму^[31]. Но с Божьей помощью мм удастся выйти оттуда. Александр запишется в Белую армию, которая вела сражения на юге России. Сергей с тетей Верой и Соней^[32] эмигрируют в Париж, куда впоследствии приедет и Александр, после полного поражения Врангеля.

Я же прожила у Дашкевичей до 1918 года, без моих близких и друзей, в постоянном страхе быть арестованной только лишь из-за моего аристократического происхождения. К нам много раз приходили с обыском.

Когда большевики взяли Петроград, там жила моя сестра со своим мужем, и теперь она была вынуждена бежать ко мне в Москву с маленьким ребенком, девяти месяцев. Муж бросил ее, и она должна была сама, без посторонней помощи, выживать во всем этом аду. Позже, к счастью, она опять выйдет замуж, на этот раз удачно, и родит еще двоих детей.

Моя сестра останется жить в России, где ее арестуют и сошлют в Сибирь на принудительные работы. Ее муж умрет от горя, а трое ее детей сделают всё возможное и невозможное, чтобы она могла выехать в Польшу, где она и сейчас живет.

Бегство из Москвы, 1918

Однажды утром на улице я встретила Галю, золовку Муси, которая меня остановила и спросила, как у меня дела. Она предложила мне бежать из России вместе с ней и ее матерью через Украину, которая к тому времени еще не была занята красными.

Я согласилась уехать с Галей к ее родственникам на Украину. Мои родители смогли к тому времени уехать в Ялту, где были белые и где еще царила атмосфера всеобщего спокойствия и надежды на победу.

В планах Гали было добраться лишь до Сум, что недалеко от Харькова, в то время как я должна была ехать дальше – до Ялты, к моим родителям. Еще совсем молодая, я не отдавала себе отчет, в какую трудную ситуацию я попадала, и не думала, что мое путешествие в Крым станет очень опасным для меня.

Галя сообщила мне, что мы должны срочно уехать и что уже завтра на рассвете я должна быть у нее дома. Шла весна. Моя просьба взять с собой мою сестру и ее маленького ребенка была категорически отклонена в целях безопасности. Я могла с собой взять только самое необходимое, положив всё это в маленький чемоданчик. Прежде чем пойти домой собирать вещи, я пошла попрощаться с моими тетушками, кузинами и кузенами. Но узнала, что Сергея и Александра арестовали.

Отдав должное моей смелости, мои родственники попытались отговорить меня от этой рискованной поездки, но я стояла на своем. Перед отъездом я пошла посмотреть, что происходит в нашем дворце. Там я встретила пожилого слугу Федора. Мы оба приятно удивились нашей встрече, перемолвившись несколькими словами. Я попросила его провести меня в гардеробную Муси, к счастью, еще не разворованную красными и взяла оттуда шубу. Шуба была дорогой и в случае необходимости можно было ее хорошо продать. Федор дал мне большой мешок из-под картошки, куда я ее и положила. Во дворе нашего особняка ко мне никто с вопросами не подошел, наверное, подумав, что я – девушка из простой, небогатой семьи.

На следующий день рано утром я была вынуждена расстаться с моей дорогой сестрой. Обнявшись, мы разрыдались. На заре я пошла в дом Гали, взяв мой чемоданчик и шубу, завернутую в мешок из-под картошки. С перевязанным плечом после операции я надела на себя старое пальто. Мне также приказали повязать на голову крестьянский платок. Галя с ее пожилой матерью уже меня ждали наготове. Напротив их дома стояла повозка, полная сена; худой и высокий незнакомый мужчина, одетый в форму красноармейца, с шапкой с красной звездой, помог мне залезть на нее: так мы незаметно проехали через всю Москву, в направлении железнодорожного вокзала, с которого должны были уехать на Украину.

Прощай, Москва! В этом городе я прожила недолго, но я его всегда любила, даже в самые плохие его времена! Я больше знала о Москве из рассказов моих друзей и близких родственников, чем на собственном опыте: о великолепных балах и светских приемах, которые устраивались там; к сожалению, те прекрасные времена для моего поколения навсегда закончились.

На вокзале я увидела огромную людскую толпу под строгим присмотром вооруженных моряков, которых все очень боялись. Некоторые беженцы из крестьян тайком везли с собой хлеб и муку. Атмосфера на вокзале была тяжелой. Наш верный проводник приказал нам лень на скамейки в зале ожидания и прикинуться спящими; наш поезд раньше, чем в полночь не отправлялся, и предстояло целый день провести на вокзале. Сам он занялся тем, что начал отвлекать вооруженных моряков, играя с ними в карты и угощая колбасой, чтобы они нам не смогли помешать уехать.

Я легла на мой мешок с шубой – так я была похожа на бедную крестьянку. Я посматривала издалека на Галю и ее маму, расположившихся в другом конце зала ожидания и заснувших там прямо на скамейке. Так я провела весь тот длинный день. К вечеру наш проводник заявил, чтобы мы его называли на ты, как будто он наш родственник.

В темноте ночи нас ждал поезд. Мы вошли в товарный вагон, где из простых досок в два этажа были сколочены полки, на которых можно было сидеть или спать. Мы, три женщины, залезли на верхние полки; я опять легла на мешок с моей шубой, и мне даже было так удобнее лежать; под нами расположилась мужчины, из которых одни были рабочими, а другие такими же беженцами, как и мы. Вдруг в наш вагон вошли несколько красноармейцев, начав всех обыскивать.

Прямо под нашей полкой у одного юноши нашли сахар, который он провозил тайком, зашив его под подкладкой своего пальто: они его арестовали и на моих глазах расстреляли.

Эта поездка на поезде продлилась целую неделю: мы питались колбасой и хлебом, который на станциях покупал для нас наш провожатый. Перевязка на плече мне очень мешала: она очень стягивала всю мою руку, приводя к ее онемению. Но, боясь инфекции, я ее не снимала. Наконец, при подъезде к одному украинскому городу наш провожатый сказал: «Перед тем, как прибыть на станцию, поезд замедлит свой ход, и я выпрыгну из него, расставлю руки, и вы одна за другой будет на меня прыгать». Старушка, мама Галины, первой выпрыгнула из поезда, затем выбросили мой мешок, потом выпрыгнула Галя и я последней. О Боже! Как же мне было страшно! Но вот я благополучно лежу в высокой, сильно пахнущей траве.

«Теперь, – сказал наш проводник, – давайте ползите по земле, как змеи, вон до того виднеющегося вдалеке стога сена. И спрячьтесь там так, чтобы вас никто не мог увидеть, ожидая моего возвращения».

Мы подчинились его приказу. Уже наступила весна: птицы парили высоко в чистом небе, трава зазеленела и воздух благоухал. Видеть всё это и дышать чистым воздухом было особенно приятно после ужасной недели, проведенной в переполненном людскими телами вагоне. После двух часов ожидания мы увидели, что к нам приближаются две повозки с сеном. В первой повозке уже сидело много беженцев, таких, как мы, и наш проводник; тогда мы сели во вторую повозку, и она быстро поехала прочь. Скоро мы проехали через лес по деревянному мосту, под которым был овраг. Тут проводник нам говорит: «Это очень опасное место: здесь часто бывают лесные бандиты, которые грабят и убивают людей на этом переезде. Будем надеяться, что с нами этого не будет! К сожалению, здесь нет другого пути».

Увидев внизу в овраге кучу трупов, у нас началась паника. Я положила себе на колени мою иконку Казанской Божьей Матери, вынув ее из мешка с шубой и начала горячо молиться. Молитвы нас спасли: мы избежали этой ужасной участи.

Выехав из леса, мы быстро ехали по пыльной дороге, да так, что все мы покрылись белой пылью до неузнаваемости. С другой стороны дороги виднелись поля и холмы. Стоял тихий вечер, молодой месяц освещал близлежащую деревню; казалось, что ты находишься в том самом прекрасном месте, которое описал в своем произведении великий Гоголь, так любивший Украину.

Вдруг мы увидели вдали ярко освещенное место, и двинулись туда, однако наш проводник соскочил на дорогу и стал размахивать револьвером. Мы съехали с главного пути на проселочную дорогу, которая привела нас к украинской хате, где мы и вышли с повозки. Но наш проводник не переставал ругаться на крестьянина-кучера, угрожая ему револьвером: «Какой же ты подонок! Что ты за человек? Если ты нам не найдешь до рассвета ночлег, то я тебя здесь и убью!» Ничего не поняв из этого разговора, мы попросили объяснить нам, что всё же происходит! Оказалось, что этот куч ер-крестьянин был предателем, посланным красными для того, чтобы заманить нас, беженцев, в ловушку и там нас ограбить и расстрелять. Это должно было произойти в том месте, откуда виднелся свет.

Наш проводник, не раз уже возивший беженцев по этой дороге, сразу понял, что мы не туда едем, и стал подозревать неладное. Крестьянин-кучер, испугавшись, предложил нам для ночлега свой дом. Мы все спали на полу, а его жена угостила нас чаем и куском хлеба. В пять утра мы опять отправились в путь с нашим провожатым, вооруженным револьвером.

Степь на рассвете прекрасна! Трава покрыта легкой росой, везде царит тишина и с трудом верится, что на самом деле в стране происходят ужасные события. Вскоре наш проводник остановил повозку и попросил нас его здесь подождать. Сам он побежал к небольшой хате и исчез там внутри, потом вышел из нее в форме красноармейца, подменив нам все документы. Он предупредил, что сейчас нам предстоит переехать границу, разделяющую красную часть Украины с белой. Наша задача пересечь ее в те несколько минут, когда происходит смена караула; мы помчались в сторону границы по пыльной дороге, и наш багаж опять покрылся толстым слоем пыли. Но нам удалось без проблем пересечь границу. Мы спасены!

Приблизительно через версту наша повозка въехала на украинский хутор. Только что рассвело, природа пробуждалась, запели петухи, крестьяне и крестьянки собирали урожай на своих полях, лошади отдыхали, собаки лаяли, а вокруг колодца расхаживали гуси. Симпатичная и добрая на вид украинская крестьянка пригласила нас к себе в дом, в углу которого висела икона; хозяйка гостеприимно налила нам горячего чая, дала выпить парное молоко, закусить черным хлебом и колбасой.

На наше удивление, у нее в хате всего было вдоволь. Наш проводник пошел вместе с другими мужчинами к колодцу умыться, и с голым торсом они весело брызгали друг на друга. Мы же отмыли от дорожной пыли наши лица и руки в хате. Морально мы чувствовали себя прекрасно: нам удалось оторваться от красных, и мы были свободны!

Поблагодарив Бога за внезапное спасение, мы помолились о помощи для тех, кто не был столь удачливым, как мы. После долгой остановки на хуторе, отдохнувшие и набравшиеся новых сил, мы опять продолжили наш путь с нашим верным провожатым, так ловко помогшим нам сбежать от красных. На самом деле он помог многим людям: дворянам, представителям среднего класса, царским офицерам, студентам, оппозиционерам, желающим вступить в армию генерала Деникина. Тем самым он спас им жизнь!

Сумы, городской парк, нач. XX века

Проделав несколько верст по пыльной дороге, мы доехали до Сум, куда так стремилась Галина и ее мать, и где уже пребывали ее муж и вся его семья, бежавшие еще раньше. Как радостна была их встреча!

В Сумах меня встретили очень хорошо. Но я была решительно настроена добираться до Ялты. Сначала необходимо было достичь Севастополя, бывшего в 750 километрах. К сожалению, по приезду в Сумы я заболела гриппом с воспалением горла и высоком температурой, что заставило меня целую неделю провести в постели.

По выздоровлению я уже могла снять повязку с плеча, с большим удовольствием сходила в баню. Какая прелесть! Какое блаженство! Я провела две недели в этой прекрасной семье, где меня окончательно вылечили. Затем я отправилась в путь уже одна. Мне было страшно.

С момента моего отъезда из Москвы я больше ничего не знала о моих родителях. И они обо мне ничего не знали по причине того, что почтовое сообщение между территориями красных и белых прервалось. Я только знала, что они находились в Ялте.

На всех железнодорожных вокзалах царил полный разброд, да и вся страна пребывала в полном хаосе: шла жестокая война между белыми и красными. Все поезда были забиты вплоть до крыш беженцами. Галин брат, человек очень симпатичный, любезно меня сопроводил до Харькова и посадил в четвертый класс единственного на тот момент поезда в Севастополь. Наконец, наш поезд тронулся: я сидела рядом с одним господином. По дороге мы разговорились. Узнав, что я собираюсь до Ялты доплыть на пароме из Севастополя, он с улыбкой заявил: «Моя дорогая барышня, уже давно никаких паромов тут нет; в Черном море сейчас находятся лишь военные суда, а в самом Севастополе царит полный хаос из-за желающих бежать из России».

Поняв, что я нахожусь в полном замешательстве и что у меня мало жизненного опыта, он решил помочь мне, предложив поехать вместе с ним из Севастополя на грузовике, в котором должны были ехать и другие беженцы. Грузовик нас мог довезти до Алупки, недалеко от Ялты, где у этого господина был свой дом. У меня не было другого выбора, и я согласилась. Мы приехали на огромный севастопольский вокзал, битком набитый отъезжающими и скорее похожий на большой людской муравейник. Я с трудом смогла просочиться сквозь людскую толпу вслед за моим новым другом, боясь потерять его из виду.

У меня с собой был только чемоданчик и мешок с меховой шубой. Наконец-то мы подошли к грузовику, на который смело влезали молодые люди, бросая в кузов свои чемоданы и коробки. Мой новый спутник любезно помог мне в него залезть.

Уже стемнело, когда мы отъезжали; стояла прекрасная южная ночь. Я чувствовала себе неловко: единственная девушка среди семи или восьми, я уже и не помню, молодых мужчин. По сути дела, эта поездка была очень рискованной, но я полностью решила довериться моему спутнику. Дорога, ведущая из Севастополя в Алупку, была очень красивой, с дикорастущими растениями вдоль высоких гор; вдруг за поворотом показалось море. Я увидела его в темноте, освещенное еле заметным лунным светом. Это было прекрасно.

Неожиданно для всех грузовик остановился в горах. Оказалось, что у него пробило колесо: все мужчины слезли и начали помогать ставить новое колесо. Из-за полной темноты на это ушло немало времени. Иногда в темноте мерцал свет от зажженном спинки. Мы находились посреди крутого перевала. После длительном остановки мы вновь отправились в путь. Проехав вдоль морского побережья, мы въехали в рощу.

И тут мои спутник мне говорит: «Сейчас мы выходим: я живу тут недалеко и эту ночь переночуешь у нас дома, не волнуйся, это в двух верстах от Алупки. Завтра утром я тебя туда провожу. В Алупке сможешь нанять повозку, которая и довезет тебя до Ялты. Оставь, пожалуйста, в грузовике свой мешок с картошкой и чемодан: водитель грузовика отвезет всё это в Алупку, оставив в своем гараже. Не волнуйся! Завтра утром ты все свои вещи сможешь забрать!»

Я находилась в полной зависимости от этого человека и не могла ему возражать. Я вышла с ним из грузовика и послушно последовала за моим новым знакомым по ночной роще, задавая себе множество вопросов: не причинит ли он мне зла? А если он окажется разбойником? И я окажусь в полной его власти? Решив больше себя не мучать тревогами, я положилась на Вышние силы. У меня в сумочке лежала моя иконка Казанской Божьей Матери и я начала молиться. После небольшой рощи мы вышли на лужайку, где стоял небольшой белый дом.

«Вот это мой дом, – сказал спутник, – заходи!» У меня от страха замерло сердце: это ловушка? Он сильно, настойчиво постучал. Нам открыла дверь какая-то женщина. Увидев моего нового знакомого, она закричала: «Это ты, это ты! Слава Господу за всё! Дети! Идите сюда быстрей! Ваш отец вернулся!» Я увидела, как несколько малышей, одетых в длинные белые ночные рубашки, как маленькие зайчики, радостно окружили своего отца. Какое счастливое и трогательное семейное событие! Я тоже радовалась вместе с ними! И все мои плохие предчувствия сразу же рассеялись. Он представил меня своей жене, и она любезно меня расположила в гостиной на диване: от большой усталости и нервного напряжения этих дней я сразу же заснула.

Наутро в мое окно радостно сияло солнце. Издалека виднелось синее море, перед которым росли высокие кипарисы и пальмы: казалось, что всё это великолепие мне снится! Мы все вместе хорошо и вкусно позавтракали. Какие всё же они любезные и очень гостеприимные люди! Слава Богу, существуют еще на этом свете добрые люди!

Тем же утром мой новый знакомец сопроводил меня в гараж, где водитель грузовика оставил для меня мою шубу и мой чемодан. Я сердечно поблагодарила моего нового знакомого за все, что он для меня сделал, и, сев в повозку, отправилась в Ялту.

Мне хотелось бы еще раз вернуться в этот дом, чтобы поблагодарить хозяев за их помощь и подарить шоколадки их милым детям. В моей московской жизни и позже в беженстве происходили как хорошие, так и плохие события. Но когда ты молодая, ты легко всё это переживаешь, не задумываясь о глубоком смысле происходящего с тобой. А когда становишься старше, ты понимаешь, что всё произошедшее с тобой, плохое или хорошее, становится твоим бесценным жизненным опытом. Жизненные трудности формируют личность и делают ее сильнее. Но тогда мои перипетии еще не закончились…

Вот я и в Ялте.

Ялта, 1918

Мои родители, давно не получавшие от меня никаких новостей, никак не ожидали моего приезда. В тот период почтовое сообщение между севером страны и югом было разорвано.

При встрече мы долго обнимались, забрасывая друг друга многочисленными вопросами. Я давно не видела отца и Мусю (точнее, со дня моего отъезда из дома ее сестры госпожи Беккер).

В Ялте мы разместились в симпатичном домике на территории усадьбы одного из великих князей: там же находились небольшие виллы, предоставленные для более знатных беженцев. В одной из них жила великая княгиня Ольга, сестра императора Николая II, со своим мужем и детьми^[33].

Это великолепная усадьба, с большим количеством роз и прекрасными деревьями, доходила до самого моря. Спустится на частный пляж можно было по крутой дорожке. В этом удивительном уголке вместе с нашими друзьями, тоже беженцами, наша семья провела всё лето 1918 года, а на зиму мы переехали на одну квартиру в саму Ялту. Удалось бежать из Москвы в Ялту также и нашим дальним родственникам, семье Гагариных: их дом был всегда полон людей. Я была счастлива вновь увидеть Гагариных. Их старшая дочь, София, вышла замуж за Сергея Осоргина и у них родился ребенок^[34]. Мать семейства, дама большого обаяния и скромного поведения, готовая прийти всем на помощь, всегда была в центре внимания местного высшего общества^[35].

Также в усадьбе великого князя с нами жил князь Григорий Трубецкой^[36]; его братом был мой дядя Евгений Трубецкой^[37] (муж моей тети Веры Щербатовой). У Григория было четверо детей: старшим был 17-летний Константин^[38]. Только что закончив гимназию, этот храбрый юноша записался в Белую армию генерала Деникина и был убит. В армии Деникина также воевал один семинарист, который сегодня является настоятелем нашей русско-православной церкви в Риме: это протоиерей Виктор Ильенко^[39]. Я очень удивилась, встретив батюшку в Риме: ему теперь было 80 лет!

Возвращаясь к ялтинским временам, хочу сказать, что общество беженцев было веселым и приятным. Я подружилась с одной девушкой-полькой, у которой муж и брат воевали и иногда приезжали в увольнение. Она жила в Ялте со своими родителями и трехлетним сыном. Ее брат так мной увлекся, что даже сделал мне предложение руки и сердца, но я ничего к нему не испытывала. Такое же предложение мне сделал и князь Ухтомским, правда, тот мне нравился немного больше. Но и его предложение я отклонила.

В том году наша семья провела приятную во всех отношениях зиму в Ялте, несмотря на тревожные новости с фронтов: общая ситуация становилась всё опаснее, в связи с наступлением красных на юге страны. Иногда в порт заходили французские суда. Также помню, как два раза в неделю организовывались в самых лучших кофейнях города благотворительные чаепития, средства от которых шли для раненых солдат и офицеров. Мы, молодежь, с радостью прислуживали за столиками.

Увы, события развивались худшим образом: Красная армия стремительно продвигалась в сторону южного берега Крыма. Необходимо было срочно уехать оттуда, но куда? В Новороссийск? На Кавказ? К счастью, в тот момент в порт Ялты прибыл французский корабль.

Беженцы отправились в порт, в надежде найти себе место на корабле: наша семья Щербатовых, семья Гагариных с дочкой Софией, которая совсем недавно родила сына, и другие. Это была толпа растерянных и очень напуганных людей! Семейство Бутеневых^[40] со своими многочисленными членами, взяло с собой даже детские кроватки, впрочем, которые были безжалостно выброшены в море из-за нехватки места на корабле.

Люди всеми возможными и невозможными способами рвались на корабль и через некоторое время французский корабль был заполнен до отказа отъезжающими. Нужно было срочно отплывать в Новороссийск, так как ночью часть города уже была занята красными. Но тут на пароходе возникла паника: французские моряки отказывались грузить на него уголь.

Порт Ялты, весна 1919 г.

Ситуация создалась критическая: необходимо было отплыть из порта на рассвете в противном случае нас всех схватили бы красные. Тогда, не дожидаясь распоряжений, по собственной инициативе, молодые люди из беженцев всю ночь стали грузить на корабль мешки с углем, заполняя ими до верху кладовые помещения. На рассвете наш корабль отплыл из порта, а уже совсем рядом слышались выстрелы вражеских пушек. Только в открытом море мы смогли почувствовать себя в полной безопасности.

Наш отъезд совпал со Страстной неделей. Под ясным небом в тихом море на корабле слышалось литургическое пение молодежного хора под руководством одного семинариста. Как это было трогательно – покидать Родину с молитвами…

Новороссийск, 1918

В Новороссийске каждый старался найти себе жилье. В связи с большим потоком беженцев, свободного жилья оставалось совсем мало, а многим и вовсе не удалось найти себе ночлег, и они были вынуждены спать прямо на церковных папертях. Моим родителям, можно сказать, повезло: они нашли малюсенькую комнатку в одной еврейской семье для нас троих. Мне постелили прямо на полу между двумя кроватями, где спали отец и Муся. Сын хозяина, полупьяный, ночами шатался по дому.

Новороссийск в нач. XX века

Вскоре нас, молодежь, на лето поместили в одну заброшенную гимназию, недалеко от города, в сельской местности около реки. Одна часть этой гимназии была отведена для юношей, а другая – для девушек. Также с нами находился гувернер и повар семьи Гагариных, бежавший из Москвы вместе с ними и прекрасно готовивший нам супы из крапивы и из речной черепахи.

Юноши каждое утро ходили на охоту и на рыбную ловлю, частенько возвращаясь домой с пойманными форелями. Мы все спали на полу, крытом соломой, и были довольны, что живем в сельской местности. Время от времени я ходила проведать моих родителей в Новороссийск.

Мой отец готовил план эмиграции во Францию, в Канны, где перед войной купил великолепную виллу. Он ездил собирать все необходимые документы в Ростов-на-Дону, для того, чтобы взять заем в банке.

По вечерам мы все прогуливались на свежем воздухе, но вот наступило межсезонье и задул сильный ветер, да так, что нас просто сносило.

Однажды отец сказал: «Я только что узнал, что Женя (дядя Евгений Трубецкой) тоже находится здесь». Наконец, мы с ним встретились – это был радостный и волнительный момент: они с моим отцом не виделись с московских времен. Я хорошо помню, какая это была необычная встреча: в маленькой комнатке при свете свечей, пламя которых постоянно дрожало из-за сильного ветра на улице, два князя, сбежавшие от большевицкого террора, сидели один напротив другого, бурно обсуждая планы на будущее. Мой отец хотел уехать за границу, в то время как дядя Евгений твердым голосом заявил: «Я по Волге поплыву в Москву, как только Советы будут разбиты» (какой же он наивный, он еще надеялся на это!). Моя тетя Вера, его жена, и их дочь Соня остались в Москве, поэтому он так стремился туда и был полон надежд на поражение большевиков. Бедный дядя Евгений умер в том же году в Новороссийске.

После встречи с дядей мы с отцом вышли на улицу и пошли вдоль порта, в то время суток полностью опустевшего, только несколько кораблей от сильного ветра раскачивались на темной воде. Но на одном из них горел свет. Тогда мой отец сказал мне: «Давай посмотрим, что это за корабль? А вдруг он собирается плыть заграницу?» Мы прошли по причалу, поднялись по трапу и вошли внутрь главной каюты, вежливо постучав.

Там мы увидели, как группа морских офицеров играла в карты. Они были весьма удивлены, увидев входящего крупного господина в сопровождении юной девушки. Во избежание недоразумений, мой отец сразу же представился им, заявив, что ему необходимо срочно уехать за границу.

Пораженные его настойчивостью, офицеры ответили, что послезавтра утром они отплывают в Америку с партией табака, объяснив, что по окончании войны их судно стало грузовым. Они сказали, что готовы взять нас в качестве пассажиров только в случае, если у нас готовы все документы и если мы быстро соберем наши вещи.

К счастью, у моего отца с документами было всё в порядке. Нас взяли с собой еще с одним условием – мы должны были сойти только в Гибралтаре, так как заход в порты Франции не был предусмотрен.

Всю ночь мы собирали наши вещи, чтобы быть готовыми к отплытию. На этом судне с нами поплыли другие русские эмигранты: один художник со своей матерью и православный епископ.

Мирный договор между воевавшими странами еще не был заключен, и Гибралтар оставался стратегически важным объектом. Капитан этого судна, любезный человек, хорошо к нам отнесшийся, заверил посла Франции в Гибралтаре, что мы надежные люди. В этом деликатном ситуации нам помог наш княжеским титул. Мы благополучно высадились на берег.

Позже мы нанесли визит этому послу, которым гостеприимно принял нас на своем красивом вилле.

Мы покинули Россию. Как оказалось, навсегда.

Константинополь – Гибралтар, 1919

По дороге в Гибралтар мы на несколько днем остановились в Константинополе. Муся лежала на кушетке в своем кабине; во время навигации у нее произошло воспаление почек. Она не смогла сойти с парохода, а у нас с отцом было в распоряжение несколько часов для того, чтобы посетить город. Пароход был пришвартован далеко от берега, и чтобы добраться до порта, нужно было пересесть в маленькую лодку.

Константинополь произвел на нас огромное впечатление: это был настоящий Восток, его народ, его архитектура и его национальные традиции. Женщины еще носили паранджу, а на диванах вдоль дорог сидели, раскуривая свой кальян, мужчины-турки. На многолюдных улицах стоял тяжелый и непривычный для европейцев запах, исходящий из магазинов, особенно из кондитерских, продающих типичные, очень калорийные турецкие сладости; такой же непривычный запах исходил из магазинов, где продавали восточные ковры, мебель, парфюмерию. Трудно объяснить, какой это был запах… Скажем так: он был такой терпкий и опьяняющий, что почти душил!

Мы также посетили собор Святой Софии. Смотришь на великолепные, голубые своды этого храма и кажется, что небо сошло на землю! Как это великолепно! Под небесно-голубыми куполами покоятся изумительные византийские мозаики! Кажется, что христианство тут впало в летаргический сон, но вовсе не умерло и ждет своего скорого пробуждения.

Это город вековой истории! Не поэтому ли наши цари чаяли отвоевать его у турок, захвативших Константинополь в 1453 году?

На следующий день перед собором Святой Софии собралась огромная толпа народа, которую веревками сдерживала полиция; нам сказали, что сейчас должен проехать султан^[41]. Через несколько секунд на самом деле мы увидели его роскошную карету, запряженную великолепными белыми лошадьми с плюмажем, в сопровождении всадников в красивых одеждах. Султан выходил из собора Святой Софии, где присутствовал на какой-то церемонии. Этот последний турецкий султан был просто великолепен!

Султан Мехмед VI, 1919 г.

Издалека мы смогли увидеть его дворец, расположенный прямо над Босфором, в котором он держал свой многочисленный гарем. Я пришла в ужас, узнав о том, что тех женщин, которые султана больше не интересовали, он живьем закрывал в бочки и отправлял на морское дно!

Мы также посетили город Скутари^[42], расположенный на другом берегу Босфора, с великолепными садами на морской набережной и с прекрасными аллеями из кустов гортензий, так прекрасно отражавшихся в морской воде. Всё это очень радовало глаз.

Константинополь – город-мечта, которая после нашего скорого отъезда ушла навсегда. И вот мы пересекли всё Средиземное море. Погода стояла теплом и сквозь легким туман мы наконец увидели Гибралтарским пролив, где мы и высадились на берег. Муся, к сожалению, во время плавания заболела и не могла еще самостоятельно ходить; ее следовало отвезти в больницу. А мы с отцом пошли устраиваться в гостиницу.

Наше пребывание в Гибралтаре продлилось целым месяц. Другом месяц мы провели в Альхесирасе^[43] в Испании, где Муся приходила в себя после тяжелом болезни. Нам пришлось продать дорогую шубу, чтобы покрыть наши расходы. Я была очень рада, что моя идея привезти шубу из Москвы не оказалась бесполезном.

Именно во время нашего пребывания в Альхесирасе был подписан Версальским мирным договор между воевавшими государствами. Но не с Россией, где бушевала революция.

После продолжительного ожидания в порт Альхесираса приплыл английским корабль, направляющийся в Индию с остановкой в Марселе. Я, Муся и папа и наши две собаки, которых мы привезли с собой из Ялты, сели на этот корабль и поплыли в Марсель.

Альхесирас, 1910-е годы

У меня была симпатичная собачка, белый шпиц, а у мамы – карликовая русская борзая, такая маленькая, что могла поместиться на ладонях. Но на английском корабле были установлены строгие правила: собак нужно было держать в клетках. Тогда я решила вежливо попросить капитана корабля оставить в нашей каюте хотя бы мамину маленькую собачку. Сидя в окружении своих офицеров и раскуривая с видимым удовольствием свою толстую сигару, капитан корабля дал мне свое разрешение, а когда он увидел мамину собачку, то воскликнул на английском языке, что это вовсе не собака, а какая-то мышь!

На этом корабле служили небольшого роста симпатичные индийские матросы, которые, как муравьи, повсюду сновали. По прибытии в Марсель мы сели на поезд и отправились в Канны.

Канны, 1920

Папа очень волновался, возвращаясь в Канны: найдем ли мы в целости и сохранности нашу виллу? Мы очень на это надеялись. За последние годы на нее накопилось много налогов и местные власти имели полное право продать виллу за их неуплату. Мы наняли экипаж на вокзале, но первую ночь провели в гостинице в Каннах.

Квартал, в котором находилась наша вилла Талъбо (Talbot), был очень красивый и зеленый, благодаря посаженным там многочисленным деревьям и садам вдоль дороги на Фрежюс. Мы въехали на длинную аллею, по сторонам которой возвышались вековые сосны, эвкалипты, дубы и множество кустарников; в конце аллеи находился домик нашего садовника и его жены, в чьи обязанности входило следить за порядком на вилле во время нашего отсутствия.

Как только наша карета въехала на аллею, ее заметил из своего окна наш садовник Аллавена и радостно закричал: «Господин князь! Какая радость, что вы все живы и здоровы!» Это была очень волнительная встреча!

К сожалению, виллу и парк мы нашли в полном запустении: везде разрослись длиннющие лианы, растянувшиеся от одного дерева к другому – казалось, что ты находишься в лесу Спящей красавицы. Наш бедный садовник долгое время не получал от нас никакого жалования и, чтобы выжить, вынужден был найти себе другую работу, при этом продолжая проживать у нас, но не как садовник, а скорее, как сторож. Да, я совсем забыла рассказать, как наша семья приобрела эту виллу.

Вилла Тальбо в Каннах, в начале XX века и около 1950 г.

В 1913 году, когда мы с моей сестрой учились в коллеже в Монтрё, наш отец купил эту виллу и с большим вкусом ее обставил. Как сейчас помню, мы приезжали туда на пасхальные каникулы. Затем папа нанял архитектора, желая внести некоторые стилистические изменения, и превратил это шале в престижную виллу, с колоннами по всему дому.

На вилле, ранее принадлежавшей адмиралу Тальботу^[44], находился подземный туннель, доходивший до самого конца усадьбы. Этот туннель, например, в случае преследований, мог бы пригодиться для внезапного побега из дома. Наша семья случайно его обнаружила: садовник рылся в земле и наткнулся на него.

Мы не знали, с чего начать нашу новую жизнь в эмиграции. Через нашего садовника мы нашли прислугу, которая начала приводить в порядок наш дом. Сам Аллавена занялся благоустройством нашего парка вместе с несколькими другими работниками, посадив везде много разных, красивых цветов. В чулане, в ящиках, мы обнаружили оригинальный фонтан из трех чаш, которые мой отец приобрел в Венеции в 1913 году по дороге в Россию и которые он из Италии отправил в Канны. Фонтан с чашами придали некий шарм нашему саду, но для того, чтобы позволить себе прилично жить, к чему наша семья так привыкла, нам пришлось эту виллу заложить.

Разрешив на некоторое время финансовые проблемы, для нас наступил период относительно спокойной жизни: благополучная жизнь сибаритов в прекрасном месте.

Папа́ не мог отказаться от своих экзальтированных художественных вкусов. Фонтан с чашами, увенчанный ангелочком, был водружен на самом видном месте, напротив парадного входа в дом, а вокруг дома был засеян большой зеленый газон, по которому важно и неторопливо прохаживались два павлина. Другие статуи расположились вдоль аллеи до самых двух прудов. Всю эту красоту создал мой отец. Использовав небольшой ручей, спускавшийся с гор, он прорыл водную дугу и таким образом образовалось два пруда, из которых вода стекала прямо в море. В этих прудах плавали маленькие японские утки, которым я каждое утро приносила еду. Вокруг прудов красиво разрослись кусты мимозы, отражавшиеся в прозрачной воде. В нашем парке также стояла покрытая вьющимися розами беседка, внутри которой блестели золотые статуи фазанов.

В этом земном рае мы прожили в состоянии нирваны три года. В тот же период мы съездили в Париж, где я еще никогда не была. На этой поездке настоял мой отец; он хотел, чтобы я побывала в его любимым городе, в котором он прожил несколько лет. Первый раз он приехал в Париж сразу после окончания Московского университета: туда его пригласил его дядя, который был русским послом во Франции^[45]. Приехав в Париж, мой отец окунулся в роскошную жизнь посольства с бесконечными приемами, балами, а также вообще в элегантную парижскую жизнь. Он и сам имел большой успех у местной изысканной публики, будучи юношей обаятельным и талантливым. Париж ослепил моего отца своим утонченным вкусом и неповторимым стилем жизни.

Париж, 1920-е гг.

В 1922 году он нашел Париж немного другим, но это был всё равно Париж! Мы посетили множество интересных мест; особенно много ходили по картинным галереям, где были выставлены работы импрессионистов. Париж был открытием для меня и благодаря моему отцу я стала тоже интересоваться искусством.

В Каннах тем временем жизнь протекала несколько монотонно: папа много занимался живописью, а мы с мамой вели хозяйственные дела и ходили в гости к нашим соотечественникам.

Особенно мы были дружны с баронами фон Дервиз; они владели великолепной виллой, которую приобрели еще до войны, разумно переведя свои капиталы заграницу^[46].

Ходили также в гости к супругам Гардениным^[47]: они жили вместе с их двумя дочерями. Сам глава семьи сражался в армии Врангеля против большевиков. После поражения и эмиграции Гардении привез с собой своего друга князя Кропоткина, молодого вдовца с маленькой дочерью трех лет^[48].

Гарденины поступили очень благородно, удочерив маленькую дочку князя Кропоткина, оставшуюся без матери, и вырастили ее наравне со своими дочерьми.

Однажды князь Кропоткин сделал мне предложение руки и сердца, но он мне не нравился, и я сделала вид, что не поняла, о чем идет речь.

Как-то раз мой папа встретил своего старого друга князя Николая Оболенского, только что приехавшего из Болгарии во Францию со своей женой и тремя детьми-подростками^[49]. Это семейство сопровождала госпожа Мария Володимерова, в девичестве Хрущева^[50], со своей дочерью Ириной. Мы тогда все вместе проживали в небольшой вилле недалеко от Антиба, окруженной виноградниками и огородами, принадлежавшей госпоже Устиновой, в девичестве Володимировой (она была сестрой свекра Марии Володимировой)^[51].

У госпожи Устиновой было много детей, но, увы, они все умерли, кроме одной девочки, так и не вышедшей замуж, решившей быть всегда со своей любимой матерью. Ее звали «тетя Лидия»^[52]. Госпожа Устинова и ее дочь постоянно жили во Франции и время от времени приезжали проведать свои имения в России, на Волге. Устинова предложила для проживания свою свободную виллу в Антибе семье Оболенских и двум дамам из семьи Володи мировых, Марии и ее дочери Ирине, в сопровождении их верной служанки Феклы, эмигрировавшей вместе с ними из России. Буквально перед отъездом Фекла взяла дорогую нить жемчуга у Марии Володи мировой, сделала из жемчужин пуговицы и, обернув их тканью, пришила их к своему платью. Таким оригинальным способом верная Фекла хотела незаметно провести через границу эти драгоценность, которую в случае жизненной необходимости можно было продать. Так и произошло: Володимирова его выгодно продала и на вырученные средства смогла какое-то время прожить заграницей.

Мы часто приезжали навестить их в Антиб и я очень подружилась с Ириной, девушкой моего возраста, миловидной, разносторонней и полной талантов; она и ее мать очень хорошо играли на рояле и мне нравилось целые дни проводить у них дома. Ирина тоже иногда приезжала к нам в гости в Канны. У Ирины была старшая сестра, которая эмигрировала в Венгрию после развода со своим мужем.

Генерал Врангель тогда находился в Константинополе, куда после поражения эвакуировалась большая часть его армии. Однажды Ирина мне радостно сообщила, что наконец вернулся ее брат, о судьбе которого они в последнее время мало что знали: Ирине и ее матери было лишь известно, что Игорь находится с генералом Врангелем, но потом оказалось, что он остался в Константинополе, где с год работал в русском посольстве. Именно оттуда он смог связаться со своей матерью.

Позже я познакомилась с Игорем Володимировым, и мы начали с ним встречаться. Однажды я побывала у Володимеровых в гостях в Антибе, после чего он любезно проводил меня до дома. Его сестра Ирина очень хотела, чтобы мы поженились, что, собственно, потом и произошло. Ему было 32 года, а мне 25. Мы часто совершали загородные прогулки, размышляли о жизни, обсуждая важные события того времени. Могу с уверенностью сказать, что это был человек высоких моральных принципов.

Жизнь в Каннах тогда бурлила светскими вечеринками; все известные люди Европы любили жить в этом удивительном городе. Но мне не нравилось принимать участие в пустых светских развлечениях; я не ходила танцевать, ни играть в казино, куда частенько ходили члены семьи баронов фон Дервиз. В отличие от других русских эмигрантов, я не могла позволить себе спокойно развлекаться, зная о том, что многие из моих соотечественников были жестоко убиты в России! Мое сердце обливалось кровью от этой душевной боли! Так как же можно идти и развлекаться? Я также отказывалась покупать красивую одежду для себя, хотя, если лестно сказать, я просто не могла себе ее позволить.

Канны, 1920-е гг.

Я, однако жила как отшельница, гуляла по нашему саду и часто приходила в гости к Ирине Володимеровой (которая вскоре станет моей золовкой). Полное поражение Белой армии повергло всех нас в сильнейший шок; тогда только об этом все и говорили!

Константинополь и прилегающие к нему острова были заполнены белогвардейцами. Многочисленные русские военнослужащие с семьями, без средств к существованию, без одежды, просили у разных стран убежище. Все, кто в Европе были против большевизма, много и щедро помогали русским беженцам. Мой отец с согласия мэра Канн, организовал в течение трех дней благотворительный сбор, но не деньгами: люди приносили все самое необходимо: одежду, еду и т. д. Французы активно участвовали в этом благотворительном сборе, щедро даря многие вещи. Гостиницы, магазины и частные лица жертвовали все, что могли. В местном муниципалитете нам выделили большой зал, где мы сортировали днем и ночью с нашими друзьями все собранное, подготавливая предметы первой необходимости для оправки в Константинополь и Галлиполи. Моему отцу удалось получить разрешение от французского торгового флота на фрахтование торгового судна для отправки благотворительного груза из Канн в Турцию. На судне поплыл сопровождать груз наш дипломат Савинский^[53]. Все прошло хорошо.

Мне было двадцать с лишним лет, и я жила в Каннах на полном содержании моего отца. Я знала, что с каждым днем денег в семье становилось все меньше и меньше и я решила идти работать. Но мой отец категорически возражал против этого! К сожалению, он не понимал или не хотел понимать, что финансовое будущее нашей семьи весьма туманно и что может случиться настоящая трагедия. Он писал множество картин, но, увы, ничего из этого не продавал.

Мой папа́ так и остался на всю жизнь меценатом и сибаритом; он жил прошлым, тем временем, когда он был в России художником и богатым человеком. Он так и не смог смириться с нынешним печальным положением и в целях получения дополнительных средств заложил три раза нашу виллу Талъбо. Не лучше ли было ему найти подходящую, серьезную работу? К сожалению, по истечении трех лет папа не смог отдать банку кредит и был вынужден продать нашу великолепную виллу в Каннах, которую он очень любил.

Хорошо помню тот грустный день, когда, сев в карету, запряженную лошадьми, мы в последний раз, со слезами на глазах, проехали по великолепному саду виллы. На жизнь нам оставались лишь деньги от той последней, третьей по счету, ипотеки.

К тому времени я уже была помолвлена с Игорем Володимеровым.

Флоренция – Рим, 1922

Мы с родителями отправились во Флоренцию. Этот город очаровал нас своей красотой, поэтичностью и жизнерадостностью. Флоренция заворожила меня: я много и подолгу прогуливалась по городу. Почти каждый день мне приходили письма от моего жениха. VI я ему сразу на них отвечала.

Палаццо Радзивилл в Риме, совр. фото

Сначала мы с родителями поселились в гостинице на набережной Арно, а затем переехали в дом к двум русским пожилым дамам. Там же мы встретились с папиными друзьями. После Флоренции мы поехали в Рим, куда нас пригласила в свой палаццо наша тятя Мария Радзивилл^[54], «Бишетта», как мы ее, любя, называли. В ее прекрасном палаццо на улице Бонкомпаньи собирался весь цвет высшего римского общества; на званных обедах присутствовало от 15 до 20 человек.

Тетя Бишетта приходилась двоюродной сестрой моего отца по отцовской линии, она была по происхождению полькой. Тетя выделялась во всем польском сообществе Рима; эрудированная, остроумная, очень верующая католичка; к ней на ужин приходили в гости кардиналы, перед которыми было необходимо делать реверанс и целовать на их руке перстень.

Тетушка Радзивилл была красивой женщиной, но у нее имелся один большой недостаток: толстый живот. Особенно он некрасиво смотрелся, когда тетя надевала на официальные приемы вечернее обтягивающее платье с открытыми полными плечами и с большим декольте. На шею тятя Бишетта надевала длинные нити белого жемчуга, которые спускались с ее крупной фигуры практически до ее колен; ее пепельные вьющиеся волосы были слегка собраны черной тюлевой лентой.

Она очень любила моего отца; у них были схожие характеры. Все свое богатство она потеряла в Польше, а теперь жила в Риме, стараясь поддерживать тот высокий уровень жизни, к которому она с детства привыкла. К сожалению, она умрет в полной нищете в Риме, распродав последние свои драгоценности. Частично в ее трагедии были виновны окружающие ее бессовестные друзья, часто подло и нагло обманывающие ее. А поскольку тетя была гранд-дамой, она никогда не опускалась до скандалов и разбирательств!

Для меня Рим был совсем неизвестным городом: сколько всего нового и интересного я открыла для себя в нем – особенно в области архитектуры, живописи и т. д. Я часто бывала на аудиенциях у папы Бенедикта XV^[55] вместе с моей всемогущей тетей Бишеттой. Помню, как она заботливо помогала мне правильно накинуть на голову черную вуаль, как того требовали строгие правила Ватикана. Экскурсии по Вечному городу и посещения Ватикана неплохо сочетались с роскошной жизнью римлян, которая велась в светских салонах.

Флоренция, моя свадьба, 1923

После Рима мы поехали во Флоренцию на мою свадьбу, куда вскоре приехал мой жених со своей матерью и сестрой Ириной. Венчание должно было состояться 10 июня 1923 года в русской православной церкви во Флоренции. На нашу свадьбу была приглашена почти вся русская эмиграция во Флоренции, многие из которых хорошо были знакомы моему отцу.

Русская церковь во Флоренции

Графиня Ольга Олсуфьева^[56] организовала для нас прекрасный прием в большом саду своей виллы^[57]. У нее были молоденькие дочери^[58], пригласившие своих многочисленных друзей. Их присутствие привнесло еще больше радости в это событие, организованное в честь нашей свадьбы.

В свадебное путешествие мы отправились в Рим; нас к себе пригласила княгиня Радзивилл, а сама она отправилась в Польшу уладить свои дела с советскими властями^[59]. Таким образом, мы провели наш медовый месяц в ее палаццо. Во время нашего пребывания в Риме мы с мужем посетили много интересных мест, даже дошли пешком до Виллы Андриана. Другую половину лета мы провели в горах на севере от Флоренции, в Монтепиано, вместе с моими родителями.

Во время свадебного путешествия нам предстояло серьезно подумать о нашем будущем и определиться, где мы хотим постоянно жить. Мои родители решили переехать жить в Париж: Муся внезапно открыла у себя способность гадать на картах и предсказывать будущее. Она решила этим воспользоваться и стала затем хорошо зарабатывать. До конца жизни она неплохо содержала себя и отца. Папа умер в 1962 году после продолжительной болезни (диабета), от которой у него отнялись ноги. Муся скончалась в 1966 году.

Какая странная «работа» неожиданно получилась у нашей Муси! У нее было много клиентов, которые, к тому же, ее очень любили. Может, потому, что она по-доброму относилась к людям и всегда старалась поддержать всех нуждающихся как морально, так и материально. Ее ясновидение было всеми уважаемо и ценимо. Муся была верующим человеком и ей Господь всегда помогал. Единственный серьезный ее недостаток – это неудержимая страсть к азартной игре: она часто играла в казино в Монте-Карло, делая большие ставки, и в конце концов проиграла все те деньги, которые отец выручил от продажи нашей каннской виллы Талъбо. Это была настоящая трагедия! Муся чувствовала себя очень виноватой перед всеми нами, взяв на себя обязательство содержать отца и ухаживать за ним с любовью и верностью до конца его дней.

Ривьера, середина 1920-х

Сначала я и мой муж отправились в Рим. Мы планировали остаться там жить. Но у нас ничего не получилось: из-за того, что мой муж не говорил по-итальянски, он не мог найти себе работу. Поэтому мы приняли решение уехать во Францию, где жила моя свекровь с дочерью Ириной, теперь моей золовкой, и госпожа Устинова с дочерью Лидией.

Сначала мы отправились в Канны, где некоторое время прожили на вилле, принадлежавшей семье Муравьевых: глава этой семьи^[60] являлся президентом Франко-русского комитета, организованного для оказания помощи русским эмигрантам. Он предложил моему мужу должность секретаря в этом комитете. Нам разрешили временно пожить у Муравьевых.

Позже мы переехали в Ниццу. Там мы нашли квартиру в пригородном квартале Симье, на вилле Bon Abri, с большим садом и птичником для кур. Хозяйка виллы проживала со своей прислугой на первом этаже. В этом же доме жили и князья Оболенские, но потом они переехали в Париж. Так мы остались жить с моей свекровью, ее дочерью Ириной и их помощницей Феклой.

Многие из русских эмигрантов на Ривьере не знали французского языка и как следствие не могли найти хорошую работу; по этой причине многим русским офицерам пришлось работать таксистами, продавцами на рынках, ночными сторожами и т. д. Женщины шили одежду, вязали на заказ, работали прислугой, продавцами, медсестрами (этому они научились на войне).

Когда мы переехали в Ниццу, я ждала нашего первого ребенка. Тут, как я уже говорила, был создан Франко-русский общественный комитет в помощь русским эмигрантам, в котором мой муж долго проработал. Этот комитет организовал начальную русскую школу, детский садик и дом для пожилых людей. Также члены Франко-русского общественного комитета проводили два раза в год благотворительные вечера в здании каннского казино, во время которых приехавшие со всей Европы состоятельные люди делали щедрые пожертвования в пользу русских эмигрантов. Все эти благотворительные средства шли на организацию всевозможных мероприятий этого комитета.

Мой муж, яростный русский патриот-антибольшевик, с большим энтузиазмом работал в этом общественном комитете. Революция принесла семье моего мужа страшные беды^[61]. Но за пределами своей Родины мой муж чувствовал себя плохо, как говорится, был не в своей тарелке.

Под руководством Франко-русского комитета была организована ремесленная мастерская, которой руководила моя свекровь и госпожа Муравьева и которая давала работу многим нуждающимся русским эмигранткам. Они приходили к моей свекрови, и она выдавала каждой из них заказ на определенную работу на дом. В основном это были заказы на русскую вышивку, на пиджаки, платья, блузки, береты и т. д. Всё это неплохо продавалось во время благотворительных вечеров и в других местах. Моя свекровь немного добавляла цену, что и составляло ее заработок. Я и Ирина, сестра моего мужа, в этой благотворительности ей помогали: например, я придумывала рисунки для вышивок.

Хочу рассказать об одном трогательном эпизоде: одна вдова с девочкой десяти лет, находившаяся в очень стесненных финансовых обстоятельствах, иногда приходила в мастерскую моей свекрови для получения того или иного заказа на дом. Однажды со слезами на глазах она рассказала мне, что уже несколько дней ее девочка возвращается из русской школы с большим опозданием; она проследила за ней и увидела, что ее дочь за углом школы продает небольшие букетики искусственных цветов, сделанные ей из остатков разноцветной шерсти, которую во время работы ее мать оставляла на полу как ненужные. Девочка ничего не сказала об этом своей матери, боясь, что та будет сердиться на нее. Продав сшитые ей цветы, которые покупали в основном мужчины, прикрепляя их на лацкан своих пиджаков, она собрала деньги, на которые думала купить себе школьные учебники, не тратя средств из более чем скромного семейного бюджета…

В нашей семье тогда произошло радостное событие: 13 мая 1924 года родилась наша дочь Татьяна. Какое счастье для всей семьи! Надо сказать, что у меня с самого детства были очень развиты материнские чувства: я любила подолгу играть с куклами, представляя их моими детьми. Уже тогда я мечтала стать мамой и дарить моим детям свою безграничную любовь и заботу, посвящая им всю мою жизнь. Но вместе с радостью пришли и испытания: родив мою красавицу-доченьку, я ощутила психологическое и физическое истощение.

После Татьяны я родила еще двух сыновей. Несмотря на большие финансовые трудности, иметь троих детей – это огромное счастье! Ради любви человек способен на многое.

Святослав родился 5 февраля 1927 года. Позже, в 1930 году, у нас появился другой сын, Сергей.

Святослав принял своего первое причастие в русском православном соборе, когда ему было всего месяц от роду. Так совпало, что в этот день на божественной литургии присутствовал великий русский композитор Игорь Стравинский, которого батюшка причастил первым. Это был первый и последний раз, когда я смогла так близко видеть рядом с собой Стравинского. Надо сказать, что это был очень некрасивый мужчина.

В тот период я вела замкнутый образ жизни: большую часть времени я проводила дома с маленькими детьми или же работала в мастерской моей свекрови. Вся домашняя работа лежала на нашей незаменимой Фекле.

Ирина, сестра моего мужа, обладала красивым голосом и брала уроки вокала у итальянского преподавателя. Вскоре она уехала в Брюссель, где планировала стать оперной певицей. Но ее карьера не удалась; она выступила лишь в нескольких концертах.

Свято-Николаевский собор в Ницце, нач. XX века

Ирина проживала в одном бельгийском городке, где вышла замуж за Леонида Корсакова, детей у них не было. Леонид был очень хорошим человеком, служил до эмиграции в царской гвардии, но Ирина его явно превосходила по своему культурному уровню. Он очень хорошо относился к моей свекрови, и та ему отвечала взаимностью.

Моя свекровь Мария Володимерова, урожденная Хрущева, была дамой привлекательной и милой, но в тоже время смелой, с сильным характером. Увы, ее муж Святослав бросил ее с четырьмя детьми, отправившись жить в Петербург; он был депутатом Государственной думы. Старшая их дочь Наталия умерла совсем молодой, в 22 года, только что вышедшей замуж, подхватив смертельную инфекцию^[62]. Мария Александровна эмигрировала с двумя дочерями, Ириной и Марией, и старшим из детей сыном Игорем, моим мужем.

Мария тоже вышла замуж, но неудачно и сразу развелась, еще когда жила в России. Потом она эмигрировала в Венгрию, где жила долго, выйдя замуж за шведского посла, работавшего в Швейцарии. Но и этот брак оказался несчастливым: позже они разошлись с мужем. Она какое-то время осталась жить в Швейцарии, а затем переехала в Аргентину, где и умерла в 1975 году. Ирина после смерти своего мужа осталась жить в Швейцарии в Глионе-над-Монтрё, на вилле их тетушки княгини Кантакузен^[63], прекрасной женщины. Там Ирина и умерла. Для меня смерть Ирины стала личной трагедией; я ее сильно любила.

Вернемся к моей свекрови: как я уже сказала, муж ее бросил, оставив ей большую усадьбу с крестьянами в Парашино, под Орлом^[64]. Предприимчивая Мария Александровна управляла сама своим большими поместьем, с зерновыми полями и фруктовыми рощами. Также она владела фермой для разведения крупного рогатого скота и иногда ездила покупать новых животных в Швейцарию. В период, когда мы вместе жили в Ницце, она мне часто рассказывала про Парашино.

Мария Александровна была талантливым музыкантом, как и ее дети. Наталья и Мария учились музыке в Москве; они даже исполнили на двух роялях концерт Сергея Рахманинова в присутствии великого русского композитора и императора Николая II, приехавшего в Москву посетить их музыкальный институт. Этот день для них стал незабываемым!

В нашей семье тоже звучала музыка: в Ницце по вечерам моя свекровь играла на рояле вместе с моим мужем. Мне очень нравилось их слушать.

В Ницце мой муж много работал на автомобилестроительной фирме «Маппоп», являясь также ее представителем в Франко-русском комитете. Основной офис этой фирмы находился в Каннах, куда мы должны были срочно переехать. В Каннах мы два раза меняли жилье. Мне было очень грустно расставаться с моей свекровью и Феклой. После нашего переезда какое-то время мы жили у одной русской. В Каннах я тоже продолжала вышивать по шелку. Мои работы нравились, и я даже представила одну из них на Осеннем салоне в Париже, где ее купил представитель Ватикана. Это было изображение Вознесения Богородицы.

Париж – Кламар, конец 1920-х

Мой муж Игорь зарабатывал мало, и вот однажды он получил предложение поступить на работу в качестве секретаря в одну американскую фирму в Париже. Итак, мы поселились на съемной квартире в Париже. Мой муж теперь работал в американской фирме, а я занималась домом и нашими двумя детьми; все были очень счастливы. Во французской столице я встретилась с моими родителями, проживавшими недалеко от парка Монсури.

Затем мы переехали из Парижа в пригородное селение Кламар. Там жила моя тетя княжна Вера Трубецкая, младшая сестра моего отца, со своими детьми: Софией, Александром и Сергеем, женившемся на княжне Гагариной, от которой у него было три дочери: Марина, Вера и Татьяна^[65].

Многочисленная семья князей Трубецких была вынуждена после революции эмигрировать во Францию. Все они обосновались в Кламаре под Парижем и в его округе, сохраняя крепость духа и сплоченность их большой семьи. Именно эти высокие моральные качества и вера в Бога помогли им с достоинством преодолеть тяжелые испытания, выпавшие на их семью в то непростое историческое время. Очень надеюсь, что эта семья и в будущем останется такой же сплоченной и сильной, как сейчас! Мой кузен Саша Трубецкой женился на вдове Лине Осоргиной, урожденной княжне Голицыной^[66]. У нее уже были двое детей от Георгия Осоргина, ее мужа безжалостно расстреляли большевики. От моего двоюродного брата у нее родился сын Александр^[67].

Русская церковь святых Елены и Константина в Кламаре. Рисунок М. М. Осоргиной, 1930-е гг.

5 октября 1930 года появился на свет наш сын Сергей, красивый малыш со светлыми волосами, в то время как его брат Слава был брюнетом с каштановыми волосами. Их старшая сестра Татьяна растет миловидной девочкой.

У моей кузины Марины Трубецкой тоже родился сын, спустя девять месяцев после появления на свет моего Сержа, которого назвали в честь дедушки Евгением, а ранее у нее родились три девочки^[68]. Мы были так счастливы с Мариной, что у нас родились такие красивые дети, и мы часто с ними вместе гуляли.

К сожалению, наше пребывание в Кламаре продлилась недолго. Мой муж сильно заболел; его мучал сильный кашель. После прохождения необходимых анализов, лечащий врач Игоря заявил, что у него обнаружили легочный туберкулез и ему следует срочно ехать лечиться. Я пришла в ужас от такой страшной новости, непроизвольно начав анализировать все возможные трагические последствия для нашей семьи.

Таким образом, мой муж, больной, остался без работы. У меня на руках было трое детей: один годовалый ребенок, другому было четыре годика и девочке – шесть лет. Женщина, на плечи которой свалились все эти трудности, что, собственно, она могла предпринять?

Игорь уехал лечиться в Швейцарию, в Давос, в санаторий, куда его смогли устроить наши близкие друзья. А мне предстояло срочно искать работу и пристроить куда-нибудь наших детей. Я поместила дочь Татьяну в русский пансион в часе езды от Парижа, в замке Кэнси, который достойно содержали несколько русских аристократок^[69]. Мне удалось пристроить ее туда благодаря рекомендательным письмам моих знакомых.

Каждое утро я отводила моего маленького Сержа в детский садик в Кламаре, где он находился до вечера. Дома оставался только Слава с пожилой русской няней. После того как я оставляла в детском саду Сержа, я мчалась в Париж на работу в ателье по пошиву женской одежды, где должна была работать до пяти часов вечера. На обратном пути я забирала Сержа. Каждое воскресенье я приезжала в замок Кэнси проведать Татьяну. Расставание с моей малышкой больно жгло мое материнское сердце, и Таня тоже очень страдала без своей мамы!

Однажды у маленького Сержа случился приступ гастрита. Наверное, он съел что-то несвежее в детском садике. Мне пришлось остаться с ним дома и взять работу на дом. Так я вновь принялась вышивать по шелку.

Спустя год мой муж вернулся из Швейцарии, полагая, что окончательно выздоровел. Некоторое время мы жили в Кламаре, а затем переехали в Париж, где он так надеялся найти работу. Но вскоре наш сын Серж сильно заболел менингитом. Поскольку парижская зима очень холодная, врач посоветовал нам вернуться на морское побережье для скорейшего его выздоровления. В тот же период у моего мужа опять обострился туберкулез и ему пришлось вернуться в Швейцарию для прохождения курса лечения в Лозанне у профессора Шаллера. А я и трое наших детей вернулись в Ниццу.

Ницца, начало 1930-х

Теперь я сняла небольшую квартирку, опять-таки недалеко от нашего русского православного собора. Я часто навещала мою свекровь и Феклу, еще проживавших на вилле у тех русских хозяев. Моя свекровь руководила небольшой ремесленной мастерской, в которой работали как русские женщины, так и француженки. Я тоже брала заказы на дом из этой мастерской.

Каждый день я водила моего Сержа на пляж, погреться на солнышке. Спустя месяц он стал уже выздоравливать – к нему возвращались жизненные силы. Татьяна и Слава ходили в школу. Неожиданно я получаю неприятную новость из Парижа от Муси, которая сообщила мне, что не сможет больше помогать мне с деньгами, так как у нее самой большие финансовые трудности. Я очень расстроилась из-за этого известия: ведь мы только и жили на те деньги, которые нам щедро присылала дорогая наша Муся. А теперь что нам делать? Наш уровень жизни опять сильно снизится! Необходимо было срочно найти решение этой проблемы, так как через месяц деньги заканчивались, и мы не могли больше платить за аренду квартиры. А что я, собственно, могла тогда предпринять, имея на руках троих детей?

Единственное решение – это устроить их в какую-нибудь семью или пансион, а мне самой срочно найти серьезную работу. Я купила газету с объявлениями о поиске работы и нашла одно, в котором некая румынка искала для себя сиделку. Я сразу же поехала с ней знакомиться. Мы понравились друг другу и сразу же обо всем договорились. Этой даме нужна была сиделка для ее пожилой матери. Она сказала, что пришлет за мной своего водителя в Ниццу, чтобы он отвез меня к ним домой в Канны. Но мне нужно было некоторое время, чтобы устроить моих детей.

Моя свекровь очень любила нашу дочь Татьяну и взяла ее жить в свою комнату. Таким образом я за нее не волновалась: о ней хорошо позаботятся бабушка и ее помощница Фекла. Славе было шесть лет, и я смогла его устроить в русский коллеж в Каннах, располагавшийся на большой вилле с садом. Оставалось позаботиться о маленьком Серже; мое сердце разрывалось лишь только от одной мысли расставания с моим малышом! Ведь ему всего лишь два годика! Расставание и с другими моими детьми тоже для меня было очень болезненно. В тот момент друзья мне посоветовали одну русскую даму, согласившуюся взять к себе моего малыша на полный пансион.

Таким образом я съехала из съемной квартиры, отправившись в Канны работать у румынок. Госпожа Балачану^[70] приехала за миом в дом, где жила моя свекровь. Расставание с дочкой было очень грустным! Разволновавшись, Таня схватила кухонный нож и в сердцах прокричала: «Хочу убить ту, которая отнимает у меня мою мамочку!».

В семье госпожи Балачану я должна была заботиться о ее престарелой маме. Это была очень богатая семья, владевшая землями в Румынии. Госпожа Балачану была вдовой. Ее двое очень красивых детей жили в Париже и иногда приезжали к ней в гости в Канны. Ко мне она относилась очень хорошо, не как к прислуге. В мой выходной день в воскресенье я ездила навещать моих детей: Славу в коллеже, а Татьяну и Сержа в Ниццу.

Каждая наша встреча с детьми была радостной до слез! Увы, моей зарплаты хватало лишь для оплаты коллежа Сержа и еще немного денег я давала моей свекрови. Учитывая, что я жила и питалась у госпожи Балачану бесплатно, у меня оставалось от заработка буквально несколько франков, чтобы купить карамельки для моих детей и оплатить поездки.

Позже мне представилась счастливая возможность вместе с румынскими господами поехать на их машине в Экс-ле-Бен, Виши, Авиньон и Фонтенбло, где я смогла встретиться с моим отцом, который туда приехал из Парижа. Мы останавливались в этих городах в лучших гостиницах, и я смогла насладиться этими прекрасными местами. Фонтебло оказался очень красивым городом, но в своих мыслях я постоянно находилась в Каннах и в Ницце – там, где жили мои бедные дети! Мы также остановились в Эвиан-ле-Бен, на берегу Женевского озера, и румынские господа любезно разрешили мне на три дня поехать к моему мужу в Глион. Игорь жил тогда у княгини Кантакузен (о ней я ранее писала), где восстанавливался после трехгодичного курса лечения у профессора Шаллера в Лозанне.

Вилла Кантакузен была красивой и просторной, с великолепным видом на Женевского озеро. Любезная княгиня и ее дети были крайне заботливы и внимательны по отношению к моему мужу.

Сколько лет с тех пор прошло! Какая странная черта характера была у моего мужа… В своих письмах он был со мной много более нежным, нежели на самом деле, при личном общении…

С пожилой госпожой Балачану мне становилось жить всё труднее по причине развития у нее старческого склероза, вызвавшего манию преследования. Мне стало просто тяжело находиться с ней вместе; я начинала сильно раздражаться и нервничать в ее присутствии. Мне пришлось уволиться, к большому огорчению ее дочери: она была такой милой и вежливой со мной, и я даже к ней привязалась.

Антиб, середина 1930-х

Мне было необходимо найти другую работу. Я нанялась няней в одну английскую семью на очень скромных условиях к новорожденному ребенку и к двум другим детям. Эта семья проживала загородом недалеко от Антиба, в сельской местности. Это была очень тяжелая работа и к счастью продлилась недолго: я смогла найти другую работу в французско-английской семье у баронов Грациоле.

Антиб, аэрофотосъемка, середина XX века

В мои обязанности входило заботиться о пожилой матери барона. У баронов было четверо детей: глава семьи был французом, а его жена – англичанкой. Они жили в великолепной вилле в Антибе, где мне было очень комфортно. По воскресеньям я ездила к себе домой проведать детей. Дома у нас всё складывалось неплохо, только нужно было найти новую няню для Сержа: мне не нравилось, как за ним смотрели. Я не стала искать новую для него няню, а отправила его на полный пансион в дом бывшей русской медсестры в Ментоне; это была женщина нашего круга, у которой уже проживал другой мальчик, немного старше Сержа.

Ментон находился еще дальше от места моей работы, но это меня не тревожило – главное, что мой сын был в хороших руках. Позже к этой русской даме я отправила и Славу; так братья опять жили вместе. Слава нуждался в семейной атмосфере и ему очень нравилось у этой приветливой женщины. По воскресеньям я отправлялась их проведать вместе с Татьяной, которую я забирала у моей свекрови в Ницце. Мне приходилось вставать очень рано, чтобы успеть обратно вернуться вечером к себе в Антиб. Эту бывшую медсестру звали госпожа Стечина.

Серж спустя много лет, ему тогда уже было 21 год, как-то случайно встретил ее в Парагвае. Она очень обрадовалась этой неожиданной встрече и пригласила к себе Сержа домой, ухаживала за ним так заботливо и нежно, как будто она его мать! Да это и понятно: ведь она знала моего сына с четырехлетнего возраста!

Я ухаживала за матерью баронессы, давала ей по часам прописанные лекарства, но спустя три месяца, как только ей стало намного лучше, она решила уехать в Англию. Привыкнув ко мне, не желая со мной расставаться, баронесса предложила мне другую работу в их семье: ухаживать за 14-летней девочкой, их третьим ребенком, к сожалению страдавшей спинным туберкулезом. Я с радостью согласилась на ее предложение, к тому же у меня не было на тот момент других предложений, а жить и работать у них дома было приятно во всех отношениях.

Анетта была девочкой симпатичной и хорошо воспитанной, любила беседовать и слушала с большим интересом книги, которые я ей вслух читала. К сожалению, она почти всегда лежала в своей кровати. Иногда я ее на коляске вывозила на прогулку. Другими тремя девочками я не должна была заниматься: старшей, Мисси, было 20 лет, и она была очень милой; вторая, 16-летняя Николь, жила в пансионе; самая младшенькая, Виолетта, девяти лет, присутствовала на наших занятиях французского языка. Каждое лето это благородное семейство отправлялось в Грасс, где у них была дача в сельской местности.

В тот год баронесса любезно пригласила и мою дочь Татьяну провести с нами лето, чтобы она пообщалась с Виолеттой. Татьяне в то время было десять лет, и две девочки очень быстро подружились, играя всё время вместе. Я была очень рада, что хоть один из моих детей находится со мной! К сожалению, тем летом я не смогла приехать навестить моих сыновей в Ментоне: за ними приглядывала моя свекровь. Я осталась работать у семьи баронов еще девять месяцев.

Но вот я получаю от моего мужа письмо, в котором он мне сообщает, что уже выздоровел и уже может вернуться домой. Его не было с нами целых три года! Я уволилась у баронов и отправилась в Ниццу, куда потом к нам приехал мой муж.

Ницца, 1935

Мы сняли в Ницце просторную виллу, принадлежавшую одной русской семье, недалеко от православного собора. Все расходы на себя взяла одна англичанка, подруга моей свекрови, которая была весьма состоятельной женщиной. С Божьей помощью наша семья вновь воссоединилась: я, мой муж, наши дети, моя свекровь и ее помощница Фекла. Какое это счастье быть опять все вместе! Даже и не верилось!

Татьяну мы записали в русскую школу, а Славу – во французскую. Мой муж, к сожалению, после продолжительной болезни еще не очень окреп и не мог работать. Для пополнения семейного бюджета мы решили свободные четыре комнаты сдать постояльцам.

На вилле также проживали русская пара, работавшая прислугой у русских хозяев. Фекла занималась кухней и ей в этом помогал Павел.

Но мы тут прожили только несколько месяцев, так как вернулись хозяева, пожелавшие жить в собственном доме. Нам пришлось переехать в квартиру, расположенную на вилле Морозовицких. Туда мы пригласили на проживание как постояльцев одну симпатичную девушку-англичанку и одного немецкого парня из приличной семьи.

Дети пошли опять в школу, а Серж – в русский детский садик. Для нас началась новая, размеренная жизнь. Мой муж после продолжительных поисков нашел работу в одном учреждении. Так мы прожили два года, а летом 1935 года мы сняли другую виллу в Ницце (опять собирать вещи!) с большим садом, находившуюся около моря. Рано утром мы вышли на пляж и это было просто замечательно!

В то время как во Франции политические акценты резко менялись в сторону партии Народного фронта, в Италии свою власть укреплял Муссолини – приверженец железной дисциплины. Мой муж внимательно следил за всеми происходящими политическими событиями. Его страх перед возможным приходом во Францию красных в 1936 году был настолько велик, что он заставил нас срочно покинуть эту страну и опять вернуться в Италию. Я не стала ему противоречить: я не чувствовала себя настолько сильной, чтобы взять на себя всю ответственность за нашу семью! А вдруг на самом деле во Франции наступил бы коммунистический режим? Таким образом, опять, уже в который раз, я стала избавляться от лишних, ненужных вещей, собрала чемоданы, и мы отправились навстречу неизвестному будущему в Сан-Ремо, где мой муж снял для нас небольшую квартирку внутри одной виллы, принадлежавшей некой русской даме, бывшей замужем за итальянцем, на тот момент воевавшим в Сомали^[71]. У них был трое детей: один мальчик, девочка, уже большая, и другая, возраста нашей Татьяны, с которой она с радостью начала болтать по-итальянски.

Сан-Ремо, 1936

Как только мы все приехали в Сан-Ремо^[72] вместе с моей свекровью и ее помощницей Феклой, в город, где уже проживала наша тетя Устинова со своей дочерью, началась война в Испании. Генералу Франко с помощью испанских националистов в итоге удалось свергнуть республиканское правительство. Ни на минуту не задумываясь, мой муж записался добровольцем в войска генерала Франко с помощью тети Радзивилл, проживавшей в Риме и имевшей многочисленные связи по всему миру. Таким образом он уехал воевать в Испанию. Его не было с нами все эти три года войны, вплоть до ее завершения в 1939 году.

Опять я осталась без мужа, одна с моей свекровью и Феклой. Поскольку мы тогда еще не говорили по-итальянски, Татьяна и Слава ходили в небольшую частную школу, которую содержали французские монашки. А я начала учить маленького Сержа читать и писать; к счастью, он относился к нашим занятиям очень серьезно. Ответственно подходя к будущему наших детей, меня очень волновал вопрос их образования. Татьяне уже было 12 лет, Славе девять и для них необходимо было найти хорошую, серьезную школу. Я слышала, что в Риме был открыт с помощью французского посольства лицей Шатобриана. Мне представлялось, что эта была подходящая школа для моих детей. Поэтому я приняла решение переехать из Сан-Ремо в Рим на постоянное место жительства и уже там дожидаться возвращения с войны моего мужа.

Я поделилась моими соображениями со свекровью, которая в принципе не была против моей идеи. Ей же я посоветовала оставаться с Феклой у нашей Устиновой в Сан-Ремо, поскольку было еще непонятно, смогу ли я хорошо устроить мою семью в Риме. В тот момент я так желала сказать свекрови, но я не посмела, что мне очень бы хотелось по возвращении моего мужа с войны, чтобы именно он, а не она, стал главой нашей семьи, и чтобы она прекратила наконец относиться к нему как к ребенку! Ее авторитарное поведение меня сильно раздражало, особенно когда эти сцены происходили на глазах у наших уже подросших детей.

В 1937 году я одна отправилась в Рим в поисках приличной меблированной квартиры для моей семьи. Детей я оставила в Сан-Ремо. Учебный год начинался 1 октября и следовало поторопиться с поступлением детей в лицей Шатобриана. После четырех дней усиленных поисков, мне удалось найти маленькую квартирку недалеко от лицея, куда мои дети сами могли бы ходить пешком. Я вернулась в Сан-Ремо за детьми и очень надеялась оставить мою свекровь и Феклу у Устиновых, к тому же им там нравилось.

В Риме трое наших детей пошли в школу, и их жизнь полностью изменилась. В течение нескольких месяцев, благодаря материальной поддержке моего мужа, я смогла хорошо обставить нашу квартиру из пяти комнат, находившуюся в пяти минутах от школы, на улице Антонио Муза, 4, с прекрасной террасой с цветущей глицинией и небольшим садиком. Я старалась всё обустроить как можно красивее и уютнее в этой квартире, предполагая, что наша семья будет жить там долго. Я даже наняла молодого человека помогать мне по хозяйству.

Через некоторое время в Рим из Парижа переехали мои родители. Мне удалось найти им квартиру прямо напротив нашей, где они прожили 28 лет и там же и умерли. Я была очень счастлива, что смогла хорошо устроить моих родителей недалеко от нас, что давало нам возможность часто с ними видеться. Чтобы немного подзаработать, я взяла на постой двух французских девочек, учениц лицея Шатобриана и одного польского мальчика 12-ти лет. Немного позже в Рим переедет моя свекровь, после смерти ее 98-летней кузины Устиновой и верной ее помощницы Феклы, умершей от рака.

Я поместила мою свекровь в доме для престарелых на улице Номентана, находящемся в симпатичной вилле, которую содержали монахини. Ей очень там нравилось, и я часто ее навещала.

Сиузи, конец 1930-х

С начала нашей римской жизни, то есть с 1937 года, мы проводили каждое лето в Сиузи. Как только заканчивалась школа, мы переезжали туда на два-три месяца. Нам там очень нравилось. Детям нравилось в Сиузи еще и потому, что туда приезжала почти вся русско-римская община и много молодежи; семья Ширковых с тремя детьми, Безобразовы с тремя детьми, которые тоже ходили в лицей Шатобриана, а также семья баронов Ферзен и другие. Мы обожали этот альпийский воздух, эти хвойные леса, приятные, продолжительные прогулки, купание в озере Фиэ, походы в лес по ягоды и по грибы.

Я часто посылала Славу с местными крестьянами на весь день собирать урожай. Спокойная и размеренная жизнь на природе была очень полезна для душевного и физического равновесия моих детей. Им и сегодня очень нравится Сиузи: когда они приезжают в Италию из Аргентины и Калифорнии, то непременно ездят туда. Слава со своей женой, приезжая из Буэнос-Айреса, каждый год отдыхают с детьми в Сиузи (его жена – один из менеджеров авиакомпании Swissair).

Рим, 1939

В 1939 году закончилась война в Испании, и мой муж прибыл в Италию. Я поехала его встречать в Неаполь, куда должен был прибыть пароход со всеми итальянцами, участвовавшими в той войне.

В порту Неаполя местные власти устроили торжественный парад: прибывшие из Испании итальянцы, в красных беретах с желтыми кистями^[73], прошли строем под громкие овации местного населения. После долгих трех лет расставания мы встретились с моим мужем в местной гостинице. Мы остались в Неаполе еще пару дней; предстояло уладить некоторые вопросы, связанные с его участием в войне.

Уже в Риме, он был безумно рад увидеть своих повзрослевших детей и был приятно удивлен нашей красивой квартире. Как же мы счастливы, что опять все вместе! Но существовала одна проблема: моему мужу предстояло срочно найти работу. По правилам того времени в его отсутствие нам выплачивали лишь часть его зарплаты. Мы старались не очень волноваться по этому поводу, хотя найти хорошую работу для него оказалось очень непросто. Я же занималась вышиванием и писала образки, которые наша Муся продавала своим клиентам.

Рим, война

Пройдет совсем немного мирного времени, как начнется новая война. В 1941 году Гитлер и с ним же Муссолини объявляют войну России; их целью было свергнуть ненавистный большевицкий режим.

Мы хорошо знали, что такое война и какие у нее могут быть ужасные последствия! Естественно, мой муж сразу же поспешил в Военное министерство с целью записаться в итальянскую военную авиацию как переводчик и как консультант; он хорошо владел несколькими иностранными языками. Его отправили на фронт в ранге капитана авиации. В военном министерстве ему также изменили имя и фамилию: отныне его звали барон Иджинио Вольсини (Iginio Volsini). По понятным причинам не представлялось возможным оставить ему русское имя и фамилию.

Сложившееся непростая ситуация стала для моего мужа настоящим испытанием на верность самому себе и экзаменом на самоуважение. В течение всей войны он был вынужден никому не рассказывать о своем истинном происхождении, лишь только повторять, что он родился в России и там же когда-то учился.

В тот же период нам пришлось, к сожалению, оставить нашу красивую римскую квартиру: владельцы решили ее продать. Может, это было и к лучшему: нам стало не по силам платить такую высокую арендную плату. Мы вывезли всю нашу мебель, оставив ее на одном складе. Нам с мальчиками пришлось переселиться в одну маленькую комнатушку римского пансиона. Татьяну я отправила в пансион на виа Номентана к монашкам, где проживала (бесплатно) моя свекровь. К счастью, я смогла найти другую квартиру, в том же элегантном квартале на улице Алессандро Торлониа, около школы. Мне стали выплачивать часть заплаты моего мужа, что мне позволило вести достойный образ жизни с моими тремя детьми. Эта была симпатичная квартирка в небольшой вилле, принадлежавшей пожилому католическому священнику, проживавшему на цокольном этаже, с садом, где росло множество лавровых кустов.

Шла Вторая мировая война. Всем приходилось жить согласно военному времени, ограничивая себя во всем; старались как можно меньше расходовать электроэнергию, особенно по вечерам, экономили на питании и т. д. На рынке образовались огромные очереди. Зимой дома не отапливались, и мы сильно мерзли, также не хватало многих предметов первой необходимости. Мне пришлось сшить для моих детей обувь, используя их школьные кожаные портфели. Газа, воды и электроэнергии могло не быть целыми месяцами. И потом эти ужасные сигналы воздушной тревоги! Я всегда так боялась, когда детей не бывало дома! Шла война, и с ними могло бы случиться самое страшное!

Когда Франция вступила в войну против Италии^[74], лицей Шатобриана закрыли, отправив всех преподавателей этой школы на их родину, во Францию. Мне пришлось записать Татьяну в частную итальянскую школу, а других детей – в католическую школу San Leone Magno. Через несколько лет Слава поступил в морское училище; ему очень нравился морской флот, и он хотел стать инженером военно-морского флота. Но, к сожалению, судьба распорядилась по-другому: после падения режима Муссолини эта школа была закрыта. Слава, совсем юный, должен был много и хорошо питаться, но это было невозможно, поэтому он часто болел. Для всех нас было очень тяжело недоедать. Из-за плохого питания у него не было достаточно сил на учебу. Однако немцы скоро покинули Рим и в него вошли англо-американские войска, радостно приветствуемые местным населением.

Во время войны каждое лето, несмотря ни на что, наша семья проводила в Сиузи. Но в 1943 году после политического переворота в Италии^[75] и вхождения в страну союзнических войск, боявшихся продвижения советских войск к Риму, мой муж написал мне письмо, в котором настойчиво советовал всем нам остаться на всю зиму в Сиузи.

Меня охватила паника, и оставив детей, я отправилась в Рим взять необходимые вещи, а также забрать с собой мою свекровь. Перед нами стояла дилемма: оставаться на зиму в Сиузи или нет? Наконец, успокоившись, я решила, что лучше остаться в Риме: на тот момент мы жили на те деньги, которые мне давало за моего мужа военное министерство. Таким образом, мы все-таки вернулись в Рим, хотя с нашей стороны это было несколько легкомысленно.

О сложившейся в тот период ситуации следует рассказать чуть подробнее. Поскольку итальянцы отказалась от прежнего союза Гитлера и Муссолини в пользу англо-американцев, вернуться в занятый этими войсками Рим было непросто. Положение с товарами первой необходимости и едой в оккупированном городе не улучшилось. Мне тогда повезло, и я смогла устроить мою дочь Татьяну, закончившую к тому времени школу, в одну приличную и состоятельную итальянскую семью, к друзьям моих друзей, на несколько месяцев в качестве няни для их двоих детей. К ней относились уважительно, и она хорошо питалась (эта семья владела земельными угодьями), что было для меня крайне важным. Ей даже в течение нескольких месяцев платили приличную зарплату.

Американский солдат в Риме, лето 1944 г.

Мой Серж после школы стал приходить домой на несколько часов позже, что меня очень волновало: он же мог попасть под бомбежку! Но, к счастью, этого не произошло, и сын возвращался домой целым и невредимым, принося американские консервы. Оказалось, что мой предприимчивый мальчик после школы подрабатывал переводчиком для французских офицеров, а те расплачивались с ним не деньгами, а консервами и другими продуктами. Вся семья очень гордилась такой его находчивости. Должна заметить, что все мои дети на протяжении всей войны вели себя очень достойно; никогда ничего не просили и ни на что не претендовали. Но мое материнское сердце обливалось кровью от того, что у меня не было возможности хорошо их кормить. Уверена, что это был один из самых трудных периодов в нашей жизни.

В Рим мой муж вернулся в подавленном моральном состоянии: трехлетняя война была проиграна. Но несмотря на это, он был очень счастлив увидеть своих близких. В Риме он нашел работу на киностудии. Но пока речь не шла о нашем постоянном проживании в столице. Еще слишком много проблем предстояло разрешить.

Вскоре Татьяна начала работать секретарем у англо-американских союзников. На этой работе ей пригодилось знание стенографии. Начальник Татьяны, симпатичный, пожилой англичанин, уже ставший дедушкой, майор Бэрч, очень ценил мою дочь как своего сотрудника и всегда защищал ее перед другими. Я была спокойна за нее, когда она находилась с Бэрчем и его другом Коллинсом. Они часто приходили к нам домой и производили на меня очень хорошее впечатление. Благодаря заработку Татьяны мы смогли выжить: к сожалению, мне сократили денежное довольствие моего мужа из-за смены власти. Я очень была благодарна моей дочери Татьяне, щедро отдававшей всю свою зарплату на содержание нашей семьи. Несколько позже она поступила на работу в итало-американский банк.

В тот же период Слава женился на двадцатилетней девушке из Болоньи^[76], у которой мама была аргентинкой, а отец – известным местным промышленником. Именно жена Славы настояла на их отъезде в Буэнос-Айрес, где у нее к тому времени жили некоторые из близких родственников.

Аргентина, 1948

Политическая ситуация в Италии складывалась непросто. Принимая во внимание стремительное наступление советских войск в Германии и на Балканах, моего мужа охватила паника. Он был уверен, что Италия может быть оккупирована Красной армией. Опасаясь развития событий в таком ключе, он поспешил отослать наши документы в IRO, Международную организацию по делам беженцев^[77] для получения аргентинского вида на жительство. Аргентина предполагалась им как этап на пути в Южную Африку, куда возможно было попасть только с рабочим контрактом. В Аргентину уже эмигрировала наша кузина Катя Волкова, урожденная княжна Голицына^[78], которая предлагала нам к ней приехать.

В связи с нашим отъездом в Аргентину у меня возникли серьезные разногласия с моими родителями, которым очень не хотелось, чтобы мы уезжали из Италии.

Нам пришлось продать некоторые вещи для того, чтобы собрать необходимую сумму для отъезда. Грустно было разрушать свитое с такой любовью семейное гнездо, чтобы отправиться в незнакомую и такую не похожую на Европу страну. Для меня этот переезд осложнялся еще тем, что я не знала испанского языка. Наконец, в июне 1948 года с разрешения моих родителей и с грустным сердцем, оставляя в Италии всё самое дорогое для нас, мы приняли окончательное решение об отъезде в Аргентину.

IRO разместило нас в лагере для беженцев, ожидающих отъезда, где мы провели семь дней. Позже нас отправили еще на семь дней в другой лагерь недалеко от Генуи.

Условия проживания в этих лагерях оказались весьма суровыми: сама работа лагерей была плохо организована; везде было грязно, питание было просто отвратительным и вместе с нами там находилось много неприятных личностей. Я уезжала со свекровью, дочерью Татьяной и сыном Сержем. Мой муж еще на шесть месяцев оставался в Риме: он должен был закончить работу над одним фильмом и приплыл к нам позже на пароходе, зафрахтованным Ватиканом.

Во время нашего нахождения в лагере для беженцев моему сыну Сержу, которому было всего 18 лет, поручили очень ответственное задание: он должен был доставлять капитану нашего парохода, плывшего в Буэнос-Айрес, разрешения на въезд в Аргентину и паспорта всех отправлявшихся за океан эмигрантов. Среди них, увы, попадались авантюристы и проходимцы. Серж очень хорошо справлялся с этим поручением.

И вот настал тот день, когда мы поднялись на борт парохода, направляющегося в Аргентину^[79]. Это путешествие шло долгих восемнадцать дней. Вместе с нами на корабле находились представители разных национальностей. Особенно много было тех, которые, потеряв всё во время Второй мировой войны, ехали в Аргентину за удачей, воспользовавшись тем, что IRO предоставило им бесплатный проезд.

К счастью, майор Бэрч любезно нашел нам каюту, где находились только мы вчетвером. Нам было очень грустно покидать Италию. Особенно страдала Татьяна, так безжалостно оторванная от своих римских друзей и от своей работы. Мы ехали в надежде, что нам повезет больше, чем в Италии, хотя это было чистой воды иллюзией. В эту незнакомую страну нас гнал жуткий страх: настолько мы боялись, что Италию захватят коммунисты!

По прибытию в порт Буэнос-Айреса нас радостно встретили Катя Волкова и ее сын Евгений, обаятельный молодой мужчина, служивший в итальянском морском флоте, женатый на обворожительной немке, с тремя детьми.

Они оказали нам огромную помощь во всех вопросах, касающихся нашего там пребывания. Сначала мы с Сержем были гостями в доме Кати, пока не нашли подходящего для нас жилища. Ее муж^[80] находился в то время в Соединенных Штатах. Моя свекровь с Татьяной нашли себе небольшой пансион в городе. Спустя некоторое время с помощью сына Кати Евгения мы нашли небольшой домик с двумя спальнями, небольшой прихожей и кухней, но без ванной, без газа и водопровода; нужно было идти за водой к насосу, находившемуся в садике, утопающем в виноградных лозах. Мы сняли этот домик задешево в местечке Бажестер^[81] в 45 минутах от Буэнос-Айреса. Там же жили Катя и ее сын с семьей. В Бажестере находились многие русские семьи, среди которых вдова и дочь героя Первой мировой войны генерала Алексеева^[82].

По приезду я не могла позволить себе купить новую мебель. И тут на помощь опять пришел Евгений Волк^[83], сам смастеривший для меня деревянные кровати и что-то вроде шкафа. Я же купила ящики для фруктов, которые в Аргентине очень красивые, и сделала из них себе комод для нижнего белья. Внутри и снаружи я покрыла ящики красивой тканью в цветочек, придававшей им такой элегантный вид, что по стилю казалось, что это мебель принадлежит эпохи Людовика XV.

Так началась наша жизнь втроем в Аргентине. Мою свекровь, женщину уже очень пожилую, я поместила в тот же орден католических монашек, у которых она находилась и в Риме. Надо сказать, что ей там очень нравилось. Слава и его жена жили в городе. Он сразу нашел себе временную работу, учил испанский, а позже пошел работать в авиакомпанию. Спустя год у них родился сын Александр. Татьяна устроилась работать в банк, одновременно изучая испанский язык. Моему сыну Сержу уже было 18 лет, и он постоянно где-то подрабатывал: где он только ни работал, а сколько всего интересного он сделал в своей жизни благодаря своему живому, предприимчивому характеру! Можно целый роман написать о его жизни! 1/1 я надеюсь, что однажды он его напишет! Позже он стал работать в авиакомпании KLM.

Я же стала шить одежду на заказ. К счастью, у меня всегда было много работы. Для меня в этой стране было всё ново: ее жители, язык, обычаи, привычки; тогда еще Аргентиной руководил генерал Перон. Буэнос-Айрес был огромным восьмимиллионным городом; большая часть его жителей проживала в маленьких домиках с садиками в его многочисленных пригородах. На мой взгляд это намного лучше, чем жить в многоэтажных домах с соседями. В этих районах царила тишина и спокойствие, которые не нарушал бешенный ритм мегаполиса. Но был один существенный недостаток: для того, чтобы добраться до места работы, нужно было затратить много времени, приблизительно один или два часа. От таких каждодневных вояжей я очень уставала. Центр города был полон людей, особенно в вечернее и ночное время; из-за дневного летнего зноя люди выходили на улицы ближе к вечеру.

Буэнос-Айрес в конце 1940–х гг.

Когда наша семья переехала жить в Аргентину, местные магазины были совсем не привлекательными, с очень простыми неэлегантно оформленными витринами. В них не хватало многих европейских товаров, например, невозможно было купить хорошую женскую обувь, туфли на низком каблуке и шелковые платочки, а для мужчин обувь продавалась только черного цвета. Но вскоре после завершения войны и с приездом европейских эмигрантов многое изменилось к лучшему.

В Аргентине нам предстояло привыкнуть ко всему для нас новому, хотя с климатом было очень сложно смириться: он был слишком жарким и очень влажным.

Однажды моя свекровь получила письмо от своего племянника Феди Левшина, эмигрировавшего из России в Болгарию со своей матерью, братом и пожилой гувернанткой. Он писал нам, что из-за вторжения Красной армии в Болгарию, смерти его мамы (двоюродной сестры моей свекрови), а также и гувернантки, он хотел бы с братом переехать в Буэнос-Айрес. Его брат был женат на немке.

И вот однажды мы приехали на литургию в русскую церковь в Бельграно^[84], где он обосновался. Это была теплая, душевная встреча: Татьяна не видела Федю еще с московских времен, когда он был совсем ребенком. Теперь он влюбился в Татьяну с первого взгляда.

Федя быстро нашел работу в одной фирме как инженер-строитель. Он часто приезжал к нам в гости в Бажестер, прогуливался с Татьяной и очень скоро с ней обручился. Мы только ждали моего мужа, чтобы отпраздновать свадьбу, которая состоялась 23 января 1949 года. Эта любовь Федора Левшина смогла излечить мою дочь Татьяну от депрессии, которой она страдала после нашего отъезда из Италии.

Свадебное торжество состоялась в Белъграно. Татьяна нашла в Феде того мужчину, которого долго искала: человека во всех отношениях надежного и на которого можно было полностью положиться. Это был счастливый брак, несмотря на то, что у них были совершенно разные характеры. Федя – мужчина эмоциональный, а Татьяна – женщина очень нежная и спокойная; вот они друг друга и дополняли. Молодые стали жить в Бажестере в доме наших друзей Борелей.

Госпожа Вера Борель была дочерью русского генерала Алексеева, о котором я ранее писала. Татьяна продолжала ходить на работу в свой офис, я же осталась дома с Сержем и с моим мужем, которому я быстро нашла работу в одной фирме. В Бажестере существовала многочисленная русская эмигрантская община, с членами которой мы часто общались.

Я редко ездила в Буэнос-Айрес, так как до него нужно было ехать целых 45 минут на поезде. Я ездила туда для того, чтобы проведать мою свекровь, хотя она каждое воскресенье сама приезжала к нам в гости. Также я навещала Славу, его жену и их маленького Алессандро, родившегося в 1948 году.

У меня было много заказов на пошив одежды и большую часть дня я находилась дома, работая. Я никогда не училась на портниху; мне пришлось шить по нужде и обучаться этому ремеслу на практике.

Кейптаун, 1950

Моего мужа не покидала мысль, что Аргентина для нас временное место пребывания, что-то типа перевалочного пункта по дороге в Южную Африку, в Кейптаун, где жила моя кузина-полька урожденная княжна Северина Сапега^[85], вышедшая замуж за немца Фогеля Айзерна (Vogel Eysem).

Она уехала из Рима после войны и настойчиво всё это время приглашала нас к себе. Ее супруг приобрел там милую виллу. Моему мужу очень понравилось предложение моей кузины перебраться в Кейптаун (хотя найти в этой стране подходящую работу ему было непросто). Кроме того, мой муж всегда был убежденный англофил, а в Южной Африке командовали англичане. Согласно тамошнему законодательству без официального рабочего контракта долго находиться было невозможно, и мы решили, что я отправлюсь первой в Кейптаун и официально устроюсь на работу.

С этим мне помогла моя кузина Северина, найдя мне место в одной семье в качестве гувернантки для девочки, мать которой была южноафриканка, а отец – поляк, граф Щенсный. В мои обязанности входило обучать их дочь французскому языку. Девочка 12-ти лет жила в доме моей кузины как постоялица, ее родители жили в прекрасном месте в часе езды от Северины, но где не было школы. Таким образом я тоже проживала у моей кузины как постоялица вместе с этой девочкой. С тяжелым сердцем я покидала Аргентину и городок Бажестер, где, хоть и скромно, жила вся наша семья. В глубине души я всё же надеялась, что наши дети согласятся переехать вслед за нами в Южную Африку, в эту цивилизованную страну, управляемую англичанами.

Я плыла туда целую неделю совсем одна с грустью в сердце и мне казалось, что это путешествие никогда не закончится. Мне пришлось расстаться со всеми моими близкими людьми. Вспоминая этот жизненный опыт, я понимаю, что тогда лучше бы мне отказаться от этого решения, принесшего больше плохого, чем хорошего и в мою жизнь, и в жизнь моих детей. Они уже работали на тот момент в Аргентине и не желали переезжать на новое место, где неизвестно, что их ждало! Увы, все мы это слишком поздно поняли, приняв ошибочное решение под влиянием моего мужа.

Я предоставила наш дом в Бажестере Татьяне и Феде. Мой муж оставался с ними до тех пор, пока я не подыскала ему рабочий контракт в Южной Африке. Мой сын Серж снял себе комнатку в Буэнос-Айресе. Он работал над производством одного фильма и постоянно был в разъездах. Серж занимался транспортными вопросами на киностудии – эта была очень ответственная должность.

Но вот я нахожусь на совершенно другом континенте. Кейптаун оказался красивым, зеленым городом, но в стране существовала серьезная проблема с расизмом, и это было очень заметно. Усугубляло мою ситуацию и то, что я находилась очень далеко от моих детей.

Кейптаун, 1948 г.

Однако я уже нахожусь здесь и должна привыкать к новой для меня жизни, к новым обычаям и образу жизни, которые не очень соответствуют моему характеру. Пошел 1951 год. Итак, я живу в доме моей кузины Северины с девочкой-подростком: в каждый выходной мы ездили на машине в прекрасную усадьбу ее родителей, где стояла великолепная вилла, построенная в голландском стиле, с садом, полным роз и протей – типичных цветов этих мест. Из расположенного рядом с усадьбой леса часто доносились крики бабуинов. Вся прислуга в доме состояла из чернокожих людей, очень услужливых и преданных своим хозяевам. Графы Щенсные, родители девочки, относились ко мне очень уважительно, в то время как сама девочка была невыносимым ребенком со сложным характером. После девяти месяцев работы с ней я всё же уволилась, найдя себе другую работу, уже в немецкой семье фон Шах. Щенсные эмигрировали в Южную Африку после войны, оставив всё на своей родине, захваченной Красной армией. Им удалось лишь сохранить фабрику по производству шерсти в Ганновере^[86].

У фон Шахов было несколько детей старшего возраста, которым я преподавала французский язык, а также в мои обязанности входило помогать в домашних делах хозяйке дома. Это была очень симпатичная семья, и я очень привязалась к их детям, особенно к девочкам, 14-ти и 16-ти лет. Спустя шесть месяцев их мать уехала в Германию к своему мужу, уладить некоторые проблемы семейного дела. Она оставила на меня весь дом, двух служанок-негритянок и их пятерых детей; самыми маленькими были мальчики 3 и 5 лет, но у них, к счастью, была своя няня. По возвращению родителей моих подопечных девочек, я решила сделать им небольшой сюрприз, организовав домашний спектакль-комедию на французском языке, в которой участвовали все дети. Были приглашены многочисленные гости. Со временем мы стали большими друзьями с этой семьей.

Позже мне всё же удалось найти рабочий контракт для моего мужа в качестве секретаря одного друга Северины, что позволило ему приехать ко мне в Кейптаун, а госпожа фон Шах любезно разрешила ему проживать со мной в комнате.

Мне очень не хватало моих детей, хотя мы с ними очень часто переписывались. Как говорится: или ты любишь Африку, или ее ненавидишь. Я сразу поняла, что это место не для меня; к тому же наши дети не собирались туда переезжать.

Татьяна и Федя продолжали жить в Аргентине в нашем доме. Там им было удобнее, чем у Борелей.

Однажды моя дочь Татьяна написала мне, что ждет ребенка и должна родить его в апреле 1952 года: получив эту великолепную новость, единственным моим желанием было приехать в Буэнос-Айрес ближе к дате рождения ребенка. К сожалению, я не смогла присутствовать на этом радостном событии: честно говоря, у меня не было достаточных денег на эту поездку; я была вынуждена откладывать их в течение некоторого времени и у меня получилось приехать к ним только, когда Вере, моей внучке, было уже полгода.

Буэнос-Айрес, 1952

Я всё больше убеждалась в том, что мне необходимо вернуться в Аргентину! Мой сын Серж оставался там один: он снял небольшую квартиру в Буэнос-Айресе и в свои 22 года стал очень самостоятельным человеком. Серж постоянно чем-то был занят, менял не раз работу и уже тогда накопил немалый жизненный опыт. Но я не переставала волноваться за моего сына; он жил в этом совсем не европейском, большом, противоречивом городе в окружении опасных людей! Он мог легко попасть под чье-то плохое влияние!

Таким образом через полтора года я вновь вернулась в Аргентину. Для этого мне предстояло плыть на пароходе долгих восемь дней, но это нисколько меня не утомило; ведь я ехала к своим близким!

Я оставила в Южной Африке моего мужа, который пожелал жить в семье фон Шах, хотя я до последнего надеялась, что он отправиться со мной – хотя бы потому, что у него никак не складывалось там с работой. Но он всё же решил остаться, и со всей семьей фон Шах они провожали меня на причале. Надо сказать, что и я тоже очень привязалась к этой семье.

Пароход приплыл из Сингапура, полный русских эмигрантов, которые сели на него где-то на Дальнем Востоке и направлялись в Америку^[87]. После Кейптауна пароход шел в Буэнос-Айрес, а затем в Нью-Йорк.

Во время путешествия я познакомилась с богатыми русскими, которым пришлось оставить всю свою собственность в Азии, и с другими, более скромными их соотечественниками. Все они находились в одной и той же сложной жизненной ситуации.

Путешествие с моими соотечественниками оказалось волнующим. В один из вечеров на корабле организовали ужин, на который пригласили и капитана корабля. Каждый ел свои мясные консервы и пил принесенное им вино. Один парень стал играть на балалайке, и все стали распевать старые русские песни. Это был незабываемый вечер: плывешь на пароходе в полной тишине среди огромного темного океана; только свет молодого месяца освещает лица всех присутствующих, а звучавшие русские песни как будто бы уносятся высоко в небо. Пение русских эмигрантов было до слез трогательным! Эти люди были вынуждены опять отправляться в неизвестность! Они всё пели и пели – проникновенно, жалостно про свою землю, про свою страну!

Но вот я приплыла в Буэнос-Айрес. В порту меня встрепал Сергей, Федя и моя свояченица Ирина со своим мужем. Затем мы все направились в Бажестер, где нас ждала моя дочь Татьяна со своей маленькой дочерью Верочкой – нашей радостью!

Девочке было уже шесть месяцев; она была блондинкой. В Бажестре я сняла комнату у одной русской дамы, проживавшей рядом с моей дочерью Татьяной. Вскоре я смогла снимать всю ее квартиру, так как эта дама съехала. Таким образом у меня появилось две свободные комнаты, которые я стала сдавать, и у меня появились дополнительные средства на жизнь. Одну комнату у меня сняла уже очень пожилая графиня Уварова, с которой у нас сложились хорошие, дружеские отношения. В другой поселился сын генерала Алексеева^[88], брат госпожи Борель, со своей женой.

Я снова начала шить и у моей жизни опять появился смысл.

Мой сын Серж часто приходил меня проведать, а также приходил и Слава со своей женой Камиллой, у которых вскоре родился другой, после Александра, ребенок – сын Андрей. Но, к большому моему сожалению, через некоторое время супружеская жизнь моего сына Славы разладилась, и он был вынужден развестись. Чтобы как-то ему помочь в этот непростой в его жизни период, я взяла к себе пожить маленького Александра, 4-х лет.

Моя внучка Вера и внук Александр очень подружились. Конечно, я каждый день виделась с Татьяной. Я учила Алекса русскому языку, который, надо сказать, он очень хорошо освоил. А также он охотно учил наизусть русские стихотворения и молитвы. Все дети Славы были православными. Маленький Алекс с радостью ходил в нашу церковь на литургию.

Настоятель нашей церкви в Бажестере был пожилой человек с седыми бородой и волосами^[89]. Он очень хорошо служил литургию и был человеком активным, энергичным, как и все сибиряки, но в то же время он строго относился к своим прихожанам, особенно к тем, кто пропускал службу. Он приложил очень много сил к строительству новой церкви. Тогда у нас была домовая церковь на цокольном этаже, а над ней жил сам священник. Но нас, прихожан, было совсем мало, и денег у нас тоже было немного. Это смелое и благородное желание нашего настоятеля построить настоящий храм исполнить было непросто!

Недалеко от Бажестера жила одна русская эмигрантка, вдова погибшего в войне с Японией адмирала^[90]. Жила она одна в большом доме, окруженном большим парком. Для того чтобы получить деньги на жизнь, она по кускам начала продавать свой парк. Небольшие земельные участки в основном покупали русские эмигранты из Азии, строившие для себя там дома. И вот однажды она приходит к нашему священнику и заявляет, что хочет подарить нашей церкви два таких небольших участка земли для строительства нового храма. Радости нашего настоятеля не было конца! Таким образом, у нас теперь была земля, и предстояло только взяться за работу! Теперь дело стало за постройкой.

Мой зять Федя, человек глубоко верующий и очень активный, вместе с Михаилом Борелем^[91], работавшим в строительной компании, и с Евгением Волком, помогли организовать расчистку площадки от деревьев, подав тем самым пример другим русским эмигрантам для участия в этом благородном деле. У Федора находились в распоряжение рабочие со специальным оборудованием. Весь материал: черепица, дерево, кирпич, железные балки, цемент были закуплены по очень низкой цене и теперь можно было приступить к самому строительству. Архитектурный проект церкви предоставил князь Волконский^[92], который был всеми одобрен. Теперь нам предстояло найти рабочих, но мы не знали, как им заплатить, где найти на все средства.

Церковь св. Сергия Радонежского в Бажестере, совр. фото

Тогда Федя, Татьяна и Михаил Борель решили сами этим заняться. Каждую субботу и воскресенье рано утром, до литургии, они шли закладывать фундамент. Маленькая Вера, трех лет, милое создание, тоже очень хотела быть полезной и собирала песочек в свое маленькое ведерко. Когда фундамент был завершен, батюшка благословил землю под храм и продолжение строительства. Это был благодатный день! Все православные общины в Буэнос-Айресе послали своих священников, певчих и прихожан для проведения божественной литургии, во время которой освятили место для будущего алтаря, где уже водрузили временный деревянный крест. Всё это происходило в парке с гигантскими столетними эвкалиптами. Все присутствующие вместе с хорами пели божественные песнопения. По окончанию службы мы пошли в тень деревьев, где заботливые молодые люди поставили лавочки и длинные столы. Каждый принес с собой что-то из еды и напитков. Этот день надолго запомнился всем русским эмигрантам. Следуя примеру Феди и Татьяны, приблизительно 8–10 человек также стали им помогать, среди которых был и друг Феди князь Михаил Горчаков^[93].

Таким образом работы по строительству храма шли вперед. Очень жаль, что Левшин должно был покинуть Аргентину и вернуться в Калифорнию до того, как установили купола, а также не смог присутствовать на первой литургии. Я подробно рассказываю об этом эпизоде, чтобы показать, какая поразительная духовная атмосфера тогда царила в среде русских эмигрантов^[94].

Рим, 1956

Однажды Серж решает поехать к своему отцу в Кейптаун. После моего отъезда он остается жить в Аргентине. Ехать в Аргентину он решает, остановившись ненадолго в Риме, чтобы повидаться с моими родителями и со своими друзьями, купив билет на самолет Буэнос-Айрес – Рим – Кейптаун. В Риме Серж знакомится с одной молодой римлянкой из приличной семьи, Марией-Терезой Кавалькабо^[95], сообщив мне в своем письме, что решил на ней жениться. Я не ожидала такой новости. Надо сказать, что она меня поразила; я хотела ему написать о том, чтобы он не торопился со своим решением и хорошенько всё взвесил. Но, не успев хорошенько прочитать это письмо, я получила от него другое – с очередной новостью – теперь о том, что свадьба уже состоялась, в ватиканской базилике Святого Петра. Так Серж обосновался в Риме со своей женой Марией-Терезой. Сначала он работал в компании KLM, затем в различных итальянских страховых компаниях.

Однажды он написал мне, что хотел бы, чтобы я приехала в Италию, к тому же мои родители тоже очень хотели увидеться со мной. В тот период Татьяна и Федя ждали, когда им выдадут американский вид на жительство, чтобы уехать жить в Сан-Франциско. Благодаря Татьяне они получили свои документы раньше, чем ожидали: она родилась во Франции и поэтому для официальных властей Аргентины была француженкой, а не русской эмигранткой, а так ждать бы им своих документов еще много лет! Как только Татьяна и Федя получили американские визы, они уехали. Моя свекровь осталась жить со своей дочерью Марией в Буэнос-Айресе, но спустя некоторое время она умерла.

Серж купил мне авиабилеты в Рим, через Рио-де-Жанейро, где из-за технической неисправности самолета я вынуждена была задержаться на три дня. Я даже была рада этой вынужденной посадке; так я смогла посетить город и даже добраться до знаменитой статуи Христа, находившейся на самом верху города. В сложившейся ситуации экипаж авиакомпании был обязан организовать пассажирам экскурсии не только по Рио, но и по Амстердаму, через который компании KLM летала в Рим. В столице Голландии я переночевала в прекрасной гостинице с видом на королевский дворец и смогла ознакомиться с этим прекрасным городом.

Я была счастлива вернуться в Рим! После всех перипетий моей жизни, Италия стала для меня второй Родиной. В аэропорту меня ждали мои старенькие родители. Какое счастье вновь их видеть! Также меня приехали встретить Серж и Мария-Тереза.

Первый месяц моего пребывания я прожила у моих родителей, которые после длительного расставания не желали меня от себя отпускать. Затем всю зиму я прожила у Сержа и Марии-Терезы до тех пор, пока Серж мне не снял квартиру на виа Антонио Боско, в которой я даже могла сдавать лишние для меня две комнаты. В январе 1957 года он стал отцом прекрасной малышки Алессандры (Аси).

Два года я жила на виа Антонио Боско, но затем ту квартиру решили продать, и я переехала в другую, которая была в том же доме, где жил Серж, на виа Фламиниа. Позже я поселилась в пансионе маркизы Машоли (Mascioli), недалеко от родителей. В те годы я начала преподавать русский язык, у себя дома и в школе Берлитц. Снова начала рисовать. Очень часто навещала родителей, у которых засиживалась вечерами.

У Сержа в итоге появилось пятеро детей, все красивые и крупные: три девочки и два мальчика^[96]. Лето наша семья проводила в Сиузи, куда приезжал также и Серж со всей своей семьей. У них была очень хорошая гувернантка Костанца, которая вырастила Марию-Терезу, потом детей ее брата и сейчас растила детей Сержа и Марии-Терезы. Всё же одно лето мы провели не в Смузи, а на море под Римом, во Фреджене, хотя Сиузи оставалось самым любимым местом нашего летнего отдыха.

В 1965 году у Сержа происходят грустные и важные перемены: он разводится с женой, которая, к сожалению, заберет себе всех пятерых детей, но дает разрешение их отцу регулярно с ними видеться. Спустя несколько лет, в 1974 году, после сложного периода в его жизни, Серж женится на прекрасной немецкой женщине^[97], ставшая настоящим другом мне и его детям, которыми она много и искренне занималась.

В те годы у моего мужа была возможность навещать нас в Риме. Но несмотря на наши настоятельные просьбы остаться навсегда жить с нами, он всё же окончательно выбрал для себя Южную Африку. Игорь постоянно проживал в Йоханнесбурге, навестив нас в Италии всего три раза, хотя билеты ему оплачивал Серж. Но каждый раз всё равно возвращался на Черный континент.

В последний его приезд в Рим он остановился у меня в квартире на виа Палестро. Я его провожала в аэропорт и чуть не плакала от горя: мой муж страдал рассеянным склерозом^[98] и плохо ориентировался в окружающем его мире. Это произвело на меня удручающее впечатление. У меня было такое чувство, что я его видела в последний раз в жизни! К сожалению, так и произошло: он умер в Йоханнесбурге в апреле 1972 года в возрасте 80 лет. Последние годы своей жизни он прожил в Южной Африке на территории женского монастыря, куда его часто приходил навещать русский священник, очень хорошо к нему относившийся, а в бытовых проблемах ему помогала симпатичная русская госпожа Фокскрофт. Мои дети ездили на его похороны в Йоханнесбург. Мой бедный муж так и не смог вдалеке от своей любимой Родины, о которой постоянно думал и вспоминал, найти внутренний душевный покой.

Калифорния, 1961

Татьяна и Федя неплохо устроились в Сан-Франциско: у обоих хорошая работа, что позволило им купить собственный дом. А их дочь Вера ходила в русскую школу. Но я так скучала по дочери, которую не видела уже целых пять лет!

Сан-Франциско, 1950-е гг.

Мне было непросто организовать мой приезд в Калифорнию. Я долго копила деньги, экономя на всем, чтобы собрать нужную мне сумму. Слава, работая в авиакомпании Swissair, помог мне купить билеты. Я должна была лететь в Калифорнию через Нью-Йорк. Воспользовавшись этим, я решила повидаться с моей кузиной Мариной Трубецкой.

Мы были так рады встретиться друг с другом! Я приехала туда буквально за день до свадьбы одной нашей молодой родственницы. На это торжество пригласили 200 человек из нашего клана. Присутствовало три поколения семьи Щербатовых и было очень весело!

Я много гуляла по Нью-Йорку. Америка – страна для меня новая, не похожая по своей культуре, обычаям и менталитету на европейские страны. Я пыталась понять эту страну, которую называли «Новым светом» и о которой так много тогда говорили в Европе. К тому же эта страна оказывала существенное влияние на политику послевоенной Европы.

От нахлынувших на меня чувств я очень растрогалась в аэропорту Сан-Франциско, обнимая мою дочь Татьяну, ее мужа Федю и мою внучку Веру. Мы поехали к ним домой, где чувствовалась атмосфера нестабильности: у Татьяны, как всегда, было множество проблем и тревог. Думаю, что по этой причине мой зять Федя Левшин с радостью вызвался повозить меня на машине, показав всю красоту прекрасного морского побережья Калифорнии. Моей внучке Вере уже было 9 лет, и она ходила в школу. Татьяна и Федя целыми днями пропадали на работе, поэтому мы виделись с ними лишь после пяти часов вечера, но выходные дни всегда проводили вместе.

В Сан-Франциско я смогла встретиться с моей кузиной Марией Авиновой^[99], дочерью сестры моего отца. Я провела с ней несколько радостных и приятных часов в ее элегантной квартире, полной фотографий и предметов из России. Спустя три месяца в отличном расположении духа я вернулась в Рим.

Затем я еще раз приезжала в Нью-Йорк, на этот раз уже на неделю, где виделась с членами нашего многочисленного клана. Я снова остановилась у кузины Марины Трубецкой, которая жила со своей незамужней дочерью, преподававшей в школе. Марина работала в крупной больнице. Другие две ее дочери, Вера и Татьяна, вышли замуж за братьев Бутеневых^[100]. У Веры с мужем и четырьмя детьми была прекрасная вилла с садом в Скарсдейле близ Нью-Йорка. Посещала Татьяну с мужем и двумя детьми.

Встречалась также с Евгением, чья жена была дочерью Ирины Габричевской^[101]: я с ней часто встречалась еще в Москве до революции.

Федя и Таня Левшины сейчас, в 1974 году, живут в своем новом доме в городке Пасифика недалеко от Сан-Франциско, который они построили десять лет тому назад. Федя работает в строительной компании, выстроившей основную часть городка Пасифика. Они живут в доме, спроектированным самим Федей. Вера, после окончания школы, записалась на университетские курсы медсестер, решив посвятить себя этой профессии и в будущем стала главной медсестрой в одном больнице. Они уже три раза приезжали к нам в гости в Рим^[102].

Иногда я встречаюсь в Смузи со Славой и его второй женой аргентинкой Мэри. К сожалению, он развелся со своей первой женой Камиллой. Путешествовать ему стоит недорого, так как он работает в авиакомпании Swissair и ему делают хорошие скидки на билеты. Их два сына, Александр и Андрей, уже женаты, а Андрей, младший, стал отцом троих детей.

После путешествия в Америку в 1961 году, я провела неделю во Франции, остановившись у моей кузины Софии, в городке Кламар. Там на меня нахлынули приятные воспоминания: в Кламаре родился наш Серж, и мы там жили, когда наши дети были малышами. Конечно, я не удержалась и пошла посмотреть на наш бывший дом. Надо сказать, что Кламар очень изменился, почти до неузнаваемости. Столько лет прошло с тех пор, когда мои дети играли вместе с детьми Марины Трубецкой в этом городе! В ее доме для детей на Рождество наряжались такие прекрасные елки! Ее муж, мой кузен Серж, в то время работал у генерала Кутепова, которого прямо на парижской улице похитили советские агенты. Это ужасное событие вызвало большое негодование в эмигрантском сообществе, члены которого продолжали бороться против большевиков.

Рим, 1960-е

После того, как я прожила в доме Сержа на виа Фламиниа, а затем в доме маркизы Машоли, мне предстояло снова искать себе новое пристанище. Так получилось, что у маркизы заболела ее прислуга и она не могла больше меня держать на всем готовом у себя дома. Я нашла новую, красивую и просторную комнату в квартире на первом этаже виллы, которую я стала снимать вместе с молодой студенткой и одним пожилым пенсионером. Он тоже был квартиросъемщиком маркизы. Мы ладили друг с другом и без проблем пользовались одной кухней. В этой квартире я осталась жить еще два года, продолжая давать уроки русского языка. Но потом квартиру продали, и я должна была спешно найти себе новое жилье, что было совсем непросто; тогда снимать квартиры было дорого.

Дом русской церкви на виа Палестро в Риме

В этом сложном ситуации ко мне на помощь пришли Вышние силы и мне улыбнулась удача: в палаццо на улице Палестро, где находится наша церковь, только что освободилась маленькая квартирка, которую я сразу взяла. Она мне очень понравилась, да и цена была хорошем. В нем находилась одна очень большая комната и вторая очень маленькая, в котором я могла при желании разместить моих кузин, друзей и других родственников в случае, если они приедут ко мне в гости. Я переехала туда в 1967 году и сейчас я там живу и пишу мои воспоминания (речь идет о 1974 годе).

Мне очень нравилось, что я живу рядом с церковью. И тот русский дух, царивший в этом палаццо, раннее принадлежавшем одной русской госпоже, мне тоже очень нравится. Она завещала свой дом русской православной церкви, в котором на цокольном этаже расположилась домовая церковь, а квартиры находятся на верхних этажах.

Я продолжаю давать уроки русского языка, но только уже на дому; после шести лет преподавания в школе Берлмтц и четырех лет в Восточном институте мне так удобнее. Я очень привязана к моим ученикам, и они ко мне тоже. И это придает моей профессиональной деятельности менее формальный и более дружеский оттенок. Преподавание русского языка занимает всё мое время, а заработка вместе с той помощью, которую мне оказывают мои дети, мне вполне хватает на достойную жизнь. Я веду скромную, уединенную жизнь. Мне нравится находиться дома среди дорогих моему сердцу вещей.

Я не очень светский человек. Хотя раньше я часто приглашала своих друзей на чай, но сейчас состояние моего здоровья, к сожалению, не позволяет никого приглашать: я слишком быстро устаю, у меня часто кружится голова и к тому же у меня развился артрит. Надо сказать, что после многочисленных скитаний по разным домам, я дольше всего живу именно в этой квартире на виа Палестро.

И тут я заканчиваю перебирать чётки-розарий своих воспоминаний, очень неполных, из которых я, к тому же, исключила, чисто личные эпизоды.

Семейный фотоальбом

Главный «Лукинский дом» в усадьбе Нара князей Щербатовых. 1888 г. ОР РГБ. Предоставлено Геннадием Побородниковым

Гостевой «Скуратовский дом» в усадьбе Нара. 1880-е гг. ОР РГБ. Предоставлено Геннадием Побородниковым

Усадебный парк и дом управляющего в Наре при князе С. А. Щербатове. 1910-е гг. ОР РГБ. Предоставлено Геннадием Побородниковым

Княгиня Полина Ивановна Щербатова, урожд. Розанова

Князь Сергей Александрович Щербатов

С Полиной Ивановной. Канны, начало 1920-х гг.

Канны, начало 1920-х

С родителями и подругой. Канны, Вилла Талъбо, начало 1920-х гг.

С женихом Игорем Володимеровым. Флоренция, 10 июня 1923 г.

Валентина сидит рядом с Полиной Ивановной. Стоят: сестра жениха Ирина; мать жениха Мария Александровна; Сергей Александрович; Игорь Володимеров. Флоренция, 10 июня 1923 г.

Венчание в русской церкви во Флоренции, 10 июня 1923 г. В первом ряду, в центре – Надежда Левицкая, жена протоиерея Владимира Левицкого, и его преемник о. Михаил Стельмашенко

На стр. 109–114: документы по венчанию Валентины и Игоря из архива русской церкви во Флоренции. Предоставлено о. Георгием Блатинским. Публикуются впервые

С мужем Игорем Володимеровым. 1923 г.

Медовый месяц во Флоренции, июнь 1923 г.

Свекровь Валентины, Мария Александровна Володимирова, урожд. Хрущева

Полина Ивановна и ее сватья Мария Александровна Володимерова. Ницца, 1920-е гг.

Полина Ивановна с внучкой Татьяной (Володимеровой). Ницца, конец 1920-х гг.

С сыновьями Сергеем и Святославом

Вместе с семьей Кочубеев. Слева направо: Сергей Михайлович, его дети Елена и Андрей (в детской коляске), его супруга Ирина Георгиевна (урожд. Габричевская). Флоренция, 1938 г. Предоставлено Ириной Трубецкой

Италия, конец 1930-х гг.

Валентина с Игорем его матерью и семьей Федора Левшина. Аргентина, 1950-е гт.

Свадьба Сергея Володимерова и Марии-Терезы Кавалькабо. Рим, 1956 г.

Сергей Александрович и Полина Ивановна Щербатовы. Рим, 1960 г.

Семейный отдых, возможно, в Сиузи (1960-е гг.). Валентина на первом плане. Предоставлено Ириной Трубецкой

Три поколения Володимеровых. Слева направо: Сергей Игоревич, Ирина Святославовна (в замужестве Корсакова), Татьяна Игоревна (в замужестве Лёвшина), Игорь Святославович и Мария Александровна (сидит). 1960-е гг.

Записи в метрической книге русской церкви в Риме. Предоставлено о. Сергием Ворониным. Публикуются впервые

Семейная могила Щербатовых-Володимеровых на римском некатолическом кладбище Тестаччо. Фотография Юлии Гавриленко

Семейная могила Щербатовых-Володимеровых на римском некатолическом кладбище Тестаччо. Фотографии Юлии Гавриленко

Римская столица и русские аристократы: милосердие на Родине и в эмиграции

В воспоминаниях княжны Валентины Сергеевны Щербатовой речь во многом идет о семье «римских» князей Щербатовых. Последние года жизни ее отец, князь Сергей Александрович Щербатов, художник и литератор, со своей женой Полиной Ивановной, урожденной Розановой, провели в Вечном городе.

Немного больше в нем прожила их дочь Валентина, мемуаристка, снимая почти десять лет небольшую квартиру в известном палаццо Чернышевой на улице Палестро, где располагается русская православная церковь Св. Николая Угодника.

В том же прекрасном городе Риме, среди других русских людей, нередко пребывали сестры Татьяна и Маргарита Лопухины, а также на улице Систина располагался палаццо известного коллекционера графа Григория Сергеевича Строганова (1825–1910). Кроме столицы Италии эти три династии русских аристократов объединяют родственные связи, эмиграция, непростая судьба на чужбине, скитания, нехватка средств к существованию, лишения и потеря близких, в том числе тех, кто все же решил остаться на своей горячо любимой Родине.

Семья княжны Валентины состояла в родстве с графом Григорием Сергеевичем Строгановым через его племянницу – дочь его брата, Александра Сергеевича Строганова (1818–1864), Ольгу Александровну Строганову (1857–1944), которая была женой князя Александра Григорьевича Щербатова (1850–1915), двоюродного брата князя Сергея Александровича Щербатова, отца мемуаристки. Григорий Алексеевич Щербатов, отец Александра Григорьевича, и Александр Алексеевич Щербатов, отец Сергея Александровича, были родными братьями.

Со стороны Ивана Николаевича Лопухина тоже имеется родство со Строгановыми и Щербатовыми. Родная тетка по отцу Ивана Лопухина, Анна Николаевна Лопухина, стала женой Николая Исакова. Их внучка София Сергеевна Васильчикова (1879–1927) вышла замуж за князя Александра Александровича Щербатова (1881–1915), чья мать была Ольга Александровна Строганова – все та же племянница Григория Строганова.

Однако было бы несправедливо по отношению к истории русской эмиграции рассматривать связь этих семейств только лишь со стороны их родства и места пребывания. Династии Щербатовых, Строгановых, Лопухиных, впрочем, как и многих других аристократических семей Российской империи, объединяло благородство души и желание в период бедствий, постигших их страну, прийти на помощь своим согражданам. Широкая благотворительность, в которую они вкладывали свои средства и силы – вот то главное, что их связывало!

В своих воспоминаниях дочь Ивана Николаевича Лопухина, Татьяна, рассказывает, как в период Первой мировой войны она, ее сестра, мать и другие благородные дамы помогали в киевском военном госпитале выхаживать раненных солдата и офицеров. В этот госпиталь 13 февраля 1915 года с визитом прибыл сам император Николай II, лично всех поблагодарив за службу на благо Отечества. Татьяна Лопухина также активно помогала в организованном свекром ее сестры Маргариты, бароном Павлом Павловичем фон Дервизом, госпитале для легкораненых солдат и офицеров, обустроенном в бывшей конюшне в усадьбе фон Дервизов. Именно там совсем молодая Лопухина научилась работать медсестрой, ставить капельницы, обрабатывать раны, делать уколы.

Также и семья мужа Ольги Александровны Строгановой-Щербатовой решила помочь своей стране во время Первой мировой войны, снарядив, то есть купив и полностью оборудовав железнодорожный состав, превратив его в лазарет на колесах, и сами став трудниками этого санитарного поезда. Вся семья ездила на нем – от фронта до тыла и обратно в течение всех трех лет войны. Щербатовы вывезли с передовой живой «груз» – болящих, раненых, изуродованных, умирающих солдат, распределяя их по своим имениям, где были устроены постоянные лазареты. Этот поезд милосердия номер 67 носил имя княгини Ольги Александровны Щербатовой.

Другая представительница рода Щербатовых – Мария Григорьевна, урожд. гр. Сторганова (1857–1920), дочь римского коллекционера Григория Строганова и жена Алексея Григорьевича Щербатова (1848–1912), получив в наследство от своей матери, польской графини Марии Потоцкой, имение Немиров и построив со своим мужем там новый прекрасный дворец, во время войны передаст его без колебаний под военный лазарет, где сама станет работать сестрой милосердия (вместе со своей дочерью Александрой).

Вот, наконец, что вспоминает наша мемуаристка княжна Валентина о том трагическом периоде в истории Российского государства:

Конец лета 1914 года. Общая ситуация в стране тревожна и грустна, но с приподнятым патриотическим духом! В нашей усадьбе слышались скорбные, душераздирающие крики крестьянок, провожающих на фронт своих мужей, сыновей, братьев. Это происходило в селе Нара, граничившем с нашим поместьем – там же проходила железная дорога Москва – Брест-Литовск, которая вела прямо на фронт. Как только началась война, мой отец сразу организовал полевые госпитали, каждый на 300 коек. Они располагались вдоль железной дороги и таким образом было удобно сразу же с поезда переносить раненых в эти полевые госпиталя. В Москве же все госпитали были переполнены ранеными. В наших московских квартирах отцу удалось организовать домашний лазарет, который мог принять до 20 раненных офицеров. Мой отец занимал важное положение в Красном Кресте, активно принимая участие в его работе вместе со своей женой Полиной.

Врожденное благородство, вера, колоссальное терпение и смирение, желание помочь ближнему – эти моральные качества были главными чертами аристократических семейств России. Они сохранили их также и в вынужденной эмиграции, как мы это видим на страницах воспоминаний княжны Валентины Сергеевны Щербатовой (в замужестве Володимеровой).

Елена Скаммакка дель Мурго,

литератор, переводчик

Рим, апрель 2024 г.

Прошение в Московскую Дворянскую опеку малолетних княжон Валентины и Татьяны Щербатовых о назначении опекунами князя С. А. Щербатова и А. Н. Ясинского, от 20 октября 1914 г. ЦГА Москвы, Предоставлено Даниилом Беляевым и Геннадием Подбородниковым. Публикуется впервые

Приложения

Выражаем благодарность уважаемым коллегам М. М. Гершзону (Москва), О. М. Карамышеву, М. Д. Максутовой и А. А. Шумкову (Санкт-Петербург) за помощь при составлении поколенных росписей.

Князья Щербатовы^[103]

Поколение 1

1. Григорий Алексеевич^[104] (19.08.1735 – 18.01.1810, Москва)

Секунд-майор в отставке с 1761. Предводитель дворянства Верейского у. в 1794–1797 гг.

Умер 18 января 1810 г. майор князь Григорий Алексеевич Щербатов, 74 лет и погребен 20-го в его вотчине Московской губ. Верейского у. в селе Литвинове^[105].

Жена 1 (22.01.1764): Елена Васильевна Плохово (? – 1766).

Жена 2: княжна Настасья Николаевна Долгорукова (между 1749 и 1753- 03.04.1810, Москва).

Умерла 3 апреля 1810 г. вдовствующая княгиня Настасья Николаевна Щербатова, 55 лет и погребена 6-го в вотчине своей Верейского у. в селе Литвинове^[106].

Поколение 2

2/1(2). Алексей Григорьевич^[107] (23.02.1776, Москва – 15.12.1848, Москва).

Генерал-от-инфантерии (12.12.1823.); председатель Ген. – аудитората (11.06.1832); 13.12.1835 по прошению уволен от службы «по домашним обстоятельствам»; член Государственного совета с 01.07.1839; Московский военный генерал-губернатор с 14.04.1844,06.05.1848 по прошению уволен.

Владелец с. Литвинова Верейского у.

Умер 15 декабря 1848 г. в доме супруги князя Алексея Алексеевича Голицына Александры Павловны Голицыной генерал-от-инфантерии князь Алексей Григорьевич Щербатов, 73 лет, от воспаления, погребен 18-го в Донском монастыре^[108].

Жена 1 (14.04.1809): княжна Екатерина Андреевна Вяземская (21.06.1789- 03.01.1810, Москва).

Венчались 14 апреля 1809 г.: генерал-майор и разных орденов кавалер князь Алексей Григорьевич Щербатов и покойного генерал-аншефа князя Андрея Ивановича Вяземского дочь девица княжна Екатерина Андреевна, оба первым браком^[109].

Жена 2 (29.04.1817): София Степановна Апраксина (09.11.1797, Москва – 03.02.1885, Москва).

Род. 9 ноября 1797 г., крещ. 13-го София. Родители: генерал-майор Степан Степанович Апраксин. Восприемники: сын его Владимир и княгиня Наталья Петровна Голицына^[110].

Умерла 3 февраля 1885 г. вдова генерала-от-инфантерии княгиня София Стефановна Щербатова, 88 лет, от воспаления легких, погребена 6-го в московском Донском монастыре^[111].

Поколение 3

3/2(2). Александр Алексеевич^[112](12.02.1829, Москва – 05.01.1902, Москва). Погребен в Донском монастыре^[113].

Предводитель дворянства Верейского у., московский городской голова (1863–1869), д.с.с. (1893); попечитель Московского Приюта имени Софии Щербатовой, почетный гражданин г. Москвы; в его честь его 2-я городская больница переименована в больницу его имени.

Жена (13.07.1855): Мария Павловна Муханова (30.10.1836 – 11.12.1892, Москва).

Род. 30 октября 1836 г., крещ. 8 ноября Мария. Родители: живущий по найму квартиры в доме г-жи Тютчевой гвардии полковник и разных орденов кавалер Павел Александрович Муханов и жена его, рожденная графиня Мостовская, Йозефина Феодоровна, от его с нею первого брака, а ее с ним от второго. Восприемники: двора Е.И.В. камергер Николай Алексеевич Муханов и д.с.с. Наталья Александровна Муханова^[114].

Попечительница Преснененского отделения дамского попечительства о бедных в Москве^[115].

Поколение 4

4/3. Софья Александровна (1856 – январь 1928, Москва^[116]).

Муж (01.09.1878): Василий Михайлович Петрово-Соловово (27.12.1850, С. – Петербург – 22.06.1908, С.-Петербург).

Венчание 1 сентября 1878 г.: жених: кандидат Императорского Московского университета дворянин Василий Михайлович Петрово-Соловово, правосл. вероисповед., жительствует Тверской части 1-го квартала в доме Бахметьевой, в приходе Ржевския Божия Матери, что у Пречистенских ворот, церкви, первым браком, 28 лет; невеста: дочь князя Александра Алексеевича Щербатова княжна София Александровна Щербатова, правосл. вероисповед., жительствует Арбатской части 3-го квартала в доме отца своего князя Щербатова, в приходе сей церкви. Поручители: по женихе – отец его родной коллеж. сов. Михаил Феодорович Петрово-Соловово и мать его родная Евдокия Васильевна Петрово-Соловово; по невесте – отец ее родной стат. сов. князь Александр Алексеевич Щербатов и мать ее родная княгиня Мария Павловна Щербатова^[117].

Стат. сов. (1899), тамбовский уездный предводитель дворянства (1887–1908), депутат 3-й Государственной Думы от Тамбовской губ. (14.10.1907 избран от съезда землевладельцев)^[118].

5/3. Мария Александровна (10.05.1859 – 30.07.1930, Франция).

Благотворительница.

Муж (12.07.1881): Юрий Александрович Новосильцев (11.08.1853–1920).

Венчались 12 июля 1881 г.: жених: бывший чиновник канцелярии Московского губернатора коллеж, секр. Юрия Александрович Новосильцев, правосл. вероисповед., жительствует Арбатской части 1-го участка в доме Мейснер, в приходе сей церкви, первым браком, 28 лет; невеста: дочь д.с.с. князя Александра Алексеевича Щербатова княжна Мария Александровна Щербатова, правосл. вероисповед., жительствует Арбатской части 1-го участка в доме отца своего князя Щербатова, в приходе сей церкви, первым браком, 22 лет. Поручители: по женихе – отец его родной коллеж, секр. Александр Владимирович Новосильцев и д.с.с. Борис Сергеевич Шереметев; по невесте – отец ее родной д.с.с. князь Александр Алексеевич Щербатов и мать ее родная княгиня Мария Павловна Щербатова^[119].

6/3. Ольга Александровна (15.08.1861 – 04.02.1892).

Род. 15 августа 1861 г., крещ. 20-го Ольга. Родители: помещик села Нары-Фоминскаго князь Александр Алексеевич Щербатов и жена его Марья Павловна Щербатова. Восприемники: генерал-от-инфантерии вдовствующая княгиня Софья Стефановна Щербатова и сын ея князь Григорий Алексеевич Щербатов^[120].

Муж (15.04.1890): Михаил Алексеевич Веневитинов (25.02.1844 – 14.09.1901). Венчались 15 апреля 1890 г.: жених: гофмейстер Двора Е.И.В. статский советник Михаил Алексеевич Веневитинов, правосл. вероисповед., первым браком, 46 лет; невеста: дочь д.с.с. князя Щербатова княжна Ольга Александровна Щерабатова, правосл. вероисповед., 28 лет. Поручители: по женихе – сенатор статс-секретарь тайный советник Андрей Александрович Сабуров и камергер Двора Е.И.В. статский советник Владимир Владимирович Косиковский; по невесте – д.с.с. князь Александр Алексеевич Щербатов и кандидат Московского университета Василий Михайлович Петров-Соловьев (так)^[121]. Воронежский уездный предводитель дворянства (1888); гофмейстер (с 1889); почетный попечитель Воронежского реального училища (1894); директор Московского публичного и Румянцевского музея (с 1896)^[122].

7/3. Алексей Александрович^[123] (11.10.1863 – 24.01.1865). Погребен в Донском монастыре, церковь во имя Архангела Михаила^[124].

8/3. Вера Александровна (28.03.1867 – 12.02.1942).

Муж (10.02.1889): князь Евгений Николаевич Трубецкой (23 сентября 1863 – 23 января 1920, Новороссийск).

Приват-доцент Демидовского лицея в Ярославле; профессор Московского университета^[125]. Член Госсовета по выбору с 08.02.1907, почетный мировой судья по Калужскому уезду^[126].

9/3. Александр Александрович^[127] (23.03.1868 – 09.12.1868). Погребен в Донском монастыре, церковь во имя Архангела Михаила^[128].

10/3. Сергей Александрович (06.07.1874 – 23.05.1962, Рим).

Род. 6 июля 1874 г., крещ. 13-го Сергий. Родители: князь Александр Алексеевич Щербатов и жена его Марья Павловна. Восприемники: князь Александр Григорьевич Щербатов и дочь князя Александра Алексеевича Щербатова София Александровна^[129].

Жена (07.11.1904): Пелагия Ивановна Розанова (27.04.1880 (на надгробии 10.02.1882) – 23.04.1966, Рим).

Род. 27 апреля 1880 г., крещ. 29-го Пелагия. Родители: губерн. секр. Иван Михайлович Розанов и жена его Наталия Ивановна. Восприемники: канцелярский служитель Тульского окружного суда Феодор Иванович Соловьев и коллеж. per. дочь девица Агриппина Михайловна Розанова^[130].

Венчание 7 ноября 1904 г: жених: князь Сергей Александрович Щербатов, правосл. вероисповед., первым браком, жительствует Пресненской части 1-го уч. Дом г. Князевой, 30 лет; невеста: дочь губернского секретаря Пелагея Ивановна Розонова, правосл. вероисповед., первым браком, жительствует Лефортовской части дом г. Телебова, 24 лет. Поручители: по женихе – князь Николай Викторович Гагарин и студент Московского Университета Александр Юрьевич Новосильцов; по невесте – гренадерского саперного баталиона поручик Леонид Леонидович Турчин и гренадерского саперного баталиона поручик Павел Львович Игнатин^[131].

4.03.1903 Московский окружной суд определил: внебрачных детей князя Сергея Александровича Щербатова (холост, не имеет законных и узаконенных детей) и австрийской подданной Розалии (она же Раиса) Карловны Шиндлер – Валентину (р. 4.02.1898) и Татьяну (р. 23.03.1901) признать усыновленными дочерьми князя С. А. Щербатова с предоставлением усыновленным Валентине и Татьяне именоваться по отчеству «Сергеевны»^[132].

12.03.1905 Московский окружной суд утвердил мировую сделку между кн. С. А. Щербатовым и Р. К. Шиндлер, согласно которой она обязывалась выдать ему своих дочерей для воспитания и образования, а он брал на себя обязательство в течение года начать хлопоты о даровании им его фамилии и титула^[133].

По этому соглашению г-жа Шиндлер обязалась в дальнейшем не предъявлять к кн. С. А. Щербатову, его семье и детям никаких требований, нарушающих их спокойствие и касающихся воспитания. Таким образом вся полнота родительской власти и все права родителей перешли исключительно к отцу. За матерью оставленное единственное право – свиданий с дочерьми раз в месяц^[134].

28.03.1912^[135] уже женатый кн. С. А. Щербатов (г. Москва, Новинский бульвар № 101, собственный дом) подал прошение на Высочайшее Имя: не имея детей от законной жены и желая вместе с ней дать его усыновленным дочерям самое широкое образование просит даровать им его фамилию и титул^[136].

Находящиеся в живых четверо представителей рода князей Щербатовых (три сестры С.А. и его двоюродный брат) в особых подписках заявили, что с их стороны не имеется возражений против принятия Валентиной и Татьяной фамилии и титула их отца: князь Александр Григорьевич Щербатов 15.06.1912, вдова дсс София Александровна Петрово-Соловово 25.05.1912, жена дсс Мария Александровна Новосильцева 8.06.1912, княгиня Вера Александровна Трубецкая 11.06.1912^[137].

26.11.1912 кн. С. А. Щербатов (по предложению барона Будберга) подал дополнительное прошение на Высочайшее Имя о принятии его усыновленных дочерей в российское подданство (по закону считались иностранными подданными как дочери девицы иностранки)^[138].

К 26.11.1912 Р. К. Шиндлер также вступила в брак с русским подданным, состоящим офицером в одном из полков, расквартированных в Москве и через то самое стала русской подданной, носящей фамилию своего мужа – Алексеева^[139].

7.03.1913 главноуправляющий Канцелярией ЕИВ по принятию прошений статс-секретарь барон Брудберг представил Императору всеподданейший доклад, в котором изложив прошение кн. С. А. Щербатова и подчеркнув, что «по соглашению с матерью дочери оставлены исключительно на попечение князя Щербатова, от своего брака он детей не имеет, он и его жена озабочены их устройством и участью и стремятся им дать широкое образование», признавая объяснения просителя заслуживающими внимания «полагал бы, приняв несовершеннолетних Валентину и Татьяну ныне же в подданство России, представить им фамилию князя Щербатова вместе с княжеским титулом, а также пользоваться правами потомственного дворянства». На подлинном написано: «Высочайшее соизволение последовало и указ удостоен подписания в Царском Селе 7-го марта 1913 года. Барон Будберг»^[140].

Указ Правительствующему Сенату

Снисходя на всеподданейшее прошение князя Сергея Щербатова, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ повелеваем усыновленным ему определением Московского окружного суда от 7 марта 1903 года дочерям австрийской подданной Розалии (Раисы) Шиндлер несовершеннолетним Валентине и Татиане, по отчеству Сергеевым, принять фамилию князя Щербатова, с присвоенным ей титулом, а также пользоваться правами потомственного дворянства.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою начертано: «Николай», а главноуправляющим приписано: «В Царском Селе. 7-го марта 1913 года. Главноуправляющий Канцеляриею ЕИВ по принятию прошений статс-секретарь барон Будберг»^[141].

24.09.1916 из Канцелярии ЕИВ по принятию прошений кн. С. А. Щербатову выдано удостоверение за № 31054 в том, что его дочери Татьяне именным высочайшим указом от 7.03.1913 разрешено принять фамилию князя Щербатова с титулом и правами потомственного дворянства.

Этот указ был препровожден в Правительствующий сенат из Канцелярии прошений при отношении от 8.03.1913 за № 21869^[142].

Поколение 5

10/9. Валентина Сергеевна (04.02.1898, Москва (на надгробии – 17.02.1898) – 07.07.1985, Рим).

Метрическая книга Спиридоновской за Никитскими воротами церкви г. Москвы за 1898 г., запись № 5: 04.02.1898 незаконно родилась, 15-го крещена Валентина. Родительница: австрийская подданная девица Раиса Шиндлер православного вероисповедания. Восприемники: потомственный дворянин Феликс Иосифович Маковский и Смоленской губернии вяземская мещанка Ольга Лаврентиева Пенязева^[143].

Муж: Игорь Святославович Володимеров (14.04.1882 – 16.04.1972, Йоханнесбург).

Родился 14 апреля 1882 г., крещ. 26-го Игорь. Родители: дворянин Орловской губ. Волховского у. села Струкова Святослав Александрович Володимеров и жена его Мария Александровна. Восприемники: товарищ прокурора Московского окружного суда титул, сов. Стефан Стефанович Хрулев и камер-юнкера Высочайшего двора Михаила Сергеевича Сухотина жена Мария Михайловна^[144].

11/3. Татьяна Сергеевна (23.03.1901 —?). Крещена в православную веру в Баварии в Мюнхене^[145].

Муж (02.10.1916): Лев Владимирович Мысовский (06/18.02.1888, Саратов – 29.08.1939, Ленинград).

Лев Владимирович Мысовский. ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 51158. Св. 2474. Л. 24

Венчание 2 октября 1916 г.: жених: оставленный при Императорском петроградском университете по кафедре физики Лев Владимирович Мысовский, правосл. вероисповед., первым браком, жительствует в г. Петрограде, 28 лет; невеста: княжна девица Татиана Сергеевна Щербатова, правосл. вероисповед., первым браком, жительствовала до ныне по Новинскому бульвару дом 101, 15 лет, 6 месяцев и 9 дней. Поручители: по женихе – оставленный при Императорском петроградском университете по кафедре физики Кирилл Феодорович Нестурх и доктор медицины статский советник Михаил Григорьевич Пресницкий; по невесте – сын д.с.с. Сергей Владимирович Мысовский и почетный гражданин Виктор Иванович Розанов^[146].

Брак расторгнут по постановлению 2 отделения народного суда Петроградской стороны от 18 июля 1921 г., постановление о разводе 17 октября 1922 г. Фамилия при разводе оставлена Мысовская. Сын оставлен при матери^[147].

Сын их: Сергей Львович Мысовский (11.07.1917 —?).

Род. И июля 1917 г., крещ. 28-го Сергий. Родители: оставленный при Петроградском университете Лев Владимирович Мысовский и жена его Татиана Сергеевна. Восприемники: д.с.с. Владимир Мануилович Мысовский^[148] и княгиня Полина Ивановна Щербатова^[149].

Володимеровы

Поколение 1

1. Святослав Александрович (03.11.1867¹ – 13.03.1917^[150] ^[151]).

Внесен в д.р.к. Орловской губ., в VI часть. Окончил университетское отделение Лицея памяти цесаревича Николая в Москве (1887), коллежский асессор (1907), орловский уездный предводитель дворянства, депутат 3-й Государственной Думы от Орловской губ., с 09.03.1915 г. и.д. томского вице-губернатора^[152]. Публицист.

Жена (02.06.1891): Мария Александровна Хрущева.

Поколение 2

2/1. Игорь Святославович (14.04.1892, Москва – 16.04.1972, Йоханнесбург, ЮАР).

Родился 14 апреля 1882 г., крещ. 26-го Игорь. Родители: дворянин Орловской губ., Волховского у., села Струкова Святослав Александрович Володимеров и жена его Мария Александровна. Восприемники: товарищ прокурора Московского окружного суда титул, сов. Стефан Стефанович Хрулев и камер-юнкера Высочайшего двора Михаила Сергеевича Сухотина жена Мария Михайловна^[153].

Студент. Гардемарин флота. Сдал офицерский экзамен в 1917 г., мичман. В Вооруженных Силах Юга России и Русской армии. К лету 1921 г. в Константинополе^[154].

Жена: княжна Валентина Сергеевна Щербатова (04.02.1898, Москва (на надгробии -17.02.1898) – 07.07.1985, Рим).

3/1. Наталия Святославовна (*10.03.1893).

Муж: Владимир Николаевич Шеншин (06.10.1880 -13.03.1918, Кубанская обл., ст. Новодмитровская).

Венчались 3 февраля 1914 г.: жених – мценский уездный предводитель дворянства Орловской губ. коллеж, асессор Владимир Николаевич Шеншин, правосл. вероисповед., первым браком, 33 л.; невеста: потомственная дворянка Орловской губ. девица Наталия Святославовна Володимерова, правосл. вероисповед., первым браком, 21 г. Поручители: по женихе – гвардии штабс-капитан в запасе Борис Николаевич Шеншин и воспитанник Императорского Лицея в память цесаревича Николая граф Николай Сергеевич Коновницын; по невесте – потомственный дворянин Лев Львович Кисловский и воспитанник Императорского Лицея в память цесаревича Николая потомственный дворянин Игорь Святославович Володимеров^[155].

Из дворян Орловской губ. Воспитывался в С.-Петербургском университете по историко-филологическому факультету. В службу вступил вольноопределяющимся на правах 1 разряда по образованию канониром в 4 батарею Гвардейской Конно-Артиллерийской бригады 31.08.1903; произведен в бомбардиры 24.12.1905; произведен в младшие фейрверкеры 20.03.1904; выдержал экзамен а прапорщика запаса полевой артиллерии 16.07.1904; уволен в запас армии 01.09.1904; высоч. приказом 03.11.1904 произведен в прапорщики запаса полевой конной артиллерии; призван на действит. службу в 36-ю Артиллерийскую бригаду 01.05.1905; в следствии демобилизации 36-й Артиллерийской бригады уволен в запас армии по полевой конной артиллерии и исключен из списков бригады 11.01.1906 Высочайше пожалована темнобронзовая медаль для ношения на груди на ленте составленной из александровской и георгиевкой в память войны с Японией в 1904–1905 гг.^[156].

Мценский уездный предводитель дворянства. Тульский вице-губернатор в 1916–1917 гг. Участник Ледового похода.

4/1. Мария Святославовна (* 06.04.1894)

5/1. Ирина Святославовна (* 08.06.1897)

Муж: Леонид N. Корсаков.

Поколение 3^[157]

6/2. Татьяна Игоревна (13.05.1924 – 05.09.2006).

Муж (1949): Фёдор Сергеевич Левшин (23.11.1908 – 18.01.2000).

Дочь: Вера (*1952). Муж: Джефф Уильямс. У них 2 сына: Федор, Ян Николай.

7/2. Святослав Игоревич (05.02.1927 —?).

Жена 1: Камилла Беллуцци (* 1930).

Жена 2: Мэри NN.

8/2. Сергей Игоревич (05.10.1930, Париж – 31.03.1996, Рим).

Жена 1 (19.12.1955): маркиза Мария-Тереза-Джулия Кавалькабо-Мизуракки-Фратта (22.08.1933, Рим – 07.01.1998). Разведены.

Жена 2: Ингрид Штилер фон Гейдекампф (02.06.1937, Майнц – 09.07.2004, Рим).

Поколение 4

9/7. Александр Святославович (*21.12.1950).

10/7. Андрей Святославович.

11/8. Алессандра (Ася) Сергеевна (*31.01.1957).

Муж 1: Стефано Мария Чикконетти (*13.01.1940, Рим).

Сыновья: Джорджио (*1980) и Клаудио (*1981).

Муж 2 (29.06.1989): Джулио 6-й герцог Грациоли (*10.06.1943, Рим).

Дочь: донна Анастасия Грациоли (*11.08.1986).

12/8. Татьяна Сергеевна (22.07.1958 – 29.07.2009).

Муж: Лео Серанджели.

Сын: Марко.

13/8. Алессандро (Алессио) Сергеевич (*13.01.1961).

Жена: Франческа Нольфо.

14/8. Деметрио (Дмитрий, Титти) Сергеевич (*11.05.1962).

Жена: Кристина Джильи.

15/8. Ирене (Ирина, Мимми) Сергеевна (*28.02.1963).

Муж 1: Джулио Чеккини Саулини.

Дети: Анна, Алессандра и Бенедетта.

Муж 2: Лука Марони.

Дети: Беатриче и Николо.

Поколение 5

16/9. Андреа.

Муж: Андрес Исаков.

17/13. Валентина Нольфо.

18/13. Елена Нольфо.

19/13. Алессандро Нольфо.

20/14. Леоне.

Розановы

Поколение 1

1. Михаил (? – до 1872).

Коллежский регистратор.

Жена: Анна Ефимовна

Поколение 2

2/1. Иван Михайлович.

На 1871, 1872 и 1876 – губернский секретарь, письмоводитель уездного казначейства (г. Кашира и Каширский уезд)¹.

Жена: Наталия Ивановна.

3/1. Агриппина Михайловна (ок. 1843 – 28.12.1908).

Возможно она: Умерла 28 декабря 1908 г. дочь коллежского регистратора Агрипина Михайловна Розанова, девица, 65 лет, умерла в г. Москве, погребена 30-го на городском кладбище г. Каширы на основании открытого листа, выданного московским градоначальником от 29.12.1908 г. за № 34861^[158] ^[159].

Поколение 3

4/2. София Ивановна (ок. 1871 —?)

Муж (26.01.1896): Анатолий Борисович Беккер (1859 – до 191З^[160])

Венчание 26 января 1896 г.: жених: заштатный канцелярский служитель Рязанского губернского правления дворянин Анатолий Борисович Беккер, правосл., вторым браком, 38 л. невеста: дочь губернского секретаря девица София Иоанновна Розанова, правосл., 25 л. Поручители: по женихе – московский мещанин слободы Крымских Лужников Тарасий Адрианов Богданов и титулярный советник Александр Владимирович Иванов; по невесте – конной артиллерии штабс-капитан Николай Николаевич Макаров и сын губернского секретаря Викторин Иоаннович Розанов^[161].

Брачный обыск от 26 января 1896 г.

Жених: заштатный канцелярский служитель Рязанского губернского правления дворянин Анатолий Борисович Беккер, жительствует в приходе сей церкви, вдов после 1-го брака. Представил аттестат, выданный из Рязанского губернского правления 03.10.1878 г. за № 11355.

Невеста: дочь губернского секретаря София Иоанновна Розанова, жительствует в приходе сей церкви. Представила свидетельство, выданное из Каширского уездного полицейского управления от 27.01.1893 г. за № 274^[162].

Дети их:

1. Татьяна Анатольевна Беккер (1896 – 09.08.1898).

Умерла 9 августа 1898 г. дворянина Анатолия Борисовича Беккера дочь-младенец Татиана, 1 г. 11 мес., от копиллярного бронхита, погребена 11-го на Семеновском кладбище^[163].

2. Борис Анатольевич Беккер (26.03.1898 —?).

Род. 26 марта 1898 г., крещ. 31-го Борис. Родители: заштатный канцелярский служитель Рязанского губернского правления дворянин Анатолий Борисович Беккер и София Иоанновна. Восприемники: потомственный почетный гражданин Викторин Иоаннович Розанов и дочь губернского секретаря Валентина Иоанновна Розанова^[164].

5/2. Викторин / Виктор Иванович (16.12.1872 —?).

Род. 16 декабря 1872 г., крещ. 17-го Викторин. Родители: губерн. секр. Иван Михайлович Розанов и жена его Наталия Ивановна. Восприемники: коллежский секретарь Николай Иванович Орлов и коллеж, per. вдова Анна Ефимовна Розанова^[165].

Жена (27.09.1902): Ольга Никитина Макарычева (1876 —?).

Венчание 27 сентября 1902 г.: жених: сын губерн. секр. Викторин Иванович Розанов, первым браком, 29 л.; невеста: фельдшерицы Старо-Екатерининской больницы из крестьянок Ярославской губ., Ростовского у., Дубровской вол., дер. Деревень девица Ольга Никитична Макарычева, 26 л. Поручители: по женихе – вольноопределяющийся 2-й Инженерной дистанции Николай Иванович Шарый и коллеж, асессор Александр Владимирович Иванов; по невесте – практикант Императорского инженерного училища Петр Павлович Смиренкин и Ярославской губ., Ростовского у., села Деревни крестьянин Сергей Никитич Макарычев^[166].

6/2. Валентина Ивановна (27.01.1875 —?).

Род. 27 января 1875 г., крещ. 28-го Валентина. Родители: губерн. секр. Иван Михайлович Розанов и жена его Наталия Ивановна. Восприемники: канцелярский служитель Тульского окружного суда Федор Иванович Соловьев и жена коллежского регистратора, вдова Екатерина Васильевна Попова^[167] ^[168].

Незаконорожденный сын: Род. 6 марта 1900 г., крещ. 14-го Георгий. Родители: из приюта Абрикосовой, в доме Финогенова дочь губернского секретаря девица Валентина Ивановна Розанова. Восприемники: Императорского московского технического училища IV курса студент, из дворян Владимирской губ., сын титулярного советника Владимир Николаевич Аляев и дочь губернского секретаря Пелагия Ивановна Розанова¹¹. Умер 21 августа 1900 г. дочери губернского секретаря девицы Валентны Ивановны Розановой незаконорожденный сын младенец Георгий, по крестному отцу, Владимиров, 5 мес., от катара кишек, погребен 22-го на приходском кладбище^[169].

Муж: Евгений Владимирович Скопиченко.

Дети их:

1. Иларий Евгеньевич Скопиченко (06.09.1901 —?)

Род. 6 сентября 1901 г., крещ. 8-го Иларий. Родители: студент Московского технического училища сын майора Евгений Владимирович Скопиченко и жена его Валентина Ивановна. Восприемники: дворянин Николай Иванович Шарый и Калужской губ., Боровского у., Рощинской вол. и дер. крестьянская жена Капитолина Трофимовна Рязанцева^[170].

2. Анна Евгеньевна Скопиченко (25.11.1902 —?)

Род. 25 ноября 1902 г., крещ. 19 декабря Анна. Родители: студент Императорского московского технического училища по словесному заявлению инженер-механик Евгений Владимирович Скопиченко и жена его Валентина Ивановна. Восприемники: князь Сергей Александрович Щербатов и коллежского асессора жена Зинаида Стефановна Иванова^[171] ^[172].

6/2. Пелагия Ивановна (27.04.1880 (на надгробии 10.02.1882) – 23.04.1966, Рим) Род. 27 апреля 1880 г., крещ. 29-го Пелагия. Родители: губерн. секр. Иван Михайлович Розанов и жена его Наталия Ивановна. Восприемники: канцелярский служитель Тульского окружного суда Феодор Иванович Соловьев и коллежского регистратора дочь девица Агриппина Михайловна Розанова¹³.

Муж (07.11.1904): князь Сергей Александрович Щербатов (06.07.1874 – 23.05.1962, Рим).

Поколение 4

7/5. Галина Викторовна (07.04.1903 —?)

Род. 7 апреля 1903 г., крещ. 11-го Галина. Родители: сын губернского секретаря Викторин Иванович Розанов и жена его Ольга Никитична. Восприемники: Ярославской губ., Ростовского у., Дубровской вол., села Деревин крестьянин Сергей Никитич Макарычев и московская мещанка Бронной слободы Александра Васильевна Одинокова^[173].

8/5. Наталия Викторовна (27.08.1908 —?)

Род. 27 августа 1908 г., крещ. 9 сентября Наталия. Родители: сын губернского секретаря Виктор Иванович Розанов и жена его Ольга Никитична. Восприемники: инженер-механик поручик запаса флота Евгений Владимирович Скопиченко и княгиня Пелагея Ивановна Щербатова^[174].

Примечания

1

Babú era una gran dama. Diario di una principessa russa. Responsabile della pubblicazione Assia Grazioli [Бабу была гранд-дамой: Дневник русской княгини. Ответственная за публикацию Ася Грациоли], 2014. Заметим, что все-таки этот текст не является «дневником» в строгом смысле этого слова, а его автор – не княгиня, а княжна (ит.: principessina).

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация