Остроумов (fb2)

Остроумов [litres] 1493K - Дмитрий Александров (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Дмитрий Александров Остроумов

* * *

Посвящается Александру Михайловичу Морозову, человеку, который любил книги

Часть 1

1. Возвращение

Купец первой гильдии Владимир Ростиславович Остроумов в очередной раз хлопнул узорчатой крышкой часов, опустил их в карман жилетки и подошел к зеркалу. «Да вроде хорош!» – сказал он вслух, поправляя запонки на концах воротничка. Фигура статная, уверенная. Сорочка оттенка лунного серебра, непременная серая жилетка. Каштановые волосы зачесаны назад, усы ракетопланом, аккуратная борода. В уголках глаз по паре морщин, но ведь с ними даже лучше – грустинку убирают, веселее делают. «Для шестого десятка хорош!»

Остроумов решительно повернулся к зеркалу спиной, вновь вытащил часы и, на сей раз не раскрывая их, щелкнул спрятанной в углублении кнопкой. За дверью кабинета послышались тихие, чуть торопливые шаги, и в комнату вошел Ятим, домовой автомат.

– Яшка! Вели молоть кофей. Тот, который Киселецкий привез, в синей жестянке.

Домовой на каждое слово моргал большими глазами, показывая свое внимание. Был он удивительно похож на человека – юноша юношей, ловкий, мягкий, невозможно было даже подумать о металлических деталях, двигателях и проводах, спрятанных в его теле.

Купец поднял голову, задумавшись о чем-то далеком. Снаружи донесся сигнал извозчика, и Остроумов, словно разбуженный этим звуком, снова повернулся к автомату.

– Ты вот что, гляди, чтобы ничего марсианского сегодня не было. Важное дело. И чтобы другие, значит, тоже глядели.

– Хорошо, Владимир Ростиславович, исполним, – тихим, ясным голосом ответил автомат. – Прикажете идти?

– Да, ступай. Должны уже скоро быть. Все готовы, и все готово.

Дверь тихо затворилась. Купец, словно журя себя за лишние слова, покачал головой: «Суетишься… Ну, в такой день дозволено и посуетиться».

Человеком Остроумов считался ярким и щедрым на эмоции, хотя умел, когда надо, обернуться холодным и расчетливым дельцом. Происходило это порой так быстро, что могло на людей, его не знающих, произвести впечатление весьма пугающее.

Сегодня он ждал встречи с Ермаковым, капитаном Императорского корпуса дальних изысканий, который вернулся три дня назад из большой экспедиции, отбыл с командой положенный карантин, прошел все обследования и сейчас летел на красном автожире из Домодедовского космопорта сюда, на Новую Якиманку, в усадьбу Остроумовых.

* * *

Шумное Домодедово осталось позади. Автоматы в синих комбинезонах с вышитыми серебром эмблемами – орлами и стрелами – уже завели катер в ангар и будут проверять теперь каждый винтик, каждый проводок и каждую пядь обшивки корпуса. «Такая же забота сейчас и на орбите. Добрый «Витязь», отдыхай, дорогой мой, любимый!» – так думал Ермаков, и губы его чуть шевелились.

Закончилось! Можно наконец расслабиться, сбросить с себя напряжение, не пропадавшее ни на минуту долгие семь месяцев. Ответственность за команду и корабль, ясное осознание того, что нет рядом помощи и в твоих руках только то, что есть на корабле, и сам корабль, – с такой мыслью просыпался и засыпал он всю экспедицию.

Иван Ермаков, капитан корвета «Витязь», командир трех и участник восьми межгалактических экспедиций, герой Русско-марсейской войны, не отрываясь смотрел на пролетающие под ним предместья старой столицы, большой Москвы. Его лицо, выглядящее старше своих пятидесяти девяти, несло на себе и приличное количество морщин, и загар, какой не получить на Земле, и ожог на щеке – след встречи со смертельно опасным обитателем далекого мира. Было в нем все, что ожидаем мы, начитавшись известных книг, увидеть в капитане звездного корабля: аура мудрости, воли и доброты, русые волосы, борода-якорь, ямочки по краям прямого рта, острый взгляд, блестящие серые глаза, не теряющие даже сейчас, в часы покоя, известного капитанского прищура.

Если для Остроумова время текло медленно и было похоже на густой мед, наполненный сложными ароматами воспоминаний, то для Ермакова неслось оно сейчас стремительно, и нужно было прилагать усилия, чтобы звуки, предметы – все, что его окружало, – воспринимались частью реальности, а не частью сна.

Неделю в таком состоянии пребывал каждый человек, вернувшийся из долгого космического путешествия. Это состояние называли «космической болезнью», и хотя ученые давно искали медицинское объяснение этому феномену, до сих пор никто не смог выдвинуть убедительную гипотезу его происхождения, а уж тем более предложить эффективную терапию.

Все мешалось в голове Ермакова. Личная история со всеми ее трагическими моментами сплелась с историей империи. Капитану казалось, что он прожил уже две-три сотни лет, а знание о своей настоящей жизни – выдумка разума, мираж. И вместе с тем Ермаков понимал, что это не мираж, а всего лишь космическая болезнь, к которой невозможно привыкнуть.

Строительство оземельных станций на Венере и Марсе, первые звездные корабли, искривители, первые колонии у других звезд, в других галактиках… Время неслось стремительно, мир рос, расширялся с такой скоростью, что сложно было за ним уследить. Каждый раз, возвращаясь домой, Ермаков будто пытался нагнать убежавшее вперед время: покупал ежемесячные журналы, читал новости на экране карманной машинки.

Человечество одновременно любило прогресс и страшилось его. Люди старались всеми силами сдерживать лавину изменений, новым изобретениям придавались старые, привычные формы, прогресс шагал рука об руку с традициями… и все же менялся сам человек. «Человеку до́лжно приспосабливаться к тому, чего не в силах он поменять, но до́лжно менять то, что в его силах, и силы эти следует увеличивать каждый прожитый день», – так сказал однажды академик Вышеградский. Но как же приспособиться к тем изменениям, которые производим мы сами над собой?

Рядом с Ермаковым сидел Дмитрий Волховский, человек, которому капитан был обязан жизнью. Тогда, на Андреевских Топях, его первый помощник (в свои двадцать семь имевший за спиной приличный послужной список, но все же впервые оказавшийся за Светлым поясом), не колеблясь ни секунды, бросился с голыми руками на инопланетное чудовище. Лишь благодаря его внимательности, ловкости и храбрости остались они живы. Высокий, широкоплечий, с темными, почти черными волосами, красивым прямым лицом, обыкновенно выбритым до совершенной гладкости, привыкший не показывать лишних эмоций и не говорить лишних слов, но всегда готовый действовать, будто боевая пружина взведенного оружия, – настоящий офицер флота… Но все же был он романтиком, служил не ради службы, что иногда случается, а ради космоса.

Весенние поля, уже покрытые бархатом всходов, раскинулись вдоль рукотворной реки. Домики с рыжими, зелеными или блестящими голым металлом крышами вытянулись двумя рядами вдоль дороги. Дорога бежала через поля, и легкая небесная машина несла своих пассажиров вдоль нее к Старой заставе. Начался большой лес – еще не темный, а приветливый весенний лес, полный пробудившейся жизни: родной земной жизни, птичьих голосов, журчащих ручьев, запахов. Шершавая кора, покрытая бородой мха, гибкие ветви с молодыми листочками, сухая прошлогодняя трава под ногами…

Чем сильнее отдаляется человек от Земли, тем чаще образы родной природы (разные для каждого и вместе с тем понятные каждому) посещают его, человека, во снах. Ермаков мальчишкой бегал по апрельскому лесу с рогаткой, искал в ручье чертовы пальцы – панцири доисторических моллюсков, – вечером готовил с приятелями картошку в углях… Неужели это он, тот самый Ванька из Белозерки, теперь капитан большого звездного корабля?

– Прилетели, ваше высокоблагородие!

Голос пилота, воздушного извозчика.

Ермаков пригладил чуть вьющиеся и оттого непослушные волосы и взглянул на своего помощника.

– Вот дела – уже усадьба! Быстро мы, Дмитрий Алексеевич, быстро… Кажется, минуту летели, самое большее две.

Лейтенант кивнул:

– Непривычно.

– Такая штука – это время, боимся мы его и зависим от него… Идемте, нас уже встречают!

По широкой, мощенной шершавой желтоватой плиткой дорожке к ним спешили два автомата.

Усадьба Остроумовых выстроена была в новом баженовском стиле, бывшем не в широкой моде в империи, но любимом московским купечеством. Стены из темно-красного кирпича украшали светлые каменные орнаменты, напоминающие теремные кружева. Из того же камня выполнена была массивная окантовка окон. Окна второго этажа накрывали резные арки с гирьками. Поверх арок двух центральных окон располагался барельеф, изображавший смотрящих друг на друга змеек в обрамлении из дубовых листьев – отражение купцовского дела, которое в первую очередь составляла торговля духами, а во вторую – мылом и разными снадобьями для красоты и здоровья.

– Ваня! Живой! Дай же обнять тебя!

Остроумов, дождавшись, когда его друг переступит через порог, сгреб его в крепких объятиях. Оба хлопали друг друга по плечам, словно проверяя, действительно ли они увиделись после всех перипетий, тревожных посланий через миллионы световых лет, а временами и леденящего молчания. Ермаков почувствовал себя наконец живущим здесь и сейчас, землянином на Земле.

Спохватившись, он отступил в сторону, приглашая своего спутника пройти вперед.

– Прошу прощения, я не представил мою компанию. Дмитрий Алексеевич Волховский, помощник капитана.

Остроумов бросился к космоплавателю и принялся трясти его руку, повторяя тихо, почти шепотом: «Спасибо тебе, сынок, спасибо!» Затем повернулся, представляя стоящих чуть поодаль домашних:

– Моя супруга, Анна Константиновна. Старшая дочь наша, Ярослава. Большая, между прочим, поклонница космических романов!

Кланяясь, девушка произнесла: «Ну что вы…» – но так тихо, что никто не смог это услышать.

Гости обсуждали что-то с хозяйкой дома, а Ярослава все никак не находила сил подойти к ним.

С детства сложно давалось ей общение, а каждый выход в свет, будь то театр или приемы, становился испытанием. Отец говорил: «Пускай тебе в обществе невесело – такое может быть и бывает со многими. Но это необходимо, ибо характер и навык живого общения совершенно образуются только в обществе, уединение с книгами никак не может их дать». Родившись в семье купца, девушка имела достаточно свободы, во всяком случае, домашнее воспитание не ставило целью насильно привить ей те или другие интересы. Ярослава не злоупотребляла этой свободой, не отвергала общество, окружавшее семью Остроумовых, но на чужих смотрела как на персонажей романов, то есть издалека.

Ей шел двадцать второй год. Высокая, с правильным, простым лицом, прямыми, в отца, волосами пшеничного оттенка, заплетенными в косу, – она казалась самой себе непривлекательной и даже грубой. Ее сравнивали с отцом, сестру – с матерью, и Ярослава была и рада, и не рада такому сравнению. Она любила отца и во многих вопросах принимала его сторону, но при этом завидовала внешности сестры, обладавшей более тонкими, даже хрупкими и несколько болезненными, но оттого как раз имеющими очаровывающую силу чертами.

Гости поднялись на второй этаж. Девушка все стояла и смотрела им вслед, когда мать тронула ее за руку.

– Все ли в порядке? Тебя как будто напугало что-то…

– Нет, мама, не напугало. Все хорошо.

– Вот и славно. Отец так ждал возвращения Ивана Игоревича, а после известия о том, что нет от них сигналов, совсем стал не свой, спать и работать не мог трое суток.

Всегда серьезные, как бы укоряющие глаза – черта, которую сама Анна Константиновна объясняла тем, что выросла в семье офицера, урожденного петербуржца, и многие привычки незаметно для себя она переняла от него. Ольга, младшая дочь, не любила этот взгляд, а Ярослава его не замечала, как будто понимала, что за ним нет никакого особого послания и мать не сердится.

– Тебе я старалась не открывать это… – продолжила Анна Константиновна. – А впрочем, ты наверняка видела новости про «Витязя». Как хорошо, что все закончилось… Я не люблю эти экспедиции. Знаю, ты этого пока не разделяешь, но ведь ни одна не обходится без того, чтобы кто-нибудь не погиб. И если среди смельчаков – а они, конечно, все смельчаки! – случится быть твоему знакомому, ты тоже перестанешь их любить.

Ярослава кивнула, хотя насчет космических путешествий давно имела собственное мнение, противоположное мнению матери.

Она осталась одна. Мимо неслышно прошел Антип, автомат-лакей. Со стороны кухни послышалось восклицание матери, чем-то недовольной. Ярослава отчего-то улыбнулась, тут же устыдилась этой улыбки и направилась в свою комнату.

Девушка все никак не могла выкинуть из головы образ Волховского – офицера в белоснежном парадном кителе, с волевым лицом и грустными глазами. Ей теперь хотелось поскорее уединиться, чтобы пересмотреть на машинке старые новости и узнать о нем что-нибудь.

Волнение старшей дочери не смогло укрыться от Анны Константиновны. Причина его была как будто понятна, и можно было бы предаться размышлениям о том, что такое офицер дальнего флота и какой риск есть для ее дочери в такой партии. Но в этот день другое занимало сердце хозяйки.

Отдавая приказания кухонным и горничным, она то и дело доставала из футляра машинку и, включив движением безымянного пальца экран, быстро листала сообщения. Подавив вздох беспокойства, снова возвращалась она к праздничной суете, стараясь забыться в делах и тем самым отогнать свои тревоги.

* * *

Остроумов пропустил гостей вперед и повернул голову филина, небольшой статуэтки, прятавшейся в стеновой нише и открывавшей дверь кабинета, – милого маленького чуда, которое он устроил у себя как раз на случай таких приемов.

– Милости просим! Устраивайтесь без стеснения! Мои автоматы варят чудесный кофей, а мы, пожалуй, проговорим не меньше часа. Я прикажу подать сюда?

Путешественники уселись в мягкие кресла из светлого резного дуба, обитые кожей оттенка жженой умбры с карминовым отливом. Все решили пить кофе (или, как на старый манер говорил Остроумов, «кофей»).

Трудно себе представить, чтобы в былые времена употребляли кофе перед обедом или ужином. Однако с появлением так называемого снегиревского кофе напиток этот стал обыкновенным и перед трапезой, тем более что врачами действо это всячески приветствовалось.

Автоматы устроили столик, принесли поднос с дымящимися чашками, пузатой сахарницей и тремя сиропницами с мятным, карамельным, ванильным сиропами. Чашки были из тонкого фарфора, черного, украшенного изящными золотыми кудринами, с ручкой-змейкой, склонившей головку набок и смотрящей на пьющего.

– Какой чудесный прибор! И кабинет – одно изумленье! – произнес Волховский весьма искренне.

– Право, пустяки! – ответил купец, про себя отметив манеры молодого офицера: и комплимент, и верно взятую с блюдцем чашку, и меру паузы во всех этих действиях.

«А по рассказам Ивана, горяч душой. И вовсе не горяч, а более похож на человека долга, чести и манер», – подумал Остроумов.

Сам он позволял себе погорячиться или увлечься, но сознавал это вполне и видел всегда тому пределы, знал, что называется, место и время. И по законам, которые ведомы лишь докторам, изучающим человеческие души, его привлекали люди холодные и строгие.

Ермаков отхлебнул горячего напитка и довольно зажмурился.

– Неужто венерианский?

– Он самый! Пока вы летали, прибыла партия. И знаешь, кто там всем заправляет?

– Кто же?

– Киселецкий!

– Кисе… Васька Киселецкий?

– Он!

– Я помню его у нас на углу, простым торговцем… Как же их звали, эти сладости…

– «Ю-Питерские»!

– Точно, «Ю-Питерские», с большой литерой «П»! С адмиралтейством на фоне Юпитера. Нет, ты гляди каков!

– А то! Целым куполом, считай, заправляет! Разбогател!

– Ну, Васька всегда денежки любил. Но, кстати, не жадничал, помогал, если кто в нужде оказывался.

Ермаков отпил еще и, поставив чашку обратно, наклонился чуть в сторону Остроумова и спросил, понизив голос:

– Володя, ты прости мою бесцеремонность, но что же с младшенькой, Ольгой? Не видать ее. Уж не приболела ли?

– Здорова она, все с ней хорошо… Вот только… – Остроумов всплеснул руками, хлопнул себя по коленям. – Ах, это в двух словах не скажешь! Все хорошо!

Он налил в кофе мятного сиропа, перемешал, подул на темную гладь, отгоняя пузырьки, отпил сразу большой глоток, выдохнул и улыбнулся, чуть делано, как бы не допуская никаких сомнений в том, что все в его доме ладно и сложности – суть обычные житейские дела.

– Ваня, рассказывай скорее! Как же все случилось?

Ермаков взглянул на своего помощника, поправил манжеты и начал свой рассказ.

2. Десятая экспедиция «Витязя»

Прежде чем перейти к повествованию об экспедиции, уместно будет рассказать славную историю «Витязя», дабы читатель мог в полной мере оценить те усилия и масштабы человеческой деятельности, значимой частью и яркими представителями которой выпало стать Ивану Игоревичу Ермакову и его команде.

После того как в окрестностях Светлого пояса – сферы радиусом три мегапарсека – стали одну за другой открывать подобные Земле планеты, был образован Императорский корпус дальних изысканий. Штаб его обосновался на Земле, в Москве, а основу флотилии составили военные корветы. Главная причина такого выбора заключалась в том, что корвет был самым малым кораблем, на котором возможен монтаж лодыгинского искривителя. К тому же большая серия корветов, построенная в самом начале нового космического века, почти не отличалась своим устройством, имела одинаковые корпуса, была надежна, проверена временем, но для военной службы к тому времени порядком устарела.

«Витязь» был особенным кораблем, в своем роде памятником уходящей эпохе. Под командованием адмирала Камарова «Витязь» нанес на звездные карты Семилунск и Екатериномир, при его участии отвоевали поселенцы у ползариев Дальнекузнецк. Межгалактические странствия и опасные приключения оставляли порой на корпусе страшные отметины, и на стене центрального поста множились таблички с именами героев, сложивших жизни ради команды, корабля, свободы, знания, ради процветания империи и каждого ее жителя.

В тридцатые годы Корпус дальних изысканий начал пополняться кораблями, специально сконструированными для экспедиций. Несмотря на это, несколько корветов продолжали нести службу. Были у них свои преимущества, о которых любопытный читатель всегда может узнать из книг, этому вопросу посвященных.

Но помимо различных материальных соображений имело место кое-что особенное: некоторые корабли считались счастливыми, будто находившимися под охраной высших сил. В те моменты, когда неминуемо должны были они погибнуть, обстоятельства вдруг становились на их сторону. И раз за разом случались эти истории именно со старыми корветами. Можно возразить, что дело здесь вовсе не в удаче, а в том, что ею сумел воспользоваться капитан, или же посмотреть на эти чудеса под таким углом: будь на этом месте корабль более современный, не потребовалось бы и чудес. Все это отчасти справедливо. Но человеческая природа в любые времена одинакова. Людям требуется верить в удачу, в то, что есть для них надежда и там, где кончаются их возможности и отступают наука и техника.

Из пятерых остававшихся в строю корветов огонь войны пережил только «Витязь». В 70-х годах Корпус страдал от недостатка кораблей. «Витязь» прошел модернизацию и вернулся на службу.

25 октября 2890 года «Витязь» с командой из ста семи человек на борту вошел в искривитель, расположенный подле станции Порт-Арктур. Путь космоплавателей лежал к безымянной галактике в созвездии Центавра, на окраинах которой астрономы открыли две планеты, предположительно похожие на нашу Землю. Впервые человек направлялся к только что обозначенным звездным системам, не был еще установлен приемник-искривитель, не существовало точного маршрута через пространство Лодыгина. Пусты были карты новых, неоткрытых областей, и лишь несколько пометок на них обозначали те явные опасности вроде черных провалов и массивных звезд, которые были уже известны ученым.

Пространство Лодыгина – темная изнанка нашего мира, свернутого непостижимым для человеческого разума образом, обратная сторона космоса (или, как любят теперь писать в журналах, «сверхкосмос») – даровало людям возможность скорых путешествий по Вселенной. Оставим пока в стороне (что сделал и Ермаков) рассказ о том, как боролась отважная команда с красным туманом, как отказали генераторы в поле холода и только в последний момент на замерзающем корвете удалось механикам запустить их. «Витязь» уклонялся от вовремя обнаруженных наблюдателями вулкаров и притяжалей, штурманы денно и нощно анализировали карты, правя курс и порой одной лишь интуицией уводя корабль от столкновения с теми грозными силами, которые царствуют в чуждом человеку мире.

За сорок дней пронесся «Витязь» через одиннадцать миллионов световых лет и вынырнул в обычный космос неподалеку от первой своей цели – небольшой планеты, названной сначала Райским Садом. Вся она, как и предсказывали ученые, утопала в растительности. «Климат для жизни самый благоприятный. Следов цивилизации не наблюдаю. Атмосфера для дыхания человека не подходит, но данное препятствие легко может быть устранено за год работы оземельной станции. Отправляю на поверхность катер-челнок», – так радировал Ермаков на Землю.

Однако связь с катером сразу была потеряна. За густыми облаками не было никакой возможности разобрать, что же случилось на планете, что стало с двадцатью учеными, офицерами и матросами: катер попросту пропал с экранов радиоскопа. Ермаков принял решение тотчас лететь на поверхность. С собой он взял только троих имевших боевой опыт офицеров и пятерых матросов.

Место посадки в центре единственного материка, по всем измерениям видевшееся с орбиты твердью, оказалось глубоким болотом. Быстро найдено было место, где затонул первый катер, и спущен зонд, обеспечивший связь. Капитан и его команда начали готовить операцию по подъему. Работа шла в сложнейших условиях: второй катер вынужден был висеть в воздухе, а люди – прыгать по корням деревьев в герметичных костюмах, ежесекундно рискуя свалиться в клейкую субстанцию, из которой без посторонней помощи не выбраться. Имевшиеся на катере надувной спасательный плот и часть емкостей с кислородом и водой были превращены в понтоны, установлены были лебедки, дополнительной силы которых должно было хватить для вызволения скованного трясиной челнока.

Но в тот момент, когда команда спасателей готова была начать подъем, на них со всех сторон набросились ужасные существа, поначалу принятые за растения и до этого времени ждавшие удобной для атаки минуты.

– И вот эти адовы порождения окружили нас дюжиной! – взмахнул Ермаков рукой. – Нет, больше, больше их было! Сами по топи ходят как по лугу, быстрые, клювы у них, рук-ног по шесть пар, когти – что твой серп!

Он отпил кофе из заново принесенной автоматами чашки и промокнул губы платком.

– Ты, Володя, меня знаешь. Я всякого повидал и редко так расхожусь. Но здесь мои люди стояли беспомощные, шевелились уже под нами эти корни, и бог его знает что еще бы высунулось. Выхватили мы пистолеты, да на такой близости что от них толку? Уже рукопашная пошла. Они, эти штуки, как из палок сделаны. Матроса моего прихватил один, костюм ему разорвал. Я туда. Кортиком колю – как в дерево бью. Но оттащил. Упали мы на понтон, из плота надутый. «Только не здесь, приятель! – думаю. – Не дам я тебе, инопланетной твари, понтон повредить! Лучше утону с тобой, поганцем, вместе!» Держу его за руки-палки, а два когтя уже у самого горла моего. И тут Димка!

Ермаков взглянул на помощника, который готовился стойко перенести самое, быть может, сложное испытание для человека его склада.

– Бросился к нам, ударил чудище в центральную его ветвь… или пускай будет ствол. В этот ствол ударил. Сразу оно сжалось, как паук над огнем! «Бейте, – кричит, – в красный узел! Там у них слабина!» Тут уж мы показали, что такое флот! Всех за три минуты отправили куда положено! И Димка был просто тигр – нет, барс – в белом костюме!

Остроумов слушал рассказ затаив дыхание, не смея вставить слово и лишь кивая или хватаясь в самые острые моменты за бороду. Зная уже в общих чертах произошедшее из газет и междусети, он не мог не пережить все заново, так, как если бы сам находился в то время на чужой планете.

– А что же тот матрос? С порванным костюмом, – подавшись вперед, спросил он, нахмурившись.

– Быстро в катер донесли, спасли. Он молодцом держался, хитро так лег, чтобы не тонуть и кислород не терять. Мои ребята паники не ведают! А вот с первого катера один матрос, Андрейка, погиб.

Ермаков сжал губы и посмотрел в окно.

– Младший. По возрасту младший, понимаешь?.. Такие дела. В первый челнок его брать было против правил – опыта недоставало. Но он так упрашивал… Сели они на болото, а оно странное, очень странное. Сначала вроде плывешь, даже стоишь на нем, а потом вдруг тонешь. Резко пошло все вниз, он не успел заскочить и закрыл люк снаружи. Знаешь же, там есть ручка. Думал, конечно, выплыть, да вот… потонул. А команду спас, поскольку ежели сразу не закрыть, то после уже не выйдет.

На минуту в комнате воцарилась тишина. Все трое чувствовали, что так надо, правильно. Наконец капитан вздохнул.

– Царствие ему небесное. Я государю направил вместе с рапортом предложение планету из Райского Сада переименовать в Андреевские Топи. А дальше была Сиренея…

– Наслышан уже, наслышан! – постарался бодрым тоном вывести беседу из туч тяжких воспоминаний обратно, в ясную синеву радостной встречи, Остроумов.

– Во всем чудеснейшее место! Скажи, Дмитрий Алексеевич?

– Точно так. Чуть полегче Земли. Дышится свободно без всяких костюмов.

– И повсюду луга сиреневые, как в сказке! У меня, кстати, подарок есть. Не думал же ты, что я без сувениров к тебе?

Ермаков взял со столика оставленную там ранее небольшую шкатулку, сделанную из темного дерева. Все встали. Капитан распахнул крышку. Внутри, в бархатных углублениях, покоились три маленьких сосуда. Он протянул шкатулку купцу.

– Подземные ключи Сиренеи! Воды, текущие там из стен пещер. Замечательное местечко! Пока я не рассказывал о нем, только в рапорте… Нет, погоди, сейчас не открывай! После оцени. Добро?

Остроумов удивленно поднял бровь, прикидывая, куда клонит его друг.

– Добро! Спасибо тебе, Ваня!.. Что же, дамы нас, поди, заждались, пора к ним спуститься!

Купец щелкнул кнопкой на часах, подзывая домового.

– Яшка! Скажи, что мы идем!

За одетыми в богатый переплет окнами усадьбы по светло-синему московскому небу так же, как и тысячу лет назад, плыли ярко-белые облака.

3. Свет окон его

По правую руку от Тверской улицы в Москве располагается один известный переулок. Знаменит он в первую очередь трактиром на углу, притягивающим к себе всяческие происшествия и попадающим то в местные газеты, а то и на страницы межсетевые. Навещают его люди довольно известные, большей частью из музыкальных кругов, поэтических и так далее – то есть люди искусства.

Подальше от того трактира (имевшего, как и ныне, вывеску «Пиковский») находился в те годы трехэтажный доходный дом, архитектурой своей не примечательный, но вида богатого, с большим количеством прислуги. Принадлежал он вдове князя Липгарта, Антонине Павловне Липгарт. Уже несколько месяцев в этом доме занимал бельэтаж (а сказать правду – весь дом, ибо не пускали туда других постояльцев) молодой поэт и актер кинематографа космической популярности Евгений Радин.

Сын извозчика и мещанки, Радин успел за свое детство стать свидетелем достаточного количества больших и малых семейных трагедий. Отец пил, влезал в долги, волочился за женщинами, скандал следовал за скандалом. Семья жила бедно, постоянно переезжала с места на место в поисках нового пристанища, которое вскоре опять не могла оплачивать. Родителям приходилось упрашивать теток, дядек и бабок вступиться, и здесь ребенок, сам того не ведая, становился единственной причиной, по которой оказывалась помощь. А когда Радину исполнилось шесть лет, отец бросил семью и сбежал на Марс.

Мать Евгения была дальним потомком европейских норфинов, женщиной себялюбивой, с резким характером и тяжелой рукой. Слишком многое в сыне напоминало ей его отца, и по этой одной причине Евгений никогда не получал от матери той любви, которая является главной жизненной энергией любого ребенка и которая во многом определяет его характер.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Евгения, если бы сердобольные родственники не отдали его в Московское театральное училище. Здесь семена талантов, получив нужную почву, на глазах у всех произвели на свет цветок невероятной харизмы и обаяния. Цветок этот, однако, напитывали изнутри два главных желания, сложившихся из детства: желание богато жить и желание быть любимым. Кино дало Евгению Радину и первое, и второе.

В ночь перед приездом Ермакова через дорогу от дома вдовы, занимаемого Евгением, можно было заметить одинокую фигуру – молодую девушку, стоящую под сухой липой. На девушке было прямое черное платье с открытым вырезом каре на груди, по всей длине украшенное кружевными лентами. Через подол его проходил косой разрез, зашитый золотой нитью. Такой наряд был популярен у молодежи, именовавшей себя мрачниками. Волосы с переливом из медного в бордовый, сложная укладка с начесом и завитыми локонами, стянутыми сзади, украшения из марсианских рубинов, дорогая машинка последней модели в руках – все выдавало в ней девушку из состоятельной семьи. Взор ее был прикован к комнатам липгартовского дома, сияющим в ночи ярким электрическим светом.

С самого обеда сидели у Радина лицейский друг, рыжеволосый московский повеса Константин Залатаев, и три молодые девицы. Играли в карты, ели, выпивали, слушали, качая головами, рассказы Евгения о тяжкой актерской доле. Дождавшись, когда стихнет очередной приступ хохота над очередной вульгарной шуткой, высокая блондинка поймала руку Евгения.

– Женэ, Женэ! Теперь я тебе погадаю!

Женэ – так сегодня звали Радина. Одной из прихотей Евгения было давать себе новое имя на вечер. Женэ – псевдоним известного комика и актера, погибшего в год начала войны, всеми любимого толстяка в соломенной шляпе.

Радин отдернул руку, попытался застегнуть манжету, но тут же бросил это занятие.

– Люси, это скучно!

– Но ты же обещал!

– Евгеша обещал, а сегодня я не он. – Радин хлопнул в ладоши. – Это скучно! Разве ты не умеешь чувствовать, что для мужчины скучно, а что нет? – Он повернулся к двум девушкам, сидящим в обнимку на диване. – А вы умеете ли чувствовать?

Радин схватил за руку миниатюрную шатенку с большими, блестящими, уже не трезвыми глазами и заставил ее подняться.

– Ну, Дарья, отвечай: умеешь?

Из коридора донесся грохот, послышались ругательства. Дверь распахнулась, в комнату ввалился (точнее, вполз на четвереньках) Залатаев.

– Твои автоматы разбили выпивку. Давай их с крыши скинем.

– Нет, – коротко ответил Евгений и посмотрел на приятеля взглядом, каким взрослый смотрит на провинившегося ребенка. – Встань уже… И вот что… Будем танцевать! Движение – вот что не скучно для мужчины!

Ко второму часу ночи пришла кому-то в голову идея играть в переодевания. Были бесцеремонно разорены платяные шкафы с актерскими костюмами, которые держал у себя Радин, и еще долго мелькали в окнах тела – то разодетые пиратами или разбойниками, то полуголые. Седой эконом, безуспешно пытавшийся задремать в качающемся кресле в угловой комнате первого этажа, морщился от криков и никак не мог понять наказ хозяйки «во всем Евгеше способствовать, чтобы не знал он ограничений, кроме закона».

Невозможно красивый собой, высокий, широкоплечий, с несколько полными губами, широким подбородком и правильным прямым носом, блондин с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, которые он никогда не отводил первым, – таким Радина знали на тридцати двух планетах и нескольких десятках космических станций. Любой фильм с его участием неизменно собирал полные залы. Слава эта выросла прежде всего из ролей совершенно отрицательных. Ролей, как скажет человек, знакомый с кухней этого искусства, приговорных: легко могут они продлить тень сыгранного образа на всю карьеру, положим, понимаемы критиками и бог знает как влияют на отношение к актеру простой публики. Однако игра Радина раз за разом придавала этим образам неожиданных красок, выворачивала все так, что зритель начинал сопереживать, видеть даже в убийце человека и, к собственному удивлению, жалеть его. Сейчас, купаясь в славе самых разных видов, имея возможность развлекаться так, как желает его душа, Радин стал вдруг обнаруживать нечто тревожное, грозящее пошатнуть сами основы его сложившейся яркой жизни: эта жизнь начала ему надоедать.

Так и сегодня. Вдруг без причины Евгений разозлился. Только что он вместе с Костей Залатаевым, изображая тигра, гонялся за девушками, перебегал из комнаты в комнату, отталкивая с пути стулья, спотыкаясь, натыкаясь на углы… И вдруг встал прямо, подняв глаза к потолку, посреди большой гостиной и бросил в двери полосатую накидку.

– Мерзость.

Друзья непонимающими глазами уставились на него, стоящего в льняных брюках и распахнутой сорочке посреди комнаты. Радин обвел гостей хмурым взглядом и громким, чуть дрожащим и совершенно трезвым голосом произнес:

– Все это мрак, пурга и дым. Во мне их вовсе не осталось. Другого жду, хочу другим груди своей наполнить ярость. И ненавидеть я хочу то, что люблю душою всею, и… Убирайтесь! Пошли все вон! К черту, к черту!

Радин смахнул со стола карты, и они, будто сухие осенние листья, поднятые порывом ветра, закрутились в наполненном ароматами дорогого шампанского и ликера, застоявшемся, тяжелом воздухе и рассыпались по темному паркету. Залатаев, тоже бросив на пол свою накидку, подошел к Радину, явно намереваясь что-то возразить, но Евгений схватил его за ворот и поволок к дверям.

По переулку проехал извозчик. Свет фар скользнул по деревьям и выхватил из темноты шатающиеся фигуры, в сопровождении двух автоматов спускающиеся по ступеням. Мобиль, скрипнув шинами, развернулся, и фары оказались направлены точно на девушку, стоящую по-прежнему возле старой липы. Произошло это совершенно случайно, но было тотчас замечено всей компанией.

– Гляди, это Остроумова!

Девушка, которую Радин называл Дарьей, путаясь в складках платья и отталкивая руки подруг, обошла мобиль.

– Ты чего здесь забыла? Думаешь, нужна ему?

Ольга – а девушкой в черном платье действительно была младшая купеческая дочь – молчала, но не отворачивала головы и смотрела на существ (так она сейчас назвала их про себя), ей противных, чуждых, противоположных по духу и ничего не понимающих, паразитов, пользующихся слабостью Евгения. Мысли эти придавали ей сил, и нахмуренные брови над горящими ненавистью глазами демонстрировали эти силы столь очевидно, что вторая девица, качаясь и с трудом выговаривая слова, обняла подругу за шею и потянула в сторону улицы.

– Да п-пойдем уже, далась тебе эта моль!

Радин провожать не вышел. Через окна второго этажа слышно было, как укатил извозчик. В доме стало тихо и одиноко. Евгений докричался до автоматов и приказал открыть все окна. От гостей остался только воздух, пропитанный еще недавним весельем, и неясно было, когда он посвежеет настолько, чтобы не вызывать в груди какой-то непонятный комок животной ярости, ненависти ко всему сегодняшнему вечеру. Вокруг царил беспорядок, и надо было срочно приказать все убрать, но при этом не хотелось видеть и слышать эту уборку.

Радина охватило странное чувство страха и тоски. Он достал бутылку коньяка, отпил прямо из горла, сел посреди комнаты, поднял одну из карт. Из-под пятилучевых корон на него смотрели два бородатых короля, один – прямо, другой – вверх ногами, выглядывая из-под первого. Подле каждого сияло алое сердце. Так он просидел, должно быть, минут пять, затем бросил карту и лег.

Ему послышались легкие, осторожные шаги. Кто-то стоял в дверях, стоял и смотрел на него, и он чувствовал этот взгляд.

– Жан…

Так, по имени одной из прошлых ролей, называла его только Ольга. Он отчего-то сразу это принял, хотя обычно сам навязывал другим обращение к себе… Нет, было еще одно исключение – вдова с этим «Евгеша». Но это другое, это надо было терпеть.

Радин поморщился.

– Зачем ты пришла? Сегодня другой день.

– Не наш день, знаю. Я хотела просто посмотреть в твои окна.

– Какая глупость! И что ты увидела?

– Одиночество.

Радин повернулся и с удивлением посмотрел на девушку снизу вверх. Неожиданный и до невозможности острый, ловкий ответ как-то отрезвил его.

– Все равно это глупость. Хотя ты и права.

Ольга улыбнулась. Она села рядом, и минуту двое молчали, глядя в темное окно.

– Да, глупость, – наконец произнесла девушка, придвинулась к нему и положила руку ему на плечо. – Расскажи мне в стихах, какая это глупость. Сможешь?

Радин рассмеялся звонким долгим смехом. Затем попытался встать, но все вокруг него вдруг начало вертеться и качаться, паркет стал палубой корабля, брошенного в самый ужасный шторм. Он сделал шаг и упал бы головой точно на лежащего рядом бронзового амура, если бы девушка не подхватила его. Он сказал что-то еще, должно быть грубое или неприличное, и, кажется, бросил пепельницей в автомат, пришедший на вызов Ольги. На этом моменте занавес долгого дня опустился окончательно, и следующие одиннадцать часов Евгений Радин проспал, не помня и не чувствуя ничего.

4. Горенье чувств

Солнце катилось к закату, а вернее сказать, планета прятала от него в прохладу тени уставшую ото дня дольку. В парках распевались соловьи, по набережным тянулся легкий туман, в столице зажигали свет – начинался вечер.

Ольга возвращалась домой. Свернувшись на мягком диване электрического мобиля у двери, в углу, она смотрела на вечернюю Москву с тоской в сердце. Ей хотелось приказать отправиться к Лунному мосту, забраться на перила и сидеть там, держась за фонарь. Еще лучше, чтобы Жан-Евгений случайно увидел ее там, проезжая мимо – нет, лучше проплывая внизу по реке, – и чтобы ее силуэт отпечатался в его памяти навсегда. Извозчик по указанию Ольги ехал не через Моховую и Остоженку, а большим крюком, через Сергиевский мост. Встречные огни изредка вспыхивали за стеклами, заставляя блестеть полированное дерево и украшения. Звуки снаружи почти не проникали в салон, двигатель работал тихо. От этого все казалось ненастоящим, слишком комфортным. Мир стал картинкой, и девушка, желая приблизить к себе реальность, наклонила маленький рычажок, опускающий стекло… Прохладный воздух, предзакатное небо и шум города, бессмысленный и вечный. Ольга заслушалась его, представляя, что это шум моря и она брошена в него и плывет теперь в ночи, обреченно ожидая, когда разрешится ее судьба. Как выглядело бы ее платье? Хорошо ли? Подходящее ли это платье, чтобы плыть по воде? Одежда порой становится мерзкой, когда напитывается водой, но изредка, наоборот, изящной. Ольга стала искать на машинке фотографии, подтверждающие то и другое…

Прибыли. Перстень прикоснулся к поданному для оплаты блюдцу, каемка вспыхнула золотом, и одновременно зазвенел колокольчик в машинке Ольги. Извозчик бросился открывать двери.

Ей нужно было теперь как можно незаметнее добраться до своей спальни. Ольга чувствовала себя виноватой за ночь и день, виноватой в первую очередь перед матерью. По дороге домой она написала на машинке длинную телеграмму, в которой просила прощения за причиненные волнения. Телеграмма была доставлена и прочитана – таким образом Ольга считала возможным не объясняться с родителями о прошлой ночи. Мать имела обыкновение отвечать дочери сразу (по крайней мере, по возможности скорее), и прочитанное, но вдруг оставленное без ответа послание говорило, казалось, о чем-то. Ольга не хотела думать об этом, а лишь о том, чтобы избежать всяких объяснений сегодня.

Ворота ей открыл садовник Тихон, автомат из старых, служивший при усадьбе с самой постройки.

– Я с боковой поднимусь, не беспокой никого, – произнесла девушка, не поворачивая головы и не глядя на садовника.

Однако автомат преградил ей путь.

– Не велено.

– Что не велено? Я тебе говорю, хозяйка твоя! Поди, открой мне.

– Велено вас встретить и проводить в парадную.

– Да кем же велено?

Автомат промолчал. Ольга холодно, чуть сузив глаза и поджав губы, взглянула на него, но более не стала упрямиться.

Оклик матери застал ее на середине пустой залы, в самом центре большого цветка из наборного паркета, который повторял в ломаных линиях живописное украшение потолка. Анна Константиновна подошла к дочери, показав жестом стоящему в боковых дверях автомату удалиться.

– Ты думаешь, я буду ругать тебя. Я должна бы ругать, ведь есть за что. Но сейчас скажи мне только одно: все ли с тобой хорошо, не обидел ли кто тебя?

– Нет, все хорошо, – не поднимая глаз, ответила тихим голосом Ольга.

– Опять была у него?

Девушка молча кивнула. Анна Константиновна вздохнула. В ней шло сейчас противостояние множества чувств, и с большим трудом удалось ей ни одному из них не поддаться и оставить трудный разговор до следующего дня.

– Я вижу, ты не спала совсем. Ступай к себе, я прикажу чего-нибудь…

– Не надо.

Девушка направилась к лестнице, мечтая сейчас только об одном: чтобы не столкнуться более ни с кем из домашних.

Войдя в спальню и задвинув тяжелые парчовые шторы ненавистного ей персикового цвета, она села на угол кровати, открыла на машинке дневник и принялась быстро водить пальцем по буквам на экране: «Упасть сейчас на кровать, чтобы проснуться в какой-нибудь другой реальности, в мире мрачном, населенном холодными существами, нас во всем превосходящими, во дворце их на высокой скале…»

В спальню все же принесли поднос с молоком и ревеневым пирогом – непрошеный, но желанный. Дом полнился обычным вечерним движением, но более никто Ольгу не беспокоил.

Она дождалась одиннадцати, когда все стихло, и босиком, чтобы не создать шума и чтобы «телом почувствовать хладную сущность Вселенной», вышла из комнаты и поднялась по узкой лестнице в башенку правого крыла. Здесь было заброшенное место, которое приказали заколотить, но она тайно открыла его и сделала «убежищем» – непременным для всякого мрачника элементом жизни.

Сидя в углу, на дощатом полу, она писала скрытому за именем Варвара собеседнику (являвшемуся, впрочем, молодой питерской лицеисткой). Диалог их, возможный в любое время без всяких слов благодаря междусети, связывающей миллионы машинок на десятках планет и космических станций, будет одному читателю скучен, но другому любопытен, потому я приведу его здесь целиком. Мрачники избегали восклицательных знаков, следили за написанным, чтобы диалог был «поэтическим», никогда не обращались друг к другу по имени, старались общаться после захода солнца, поскольку свет его якобы вредит чувственному душевному процессу.

Ольга: Они думают, я неискренна. Что увлечение мое от моды частью, частью от лет. Не объяснить никак. Разнятся так понятья – понятья чувств у наших поколений.

Варвара: Они понять не смогут, так что все пустое. Прошла я через это. Многие прошли.

Ольга: Скажи, ты тоже думаешь, что изменяется она, любовь?

Варвара: Любовь?

Ольга: То, что зовется этим чувством. Читаем мы о нем в известных книгах, еще в учении, затем и сами. На их примере объясняют молодым. Но ведь тот век ушел, у нас уже другое. Родительское поколенье живет еще всем этим расширеньем – устройство нового, планеты, суета… Не успевают люди осознать, как мы малы теперь. Мир стал ужасно больше, а жизнь все так же коротка. Идет вокруг все словно бы само, под действием каких-то бо́льших сил, никак не изменить его теченье. Для разума, должно быть, чу́дная картина. Но для сердец для одиноких наших ни в чем нет смысла, кроме чувства, и чувство же оправдывает все… Прости, я, верно, говорю один сумбур…

Варвара: Нет, что ты. Слова твои как будто с губ моих сорвались.

Ольга: Что делала бы я без вас? Я не разобрала бы даже, что это есть за чувство… Знаешь, ради стихов его готова я на все. Ведь смерть придет к нам рано или поздно. И победить ее один лишь только способ – стать музой для стихов или картин, которые все так же вечны. Жить в них, стать их героем.

Варвара: От этих слов сильнее бьется сердце. Все тлен. Возьми, творец, мой образ.

Ольга: И мой.

Варвара: Для этого вся наша красота.

Ольга: И хрупкость, и страданье.

Варвара: Жаль, не рисую я и не пишу стихов.

Ольга: Мы по другую сторону, но и без нас искусство невозможно. Без обреченного горенья чувств.

Варвара: Как сказано. Я с этим проведу теперь всю ночь.

Ольга: И я.

5. На Марс

Двое суток, следующих за упомянутыми событиями, провел Остроумов в делах купеческих, и подарок Ермакова был на время оставлен нетронутым в шкафу за стеклом, по соседству с вырезанным из бивня доисторического гиганта мальчиком с дудочкой, дальнекузнецкими колокольчиками (предметом дорогим и у купцов обязательным в силу поверья, что звон альдебарита дарует удачу в сделках), а также прочими чудесными мелочами.

Спешка для купца – самое вредное, так считал Остроумов. Спешка может любое дело направить по дороге, в конце которой выяснится, что все следует переделывать и чтобы только вернуться к прежнему состоянию, требуются силы, деньги и время. В этом он отличался от молодых купцов своей гильдии и уж тем более от носителей гильдейских печатей новых планет: те любили и риск, и скорость.

Любовь эта проистекала из всяческих исследований, графиков и прочей информации в междусети, до которой жаден сейчас любой человек, открывающий свое дело, и подогревали ее истории быстрого успеха, повсюду воспеваемые. Остроумов, однако, видел это так: бывает успех из риска, но на один такой случай приходится тысяча разорений. Успех этот случаен и не происходит из выгодности риска, а сравним с игорной рулеткой. Но высоко взлетевший вдруг делец верит, что открыл тайные рецепты, и пишет о них книги. Книги эти читаются другими, молодыми и страждущими скорой прибыли, и снова и снова бегут они, теряя шапки, нырять во всякие авантюры, коих век космический дарит великое множество.

Причины осторожности купца лежали в его семейности и истории. Владимир Остроумов получил капитал в наследство от своего отца. Вместе с капиталом, складами, торговыми местами и заводом по производству масел и бальзамов разного рода перешла к нему грамота с золотой цифрой, украшенной дубовыми листьями, – место в первой купеческой гильдии.

Родители Владимира, Ростислав и Екатерина Остроумовы, погибли во время ракетной атаки на земные города, случившейся в самом начале Русско-марсейской войны, 29 декабря 2870 года. Владимиру в то время было уже тридцать два. Он принимал деятельное участие в предприятии отца, учился, много читал, много путешествовал, заменяя не отличавшегося крепким здоровьем Остроумова-старшего на сделках, требовавших космических перелетов. В день атаки Владимир оказался далеко от Земли. Не сразу он узнал о трагедии, а смог добраться до разрушенного дома лишь спустя два месяца, когда была снята осада планеты и угроза ракетных ударов миновала.

Не в характере Остроумова-младшего было впадать в отчаяние, винить во всем себя одного и позволять этому (из любви сотканному) чувству вины ослабить волю. Дело его семьи должно было жить, и поскольку теперь оно несло для Владимира особое значение, с самого первого дня новый глава торговой фамилии был прежде всего настроен сберечь, не растерять и уж после думать о приумножении.

Отец Остроумова мечтал однажды заняться духами – вершиной мира косметических средств (как сам он говорил про это свое желание). Но если с торговлей – то есть с правильным выбором чужого товара, правильной рекламой и так далее – все шло успешно, то собственное производство оставалось делом, к которому не так просто подступиться. Надо было понимать, чувствовать, погрузиться в большой и особенный мир, в его историю. Надо было тратить, и тратить много, чтобы показаться на самом верху с чем-то, за что люди будут готовы так же много заплатить.

Владимир Остроумов, обладавший большим талантом понимать запахи и видевший удовольствие в их создании, истово желал исполнить мечту отца. Но он шел вперед нерешительно, с какой-то постоянной оглядкой на возможную неудачу. На счетах Остроумова еще со смерти родителей лежали большие деньги, он их не трогал. И если раньше высокий процент хотя бы отчасти оправдывал такое положение, то сейчас капитал этот больше напоминал мертвый груз, клад, непонятно для чего зарытый «на черный день», и Остроумов как купец корил себя за это, но как муж и отец оправдывал, и деньги оставались нетронутыми и тогда, когда в руках оказывался шанс предприятию и фамилии вырасти и встать в один ряд с известными и большими домами, попасть в высший свет столицы.

* * *

Пятнадцатого числа, когда дело шло к ужину и уже накрывали автоматы большой стол, Остроумов, сжимая черный кожаный футляр с машинкой, быстрым шагом вышел из кабинета. Анна Константиновна, увидевшая его с балкона и понявшая по одной походке мужа, что стряслось что-то неладное, поспешила к нему вниз.

– Анна, любовь моя… Не знаю, как и сказать тебе. Лечу сейчас же на Марс.

– Что там стряслось, Володя? – спросила она, вздохнув, однако, свободнее, так как речь шла о Марсе и, значит, не касалась происшествия, чем бы оно ни было, ее детей и вообще Земли, то есть была по отношению к дому внешним.

Приказчик марсианской фактории Елеев писал Остроумову, что случился пожар. Старик не сдерживал эмоций, но даже без этого дела были тревожные. Купец, однако, быстро взял себя в руки и постарался эту тревогу и суть дела от супруги утаить.

– Да какая-то неразбериха возникла, сам не пойму, – махнул он рукой. – А без меня невозможно решить проблему. Вот и полечу.

– Так срочно? Что, надо прямо сейчас?

– А чего откладывать? Нет, это нельзя откладывать.

– Ну хоть поужинай с нами. Сегодня расстегай твой любимый, с семгой, и печеная куропатка…

Купец зажмурил на секунду глаза, мотнул головой.

– Эх! Я рад бы, рад бы! Но все решено уже.

– Значит, надо ехать? Лететь?

– Надо, душа моя. Простишь?.. Я сам не рад. Я срочность ты знаешь как не люблю.

– Ну что ты, раз надо…

Остроумовы не пререкались, если дело касалось серьезных вещей. Анна Константиновна никогда на словах не корила мужа, если даже казалось, что он выбирает купеческое вперед домашнего. Ей было понятно хорошо, что домашнее в том виде, в котором оно сложилось, существует благодаря купеческому.

В двери вошел автомат. Он дождался, когда хозяин дома повернется к нему, и произнес:

– Илья Матвеевич прибыли, ожидают вас в мобиле.

Остроумов обнял жену.

– От меня обними дочерей. Надеюсь, это ненадолго.

В сопровождении автомата он прошел по прямой через зал и скрылся за дверями. Анна Константиновна вздохнула, губы ее зашевелились в беззвучной молитве.

* * *

Большой мобиль, выкрашенный перламутровой краской, с просторным салоном и широкими окнами, прикрытыми шторками персикового цвета, катился по недавно проложенной дороге на юг, в Домодедово. Остроумов, устав от потока известий, захлопнул крышку чехла с вышитыми золотом инициалами, отложил машинку и повернулся к своему спутнику.

– Илья, по твоей части есть какие-нибудь предупреждения?

Рядом с ним сидел человек, выглядящий лет на сорок, в черном костюме-тройке, немного старомодном. Коротко стриженная голова, скуластое гладкое лицо, узкие темно-карие глаза под густыми бровями и прямая осанка говорили опытному глазу о большой воле, а неопытному казались недостатком светской тонкости. Человек этот часто появлялся вместе с купцом на сделках, сопровождал его в дальних полетах и окружающим был представляем не иначе как «деловой партнер Коршун Илья Матвеевич, ценитель искусств и скачек». В действительности же был он отставным офицером разведки, мастером фехтования, прекрасным стрелком и личным охранником Остроумова.

Илья, продолжая смотреть вперед, на бегущую дорогу, после полуминутного раздумья ответил:

– Из последнего – в Красном было позавчера что-то нехорошее. Туда я не советую.

– Красный-то нам не нужен, что нам Красный…

– И все же это рядом. Желательно выбирать дорогу.

– Я полагаюсь на тебя… Эх, что ж не делается там, на Марсе, спокойнее, отчего никак не могут люди просто жить…

Илья промолчал. Остроумов открыл дверцу в перегородке, отделявшей их от автомата-извозчика, взял стакан охлажденной мятной воды, запечатанный блестящей золотистой крышкой, осторожно снял ее и, откинувшись назад, приложил хрусталь к губам.

Справа от дороги, за полосой леса, угадывалось большое поле. За ним начнется снова лес, высокий и темный. Перейдет он в березовую рощу, за которой луг сбегает к реке. На излучине реки, на холме, в тени дубов и кленов, стоит старая кирпичная церковь. В этих местах провел Остроумов детство – время, когда можно не думать о том, чтобы сохранять, а можно и нужно брать и усваивать, принимать знания, сталкиваться каждый день с новым и удивляться.

Белый летний дом в два этажа с широкой верандой, на которой отец сидел вечерами с книгой. Фруктовый сад, небольшой, но очень ухоженный, с дорожками и скульптурой девушки, держащей в руках венок. Здесь детям не разрешалось лазать по деревьям, и вчетвером они – он, сестра и два племянника – убегали к реке, к высоким березам, к толстой кривой сосне, на которой будто сама природа устроила для них тайное убежище, и оттуда смотрели на поднимающиеся к небу и исчезающие в облаках космические корабли.

Купец вспоминал пение соловья в черемуховых кустах, сады и луга. У каждого сада и луга, подсолнечного и гречишного поля, пруда и сеновала были свой запах и свое настроение. Каждое место было особым миром. Легко было пролезть через висящую на одном гвозде тайную досочку, нырнуть сквозь забор и оказаться в этом мире. Громадины искривителей, висящие близ планет, – разве не такие же это лазейки в заборе-вселенной?

Родители продали дом по той причине, что близость космодрома представляет опасность. «Можно было бы узнать, что сейчас там, кто там. Выкупить… Но нужно ли это Анне, дочерям? А главное – нужно ли это мне? Насытить голодное ностальгией сердце и вместе с тем ранить его – что будет в этом хорошего?» – думал Остроумов, глядя в окно.

– Я стал очень городским. Мы стали городскими, – проговорил он вслух.

– Простите? – переспросил Илья.

– Да просто… Ладно, не сейчас.

Остроумов хотел спросить Коршуна, любил тот больше бывать в лесу или в городе, но вспомнил, что Илья никогда не отвечает на вопросы о детстве. «Он, должно быть, и в детстве был таким же серьезным, – подумал купец. – Это уже натура, это вряд ли приходит позже… Вот и у меня натура. Какая-то городская старомодность. Что я, не знаю? Знаю…»

Мобиль плавно повернул налево. Приближалось Домодедово.

* * *

Пока Остроумов со своим спутником усаживаются в глубокие кресла Первого императорского экспресса и барышни-автоматы закрепляют на них ремни; пока экспресс, шумя реакционными трубами, взлетает, чтобы за один виток вокруг голубой планеты достичь искривителя, нырнуть во мрак и тут же вынырнуть уже на орбите Марса, позволю себе коротко напомнить читателю (находящемуся, быть может, за миллионы световых лет от Земли) положение, в котором застали эту планету наши герои.

Марс нельзя было назвать спокойным местом. Страницы газет, межсетевых и бумажных, ежедневно пополнялись рассказами о жестоких преступлениях. Ходили слухи о тайных марсейских бандах, а поселенцы, прилетевшие на Марс позже первой волны (то есть, собственно, марсейцами никак не считавшиеся), избегали заходить в опасные районы городов-куполов.

Самое громкое дело тех лет – убийство князя Афанасия Вяземского – случилось именно на Марсе, и подобные ему покушения на людей не столь заметных были делом нередким. Читатель, должно быть, удивится, отчего же тогда стремились люди, имевшие свою чудесную Землю, имевшие уже больше десятка прекрасных планет и возможность до них быстро добираться, на Марс. Причина всему – деньги.

Редкие и ставшие в силу своей важности для разных космических машин ужасно дорогими иридий, золото и платина обнаружились на Марсе. Оземление планеты благодаря изобретениям Лодыгина оказалось делом возможным и даже недолгим. Шесть исполинских оземельных машин пирамидами поднялись над равнинами и кратерами Марса. Стали один за другим появляться рудники, космопорты и города-куполы, вырастали заводы. Люди богатели. «Иридиевые миллионеры» сменялись владельцами крупнейших в окрестностях Солнца верфей. Потянулись на Марс банкиры.

Соединение богатства (физической власти) и побуждающих к действию идей (власти над душами) приводит к желанию распространения этой двуединой власти в физическом и духовном пространствах. И за богатством, и за идеями стоят определенные мотивы. С Марсом случилось так, что мотивы марсианской олигархии во многом совпали с мотивами неудовлетворенных своим местом в истории представителей общества, которое мы знаем как Европа.

Случилась Русско-марсейская война.

Не будем сейчас касаться сути сказанных мотивов и течения войны, действия которой вышли за пределы Марса и распространились на всю Солнечную систему. Важно лишь, что с ее окончанием Марс потерял звание промышленного центра, но обнаружил для себя новую роль, неожиданную и имеющую прямое отношение к делу Остроумова: на Марсе начали появляться оранжереи.

К сороковым годам XXIX века атмосфера Марса стала условно пригодной для дыхания. Условно – потому что по-прежнему рекомендовалось использовать дыхательные маски, а в тех областях, которые расположены высоко над уровнем марсианского моря, даже надевать защитные герметические костюмы^[1]. Создать плодородные почвы – а главное, защитить их от множества марсианских опасностей – оказалось возможно лишь на территориях, накрытых гигантскими куполами.

Однако (и здесь следует нам благодарить стечение обстоятельств, поскольку не было такое свойство задумано людьми, но образовалось само по себе) атмосфера планеты и получившиеся почвы оказались весьма благоприятны для выращивания самых диковинных овощей, фруктов и цветов. Особенно хороши были цветы, каждый, кто разбирается в них, тотчас отметил бы, как чист, тонок и силен был их аромат. После марсианских роз земные казались будто вобравшими в себя множество соседних ароматов, в окружении которых они появились.

Два больших купеческих дома, занимавшихся духами, бросились на Марс с желанием схватить птицу удачи, блеск оперения которой увиделся им с Земли. Остроумов приобрел плантации и открыл на Марсе небольшую фабрику намного позднее прочих, когда рынок был уже поделен. Имея гильдейское право межпланетной торговли, никак не мог он добиться, чтобы его марка и товары встали в один ряд с таковыми от больших и успешных домов.

Последние два года купец, сам того не желая замечать, боролся лишь за сохранение своей доли в Солнечной системе, и в этой каждодневной борьбе марсианская фабрика стала его главной опорой. Мода на чистые, яркие и простые ароматы не оставляла Остроумову выбора. Московская фабрика и заводик в Павловском Посаде производили теперь только товары целебного свойства – различные мази, шампуни и прочее, – с хорошим составом, считавшиеся весьма действенными, но не менявшиеся уже давно и покупателей имевшие из старших поколений.

* * *

Экспресс золотой стрелкой выскочил из искривителя, благополучно произвел положенный маневр и стал опускаться к космопорту Земельграда – марсианской столицы, крупнейшего купола, построенного человеком.

Марс надвигался. Марс вызывал особое волнение, объяснимое событиями двадцатилетней давности. Он был чужим, непонятным до конца, затаившим будто какую-то угрозу, и можно было договориться с собой до того, что эта угроза исходит от самой планеты и существовала еще до ее заселения. История пыталась лишить языческого бога войны его любимых игрушек: огня и стали, заводов, машин, заменяя их мирным земледелием. А до этого приручить суровую планету, утихомирить бури, вернуть атмосферу.

Город виделся с высоты огромной, совершенно прозрачной полусферой, разделенной, будто глобус, тончайшими линиями цвета меди. В стороны отходили от него семь длинных лучей, также накрытых прозрачной защитой из слюдарита. Все казалось маленьким и хрупким, но постепенно приближалось, и становились видны высокие здания центра, две кольцевые дороги и семь широких проспектов, бегущих каждый по своему лучу к окраинам.

Лучи именовались по цветам, которые выбраны были для обозначения проспектов на картах. Фиолетовый луч, самый длинный, едва заметно изгибающийся в конце, вел к шахтам и огромному заводу с шестью высокими трубами над шестью корпусами, из которых ныне действовал лишь один. На конце Синего располагался космопорт, Голубой заполняла цепочка бассейнов, здесь выращивали водоросли и рыб. Зеленый и Желтый отведены были под фруктовые и овощные хозяйства, а Оранжевый, где и находилась фабрика Остроумова, – под цветники и оранжереи, отходящие от него в стороны и потому делающие его похожим на сороконожку. Красный, единственный из лучей, хранящий заметные еще следы разрушений на дальнем краю, во времена расцвета Марса был промышленным районом. Теперь же стал он самым неблагополучным местом Земельграда, и если кто-нибудь в Солнечной системе искал подпольных развлечений, то рано или поздно приводили его кривые дорожки именно на Красный луч.

6. Фабрика

К челноку подали трап. Остроумов поднялся, разминая затекшее тело.

– Давно не летал. Или старею?..

Илья качнул головой.

– Владимир Ростиславович, обычное дело. У всех так.

– Ну, раз ты говоришь, я спокоен, – улыбнулся Остроумов, пытаясь подавить нарастающее внутри напряжение.

Теперь надо было поскорее приспособиться к малому марсианскому тяготению, которое на словах делает любого землянина сильнее и выносливее, на деле же отнимает ловкость, вызывает головокружение и сил высасывает даже больше, чем суровый Дальнекузнецк.

Дождались фабричного мобиля. Водитель, задержанный неожиданно строгим досмотром при въезде в космопорт, чуть опоздал, и Остроумов, забравшись в салон и погрузив тело в прохладное мягкое сиденье, выговорил ему за это опоздание:

– Всегда-то тебя ждать надо, Иваныч! Hannibal ante portas^[2], а ты возишься где-то! Знаешь, какой Ганнибал?

– Вестимо, Ганнибал Бурский.

– Нет, не Бурский. В допотопные века, три тысячи лет назад, жил другой Ганнибал, почище марсейского. Этот был настоящим стратегом, не только гордым, но и умным. Сначала умным, затем гордым.

– Других Ганнибалов не знаем. Истории не обучены.

Остроумов хотел добавить что-то еще про империю и ее врагов, но передумал. Он покачал головой из стороны в сторону, поморщился, потер лоб между бровями.

– Что-то мигрень начинается… Хотел бы я на тебя, Илья, походить – ты будто не замечаешь перемены планет.

– Это дело привычки.

Остроумов знал, что до их первой встречи Коршун много работал на Марсе. Купец, впрочем, не интересовался прошлым охранника, ему было достаточно того, что Илья представляет Охранную палату.

– Разболится голова – ничем не победишь. Заедем к аптекарю.

– Как скажете. У вас есть свои предпочтения или выберу я?

– Какие предпочтения? Я здесь ничего не знаю, кроме своего участка. Выбери ты.

Коршун быстро назвал водителю адрес. Тронулись.

Ехали молча. Остроумов пытался читать и набирать ответы на машинке, но вскоре бросил и просто смотрел через толстое стекло на пробегающие мимо земельградские виды.

Мобили на Марсе на случай экстренной необходимости имели герметичный салон. По закону полагалось возить с собой и достаточный запас дыхательной смеси, но за соблюдением этого правила давно уже не следили, и заднюю часть салона занимало разросшееся чрево багажного отделения, заполненное сейчас четырьмя огромными остроумовскими чемоданами и одним чемоданом охранника.

Вскоре мобиль свернул с Большой Кольцевой и остановился на узкой улице, зажатой между трехэтажными домами.

Архитектура Марса коренным образом отличалась от архитектуры других планет. Не было здесь достаточных объемов производства кирпича и бетона, не росли деревья, зато железо буквально лежало под ногами. Поэтому большинство сооружений представляли собой конструкции из ферм, профилей и балок, скрепленных электрической дугой. Использовалось много литья и кованых украшений, и выкрашено все было в медный, бурый, охристый либо оттенки голубого с черным для контраста.

Илья вышел из мобиля первым, обошел вокруг, осматриваясь, открыл дверь Остроумову. Аптека располагалась в двухэтажном узком домике, втиснувшемся между нежилым и подозрительно темным зданием с завешенными черной материей окнами и доходным домом с большой вывеской «Сдаются комнаты». Внутри было пусто, прохладно и тихо. За стойкой виднелась сутулая фигура провизора – типичного марсейца, худого, по местной моде безволосого. Он задумчиво читал книгу, и в тишине был слышен шорох от сухих пальцев, которыми он водил по бумаге, и громкие резкие звуки переворачиваемых страниц.

Услышав звон колокольчика, задетого открытой дверью, он не сразу оторвался от своего занятия и только спустя, должно быть, полминуты медленно поднял голову и взглянул на посетителей. Заложив книгу однорублевой банкнотой, провизор улыбнулся и произнес:

– Милости просим!

Остроумову улыбка провизора показалась неискренней и хитрой.

Бумажные деньги по-прежнему имели хождение на Марсе, хотя совсем почти пропали на Земле. Это происходило отчасти в силу особой привычки, отчасти от множества нарушающих законы расчетов. Увидев банкноту, Остроумов припомнил рассказы о марсейцах и деньгах и с еще бо́льшим сомнением посмотрел на стоящего напротив него аптекаря.

– От головной боли мне, голубчик, поищи.

– Что-то конкретное изволите или…

– Обычное, обычное…

Купец чуть было не добавил «земное», но при взгляде на черепашью голову провизора удержался и только нелегко вздохнул. Провизор удалился на поиски лекарства.

В этот момент снаружи взвизгнули тормоза, и Илья, стоявший спиной к аптекарю, поднял левую руку к груди, как бы придерживая край пиджака, подошел к дверям, но ничего угрожающего, к счастью, не обнаружил.

Вынесли лекарство. Рассчитались.

Вскоре они снова ехали по Большой Кольцевой, спокойной в эти утренние часы. Погода казалась пасмурной.

Надо сказать, что такое ощущение вполне обыкновенное. Марс отстоит от Солнца на восемьдесят миллионов километров дальше Земли, и сила света родной человечеству звезды здесь естественным образом снижена. К тому же между городом и небом существовал еще купол – два слоя прозрачного материала, пространство между которыми было заполнено инертными газами.

– Как будто туман снаружи. Тебе так не кажется? – спросил Остроумов своего спутника.

– Обман зрения, – ответил Илья. – Может быть и усталость.

– Должно быть, должно быть… Знаешь, я не люблю спешки. А тут все внезапно. Семью оставил, всех перепугал…

Остроумов закрыл глаза, ожидая, когда подействуют пилюли не вызвавшего никакого доверия лысого провизора, и только по звукам и ощущениям стараясь определить, где они сейчас едут. Вот улица, ведущая на Оранжевый луч. Перестроились в крайний ряд. Светофор. Свернули…

Остановились они у высоких кованых ворот фабрики, из-за которых на гостей смотрела холодными бронзовыми глазами скульптура, изображающая девушку, держащую в руках двух крылатых змеек. За нею высилась сама фабрика – красное кирпичное здание (конечно, это был не кирпич, а всего лишь имитация, искусно нарисованная краской кладка). Два автомата, схватив руками тяжелые створки, распахнули ворота (как видно, приводы, их поворачивающие, были неисправны), и мобиль заехал во двор.

Остроумов, понемногу приходящий в себя и, кажется, избавляющийся наконец от головной боли, осторожно вылез наружу. Седовласый приказчик с короткой бородкой, Селиверст Петрович Елеев, уже ждал его.

– Владимир Ростиславович! Так ждали мы вас, так ждали! – Он низко поклонился. – Такое горе, ах-ах-ах!..

– Ну ладно, будет тебе ахать. Скорее идем, показывай.

* * *

Пожар случился в западном крыле. Паровая и цех экстракции были совершенно уничтожены. Обвалившиеся потолки, чернота и разруха – при виде этой картины у Остроумова защемило сердце. Автоматы по приказанию Елеева разбирали завалы, вытаскивали оборудование, раскладывая все на тротуаре, но купец остановил их:

– Это все более не годно.

Дальше галереи огонь не распространился, и центральное здание, а главное, восточное крыло, где находились стальные кюве с созревающими смесями, никак бедой затронуты не были. В большом зале при входе собрались работники. В углу за низеньким столиком оценщик заполнял свои бумаги, и Остроумов отправил приказчика проследить за ним.

К купцу подошел невысокий коренастый человек с полным лицом, маленькими темными глазами, в черном двубортном мундире. Он дотронулся до фуражки и важно произнес:

– Старший пристав Варнавский.

– Остроумов, владелец этого предприятия, – ответил купец машинально, продолжая блуждать взглядом вокруг и желая что-нибудь предпринять, приказать – действовать, чтобы не выглядели его люди и автоматы потерянными, чтобы был план и чтобы вернулся порядок.

Затем он вдруг понял, что перед ним полицейский, и повернулся к нему.

– Чем могу?..

– Уведомляю вас, что уполномочен сделать фотографии места происшествия и опросить работников, бывших в то время на своих местах. Также имею намерение вести звукозаписи при этих мероприятиях.

Остроумов кивнул, снова погрузившись в свои мысли. Он прошел направо, открыл дверь одной комнаты, другой, прошел в цех упаковки. Здесь его нашел старший мастер, были отданы первые указания насчет готовой продукции, той, которая еще ждала своего часа в баках, запасов на складе и так далее.

– Федя, позднее зайди ко мне в комнаты, я все напишу на бумаге. Елеев пусть тоже зайдет, это больше его дело.

– Слушаюсь, Владимир Ростиславович.

Мастер убежал, а купец все стоял перед стеллажами и смотрел на короба с картонками. Из них машины ловко берут и складывают красивые упаковки и запаивают их сверху пленкой, чтобы ничто не нарушало атмосферу того аромата, тех радостных эмоций, которые стремился он дать своему покупателю. Остроумов взял один лист, отпечатанный особыми красками, не имеющими запаха, вырубленный, с биговкой – то есть совершенно готовый, – поднес к лицу, немного помахал им, принюхался. Затем уткнул нос в бумагу и шумно вдохнул.

Дым. Запах едва различимый, но он его чувствует. Слышит повсюду. Уйдет ли? Заметен ли другим?..

Нет, все заменить! А это, негодное, уничтожить!

Остроумов бросил лист обратно в короб и широким неровным шагом, все еще привыкая к своему малому на Марсе весу, пошел обратно.

Два часа пролетели в суете, и наконец стала вырисовываться картина, что можно и нужно сделать. Потери были страшны видом, но в действительности малы и быстро восполнимы, ремонт начнется уже завтра.

Остроумов, успокоившись и проголодавшись, решил сделать перерыв на чай. Во втором здании, стоящем на удалении от фабрики и служащем жильем для работников, были этаж гостевых комнат на случай таких визитов и просторная столовая – словом, устроено было все удобно, по-остроумовски. Вдвоем с Елеевым они направились к дому.

Между зданием фабрики и жилым домом был разбит небольшой сад с фонтаном. Ряды плотных, ровно подстриженных кустов с фиолетово-зелеными листьями изгибались вдоль дорожки, за ними прятались каменные горки с шариками марсианских толстянок и великолепными ярко-синими гастериями. Подальше стояли вишневые деревца, еще молодые, привезенные с Земли.

– Прижились, значит? – спросил Остроумов Елеева.

– Вы про вишни? Так точно-с. Под ними на два метра грунт вынули, заложили, значится, дренажный, торфяной, земляной… ну, то есть по науке.

– Интересно, зацветут ли?..

Приказчик развел руками:

– Один Господь знает. Яблони здесь цветут, но особые сорта…

Остроумов некоторое время смотрел на тонкие стволики и ветви, пережившие путешествие через два пространства. Однажды в детстве мать отругала его за то, что для какой-то своей детской цели он отломил веточку у вишни в саду. Теперь ему вдруг вспомнился тот день и даже та веточка, какой она была. Мог ли он подумать, что посадит вишни на Марсе? Мог ли он подумать, что станет вскоре с Марсом?

– Вот послушай, – обратился Остроумов к приказчику, – скажи, я стар стал и негибок? Все меняется теперь так скоро – люди, вкусы… Мой покупатель пропадает, я должен делать что-то новое! Но что?

Приказчик развел пальцы рук, словно обхватывая невидимый шар, и приоткрыл было рот, но не нашел, что сказать или что хочет услышать хозяин. Беда Елеева была в том, что, при несомненной аккуратности и строгости, при хорошем понимании запахов, никогда не обладал он такой стрункой, чтобы предложить что-то свое.

Остроумов, впрочем, и не ждал ответа. Он спрашивал сам себя и сам себе не мог ответить. Теперь, когда выяснилось, что ущерб не столь велик и может быть все поправлено, может вернуться в прежнее свое состояние и течение, он наконец смог увидеть, что это течение почти равно угасанию, которое неминуемо настанет.

– Селиверст Петрович, ступай-ка вперед, а я обдумаю кое-что. И написать надо телеграмму, – проговорил Остроумов и, нахмурившись, пошел к фонтану.

Фонтан, исполненный по заказу купца в виде трех переплетающихся змеек, выглядел скромно по земным меркам, но на Марсе считался роскошью. Воду в купол доставляли от самой полярной шапки. Тысячи миль она шла по трубам от станции к станции и в конце своего пути попадала в огромное подземное хранилище. Марс никогда не испытывал недостатка воды. Проблема была в другом – в цене. Сейчас, в минуту беспокойства, происшествия, тревоги, струи воды, взлетающие вверх, казались напрасной тратой, излишеством…

Вдруг ухватившись за одно подозрение, Остроумов развернулся и быстро зашагал обратно.

7. Марсианские тени

– Илья, ты мне нужен. Поглядим кое-что.

Купец и охранник снова подошли к паровой. Автоматы теперь действовали слаженно. Прилегающие газоны были укрыты пленками, все спешно разбиралось, в тележках вывозился мусор.

Остроумов, проверяя свою догадку, дошел по галерее до того места, где огонь был остановлен, и принялся долго что-то выискивать, глядя наверх. Подозвали автомат из простых рабочих, он принес лестницу. Когда сняли листы с потолка, глаза купца блеснули, и он резким движением указал на свисающий вниз пучок проводов.

– Что скажешь?

– Обрублено наспех. Сигнальная и огнеборная тоже там проложены?

– Точно. Вот они-то в крыле и не сработали. Гришка! Гришка, где ты?

Подбежал автомат. Купец показал ему на дыру в потолке и на провода.

– Пойди возьми у Селиверста Петровича план, вскройте потолки, где провода идут, все проверьте. Отметьте на плане, где еще они перерезаны.

– Слушаюсь!

Автомат бросился наружу, по пути ударившись плечом об угол и чуть не загремев на пол. Остроумов покачал головой.

– Странный он. Всегда такой?

Остальные автоматы пожали плечами. Купец снова повернулся к Илье.

– Поджог, не считаешь?

– Очень вероятно. Теперь надо быть аккуратнее.

Остроумов, поняв, куда клонит охранник, вдруг похолодел. Рядом с ним может находиться человек или автомат, ставший причиной пожара, происшествия, которое и привлекло купца на Марс.

– Где там от полиции пристав, как его фамилия…

– Господин Варнавский, – подсказал подошедший с бумагами мастер. – Они уже изволили уехать.

– Вернуть! Давай гони в участок! Это оставь мне, посмотрю позже…

* * *

Поздно вечером Остроумов, расположившись на диванах и поставив рядом с собой вертикально машинку (ее чехол, исполненный в виде книжицы, позволял это проделать), вызвал номер супруги, с которой чуть ранее уговорился соединиться. На экране появилась зала с белым роялем, залитая теплым утренним светом. Анна Константиновна поправила камеру.

– Володенька, ну как у вас дела?

– Хорошо! Проблема пустяковая, даже не стоило пропускать ужин! – улыбнулся Остроумов. – Все бумаги, бумаги… Я рассказывал тебе, какая на Марсе бюрократия? О, это не дай бог испытать! А так все тихо. С Ильей Матвеевичем и Селиверстом Петровичем (ты же помнишь его?) чудесно посидели. Ни в чем нет у нас затруднений. – Купец снова улыбнулся, насколько умел мягко и расслабленно. – Ну, раз прилетел, приведу тут в порядок дела – накопилось. Чтобы после уж не летать.

– Селиверста Петровича помню, как же не помнить! Такой тонкой души человек! Ах, ему, верно, неуютно на этом Марсе. Ты, может, вернул бы его в московскую факторию? Ведь годы, Володя, годы! А на Марс кого-нибудь молодого, кому там будет интересно.

– Подумать можно. Я, впрочем, скажу тебе, что он упрямец и скорее откажет. – Купец отхлебнул красного чая с розой и земляникой. – Ты мне скажи, как Ольга?

После краткой паузы, вызванной тем, что изображению и звуку, превращенным в набор цифр, требуется известное время, чтобы добраться до искривителя, появиться из такого же у Земли и долететь до Якиманки, послышался вздох, на который способна только любящая мать. Остроумов прищурился.

– Не пара Ольге этот Радин, пусть он хоть на весь космос знаменит. Совсем бы не пускать ее… Ну ладно, не о том. Послушай, – голос его стал опять мягче, вернулась улыбка, – с Ермаковым летавший офицер, что был у нас, Волховский, – он ведь из Петербурга. А тут дела такие, что должен он в Москве задержаться. Я предложил ему разместиться в зеленом доме через дорогу от нашего. Там сдаются совершенно чудесные пять комнат. И тихо, и высокие своды, и при этом обставлено скромно, то есть в его вкусе, – такая вот удача. Он заселится – пошли к нему, пригласи на обед или ужин. Мне кажется, хорошая сложится меж всеми нами дружба.

На Анну Константиновну это поручение произвело ровно то действие, какого ожидал Остроумов. Ей не нравился космос, но понравился молодой офицер, и теперь, как это свойственно вообще мыслям настоящей женщины, а особенно женщины ее лет и положения, закрутились в голове ее различные возможности: найди этот офицер себе любовь на Земле – не будет более страшных полетов; поговорить с таким человеком любо-интересно… Но главное – быть может, есть такой шанс (особенно при правильном участии), что именно Ольга его заинтересует, а он заинтересует Ольгу, и значит, все может стать так хорошо, как только может быть.

Она сразу решила, что Волховский не занят. Он, во всяком случае, не носил кольца, и теперь эта история с комнатами как будто подтвердила ее предположение. Расстраивали Анну Константиновну лишь две вещи: во-первых, то, что Волховский не оставит космос. Это ее желание, неизвестно насколько осуществимое, и страшно даже представить, как придется провожать, только породнившись, зятя в дальний полет. И во-вторых, что в таком случае делать с интересом старшей дочери, как будто проявившимся в первый же визит, стало решительно непонятно.

Анна Константиновна как-то давно уже определила для себя, что за Ярославу ей не придется волноваться, что для нее обязательно сыщется прекрасный жених и что природная стеснительность старшей дочери есть проявление самого лучшего качества для девушки, а именно разборчивости в чувствах. Ольга же пропадала, пропадала на глазах у матери, и нельзя было ничего не делать по этому поводу.

«В конце концов, – думала Анна Константиновна, – есть не только Волховский. Есть, например, сын Федора Яковлевича Коровина, Сергей, они с Ярославой всегда ладили чудесно. Он, конечно, молод, одного с ней возраста, но времена такие, что это даже приветствуется. А потом, не происходило ли волнение Ярославы только оттого, что приехали космоплаватели, к тому же знаменитые? Ведь она всегда была увлечена этим космосом…» Легко убедив свое сердце в том, что да, никакой любви с первого взгляда у Ярославы не случилось и, даст бог, не случится по отношению к Волховскому, Анна Константиновна вернулась к домашним делам.

8. Не зная вечности

С того самого дня, как Остроумов принял решение строить на Марсе фабрику, для него начали существовать два разных Марса. Один – настоящий, переживший войну, сложный, никак не становящийся лучше, наполненный опасностями Марс, с которым он вынужден иметь дела. Второй – тот Марс, о котором он рассказывал семье. Марс, на котором все куда спокойнее, чем пишут в новостях, где ничего интересного нет, но нет и ничего опасного. Если такая ложь и грех, то брал он его на себя ради спокойствия тех, кого любил всем сердцем. Ради спокойствия и защиты.

Ради этой же защиты сумел он за один вечер устроить так, что офицер и помощник капитана Дмитрий Волховский обосновался (по крайней мере, на время) по соседству с его усадьбой. Таким образом он мог быть рядом в случае неблагоприятных событий, мог как-то защитить его семью.

* * *

Группа офицеров Корпуса дальних изысканий, в которую входил и Дмитрий, оставлена была в Москве по меньшей мере на два месяца. На плечи Волховского легло написание отчетов о путешествии, а кроме того, в московском штабе должен был состояться отбор кандидатов в команду корабля новой системы – корабля, который должен был позволить человеку дотянуться до самого центра Вселенной.

Степан Дорохнин, друг Волховского со времен Академии, предложил Дмитрию остановиться у своей семьи, в родовой усадьбе на Воробьевых горах, но Дмитрий (отчасти из вежливости, отчасти не желая лишать себя привычного уединения) отказался. Теперь он должен был что-то искать, какие-нибудь номера, подходящие для приемов, которых теперь было не избежать, и удобно расположенные. То есть заниматься тем, что он совсем не умел делать.

По этой причине предложение Остроумова было встречено офицером с большой радостью.

Визит назначили на семнадцатое число. Анна Константиновна, желая по возможности сделать все как можно менее формальным и церемонным и беспокоясь в том числе о комфорте гостя, потому что от хозяйки не скрылась его скованность во время первой встречи, выбрала время между обедом и ужином, часто именно таким образом у купцов использовавшееся и называемое «чай».

Утром она зашла к младшей дочери. Ольга сидела перед зеркалом в утреннем углу спальни. Рядом стояла Марфа, горничная-автомат. В руках ее был поднос с белилами, пенками и прочими принадлежностями, дорогими и редкими. Увидев хозяйку, Марфа тихо отошла к двери, ведущей в Ольгину комнату для занятий, или занятенную, как обыкновенно называли в то время такое помещение.

– Оля, ты помнишь, что сегодня у нас гость? Я очень прошу тебя быть в светлом. Я не препятствую твоей жизни и ты имеешь свободы столько, сколько у молодых твоего круга редко бывает, поэтому…

– Моего круга? – прервала ее Ольга, которую застал этот разговор погруженной совершенно в свои мысли. Не поворачиваясь и делая теперь вид, что занята лицом, она тотчас продолжила: – Что же, если я не желаю быть частью этого круга? Так ли это плохо?

Анна Константиновна, только что собиравшаяся укорить дочь за то, что не умеет она выслушать, была сбита с толку этим продолжением и хотела что-нибудь возразить, но убедительные слова никак не приходили.

Ольга умела сказать не то, чего ждут или чего требуют, и поставить взрослых в неловкое положение, еще будучи ребенком. Это вскоре превратилось для нее в игру, и конечно, с таким поведением велась немилосердная борьба. Но неверно судить о характере девушки лишь по такому своеволию. Если Ольга находила себя виноватой, она была послушна и тиха. Она была намного строже к себе, чем казалось окружающим, умела раскаиваться, признавать, но никому другому она не желала отдавать право судить себя.

Ответа так и не нашлось, а уйти молча означало бы ссору, что сегодня было некстати.

– Ради меня и отца, прошу тебя. Сейчас так много сложностей!

Сказано это было с едва заметной ноткой отчаяния, и, хотя означало Ольгину победу, как девушка называла про себя такие повороты, ей вдруг стало жалко родителей. Она представила Марс, на котором никогда не бывала, представила эту несвободу, зависимость от денежных дел, которая преследует ее отца, несвободу матери, любящей своих детей искренне, но не понимающей и не принимающей изменений и того, чем живет молодое поколение…

– Хорошо, – мягко ответила она.

Некоторое время после того, как двери закрылись, девушка, не меняя позы, повторяла про себя это «хорошо», ловя тонкое ощущение мученичества, жертвы, на которую она сейчас пошла сама. Это будто бы возвышало ее, но помимо примитивного чувства такого возвышения ей было приятно само состояние самопожертвования, хотя и неприятен повод.

Ольга бросила на кровать перстни, которые собиралась надеть. Один, рубиновый, ударился в край тяжелого покрывала, которое спадало до самого пола, и тихо скатился на ковер. Строки стихов, сложенных Евгением, вспыхнули в ее голове…

Мы лишь песок. И, вечности не зная,

По ветру носимся в пространстве мировом,

Угрюмо, бессловесно ожидая,

Не помня, не жалея ни о чем…

* * *

Ольга выбрала перламутрово-белое платье, пошитое у Ламановых – в то время ателье Ламановых считалось одним из лучших в Москве. Длинное узкое платье с воротником-стойкой, без рукавов, открывающее плечи и выгодно подчеркивающее стройную, несколько хрупкую фигуру девушки; платье, разумеется не подходящее для простого домашнего приема, но годное для того, чтобы ноткой холодной официальности задеть мать, молча напомнив про утренний разговор.

Задела Ольга и сестру без умысла. Ярослава, старательно улыбаясь, с волнением подавая руку гостю, вместе со всеми направляясь сначала в китайскую гостиную, затем к столу, думала о том, как просто и невыгодно выглядит сейчас она рядом со своей сестрой, и ей уже отчаянно не нравилось любимое льняное платье-рубашка, не нравилась со всем старанием заплетенная Анфисой коса, а собственные движения, отражающиеся в каждом из множества любимых отцом высоких зеркал, казались движениями медведя, следующего за пантерой Ольгой.

Сели за круглый стол: Анна Константиновна сочла, что это будет спокойнее и все почувствуют, что они наравне. К собственному своему удивлению и, как ему показалось, к радости хозяйки, Дмитрий без всякого волнения стал рассказывать про космос, про удивительные миры, в которых ему удалось побывать, про совершенную красоту галактик, созданных точно такими, чтобы возможны были в них планеты, населенные жизнью. Никогда ранее не выдавалась ему возможность быть в рассказе главным, или он по характеру своему упускал ее. Офицер слыл малословным, холодным, хотя в душе таковым не являлся. Должны были сложиться такая обстановка и такое общество, чтобы смог он раскрыть себя, и вот они наконец сложились.

Ярослава, позабыв про платье, про сестру, про все на свете, слушала офицера с блестящими глазами, затаив дыхание. Девушка встретилась наконец-то с тем космосом, который был ей желанен: с настоящим, большим, неизученным. Утром, когда Анфиса занималась ее платьем и волосами, Ярослава думала о том, как правильнее вести себя, что делать и не делать, что говорить и так далее. Теперь же все это вылетело из ее головы, и она, словно счастливый ребенок, забылась в атмосфере разговора. Не было никакого страха спросить о чем-то, выразить восхищение, удивление или переживания.

Ольга, напротив, держалась отстраненно, показывая неявно, но достаточно для того, чтобы мать это заметила, что находит все это глупым. Ее отношение к космосу проистекало из философии, распространенной среди мрачников и оставлявшей возможность истинного романтизма только человеку: красота рождается внутри человека, в чувствах, сохраняется только в искусстве, и искать ее у природы – отсталое стремление.

После чая и сладостей все прошли в зал для музицирования. У Остроумовых был великолепный «шредеровский» салонный рояль с памятью и самонастроем. Супруги любили музыку и то же старались привить своим детям. Надо сказать, что Ольга не любила играть на людях. Это было известно Анне Константиновне, но все же она попросила именно Ольгу что-нибудь исполнить. Мать надеялась таким образом обратить внимание гостя на талант младшей дочери. К некоторому удивлению матери, девушка согласилась. Не доставая нот, она начала пьесу. Музыку не узнавал никто из присутствующих, отчего все с особым вниманием вслушивались в нее. Ольга играла удивительно легко, и мелодия неизвестного ноктюрна в ее исполнении все больше напоминала плач. Не доиграв одну ноту, которая явно угадывалась и ожидалась, девушка убрала руки с клавиатуры. Пауза затянулась, и Анна Константиновна тихо захлопала. Ее аплодисменты сразу подхватили Дмитрий и Ярослава. Ольга коротко поклонилась, встала и попросила позволения уйти к себе.

Анна Константиновна представила дело так, что дочери с утра нездоровится, и начала рассказывать пораженному музыкой Дмитрию про таланты Ольги, про то, как хорошо чувствует она современное искусство, но поскольку рассказ этот становился опасно затянутым и все более и более неестественным, смущенная собственной неловкостью, хозяйка, открыв на машинке будто бы пришедшую телеграмму и пообещав вернуться позже, оставила Ярославу и Дмитрия одних.

Попробовав по разу сыграть на инструменте известные вещи, они вместе посмеялись своей неловкости и снова принялись говорить о космосе. Ярослава рассказывала о книгах, которые воспитали в ней любовь к путешествиям, и оказалось, что многие из них Дмитрий и сам читал в детстве. Дошел разговор и до нашумевшего нового романа К.Н. Астролябина «Гибель Земли».

– Скажите, а вы не боитесь, что наше Солнце в самом деле может взорваться? Кажется, есть даже какие-то наблюдения, расчеты… Вы думали всерьез об этом?

Дмитрий задумчиво посмотрел на окно, а точнее, на солнечный свет, теплые, почти вечерние лучи которого дробились узорчатым тюлем на лучики.

– Как вам сказать… Я был свидетелем больших космических событий, знаю не понаслышке, какие опасности таит в себе Вселенная. Звезды огромны и порой непредсказуемы; человек и мал, и слаб, но он в то же время вершина, нечто особенное. Мы разительно отличаемся от любой прочей жизни и тем более неживой материи. Среди офицеров принято считать, что космос дан человеку в качестве испытания – испытания наших сил, нашей веры. Нет, я не боюсь.

– Я тоже не боюсь. Большие катастрофы… они увлекательны! Я имею в виду это волнение, столкновение со стихией. Даже не знаю, как объяснить… Мне нравятся такие романы, такие кинофильмы. Но книги больше. Кинематограф все-таки навязывает образы и будто спорит с воображением.

– Насчет книг я всецело на вашей стороне. А вот лицезрение космических катастроф, пожалуй, будет для меня мучением, – улыбнулся Дмитрий.

– Да-да, конечно, я вас очень понимаю! Но какие тогда вам нравятся кинофильмы? Исторические?

– Вы правы, я люблю историю. Даже если многое выдумано. Тысячи лет назад человек открывал Землю почти так же, как мы сейчас открываем космос. Океан был для него чем-то вроде космоса, огромной стихией, скрывающей новые земли, тайны, опасности. Сколько мужества надо, чтобы отправиться в неизведанное на хрупком деревянном судне, приводимом в движение переменчивым ветром!

Автомат-лакей тихо вошел в залу с большим подносом в руках, переставил на столик у окна вазы с фруктами и шоколадом, бокалы и высокий графин из цветного стекла. Затем он, дождавшись паузы в разговоре увлеченных господ, поинтересовался тихо, не желает ли Ярослава чего-нибудь еще, и, получив в ответ отрицательный короткий поворот головы, удалился.

Они сели за столик друг напротив друга.

– Папа очень любит груши, – улыбнулась Ярослава, накалывая дольку двузубой вилочкой. – У нас всегда в доме есть груши. Есть свой фруктовый сад, но эти, конечно, нездешние. Честно говоря, понятия не имею, откуда их привозят.

– Должно быть, из Южного полушария, из Русской Америки или еще откуда-нибудь, – предположил Дмитрий. – Там сейчас осень.

– Не может быть, чтобы с других планет?

Волховский усмехнулся.

– Это вряд ли… Впрочем, я бесконечно далек от мира торговли.

– А как вы вообще смотрите на торговлю? Я хочу сказать… должно быть, для вас, космических пионеров, это занятие очень скучное?

– Отчего же? Нет, я не думаю, что это скучно. Купеческий флот буквально за нами следует, и, вы знаете, мне кажется, именно купцам мы обязаны тем, что новые планеты растут и заселяются так быстро. Повторю, я далек от экономики, но ведь, как пишется в книгах, «деньги – это шестерни в машине империи».

– То есть вы не видите дурного в том, чтобы стремиться зарабатывать большие деньги?

– В честном заработке не может быть дурного. К тому же Владимир Ростиславович, как я понимаю, не только торговец, но и производитель. Он говорил о заводе… Простите мне мое невнимание, не запомнил, какой именно завод…

Ярослава смутилась того, что Волховский точно угадал причину ее вопросов и, должно быть, сделал и следующее предположение, а именно – что ее интересует отношение офицера к ее семье. Все вместе стало похоже на попытку познакомить его поближе с семьей. Из-за этого возникла пауза, и легкий румянец тронул щеки девушки.

Она, впрочем, продолжила, почти не выдавая волнения и с некоторой даже гордостью:

– У нас парфюмерная фабрика. Даже две. Да, папа занимается совершенно чудесными вещами! Мы и духи теперь выпускаем. Только, боюсь, вы про них не слышали. Они не очень известны.

– В этих вещах я точно не эксперт! – рассмеялся Волховский. – Но, по крайней мере, запах розы от жасмина отличаю. Вы знаете, на Андромеде Первой есть розовое дерево. Розового по цвету в нем ничего нет, листья серо-зеленые, кора и сама древесина черные как уголь. Но древесина, пока не высохнет, пахнет розой.

– Кажется, я что-то такое слышала или читала. Отчего же это дерево не стало популярным? Из него не строят, не делают мебель?

– Этих деревьев осталось очень мало. Когда на Андромеде запустили оземельные станции, атмосфера и климат начали меняться. То, что подходит человеку, не слишком подходит розовому дереву.

– Это грустно!

– Ничего не поделаешь, мы не можем созидать, совсем не разрушая. Может быть, это вопрос меры, а не решения как такового.

Они снова перешли к космическим путешествиям, и Дмитрий стал рассказывать, какие еще удивительные растения доводилось ему встречать на далеких планетах. Разговор их был легок, полон простых шуток и порой совсем не походил на разговор взрослых людей, но им не было до этого никакого дела.

9. Анфиса

Вечером, ходя в возбуждении по своим комнатам, Ярослава пересказывала горничной, автомату по имени Анфиса, дневные впечатления.

Надо заметить, что такого рода общение между автоматом и человеком было в то время делом редким и считалось странностью. В детстве ребенок не различает людей и автоматы, те и другие для него одинаково «живые». При этом довольно рано он начинает чувствовать разницу положения первых и вторых. Ярослава все это как будто игнорировала. Ребенком она приглашала Анфису участвовать в играх наравне с людьми и защищала ее, когда та в силу естественного несовершенства программы допускала какую-нибудь смешную ошибку. Сложности в общении с младшей сестрой, замкнутость, нежелание (или, лучше сказать, боязнь) искать друзей в междусети постепенно превратили автомат в тайную ближайшую подругу, которой девушка пересказывала свои удачи и неудачи, волнения, надежды, желания, обиды.

В возрасте шестнадцати лет – а в некоторых семьях даже раньше – принято менять автомат-няню на новую прислугу. Вступающему во взрослую жизнь позволяют выбрать внешность автомата, голос, и это действо обычно вызывает только радость. Такая замена считается докторами правильной еще и по той причине, что позволяет взрослеющему разуму скорее перешагнуть всякие неловкие и стыдные события из детства, свидетелем которых является няня.

Ярослава не хотела расставаться с Анфисой.

Перед своим шестнадцатым днем рождения девушка заболела. Подозревали воспаление легких, и, хотя лечение как будто не представляло для медицины больших сложностей, восстановление шло медленно. Причина телесной и душевной слабости открылась только батюшке, настоятелю Иверского храма отцу Михаилу, навестившему по просьбе матери больную, в том храме крещенную.

– В автомате она видит друга, – объяснил отец Михаил родителям то, что узнал от Ярославы. – Нет причин этого стыдиться, так как разум автомата – производное от человеческого разума, пускай измененное и упрощенное. Милосердие к меньшим – в наше время понятие очень широкое, и, хотя церковь специально объясняет все, что касается автоматов, я не думаю, что надо насильно разделять их. По крайней мере, не сейчас, когда страх расставания стал равен по силе недугу и может являться его причиной.

Анфиса осталась в доме Остроумовых. Как и положено автомату, к тому же не новому, она перенесла несколько ремонтов, и всякий раз Ярослава сопровождала ее до техника, а потом забирала обратно. Разумеется, Ярослава осознавала вполне, что Анфиса – создание искусственное и не способна отвечать ей так, как ответила бы реальная подруга. Но богатое воображение приходило на помощь, и эти удивительные отношения длились не разрушаясь, как должны были бы разрушиться, если бы происходили единственно из особенностей и заблуждений детского растущего сознания.

– Понимаешь, с ним легко. Мне редко бывает так легко с людьми, тем более с практически незнакомыми, – говорила Ярослава, обращаясь к Анфисе. – Ты скажешь, что у меня, вероятно, сложилась к нему сразу какая-то симпатия. Если бы я знала, что это такое! Нет, вот послушай: что было первым?.. Не отвечай. Я знаю, ты скажешь: «А если бы на его месте был какой-нибудь другой офицер?» Да, он офицер Корпуса. Он летал так далеко! Ты представляешь, где он был? Он знаменит, он герой! Разве возможно, чтобы такой человек запросто смеялся со мной какой-нибудь нашей неловкости? И если так скоро случилась эта легкость, разве не подтверждает она особое предназначение?

Ярослава часто использовала этот оборот – «ты скажешь» – как средство поддержания иллюзии общения. Придумался он как-то сам собой и вскоре уже произносился не нарочно. Иногда девушка давала ответить Анфисе, когда знала, как та ответит, но специально поправкой программы автомата под свои желания не занималась, и даже мысль об этом была ей неприятна («Мы понимаем друг друга!»).

Единственное, что поменяла Ярослава в Анфисе, – это обращение. Автоматы обращаются к хозяевам и их семье не иначе как «господин» и «госпожа», однако девушке хотелось слышать «сударыня». Это тоже делало их ближе, нарушало будто бы барьер, существующий между человеком и автоматом.

* * *

Стемнело. Взошла луна, почти полная. Ярослава, зарывшись в большое летнее одеяло, которое еще не нагрелось и холодило, заставляя сворачиваться под ним и выжидать, когда придет в кровать тепло, вспоминала пролетевший словно одно мгновение вечер. Занавески едва заметно колебались, оживляя чуть розоватую луну, низко висящую над большим городом, который жил своей городской жизнью – торопливой, насыщенной. Звуки этой жизни казались девушке звуками с других планет, записанными и теперь воспроизводимыми, чтобы ей легче засыпалось. Усадьба постепенно превращалась в космический корабль, который посещает эти диковинные миры. Можно было смотреть на них из окна-иллюминатора, не выходя в них и не касаясь их, в безопасности, незаметно. Миры сменяли друг друга, шумели, переговаривались. Полусон становился сном.

10. Совет

Первую ночь на Марсе Остроумов, совершенно вымотанный хлопотами, составлением планов и неловкостью от малой гравитации, проспал ровным глубоким сном. Утром снова завертелось: ездили в полицию, затем в управу Оранжевого участка, вернулись на обед, поскольку Илья воспротивился идее пообедать в городе, а его слово Остроумов здесь почитал за последнее, встретили работников, нанятых для проведения ремонта, и долго обсуждали, как следует поступить: разбирать ли галерею, а если разбирать, то не стоит ли сразу ее увеличить, и так далее. Наконец отбыли в центральное огнеборное депо. Поначалу Остроумов послал в депо своего поверенного, однако тот вернулся, разводя руками: «Велели явиться лично».

Находилось депо в самом центре, в красивейшем здании сложных округлых форм со стрельчатыми окнами, походящем на музей или частную усадьбу, но никак не на строение практического толка. Рядом располагались так называемые казармы – место дежурства команд огнеборцев (таковых по городу имелось общим счетом двенадцать).

Возле дверей парадного подъезда стояла троица безволосых молодцов: один постарше, может быть лет около сорока, и двое между двадцатью и тридцатью – марсейцы часто выглядят старше своего возраста. Все были в одинаковых черных брюках и жилетках на красную рубашку без галстука. Старший говорил, двое, виновато опустив глаза, слушали. Речь была английская, точнее, марсейско-английская, с плохо различимыми, похожими одна на другую гласными и резкими согласными. «Видать, местные чины, не пойму только которые», – подумал Остроумов, подходя к ступеням. Когда они с Коршуном поднимались, старший марсеец едва слышно произнес:

– Gobdaws.

В просторной прихожей двое конторщиков заполняли бумаги. Один из них, узнав у Остроумова цель визита, побежал по чугунной лестнице на второй этаж докладывать начальнику.

– Илья, что сказал тот типчик возле парадного? – тихо спросил купец, когда они расположились ожидать на диване. – Как будто на английском, да слово непонятное.

– Здесь так называют пришельцев, тех, кто родился не на Марсе, – ответил охранник. – Грубое слово.

– Вот, значит, как…

Остроумов пожевал губу, собираясь с мыслями. Пожар, Марс, пришельцы… Нет и не было ничего хорошего в этом Марсе. Он, правда, думал совсем иначе, когда покупал площадь под фабрику. Купец строил планы и был очарован ими, очарован тем, что как будто смог проломить стену излишней осторожности и бережливости. Однако он снова остановился на первом шаге и погрузился в обустройство малого, в сущности, предприятия. Да, успехи были. И успехи происходили именно благодаря Марсу. Ясно также, что будущее его индустрии невозможно теперь без Марса. Мысли вращались хороводом, сложно было сосредоточиться, начинала снова побаливать голова…

Их наконец проводили. Главный ответственный надзиратель огнеборного управления по Оранжевому участку восседал за столом шириной в три аршина. Лет ему было около шестидесяти, и, вне всякого сомнения, родился и вырос он на Марсе. Мундир висел на чиновнике мешком, большая голова, венчающая тощую длинную шею, сверкала лысиной, маленькие глаза смотрели на посетителей через круглые стекла очков колючим взглядом. Представились. Остроумов с Ильей уселись на мягкие стулья, бывшие гораздо меньше и скромнее подобного трону тяжелого кресла чиновника.

– Мне видится… – Марсеец откашлялся. – Мне видится, что владельцем не были приняты все меры, необходимые и обязательные в смысле недопущения пожара.

Остроумов, сразу поняв, куда тот клонит, нахмурился и сухо произнес:

– Все было сделано согласно уставу и даже сверх того, поскольку я сам в первую очередь дорожу своим имуществом. Дополнительные огнеборные…

Купец запнулся – название вылетело у него из головы.

– И как они? Сработали?

– Никак не сработали! Вам же доложили о поджоге! Их умышленно повредили!

– Мне видится, что вы спешите, – растягивая слова, снова заговорил чиновник. – Такого заключения пока что нет, и пока его нет, согласно фактам, я имею полномочия приостановить работу фабрики на марсианский месяц.

– Что?! – Остроумов с трудом сдержался, чтобы не вскочить со стула. – Где это писано про месяц?

– Ведомо, в огнеборном уставе.

Илья, видя замешательство купца, посмотрел марсейцу прямо в глаза и спросил своим обычным, то есть лишенным интонаций, голосом:

– После получения от полиции нужной бумаги вопрос будет снят?

Чиновник вжался в кресло, поднял редкие светлые брови, как бы удивляясь вопросу, а быть может, холодности, с которой тот был задан.

– На это должна быть моя санкция. И мне видится, что давать ее преждевременно… в смысле безопасности.

– Как вас понимать-с? – перебил его Остроумов.

Марсеец подался вперед, упер руки с длинными кривыми пальцами в стол и посмотрел на него.

– Вот так и понимать. Месяц. И ждать инспекций.

– Я здесь не затем, чтобы выслушивать это.

Купец встал, от волнения забыв про свой вес, и чуть не оступился, но Илья поддержал его под руку.

– Зачем вы вообще на Марсе? Задумайтесь, мой вам совет.

Чиновник снова вжался спиной в кресло и почесал щеку. Остроумов бросил на него короткий злой взгляд и шепнул Илье: «Пойдем».

Они вышли, сели в мобиль. Остроумов задумался, и Илья, опустив стекло, отгораживавшее их от автомата-извозчика, приказал тому полушепотом:

– Трогай. И пока по Малому кольцу, не торопясь.

Купец поискал в салоне воду, но мятная закончилась, была только сладкая.

– Ты видел? Это бог знает что такое!

Он снова вспомнил жест марсейца, когда тот напоказ почесал щеку, и подумал, что в старые времена, при их дедах и прадедах, такое могло закончиться дуэлью.

– Поедем к генерал-губернатору. Я сейчас свяжусь с гильдией. Надо разобраться.

– Это невозможно. Генерал-губернатор в отъезде, на лечении.

– Да, правда. Забыл совсем…

Остроумов достал машинку, зажег экран и стал читать. Лицо его мрачнело.

* * *

Мобиль вернулся к фабрике. Остроумов быстрым шагом, по пути отдавая короткие указания прислуге, направился в жилой дом. Илья тенью следовал за ним. У фонтана к ним присоединился Елеев. Выслушав приказчика несколько невнимательно и выпив две чашки крепкого кофе, Остроумов поднялся к себе, запер дверь и набрал номер Степана Шихобалова.

Шихобалов владел стекольными и керамическими заводами и производил для Остроумова разные емкости – флаконы, баночки и так далее, – весьма изысканные и по умеренной цене. Шихобалов был на десять лет старше, крупнее капиталом, но главное – давно жил на Марсе, в Оксидаре, и должен был знать, что творится, в какую бурю угодил Остроумов.

– Ты, верно, не в курсе тутошних дел, Володя, – выслушав рассказ Остроумова, пустился в объяснения купец. – Без барашков в конвертиках никогда ничего не вертелось.

– Я знаю, сам давал, когда строился. Но сейчас совсем другой повод. На ровном месте фронда, я не понимаю.

– Нынче мздоимством не ограничивается. Богатые люди дружат с градоначальниками, кутят вместе. Или, во всяком случае, бывают на мероприятиях, как, скажем, я, для порядка отношений. В карты с одним, на биллиарде с другим… Положенную сумму «проиграешь» – вот твоя плата за преференции. Тонкости надо понимать! Да ведь я тебе объяснял, звал с собой, да ты отказался.

– Ну так мне тогда здесь жить придется. А потом… противно.

– Жить не жить, противно не противно… Я попробую узнать, кому ты поперек пришелся. Но приготовься платить и договариваться. На Марсе гордость не годится.

– Да кому я интересен?

– Генриху интересен.

– Арброку? Нужен я ему! У Арброка годовой оборот, поди, миллионов сто! И товаров триста под десятью марками. Я мелочь!

– Не скажи, не скажи, покупатель у тебя имеется. И потом… Я слышал, ты занялся патентами на какие-то свои машины?

Остроумов удивленно поднял брови.

– Откуда?

– Да вот, за картами услышал… Заезжай к нам, в Оксидар. У меня теперь аквариум во всю стену. Такое диво, что начнешь глядеть – не отлипнешь. Заезжай. Обстоятельно потолкуем. А то прилетел и не сказал!

– Да что-то забегался, – покачал головой купец, – ты уж не обижайся.

Жена Шихобалова была марсейкой, к тому же дочерью владельца южных рудников. По этой причине промышленник в конце концов окончательно перебрался на Марс и на Земле бывал нечасто.

Остроумов задумался. На экране машинки Шихобалов взял чашку, отпил что-то горячее. Позади него прошел по спинке дивана толстый кот русской породы с лоснящейся на свету шерстью.

– Ну так что с патентами? – спросил Остроумов.

– Конкуренция-с!

– Я кому-то конкурент?

– Ты. Видать, что-то в тебе такое почуяли. Потенциал, так скажем. Еще знаешь, как бывает: разорится дело – патенты распродаются за копейки… – Шихобалов подпер кулаком подбородок и погрозил пальцем в камеру. – Володя! Я по хмурому твоему лицу вижу, что ты на принцип решил идти!

– Ну и пойду. Что, терпеть это?

– Играть по правилам. Сел за вист – играй в вист.

– Степан Петрович, уже все не по правилам! До поджога дошли! Что дальше? Надо гильдию собрать, все доложить, разобраться.

– Оно можно, хотя и долго. Я еще что хочу сказать… Марс в казну империи положенное приносит исправно. Всякие пороки сюда стекаются – так если не сюда, то куда? Человек так устроен, что во все времена желающих найдется… – он закашлялся, – …на все на это. А здесь оно под колпаком буквально! И под этим колпаком сложились особенные отношения, которые если разрушить, то неизвестно, что произойдет. И ни гильдия, ни земные власти не желают сейчас их разрушать. Ты видишь только верхушку этого айсберга. А я немного знаю о подводной, так сказать, части.

– Так что же делать?

– Спросить. Договориться. Заплатить. Может быть, и посторониться – я ведь пока не знаю точно, что от тебя хотят и почему.

– Посторониться?

– Может быть, придется, да.

– Господи всемилостивейший, Степан Петрович! Не ты ли всегда порядок защищал?

– Правильно. Только порядок – штука не универсальная. Здесь один, там другой…

От разговора осталось неприятное послевкусие, и, закончив, Остроумов долго сидел перед погасшим экраном машинки. Степан Шихобалов изменился на Марсе, изменился как-то вдруг. А может быть, это он, Остроумов, просто не замечал раньше. Они не успели сдружиться до этого, чтобы хорошо знать, что происходит у каждого в жизни, в семье. Шихобалов, теперь это стало понятно, любил Марс, и Марс ему подходил. А Остроумов терпел Марс.

Ему сейчас остро, до напряжения мускулов не хотелось находиться в той ситуации и в том месте, в которых он находился, а хотелось оказаться на Шаболовке, в тихой близости от монастырских стен, в своей старой лаборатории. Заняться, в конце концов, искусством – парфюмерным делом. Поэзией ароматов, творчеством, на которое отчаянно не хватало времени. В книге известного парфюмера Петра Ильича Солицына, жившего за двести лет до Остроумова, написано: «Дурные мысли, спешка, беспокойство – все это плохо влияет на наше восприятие, огрубляет его». «Быть бы у самого себя наемным лаборантом, не знать бед», – подумал купец, тяжело вздохнув.

Он вызвал автомат, справился насчет чая:

– Крымский, с ромашкой, липой и мятой, есть у нас?

Автомат замер, отправляя невидимый электрический запрос, затем моргнул и покачал головой несколько неестественно.

– Увы, Владимир Ростиславович, отсутствует.

– Ну а отдельно есть мята?

– Имеется на складе, двух сортов.

– Принести сюда со всем прибором, с кипятком и с медом, какой найдется.

Ему зачем-то принесли вместе с прочим два герметичных трехведерных ящика сушеной мяты, и Остроумов отругал прислугу, что с ним случалось очень редко.

11. Утренний «Пегас»

– Eugène, Eugène!

Радин лежал на столе щекой вниз. Ему казалось, что он лишь ненадолго задремал. Левая рука актера выполняла важную функцию: прикрывала глаза от света, и вот кто-то тащит эту руку, толкает его. Он попытался вырваться и вернуться в прежнее состояние, но руку настойчиво куда-то тащили. Ничего этим не добившись, неизвестный противник произвел над Евгением прием иного характера – больно ущипнул того ногтем за ухо. Евгений, полный желания врезать оппоненту как следует, уперся руками в стол, приподнялся и, застонав от боли в затекшей шее, рухнул обратно. Перед его глазами появилась женская ручка с дорогой позолоченной машинкой. На экране светилось число.

– Мари, черт побери, Мари! – пробормотал Евгений, не узнавая свой голос. – Попроси воды… Пускай положат льда… Нет, прямо сюда ведро льда и воды…

– Сначала сделаем циферки?.. Надо сделать циферки. Ну-у-у… поднести вот это… – она погладила его по руке, дотронулась до перстня из белого металла, – …вот сюда.

«Денег, им всем надо только денег!» Евгений потянулся правой рукой к карману брюк и долго нащупывал его. Надо было расплатиться наличными, но, как назло, ни в правом, ни в левом кармане бумажника не обнаружилось.

– Потом… вечером… завтра… Ну принеси ты воды!

Мари недовольно сжала ярко-алые губы, затем приблизилась к нему так, что он почувствовал ее дыхание около лица.

– Mon cher, здесь уже за три ночи.

– Я сказал: потом! – рявкнул Евгений, отталкивая прочь это лицо, сейчас ему противное.

Мари поймала его руку, схватила за мизинец, показывая, что может снова сделать больно, и прошептала у самого уха:

– Я устрою большой скандальчик, Eugène. Большой горячий скандальчик. М-м-м?

Евгений застонал, признавая поражение. Мари снова сунула ему под нос машинку. Евгений, собрав все силы, поднялся, приложил большой палец правой руки к перстню, затем перстень – к машинке. Раздался звон колокольчиков, на экране появился пляшущий Петрушка. Девушка тотчас спрятала машинку, лицо ее осветилось победной улыбкой. Она громко чмокнула Евгения в щеку и скрылась в светлом желтоватом тумане, которым, как казалось сейчас Евгению, было заполнено все вокруг.

Принесли воду, и он облил себя прямо из графина, который затем выскользнул из ватной от слабости руки и разбился бы, но кто-то подхватил его. «Пегас», – вспоминал Евгений. – Я пил здесь, в «Пегасе», с этими… Неважно… А-а-а, черт!»

– Э-э-эй! Который час?! – закричал он.

В зале зашевелились, постепенно обретая форму людей, серые тени. Из углов посыпалось: «Шестой уж!», «Рассвет!».

Первый этаж «Пегаса» – обычный для московского центра трактир, сейчас чистый и темный, – готовился встречать новый день. Под собой он скрывал кухню, два больших зала, две курительные, биллиардную и длинный коридор «частных комнат». Именно «подземелье» притягивало в «Пегас» творческих людей, в первую очередь поэтов и актеров. Владельцы сего здания, некий Ф., банкир, и его компаньон Ю., жили на Марсе и в Москве давно не бывали. Делами ведал человек смешной наружности и грозного нрава по фамилии Рикшиц. Этот Рикшиц некогда дружил с князем Липгартом, а впоследствии имел дела и с его вдовой, женщиной, как можно догадаться, весьма и весьма состоятельной. Евгений управляющего не любил, но благодаря странным прихотям вдовы имел в «Пегасе» особое к себе отношение.

Радин собирал в «Пегасе» свой «Круг нового театра», здесь бывали Клюваев, Воленич, Нишер. Здесь же отдыхала золотая молодежь своего времени, особенно та часть ее, которая стремилась к знакомству с этими заметными фигурами. Кутежи часто затягивались до утра, так произошло и на сей раз. В дальнем из двух нижних залов сидели около дюжины человек. Запахи разных сортов табака, женских духов, вина и медового ликера заполняли помещение, освещенное рядами ламп в конических зеленых абажурах. В одном углу были сдвинуты вместе три стола, за ними, подобно Евгению, развалилась полуживая компания. На смятых белых скатертях в беспорядке валялись карты и монеты. Сонный мальчишка-половой, собирая мусор, поглядывал на эти монеты, но брать не решался. За столом у дверей черного хода, ведущего в комнаты прислуги и далее поднимающегося отдельной лестницей в переулок, двое бородатых господ тихо о чем-то спорили, попеременно указывая в экран машинки. Слева, приложив к голове бутылку шампанского, сидел Василь Ижицын, автор скандального, но при этом жутко популярного среди молодых девиц сборника «Двадцать ночей». Двери в верхние залы были заперты, на медных ручках с лошадиными головами висело гранатовое женское платье.

«Сколько я ей заплатил? Даже цифр не разобрал, лопух…» Евгений достал из пустого стакана, который ему принесли вместе с графином, кубик льда, засунул его в рот и посмотрел на платиновый перстень, подаренный княжной. «Ой лопух! С этого счета княжне весь ход денег виден, кому да за что. Прощение вымаливать теперь… Ну в первый раз, что ли? Не в первый… Ей того и надо, я чувствую. Вот и поделом».

Радин получал огромные по тем временам гонорары, однако деньги у него не держались, и обращаться с ними он не умел и не хотел уметь. Он хотел лишь жить. В его жизни требовались траты – он тратил. Пользовались этим все: от друзей, которым легко давал Евгений в долг, порой совершенно про это забывая, до дирекции кинематографического общества, приписывающей ему несуществующие налоги и кладущей в свой карман часть его гонорара. Карты привели его однажды к огромному долгу, который он не мог выплатить. В силу резкого характера Евгения между актером и лицом, в пользу которого надлежало уплатить долг, произошел конфликт, который грозил закончиться потерей роли и контракта с «Домом Танженова», то есть полным уничтожением молодого человека. Так бы и случилось, если бы не содействие княжны Липгарт.

Евгений встал из-за стола, шатаясь, повернулся и принялся заправлять белую ситцевую сорочку в брюки. Ворот без пуговицы, грудь и рукава залиты вином, слипшиеся белые волосы спадают на глаза, на блестящем лице смесь страдания, отвращения и улыбки – таким он мог предстать к вечеру этого же дня на фотографии в газете… но сквозь все еще висевшую перед взором пелену Евгений безошибочно выхватил глазами фотографа, целящегося в него объективом из мрака черного хода. Спотыкаясь и раскидывая стулья, он бросился на невысокого молодого парнишку с темными кудрями, одетого в дешевый серый костюм.

– Э-э-эй, ты-ы-ы! – с ревом налетел он на несчастного.

– Не т-трогайте ап-парат!

Горе-репортер спрятал камеру за спину, прижимаясь к стене и двигаясь боком в сторону лестницы.

– Что ты там наснимал, копеечная душонка, горизонталка газетная?! – Евгений схватил его за края жилета, притягивая к себе. – Я тебя спрашиваю!

– Н… н…

Парнишка, пытаясь справиться с неудобным слогом, застрявшим в горле, ударил себя кулаком по бедру. Он был заикой, и в минуты волнения недуг этот никак не давал начать фразу.

– Снимков… н… нету! – преодолел он наконец незримый барьер.

– Ну-ка вытащи пленку!

– О-о-она рубль стоит! – растянув букву «о» словно оперный певец, все же справился с предложением фотограф.

– Вытащи, я тебе два дам.

Евгений, продолжая правой рукой держать паренька, пошарил левой в кармане, затем вспомнил, что бумажника при нем нет. В этот момент к ним подбежал управляющий трактиром Хартынецкий в сопровождении полового. Это был полный мужчина за сорок с круглым лицом, толстой шеей и огромными руками. Только что разбуженный, ничего не понимая, он вращал глазами и шипел: «Кто посмел у меня?! А ну, кто посмел?!»

Репортеров, желающих за фотографию знаменитости получить от газеты приличный гонорар, в столицах всегда было предостаточно. Неудивительно, что места типа «Пегаса» влекли их к себе, как влечет азартного ипподром, рыбака – тихий берег, грибника – дубрава. И точно так же естественным было желание хозяев обезопасить себя и гостей от этой напасти, ведь такая «слава» была для их заведения худшим кошмаром.

Мальчишку заставили отдать кассету, а на его причитания о деньгах Хартынецкий разразился таким потоком ругательств, что парень, прижав к груди камеру, бросился бежать, затопал башмаками по лестнице и скрылся на улице.

– Знал бы он, кто хозяин, не сунулся бы, – подытожил Хартынецкий. – Дурак. Мелочь. Я его спас. Вышли бы фотографии – конец был бы ему.

«Хозяином» он называл Рикшица.

Евгений с управляющим вернулись в зал. Выпили кофе. Нашлись бумажник и машинка актера: предусмотрительный половой унес их, «чтобы вещи господина Радина не пропали». Подъехал вызванный извозчик. Рассвело.

12. День съемок

От «Пегаса» до комнат Евгения было минут пять езды. Такое соседство Радин считал большим преимуществом и не стеснялся хвастаться этим перед друзьями: «Я тут все равно что дома». Перед Страстной притормозили. Впереди перевернулась большая повозка, раскатились банки с пивом (те, которые сделаны из металла и поставляются по заведениям для розлива), и китайский торговец со своими двумя помощниками, громко споря, торопились их собрать.

Пока добрались, Радин посредством машинки успел разбудить своих домовых и всем раздать указания наполнить ванну, приготовить завтрак и платье. Выходя из мобиля, он все так же неуверенно ступал по мостовой, но по голосу, каким говорил он в прижатую к щеке машинку, нельзя было прочесть, где и как провел ночь актер Евгений Радин.

Быстрым шагом поднялся он по лестнице, ударился об угол двери, выругался, разделся догола прямо в коридоре и зашел в ванную. Здесь он снова выругался: чересчур горяча была вода. Прибежала горничная Марфа, единственный автомат, принадлежащий лично Евгению. При виде ее испуганного лица, тонких губок, лепечущих «простите, Евгений Остапович, это я недодумала, позвольте мне поправить…», гнев его сам собой пропал. «Они нарочно созданы так, что не можешь на них злиться. Дорогие, как дирижабль, но ведь и хороши, как хороши! Зачем она нужна была княжне? Эту даму не понять!» – думал актер, улегшись в огромной овальной ванне и глядя в потолок, на котором черноволосая богиня с прямым носом, окруженная амурами, сталкивала ножкой с облаков вниз мускулистого юношу. Однажды, уезжая, княжна по какой-то своей прихоти подарила изящную служанку Радину, и актер нашел забавным назвать ее именем горничной Ольги – он слышал, как Ольга разговаривала со своей Марфой через машинку.

– Евгений Остапович, завтрак…

Голос Марфы, прибежавшей с подносом, оторвал его от тягучих размышлений.

– Поставь здесь… Да, и еще подай мою машинку.

Теперь ему не хотелось думать о насущном, а хотелось погрузиться в свою роль. Сегодня съемочный день, важная большая сцена. За ним заедут через час. Он превратится в князя Всеслава, вечно молодого чародея… Евгений взял тяжелую кружку, сделал глоток. Кефир, перемешанный со сметаной, творогом, медом и перепелиными яйцами, – завтрак, которому научил его на Кавказе один старик. Евгений снимался тогда в своей первой большой картине. Роль второго плана, молодой солдат, погибающий в бою от пули. Но он заставил всех аплодировать! Он стал центром эпизода! Так хорош был тот дубль, такой сильной оказалась его игра на камеру, что под него поправили сюжет, дали еще реплик, досняли две сцены. История эта разлетелась по газетам, и Евгений впервые в жизни почувствовал вкус настоящего успеха.

Раздался звук прибывшей телеграммы. Он взял машинку и поморщился: Прянник уже подъехал, так его и разэтак! Вагон времени, актрисы будут копаться, и еще придется их ждать, а этот гонит!.. Ладно. Он допил остаток своего «эликсира», бросил кружку в воду, вылез и надел халат.

– Марфа!

С улицы донесся нетерпеливый гудок.

* * *

Вскоре поехали.

Большой заграничный фургон, белый, с узкими передними фонарями, отчего со стороны капота машина напоминала улыбающегося китайца, на боку черные усы и цилиндр с литерой «Т» – танженовский знак, знакомый всякому, кто вообще смотрит кино. Внутри было хорошо: и просторно, и мягко, и хладовей по всему салону свежий горный воздух разгонял.

Евгений сел на задний диван как был, в домашнем фиалковом халате поверх исподнего, – все равно сейчас в костюм облачаться. Впереди развалился сонный помощник режиссера Леопольд Прянник. Называли его Пряником, с одной «н», на что помощник ни капли не обижался. Смеха добавляло то, что родом Леопольд был из-под Тулы. Управлял мобилем маленький проворный мужичишка за пятьдесят – ассистент, известный всем как дядя Паша. Идея иметь водителем не автомат, а человека была распространена в Москве и проистекала из соображений скорости. Человек всегда ведет быстрее, особенно если вольно обращается с правилами движения.

На Тверской Заставе проехали под аркой магнитного трамвая, вагоны которого беззвучно летели над городом, уцепившись за дороги-провода, свернули на Камер-Коллежский, заскочили на Рождественскую, чтобы забрать оператора. Худой, высокий, нескладный Влас Липорецкий влез в салон спиной вперед, втащил за собой огромный рыжий чемодан, ударился кудрявой головой, чуть не обронил очки, сказал в сторону что-то эмоциональное на латыни и, наконец, уселся рядом с Прянником.

Мобиль тронулся в сторону Дмитровского тракта. Липорецкий, известный своей разговорчивостью, начал допытываться у помощника режиссера о точном расписании. Получив от похожего на потревоженного домашнего кота Прянника таблицу, он не читая скомкал ее и спрятал в карман жилетки.

– Вот ты скажи, – поправляя очки, продолжал он донимать помощника. В команде принято было обращаться на «ты» ко всем без разбору, кроме режиссера и хозяев предприятия, – отчего мы все возимся с этой пленкой? У нас технологии! Я так думаю, пора все старое разом… – Он резко махнул рукой, завершая свои слова.

Прянник поморщился.

– Нельзя так.

– Да почему же?

– Люди с ума сходят! Космический век, информация – ну будто тебя не учили, ей-богу! Нельзя, и все! Наша техническая сила позволяет нам сохранять прежние вещи – мы сохраняем. Где нет старого, там уж делается новое.

– Это потому, что люди устарели!

– Этак тебя послушать, нас всех пора заменить автоматами.

– Может, и пора. Ведь они от информации не болеют? Не болеют.

Двое продолжали спорить, задевая уже довольно опасные темы, а Евгений думал о пленке, которую они с управляющим отобрали у паренька-репортера. «Что, если для него это последний шанс? Ведь смело полез, зная, куда и когда. А теперь голодный сидит…» Евгений закрыл глаза. «Ну, камеру продаст. Она денег стоит, уж не меньше полутораста… Или сколько нынче стоят камеры?» Радин тронул за плечо Липорецкого.

– Сколько стоят фотокамеры?

Тот глянул в водительское зеркальце на актера, поправил очки.

– Нормальные, с зеркалом, от ста рублей. А дальномер можно и за тридцать купить. Но ты смотри, если дальномер, то ты должен понимать, что…

– Погоди, – перебил его Евгений, – я не собираюсь этим заниматься. У журналистов какие обычно?

– А, фотожурналисты! У них зеркальные питерские. Особое качество без надобности, лишь бы затвор был пошустрее.

– Ну ясно. Много они зарабатывают?

– Ни чер-та, – со знанием дела по слогам произнес Влас. – Сейчас всем нужно только видео.

«Вот, значит, как, – подумал Евгений. – Да, одежонка на парне была не бог весть какая. Так зачем он тогда этим занимается? Дурак. Да, дурак и есть, полный дурак».

Однако Радин чувствовал себя виноватым, и эти два рубля, обещанные чуть не избитому им перед тем фотографу, тяготили его теперь больше, чем любой другой долг, что имел он за свою недолгую еще жизнь.

13. Вурдалак

Неподалеку от деревни Хлебниково, что на берегу Клязьмы, Танженов приобрел изрядное количество земли и построил для съемочных нужд городок «под старину», который местные жители прозвали Киноградом. В центре сооружен был терем, возле которого и остановился мобиль. Вокруг сновало множество людей самого причудливого вида и одеяния. Чуть поодаль, у цепочки деревянных домов, обозначающих, по всей видимости, улицу, десятка три человек, разодетых в костюмы времен Великого Новгорода, внимали разъяснениям высокого человека с густой копной рыжих волос. Помощник режиссера, завидев их, откинул дверцу и выскочил из мобиля.

– Массовка! Я побёг!

Липорецкий тоже схватил свой чемодан и, врезаясь в людей и извиняясь, побежал в терем.

Евгений потянулся, вылез на свежий воздух и посмотрел вверх. Совсем уже летнее небо, густое, синее. Обещали к вечеру грозу, но пока признаков ее нигде не угадывалось. «Хорошо, коли набежит», – подумал Евгений.

– Радин здесь! – закричал кто-то.

Тут же подскочили две девицы.

– Евгений Остапович, пойдемте облачаться и грим делать, скорее! Генерал уже сердится!

Генерал – это знаменитый режиссер, Борис Игнатьевич Сушков. В бытность его актером удалась Сушкову роль генерала в одной довольно известной картине, и от этой роли привязалось к нему такое прозвище.

В гримерке, заставленной треногами и заваленной разным платьем, Евгений, театрально охая и вызывая этим смех ассистенток, влезал в княжеские одежды: шаровары, остроносые сапоги, рубаху до колен. Завязали пояс, накинули ему на плечи корзно, усадили поправлять грим. Кто-то прибегал, сравнивал нацепленные на молодого актера перстни и прочие украшения с рисунком, кричал, снимал, надевал…

В такой кутерьме проходили сушковские съемки. Нигде и не пахло военной дисциплиной. А все же генерал был человеком преуспешнейшим. В новый век он первым смекнул, что людям космос теперь не диковина, что хотят все видеть другое и тянет их к Земле. Тут и чутье Танженова сработало: раз тянет, дадим им Землю, ровно какую ждут. И начали одна за другой греметь по разным планетам танженовские русалки, кощеи и вурдалаки. Князья его были вовсе не летописными, и вообще позволял себе Танженов с историей обходиться вольно. Зато накал чувств, лед и огонь сюжета, трагедия и всевозможная мистика доводились им до абсолюта, а актеров брал он с таким прицелом, чтобы влюблялись в них еще по афише.

…Евгений, запахнув темно-бордовое корзно с золотой обшивкой и петлицами, неторопливо шел по теремному гульбищу. По левую руку его виднелся в арках широкий двор, в котором кипела жизнь, суетилась прислуга, тащили куда-то поросенка, разгружали что-то с телеги. Справа на полу галереи лежали узкие рельсы, по которым широкоплечий, крепкий парень катил тележку. На ней устроена была каруселька с камерой, лампами и прочими приспособлениями для удобства съемочного дела. На одном ее краю стояли чугунные гири, а на другом, изогнувшись ящерицей, восседал за камерой Липорецкий. Камера плыла перед Евгением, сохраняя на бегущую пленку задумчивое лицо князя Всеслава, вечно молодого беловолосого чародея-вурдалака. В дальнем конце гульбища восседал на раскладном стуле режиссер со свитой.

– Останови!

Сушков вскочил, опережая поспешивших за ним помощников, подошел к тележке, погладил аккуратную белую бородку.

– Женя, ты вот что… У этого пролета сделаем смену. Вот так…

Встав на место актера, он шагнул вперед, оперся рукой на состаренное дерево, повернулся и посмотрел во двор.

– Вот так. Ты несвободен. Вынужден жить в тени. Никогда не выйти тебе туда, под солнце. Липорецкий, Железнова! Дубль!

Снова и снова шел князь Всеслав по своему терему-дворцу как по темнице, крутил Липорецкий колеса механизмов, будто было у него три, четыре, шесть рук. Затем снизу выбегали ассистенты, ставили огромную треногу, и барышня средних лет, второй оператор Софья Железнова, наводила на хоромы трубку объектива, приближая княжеское лицо, на котором отражались душевные движения.

– Бесподобно! – шептал Сушков. – Ты видел? Его роль, точно его! С дочкой княжеской посложнее у нас… Ты слышишь? Ты меня слушай! С дочкой, говорю, посложнее. Она невозможно мила, но игрой слишком явно уступает Радину.

– Так кто ж ему не уступает?

– Вот и я говорю. Поэтому отснимем так, чтобы ее где можно поменьше давать. Понимаешь?

– Как не понять… понимаю.

Вдруг все замерло. Режиссер снова взлетел со стула.

– Женя! Что ты встал? Что это за пауза?

Евгений, не поворачивая головы, холодно спросил:

– Что там у тебя Ольга делает?

– Какая еще Ольга?

– Остроумова, черт побери! Откуда она здесь?

Все подбежали к аркам и выглянули во двор. С дальней стороны, прислонившись к стволу дуба, стояла невысокая фигура в черной мантии, в которой совершенно невозможно было узнать купеческую дочь и которую Радин тотчас узнал, хотя не видел ни лица, ни спрятанных под капюшоном медно-красных волос. Узнал по позе и положению рук.

– Я не буду работать, пока ее не уберут с площадки, – громко, так, чтобы слышно было и внизу, сказал Евгений.

Помощник режиссера, топоча и ругаясь в кулак, сбежал вниз по деревянным ступеням. Вместе с рыжим, отвечающим за массовку, они долго что-то объясняли девушке, которая продолжала смотреть на галерею и их как будто не слышала. Евгения уже не было видно, он ушел от арки вглубь, сел на поднесенный трехногий стул и отпил минеральной воды со льдом. Пользуясь заминкой, гримерши, снова взявшись за кисточки и губки, принялись убирать блеск и поправлять волосы.

– Это действительно Остроумова, – с трудом удерживая полушепот, докладывал режиссеру запыхавшийся Прянник.

– Какая еще Остроумова?

– Купеческая дочка, с которой у Радина… э-э-э…

– Что?

– Вместе они, в общем, бывают, – неуклюже объяснил положение Прянник.

«Да он с кем только не бывает, беда-бедовая!» – хотел было сказать Сушков, но сдержался и лишь многозначительно откашлялся.

– И что теперь?

– Увели ее, с большим трудом. Туда, где шатер. Сказала, будет сидеть, пока не закончим.

– Скажи Радину, что увели. Он хотел – сделали. Все. Главное – дубли снять. А потом пускай бесится… Ведь вот же! Самое злое, что бывает в нашей работе, – это посторонние.

Но работа с той минуты не клеилась. Ломалось все, что могло и не могло, ассистенты роняли реквизит. Сушков сидел хмурый, пытаясь еще руководить своим расстроенным оркестром, но понимая, что все хорошие кадры уже сняты и более в этот день успеха не будет. К тому же собирался обещанный дождь, поэтому, не дожидаясь первых капель, скомандовали убирать оборудование. День был окончен.

* * *

Прянник с бутафорским мечом в руке зазывал Евгения в свой мобиль.

– Грохочет-то как! В землю бьет, слышишь? Ливанет сейчас…

Тот мотнул головой.

– Я себе вызвал, сейчас будет.

– Ну, как знаешь. Я побежал. Полетел. Где наш автомедон?

Увлекая вместе за собой ассистентов, помощник скрылся за ненастоящими избами, от которых построены были только фасады с окнами и уголком стены, чтобы держались бревна. Евгений, глядя на экран машинки, направился к указанному красной перчаткой месту, на которое должен был подъехать извозчик, но вдруг свернул к шатрам.

Ольга, закутавшись в мантию, сидела на траве под сухим, живущим только одной веткой кленом. Она слышала, что подошел человек, что этот человек – Евгений. И он знал, что она услышала и узнала его. Но оба хранили молчание. В напитанном озоновой свежестью воздухе послышался запах разогреваемой в шатре еды, резкий, пряный и лишний сейчас. Прошла минута. Блеснула огненной ниткой молния. Евгений успел сосчитать про себя до девятнадцати, когда рычание грома долетело до них. «Дура», – подумал Радин.

– Пойдем. Довезу.

Ольга, не знавшая, чем закончится эта странная игра, и желавшая, чтобы закончилась она именно таким образом, тотчас поднялась и подошла к Евгению вплотную. Актер оставался в одежде князя: старик-костюмер куда-то подевался. Узнает об этом Сушков – быть скандалу. Но генерал со своей свитой, сердясь на комом вышедший день, сразу укатил в Москву. Теперь двое стояли у шатра, под первыми порывами ветра набегающей на них грозы: Всеслав Брячиславич, князь Полоцкий, и девица в черной мантии, не то монахиня, не то колдунья.

14. Беспокойство

В то время, когда длинный «имперский люкс» с трудом переполз лужу, выбрался на Дмитровское шоссе и зашуршал вымазанными истринской грязью шинами в сторону столицы, Земельград встречал марсианское утро.

Остроумову с четвертого часа не спалось, и он поднялся на крышу, которая у жилого здания приспособлена для отдыха. Из дверей башенки показалась голова Ильи, но Остроумов посмотрел на него глазами, будто без слов умолявшими: «Дай немного побыть одному». Коршун, все поняв, кивнул и скрылся в помещении. Диск солнца медленно поднимался над далекими горами в туманной атмосфере – серо-оранжевой, но начинающей становиться зеленее у горизонта. «Здесь солнце меньше и светит слабее. А из Андромеды и вовсе его без телескопа не видать. Как же это – жить без солнца?» Купец пригладил усы, окинул взглядом громаду купола, затем посмотрел сурово на высокие, темные, неприветливые строения центра города.

Он ходил по пустым коридорам, доискиваясь правды, уже три дня, но ситуация не только не улучшалась, а даже становилась с каждым разом хуже. Впервые в жизни столкнулся Остроумов с таким разложением среди высоких чинов. Считая, что Марс ему сколько-нибудь известен, он утвердился во мнении, что всякое зло (которого, конечно, всегда много пряталось на Марсе) существует само по себе, а управление ведет с ним борьбу. «Мало еще лет прошло, наладится», – так думал купец, оправдывая для себя малую успешность местной власти в этой борьбе. Теперь правда пришла к нему: успехов не было потому, что марсианское зло гуляло за одним столом с управлением. В отличие от своего друга Шихобалова, Остроумов не умел и не желал приспосабливаться, границы, до коих мог он себе это позволять, были у купца намного строже. Теперь в нем разгорелось благородное желание справедливости, и Остроумов решил идти до конца, хотя возраст и опыт призывали сохранять хладнокровие, что уже никак делать было невозможно.

Сзади послышался стук башмаков по металлу: на крышу поднялся автомат.

– Владимир Ростиславович, кофе сюда прикажете?

– А, это ты, Гришка… Сейчас спущусь, пускай там накроют.

Автомат кивнул и побежал вниз. Было слышно, как он споткнулся и, судя по тому, что движение свое продолжил не сразу, приложился обо что-то изрядно. «Надо бы его технику показать. Он из первых, жаль будет, ежели что с ним случится», – подумал купец.

Автоматы в то время еще не воспринимались как люди, но и машинами их видеть перестали. Отношение бывало всякое и зависело от хозяина, а порой и от модели. Про последние модели заводы писали, что такой-то автомат «мышлением близок к человеку, отличается разнообразием поведения и словарь речевого устройства пополняет сам из своего опыта». Это нравилось далеко не всем, так что в ходу были и модели, как сейчас бы сказали, «классические», то есть постоянно и в любых условиях реагирующие сообразно программе. Гришка представлял собой нечто среднее: это была модель шестидесятых годов, собранная еще на старых схемах, в которую позже заложили на заводе новые программы.

Позавтракав запеканкой со сметаной и ягодным вареньем и выпив две чашки кофе, Остроумов тщательно вытер руки лежащей на марсианский манер в глубокой тарелке влажной салфеткой и достал из жилетки часы.

– Пора! Ефим пускай заводит. А я еще, пожалуй, умоюсь – жарко стало.

В полицейском управлении, где купец рассчитывал заполучить наконец бумагу о поджоге и, приложив ее копию, составить жалобу на решение огнеборного надзирателя, общение с которым напрямую было и бесполезно, и противно, состоялся следующий разговор.

Пожилой марсеец, начальник следовательного стола, погладил бумаги, лежавшие перед ним, затем, не отрывая руки от темной столешницы, поднял вверх указательный палец, подчеркивая важность момента.

– В свете открытого производства считаю нужным сообщить, что всякий работник вашей фабрики должен быть готов явиться для дачи показаний.

Остроумов хмуро посмотрел на него.

– Сколько это будет тянуться? Скажите мне прямо. И выдайте наконец бумагу! Без нее ничего невозможно сделать.

– Видите ли, я не могу.

– Как не можете? Почему?

Он наигранно вздохнул.

– Вообще-то, я должен изолировать вас от управления и контактов с рабочими до окончания расследования.

– Меня?!

– Но я не делаю этого, – улыбнулся марсеец. – Добрый жест с моей стороны.

– Что еще за новости? Извольте пояснить!

Непонимание на лице Остроумова почти сразу сменилось негодованием, он крепко сжал левую ладонь правой и не моргая смотрел на марсейца.

– Я верю в вашу невиновность, но процесс есть процесс.

Остроумов поднялся. Вслед за ним встал Илья.

– Вы что, подозреваете в поджоге меня? Проверьте. Я был на Земле в тот день.

– Мне это известно. Повторяю: я не думаю, что у вас есть мотивы уничтожать имущество, которое может быть продано за большие деньги.

Остроумов побелел. Слова, которые он только что подыскал для ответа, застряли в горле. «Вот что им надо!» Он взял со столика папку, глубоко вдохнул и ледяным тоном произнес:

– Фабрику вы не получите.

* * *

Здания в центре марсианской столицы вытянулись вверх узкими башнями. Они будто напоказ выставляли свой скелет – массивные стальные черные ребра, между которыми светились арочные окна с такими же тяжелыми черными рамами. Над улицами неярким дневным светом горели фонари, под ними проносились мобили, фургоны, мотоциклы. Попадались довоенные машины, сделанные здесь, на Марсе: большие, тяжелые, некогда дорогие. Прохожих было немного – марсианским городам свойственно выглядеть пустынными днем. Отчасти в этом виновата широкая свободная планировка со множеством переулков и отдаленными от улиц домами, отчасти образ жизни марсианского общества.

Сидя в мобиле, везущем его и Коршуна к зданию Надзорной коллегии, Остроумов быстро водил пальцем по экрану машинки, составляя телеграммы. По привычке он перечитывал каждую перед отправкой, а после проверял, дошла ли. Губы его иногда шевелились, подбирая нужные выражения, глаза напряженно щурились. Закончив, он погасил экран.

– Хотят так играть – сыграем. Теперь все строго по закону будем с них требовать. Понимаешь? Как они, так и мы. И каждое нарушение сейчас оформим и передадим.

Илья кивнул. Он видел, насколько Остроумов встревожен, но старательно избегал сейчас погружения в деловые вопросы, поскольку это отвлекало, а внимание и острота взгляда могли ему понадобиться.

Надзорная коллегия имела свои отделения на каждой планете империи. Вменялось ей следить за законностью деятельности прочих учреждений и чиновников, и из этой цели вытекало ее естественное устройство. Все чины местных коллегий назначались на Земле, а планет-прокуроры подчинялись напрямую генерал-прокурору. Соловянинов метко сравнил в своем «Путешествии космического века» коллегии с посольствами: «В былые времена, столкнувшись в чужой стране с несправедливостью, угрозой, спешил человек в посольство, как сейчас спешит в Надзорную коллегию».

К некоторому удивлению Остроумова, их принял сам планет-прокурор. Действительный статский советник Петр Ильич Синицын был низеньким седым стариком с добрым лицом. Он держался спокойно, говорил тихим голосом, в котором чувствовались готовность войти в чужое положение и вместе с тем некоторый недостаток властности.

– К сожалению, все может быть именно так, как вы изволили подозревать, – развел он руками. – Проблемы Марса намного глубже, чем мздоимство и прочее. – Старик откашлялся. – Мне известно о многих подобных делах. Но руки у меня сейчас связаны: политика! Нельзя тронуть ничего без консультации с Землей. Здесь все пребывает на грани, так сказать.

– Потому что должности занимают марсейцы? – таким же тихим голосом указал на очевидную причину Остроумов.

Прокурор медленно кивнул.

– Ваше превосходительство, если позволите откровенно… Я не понимаю, отчего на планетах такая автономия. Мы здесь на своей земле, а все равно что на чужой. Я торгую с Андромедой Первой, с Екатериномиром, был раз на Снежной – везде тонкости, везде разные условия. То есть разные для своих и чужих. Даже в местных банках разные проценты… – Остроумов почувствовал, что заговорился. – Простите великодушно, отвлекся.

– Я понимаю вас. Хотя при своем положении и петлицах не могу ничего ответить прямо, я понимаю.

Большие добрые глаза старика по-отечески смотрели на Остроумова. Прокурор помедлил, затем продолжил:

– На Марсе нужна осторожность, которая, увы, не была проявлена ранее, когда делались такие назначения. Теперь требуется ювелирная работа. Я уверяю вас: она идет, прямо сейчас. Просто вы попали, как говорится, в неудачный момент. Потерпите, переждите – и вы не узнаете Марс.

Остроумов вздохнул. Если дело касается политики, возможных больших волнений, то и он, и его фабрика – не более чем сухие листья на дереве осенью. Можно почувствовать приближение холодного ветра, но нельзя знать, когда он сорвет тебя и куда унесет. Так соотносятся купеческое дело и большая политика.

– Полиция вам лично никаких бед не сделает, это я обещаю. С нашей стороны ведь тоже есть линии, за которые отступать нельзя. Правда, на помощь полиции, случись что, я бы тоже не рассчитывал, – снова развел руками серебровласый прокурор. – Печально говорить такое, но лучше будем откровенны. Я ведь тоже в эти дни вот в таком, – он сделал паузу, – положении.

* * *

Мобиль возвращался на фабрику. Остроумов отложил папку с бумагами и машинку и сидел неподвижно, глядя на свои руки. Проехали Большую кольцевую.

– Скажи, по-твоему, надобно улетать? – обратился он к Илье.

– Я бы улетел. Можно управлять делами через приказчиков.

Остроумов помолчал, затем продолжил:

– Не хочется ему рисковать. Старику-прокурору… Или что, он тоже заодно с этими?

– Вряд ли. Мне показалось, он говорил искренне.

– Вот и мне так показалось. Ему тоже страшно от происходящего, да и бог знает, что там действительно творится. Он-то в центре политических интриг, а мы снаружи. – Купец отодвинул шторку и посмотрел на бегущие назад ряды неуклюжих, неприветливых двухэтажных особняков. – Не хочется так вот бросать все, понимаешь? Очень много сил я отдал. И денег много. Хотя что деньги… Ладно, тогда завтра решим с отлетом. Утром хочу собрать чемоданчик из лаборатории.

* * *

Последние две ночи Остроумов провел беспокойно. Сон быстро приходил к нему, но через полтора часа он просыпался и до утра уже не мог заснуть. Может быть, виной тому были низкая гравитация и марсианский воздух, может быть, волнение. Опасаясь, что снова все повторится, Остроумов послал было за привычными снотворными каплями, но Илья, услышав об этом, капли запретил:

– Слишком легко подмешать туда что-нибудь нехорошее. Может быть, пилюли бывают?

С трудом нашли такое же снадобье в виде пилюль. Отправили автомат. Пилюли, перекатывавшиеся в заводских прозрачных ячейках, Илья одобрил. Выпили чаю с марсианским кукурузным пирогом и пораньше отправились спать.

Земельградские ночи похожи живостью, светом и шумом на ночи земных столиц. Дело здесь, правда, не только во всевозможных развлечениях и пороках, растягивающих часы этих развлечений, а больше в самих марсейцах. Известная пословица, гласящая, что жители Марса «до обеда мертвы, до восхода буйны», имеет под собой достаточно оснований: встают здесь поздно, а ночи проводят с азартом и на широкую ногу. Марсейцы в делах Морфея подобны людям, родившимся в невесомости: четырех часов сна хватает им, чтобы восстановить свои силы, да и день, проведенный вовсе без ночного отдыха, не так тяжел для них. «Сильно различаются люди разных планет, – думал Остроумов, устроившись в своей кровати и ожидая, когда подействует лекарство. – Марсейцы стараются на Земле не бывать, и на то у них есть причины по части физиологии. Нам на Марсе не так худо, как им на Земле, но тоже всякое бывает – прихватит, например, такая мигрень, что хоть на стену лезь. На дальних планетах тоже все свое. Если послушать Ермакова, то выходит, что землянин самый живучий и на всякой планете умеет приспособиться. А обратное никак. И вот мне, землянину, это должно быть в радость. А между тем здесь для нас сокрыта большая угроза. Это ведь мы понемногу становимся чужими для каждого из этих миров. Не до́лжно бы человеку человека бояться или считать чужим… Да что это я опять надумал? Министр Остроумов. Эх, спать пора».

Купец приглушил ночную лампу, оставив, как он любил, самый малый свет, «тлеющую нить», представил за шторами большую полную земную луну, повернулся на спину и через минуту заснул.

15. Коршун

В первый же день после прилета на Марс, как только выяснилось положение вещей, Илья Коршун поговорил коротко с каждым автоматом, числящимся за фабрикой. Илья не был техником и больших познаний в автоматах не имел, но за свою карьеру доводилось ему много раз наблюдать, как могут применяться эти создания в преступных интересах. «Хорошо бы отправить всех к мастеру на проверку программы», – думалось охраннику, но в то же время он понимал, что это будет удар по планам восстановления фабрики, да и отсылать автоматы придется на Землю: незнакомых техников следует опасаться, особенно марсейских. Кое-что, однако, можно было сделать – словесный тест, верные ответы на который дают некоторую гарантию того, что программа автомата заводская.

Тест прошли все двадцать восемь автоматов. Илья, полагаясь теперь на собственное чутье, выбрал двоих, самые старые модели. Они были назначены дежурить ночью в жилом доме: один, Герасим, – у дверей парадного, второй, Гришка, – у лестницы, ведущей на второй этаж. На втором этаже в проходной комнате спал Илья. Дальше располагалась гостиная, а следом за ней спальня Остроумова. Попасть в гостиную и спальню можно было, только миновав охранника, своих дверей в коридор они не имели.

Оранжевый – исторически самый тихий из районов Земельграда, но в ту ночь в соседнем владении с одиннадцати часов шумела музыка, подъезжали и отъезжали мобили. Раньше земля эта принадлежала торговцу розовым маслом, но в последние годы продавалась и перепродавалась многократно. Оранжереи пришли в запустение и теперь использовались как склады продукции других купцов. Елеев уже успел пожаловаться на ставшее неудобным соседство, и Илья начал было наводить справки, чтобы посмотреть, нет ли у нынешних держателей земли какого-нибудь интереса в сторону Остроумова, но информация от друзей задерживалась. Что же до шума, Коршун привык спать в самых неудобных условиях, еще будучи на военной службе, и таких вещей не замечал.

В третьем часу ночи перед Гришкой, который стоял на своем посту у лестницы, возникла широкоплечая фигура одного из автоматов-рабочих, нанятых ремонтировать поврежденное крыло. Их оставляли на фабрике в пристройке, из которой в жилой дом прохода не было, поэтому Гришка удивился и, окинув взглядом одетую в серый комбинезон фигуру рабочего, поинтересовался:

– Тебе разве сюда дозволено?

– Хозяин велели к ним явиться. Велели передать, чтоб ты пустил.

Всем хорошо известно, что для автомата главнейшее слово – это слово хозяина, сказанное им лично. У Гришки был приказ не пускать никого наверх и в случае чего поднимать шум. Но приказ этот был отдан Коршуном, который, в понимании автоматов, передавал волю Остроумова. Теперь он услышал другое приказание, также вроде бы от хозяина и также сказанное не напрямую. В наше время, когда каждый автомат с завода снабжен программой разрешения таких противоречий и умеет определять уровень доверия самостоятельно либо заранее спросит о нем, произошедшее, должно быть, покажется удивительным. Однако для Гришки неизвестный рабочий в сером комбинезоне и деловой партнер хозяина Илья Матвеевич Коршун являлись в ту минуту фигурами одной степени доверия. Бедный автомат замешкался, не зная, что предпринять: пустить ли, запретить ли, бежать ли наверх или остаться здесь… В такие моменты мы, люди, можем, что называется, собраться, решиться, начать все же действовать, пускай и ошибочно, так как сразу чувствуем, что наихудшее – это промедление. Но автоматы устроены иначе, в непонятной ситуации в них заложено выбирать бездействие, разумеется, за исключением случаев, когда человеку грозит явная опасность.

– Сказали тебе пустить и дальше стеречь как стерег.

Рабочий, увидев замешательство автомата, шагнул мимо Гришки к лестнице. Гришка начал поднимать руку, чтобы остановить его, тотчас опустил обратно, снова повторил это движение, наконец, в отчаянии обернулся, чтобы позвать второй автомат… и замер: двери парадного были открыты нараспашку.

– Стой! Нельзя! Влади… – собрался было прокричать он имя хозяина, так как по всему было теперь видно, что случилось непредвиденное.

Но в этот момент рука рабочего со всей силой титановых механизмов, скрытых под кожей, пронзила его тело каленым острием, зажатым в кулаке. Удар намечен был точно в то место груди, где проходили сигнальные провода и находился силовой управитель. Гришка, в один миг лишившись всякой двигательной энергии, рухнул на пол. Неподвижными глазами смотрел он вверх и видел, как серая фигура ровным шагом поднимается по лестнице, затем проходят над ним еще четыре точно такие же, высокие и серые.

* * *

Илья проснулся за минуту до роковых событий, произошедших на первом этаже: на левой руке завибрировали часы. Предполагая осложнения, охранных дел мастер заранее позаботился о том, чтобы без его ведома никто не мог войти в здание. В разных местах стояли «собачки» – трубочки размером с папиросу. Первые модели повсюду сопровождало изображение лайки, название к ним привязалось и в определенных кругах стало обозначать уже не модель, а любое подобное устройство. Почувствовав рядом с собой движение, посылали они сигнал на часы или машинку. Гришка с Герасимом, по разумению Ильи, ни уберечь, ни предупредить в такой ситуации способны не были, зато маскировали использование других средств и могли задержать хотя бы на десяток секунд. Так оно и случилось.

Илья поднес к глазам часы. Светились цифры III, IV и IX. «Оба входа и под окнами». Он вылез из-под покрывала, сунул ноги в туфли, накинул на плечи спрятанную под пиджаком портупею с двумя кобурами. Спал он в рубашке и легких брюках. Не раз Остроумов награждал его за это усмешкой, понимая, впрочем, что такова работа. Подъем посреди ночи, чтобы узнать причину шума, был делом обычным.

В тот момент, когда пять высоких фигур подходили к его комнате, Илья, тихо миновав гостиную и закрыв на защелку внешнюю дверь, уже будил Остроумова.

– Владимир Ростиславович…

Купец, почувствовав твердую руку охранника на своем плече, проснулся в одну секунду, уже обуянный испугом.

– Случилось чего?

– Надобно бежать, – спокойно прошептал Илья. – Накиньте что-нибудь темное.

– Свет нельзя?

– Никак нельзя. Вещи бросьте – вопрос жизни и смерти.

«Ну дела!» Остроумов схватил пиджак, стал искать ногами ботинки, но никак они не находились.

За дверью гостиной раздался звук ломающегося текстолита. В нем чувствовались скорость и сокрушительная мощь, на которые не способен человек. Купец вздрогнул.

Смелости в Остроумове с младых лет содержалось вполне достаточно. Но человек, во всем дающий своей смелости первый ход и не ограничивающий ее, есть наивный или нарочный глупец. Остроумов пришел к этой мысли рано и после этого год за годом с большим возбуждением наблюдал, как выпущенная на свободу смелость губит дело и людей. Таких наблюдений волею судьбы ему в одно время выпало чересчур много, и это обстоятельство привело к тому, что купец стал порой слишком осторожным, начал во всем стремиться к надежности. За ним была его семья, и ради счастья дочерей и супруги он был готов на все, а в то же время должен был беречь себя, в первую очередь себя самого. Поэтому был сейчас с ним Коршун, и поэтому Остроумов был напуган. К таким происшествиям не был он привычен, не были они ему ни желанны, ни интересны. Но и сидеть в углу, шепча молитвы, купец не собирался, он старался действовать сообща с Коршуном, не мешая ему и веря в его навык.

– Сядьте пока в этом углу. Посмотрите за окнами. Если что, кричите, – прошептал Коршун, отводя ничего не видящего в ночи Остроумова за кресло.

Затем охранник с кошачьей ловкостью нырнул в темноту и присел на одно колено у распахнутой настежь двери, ведущей в гостиную.

Раздавшийся у входа треск дал Илье несколько секунд на подготовку, а также кое-что рассказал о нападающих. Действия их были грубы и не похожи на людские. Их было несколько. Они действовали открыто, значит, прочие препятствия были ими устранены. Илья достал из левой кобуры револьвер, взвел курок и взял на прицел дверь гостиной.

В первой комнате послышался грохот предметов, под дверью загорелась узкая полоска света. Следом раздался удар, от которого, казалось, вздрогнуло все здание, и дверь, вырванная из стен вместе с наличниками и коробкой, влетела внутрь и упала на стоящий посреди комнаты столик. Стеклянная поверхность его рассыпалась на сотни осколков с красивым мелодичным звуком, и одновременно кашлянул револьвер Ильи. Трехлинейный револьверный патрон был когда-то разработан для поражения военных автоматов. Пуля легко пробила моторную полость, и автомат, по инерции шагнув в комнату, рухнул на пол. За ним в ярко освещенном проеме возникла новая фигура, в точности повторяющая собой предыдущую. В руках автомат сжимал не то шило, не то нож, но это не интересовало Илью. Он спокойно прицелился, потянул крючок, выпустил пулю и, удовлетворившись попаданием, перенес линию прицела на мелькающую в глубине тень.

С пятым, последним из нападающих, вышла заминка. У двери лежали четыре тела, и он, хотя и настроен был в точности повторить их движения и войти в комнату, замешкался, а затем вдруг прыгнул вперед. Пуля попала ему в бок, не причинив большого вреда, и Илья бросился назад, чтобы сохранить место для маневра. В руке его уже был второй револьвер, точно такой же пятизарядный «Гольтяков». Шестая пуля поразила замахивающегося кулаком рабочего в грудь, задела нужные механизмы, и тяжелое тело, ударившись о косяк двери, упало прямо перед Ильей.

Теперь важно было не упустить инициативу. Охранник бросился вперед, мгновенно оценив состояние подстреленных им автоматов и осмотрев комнату, и подошел к выходу. В коридоре было тихо. Ловко перескакивая через препятствия, Илья вернулся к Остроумову.

– Им сняли ограничители силы и заменили программу. Любой автомат теперь опасен.

Он сдвинул защелку и откинул барабан, выталкивая стреляные гильзы. Остроумов изумленно смотрел на тела рабочих.

– Даже мои?

– Пока не прояснится – да. Пойдемте скорее за мной.

Охранник достал плоскую обойму быстрой зарядки и быстро вложил в барабан новые патроны: два, два, один.

Купец перекрестился и перешагнул через лежащее тело. Широко открытые глаза автомата светились едва заметным тусклым светом: он был жив, если можно применить это слово к разумному механизму, программа которого была к тому же заменена.

Не зная, каково положение внизу, у главного входа, Илья повел Остроумова прочь от лестницы. Они зашли в пустующую угловую комнату. Вдоль стен стояли два дивана, стол, стулья, все было накрыто белыми покрывалами и в темноте казалось, что это сгорбленные фигуры, затаившиеся и ждущие момента, чтобы напасть. Илья притворил дверь.

– Надо из окна прыгать. Затем направо, через кусты, к забору. Вдоль него к гаражу.

– Сдюжу ли?

– Владимир Ростиславович, это Марс. Второй этаж, клумбы.

– Да, точно, Марс. Веди.

Купец вылез первым, поставил ногу на узкий карниз, схватился за ставень и чуть не полетел вниз самым неловким и опасным образом, но Илья схватил его за руку и помог удержать равновесие. Спрыгнули благополучно, хотя Остроумов мысленно уже готовился к переломам или, по крайней мере, к растяжению. Купец бросился бежать к кустам шиповника, но Илья остановил его, прошептав на ухо:

– Не спешите! Лучше потише!

Остроумов кивнул.

Прячась в тенях, двое землян добрались до забора. Илья был весь одно внимание, бросая то и дело короткий взгляд на циферблат часов, дававший ему информацию о движении рядом с собачками, он осматривался, резко поворачиваясь и сопровождая взгляд готовым к выстрелу револьвером. Остроумов же старался не оглядываться – так проявлялось напитанное разлившейся по нему тревогой старое суеверие. «Слава богу, он со мной, – думал купец. – Если бы не Коршун, конец мне… Неужто Арброк за этим стоит? Вот змея!» Остроумов тяжело дышал, но вовсе не от плохого здоровья или быстрого движения. Всему виной были волнение и желание сдержать дыхание, чтобы не производить шума.

Слева послышался крик – протяжное «а-а-а», которое оборвалось так резко, что у Остроумова душа ушла в пятки. Илья тронул замершего на месте купца, показывая, что надо идти. Нападающие, кем бы они ни были, потеряли их – Илья понял это и старался теперь использовать добытое преимущество.

Во всем доме зажегся свет, теперь разгорались фонари в саду. «Повезло, что так медленно – успеем по темноте», – подумал охранник, останавливая жестом Остроумова и выглядывая из кустов. Гараж был прямо перед ними.

– Вы здесь пока постойте. Я осмотрюсь, – прошептал Илья у самого уха и, скользнув тенью через тропинку, скрылся в дверях.

Остроумов вытер рукавом пот со лба и принялся беззвучно молиться.

Ильи не было самое большее полминуты, но для Остроумова время это растянулось словно марсианский год. Наконец охранник появился в дверях. Направив револьвер в сторону дома и не отводя взгляд от дорожки, он показал движением руки идти к нему.

Гараж, добротное одноэтажное здание с высокими потолками и рядом колонн по центру, вмещал шесть мобилей. Внешние ворота были открыты, и желтоватый свет разгоревшихся наполовину фонарей разгонял темноту. Сейчас на своих местах, обозначенных белыми линиями, стояли только три машины: та, на которой ездил Остроумов, миниатюрный фабричный фургончик и серый потрепанный мобиль рабочих. К нему Илья и повел удивленного Остроумова.

– Отчего же не на нашем?

– Такая предосторожность, – ответил Илья, открывая дверь.

Купец протиснулся на переднее пассажирское сиденье. Почувствовав себя как будто в безопасности, он наконец свободно выдохнул и тут же вздрогнул от внезапной мысли:

– Илья! А как же Селиверст Петрович? А мастера? Мы же их не бросим со всем этим?

– Я один, Владимир Ростиславович. Если было бы возможно…

– Ну ясно…

В груди купца к страху добавилось похожее на стыд чувство. Но страх был сильнее. Кроме того, страх был связан с семьей и с глубоким пониманием своей роли в жизни супруги и дочерей. А стыд был неприятен, и хотелось поскорее что-нибудь сказать, чтобы помочь себе позабыть про него.

– Ключи-то, ключи? Есть у нас?

– У меня универсальный.

Охранник тихо закрыл дверь, проверил, что рычажок света опущен, и вставил ключ в черную чашу замка с блестящей каемкой. Остроумов сглотнул. В горле пересохло и хотелось кашлять, но по-прежнему было боязно шуметь.

– Илья, а это законно?

Охранник молча кивнул.

Электричество включилось со знакомым гудением. Илья наклонил к себе руль, проверил приборы и заряд батареи, еще раз осмотрелся по сторонам и резко нажал на педаль. Мобиль, словно большой толстый шмель, зажужжал моторами, вырвался из гаража, скрипнул шинами, поворачивая к основному куполу, и помчался по шоссе.

Если бы нашелся в эту минуту наблюдатель, сидящий на самом верху купола, он увидел бы одинокое пятно света, движущееся по дороге с максимально дозволенной скоростью. Увидел бы, как свернуло это пятно на первом же перекрестке на боковую дорогу и вскоре затерялось среди улиц. Спустя пять или шесть минут по главной дороге Оранжевого луча пронеслись к фабрике два полицейских мобиля, вызванных Остроумовым. За ними, мигая красными фонарями и завывая, пролетела медицинская карета.

Елеев проснулся в земельградской больнице лишь на следующее утро: кто-то заменил ему таблетки, которые приказчик принимал ежевечерне, на сильное снотворное. Посетившему его следователю Елеев не смог рассказать ничего толкового. Неестественный сон спрятал от него мир и его спрятал от мира, к счастью и Божьим провидением.

16. «Журнал для хозяек»

Анна Константиновна о драматических земельградских событиях ничего не знала. К вечеру ждала она с визитом Степаниду Григорьевну Мельникову, супругу купца Мельникова, свою давнишнюю московскую подругу, и была вся в предвкушении спокойных бесед и душевных откровений. Но пятница окатила ее кучей хлопот по хозяйству.

Было надобно утвердить блюда к воскресному обеду. Супруг мог вернуться в воскресенье, по крайней мере, в последней переписке указывал Остроумов на такую возможность, и тут выяснилось, что у Терентия Осиповича, заведующего столовыми делами и поварами (точнее, старшего над поварами-автоматами), недостаток того и этого, потому что в обыкновенном месте нужного нет и надо ехать ему самому выбирать в другой лавке, и так далее и так далее. Касалось дело и вечерних сладостей, и Анне Константиновне ужасно захотелось проехать на Петровку и выбрать все лично, но тут приключилась авария с электричеством.

Один из домовых автоматов, Тишка, от этой аварии потерял сознание. Ему вызвали неотложно мастера. Все очень переживали, и более прочих, кажется, Консилий Никитич, управляющий. К счастью, все обошлось. Мастер тем не менее рекомендовал как можно скорее заменить в доме один сложный прибор, назначения которого Анна Константиновна толком не понимала, но понимала, однако, что дело связано с безопасностью ее семьи.

Ко второму завтраку в усадьбе началась большая суета. Бегали три мастера со своими автоматами, носили лестницы, тащили какие-то провода, лезли под крышу. Управляющий, высокий свежий старик с подведенными к усам бакенбардами и густыми подвижными бровями, бегал всюду за ними. Он относился к вверенному ему имению с большой искренней любовью, и в такие моменты больно было на него смотреть.

После обеда в доме наконец воцарилось привычное спокойствие. Анна Константиновна сидела в боковой галерее среди цветов и читала номер «Журнала для хозяек», когда к ней подошла с озабоченным лицом гувернантка. Ирина Гаевна Шен, преподаватель изящных искусств, обучала хозяйских дочерей поэзии, музицированию и, так как происходила из русско-китайской семьи, должна была, по разумению матери, способствовать скорейшему освоению сложного языка, ставшего в последние годы необходимым в свете. Ей удавалось как-то ладить с Ольгой, что было недостижимо для любого другого учителя, а впрочем, отношения буквально со всеми в доме сложились у Ирины прекрасные, и служила она у Остроумовых уже без малого десять лет.

– Анна Константиновна, прошу прощения, что отвлекаю вас…

Анна Константиновна заложила страницу атласной лентой и повернулась.

– Нет-нет, Ирочка, что случилось? Я слушаю.

– Мы с Ольгой Владимировной занимаемся обычно в эти часы китайской поэзией, да что-то нет ее нигде…

– Ну как же нет? Обедали вместе… Ах, не может быть, чтобы опять она отправилась в город!

Анна Константиновна достала машинку, промотала ленту номеров и выбрала нужное лицо.

– Марфуша, ты не видала Ольгу?.. Нет? Поди узнай, не выходила ли она.

Оказалось, что сразу после обеда младшая Остроумова действительно вызвала извозчика и уехала, не сказав о своем отбытии никому ни слова. В ответ на полные тревоги телеграммы матери она написала только: «Я приглашена на съемки. Это важно для меня. Все хорошо, я ввечеру напишу». Анна Константиновна прочла сообщение трижды, не нашла вразумительных слов для ответа и, расстроившись, отправилась в комнату готовиться к ужину.

Сама она выросла в семье весьма строгих порядков и по крайней мере в мыслях желала быть гибче с детьми. В журналах, которые любила она читать, в последнее время популярен был такой подход: устремления ребенка не следует ни угнетать, ни насаждать, а следует давать ему такое воспитание и окружение, чтобы сам он тяготел к хорошему, а от дурного уставал, разочаровывался в дурном. Хотелось следовать журналу, поскольку бороться с собственным характером, с годами все более напоминающим отцовский, невозможно без сторонней поддержки – так образовывались любимые авторы, которым Анна Константиновна даже писала через редакцию.

Вечер проводили хозяйка и ее гостья в малой гостиной, на диванах, среди изумрудных шелков, украшенных золотыми узорами. С холстов, облаченных в резные рамы, на них смотрели великие мужи тысячелетней империи: полководцы, ученые, открыватели земель, мыслители и богословы – всего тридцать два портрета, уменьшенные вдвое копии знаменитых полотен. Тридцать третьим, в центре южной стены, восседал на белом коне государь-император Александр Николаевич. Взгляд его, направленный вверх и вдаль, выражал и боль, и надежду и успокоительно действовал на Анну Константиновну. «Делать надобно что в твоих силах. Но что за пределами этих сил – на то уже нет воли человека, а только воля Божия». – Сейчас эти слова, как ей казалось, сказанные государем (а на самом деле принадлежащие иеромонаху Семилунскому отцу Филофею), всплыли в ее памяти, и она удачно прибавила их к разговору, вращавшемуся вокруг городских и домашних новостей.

Происходящее из сказанного изречения отношение хозяйки дома к собственным заботам, будь то проявление силы или слабости (не нам судить), оказывалось чаще верным. Но не как хозяйка, а как мать она ничего не могла поделать с волнением за судьбу своего младшего ребенка и с большим трудом удерживалась, чтобы не перевести разговор на тему воспитания детей. Компаньонка ее один лишь раз спросила про младшую дочь, и Анна Константиновна, тут же пропустив на лицо смущение, ответила:

– Она теперь занята в искусствах: стихи, театр, кинематограф…

– Так это же прекрасно! – обрадовалась гостья, поняв все в положительном ключе, что лишь усилило неловкость хозяйки. – Говорят, что театр, и особенно кинематограф, раскрепощают. Помогают человеку встретиться со своей душой и увидеть свои достоинства. – Степанида Григорьевна чуть подняла брови и прибавила: – И недостатки.

– Ах, этот кинематограф! Мне кажется, детям надо больше читать. И конечно, не то, что они читают. Что любили в юности мы? Графа Толстого, затем Пушкина, а из новых Дорсинского, Орлова, Светловича…

– Допотопные книги? В юности? Никто их по своей воле не читал. Только по указанию учителя.

– Разве? Я помню, что читала Пушкина сама и с удовольствием. У нас дома, еще в Петербурге, было такое замечательное издание с цветными иллюстрациями, на которые смотришь через специальные очки, и все оживает, как в кино. – Анна Константиновна ностальгически вздохнула и продолжила: – А романы Орлова буквально учат любить, строить свое счастье.

– С этим согласна. Жаль, что он так скоро вышел из моды. Жил бы на тысячу лет раньше…

– Вот уж точно! А у молодых я одного никак не пойму – этой тяги к нигилизму. Сначала отрицание, а через него оправдание пороков? Вы слышали о мрачниках? Кажется, так называют себя авторы этих жутких пьес.

– Они все так себя называют. Это же целое движение!

– Движение? – нахмурившись, переспросила Анна Константиновна.

– Ну да, самое что ни на есть движение. На машинке я давеча рекламу видела – модный магазин, исключительно для этих самых мрачников. Я думаю, это с Марса пришло… Или нет, должно быть, это Офстриц! Вы знаете?

Гостья наклонилась вперед с таким видом, будто собиралась поделиться тайной и уже предвкушала удовольствие от раскрытия этой тайны.

– Офстриц… Что-то знакомое…

– Константином его звали. Он так и подписывал себя: «Константин», без фамилии. Популярный у молодых людей музыкант, поэт, художник – словом, артист. Так его за вольнодумство сослали в Дальнекузнецк. В каком году это было?.. – Мельникова начала загибать толстые, украшенные громоздкими перстнями пальцы, но тут же бросила. – Ну, неважно. И вы представляете, этот Константин будто бы умер там жуткой какой-то, не своей смертью, а память его поместили в голову автомата, и этот автомат в тайной пещере сидит, подключенный к междусети, и всякую ересь пишет!

Купчиха перекрестилась, и Анна Константиновна повторила за ней. Она, впрочем, догадывалась, что услышала только что выдумку, каких найдется не одна на разных междусетевых страницах, но, во всяком случае, согласна была с тем, что вредные идеи, откуда бы они ни шли, распространились в последнее время слишком широко.

Радин более всего походил на подобных названному музыканту вольнодумцев, и теперь он казался матери Ольги еще опаснее.

* * *

Ольга вернулась в одиннадцатом часу. Анна Константиновна не вышла к ней, хотя ей, разумеется, доложили сразу, как только завидели на улице выходящую из мобиля дочь. Она ждала, что Ольга придет сама если не извиниться, то, по крайней мере, успокоить волнение, сказать хоть слово ради семейного порядка. Этого, однако, не случилось, и Анне Константиновне пришлось позвать к себе Марфу, горничную Ольги, чтобы осведомиться о ее состоянии.

– Нет-нет, молодая госпожа здоровы и, кажется, в хорошем расположении. Прикажете что-то передать? – защебетала Марфа своим не по-человечески милым голосом.

– Ничего не надо. Ступай… Хотя постой. Что за мобиль ее привез? Извозчик?

– Вот этого не знаю. Сейчас соединюсь с Ятимом…

Она замолчала. Глаза горничной будто остекленели, как бывает у мертвых. Длилось это всего секунду, но Анна Константиновна, всегда с трудом переносившая такие проявления механического у автоматов, почувствовала легкий приступ тревоги, как будто в комнате вдруг оказался совершенно чужой человек, и даже не человек вовсе, а какое-то потустороннее существо.

– Извозчик. Мобиль из дорогих, новый, ставропольский, белый.

Анна Константиновна махнула служанке, чтобы она ушла, и та скрылась за дверьми. «Господи! Бездушные существа! Но что же такое со мной? Отчего такой испуг? Они ведь это делают по сто раз на дню. Должно быть, просто утомление…»

Хозяйка позвала Фролю, которая прислуживала лично ей, и велела готовиться ко сну. Девушка-автомат кивнула и заспешила в спальню.

* * *

Ольга лежала на покрывале, закрыв глаза и раскинув руки. Ей не хотелось переодеваться ко сну, не хотелось вообще что-либо делать сейчас, а только вот так лежать и улыбаться.

Она не поехала к Евгению. Она не была даже уверена, что ей этого хотелось, – такая ночь была бы слишком простым завершением дня. Но это возвращение в шикарном мобиле по вечерним улицам Москвы… Она не могла подобрать слов лучше, чем были уже сказаны поэтом. Никто не мог.

В те самые минуты, когда плавала Ольга в розовой дымке воспоминаний о чудесной поездке, Евгений отправлял стих, сложенный при ней и посвященный ей, редактору крупнейшего межсетевого журнала. Радин лежал снова в ванне, набирал строчки мокрыми пальцами, а сидящая рядом девушка все пыталась мешать ему, хватая то за руку, то за плечи и плеская водой в лицо. Евгений отталкивал ее, но так, чтобы ей было понятно, что игра актеру нравится. Длинные прямые влажные черные волосы девушки пахли мандарином, глаза блестели, как две черные жемчужины… «Да как же тебя зовут?» – вдруг подумал Евгений, повернувшись и уставившись в эти будто нарисованные глаза.

Девушка караулила его у парадного и подбежала, прося автограф. Он взял вечную кисть из ее изящной ручки и ожидал листка или блокнота, а может быть, своей фотокарточки, но та вдруг скинула платье с левого плеча: «Вот здесь!» Евгений бросил письменный прибор в кусты и оттолкнул незнакомку, сказав что-то, должно быть, грубое, но девушка, по-кошачьи улыбаясь, снова подошла к нему. Все повторилось еще раз, и оба вдруг поняли, что эта игра им нравится… Теперь она сидит рядом, а он не помнит, как ее зовут.

– Je veux t’appeler Image, – произнес он.

– М-м? – улыбнулась она, не понимая.

– Хочу называть тебя Имаж.

– Это на европейском языке? Ты говоришь по-европейски?

Радин сделал неопределенное движение рукой.

– Ты знаешь, что европейский – это не один язык? Их много.

– Мне казалось, что один. Как же тогда они не путаются?

– Дай дописать, Имаж, и я покажу тебе, как не запутаться. Даже научу говорить что-нибудь милое и глупое.

Девушка спряталась за бортик ванны. Радин набрал строки, не перечитывая, отправил сообщение и расслабил руку. Машинка упала в воду.

Стих его в одну ночь стал самым передаваемым в дамских телеграммах, породил кучу продолжений, по большей части весьма вульгарного свойства, и собрал столько воздыхательных отзывов, сколько давно уже не собирали поэтические публикации в междусети. Висевшая подле этого стихотворения реклама за несколько дней принесла Евгению сумму, сравнимую с годовым доходом лучших актеров. Рекламировались духи Арброка «Марсианские ночи».

17. Случай у трактира

На следующее утро Ольга к завтраку не вышла. Проснувшись и дотянувшись до машинки, она увидела, что Евгений опубликовал стихи и масштабы интереса к ним. Девушка вспомнила, как год назад читала в этом журнале каждый новый стих Радина, как ревновала к каждому комментарию. Теперь все иначе – она смеется над ними всеми! Она выше, она настолько высока, насколько может быть высок человек! Она звезда, которой лучший поэт Вселенной посвящает лучшие стихи! Так думала Ольга, мотая бесконечную ленту ответов наивных девиц под плашкой с набранными книжным шрифтом строфами. «Они хотят себе представить, что сложены слова про них, – то их игра, и более им не доступно ничего. Не будет им ответа. Все их сердца и розы в сообщеньях – он даже не увидит их. А если бы увидел, то посмеялся простоте и пестроте сей деревенской. Я там была, и я начало, что пробудило в нем такие силы, такую бурю, которая не может и присниться простушкам этим. Мне их даже жаль. Да, мне их жаль! Жаль!» Она перекатилась на край, свесила руку, провела ею по прохладному ворсу ковра.

Анна Константиновна, вздохнув и прошептав про себя слова из Евангелия про птиц небесных^[3], снова позвала горничную Ольги. Матери было ясно, что нет никакой возможности скорого разрешения возникшего между ними молчания. Анна Константиновна знала дочь и знала себя. Она не хотела быть строгой в том смысле, в котором обычно понимается строгость родителей ее круга, не хотела походить на отца. Кроме того, будучи женщиной, она, в отличие от своего супруга, не могла находиться на стороне одной только рациональной логики и в какой-то мере допускала право первенства чувств и любви в решениях дочери. Но даже поверхностный взгляд на личность Радина через экран машинки показывал ей достаточно фактов для того, чтобы считать любые чувства к этому человеку большой ошибкой. И вот эту ошибку совершает, кажется, ее младшая дочь.

Дети часто переживают, что родительское поколение не способно в полной мере понять их новых устремлений и способа жизни. Но как удивились бы они, узнав, что родительское поколение точно так же страдает от непонимания этого нового, смотрит на все как на неизученное явление природы и отвергает только лишь по незнанию, от страха.

Обедали они все же вместе, однако, кроме формальных фраз, ничего не говорили, и Ольга скоро поднялась к себе. Анна Константиновна попросила Марфу следить за дочерью, чаще к ней заходить под всякими предлогами и после докладывать о ее состоянии – такой совет вычитала она в журнале.

После обеда, убедившись, что в усадьбе все ладно настолько, насколько возможно в данных обстоятельствах, Анна Константиновна, взяв с собой Фролю, отправилась к портному: нужно было заняться летним гардеробом.

В эти часы на Марсе разыгрывались те самые события, свидетелями которых явились мои читатели. Остроумов и Коршун вскоре окажутся на орбите Марса и будут ожидать очереди на перемещение к Земле. Купец позже направит супруге короткое сообщение, подтверждающее их возвращение утром в воскресенье, хотя причины к этому окажутся совершенно неожиданными, а сейчас Остроумов был занят звонками друзьям и знакомым, способным оказать ему помощь, и сообщениями в самые разные инстанции и пока не был уверен ни в чем, но собран и решителен.

Но вернемся на Новую Якиманку. Ольга, выгнав Марфу из своих комнат, закрылась, опустила в занятенной вторые шторы (тогда принято было иметь вторые, темные шторы, сворачивающиеся позади ламбрекена), расставила свечи и, добившись желаемой обстановки, позвонила Радину. Его лицо появилось на экране. Евгений был в мятой белой рубашке, с неуложенными волосами, но сила природной красоты делала его привлекательным в любом состоянии, менялся лишь вид этой привлекательности. Они проговорили с четверть часа. Ольга чувствовала, что Евгения разговор тяготит. Он отвечал как-то рассеянно, отходил от машинки, снова возвращался. Девушка, однако, не допускала мысли о том, что Евгению в тягость само общение с ней. Нет, для Ольги это означало, что ее поэт томится вдохновением или страдает от других, а может, от себя, поддавшись снова «демонам таланта» – так Ольга именовала то, что можно было бы назвать пороками или грехами и что, по мнению девушки, составляло плату за талант.

Узнав, что Радин собирает сегодня в «Пегасе» свой кружок по случаю поэтического успеха, Ольга протянула руки к экрану.

– Жан! Я буду там с тобой!

Евгений рассмеялся.

– Это место не для таких, как ты.

– Но для каких? Я буду там, приеду, даже если запретишь!

Голос ее театрально вздрогнул на последних словах. Ольга снова почувствовала вкус самопожертвования ради искусства.

– Ведь ты прочтешь стихи впервые там.

– Может быть. А может быть, нет. Я хочу отдохнуть от всего.

Они замолчали. Радин оценивающе смотрел на Ольгу. Она с надеждой в глазах смотрела на него. Эти глаза были глубокими, чувствующими, совсем не похожими на глаза-бусины вчерашней девицы. «Им не место в «Пегасе». Да ведь она не отстанет», – подумал Радин.

– Ладно, вызови мобиль, приезжай.

– К тебе?

– Куда же еще? Возьми опять «имперский люкс».

* * *

Ольга уехала, не предупредив никого из домашних. Возвращаясь с Моховой, Анна Константиновна сердцем чувствовала, что младшей дочери дома не окажется и что вернется она снова к ночи. Когда уже подъезжали, пришла телеграмма от Марфы, что молодая госпожа уехала. Хозяйка собралась было отругать горничную за то, что сообщила так поздно, однако выяснять, что помешало автомату и куда и с кем уехала Ольга, не было душевных сил.

На кухне подгорели пироги. Терентий Осипович ругался на технику, на прогресс, на автомат, который отключился от недостатка заряда и не уследил за печью. Многие малые неприятности, в другое время способные вызвать улыбку, в этот вечер усиливали беспокойство матери и делали дом будто бы неуютным, изменившимся под влиянием времени, которое убежало вперед вместе с повзрослевшим ребенком.

Темнело. Анна Константиновна стояла у окна, глядя на огни Москвы. Двери были открыты, и через них до комнаты доносились звуки вальса: Ярослава снова и снова повторяла мелодию, упорно, с желанием. Простые, легкие переливы вальса, пускай игравшиеся тяжеловесно и со спешкой, создавали контраст с настроением хозяйки, и Анна Константиновна, нахмурившись и мысленно попросив прощения, ушла от музыки на второй этаж, в свои комнаты.

Она теперь твердо решила поговорить с младшей дочерью, поговорить обстоятельно, серьезно, без оглядки на установившиеся отношения. «Не переубеждать, но предупреждать, – думала Анна Константиновна, вспоминая наставления из журнала. – Как это правильно! А вместе с тем как сделать, чтобы она послушала? Не может так быть, чтобы я пропустила нужный возраст, чтобы она скорее повзрослела, чем я заметила… Хотя ведь возраст… Да что возраст? Кем я была в восемнадцать?.. Графиня сказала на приеме, что книги, которые мы читаем, определяют душу. И я говорю то же. Стихи этого Радина – вот беда! Он талант. Этого не хочется признавать, но следует признать. Материнское слово против его стихов – такое положенье. Здесь есть ли шансы? И главное – насколько же сильно она влюблена? Ведь это обреченное. Она не видит фотографий, не читает слухов? Боже, да вся междусеть полна этим Радиным, и с какой стороны! Будь он порядочным человеком, пусть и дураком и шутом, я отговаривала бы? Будь он порядочным человеком, я бы поддержала. Но вот он с одной, вот с другой, а дальше с третьей. Боже милосердный! Для него это игра. Станет все трагично – и будет море слез».

Звуки колокольчиков, раздавшиеся диссонансом со взятыми только что высокими нотами, заставили Ярославу остановиться. Кто-то незнакомый звонил ей на машинку. Девушка откинула кожаную крышечку и приложила к щеке прохладное стекло.

– Ярослава Владимировна? – полушепотом назвал ее имя женский голос.

– Да, это я, – ответила она.

– Прошу прощения за неожиданный звонок. Вы не знаете меня.

Голос девушки был взволнован, она торопилась.

– Ольга, сестра ваша, оказалась в очень дурной ситуации. Я боюсь, что…

Незнакомка замолчала. Было слышно, как по улице мимо нее пролетел мобиль. Когда шум затих, она продолжила:

– Не говорите никому! Только людям, которые сохранят все в тайне! Ольга в «Пегасе», на углу Настасьинского! Торопитесь!

Ярослава потерянно посмотрела на машинку, из которой теперь доносились тихие гудки. «В тайне? Но кому можно довериться?.. Ах, ведь надо спешить, некогда раздумывать!» Девушка открыла телефонную табличку и нажала строку с фамилией Волховского.

Звонок застал Дмитрия в гостиной за чтением «Космических известий». Он тотчас отложил газету и поднялся. За ним водилась эта распространенная среди военных людей привычка говорить по телефону только стоя. Ярослава еще ни разу не звонила ему, не предупредив об этом телеграммой, к тому же, судя по ее взволнованному голосу, ситуация была серьезная. Из сбивчивых объяснений девушки Дмитрий не понял, что именно произошло, каковы обстоятельства, но понял и запомнил главное: адрес. Убедив Ярославу остаться дома и пообещав, что сделает все, что возможно и невозможно, для ее сестры, он захлопнул машинку и бросился к гардеробу.

Через три минуты по лестнице уже сбегал офицер, одетый по всей форме, в положенных черных брюках и белом кителе, с фуражкой и перчатками в руках. Казалось, звонок застал его вовсе не в домашнем халате, а уже собранным и готовым.

На счастье, по Новой Якиманке как раз проезжал пустой извозчик, и Волховский, не открывая машинку, попросту вытянул руку. Мобиль остановился прямо перед ним.

– Настасьинский переулок, первый, прямо на углу. За сколько будем? – быстро, но четко спросил Дмитрий, залезая внутрь.

– Минут в пятнадцать уложимся, ваше благородие… Ан нет, даже в двенадцать – гляньте, как все свободно.

Извозчик прибавил скорость и бросил в зеркальце короткий взгляд на пассажира, разместившегося позади у правой двери.

– Ваше благородие по делам или?..

– Постарайтесь побыстрее, – проигнорировал его вопрос Дмитрий.

Машинка звякнула входящей телеграммой – Ярослава переслала номер телефона незнакомки. Офицер сразу нажал значок набора.

– Место это, – продолжил водитель, – понимаете ли, так сказать, известное в наших кругах. Часто возим-с. Вот я и удивляюсь…

– Прошу прощения, – прервал его Дмитрий, прикладывая к уху машинку.

Однако никто не отвечал. Он перезвонил еще раз, но, кроме длинных гудков, так ничего и не дождался. Написав Ярославе, что едет и что не нужно волноваться раньше времени, потому что дело может быть и пустяковое, – в общем, всячески ее успокоив, – он нагнулся к извозчику:

– Вы говорите, место известное?

– А как же! Весьма известное, скажу я вам. Это же «Пегас»! Ежели ваше благородие туда путь держат да в первый раз, то я кой-что сказал бы. – Он сделал паузу, приглаживая бородку. – Да-с, кой-что, ежели позволите, разумеется. Не ведаете, значит, что есть «Пегас»?

– Не имею понятия.

– Вот это как раз ясно-с, – продолжал тянуть разговор кругами извозчик, – уж место всяко не для вашего благородия. Хотя на этажах приличный трактир-то. Ежели вы на этажи, так он с виду приличный. Но подвалы!.. Конечно, дело не наше, дело, как говорится, личное, но ежели человек с достатком дамского общества ищет – добро, как говорится, пожаловать в нижние комнаты.

– Как вы сказали? – переспросил Дмитрий.

– Дамское общество-с. Большей частью молодежь там, знаете, из богатых. Этот, как бишь его… кружок у них, по искусствам. Знаем, что за кружок, что за искусства!.. Глядите, уже на месте. Так вы, значит, в «Пегас»?

Дмитрий торопливо рассчитался за поездку, приложив машинку к поданному словоохотливым извозчиком блюдцу, и выскочил наружу.

Перед ним сияли окна трактира. Под портиком главного входа о чем-то спорили студенты. Дул прохладный ветер, начинал накрапывать дождь. От лавки, стоящей на перекрестке, через ярко освещенную электрическими фонарями дорогу бежали трое мальчишек. Дворник в плаще, остановившись подле бордюра, кричал им в спины: «Попадетесь мне, лешачата! Ишь чего придумали!» Мальчишки, громко шлепая башмаками и невесть как сохраняя равновесие на скользких камнях мостовой, юркнули в переулок и пропали в тенях.

Дмитрий подошел к лестнице и хотел уже подняться, но тут из-за колонны вышла молодая девушка с лицом, закрытым вуалью.

– Вы Волховский?

– Да, это я.

– Ярослава мне написала, что вы приедете… что приедет офицер. Скорее, идемте.

Она короткими шагами заспешила в переулок, свернула за углом во двор и нырнула в подвал. Дмитрий последовал за ней.

– Сударыня, куда же мы?

Снизу доносилась игра тапера, а может быть, звучание хорошего унифона. Были слышны крики и смех, то грубый мужской, то звонкий женский. Девушка остановилась, огляделась и, почти прижавшись к Волховскому, прошептала:

– Ольга в десятой комнате, это прямо через зал, потом через второй, по коридору до конца и направо. Забирайте ее и уходите. Кавалер ее пьян как стелька, и Ольга тоже в ужасном виде. А этот человек… он страшный человек. Он шантажист, делает фотографии в непристойном виде, затем требует денег. Спасите же ее!

Снизу послышался кашель – по узкой лестнице к ним поднимался невысокий толстый человек. Он остановился и, нахмурившись, посмотрел на офицера.

– Ты кого притащ-щила?

Девушка, встав ступенькой ниже Волховского, ответила неожиданно уверенным голосом:

– Не твоего ума дело. Поди обратно, нечего тебе тут. Что вылез?

– Надо – вот и вылез, – проговорил тот чуть тише и стал протискиваться мимо них наверх.

Оказавшись напротив прижавшегося к стене Волховского, толстяк прищурился, вглядываясь в лейтенантские погоны.

– Обер, ваше благородь. Ну-ну-у-у…

От него пахло андромедианским вином. Этому запаху сложно подобрать земную аналогию. Он, чужой, чувствуется на Земле сразу – аромат роскоши, быстро исчезающий и поэтому снова и снова манящий к себе. Демон трактиров и кабаков двадцать девятого столетия.

Толстяк, протиснувшись наверх, шумно вдохнул. Дмитрий почувствовал, как девушка тронула его за рукав.

– Идите же!

Офицер кивнул, сбежал по ступеням, толкнул двумя руками тяжелые двери и вошел в первый зал. Не оглядываясь и не глядя по сторонам, он быстро прошел через наполненное гудением, шепотом и звоном стекла пространство и хотел было распахнуть занавеси, за которыми, вероятно, располагался второй зал, как вдруг они сами расступились и перед ним возник автомат-половой в деревенской рубахе, с венком искусственных цветов на голове и пустым подносом в руках. Увидев Дмитрия, автомат поклонился, извинился и поспешил сделать шаг назад и вбок, но кто-то из молодых господ, впятером занимавших столик у стены, ловко подставил ему ногу, и автомат, споткнувшись, растянулся между столами, вызвав взрыв всеобщего хохота. Волховский, сжав зубы, прошел мимо. Хохот стих, и за спиной его послышалось перешептывание.

Из коридора, в который входил офицер, выбежал еще один автомат в таких же белых штанах и рубахе, за ним, смеясь, прошли две девицы. На обеих были ципао, одно алое, второе голубое, в руках дорогие китайские веера. Они не обратили на офицера в белом кителе никакого внимания, и это показалось Дмитрию даже более неожиданным и странным, чем все прочее, творящееся вокруг.

Впрочем, не было времени и возможности задумываться об этих мелочах. Волховский остановился перед белой дверью с золотой десяткой, одернул китель и постучал. Ответа не было. Дмитрий постучал настойчивее. Неясно было, что теперь делать: войти без разрешения значило нарушить все правила приличия и подвергнуть невесть каким рискам себя – и как порядочного человека, и как офицера.

На его счастье, изнутри донесся басовитый возглас:

– Василь, ты?

– Волховский, лейтенант императорского флота, – громко ответил Дмитрий. – Я хотел бы увидеть Ольгу Остроумову.

Секунд на десять за дверью воцарилась тишина, затем фигурная ручка повернулась, дверь отошла в сторону, и перед офицером возникла высокая широкоплечая фигура.

– Тебе что надо?

– Я хотел бы увидеть Ольгу Остроумову, – твердо чеканя слова, повторил Волховский.

Вышедшему к двери мужчине было на вид лет тридцать. Гладкое лицо, густые черные волосы, стянутые в пучок на затылке, темно-красные, широкие книзу брюки, розовая, в белую полоску рубашка, расстегнутая наполовину и открывающая полную кудрявых волос грудь. От него пахло дорогими духами, нанесенными не в меру, и выпитым раньше алкоголем.

– Ты адресом ошибся, моряк, – произнес он и хотел было захлопнуть дверь, но Волховский схватился за нее правой рукой.

Мужчина удивленно поднял брови.

– Ты не понял? Ты знаешь, кто я такой?

Они смотрели в глаза друг другу, и в этот момент из комнаты донесся громкий стон и неуверенный, молящий голос:

– Жан! Жан, спаси меня!..

Узнав Ольгу по искаженному не то страданиями, не то алкоголем голосу, Волховский проскрежетал «сударь!», рывком распахнул дверь и прошел мимо качнувшегося в сторону и схватившегося за стену детины.

Девушка лежала на полу, на белой простыне, в круге из горящих свечей. Справа и слева от нее стояли треноги с фотокамерами. Кроме дивана, в комнате не было мебели, а стены закрывали тяжелые портьеры, отчего казалось, что за ними ночные окна.

– Жан, это ты!.. Жан, я так счастлива, ты не представляешь!.. Скорее, спаси меня!

Ольга вытянула руки в сторону офицера. Речь ее была неразборчива, глаза будто остекленели и напоминали глаза дешевых автоматов. Она попыталась приподняться. Волховский бросился к ней. Девушка не могла стоять, и Дмитрий подхватил ее на руки.

– Ей нужна помощь. С вами разберемся позже.

Он направился к выходу, внутренне готовый встретить сопротивление со стороны подозрительного хозяина комнаты, однако никакого сопротивления не последовало. Волховский быстрым шагом проследовал через два зала, где его также никто не пытался остановить или окликнуть, хотя сзади слышались пьяные смешки и, должно быть, говорились грубые шутки.

На лестнице, ведущей в переулок, никого не было, незнакомка с вуалью, встретившая его у трактира, исчезла. Дмитрий остановился: ему показалось, что Ольга потеряла сознание. Он спешно положил ее. Пульс девушки был слабым и неровным, лицо – неестественно бледным, руки – холодными.

– Ольга Владимировна, вы меня слышите? – спросил офицер, с тревогой глядя на закрытые глаза с длинными черными ресницами.

Позади них, в зале, грянула музыка. Кто-то выглянул в коридор, но дверь тут же затворилась. Сверху тянуло прохладой и дождем. Дмитрий достал машинку, не набирая номера, зажал вызов, чтобы связаться с телефонисткой… однако связь пропала. Соединения с междусетью тоже не было. «Что еще за новости?! Срочно нужен врач!»

Офицер осторожно поднял Ольгу на руки и поспешил наверх. Позвать на помощь! Может быть, сразу остановить мобиль, довезти до ближайшей больницы! Он плохо знал Москву, но водитель выручил бы. Дворник на перекрестке. Отделение полиции – он заметил вывеску по дороге. Наверху он выберет скорейший путь.

Однако в тот момент, когда голова офицера показалась из подсвеченного тусклой лампой проема подвального выхода, кто-то ударил его тяжелой дубинкой по затылку. Мир пропал. А когда вернулся, Волховский обнаружил себя лежащим на тротуаре. Голова болела, трудно было сфокусировать взгляд. Сверху падали редкие крупные капли дождя.

У следующего дома в глубине переулка высокий человек в сером плаще силился впихнуть кого-то в мобиль через заднюю дверь. Мысль о том, что беспомощная фигура – это Ольга, заставила офицера с рычанием преодолеть слабость, вернуть себя на ноги ранее всякого положенного в такой ситуации срока и броситься к мобилю.

То, что случилось в следующие мгновения, почти не отложилось в его памяти. Был только враг и результат: незнакомый человек, лежащий на мокрых камнях мостовой, он и Ольга. Течение времени будто изменилось. Подбегали люди, кто-то кричал прямо около его уха:

– Ты что творишь?!

Издалека неслись потоки брани, похожие на иностранные слова. И снова рядом громкий бас указывал кому-то:

– Ну, что рот раззявил? Беги, ищи городового или ночного!

В голове Дмитрия не было совсем никакого понимания, все казалось странным спектаклем. Снова тянуло его в темноту забытья, и он не мог этому сопротивляться.

18. Возвращение на Землю

– Как арестован? За что?

Остроумов ходил по кабинету, прижав к уху машинку. Ольга в больнице. Волховского обвиняют в убийстве. Да и сам Остроумов еле выбрался с Марса (прямо сказать, бежал!) – сложно поверить во все это. «Самое страшное, если между этими событиями есть связь. Я не прощу себе, коли дела мои стали причиной всего!» – думал купец, набирая следующий номер. Руки его дрожали, как бывает после долгой тяжелой работы, когда мышцы лишаются запасов энергии. Это дрожание вместе со слабостью в ногах вызывало чувство стыда, и купец напрягал мускулы и выпрямлял с усилием спину, чтобы прогнать из тела признаки волнения.

Разница во времени, земная гравитация, усталость, не вылеченная еще добрым спокойным сном (и неизвестно, когда еще она будет вылечена), – и несмотря ни на что, он должен сейчас действовать! Использовать все возможности, которые имеет, чтобы уберечь свою семью!

В воскресный день вместо праздничного обеда расползлась по особняку на Новой Якиманке тревожная тишина. Анна Константиновна сидела за круглым столом в малой столовой и смотрела в окно на проезжающие мобили. Перед ней стояла на салфетке кружка остывшего черного чая, рядом на блюдце лежали три куска сахара и серебряная ложка.

Услышав шаги супруга, Анна Константиновна поднялась ему навстречу.

– Володя, как там Оленька?

– Врач говорит, стабильно. Какое-то отравление… Да не смотри ты так, ну! Меня еще в слезы вгонишь такими-то глазами! – Он подошел и обнял жену за плечи. – Хорошо все будет, я знаю, я чувствую. Сейчас поеду в больницу.

– А к ней разве пускают? Я тогда тоже поеду…

– Да нет же, не пускают. Я с врачом хотел поговорить, как и что можно для нее сделать, похлопотать заранее о чем-то. Не будем суматоху создавать, это докторам помеха.

– Да, ты прав.

Анна Константиновна прижала платок к переносице. Остроумов быстро пролистал сообщения на экране машинки, подошел к окну, беспокойно оглядел улицу.

– Вы уж, пожалуйста, побудьте дома. Мне так спокойнее.

Купец старался не пускать в слова лишнее волнение, хотя Анна Константиновна, конечно, понимала состояние супруга, и он видел, что она понимает.

– Должен часа через два Илья Матвеевич приехать, побудет немного у нас… несколько дней.

Остроумов взглянул на часы, открыл и закрыл машинку.

– Я скажу, чтобы готовили парадную спальню. Чай устроить или ужин? В большой столовой?

– Ты лишнего не хлопочи, он человек свой, да и церемоний не любит совершенно. Анюта, попроще, попроще…

– Я обо всем распоряжусь… Ах, Илья Матвеевич ведь тоже с дороги, тоже весь в переживаниях!

Анна Константиновна, не понимая устройства остроумовских фабрик, считала со слов супруга, что Коршун – главный владелец марсианского предприятия. Подробности бегства с Марса оставались еще от нее в тайне, и Остроумов предупредил Коршуна, чтобы он такое положение поддерживал: «Пускай всем кажется пожар главной и единственной бедой, совсем, к тому же, незначительной. Постарайся вообще успокаивать, будто ничего не произошло более на Марсе – одни только дела, бумаги. А ежели из междусети прознает кто домашний, мягонько уйди от ответов, якобы марсейцы придумывают много. Но я думаю, не будет такого. Видно, что они сперва все скрывают».

– Да-да, увы, и он… – рассеянно ответил Остроумов, занятый сообщениями.

В столовую вбежала Ярослава.

– Папа, что с Дмитрием? Пожалуйста, скажи мне прямо!

Купец повернулся к старшей дочери, взглянул на Анну Константиновну, затем снова на машинку.

– Пока не ясно. Ермаков занимается. Он все-таки его командир.

– Папа! Он арестован? Прошу тебя!..

Остроумов вздохнул.

– Неясно. И он ничего не говорит. Как-то случайно оказался Волховский там, рядом. Я скорее поверю в то, что он хотел Ольге помочь. Но теперь вот так – военный суд.

Анна Константиновна вздрогнула.

– Военный? Что это значит? Володя, расскажи нам! Ведь ты недоговариваешь, а нам легче станет, если будем знать все…

– Случайно оказался он возле Ольги, которой стало плохо в переулке, в этом, как его… где-то за Страстной. Ввязался в драку с ее попутчиком, и вышло так, что этот попутчик, как бы сказать… мертвым сделался. – Купец вздохнул, провел рукой по бороде. – Вот что думать? Скажите, что думать?

Он посмотрел на супругу и дочь глазами, ищущими поддержки. Сил прятать все в себе у купца не осталось.

– Попутчик – это Радин? – после тяжелой паузы спросила Анна Константиновна.

– Нет, не Радин. Отчего ты подумала, что Радин?

– Ну а кто это мог быть ночью?

– Кто угодно! Убегать из дома, ходить по всяким, прости господи, вертепам… Еще и Волховский! Что он там делал? Почему молчит?

– Он из-за меня молчит, – тихо сказала Ярослава, опустив глаза.

– Что? Почему из-за тебя?

Купец удивленно повернулся к дочери, не то с надеждой, не то в ожидании какой-то новой беды.

– Я взяла с него слово не говорить никому. Боже…

Ярослава закрыла лицо руками и заплакала. Анна Константиновна бросилась к дочери, обняла ее и повела к столу. Затем достала машинку, нажала на лицо автомата, вызывая его.

– Антип, принеси воды со льдом и теплую салфетку.

Ярослава вытерла тыльной стороной руки глаза.

– Все в порядке. Простите.

– Нет-нет, если ты знаешь что-то, скажи отцу. Может быть, от этого зависит судьба человека.

– Да, я понимаю. Я расскажу… Мне позвонила незнакомая девушка. Сказала, что Ольга в опасности и что может пострадать ее репутация, так что нельзя говорить никому.

– Репутация! – не удержавшись, воскликнул Остроумов.

Ярослава подняла на отца глаза.

– Я не поняла точно… Я не знала, как быть, и попросила Дмитрия Алексеевича – кого еще я могла попросить? Он поехал туда.

– Спасать Ольгу? – уточнил купец.

– Да. В «Пегас». Потом я никак не могла с ним связаться. А ночью мне пришла телеграмма: «Никому не рассказывай о вчерашнем. Д. В.»

– От Волховского?

– Номер не его, и ответов не читают. Я не знаю. Может быть, какой-то обман? – испуганно проговорила девушка. – Я не знала, что делать. Простите меня, пожалуйста.

– Не надо, не вини себя. Ты не была готова к таким поворотам. Найдем виновных, найдем, – хмурясь, произнес Остроумов. – Так, надо будет это все повторить другим людям… – Он посмотрел дочери в глаза. – Сможешь?

– Да, – тихо ответила Ярослава.

* * *

В десятом часу вечера Остроумов сидел у Ермакова и пил вторую кружку кофе – невыносимо хотелось спать.

Он был в больнице, в гильдии, снова в больнице, затем поехал в полицейский участок, оттуда к Ермакову. За дом теперь можно было не беспокоиться: Коршун был там и обещал помогать сколько потребуется. Купец предупредил жену, что сам он будет, вероятно, после полуночи и чтобы его не ждали и ложились. Такую же телеграмму он послал и старшей дочери. Это было не в правилах Остроумова, но он чувствовал, что сейчас как никогда важно доверие, важна связь между ними всеми.

Ермаков вернулся в кабинет. Он был по-прежнему в мундире, лицо его раскраснелось, выглядел он уставшим и будто постарел на лишние пять-шесть лет. Офицер налил из графина воды в стакан, выпил его залпом и аккуратно поставил на поднос, в центр геометрического орнамента.

– Звонили из Корпуса. Ну что же, дела не так плохи. Нашли мальчишку, который видел все от начала до конца. Точнее, сам он пришел. День сидел боялся, а вечером пришел. А в этом, так сказать, притоне свидетели понятно какие.

Остроумов хмуро кивнул.

– Я не сомневался ни секунды, что все прояснится.

– Ну, до прояснения еще далеко. Ты сказал, что был в полиции…

– Да, на Ордынке.

– В Якиманской? Она разве не рядом с твоим домом?.. А, вспомнил. Перенесли ее. У тебя теперь только огнеборное.

– Огнеборное…

Остроумов вздохнул, вспомнив Марс. Казалось, это было когда-то давно.

– Опрашивал меня, кстати, коллежский советник. Что-то там по особым делам, не запомнил. Показался человеком толковым, вот только мне ничего не рассказал.

– Ну ясно…

Ермаков чуть поправил стакан: ему показалось, что тот сдвинут к одной стороне золотого квадрата.

– В общем… Фамилия негодяя – Грасс. Этот Грасс, похоже, упал головой на камни. На бордюрный камень, точнее. Было скользко, Дмитрий его ударил или толкнул. А до этого кто-то дубинкой Дмитрия огрел по голове, и мальчишка-свидетель божится, что другой человек. Ларечник из дома напротив рассказал, что, дескать, офицер возле мобиля избивал гражданина… Такие дела. Аудиториат может указать на превышение.

– Подожди, какое превышение? Они Ольгу не то убить, не то украсть хотели!

Ермаков вздохнул, развел руками.

– Такие показания. Будем надеяться на лучшее. Что, кстати, доктор сказал?

– Вот, я как раз хотел об этом сказать. Дурман нашли, какой-то новый. В больнице тоже из полиции люди есть. Вопросы, вопросы…

– Не понял, какой дурман? У Ольги?

– У Ольги, – хмуро подтвердил купец. – Он и есть причина отравления, так кажется. Я не верю, чтобы моя дочь по своей воле таким забавлялась. Вот здесь, – Остроумов хлопнул себя по груди, – у меня совершенное чувство, что она не способна на такое. И я хочу, чтобы ты тоже верил.

– Да я верю тебе, Володя, верю… Господи, какая ситуация! Не понятно ни-че-го!.. Так, давай кофею? Или хочешь шоколада для ясности мышления?

– Ну какой шоколад, что ты…

– Флотский, из довольствия.

– Боюсь я бессонницы, – мотнул головой купец. – На сон и так часы короткие. Спасибо… – Он перевел дыхание, вытер лоб платком. – В общем, как доктор сказал, ее, Ольгу, сейчас нарочно в бессознательное состояние ввели, лечения ради. Но все должно быть хорошо. Говорит он это искренне, не смягчает, я чувствую… Ты скажи, как мне Дмитрия увидеть? Все-таки герой для нас, спаситель.

– Покамест не получится.

– Так строго?

– Ну а как ты думал? Кроме того, он в таком состоянии сейчас, что благодарностей не примет.

– Почему?

– Все тебе объясни да разжуй! Не примет! Человек он такой, и события такие. Пойми: для тебя закончилось, и слава богу, а для него еще ничего не закончилось. Полет, возвращение, слава, которой он не хотел, и дальше эта ночь…

– Если сможешь увидеть Дмитрия, ты ему все-таки передай как-нибудь от меня слово доброе. И скажи, что Ярослава все подтвердит. – Он посмотрел на свои руки, помолчал, качнул головой. – Я знаю, кто виноват. Радин.

– Радин?

– Ах да, я тебе не рассказывал… Актер. Ольга будто бы влюблена в него. То есть она так думает. Я выяснил, что в этом заведении Радин бывает постоянно. Имеет он отношение к делу или нет – без Радина Ольги бы там не было. Этот дьявол есть первопричина.

Купец сжал правую руку в кулак и скрипнул зубами.

* * *

Вечером следующего дня в Москву из Санкт-Петербурга приехала скорым поездом Алиса Романовна Гречихова, мать Анны Константиновны, женщина с тяжелым характером, имевшая на любое дело свой взгляд и свое мнение и никогда их не менявшая. Появление Алисы Романовны оказалось неожиданным для всех, так как не было о том никаких договоренностей, и сразу же ознаменовалось следующим конфузом.

Анна Константиновна поначалу утаила от матери произошедшее с Ольгой. Она рассчитывала позднее рассказать все в более «пристойном», как она выражалась, виде, но затянула, и Алиса Романовна разузнала многое сама. В конце концов, ее покойный супруг был большим офицером и разных знакомств от него имелось достаточно, а кто может отказать в помощи вдове армейского товарища? Узнав и спешно приехав, Алиса Романовна выговорила многое и дочери, и Остроумову, причем больше именно Остроумову, которого прямо назвала виновным и даже негодным отцом. Купец перенес все стоически, не по-мирски склонив голову и ничем не возражая. Это поспособствовало скорому примирению – не без участия Анны Константиновны и врача, принявшего ответственность за Ольгу.

Алиса Романовна остановилась в доме дочери с намерением следить за всем, что делается вокруг внучки, может быть не страстно любимой, но все же родной. Она считала себя вправе так поступать и не допускала мысли о том, что может как-то обременить семью дочери своим присутствием, а точнее, многими советами и постоянным наблюдением за происходящим в доме, из которого сделанные выводы сразу же выносились на обсуждение с подругами – генеральшей Елизаветой Федоровной (Семеновой) и одной еще более высокой особой, вхожей ко двору.

Вскоре Ольге было позволено покинуть стены больницы и продолжить лечение на дому. Алиса Романовна, просидев над внучкой еще три дня, вдруг засобиралась и отбыла к Невским берегам с чувством выполненного долга и нелестными суждениями о Москве и москвичах.

19. Радин

Радин пил два дня, пил так, что с обеда без падений передвигался только с помощью автоматов. Он заказывал через Марфу напитки и яства без оглядки на цену. Нарядив девушку-автомат в какой-нибудь костюм из своего гардероба, он сажал ее напротив и учил с выражением читать стихи. Затем костюм и стихи менялись, и это продолжалось и продолжалось, пока он в бешенстве не выгонял ее прочь.

В пятницу он проснулся в восьмом часу утра и более к спиртному не притрагивался. Вызвав Марфу и еще два автомата, принадлежащие княжне, Радин принялся собирать чемоданы – Евгений летел на съемки на Первую Андромеду. Он приготовился раньше срока и, чтобы убить время, развалился на кровати и набрал на машинке фамилию своего приятеля Лео Се́длеца, больше года проживавшего под красным андромедианским небом.

– Ах, Лео, ты не представляешь, как я рад оставить эту тесную Москву хотя бы на месяц! Поживу наконец твоей жизнью!

Молодое лицо в дорогих очках качнулось из стороны в сторону и расплылось в улыбке.

– А здесь ты скажешь, что тебе надоела пустота.

– Скажу, таков уж я! Тебе идут твои кудри, – кивнул Радин экрану. – Ты на месте, Лео. Андромеда тебе подходит. Мода подходит, люди, климат, сам дух ее. А для меня такого места нет. Москва – это возможности, не больше. Деньги и возможности.

– И девицы, – прибавил Седлец.

– И мои девицы… – Радин на секунду о чем-то задумался, затем помотал головой. – Сирены, ведущие в погибель бурных вод. Слыхал, в какую историю я тут попал?

– На съемках?

– Нет, в «Пегасе». Да так, что следующим утром оказался у пристава. А я не помню ни чер-та! «Что, – говорю, – случилось?» Подумал сначала, что Эльза меня подставила. Ну та, которой я был должен денег… А, ты не знаешь эту историю. Ну не суть. Деньги я ей отдал, даже больше, чем надо было… А, нет, не Эльза!.. Хотя и Эльза тоже. Там такое, оказывается, было! Погоди, воды возьму…

Радин скатился с кровати на пол, ловко встал на одно колено перед столиком, поклонился бутылке содовой, налил полный стакан, так что потекло через край. Вернувшись в прежнее положение, он продолжил:

– Короче, убийство! Девица, про которую я тебе рассказывал…

– Камаринская?

– Не-е-ет, какая Камаринская… А кто это, кстати?

– Актриса, с которой ты в «Царевне-Лебедь» играл.

– Ах, точно! Нет, к черту Лебедь. Тут особа другого уровня, тонкая. Купеческая дочка, Ольга Остроумова. Навязалась ехать со мной в «Пегас». Сначала весело было, потом надоела мне: висит на руке, всюду таскается за мной. Мы уже хорошо набрались, она же – ни капли! Вот, думаю, дура, время теряет! Дальше смутно помню, но Эльза ко мне подсела. Ольга с ней в ссору!

– Это зря она, чую, зря! – ухмыльнулся Седлец. – Никак, ревность?

– Ну! Сцепились красавицы, что-то вроде драки у них вышло, все шумят! И как назло, меня вырубило. А Ольга как-то оказалась с европейцем в номерах, но об этом я позже узнал.

– Это не тот ли, который возит…

– Ш-ш-ш! – прижав палец к губам, зашипел на него Евгений. – Дурак, что ли, тут это говорить? – Он потряс пальцем, облизал губы, откинул волосы. – Европеец. Теперь говорят, что якобы ее силой увели, но это вранье. Она назло мне это сделала, точно… Она из мрачников. Я думал, влюбилась, как там у них… «чистою любовью, что как смертельная болезнь». Вообще, приятное дело, скажу я тебе.

– Надо думать! У меня среди знакомых есть одна, но занята. Андромеда ими полна, только мне лень.

– Полна, говоришь? Ну так мне не лень!

Оба засмеялись. Радин допил воду, кинул стакан на ковер и продолжил:

– А вот тебе поворот: у нее оказался кавалер! Офицер флотский, «белый мундир»! Прилетел ее спасать и европейца убил!

– Насмерть?

– Нет, не насмерть! Дурак? Убил, говорю!

– И ты все проспал?

– И я все проспал!

Двое затянули было хором «Как сладко мне спалось!», но поскольку изображение и звук доходили с известной задержкой, петь таким образом было невозможно, и они стали чередовать строки. Седлец фальшивил, и после него голос Радина, легко и точно бравшего все ноты, блистал как платиновое зеркало после медного таза.

– Так тебя отпустили? – спросил Седлец, когда оба, просмеявшись и выпив воды, отошли от пения.

– Конечно! Я же чист как девичья слеза. – Радин сложил ладони и театрально поднял глаза кверху. – А третьего дня ко мне заваливается… угадай кто!

– Европеец?

– Тьфу! – Евгений постучал по спинке кровати. – Не приведи, не приведи… Нет. Отец этой девицы, купец, здоровенный мужик, медведь медведем. «Так, – думаю, – сейчас будет мордобитие – и утром снова к приставу. И ладно! Я в своем доме, мне все можно, все сойдет». Но нет. Этот сделал суровое лицо и сказал только, чтобы я не приближался к его дочери, и что если я не виноват по закону, то по совести виноват, и что кара тоже бывает по совести, и всякое прочее в таком духе. А я говорю: «Так это она приближается ко мне, а не я к ней – в чем моя вина?»

– Вот именно!

– Вот именно! Однако господин медведь шутку эту, по недостатку театрального образования, не оценил, а зыркнул глазищами, развернулся и ушел. Я же отправился пить горькую чашу свою с мыслью, что от девиц и все радости, и все горе и что если бы можно было учесть размер радостей и размер горя, то они, должно быть, сошлись бы в ноль. Таким образом, любить страдая есть одинаковое дело с тем, чтобы вовсе не любить и не страдать. И это, черт побери, забавно! Как же это забавно! Как чудесна эта мерзкая жизнь!

Часть 2

1. Надежда

Небольшой домик в два этажа. Ярко-желтые стены с белой лепниной, мансарда под высокой шатровой крышей, со стороны сада широкая терраса с колоннами. Светлая гостиная, обои с нарисованными цветами, легкие кружевные занавеси на окнах. У окна в глубоком низком кресле, укрытая платком, сидит Ольга. Позднее утро. Погода не по-летнему прохладная. Со стороны террасы доносится песня зарянки. На стене, ведомые качающимся за гирьками маятником, глухо отсчитывают секунды большие часы.

Входит автомат с подносом.

– Госпожа Ольга, ваше лекарство. Вы просили чуть позже, но дальше ждать нельзя, на это есть указание господина доктора.

Автомат – помощник доктора, старая модель с неуклюжей речью, одетая в белые брюки и белый халат с двумя рядами пуговиц, на лицо совсем еще мальчик, лет четырнадцати-пятнадцати. Лекарство – стакан теплого раствора, сладкого, неприятного на вкус. Таких надо выпивать по шесть за день. Помимо питья есть уколы и вечерние процедуры, проводимые лично доктором с помощью магнитного аппарата.

Время идет быстро. Вот уже обед. Мама добра и ласкова. Доктор тоже здесь, за столом, накрытым белоснежной скатертью. Сестра. Она тоже добра, но все же…

Вторую и третью недели июня Остроумовы провели на Кавказе. По указанию главы семейства были заранее подготовлены комнаты в Кисловодске и отправлены туда домовые автоматы с вещами. Разместились для купца первой гильдии скромно, но вместе с тем уютно.

Последствия перенесенного Ольгой, по словам лучших московских врачей, сложно было предполагать: в кровь ей ввели редкий дурман, который, несмотря на все усилия, попадал порой из Европ, земных и космических, в Россию. Здоровье Ольги, хотя и спасенное от прямой угрозы, сохраняло следы его воздействия: слабость и мышечные боли, склонность к неглубокому дыханию и вообще затруднение вдоха, нарушение сердечных ритмов. Девушка похудела сверх всякой меры, так, что Анна Константиновна, допущенная к дочери, не могла сдерживать слез. Доктор Сушинский, найдя и в душевном состоянии своей пациентки множество тревожных моментов, рекомендовал для скорейшего восстановления не ограничиваться лекарствами и процедурами, а применять целебные возможности Кавказа.

– Да, понимаю, – соглашался с доктором Остроумов, вспоминавший свои путешествия, чистый воздух, минеральные воды, кухню и виды, одно только созерцание которых приводит тело и душу в состояние покоя и гармонии.

– Для ее типа психики, то есть душевного устройства, перемена мест и путешествия – большое благо.

Доктор, поправив очки, посмотрел на ряд книг в шкафу, будто выискивая подтверждение своих слов.

– Наши увлечения, взгляды на события, решения, желания – все неизбежно зависит от телесного состояния и от наблюдательного опыта, который мы получаем каждый день. Все взаимосвязано. И эти связи следует использовать в лечении. Что же касается соматического, то есть телесного, здесь современная медицина весьма успешна. С вашего позволения, я порекомендую вам моего коллегу, который специализируется на подобных случаях.

В отличие от старшей сестры, с детства любившей бывать в горах и на море, Ольга выезды не любила. Она росла совершенно городской, и природа ее скорее тяготила, поскольку лишала и понятных удобств, и общения, «уносила куда-то от настоящих чувств и настоящей жизни». Это отношение распространялось и на все провинциальные города, такие же, по мнению Ольги, скучные. Но отчего-то ей понравился Кисловодск: его тенистый парк, прохладные галереи, птицы, цветы, уютный гостевой дом, даже часы на стене, про которые еще недавно она сказала бы, что это «архаическая простота и безвкусица». Подобной простотой был здесь украшен весь город, каждая лавка, и чайные, и ресторации. Глупо было искать здесь высокое искусство, однако легко было найти сказку.

Тело Ольги быстро возвращалось к здоровому состоянию, но сознание не поспевало за ним и продолжало переживать в себе недавние события. С одобрения врача выехали в горы, и Ольга весь день просидела в тени раскладного шатра у водопада, наблюдая с высоты, как бесконечной лентой несется вниз вода, как она пропадает в облаке тумана и капель. Она ждала новых воспоминаний, и воспоминания понемногу приходили…

Когда Ольга только пришла в себя в тихой палате Софийской больницы, куда волею случая она попала в ту роковую ночь, и врач с густой белой бородкой, в шапочке, в очках, будто бы из детской книжки, стал осторожно рассказывать ей о произошедшем, Ольга слушала его с удивлением, не понимая ничего, не понимая даже, что речь идет о ней самой.

Вскорости, однако, некоторые картины событий стали понемногу проявляться в ее памяти. Происходило это чаще всего утром, после сна, который благодаря уколам был крепким и спокойным. Сначала это были моменты ее встречи с Радиным. Затем улыбающиеся лица, без имен, очень живые – девушка всегда отличалась великолепной зрительной памятью. В уголках сознания прятались темные, тревожащие даже сейчас ее сердце обиды, зависть, ревность, злость, неясно, на кого направленная, но связанная с тем вечером и с «Пегасом». Некоторые подробности она уже знала с чужих слов, а собственные мотивы могла предположить… и эти мотивы теперь казались глупыми, сама себе она казалась глупой, но при этом Ольга не могла ничего противопоставить Ольге из недавнего прошлого. Нужны были новые мотивы, новые устремления, что-то, что перечеркнуло бы духовное поражение, которое испытала девушка и которое окончательно поняла и приняла здесь, среди гор.

Офицер, держащий ее на руках, спасающий ее из прибежища скверны, из ада, где она оказалась потому, что была несовершенна, потому, что поддалась обману, позволила обмануть свои чувства. Эта картина, составленная больше по рассказам отца, а затем чиновника в красивом черном мундире, а затем подруги, узнавшей что-то от подруги своей подруги… эта картина стала тем светлым, что можно противопоставить темному. И кажется, Ольга и сама начинала вспоминать чувство полета, невесомости, силы, которая держала ее над землей, как над грехами, и несла ее наверх.

Вода, умеющая только падать вниз и не знающая иных законов, кроме гравитации и высших сил, которые могут обернуть все вспять, заставить капли собираться в поток, а поток – взлетать вдоль отвесной скалы… Сидя у водопада, Ольга почувствовала эти силы и поверила в них.

* * *

Остроумов, не имея возможности постоянно находиться с семьей в Кисловодске, несколько раз летал в Москву.

В Департаменте полиции купца заверили, что марсианское нападение на его фабрику расследуется под их контролем, что гильдия предупреждена и что ему ничто не угрожает, но от посещения Марса пока советуют воздержаться. Купец вспомнил, как они с Коршуном искали помощи у планет-прокурора, как все на Марсе было пропитано ощущением тревоги и большой, сложной игры, не денежной, но политической. Остроумов стал склоняться к тому, чтобы совсем уйти с Марса, но решение это не было для него простым, и тем более он не хотел ни с кем его обсуждать.

Было на Земле еще одно дело, ничуть не менее (и даже более) важное: купец собирался наконец увидеть Волховского. К несчастью, оказалось, что того увезли в Петербург. Ермаков, правда, сообщил радостные новости: дело развивается благоприятно и должно закончиться оправданием. Никаких подробностей при этом сказать было нельзя, и Остроумову оставалось только догадываться, через что пришлось пройти молодому человеку, оказавшемуся вдруг на скамье подсудимых.

Купец написал Волховскому большое и очень теплое письмо и отправил его через Ермакова, взяв с того слово доставить как можно скорее и также помочь, если будет надо, с ответом. Он чувствовал себя в большом долгу перед Дмитрием, и невозможность ясно, с подобающими поклоном и рукопожатием произнести нужные слова тяготила купца. Для Остроумова Дмитрий с самого начала не был и не мог быть виновен ни в чем, а следовательно, уже он, отец, был виноват перед офицером во всех последствиях для жизни и карьеры, которые причинены были его дочерью, которую он, отец, также не имел ни капли силы обвинять, и думал только о том, что недоглядел с воспитанием, не понял до конца характер, не дал ей чего-то, чего требовало ее сердце. Он много вспоминал и приходил к выводу, что его дело, будучи любимым, будучи таким интересным, украло его у дочерей в важные моменты и время уже не отмотать назад.

Следующей ночью, проснувшись от кошмара, в котором к нему крались в темноте подосланные убийцы с лысыми головами и светящимися нечеловеческими глазами, Остроумов принял решение. Он назначил встречу с товарищем директора гильдии, затем со своим личным управляющим в Первом земном банке, сделал несколько звонков, неприятных, но необходимых.

Уже совершив все нужные шаги и даже зная даты, он так рассказывал своему приятелю, владельцу торговых рядов Константину Полушинскому:

– Я продаю фабрику на Марсе. Так вот, Костя, получается.

– Да я слышал. Слухи, понимаешь, ходят, что ты Арброку дорожку перешел.

– Сложнее все. В гильдии я хотел поднять это дело, так меня остановили. Ничего, мол, не доказано, не надо мутить воду, утрясется, договоритесь. Оно верно, что не доказано. Но с кем договариваться? С убийцами? Не знаю, Костя, не знаю… Что, я трусом выгляжу?

– Отчего же, отчего же, все разумно… Хотя с твоим-то капиталом иной хорошенько поборолся бы.

– Смеешься? Войну устраивать?

– Не войну, а нанять того-то, конвертик тому-то… Обзавестись своим влиянием, показать, что голыми руками тебя не возьмешь и что дорого может все обойтись.

– Если мои подозрения верны, у них капитал на пару нулей побольше будет. Здесь размеры правят.

– Это понятно. Однако если борьба с кем-то неуступчивым грозит обойтись дороже, чем возможные приобретения, то простая логика говорит махнуть на все рукой. Разве нет?

– Ну, то если логика… И кто знает, какая у них логика. А моя простая: никогда не рисковать семьей. Но поддержку твою я ценю, очень ценю. Кстати, расскажи, как у вас подают мой случай?

– Говорят, у автоматов-рабочих нарушение электрическое в головах случилось и они разгромили фабрику.

– Нарушение точно случилось. Вопрос только, по чьей черной воле. – Купец пожевал губу и добавил: – Уже здесь, на Земле, некоторые господа (не буду их называть) тонко так намекнули, что ежели я уйду с Марса, то мне покой и благодать. Как видишь, ухожу. Есть дела поважнее гордости, Костя.

Приказчик земельградской фабрики возвращаться с Марса наотрез отказался: «Мне три года до восьми десятков, уже я не приспособлюсь. Слишком долго на Марсе прожил. Теперь для меня Земля – погибель». С ним остались и двое мастеров, сначала согласились работать на шаболовской фабрике, затем неожиданно передумали. Пропали журналы, в которых хранился весь опыт фабрики. Их было жаль, но потеря журналов как-то растворилась в череде других событий, и Остроумов махнул рукой и не стал пытаться их вернуть.

Купец допоздна засиживался в кабинете, просматривая бумаги и прикидывая, как теперь вести дела. Выходило, что лучшие ароматы, пользовавшиеся определенным спросом и имевшие сложившуюся репутацию, придется с производства снять. Запаса марсианской продукции должно было хватить на три месяца. За это время надо было найти что-то новое. «Но что? Рынок стар, люди хорошо понимают в ароматах. Крупные дома вроде Арброка, Заколоса и Рябушкина держат производство душистых веществ в своих руках, особенно в новых мирах, и на сторону ничего толкового не продают», – качал головой Остроумов.

На вторник, двенадцатое число, пришлась годовщина коронации императора Александра Николаевича. Праздник коронации здравствующего государя, некогда отмечавшийся весьма помпезно и народом любимый, во время войны высочайшим повелением сделан был обыкновенным днем. Так и утвердилось на следующие двадцать лет. Но некоторые традиции, однако, продолжали соблюдаться. Среди них было и купеческое подаяние в пользу Церкви, и Остроумов поехал поутру в Донской монастырь. Помолившись о здравии и безопасности семьи и государя и тем приглушив свои тревоги и укрепив решительность, купец отправился на Шаболовку, на свою главную фабрику.

Его встретил приказчик Теодор Юзиков. Невысокий человек шестидесяти лет, обладатель весьма благородных черт лица с прямым длинным носом и густыми усами, высеребренными по последней моде, он радостно приветствовал Остроумова:

– Владимир Ростиславович, как я рад, как рад! Одна надежда на вас! Неясное кругом! Все силы мы отдаем любимому делу, но ежели в тумане будущее, тут у кого угодно опустятся руки…

– Ты это о рабочих, об увольнениях?

– Увы, увы… Я писал, что дело здесь нечистое. – Он вздохнул и посмотрел на затянутое белыми легкими облаками московское небо. – Как все это случилось на Марсе, значит, разом в междусетевых газетах пошли статейки…

– Да, видел, – вздохнул Остроумов. – Выставлено так, что мы почти банкроты. Я дал опровержение, но видишь, какое дело: мне нечего сказать положительного о фабриках и продажах. Я не могу показать хороших цифр. Новинок нет, а что мы с тобой делали, все завязано было на Земельград.

– Владимир Ростиславович, Владимир Ростиславович!.. Как говорится, пришла беда – отворяй ворота! Появились объявления, что приглашаются мастера. Точно, понимаете ли, подобраны критерии под наших работников. Оклад раза в два выше нашего.

– Этого я еще не видел, – нахмурился купец.

– Сегодня только появилось. Я думал, раз уж вы приедете, то не стану пересылать: у вас дел-то еще поболе нашего.

– Дел изрядно, – соглашаясь, вздохнул Остроумов. – Теодор Евграфович, ты как думаешь, кто их сманить решил?

– Известно кто – Заколос.

– Не Арброк?

– По тому, что нам доступно, выходит Заколос. Глядите. – Он достал машинку, открыл нужные страницы. – Вот… И вот еще… Андромеда. Там фабрика Заколоса.

– Воспользоваться, значит, решили. Они, как вороны, слабого начинают еще живьем клевать. – Остроумов, раздумывая над услышанным, медленно потер лоб средним пальцем. – Ну, как мастера? Не говорил с ними?

– Жду вашего решения, – развел руками Юзиков.

– Открыто надо поговорить. Как раз в обед можно собрать. Ничему не помешает?

– Минут на пятнадцать можно. Только выглядеть будет это как срочное дело, что вряд ли нынче хорошо.

– А как иначе?

– Собрать всех вечером, а лучше даже завтра, предупредив.

Остроумов посмотрел на приказчика, взвешивая варианты. Купец смотрел на него, но видел вместо приказчика лицо кисловодского доктора (они действительно были похожи на лицо), а вместо зеленеющей парками Москвы – будто бы кисловодский парк. Он обещал жене быть вечером у них, а утром ехать в ущелье – разве мог он их подвести?

– Нет, сейчас хочу сказать. Кратко и по делу, все как есть. Что могу, что не могу и на что надеюсь. Пускай остаются преданные люди, а сомневающиеся уходят с миром и моей благодарностью за труды, это будет правильно. С Божьей помощью все решим, дорогой мой Теодор Евграфович, все сможем, все преодолеем.

* * *

В пятницу Остроумов снова прилетел в Москву. На Шаболовскую фабрику нужно было искать новых мастеров. Кроме того, он собирался пересмотреть всю линейку духов и даже начать составлять новую, с опорой на душистое сырье, производимое на Земле.

Последнее особенно расстраивало купца. Хотя он и любил родную планету, для его устремлений и надежд Земли было мало. Космический век требовал нового, лучшего, требовал искать, рисковать и только так приводил к большому успеху.

– Я начинал с фруктовых, – рассказывал Остроумов приказчику. – Господи, как давно это было! Столько всего произошло, что кажется, будто прошел целый век… Возраст человека определяется не годами, а количеством разных событий, которые переживаешь в себе. Лекарство от старости – поменьше мирской суеты. Настоятелю Донского монастыря исполнилось сто два года, ты слышал?.. Так, что-то я отвлекся. Хотел тебе показать одну запись…

Купец сидел в кресле, переворачивая одну за другой нелинованые страницы гладкой бумаги молочного оттенка, на которой аккуратными строчками сильно наклоненных вправо букв были записаны его первые формулы, первые наблюдения и идеи. Он читал отдельные слова, тут же перескакивал глазами дальше, а воспоминания, теплые и тревожащие, наполняли его грудь.

Купец поднялся и достал из шкафа прямоугольный флакон со своим старым логотипом – геральдическим щитом с крылатыми змейками и розой, из стебля которой растут два дубовых листа.

– Погляди. Это еще до тебя было. Мой первый аромат. Простой фруктовый шипр. Вышел грубее и тяжелее образа, к которому я стремился. И я искал, о, как я искал! И ведь я ничего не смог сделать с земным сырьем. Я тогда работал исключительно с земным – простое убеждение, юношеское, ведь в этом возрасте мы так принципиальны. Но стоило мне взять однажды марсианское сырье (и я скажу, далеко не лучшее, поскольку лучшее не продают чужим), как все засияло. Я понял всю палитру. Я смешивал А и Б и получал не подозрительное В, а именно вальсирующую пару А и Б! Это просто! Соотнеси возможности этих чуть отличающихся от земных прародителей душистых веществ и их предельную недостижимую чистоту с ожиданиями людей, и все встанет на свои места. Люди хотят или ароматы будущего, или ароматы сказочного прошлого. Не натурального, а именно сказочного. То и другое – будто чистые яркие краски в банках художника, не перемешанные до серо-коричневой землистости. Ах! – махнул он рукой. – Землистости, понимаешь? Точное слово!.. Как уходил из парфюмерии дубовый мох, знаешь?

– Как не знать, знаю. И думаю, что это зря.

– Ну, зря не зря, а люди разлюбили его, это теперь запах старости. «Для того чтобы любить ароматы прошлого, надо жить в прошлом», – так написано у Новгородцева. Я это сначала понимал в том смысле, что благородному духом человеку надобно любить историю, жить в согласии с традициями – тогда он сможет наслаждаться и ароматами, к этому подходящими, научится их понимать. Ну право, как можно понять чернильный аромат, не зная, что есть чернила, и не писав ими никогда?

Остроумов нашел глазами два любимых тома в темно-синем переплете с золотом.

– Нет, не о том он говорил. Он говорил с грустью о невозможности вернуться в прошлое. О том, что важно идти рука об руку со временем, чувствовать его, понимать его. «Говорить» ароматами, понятными людям, а не навязывать им прошлое, каким бы благородным, дорогим и успешным оно ни было.

Остроумов медленно вздохнул и сел.

– Владимир Ростиславович, но что же делать, если как-то нам оставлена Земля? Быть может, переключиться на уходовые средства? Они все получаются недурно. Свой, как говорится, уголок рынка имеется, даже на Андромеде торгуем помаленьку.

– Имеется, – прищурился Остроумов, – да в том и дело, что помаленьку. Невеликий остается уголок. Грамоту первой гильдии^[4] я не использую совершенно. Я запер себя на Земле и сам в этом виноват.

Купец вызвал автомат, попросил сделать крепкий жасминовый чай – Юзиков любил жасминовый чай, и Остроумов это знал. Теперь приказчику было неудобно, что хозяин вроде бы проявил заботу, но при этом он, Юзиков, не находится, что предложить, вообще потерян, и что в таком, как сейчас, в нем немного толку. Поэтому приказчик молчал.

Остроумов же, глотнув чайный кипяток и шумно выдохнув, продолжил:

– Лучшие духи придется снять. Особенно жаль «Ночную розу» – моя любимица и продается хорошо. Эх, Теодор Евграфович, помнишь, как мы ее делали? Разбирали аромат, как говорится, на корпускулы. В земном розовом масле сколько разных соединений?

Юзиков замешкался, улыбнулся и развел руками.

– Кажется, две сотни насчитали.

– Вот! Я точно помню: двести двадцать семь! Из них строится аромат земной розы. А те, которые растут на Марсе, – это, считай, другой вид. Масло из пяти десятков веществ, пропорции на загляденье ровные, и чистота, и сила! После него старая добрая роза кажется мутной, тусклой, второсортной. Нет, ты не подумай, я сам другого мнения о том, что есть хороший аромат. Но люди… Ах!

Остроумов, чувствуя, что горячится, снова хлебнул чая. «Горячее лечи горячим, холодное лечи холодным», – вспомнились ему строки, но никак не вспоминалось, откуда они.

* * *

Возвращаться к семье, в край парков, гор, зеленых склонов и белых облаков, он решил утром: было поздно, и Анна Константиновна сама упрашивала его не лететь затемно. Дом казался большим и одиноким, и Остроумов вызывал несколько раз автоматы только для того, чтобы создать этим движение, шум, разговор. «Как люди живут анахоретами? – думал он. – Это же с ума сойдешь на третий день. Нет, ежели вокруг бурлит какое дело, то человеку может и должно быть хорошо. Но как стихнет – без семьи, без близкого человека погибель».

Купец стоял у шкафа и задумчиво рассматривал инопланетные странности, подаренные ему друзьями. Взгляд его упал на шкатулку – ермаковский подарок. «Ах, совсем запамятовал! Ведь так и не открыл…» Купец взял в руки шкатулку, откинул крышку, достал один из сосудов. За стеклом переливалась сиренево-сизая жидкость. Остроумов скинул держатель, вытянул пробку… и замер в изумлении.

– Потрясающе! – медленно, громко, делая ударение на каждом слоге, произнес купец.

Он поднял сосуд на уровень груди и помахал над ним рукой, направляя к себе воздух. Затем пронес сосуд под носом. В глазах его разгорался огонь надежды, сердце наполнялось жаждой созидания.

2. Свеча

Ольга стала добрее. Поначалу эта доброта (доброта в широком смысле) казалась тем видом покорности и готовности соглашаться и благодарить, которые развиваются у больных, особенно у тяжело и долго болеющих. Не исключено, что так оно и было. Однако вскоре домашним, в первую очередь Анне Константиновне, эта разительная перемена начала видеться осознанным усилием Ольги, как будто желающей стать для всех кем-то новым.

Ярослава, может быть, меньше других понимала истинные душевные процессы, развивающиеся в Ольге. Ей проще было видеть все с позиции недавнего ребенка и так же недавним ребенком представлять младшую сестру, очевидно провинившуюся, наказанную судьбой и, как это бывает с детьми, теперь разыгрывающую идеальное послушание перед родителями.

Не следует считать, что она не сочувствовала сестре. Желание помочь Ольге в роковую ночь было и сильным, и искренним, и такими же были последующие переживания и опасения за ее жизнь и здоровье. Но в происшествие оказался вовлечен Дмитрий. Молодой офицер тут же образовал будто бы новое измерение в чувствах и мыслях Ярославы и тем невольно отобрал долю душевной эмпатии, которая в другом случае, возможно, всецело досталась бы сестре и родителям.

Анне Константиновне казалось, что пережитое отравление разъединило Ольгу и Радина как-то биологически («телесно», как она говорила), а может быть, и в некоторых дурных идеях. «Как противоядие делается из яда, так, может быть, случилось и у нас?» – думала она.

Эта мысль вызывала у нее следующую тревогу: не вернутся ли к Ольге вместе с полным телесным исцелением и возвращением в Москву прошлые устремления?

В предпоследний день кавказских каникул она увидела дочь плачущей.

– Тебе нехорошо? Что-то болит?

Лицом Анны Константиновны снова завладела тревога, которая только-только начала, казалось, отступать вместе с благоприятными заключениями доктора.

– Нет, мама, со мной все хорошо, – не поворачиваясь, ответила Ольга.

Она сидела, согнувшись за столиком в своей спальне. Волосы ее касались листка чистой белой бумаги, придавленного черно-синим вечным пером, которое Ольга всегда носила с собой. Руки прижимали к животу расшитую подушку. Ветер колыхал занавеси на открытых окнах. Снаружи автомат-садовник подстригал кусты, и резкие звуки закрывающихся механических ножниц, равномерные, словно часовой ход, приносили в маленькую комнату свою долю неясной тревоги.

Анна Константиновна села на кровать позади дочери.

– Оленька, может, позвать доктора? Он говорил, что в такие моменты допускается успокоительное.

– Нет-нет, не надо.

Слезы текли из глаз девушки, падали на бумагу, и она не могла их остановить, а только вздрагивала, слыша тихий звук этого падения.

– Оленька, расскажи. Если что-то тяготит, не держи в себе, расскажи все. Я пойму. Я всегда переживала и переживаю только о твоем счастье, о твоем здоровье.

– Простите, – прошептала Ольга. – Пожалуйста, простите…

Она теперь часто добавляла слово «простите» во множественном числе, и Анна Константиновна от этого терялась и не находила, что сказать. В этом «простите» чувствовалась личная философия, внутренняя борьба человека, который всегда будет для нее ребенком, но который на ее глазах превращался во взрослого, к чему родитель никогда не бывает готов.

– Я прикажу принести чего-нибудь? Чаю? Или того молока с африканским шоколадом?

Ольга мотнула головой и, как видно вспомнив о чем-то, положила на стол подушку, уткнулась в нее лицом и зарыдала, не сдерживая себя.

Она давно приучила всех, что не любит объятий и лишних прикосновений, и мать, не зная, как еще проявить любовь и заботу, сожалея об этом и даже начиная злиться непонятно на кого, прикрыла окно и произнесла:

– Пойду позову доктора…

* * *

Возвратившись в Москву, в город, где произошли события, чуть не стоившие ей жизни, и где провела она многие дни в больнице, Ольга, вопреки опасениям, ожила, освободилась от меланхолии и слез. Родня заглядывала к Остроумовым, что называется, для изъявления участия, и Ольга была со всеми добра и нежна, и Анна Константиновна не могла поверить, что это та же самая Ольга, которая убегала от гостей, а когда нельзя было убежать, находила возможность выразить свое отношение ко всему, не прямо, но зачастую жестоко.

На двадцать седьмое июня приходился день рождения Ольги, и впервые за последние несколько лет девушка не противилась празднику и даже охотно стала помогать с приготовлениями.

Здесь уместно оставить пояснение касательно роли этого особенного дня в жизни человека XXIX столетия. В наше время в первую очередь принято собираться на именины, и дню рождения оставлена роль меньшего, тихого праздника, отмечаемого среди самых близких. Однако во времена нашего повествования было иначе. На именины приглашали только крестных родителей, шли обязательно в церковь. Визиты наносить в этот день не было принято, хотя открытки с ликом ангела рассылались повсеместно и даже заказывались порой у художников, чтобы подчеркнуть особое отношение к имениннику. Напротив, день рождения был мирским торжеством, широким и помпезным, праздником семьи не в узком смысле, а семьи как явления, праздником семейности, весьма любимым как раз за отсутствие строгих правил и, по чести сказать, действительно самым свободным во всех отношениях праздником в году каждого человека.

Среди мрачников день рождения не только было не принято отмечать, но даже наоборот, этот день почитался днем траура. В философии мрачников обреченность, эфемерность и априорная бессмысленность телесного существования порождали сонмы странных по меркам далекого от их культуры человека отношений к феноменам окружающего мира. Они полагали важными для человека только даты, связанные с рождением его чувств к чему-либо или кому-либо, и дату смерти как день освобождения, вечным для них было лишь искусство.

В наше время мрачничество кажется темным пережитком давно минувших дней, однако надо помнить, что в ту эпоху, в которую довелось жить нашим героям, мрачники и их философия вовсе не были единым образованием. Существовало огромное количество подчас противоречащих друг другу течений. Мрачничество повсюду делилось на небольшие группы, сильно отличалось на разных планетах, но нелюбовь к дате собственного рождения оставалась единой для всех. Я полагаю, даже плохо знакомому с этим явлением читателю будет понятно, как горьки были для родителей прошлые дни рождения Ольг и как они (особенно мать) радовались теперь возможности восстановить истинный смысл и положенное течение этого чудесного дня.

Этикет требовал разослать приглашения родственникам, ближним и дальним, и в то время, как и сегодня, сие поручалось автоматам, способным повторить один и тот же текст безупречным почерком и к тому же вывести рядом изящные завитки, нарисовать фамильный герб и так далее. Читатель из другого времени может увидеть в этой практике следы неуважения к адресату, однако в действительности такое приглашение позволяло гостю легче отказаться от затруднительного по той или иной причине личного присутствия и отправить обратно с автоматом визитку и, если повод предполагал, подарок. Для того чтобы обозначить особое желание видеть гостя у себя, обыкновенно связывались с ним лично или, используя чудо междусети, отправляли видеописьмо.

Анна Константиновна взяла на себя все заботы о приглашениях, только советуясь с мужем и дочерью по поводу тех, кто родственником Остроумовым не приходился. Ольга нерешительно предложила двух своих московских подруг и после паузы – Ермакова.

– Он ведь ближайший папин товарищ. Будет для них возможность побеседовать, разве это не хорошо?.. И Дмитрия тоже нельзя не пригласить.

– Да-да, ну конечно! – согласно кивала Анна Константиновна, размышляя о том, какой будет эта встреча для ее дочери, не видевшей Волховского ни разу после той холодной страшной ночи.

Она была рада, что Ольга назвала Волховского, поскольку сама боялась называть, а не пригласить его было бы совсем нехорошо.

Неделю назад от Дмитрия пришел ответ на письмо, которое написал ее супруг. Полное сумбурных мыслей, ненужных и даже странных извинений, это письмо, по крайней мере, сообщало о том, что офицер будет скоро в Москве, готов их принять, а лучше придет сам, если так будет угодно, поскольку он не достоин визитов. Дальше снова шли извинения и формальным слогом написанные пожелания здоровья Ольге и всей семье. Словом, ситуация складывалась неловкая, неуклюжая, и приглашение на день рождения, казалось, спасало всех и все, оставалось только молиться, чтобы Дмитрий его принял.

Ни мать, ни отец не знали, что было отправлено еще одно письмо Волховскому – от старшей дочери. Ярослава чувствовала себя забытой всеми, она потерялась больше других в водовороте последних недель. Со свойственным ей книжным восприятием действительности Ярослава представляла события роковой ночи гротескно героическими, а Дмитрия – совершенным офицером, скромным, движимым сознанием долга и чести. Из междусети девушка узнала, что можно отправить конверт на специальный адрес Корпуса с тем, чтобы внутренняя служба вручила письмо или передала его фотографическую копию, если бы адресат находился за пределами Земли. Итак, полный восхищения и слов искренней поддержки текст был написан и запечатан в простой конверт с рисунком дирижабля Корсинского…

Послание, однако, до адресата не дошло.

* * *

В ночь с понедельника на вторник Ольга не спала. Ей хотелось подняться в башенку и посидеть там, тем более что небо над Москвой было в эту ночь чистым и можно было различить яркие звезды и сияющую Александровскую станцию, пролетающую над Землей.

Однако, когда в усадьбе случилась авария с электричеством, это место, бывшее долгое время ее тайным убежищем, посетила беда – его выбрали рабочие для установки новых аппаратов. Нет, серые ящики на изогнутых ножках ей не мешали. Просто здесь побывали другие люди, и все волшебство башенки пропало.

Сложив подушки горой и устроившись с машинкой на кровати, Ольга делилась своими чувствами с Варварой. Пальцы ее бегали по буквам легко, и в этих движениях угадывался музыкальный ритм.

Ольга: Климентий пишет, что одиночество есть роскошь. И я охотно верю. Его навряд ли купишь за монеты.

Варвара: Мне кажется, оно недостижимо.

Ольга: Ты думаешь?

Варвара: Да. Образы людей, которых знали мы с младых годов и вплоть до этой ночи, все в нас живут. Пускай ты улетишь в пустой холодный мир, они с тобою.

Ольга: Это верно. В прошлом наша боль, и не сбежать…

Варвара: Скажи, тебе он снится?

Ольга: Евгений?

Варвара: Да.

Ольга: Снился. Но стоило домой вернуться, как он пропал. Надеюсь, навсегда.

Варвара: Тебя жалею я, но вместе с тем завидую немного. Хочу и я такие чувства пережить, чтобы понять, каков их вкус.

Ольга: Вкус дыма от горящих ворохом бумаг.

Варвара: Но что же с офицером, который спас тебя? Ты все-таки решилась его увидеть вновь?

Ольга: Он приглашен к нам на прием, на призрак дня рожденья моего. Вот уж не думала, что день такой настанет, что буду я сама готовить все и говорить слова, какие говорят обычно люди… Тебя я звать не стала…

Варвара: Благодарю… Итак: терпеть готова ты сей кукольный театр, чтобы героя встретить вновь?

Ольга: Совру тебе, сказав, что только это мною движет. Внутри меня так много нового теперь – я как потерянный ребенок. Вчера была я в церкви, исповедь держала. Живой огонь свечей и сводов высота, где шорохи клубятся и взгляды образов – меня туда так тянет целый день! И хорошо, и стыдно.

Варвара: Но отчего же стыдно?

Ольга: Не предаю ли этим я наш мрачный мир?

Варвара: Не думаю, что слово «предавать» для жизни в отрицанье применимо. Мне кажется, ты просто влюблена совсем другой любовью, такой, к которой не готова. И ради новых чувств ты жертвуешь собою, с балконов жизни прыгая в партер – пусть он тебя поймает.

Ольга: Поймает ли? Достойна ль я того, что было, и того, что будет?..

* * *

Сказав, что Радин как будто легко пропал из ее жизни, Ольга ничуть не солгала. Но он тревожил ее в том смысле, что это исчезновение самой девушке казалось странным, неестественным, побуждало ее размышлять, и в этих размышлениях она приходила к тому, что забыть все с такой легкостью – это признак дурного в ней. Отношения с Радиным теперь виделись Ольге ошибочными, порочными, нечистыми (порой все мы понимаем, как нечисто было в комнате, только сделав в ней уборку), и навсегда оставить в прошлом эти отношения было благим делом. Но оставить в прошлом свои чувства и никак о них не переживать и не жалеть их?..

Девушка, однако, себя не осуждала, а скорее исследовала, открывала свои удивительные стороны. Сознание собственного несовершенства, вдруг явившееся Ольге, отчего-то было приятным, и если раньше, с легкостью говоря «я неидеальна», она внутри превозносила себя за саму эту фразу, то теперь ей этого не требовалось.

Стремление отличаться от мира, от «обычных людей», некогда толкнувшее Ольгу в объятия мрачничества, было чем-то неизмеримо глубоким, частью ее души, которую нельзя отделить и отбросить, а только можно научить выбирать положительные виды этих отличий. Не будет ошибкой сказать, что Ольга стремилась приблизиться к Радину не ради тех удовольствий и пороков, которыми была полна жизнь поэта, – она искала что-то, чего нет у других. Но пройдя через раскаяние, полное и искреннее, девушка увидела в Радине человека, подобного многим, у него были те же пороки, простые и очень земные.

Черным астероидом удалялся образ Радина, становился меньше, пропадал в холодной бесконечности космоса-времени, и вслед ему простирались лучи сияющей звезды, без чистого пламени которой уже не мыслила Ольга своего существования.

Евгению Радину, проводившему на Андромеде день за днем в кутежах и влезавшему незаметно в большие долги, Ольга, напротив, снилась. Всех женщин Радин невольно сравнивал с купеческой дочерью, находил их пустышками и злился на Ольгу, отнявшую у него таким образом легкость прежних наслаждений. Затем, оставшись наедине со спиртным, он представлял ее высшим существом, которое являлось в ужасный мир порока, где Радин был пленником, и забирало его и уносило ввысь. Эти картины сменялись сценами, в которых ту же сияющую Ольгу Радин заставлял остаться с ним в порочном мире и наслаждался видом слез на ее лице. Очнувшись от хмельного сна, Радин помнил все и ненавидел себя. Он спешил скорее в общество, чтобы забыть и забыться, но к ночи его одолевало желание снова вызвать в себе те же видения, и ему, обладателю богатого воображения, актеру, несложно было их вызвать.

Однако ни разу он не попробовал написать ей и даже не думал об этом.

3. День рождения Ольги

В просторной передней не стихали смех и говор. Остроумов, суетясь не по годам, успевал здороваться с каждым, обниматься, целоваться, говорить небанальные слова насчет туалетов и что-нибудь еще приятное о городе или погоде, которая к середине дня избавилась наконец от хмурой мороси. В его речах порой мелькали тени личных переживаний, но они оставались незамеченными ни произносившим их, ни слушающими.

– Как великолепно собраться вместе! – говорил Остроумов и тут же прибавлял: – В такое-то время!

Сестра Анны Константиновны Елизавета прибыла с детьми и мужем. Старший сын ее, Игорь, сам уже обзавелся семьей и поэтому держался в стороне, ходил важно и с интересом рассматривал дом, картины на стенах, статуи по сторонам лестницы и, обращаясь к супруге, говорил фразы вроде «посмотри, как хорошо» или «какое интересное решение». Жена его, широкая, невысокая, нескладная женщина с рыжими волосами и низкими, кажущимися хмурыми бровями, занята была детьми, мальчиком пяти лет и девочкой семи, и совсем не слушала возбужденного строительными «прожектами» мужа.

Младшие два ребенка Елизаветы Константиновны, близнецы Сергей и Наталья, тут же были переданы Анной Константиновной в руки Ольги и отправлены в гостиную. Зная их жизнелюбивый характер, веселый нрав, а также умение нравиться всем и дружить со всеми, мать считала их лучшей компанией для дочери, во всяком случае такой, которая не станет припоминать ее характер времен взросления.

Приехал крестный Остроумова, Павел Синицын, тверской помещик семидесяти четырех лет, владевший сотней автоматов, занятых по большей части на полях и слывший человеком спокойным, добрым, умеющим дать хороший совет. Его многолетняя дружба с отцом Остроумова, Ростиславом Юрьевичем, вместе с трагической кончиной последнего сделала крестного тем единственным лицом, советам которого Остроумов готов был следовать как отцовским. Купец поспешил встретить его, проводил вместе с автоматом-лакеем в гостиную, и там уже они разговорились.

Принимая гостей в своем доме, купец суетился больше обычного, говорил торопливо и с некоторой театральностью и в глазах человека, хорошо его знавшего, выглядел неестественно. Раньше Ольга смеялась про себя над этими отцовскими «приступами гостеприимства», однако сейчас она сама улыбалась, тоже говорила разные милые пустяки, которые удивительно хорошо у нее получались, отвечала на комплименты и старалась не думать о том, как смотрят сейчас на нее тетки, дядьки и двоюродные братья и сестры, привыкшие видеть Ольгу «странным подростком», колючей дикой розой, а чаще вовсе не имевшие счастья ее видеть.

Ольга ждала появления Дмитрия с уверенностью, что офицер явится точно в назначенный час. Однако его все не было, и становилось тревожно, приедет ли он вообще. Спросить Ольга не решалась.

Один раз она пересеклась с сестрой возле парадного. Та выглядела так, будто тоже ждет кого-то, и легко было предположить, что ждут они одного человека. Ярослава, смутившись, удалилась и в передней больше не появлялась.

Волховский опоздал, но не по своей вине, а в силу глупого происшествия на дороге. Он сообщил телеграммой, что несколько задерживается и что Ермаков также с ним, однако Ольге это известие передано не было. К моменту появления Дмитрия она уже слушала в гостиной рассказ близнецов о деревенской жизни, о случае с бычком, снесшим калитку и бегавшим с ней на шее, затем о полете на Андромеду и о каких-то медузах, которых теперь модно держать дома в стеклянной сфере. Сергею и Наталье было по двадцать два года, говорили они с таким энтузиазмом и о таких пустяках, что казались младше Ольги. Оба были белокурые, с чуть вьющимися волосами, одинаково веселые и открытые – непонятные для Ольги посланцы другого мира, в котором братья и сестры вот так могут дружить и им вот так интересно и хорошо вместе.

К ним незаметно подошел Антип, домовой автомат, по случаю наряженный лакеем. В его обязанности входило принимать у гостей цветы, показывать их Ольге и присоединять к строю других букетов, выставленных в Большой зале.

– От его высокоблагородия Ивана Игоревича Ермакова и его благородия Дмитрия Алексеевича Волховского, – произнес автомат.

Ольга бросила взгляд на часы, извинилась и почти выбежала в переднюю – Дмитрий уже был там. Отец, Ермаков и Волховский стояли втроем у дверей. Отец тихо и много говорил, Дмитрий молча слушал. Он заметил Ольгу, появившуюся в прихожей, но не перевел взгляд на нее. Только после того, как купец закончил, сжал и потряс его руку и, не успокоившись этим, крепко обнял, Волховский поклонился имениннице.

– Ольга Владимировна, примите мои искренние поздравления!

– Благодарю. Но, право, это я кланяться должна, а не вы. Я очень рада, что вы приехали, несмотря на все трудности.

Возникла пауза. Дмитрий не мог понять настроение Ольги. Он плохо знал ее, а речь девушки в минуту волнения сама собой приобретала черты, свойственные мрачникам, от нее веяло книжной тревогой.

– У вас прекрасное платье. Если не ошибаюсь, это солюкрас?

Солюкрасом называли искусственный шелк, нити которого обладают способностью менять свой цвет. Платье Ольги в греческом стиле на одно плечо было сшито на заказ и доставлено с Порт-Арктура, где производилась эта чудесная материя. Цвет его спадал градиентом от сизого на груди до глубокого сиренево-синего у ног.

– Благодарю вас. Да, вы правы, это солюкрас. Я настроила его так, чтобы цвет понемногу пропадал и к ночи все стало совершенно белым… если вы не возражаете.

– Разве у меня есть право возражать?

Оба чувствовали себя неловко, и фразы были неловкими. В глазах Дмитрия читались неуверенность и желание что-то прояснить.

– Пойдемте в гостиную? Я покажу вам электрическую птицу…

* * *

Позвали к столу.

Ольга старалась играть свою роль, старалась искренне, однако то восприятие мира, которому исполнилось уже пять или шесть лет, было значительно сильнее родившегося только в конце этого мая желания (или, лучше сказать, желания поиска) гармонии между собственной душой, обществом и Богом. Если это желание или поиск представляли форму раскаяния, то противоположное следовало назначить причиной, источником и грехом, но слишком многое в Ольге противилось такому определению, отводя на роль греха не свои взгляды вообще, а только слепое поклонение Евгению Радину.

Череда одинаковых, известных каждому в ее возрасте вопросов, помноженная на утомление и праздничную несвободу, снова превращала гостей в какое-то единое существо, которое насыщалось одновременно едой и ее, Ольги, эмоциями; которое требовало от нее быть такой, какой этому существу угодно. Ольга продолжала улыбаться, отвечать деликатно, и никуда не исчезла ее жалость к родителям и благодарность к ним, но и прежняя Ольга не исчезла.

Ее сестра задала Дмитрию вопрос о космических путешествиях. Дмитрий стал отвечать, и громадное, скалящееся улыбками существо из соединившихся гостей внимательно его слушало. Это же существо не слушало ответы Ольги, а начинало хлопать в ладоши и восклицать, не давая даже закончить фразу. Вопрос Ярославы был и удобен, и приятен офицеру, а в его ответе прозвучали вещи, понятные сестре и непонятные Ольге. Это напомнило ей о тех моментах, когда она говорила с Евгением об искусстве и с радостью осознавала, что другие (например, ее сестра) никогда не поймут этот разговор.

Она с трудом дождалась, когда кто-то, кому это положено по праву старшинства, покажет, что первый стол окончен и можно отойти, чтобы развлечься. Через лестницу для прислуги Ольга поднялась на второй этаж, прошла в галерею и встала у окна, понимая, что прятаться нельзя и сейчас же нужно будет спуститься, но все откладывала возвращение.

* * *

После первого стола Остроумов пребывал в приподнятом настроении.

– Вот так, Федя, – объяснял он своему двоюродному дяде Федору Коровину. – Бывает, что жизнь кажется расстроенным роялем. Смотришь под крышку, смотришь на свои руки и думаешь, что будет он звучать хуже и хуже, а настраивать его ты не умеешь и даже не знаешь, с чего начать. Но если веришь, если стараешься в делах, тебе доступных, то рояль этот настроится сам!

– Володя, сами настраиваются только электрические, как наши автоматы. А мы больше похожи на классический, что называется, древний инструмент. Люди – существа нежные. Им в настройке помощь медицины нужна.

– Да я не про здоровье, ну право!

Федор был сыном Игната Коровина, известного в империи композитора, который в силу великого возраста своего дома не покидал. Но Ольгу любил, нянчил в детстве, учил музыке, а сегодня прислал красочную визитку с ангелом, хотя были не именины, и большой ящик из красного дерева с подарком, впоследствии оказалось, что это lira rotata, то есть колесная лира. Младший Коровин в жизни также весьма преуспел, но уже как аптекарь, и Остроумов это очень ценил. Годами они были почти равны.

– Жаль, что моя Ольга не пойдет никак в музыку. Мне на днях подумалось, что музыка бы ей помогла.

– Ну, скажем, отец считает, что у нее большой талант. Любое искусство делает человека лучше.

– Кроме стихов…

– О чем это ты?

– Да так, неважно… С музыкой в чем сложность: я дочери не помощник, и даже слушатель из меня никудышный. Она, бывало, сыграет, а я не могу сказать, что сыграно. Маленькой когда была, это ее очень расстраивало… Как думаешь, может, попросить Игнатия Никифоровича как-нибудь поспособствовать? Может быть, в академию ее? Или к хорошему педагогу?

– Он всегда будет рад!

– Ты думаешь? Я ведь не так просить хочу, как просят за нерадивых, чтобы их пристроить, а ради таланта. Ей, правда, уже девятнадцать, но и что же? В истории полно было поздних гениев.

– Приезжай в любое время, тебе-то все рады!

– Ну спасибо!.. Пойдем, я тебя с Дмитрием Волховским познакомлю. Это во-о-от такой человечище, помяни мое слово!

Купец подозвал автомат.

– Будь другом, узнай, где сейчас Дмитрий Алексеевич.

Автомат замер на секунду в неудобной позе, склонив голову к плечу, затем снова «оттаял».

– Его благородие в библиотеке. Играют в жемчуг^[5].

– Ах да, на флоте обожают жемчуг. Должно быть, крестник его усадил за доску… Ну, идем скорее.

* * *

Играли действительно Дмитрий и Павел Юрьевич. С диванов за партией наблюдали Анна Константиновна, ее сестра и старший племянник. В библиотеке также был и Ермаков. Словно секундант на дуэли, он стоял над столом и внимательно смотрел партию. По выражению лица капитана можно было предположить, что дела у его помощника-офицера идут неважно.

– Как удивительно! Дамы тоже любят жемчуг? – произнес Остроумов негромко, чтобы не помешать играющим.

– Отчего же удивительно? – отозвалась Елизавета Константиновна.

Она держала в руках бордовый веер с золотыми птицами.

Остроумов и Коровин также расположились на весьма удобных диванах, стоящих углом и окруженных поворотными книжными полками.

– А я думал, это мужская забава. Вы, значит, играете?

– О нет, играть – нет. Это же не полезно для нервов и пищеварения. Игра пусть будет для мужчин. Но я вам открою один секрет: в дамских журналах стали очень популярны задачи.

– Задачи?

– Да, такие интересные игры для ума. Представьте: картинкой дается положение, и нужно найти ходы, приводящие к выигрышу. Или за столько-то ходов нужно достичь своей фигурой нужного поля. Или провести две фигуры в ворота. Есть много разных видов!

– Вот как? И за отгадку, должно быть, дают хорошие призы?

– Да дело не в призах, боже мой! Вот истинно мужской подход! – Елизавета Константиновна улыбнулась. – Это занятие просветляет мысли, успокаивает.

– И поддерживает голову в тонусе, – прибавила Анна.

– Да-да, врачи очень рекомендуют такие умственные упражнения.

– Ну заинтересовали! Аннушка, после покажешь мне, что это за загадки… Федор Игнатьевич, а ты как на жемчуг смотришь?

– Честно говоря, я даже не умею играть! В нашем доме не играли. Дедушка, бывавший в Европах, рассказывал, что упрощенная донельзя версия нашего жемчуга у них как азартная игра.

– Так и у нас, бывает, играют на деньги, – пожал плечами купец.

– Ну, там-то не на деньги. Там… словом, всякое есть в этих Европах.

Елизавета Константиновна сложила и разложила веер.

– Знаете, что забавно? Про Европы мы говорим с известным оскорблением, но греческий язык у нас в почете. Игорюша в университете его изучает.

– Это вещи разные. Это другая цивилизация, – ответил ей сын с умно-довольным выражением, так как разговор коснулся удобной ему темы. – Эллины, Рим и Виза́нтий – никак не Европы. Да и то, чем была допотопная и докосмическая Европа, еще не островная, а единый, так сказать, участок суши, от наших Европ отличается как день и ночь.

– Так прям и отличается? – усомнился Федор Игнатьевич. – Читал я, что тысячу лет назад уже там жили так же, как теперь. И говорили большей частью на современном европейском языке.

– Тысячу лет назад! А мы говорим о гораздо более древних временах. Язык, если вы имеете в виду марсейский вариант английского языка, общим стал позднее. Впрочем, и сейчас много европейцев говорят на французском или немецком. Я это знаю, я летал на «Остурию».

– Игорюша даже был на «Брюзеле», – сказала Елизавета Константиновна.

– Ну, это просто для осведомления. Для написания дипломной работы. Но экскурсия была прелюбопытная!.. А впрочем, мы ничего почти не видели и все-то нам воспрещалось.

Ермаков, услышав краем уха знакомое название, повел плечами и нахмурился. Для него «Брюзель» был штабом Марсианского содружества, символом врага, который был побежден ценой многих жизней. Капитан, прошедший всю войну и видевший штурм марсейской орбитальной цитадели собственными глазами и знавший хорошо цену победы, не понимал, как же вышло, что «Брюзель» продолжает сверкать в небе Марса, в его бесконечных коридорах и озаренных радужным сиянием игорных залах по-прежнему говорят на чужих языках, а студенты летают (пускай и под присмотром комиссий) на экскурсии.

– Что же, вы торгуете с Европами? – спросила Елизавета Константиновна Остроумова.

Вопрос купцу не понравился, и он, пожав плечами, нашелся только с неопределенным ответом:

– Это часть большого рынка, а мы живем по его законам.

К счастью, разговор этот не получил продолжения.

– Партия! – произнес Ермаков несколько резким тоном.

Фигуры-жемчужины застыли на бело-фиолетовой доске: одна белая, три черных. Дмитрий поднялся, протянул руку победителю.

– Благодарю за партию. Вы отлично играете.

– Просто везение, – отшутился Синицын.

– Какое любопытное положение!

Елизавета Константиновна, пропустившая вместе с остальными зрителями развязку, с интересом смотрела на финальную позицию, проигранную белыми каким-то замысловатым образом. Было заметно, что Дмитрий расстроен поражением, однако реванш (что для жемчуга дело традиционное) просить не стал.

* * *

После второго стола Остроумов прогуливался по галерее с Ермаковым и Волховским. Мимо них пробежали в сопровождении Ярославы внуки Елизаветы Константиновны.

– Любо-дорого! – улыбнулся купец. – Я никогда не сердился, если дети шумели. Знаешь, почему этот шум приятен родителю? – повернулся Остроумов к Ермакову.

– Потому что они здоро́вы! – усмехнулся тот.

– Именно! А тишина, знаешь, пугает. Я вот…

Купец хотел было припомнить больницу, ту тишину, которая так поразила его, когда он сидел у палаты дочери, но он тотчас прогнал эти воспоминания и не позволил им омрачать разговор.

– А кстати, твой подарок!

– Да, как он тебе?

– Ваня, это потрясающе! В двух словах не расскажешь, но ты, кажется, открыл миру такое!..

– Я знал, что ты оценишь! – улыбнулся он. – Мне, правда, хватило ума только сообразить, что оценишь, а уж какой толк с этого, я не ведаю. Может быть толк?

– Смеешься? Я расскажу! Как по-вашему, какие бывают в парфюмерии ароматы? – обратился он к обоим спутникам.

– Ну какие… Сладкие, горькие, – замялся Ермаков, почесав бороду.

Волховский пожал плечами.

– Немного иначе у нас делится: цветочные, фруктовые, древесные, пряные и так далее. И я вам хочу сказать, господа, что никто и никогда не выделял каменные!

– Каменные? – удивленно переспросил Ермаков.

– Если угодно, минеральные. Да, представьте себе, камни могут иметь запах! Я это осознал в полной мере на Кавказе, в соляных пещерах. И потом, все мы знаем, что такое «запах моря» – так ведь в нем изрядно минерального!

– Я припоминаю, что у дальнекузнецких суровитов тоже есть легкий запах, будто зимой по лесу идешь, – добавил Дмитрий. – Даже не знаю, как описать, но все его с зимним лесом сравнивают. Морозный, что ли…

– Точно так, подтверждаю! – кивнул Ермаков.

Остроумов остановился, погладил широкие листья фикуса, наблюдая, как растение, повинуясь своему устройству, медленно закрывает белые бутоны.

– До сих пор эти ноты мы имитировали чем-то, от камней бесконечно далеким, зато удобным для наших дел. Например, меловая нота – марсианский ирис, морская – полиантес. Но это лишь ноты, слабые ноты. И тут я открываю твою склянку… и что я слышу? Сильный, чистый аромат, который я не могу узнать, не могу ни с чем сравнить! Свежесть, какое-то сияние в голове, честное слово! И все, что я могу про него сказать, – его источник произошел от камня! Он не рос! Точнее, рос, но миллионы лет!

Остроумов покачал головой, как будто наслаждаясь воспоминаниями об этом аромате.

– Это вещество течет в пещерах, – подтвердил Ермаков. – Есть тьма пещер, целые катакомбы с такими сиренево-синими камнями повсюду… Кстати, может, и камни имеют какую-то ценность – больно они необычные.

Остроумов задумчиво посмотрел в окно.

– Скажи, Ваня, а что, если попробовать это все добывать?

– На Сиренее? – Ермаков снова потрогал бородку. – Планета к человеку добра, там сразу большой искривитель поставили. Думаю, это возможно… Э-э, да ведь ты уже все продумал!

Он, прищурившись, посмотрел на друга, и Остроумов улыбнулся в ответ чуть виноватой улыбкой.

– Анюте только ни слова. Ты знаешь ее. Космос, другая звезда, другой мир…

– Ни-ни, – сложил руки на груди крестом Ермаков.

Волховский старался слушать разговор с искренним интересом, но свои мысли тяготили его. Он чувствовал себя несколько лишним и при этом не решался отойти.

В этот момент в галерее появилась Ольга.

4. День рождения Ольги (продолжение)

– Дмитрий Алексеевич, если вы не заняты…

Офицер повернулся к Остроумову и Ермакову, и те одобрительно кивнули.

Дмитрий и Ольга спустились в Большую залу, где стоял рояль. По стечению обстоятельств здесь никого не было, но не было и тишины. Из библиотеки доносились голоса и громкий смех, за дверями направо, в комнате, которая выполняла раньше роль классной для сестер, а после приютила уже не вмещающиеся в библиотеку книги и заодно электрофон с коллекцией дисков, шла оживленная беседа. Издалека донесся детский плач, но он тут же затих. Через сад, на который выходили окна залы, прошел автомат со стопкой плоских металлических коробок, в каких доставляют продукты. Вечерело.

– Ваше платье действительно белеет, – заметил офицер больше для того, чтобы просто сказать хоть что-нибудь.

– Потрясающий эффект! Я в него теперь влюблена, хотя в свете солюкрас не слишком жалуют.

– Этот материал изобрели для маскировки.

– Для военной? Я не знала.

– Это было давно.

– То есть у вас есть костюмы из солюкраса?

– Я из Корпуса, нам это не требуется.

Ольга хотела что-то добавить или спросить про службу, чтобы сделать разговор более живым, а фразы – не такими пугающе короткими, но ей, владевшей вполне искусством общения, было ясно, что темы этой она не знает и, показывая свое незнание, рискует если не задеть или обидеть, то, во всяком случае, произвести эффект, противоположный задуманному.

– Вы не будете возражать, если я сыграю вам кое-что? Что-то немного странное…

– С удовольствием. Хотя я не слишком хорошо разбираюсь в музыке.

Ольга села за рояль. Рядом с инструментом, молчаливо возвышавшим над ними свою могучую крышку, она выглядела словно меньше, миниатюрнее. Дмитрий вспомнил, как нес Ольгу по ступеням черного хода и она казалась ему легкой, почти невесомой.

Он до сих пор не знал и не пробовал узнать отношение Ольги к произошедшему тогда в переулке. Он боялся, что ярость, которая вырвалась из него зверем в ту злополучную ночь и которая только одна и смогла спасти девушку от неизвестно какой беды, сделает их общение невозможным, а насчет старшей дочери он был в этом даже уверен: Ярослава казалась ему человеком, отрицающим всякое насилие.

Получив от Остроумовых приглашение, Волховский собирался по причине названных переживаний отказаться, но все же приехал. Он совсем не знал Ольгу – легко было найти в ее речи подтверждение своих тревог. Вместе с тем, если бы она не желала его компании, она не позвала бы его сейчас спуститься вместе к роялю…

Размышления офицера прервали первые ноты мелодии. Спокойная, простая лирическая тема постепенно разворачивалась в сложную ткань замысловатой полифонии. Руки девушки легко справлялись с пассажами, Ольга играла быстро, точно, и трудно было поверить, что в этих руках сокрыты такая сила и такая скорость. На звуки музыки подошли гости, они остановились в дверях, зачарованно слушая исполнение. Ольга взяла финальную ноту, руки ее замерли над клавиатурой. Все зааплодировали, и Дмитрий тоже машинально начал хлопать, чувствуя себя неуютно оттого, что он один рядом с инструментом, а остальные поодаль.

– Как вам? – спросила Ольга, положив руки на колени, повернувшись и взглянув на него снизу вверх (она знала, что хорошо выглядит в таком положении).

– Великолепно!

Дмитрий смотрел на Ольгу и пытался понять, что хотела она выразить своей игрой, зачем играла ему.

Их окружили. Ольга встала и машинально принялась отвечать на комплименты.

– Вам непременно надо выступать! – кивал седой головой Трофим Аркадьевич, приходящийся Ольге великим дядей^[6]. – А вы не думали насчет консерватории?

Отец Ольги что-то шепнул ему, и они отошли. Близнецы, спросив разрешения Анны Константиновны, стали пробовать тоже играть, чрезвычайно неумело.

Ярослава смотрела игру Ольги от начала до конца через окна, выходящие в сад. За весь день ей так и не выдалась возможность пообщаться с Дмитрием, а сама она навязываться не умела и не желала. Теперь она видела его наедине с сестрой. Ярославе захотелось войти и увести Волховского. Она даже представила, как поднимается, берется за латунные ручки, распахивает двери, проходит по прямой к офицеру в белом мундире и говорит: «Вы не заняты? Я хотела вам кое-что показать». Она придумала, что показала бы: новую книгу о первых звездных экспедициях с заказным переплетом и автографом, ее большое сокровище теперь. «Какая это была бы наглость…» – думала девушка, неожиданно обнаруживая для себя в слове «наглость» помимо дурного еще и таинственный, тревожащий смысл, способ выражения чувства.

Мысли оставались мыслями, и Ярослава продолжала стоять и смотреть, как в залу входят гости. Сзади подбежала дочь Игоря Васильевича.

– Я-ро-сла-ва! Пойдем играть!

– Да-да, Анюта, пойдем, – ответила девушка.

Идя в сторону левого крыла, она обернулась и снова посмотрела в окна, ожидая, что Дмитрий заметит ее и взгляды их встретятся, как бывает в романах. Этого не случилось. Ей вспомнились слова отца: «Характер и навык живого общения образуются только в обществе, уединение с книгами никак не может их дать». Ярослава вдруг почувствовала, что теперь желает иметь этот навык, которого в избытке у сестры. Ей стало страшно. Вдруг уже поздно, ей никогда не догнать Ольгу и она, не искавшая никогда такого навыка, от нехватки его потеряет что-то очень важное?

Возможность поговорить с Дмитрием наедине ей все же представилась. Офицер сам нашел Ярославу в китайской комнате.

Они стояли у окна. Смеркалось. Коробочки светильников, свисающие с потолка по углам, наполняли комнату теплым светом, оживляли искрящихся на боках высоких ваз драконов.

– Я все боялся подойти. Я думал, что вы избегаете меня, – произнес Волховский.

– Вовсе нет. Почему вы так решили?

Офицер замялся, подбирая слова и раздумывая, стоит ли продолжать.

– Я убил человека, – сказал Дмитрий прямо.

Голос его был спокоен.

– Но вы защищали Ольгу. Вас оправдали. Разве есть причина переживать теперь?

– Если бы я не переживал, что такое был бы я?

Он взглянул на Ярославу, но сразу отвел взгляд.

– Не знаю, слышали вы или нет… У меня не сохранилось о тех мгновениях никаких воспоминаний. Вы уверяете меня, что все в порядке, и все вокруг благодарят меня. Но я не могу принять эти слова.

– Не понимаю почему.

Ярослава смотрела на Дмитрия без обычного смущения. Она чувствовала, что ему требуется поддержка. Может быть, он даже ищет помощи, не в силах самостоятельно преодолеть свои сомнения.

– Я думаю, вы действительно герой. Когда я написала вам, что боюсь, я боялась за вас. Боялась, что вас осудят. Я чувствовала себя виноватой. А сейчас не чувствую, потому что поняла: если бы мы не сделали все так, как сделали, случилась бы беда.

– Вы мне писали?

– Да, и надеялась на ответ.

– Но я не получал вашего письма, только то, что на словах передал мне Владимир Ростиславович.

Ярослава почувствовала, что щеки ее разгораются румянцем смущения, непонятного и неуместного.

– Как же это могло произойти? Боже мой! Мне и стыдно, и страшно теперь!

– Если вы отправляли почтой…

– Да, почтой! На специальный адрес!

– Могло просто затеряться. Такое бывало не единожды.

– Вы думаете?.. Не читайте, если оно все-таки до вас доберется.

– Почему?

– Не вскрывайте даже конверт. Обещаете?

– Обещаю. Но все же…

– Это не потому, что я стала думать иначе. Просто в некоторых моментах это очень эмоциональное и наивное письмо, и вам могло бы показаться, что я плохо вас понимаю.

– Не волнуйтесь об этом. Я сделаю, как вы просите, но невозможно поверить, чтобы ваши слова показались мне наивными.

Ярослава улыбнулась, хотя, услышав ответ Дмитрия, она почувствовала не облегчение, а только разочарование. Ей тут же стало жаль своего письма, и его строки, кстати вспыхнувшие в памяти, стали, напротив, казаться удачными и нужными – чем-то, что требовалось сообщить Дмитрию, но что решительно невозможно было сказать ему лично.

Они хотели сесть и продолжить разговор, но в комнату вошла крестная Ярославы, Алла Федотовна, в сопровождении своего сына Виктора. Алла Федотовна, знакомая, кажется, со всей купеческой Москвой, известна была в первую очередь как поборница траволечения. Только что она вышла из большой гостиной, где полчаса рассказывала Ольге о том, какие той следует пить отвары, в какое время и даже где должна быть собрана та или иная трава.

– Зверобой собирают ночью. Но теперь никто его не собирает ночью, а после говорят, что нет никакого действия. Видите – у людей нет логики! Хоть бы книги почитали! Я, кстати, захватила одну хорошую, я вам оставлю. Непременно прочтите, моя милая. Человек устроен изначально так, что сам себя может от всего излечивать.

Теперь, увидев Ярославу и Дмитрия и отчего-то посчитав их парой, Алла Федотовна направилась к ним.

– Мои дорогие, вы уж меня простите, что так я к вам, посреди вашей прекрасной тихой беседы…

Она жестом велела сыну поднести из угла стул, что тот с готовностью исполнил и встал позади.

– Да вы садитесь, садитесь! Как у вас сегодня все в тон: белое, и черное, и золотое! Слава такой красивой девушкой выросла, прямо радуется моя душа! Нет, она и ребенком была чудо. Вы видели ее фотографии?

– Пока не имел счастья, – потерянно ответил Дмитрий, взглянув на Ярославу.

– У нее много фотографий. А Ольга не любила фотографироваться… О чем я хотела…

Она уставилась на изящную фигурку совы, вырезанную из темного дерева. Лицо Аллы Федотовны тоже напоминало чертами сову: плоское, с большими глазами, которые морщины делали еще крупнее и заметнее.

– Ах да! Я хотела порекомендовать вам один сбор. Знаете, который молодым – да, именно молодым – приносит большую радость.

Она широко улыбнулась, довольная смущением, которое вызвали ее слова.

* * *

Гости стали разъезжаться к полуночи, поскольку в те времена уже считалось невежливым задерживаться после полуночи, если заранее не было указано в приглашении «на вечер-ночь». Тут случилось то, чего и Ольга, и Ярослава хотели бы избежать: провожать Волховского они подошли одновременно.

Надо сказать, что с юности сестры мало играли друг с другом и, взрослея, старательно избегали делать что-либо вместе, разве что это было дело семейное, включавшее родителей. У Ольги, приглашавшей сегодня, была обязанность попрощаться с каждым гостем, чем она и воспользовалась, тотчас шагнув вперед и не оставив сестре возможности заговорить первой.

– Позвольте попрощаться, – произнес Дмитрий, поклонившись. – Было очень приятно вас увидеть.

– Благодарю вас. Надеюсь, что скоро мы сможем встретиться вновь.

Ярослава стояла и думала, что этими словами Ольга как будто отняла у нее возможность сказать Дмитрию про следующую встречу, так как повторяться было глупо.

Офицер повернулся к ней.

– До свидания.

– До свидания! – ответила она, ничего не прибавив и радуясь, что Дмитрий выбрал именно эти слова.

Она полночи проговорила с Анфисой, пересказывая горничной-автомату все, что случилось за день: свои мысли, переживания и надежды. Это было похоже на дневник, который писался исчезающими чернилами.

5. План Остроумова

Через трое суток, в первый день июля, Остроумов приехал с ответным визитом к Ермакову.

Капитан день ото дня все больше погружался в дела, связанные с осенней экспедицией, и пребывал в приподнятом настроении. Ему хотелось вновь быть на корабле, в мире, к которому он привык, и среди людей, которых понимал.

– Ну как, решил на Сиренею махнуть? – спросил Ермаков, когда друзья разместились в креслах, ожидая автомат с кофейным прибором.

– Да вот, получил вчера бумаги.

Остроумов усмехнулся, как будто удивляясь собственной смелости.

– Уже? Быстро они!

– Я сам не ожидал! Лично ездил в третий департамент, боялся, что начнется волокита. Ан нет! Старший распорядитель говорит, что теперь это государственный приоритет.

– А в каких границах утвердили, покажешь?

Купец протянул Ермакову кожаную папку.

– Все по карте, которую ты прислал. Горки под разработку, на полвека с продлением, имение рядом. Я, конечно, с запасом махнул – вдруг подорожает…

– Ну да, ну да, это может быть, – кивнул Ермаков, рассматривая карту мест, открытых его экспедицией, и погружаясь в воспоминания.

Автомат принес кофе, и аромат его наполнил комнату. Остроумову почудились в нем нотки цедры.

– На этот раз из Бразилии?

– Да, бразильский, – удивленно покачал головой капитан. – Земного захотелось. Ты, конечно, мастер так мастер! Как можно различать его по запаху?

– А, – махнул рукой Остроумов, – есть мастера получше моего.

– Ну уж, ну уж!.. Итак, вернемся к нашей Сиренее…

Капитан прищурился, рассматривая надписи на карте.

– Там еще власти не назначены. Все медленно делается, потому что людей катастрофически не хватает. Но насчет Сиренеи я тебе скажу так: будут спешить насколько возможно – все-таки планета не рядовая. Где ты еще найдешь такую, где человеку с самого начала хорошо? Вся словно сад, и нет на ней никакой пакости. Ну разве что змейки и мотыльки всякие, да и те безвредные. Это, Володя, большая редкость. Значится, так. Здесь стоит лагерь Географического общества. Впрочем, по плану они летят на север, и ты их не застанешь на месте. А по этой речке – казацкое поселение. Я только на днях узнал, когда в порту с ними пересекся. Вот до самого устья, – он отогнул вторую половину карты и провел пальцем в сторону большого озера, – у них императорская грамота. Атаман – Седов, серьезный человек. – Ермаков пригладил бороду. – В Дальнекузнецке был.

– Так это меняет дело! Господи, Ваня, это сильно меняет дело!

– Ты про Анну Константиновну?

– Ну да! Я-то готовился к тому, что один только пост от вашего корпуса и я со своими автоматами буду первопроходцем! Вроде смело, а как-то, знаешь, внутри сомнения…

– Удивительный ты человек, Володя! Я, конечно, думал, что тебя заинтересует, но там пока ни города, ни порта, один искривитель в небе болтается да наша башенка стоит одиноко. А ты вон как взялся! Так хороша эта вода?

– Хороша.

Остроумов отхлебнул кофе и одобрительно кивнул Ермакову, оценив вкус напитка.

– Да дело не только в воде. Твой подарок – последняя моя надежда.

– Что значит «последняя»?

– Дело мое с потерей Марса разваливается. Мы стараемся – видит бог, мы стараемся! – но конкуренция нынче жестокая, за хорошее сырье идет борьба. Реклама стала дорогой, и транспорт подорожал. – Купец вздохнул. – А товар остался только простецкий, дешевый. И ведь только открыл я свои лавки на Стру́ве и Андромеде!

– Все так плохо? Ты вроде был по-боевому настроен…

Остроумов молча развел руками, показывая, что обстоятельства сильнее человека. Ермаков помешал кофе серебряной ложечкой.

– Ежели я лишнее спрашиваю, поправь… Сколько ты на Сиренею капитала отвел?

– Все.

Ермаков повернулся к другу и удивленно поднял брови.

– Все?

– Что имел свободного и сбережения, все вложено. Да ты сам посуди: какой толк вполсилы-то идти, время терять? И потом знаешь, сколько корабль стоит?

Остроумов посмотрел на Ермакова с надеждой. Он словно оправдывался за свое решение, ждал поддержки, но боялся осуждения.

– Ты все-таки купил корабль, – улыбнулся Ермаков. – Ты всегда мечтал о своем корабле.

– Мечтал с детства. Но окупится он только в одном случае: если на нем постоянно возить много хорошего товара.

* * *

Купец затягивал разговор с женой. Он стал говорить ей понемногу, что подумывает как-то менять, а может быть, расширять свое производство, но от Анны Константиновны не могло скрыться движение, в которое пришло дело супруга, и это движение не было похоже на прежнее ведение дел. Приказчики торопились в его кабинет с утра до вечера. Среди гостей Анна Константиновна узнала страховщика Быстринского, с супругой которого познакомилась на одном из приемов. Она хорошо запомнила, что Быстринский занимается дальними космическими перевозками.

«Вместо того чтобы гадать, подозревать, то есть совершать дурное в своей голове, лучше пойти и поговорить», – решила Анна Константиновна и, дождавшись удобного случая, спросила супруга за вечерним чаем:

– Володя, скажи прямо: ты решил переехать на Марс?

Остроумов, собиравшийся отпить горячего чая, замер с чашкой подле усов и удивленно поднял на нее глаза.

– Марс? Какой Марс?

– Ну как же, все эти приготовления…

– Аня, – начал он, поставив чашку обратно на блюдце, – никакого Марса не будет, и дом наш здесь. С чего ты взяла про Марс?

– Ты все говорил, как важен Марс и что нужно неудачу обернуть в свою пользу. А тут еще Ямщиковы, Мария Григорьевна с мужем, усадьбу купили на Марсе. Правда, для оздоровления – ты знаешь, она все спину лечит.

– Ямщиковы – да, слышал от него.

Остроумов, сбитый с приготовленных фраз, гадал, как помягче сказать дальнейшее.

– Я знаю, ты боишься космоса…

– Я не боюсь космоса, я боюсь за людей в космосе. И в первую очередь за тебя, Володя, – сказала она, глядя прямо на него.

– Да-да, я понимаю. Мне надо только организовать все. Я построю там заводик. Жить, конечно, буду на Земле, но иногда буду туда заглядывать. Все как на Марсе и даже лучше, чем на Марсе.

– Где?

– Планета называется Сиренея. Это райское…

– О боже!

– Аня, ну что такое? Это то же, что и Марс!

– Марс виден в подзорную трубу! А эта планета… Я помню ее. Туда летал Ермаков. Это безумно, безумно далеко. Володя! Я как представлю эти расстояния, мне становится дурно, кружится голова от страха!

– Ну погоди, давай я расскажу. Там уже искривитель поставили, и лететь всего десять с половиной часов. Райское место, никаких тебе опасностей. Имение рядом с казачьим поселением. Уж лучше некуда!

Анна Константиновна достала платок, протерла заблестевшие от неожиданных новостей глаза.

– Недавно только открыли ее. Откуда там поселение?

– Ну это казаки, – замялся купец, – у них «скоро да споро», так ведь говорят. Не хмурься ты, ей-богу! Все новые планеты в приоритете у самого государя. Послушай, разве плохо? Имение посреди холмов и лесов распрекрасных, все в цветах…

– Так такое можно было бы на Кавказе купить.

Анна Константиновна убрала платок и стала расправлять край ажурной салфетки, на которой стояло блюдце с чашкой. Так делала она обычно, чтобы унять волнение, даже если салфетка была ровная и размещалась геометрически безупречно.

– Да ведь это такой шанс! Ты понимаешь, что может не быть его больше? Мне очень повезло, нам очень повезло! Представь, что лет через десять эта планета станет самой желанной для очень многих.

Анна Константиновна вздохнула глубоко и неровно, словно хотела вздох удержать, но не смогла или передумала.

– Жарко там? Тебе плохо на жаре…

– Нет, наоборот, прохладно. Зима мягкая.

– А гравитация?

– Чуть поменьше земной. Буду весить как в молодости! – неловко улыбнулся Остроумов.

– Ох, Володя, боязно! Как же боязно! Ну разве мы не можем все делать на Земле? Ты хотел расширять… не помню какую… ты говорил зимой… Господи, зачем эти планеты вообще нужно открывать…

– Анюта, верь мне, прошу!

Он потянулся через стол, взял супругу за руки и посмотрел в ее глубокие карие глаза. Так они сидели некоторое время молча. Затем на машинке купца заиграла мелодия звонка, он поднялся, прошел к дверям, остановился, повернулся, посмотрел виновато. Анна Константиновна покачала головой и махнула мужу рукой, как бы смиряясь, но не одобряя.

* * *

Через два дня во время обеда купец объявил семье о своем отлете. Дочери услышали известие впервые. Анна Константиновна попросила мужа, чтобы он сам им объявил обо всем, и Остроумов сказал, что так и собирался сделать и хотел только дождаться ясности насчет даты.

– Оленька, Слава, я хочу, чтобы вы не сомневались в том, что делается все ради вас, ради всех нас, для семьи…

Ольга с интересом следила за реакцией сестры и матери, нарочно стараясь не думать о собственном отношении. Когда отец стал часто летать на Марс, ей казалось это удобным: родители были заняты своим, родительским, и она получила больше свободы. После она увлеклась Радиным, и все остальное либо этому увлечению противостояло, либо существовало где-то в другом мире, непонятном и неинтересном. И вот теперь, услышав новость, Ольга с удивлением обнаружила, что боится за отца, за мать, если с отцом что-нибудь случится, и за себя, так как она зависит от родителей и весь ее мир и привычная ей жизнь зависят от них. Эти мысли она пыталась заместить в себе наблюдением за другими – такой способ вычитала она в романе.

Ярослава, напротив, не скрывая грусти, смотрела на отца.

– Двадцать второго… Через две недели…

Остроумов виновато пожал плечами, как бы показывая, что не только от него зависят даты. Ярослава задумалась, затем вдруг спросила:

– Можно мне полететь с тобой?

Купец удивленно посмотрел на дочь.

– Славушка, но как же Оля и мама? И мне разве это уменьшит волнение?

– Прости. Это так глупо…

Ярослава передвинула высокий фужер со столовой водой, будто загораживаясь им.

– А Дмитрий Алексеевич тоже летит?

– Волховский? Зачем? Нет, у него совсем другие занятия. У нас купеческое, а он на флоте, – ответил Остроумов.

Он живо представил, каким стало бы его предприятие с Волховским и Ермаковым, и на минуту замечтался.

Ольгу задело упоминание Волховского сестрой. Ярослава, по-видимому, общалась с Дмитрием не так близко, по крайней мере, она ничего не знала о его планах. С другой стороны, то преимущество, которое давали старшей сестре прочитанные книги о космосе и вообще ее интерес к космоплаванию, ощущалось все более важным, но, как это нередко бывает с младшими, догонять сестру в чем-либо (и уж тем более в знаниях) Ольге было противно. Собирать информацию в междусети, ходить в библиотеки или музеи с тем, чтобы получить общую с Дмитрием линию для разговора, которую уже имела ее сестра, – эти желания означали безоговорочное поражение и отбрасывались.

Ярослава, пришедшая в возбуждение от того, что дальний космос становится теперь ближе к семье, не могла скрыть своего интереса.

– А на каком корабле ты летишь? Откуда? Из Домодедова?

– Нет, из Шереметьева. А полечу я на нашем корабле.

– На нашем?!

Ярослава подалась вперед, думая, что это шутка, розыгрыш, хотя у отца не было обыкновения так шутить.

– Да! – подтвердил купец, радостно блеснув глазами и тут же смутившись этого и виновато посмотрев на Анну Константиновну, которая при всем своем волнении не смогла не умилиться его детской непосредственности в такие минуты. – Купцу первой-то гильдии можно им обзавестись? Ведь так неловко выходило всегда отправлять товары с другими, – стал оправдываться он. – Давайте я вам покажу. Небольшой кораблик, не новый. Уж конечно, без своего искривителя, но все же.

Ярослава, приблизив фотографию на экране машинки, рассматривала корабль, который действительно выглядел не слишком современно, зато построен был изначально как торговое судно.

– «Ласточка»… Какая прелесть! Папа, ты должен обещать мне, что я тоже полетаю на нем! Хотя бы вокруг Луны!

Остроумов умолчал о том, чего стоило ему это приобретение и с какими целями было оно сделано. Для покупки корабля, оборудования и материалов ему пришлось снять даже те деньги, которые он определил неприкосновенными. Но не пойти на этот риск он не мог. Сверяя бумаги у своего консультанта после марсианских событий, Остроумов явственно увидел, что дела его становятся убыточными и он либо превратится постепенно в местного лавочника, вынимающего капитал на семейные расходы, которые все росли и сокращения которых он не мог допустить, это была его клятва самому себе, либо рискнет зарубиться (в добром смысле этого слова) со всеми своими конкурентами и создать наконец себе то имя, принадлежностью к которому смогут гордиться его дети и внуки.

6. Приготовления

До отбытия оставалось два дня. Остроумов, наняв для экономии времени автожир, летел на последнюю инспекцию. Погрузкой руководил артельщик, которого купцу посоветовал старый приятель, рыжеволосый здоровяк Мишка Тройнышев, работавший как раз в Шереметьеве и хорошо знавший местную кухню.

Старшина артели встретил купца подле складов. Два головы, назначенных управлять рабочими-автоматами, то и дело подкатывали к нему на самобегущих тележках, ничем не нагруженных, а использующихся единственно для скорости, ибо уже в те годы Шереметьевский порт был широк и сложен. Артельщик провел купца на ярко освещенный склад с размеченным белыми и желтыми линиями бетонным полом и показал, как обращаются с машинами.

Машины, главная ценность любой дальней экспедиции, стояли в заводских деревянных ящиках вдоль стены. Каждый ящик вскрывался, техник завода, доставившего машину, проверял, все ли ладно. Затем в дело вступали артельщики. Они укрепляли машину дополнительными лентами на поддоне, приделывали всяческие распорки, ребра и так далее, то есть сохраняли тот же ящик, но делали его гораздо крепче, надежнее, а кроме того, следили за размерами груза и составляли план его размещения.

Остроумов остался доволен увиденным. Готовые к действию механизмы вселяли в него уверенность и отгоняли прочь сомнения в собственных силах. Он был противником таких понятий, как удача и везение, и на этот счет часто спорил с друзьями, поскольку среди купцов во все времена больше было тех, кто охотно верил в приметы, и век космический никак этого не изменил.

Посмотрев еще челноки, в которых поднимались грузы на висящую где-то высоко над Землей «Ласточку», и отдав указания по завершении тотчас ему доложить и прислать бумаги, он сел в автожир и отправился обратно в город, к Донскому, на Шаболовку.

В помещении фабрики все блистало привычной любимой чистотой.

У входа купца встретил старший мастер Сергей Митрофанович Акуль. Остроумов решил назначить его приказчиком на Сиренее, несколько опасаясь, что сорокапятилетний мастер не захочет покидать Землю. К счастью, итог оказался в точности противоположным, и живой розовощекий Акуль, блестя черной с синевой шевелюрой, вот уже неделю истово помогал купцу с приготовлениями. Его согласие тем более обрадовало Остроумова, что ранее, когда мастерам пришли письма с предложением перейти к конкуренту, Акуль сразу занял сторону купца. Он был из тех людей, для которых счастье – находится в творчестве, в бурном поиске, и мастер, почувствовав настрой Остроумова на такой поиск, был очарован и переданными ему склянками с водами далекой планеты, и перспективами найти что-нибудь еще более впечатляющее. Акуль и Остроумов составляли, можно сказать, совершенное деловое сочетание, и как только вдалеке загорелся манящий огонек звезды, согревающей собой одну чудесную планету, вся гармония этого сочетания раскрылась.

В первый полет решили отправиться вдевятером, не считая команды корабля: Остроумов, Акуль и два других мастера, четверо строителей, а также управляющий будущей усадьбы. Кроме того, летели дюжина строительных автоматов, четверо автоматов-рабочих с павловопосадской фабрики и семь автоматов прислуги. Остроумов с приказчиком и Акулем направились в старую лабораторию, где купец показал план ее переоборудования, а затем полчаса увлеченно рассказывал, каким должно стать предприятие, к чему надобно готовиться.

– Кроме прочего, мы переменим упаковку и вообще оформление. Я на днях был у одного питерского художника, и мы сделали несколько набросков. – Он достал из папки листы картона и аккуратно разложил их на столе. – Вот, глядите!

– Потрясающе, – произнес без особых эмоций Юзиков, рассматривая наброски и морща веснушчатый нос.

Остроумов знал, что слово это означает у приказчика сомнение.

– Ну, Евграфович, ты уж прямо говори. Мне твое слово очень ценно.

– Ежели позволите, Владимир Ростиславович, ежели позволите. Как-то очень…

– Абстрактно?

– Да, очень уж абстрактно.

– Так и задумывали! Этакое сотворить, чтоб отличаться от наших заклятых, скажем так, друзей! Геометрия! Конструктивизм!

– Но как примет публика?

Юзиков моргнул и повернулся к Остроумову, как бы ожидая, что тот развеет его сомнения и можно будет принять эскизы.

– Все по правилам сделаем, закажем исследование у рынковедов. Но вы мне личное мнение скажите: вам-то нравится?

– По крайней мере один вариант на пробу я бы сделал, – ответил мастер. – И сам аромат тоже авангардный для этого варианта. Кто его знает, вдруг взлетит? Среди какой-нибудь новой публики…

– Вот и я так думаю, – кивнул Остроумов. – Не сразу линейку, а только один пока сделать.

– Да, – выдохнув, согласился приказчик, который поначалу решил, что меняется все. – Один, разумеется, можно. Как говорится, надо искать!

– Именно! – улыбнулся Остроумов.

* * *

Заехав на чай к приятелю, занимавшемуся рекламой на дальних планетах, и между прочим закинув ему мысли о сотрудничестве, Остроумов отправился увидеться с Коршуном. Тот был в отпуске, но отношения их имели такую особенность, что Остроумову могла потребоваться помощь незамедлительно, и незамедлительно Коршун готов был ее оказать. Охранник купца не различал времени рабочего и нерабочего, тратить деньги не любил, жил весьма скромно.

Он встретил Остроумова в обыкновенной своей жилетке бобрового цвета поверх сорочки с узким темным галстуком, застегнутой на все пуговицы. В изрядно жаркий день, когда все предпочитают одну рубашку, вид Коршуна показался купцу неуютным, поскольку чем-то напоминал автомат, способный одеваться не по погоде.

– Как здоровье Ольги Владимировны? – спросил Коршун.

– Нынче все хорошо, слава богу… Я ненадолго к тебе, я присылал…

– Да, я прочел. Правильно понимаю, что там я вам не буду нужен?

– Так ведь казаки рядом и планета пустая – чего бояться?

– Верно, – кивнул Коршун медленно, не опуская глаз. – Я к тому же по части дальнего космоса подготовки не имею.

– Ну это ты брось. Мне кажется, твои навыки в любом месте хороши.

– И все же… С казаками успели пообщаться?

– Как узнал, сразу к ним в штаб письмо отправил. Ответ, кстати, довольно теплый.

– Хорошо.

Отношения дальнего казачества с купцами в то время действительно имели свои сложности, и Остроумов был о них осведомлен. Поэтому означенное письмо составлял он с особым старанием, желая показать себя в первую очередь открытым, честным, прямым человеком, гражданином империи, а не представителем гильдии. Так оно и было на самом деле.

Смахнув необязательный звонок с экрана машинки, купец продолжил:

– Я думал попросить тебя на эти три недели снова у нас поселиться на всякий случай.

– Не будет ли это выглядеть странно?

– Брось, ты уже давно у нас свой человек. Никаких особых мер не требуется, просто, вроде как…

Остроумов подыскивал слова, понимая, что заметна уже главная причина просьбы – не действительные опасности, а его, Остроумова, нерациональная тревога.

– Поживешь свободно. Мой кабинет, библиотека – все в твоем распоряжении. Еще у нас в Шапочном, в двух шагах, тир открылся.

– Хорошо.

– Вот и ладно. У домовых автоматов поменял мастер пароли. Говорит, что опять колупатели на них крепко насели и для верности надобно. Я здесь записал все. – Он протянул Коршуну сложенный несколько раз листок. – Консилия Никитича тогда предупрежу. Он обрадуется, он тебя любит за твое спокойствие!

7. Прощание

В день отбытия Остроумов проснулся в четыре часа утра и уже не мог заснуть. Герасим принес травяной отвар с леденцами, но никакого эффекта от этого отвара не последовало, и купец лишь зря проворочался в постели, теряя надежду выкроить себе час-другой заслуженного сна.

В пять стали обновляться страницы междусетевых киногазет, и Остроумов, замотавшись в пестрый плед, устроился в кресле с машинкой. На Марсе, в Оксидаре, горел завод. Начало дороги, связывающей Оксидар с Земельградом, заполнили неуклюжие марсианские гермобусы. Дым от пожара сносило в их сторону. Люди суетились. Одни были в скафандрах, другие – только в дыхательных масках. Тяжелые машины в нарушение всякого порядка пытались оттеснить одна другую и подобраться к площадкам возле шлюзов. Вся эта тревожная картина снималась с высоты, кадров из города не было, и диктор озвучивал сообщения, поступавшие якобы от очевидцев.

Купец набрал номер Шихобалова. Тот жил в Оксидаре, и хотя Остроумов был уверен, что со Степаном Петровичем все благополучно, неблагополучно было с его, Остроумова, волнением. Не получится сию же минуту связаться – начнут терзать самые мрачные мысли. Шихобалов ответил и сразу поспешил успокоить купца:

– Так это же возле завода. Володя, там вечно что-нибудь шумное происходит. А на картинки ты внимания не обращай, картинки нарочно создаются. Людей нагонят, суета, суета… А после окажется, что один резину на крыше поджег, другой бегает, кричит: «Спасайтесь!» – а среди толпы тут и там купленные паникеры.

– Ну знаешь! Веселые у вас порядки!

– Мы привыкшие.

– И для чего это все?

– О том лучше не думать. И не спрашивать.

«Какой же неприятный этот Марс, – подумал купец. – Все в нем не слава богу, и испокон веков не было».

Он думал так не всегда и еще недавно легко мог сам себя убедить, что при некоторых минусах найдется больше плюсов и что еще не много лет прошло после войны, а пройдет побольше – станет спокойно и хорошо (со времени войны прошло уже двадцать лет).

Еще что-то сказав и выслушав несмешной анекдот, Остроумов попрощался с Шихобаловым. Он вернулся к новостям, открыл биржевую колонку, увидел красные цифры, закрыл колонку. Думать о деньгах было мучительно боязно.

Купец подозвал снова Герасима и стал делать распоряжения касательно наступающего дня. Он говорил все подробно, часто переспрашивая, понял ли тот, хотя переспрашивать автомат нет никакого смысла. Время стремительно бежало вперед, принося тревоги и путая мысли, уложившиеся только вечером в голове самым уверенным образом.

Усадьба просыпалась. Купцу захотелось пройтись по дому, и он, облачившись в выходной халат, спустился вниз по парадной лестнице и через анфиладу залов проследовал в каминную. Здесь он задержался возле напольных часов, прислушавшись к ходу механизма и представляя, как за дверцей качается в темноте маятник. Остроумов достал свои часы, сверил время, вздохнул и поспешил обратно через лестницу возле кухни, от дверей которой доносился тонкий ванильный аромат.

Прощание с семьей, тяжкое испытание, которого купец не мог избежать, неумолимо надвигалось. Прощальный обед решили превратить в прощальный завтрак, так как к полудню надо было уже выезжать. Все хотели ехать в Шереметьево, чтобы проводить и там, но Остроумов упросил этого не делать.

– Ну что там смотреть? Просто челнок, а корабля не увидать. Никакой разницы с тем же автожиром.

За завтраком, приготовленным с очаровательной любовью к каждой мелочи, Остроумов много говорил, снова стараясь и заинтересовать всех Сиренеей, и успокоить, сравнивая ее постоянно с Марсом, который называл бурлящим болотом. Он сам себе в этих сравнениях противоречил, поскольку ранее так же старался убедить всех в безобидности Марса. Анна Константиновна видела это ясно.

Она в какой-то мере знала действительное положение на Марсе, хотя нарочно удерживала себя от известного человеческого соблазна почитать всякие известия. Теперь ей хотелось верить словам мужа и вместе с ним радоваться, что вместо Марса будет Сиренея, что так лучше для семьи, безопаснее. Вместе с тем сохранялся в ней панический страх перед расстоянием, по поводу которого она даже обращалась один раз к доктору, чтобы исключить лексееву беду^[7]. Она знала, что до вечерней службы, а может быть, и до известия о благополучном прибытии мужа к месту его интересов ей никак не избежать постоянного действия этого страха, но она, по крайней мере, твердо решила не добавлять волнений другим.

Остроумов был так энергичен за завтраком, что не заметил хода времени и даже забыл глядеть на часы, так что его камердинер Герасим подошел напомнить. Купец поднялся наверх, чтобы умыться и одеться. Багаж давно уже был на «Ласточке», и вещи не требовали внимания – порядок, которым гордился Остроумов. Объятия дочерей и супруги и их теплые пожелания отдавались внутри щемящим теплом. При этом купец так позабылся в чувствах, что не смог бы припомнить, что ему было сказано, но не было в том беды или вины его – он слушал сердцем.

Отъезжая, купец все смотрел и смотрел в сторону, где скрылся дом. От неудобной позы заболела шея, и это возвратило его в материальный мир. Остроумов обхватил шею своей широкой ладонью, чуть помял ее, приговаривая вслух: «Ну, батенька, ты еще сам себе сложностей наделай! Соберись, в тебя верят!»

В шестом часу, стоя возле окон галереи на втором этаже, Анна Константиновна услыхала звук сообщения и открыла машинку. «Аннушка, все у нас хорошо, все проверено, скоро уже отправляемся. Не грустите. Вы моя сила и мое главное богатство!» – прочла она и, растерявшись противоположно своим годам, стала смотреть на чистое московское небо, не в силах сделать шагу.

Через несколько минут показалась на небе вспышка. «Должно быть, искривитель», – подумала она и стала шептать слова молитвы.

8. Плавание

«Ласточка» заслуженно носила свое имя. Легкий торговый корабль не только был годен для того, чтобы подобно пузатым паромам перемещаться от одного искривителя к другому, но и подходил для полетов внутри звездных систем. Корабли этого типа оснащались оборудованием для разработки астероидов и малых планет, однако Остроумову этого не требовалось, и он, проявив вполне свой купеческий талант, сразу продал лишнее, покрыв часть расходов на другие, нужные ему машины.

Команда корабля состояла из трех человек и четырех автоматов. Капитан Семен Осипович Фуруев, родившийся на Порт-Арктуре и бо́льшую часть жизни проведший в космосе, сразу понравился купцу. Немногословный, двигающийся и делающий все чрезвычайно плавно, невысокий человек возраста самого Остроумова очаровывал своей спокойной улыбкой и узкими, тоже будто улыбающимися глазами с лиловой радужкой. Его штурман-помощник Василий Часков был на десяток лет моложе, но манерами во всем походил на капитана, словно его копировал. Видно было, что между ними отношения как будто ученика и наставника, весьма добрые. Машинист по фамилии Зеленикин составлял с этими двумя известный контраст. Он был подвижен, постоянно ворчал о чем-нибудь, и недовольное его лицо, казалось, мелькало одновременно везде и всюду. Однако дело свое он знал в совершенстве, и капитан заранее предостерег купца от ненужных сомнений:

– Сергеич любит страху нагнать. Что, дескать, ничего не готово, и двигатели не те, и приборы не проверены и тоже не те, и даже корабль весь не тот. Вы к этому поспокойнее относитесь. Такой уж характер. Он зато что угодно может починить. И устройство автоматов понимает, и в радиоволнах разбирается, и в искривителях. Словом, золотой человек в космосе.

Капитан Фуруев, помимо основных своих навыков, имел диплом фельдшера, поэтому корабль мог обходиться без четвертого товарища.

«Ласточка» нырнула в искривитель и по лодыгинским неведомым тропам устремилась, обгоняя свет, к новому миру. Капитан, дважды проверив циферблаты и убедившись, что все ладно на его корабле, отдал разрешение покинуть стартовые кресла, и пассажиры, шутя и осваиваясь с корабельной искусственной гравитацией, стали собираться за овальным столом кают-компании. Все здесь было белым: стол, мягкие диваны с круглыми подголовниками на спинках, набивные кожаные панели на стенах и потолке, паркет из инопланетного дерева. В своем таком же белом кителе капитан будто растворялся в окружении, и напротив, чем-то чужим казались одетые в черное с серым два автомата, расставляющие чайные приборы на серебристые круги электромагнитов. Оставив на мостике помощника, капитан присоединился к обществу своих пассажиров, уже ведущих живую беседу.

Остроумов, сверх меры увлеченный началом предприятия, говорил много о планах, которые всеми были подробно изучены еще на Земле, о будущем, о котором следует думать уже сейчас, чтобы, когда потребуется расширение и укрупнение имения, не пришлось все перестраивать, и так далее и так далее – словом, больше рисовал что-то отдаленное, но делал это весьма заразительно. Зеленикин спросил купца о сути его производства и торгового дела, и Остроумов с еще бо́льшим возбуждением стал посвящать всех в тайны искусства парфюмерии. Купец опасался, что, устроив все несколько поспешно, мало узнал еще своих людей. Однако кипящая в нем энергия производила на всех прекрасное действие, и общение шло гладко и с командой корабля, и со строителями.

Главным своим товарищем Остроумов наметил будущего приказчика производства Акуля. С ним купец был знаком давно, хоть и не близко. В мастере сочетались энергия и аккуратность, кроме того, он обладал, что называется, абсолютным чувством запахов. В этом отношении Сергей Акуль превосходил и самого Остроумова, и всех его оценщиков.

Управляющим будущей усадьбы Остроумов назначил Порфирия Марковича Шоста. Это был крепкий человек с седеющими волосами, в годах, но не старый, с лицом худощавым и благородным, то есть никак не тот человек, от которого ждешь согласия отправиться за тридевять земель на необжитую еще планету, пускай и за хорошее жалованье. Порфирий Маркович отличался пунктуальностью и прямотой, не стеснялся что-то подсказать купцу и даже в чем-то усомниться – в общем, выполнял при Остроумове ту же функцию, что Зеленикин при капитане Фуруеве.

Полет – или плавание, как именовал их путешествие капитан, – проходил гладко, как всегда проходят полеты от одного искривителя до другого. Снаружи ничего нельзя было увидеть, поскольку самой материи в привычной человеку форме вокруг корабля не существовало. Некоторые явления, изученные достаточно, чтобы понимать их опасность, но недостаточно, чтобы понимать их суть, могли вызывать рядом с кораблем вспышки света большой интенсивности, поэтому ради защиты зрения все иллюминаторы были закрыты экранами.

К полуночи по земному времени отправились спать. Остроумов, опасаясь, что волнение не даст заснуть, предупредил капитана, что примет захваченное с собой снотворное: на корабле, пускай и принадлежащем Остроумову, капитан был старшим, и о таком деле следовало ему сообщать.

Прибыть планировали ранним земным утром. На Сиренее в это время тоже должно было наступить утро, только уже позднее.

9. Сиренея

Люк челнока медленно опустился, удлинился, и Остроумов, шагая уверенно и неторопливо, сошел вниз, встал обеими ногами на густую траву, расправил плечи и спину. Он глубоко и медленно вдохнул, не прислушиваясь еще к воздуху, но просто впуская его с капелькой боязливости, и, поняв, что дышится легко, тотчас успокоился, и напряжение ушло из его тела.

Пейзаж вокруг походил на страницу детского альбома с контурным рисунком, области которого заполняют нафтельными красками^[8]. Эти области ребенок порой нарочно раскрашивает неправильными цветами: сиреневая с синим высокая трава, разбросанные по ней сине-розовые бархатные моховые кочки, синие или фиолетовые с золотым краем листья густых кустов и деревьев, яркие, будто светящиеся, белые, оранжевые, изумрудные цветы.

Луг ровной скатертью расстилался перед ними. Через полторы сотни шагов он поднялся, становясь склоном холма, за которым должен был прятаться овражек, а за ним склонялся в низину, к реке, еще один холм, но его не было видно. Позади, загороженные челноком, возвышались над лесом скалы. Купец посмотрел на низкое оранжево-золотисто-розовое небо, под которым длинными лентами протянулись с запада на восток белые облака с курчавыми краями, тоже чуть золотящимися. Большой яркий диск, не слепящий, почти белый, висел слева над ними. Чужое солнце, а под ним растущий яркий мир, питаемый лучами этого солнца, неизвестно, способного ли стать когда-нибудь тоже родным.

Один из инженеров, самый молодой, Иван Сухариков, увидев сказочный сиреневый ковер, воскликнул: «Я на другой планете!» – выскочил из-за спин мастеров и Остроумова и побежал с тахеометром^[9] в руках вперед. Поставив треногу с прибором и как будто позабыв про нее и про все прочее, он, словно ребенок, устремился дальше, остановился, раскинул руки, крикнул громко: «А-а-а!!!» – и затем, наконец успокоившись, вернулся к челноку.

– Я в первый раз на другой планете, – смешно покашливая, стал оправдываться инженер. – Сложно в это поверить! Я! На другой пла-не-те!..

Когда автоматы начали выносить первые ящики, кашель его усилился, и Остроумов подошел спросить, все ли хорошо. Сухариков махнул рукой – мол, порядок! – и потащил свой прибор на следующую точку, выкрикнув на ходу пару чисел. Однако через пять минут, в очередной раз закашлявшись, инженер осел на траву. Он был красен лицом, тяжело дышал. Подбежавшие мастера подняли товарища и понесли в челнок. Остроумов сказал им прекратить пока выгрузку и срочно поднять инженера на корабль и показать его капитану.

Никому не пришло в голову попросить о помощи автомат. Любой автомат имеет в себе медицинскую программу и может не только пользоваться аптечками, но и заменять собой десяток врачей. Однако направившегося было к ним остроумовского фабричного прогнали, чтобы не мешал. Тот, сначала действуя согласно важнейшей для автоматов установке помогать человеку при угрозе жизни и здоровью, все пробовал добраться до Сухарикова, споткнулся, уронил одного из инженеров и, падая сам, раздавил непоправимо гравиметр. Поваленный инженер (фамилия его была Бекетов) не удержал в адрес несчастного автомата грубых слов и велел убираться, добавив: «Приказ человека!» Это слово, «приказ», имеет для автоматов наивысшую значимость, поэтому он тотчас развернулся и отошел. А поскольку в экспедициях принято держать автоматы соединенными связью беспрерывно, то и остальные приняли приказ и не подходили.

Во втором челноке, опустившемся на том краю луга, что был ближе к скалам, прибыли автоматы с машинами. Под руководством своего инженера они быстро развернули первый шатер и стали вывозить на тележках ящики. Зрелище спорой работы в иное время обрадовало бы Остроумова, но сейчас он стоял с машинкой в руке и хмурился, ожидая связи с капитаном. «Сиренея – новый мир, чужая планета, а не приключение из дешевых романов. Что ты себе навыдумывал? Брось! Ты один за них всех в ответе», – так думал купец, искренне желая каждому с ним прилетевшему здоровья и небесной защиты.

От капитана пришло сообщение, что виной всему обыкновенная аллергия. Через полчаса, получив укол и надев дыхательную маску, Сухариков вернулся с челноком, догруженным еще машинами, на поверхность. Вид его, и без того презабавный, в маске стал совершенно комичным и веселил его и всех. Не смеялся только Остроумов.

– Врача надо было еще взять. Что ж я не взял? – сказал он Акулю.

– Владимир Ростиславович, так ведь это лишнее! – возразил тот. – В двух часах лету новая станция, как бишь ее… «Надеждинская». И потом, каждый автомат имеет программу.

– Ты доверяешь лечение автоматам?

– Ну как… – замялся Акуль. – Покамест не приходилось, но ежели что… Считают, – заговорил он быстро, – что автомат всякую хирургию точнее человека делает. И в этом есть смысл. Разве нет?

– Есть, – сухо согласился Остроумов, все еще переживающий событие с инженером. – Во всем этом, Сергей Митрофанович, есть смысл, но есть и сомнения чисто человеческой природы… Что ж так холодно? Руки мерзнут. У тебя не мерзнут?.. Гера! Принеси кафтан! – крикнул он своему камердинеру и прибавил: – И шляпу!

* * *

Остроумов с Акулем и присоединившимся к ним помощником капитана Василием Часковым дожидались, когда подготовят геликоптер. Намеченный ими план обустройства пока не встречал со стороны планеты особенных преград и противоречий, карты оказались точны, а наблюдать за возведением готовых низеньких домиков на временном фундаменте было скучно. Остроумова манили пещеры, да так, что он еле сдерживал себя, чтобы не говорить о них. Однако сначала до́лжно было слетать в казачье поселение: об их прибытии уже знали и ждали их.

Геликоптер был наконец собран и испытан. Остроумов, поморщившись от шума и ветра, держа одной рукой шляпу, а второй – запа́х кафтана, забрался в кабинку. Закрылись. Внутри было тише, но все же разговаривать пришлось бы криком, поэтому Часков, вместе с которым летел Остроумов, протянул ему речевую пару с мягким оголовьем и массивными кожаными наушниками.

– Прикажете взлетать? – послышался из динамиков голос инженера.

– Давай, только потихоньку.

Купец с сомнением взглянул наверх, на вращающийся винт. Он имел доверие к технике, но здесь, в другом мире, вдали от привычной жизни, все стало будто бы острее, и страхи тоже стали острее: то, что на Земле отбрасывалось как чепуха, сейчас вспыхивало в голове картиной возможной аварии. Однако человек потому и стал человеком, а империя – империей, что все эти соображения, оставаясь в голове, не мешали действовать.

Геликоптер плавно поднялся в воздух, чуть наклонил нос и заскользил к реке. Летели они вдоль реки, над противоположным по отношению к лагерю берегом.

Минуты через две, когда Остроумов уже вполне освоился и начал даже получать удовольствие от полета, внизу, среди редких приземистых деревьев с синеватой листвой, что-то мелькнуло. Купец сказал об этом Часкову, и штурман, зависнув, принялся вглядываться поверх ног в нижние оконца. Снова возникло движение, и на берег выскочил четверяк, несущий на себе казака. Тот ловко завалил тело в сторону, разворачивая машину, поднял ее на два задних колеса, позволил упасть обратно и махнул авиаторам рукой. Остроумов махнул в ответ и, увидев, что казак призывает их следовать за собой, дал команду своему пилоту.

Казак несся по белоснежному песку у самой воды, ловко объезжая розово-серые камни. Два хвоста башлыка развевались за ним. Нельзя было разглядеть толком ни его фигуру, ни лицо, но Остроумов подумал, что он, должно быть, молод.

Четверяки, представляющие собой род четырехколесного мотоцикла или же открытого вездехода с седлом, заменяли дальним казакам лошадей, которых по очевидным нам причинам сложно или невозможно содержать на других планетах. Казаки были знакомы с четверяком с детских лет, и для них перекинуть обе ноги на один край, сохраняя равновесие на косогоре, поймать движение пружин, чтобы с газом поднять машину на дыбы, заправить ее в крутой поворот – все это инстинкт, никогда не подводивший их.

Казак на всей скорости подлетел к изгороди из кривых жердей, притормозил, ловко взял вправо и въехал в распахнутые воротца, показывая рукой, что здесь, на открытом пятаке, можно садиться.

10. Станица

Часкова и Остроумова встретил есаул, назвавшийся Федором. Это был человек на вид лет пятидесяти, плотно сложенный, с волосами черными и несколько его молодящими, округлым лицом и внимательными глазами. Говорил он с заметным уральским акцентом, для Дальнего казачества вовсе не характерным.

Поздоровались без объятий, но радушно. Купец опасался холодного отношения к себе. Некоторые трения между казаками и купцами, происходившие из разных особых прав казачества вроде освобождения от налогов, разрешений на любые промыслы и так далее, приводили обычно к такому положению, при котором те и другие сторонились друг друга, и первые слова есаула прозвучали несколько тревожно:

– Не чаял я здесь встретить купечество.

Однако дальше они разговорились, и, хотя парфюмерное дело очевидным образом не вызывало у казака большого уважения, смелость Остроумова он оценил.

– Хорошо, что вы раненько прибыли. Это для нас знаковая вешка. Я так скажу: кто на все готовое приходит, кроме как горькой улыбки недостоин.

– Мы на голое поле пришли, – усмехнулся Остроумов, не без гордости подумав, что он из купцов-промышленников на Сиренее действительно первый и, даст бог, войдет этим в историю.

Станица Поречная имела одну центральную улицу, от которой к домикам разбегались дорожки, выложенные шестиугольной плиткой. Дома были «раскладные», то есть сделаны из готовых панелей, низенькие, одноэтажные, со светло-бежевыми стенами и двускатными синими крышами (синий оттенок этот в точности совпадал с лампасами и полосками на ножнах казачьих шашек и являлся отличительным для Дальнего казачества). Повсюду еще лежали укрытые парусиной штабели разных материалов и машины, из-за дальних домов акульим плавником торчал хвост большого челнока.

О появлении гостей в станице уже знали. Одни глазели на купеческую делегацию из окон, другие выходили к дороге, чтобы обменяться короткими приветствиями. Подошли две девушки в расшитых юбках и нарядных бешметах поверх рубах с длинными широкими рукавами, молодые и красивые. Улыбаясь, поздоровались, затем одна стала крестить новоприбывших, проговаривая вслух что-то незнакомое. Нигде не было видно автоматов.

Остроумов с интересом рассматривал поселение.

– Иначе я себе представлял все это.

– Хотели увидеть форпост и людей с винтовками и шашками?

– Честно говоря, что-нибудь подобное. А здесь мирная деревенька, и если бы не цвет листьев да травы… Я так понимаю, многие с семьями?

– Конечно! Как же иначе?

– Вы считаете, нет никакой опасности? Я имею в виду планету.

– Опасность всегда имеется. Но что же? Решительность – великое качество, и ведь решительными не рождаются, а становятся. Тот, кто вырос покоряя новый мир, покорит и следующий. А кто от скуки с Земли-матушки сбежал, тот и отсюда сбежит, когда поймет, что надобно трудиться. – Есаул провел большим пальцем по торчащим усам, будто поднимая их. – Хороший казак – он сам себе и строитель, и крестьянин. Но ежели что – оружие в порядке держим, не сомневайтесь… Так вы говорите, тоже семью собираетесь перевозить?

Остроумов замялся.

– Я больше гипотетически. Как отстроимся, приедут пожить, познакомиться с планетой.

– Ясненько. На каникулы, значит.

Прозвучало это со скрытым укором.

– Старшая дочь моя космос любит. Ее даже отговаривать пришлось – возьми, говорит, с собой.

Купец, словно оправдываясь, неловко усмехнулся.

– Пускай прилетает. Это каждому на пользу. Ей сколько годков?

– Двадцать один.

– Жениха-то нет еще?

– Нет покамест.

– Вот и подыщет. У меня вон трое сыновей, двое свободны.

Остроумов промолчал. Разговор повернулся неожиданной стороной, и интерес есаула был непонятен: при встрече уколоть, назвав, растягивая первую «е», купечеством, после сватать сыновей…

Дом атамана, расположенный возле часовни, ничем не отличался от других домов. Ермолай Седов, станичный атаман, вместе с семьей вышел встретить путешественников у порога. Высокий, прямой, с сухим волевым и вместе с тем добрым лицом, украшенным русой бородой, атаман жал руки гостям и обнимал их. Остроумов этого не ждал и был рад и смущен таким приемом.

– Поднимайтесь, поднимайтесь, милости прошу! У нас теснота-темнота, вы уж не обессудьте!

– Полноте, – отвечал Остроумов, – с такой заботой все сделано! И с улицы посмотреть – загляденье!

Он хвалил поселение и убранство дома не потому, что так было нужно, а потому, что все вместе искренне тронуло его сердце. Купец раньше ни разу не пересекался с казаками и читал о Дальнем казачестве разве что в книгах, в которых, как он предполагал, многое выдумано. Теперь, пройдя через сени в широкую горницу, Остроумов с интересом рассматривал множество портретов, большей частью ему неизвестных, и картин с земными русскими пейзажами.

– Это не Государев ли камень? – спросил он подле одной из картин, изображающей на переднем плане гладкую обсидиановую глыбу и позади нее туманную долину.

– Он самый. Вы, значится, с Кавказа?

– О нет. Уж не знаю, насколько сие зазорно, но я из московских купцов.

– Однако бывали у Эльбруса?

– Бывал не раз.

– Это хорошо! Место особое. Я сам со Ставрополья. В Пятигорске жил, много ездил по горам, но то еще мальчишкой. Картины писал мой отец, царствие ему небесное. – Седов перекрестился. – Он любил Землю и отправлялся в космос ради Земли. Наше дело – заниматься тем же еще истовее. Мы здесь Земля, мы Россия… Садитесь, ради бога! Сейчас принесут чай.

Сели на стулья, убранные перекинутыми через спинки мягкими узорчатыми накидками. Тот же простой узор из голубых завитков повторялся на белой скатерти стола, украшенного прозрачной вазой с цветами, очевидно местными. Рядом стояла салфетница из металла в виде двух всадников, между которыми сжались бумажные листки.

– Вы, значит, решились вот так, из самой Москвы, отправиться к нам, на Сиренею…

Седов посмотрел на купца с прищуром, словно проверяя его мотивы и готовясь оценить их.

– Как вам сказать… Я не первый раз в космосе. Мы ведем торговлю на нескольких планетах. На Марсе у меня было приличное предприятие. Скажу прямо: интерес у меня здесь деловой. Однако вы скоро убедитесь, что я намереваюсь строиться так, как если бы готовился переехать насовсем.

– Это смело, это смело…

Атаман задумчиво помешал чай. Ложка, ударившись в тонкую фарфоровую стенку, издала мелодичный звук, очень похожий на звук пришедшей на машинку телеграммы, отчего Остроумов даже вздрогнул.

– Мои люди тоже остаются здесь насовсем, – продолжил атаман. – Это наш выбор и наше желание – дать России новую планету не просто на карту, но как место чудесное, которое принесет новые богатства и радости, вдохновение и славу. Есть много причин полагать, что Сиренея станет со временем главной планетой в этой области. А здесь годных планет немало, да, немало… Говорите, имели дело на Марсе?

– Небольшую фабрику.

– Но что-то, как я понимаю, не сложилось?

Купец вздохнул.

– Не сложилось.

Седов снова помешал чай, отпил, поставил чашку, дотронулся до усов.

– Я был на Марсе. Да, в шестьдесят девятом году.

В 2869-м на Марсе началось восстание, и отряды казаков, прибывшие срочно на Красную планету, стали одной из целей новомарсейцев. Остроумов не знал в подробностях историю героической обороны Подгорной заставы, но о казаках сразу припомнил. Он думал, что бы ответить и стоит ли отвечать и продолжать эту тему. Седов выручил его улыбкой.

– Да вы пейте, не стесняйтесь! Чуть запаздывает угощение, но сейчас уж будет готово… Так, значит, парфюмерия. Ну, мыло тоже считается парфюмерией, разве нет?

– Считается, как же иначе!

– Значит, дело почетное!

Принесли горячие, только что выпеченные пироги с румяной корочкой и белыми боками. Остроумов размяк и потерялся. Ему и казалось, что он на Земле, и, наоборот, щемило что-то внутри от сознания, что Земля сейчас бесконечно далека и родного солнца не увидать на небе, а в окна идет свет чужого солнца.

Атаман говорил о том, что Остроумов своим поступком не похож на купца, что у них общие цели и что, даст бог, с этой планеты начнется новая страница их истории. Есаул сидел тут же, улыбался, кажется, по-доброму и искренне, кивал на слова атамана, однако оставалось в нем что-то непонятное.

Седов рассказал Остроумову и Часкову, что неподалеку нашли прекрасную глину, годную для кирпича, и что со следующим кораблем привезут небольшой заводик.

– А дерево здешнее для строительства не годится, – объяснил атаман, доливая чай. – Все кривенькое и сохнет ужас как долго. Но, впрочем, в этом своя особая прелесть. Вы видели лес?.. Я вам очень советую прогуляться по лесу. Из опасностей, пожалуй, только змеи. Но вы их различите издалека: оранжевые с желтым и черным, такой свистящий голос у них, похожий на птичий, – скажи, Федор Иванович? – повернулся он к есаулу.

– Птичий-птичий, – подтвердил тот. – А яд им Бог не послал.

– Ты говоришь будто с досадой.

– Не с досадой… Впрочем, найдутся и ядовитые, попомните.

Остроумов кивнул.

– Я, когда читал о Сиренее, все диву давался: бывает ли такое райское место? Никаких тебе гадов-хищников! Это при том, что рядом Топи.

– Андреевские… Странная планетка. Ежели честно, совсем бы ее не трогать, покуда здесь мы не заживем как у себя дома, – ответил Часков, кажется опередив Седова и не дав тому ответить.

– Людей России не хватает, конечно, на весь космос, – подытожил атаман. – Я вот что хочу сразу предложить: ежели вы решите на разведку, так сказать, выбраться, вы пришлите весточку – отправлю пару моих ребят в сопровождение. Вы упомянули какие-то пещеры?

– Пещеры, да. Целая сеть, там, где скалы выходят.

– Тогда это будет взаимный интерес, так как нашему брату обязательно надо знать окружающий мир, и знать хорошенько.

Разговор был прерван звуком вызова, пришедшего на машинку Остроумова: последний рейс челнока закончился жесткой посадкой. Часков заторопился возвращаться, и действительно надо было возвращаться, так как спускались этим рейсом самые дорогие машины.

– Надо было мне остаться! Недосмотр! Эх!

Часков, забравшись уже в геликоптер, с досады ударил рукой об руку, затем нацепил речевую пару и долго слушал доклад автомата.

– Груз оторвался. Крепление раскрошилось, все съехало на один борт. Они посадили, но дурно посадили, дурно!

– Бывает, – ответил Остроумов, сам переживая изрядно и видя в мрачном свете возможные издержки и волокиту со страховщиком.

Страховка его покрывала только четверть оценки груза, большего позволить было нельзя, так как корабль, по правилам гильдии, обязательно надо было страховать полностью. Свободных денег не оставалось, и часть груза осталась без защиты.

В романах, которые читала Ярослава, угрозой поселенцам были инопланетяне, вулканы, океаны – что-то большое, звучащее оркестром, взывающим к борьбе. Остроумов же мог погибнуть от мелочи, от поломавшегося крепления, погибнуть – то есть потерять слишком большие деньги и сразу из-за этого потерять время, с которым снова пропадали деньги… От мыслей о делах и деньгах никак не получалось избавиться. Купец вспоминал, под какие проценты мог бы получить кредит, прикидывал, как скоро получится доставить замену или детали…

Как это нередко бывает, действительные повреждения оказались совсем незначительными и с привлечением зеленикинских талантов вполне устранимыми.

* * *

Корпусом дальних изысканий на Сиренее был установлен маяк – круглая башня высотой в сто аршинов с купольной антенной на крыше. Разобравшись с челноком, Остроумов хотел тут же слетать и на маяк, чтобы познакомиться с командой Корпуса. Оказалось, что на маяке никого нет, а команда пребывает в космосе, на искривителе, который сам был приличной по размерам космической станцией. Решили нанести визит на искривитель, а затем вернуться на свой корабль для позднего ужина и отдыха.

Пока инженеры проверяли программы автоматов, которым предстояло теперь денно и нощно, меняя батареи, заниматься строительством, а штурман с корабельным бочкообразным роботом ремонтировали сломанную этим же роботом при посадке опору, Остроумов вспомнил, что собирался записать послание на Землю. Попросив снимать своего мастера Каракулева, он встал так, чтобы сзади был не покосившийся челнок, а лес.

– Вот я, вот Сиренея! – начал купец, проведя рукой по кругу. – Погода чудесная, свежо и приятно. Начинаем сегодня же обустройство. Летали только что к казакам – милейшие люди, очень тепло нас встретили. У них целое поселение подле реки, диво дивное! Река, кстати, называется Студена́я, а станица – Поречная. Верстах в сорока отсюда город. Уже идут приготовления у маяка, того самого, который Иван Игоревич с Дмитрием Алексеевичем установили. Ни в чем у нас стеснения нет, и самочувствие прекрасное. Отправляю записью, поскольку на планете связь еще пошаливает, а с корабля к вам выйду вечерком. Люблю вас и уже скучаю. Двадцать третье июля, новое имение Остроумовых, Сиренея.

11. Дом

Не зная всего, но понимая сердцем важность предпринятого мужем, Анна Константиновна старалась писать телеграммы не слишком часто. Страх неожиданно прошел сам собой, и видеописьмо вызвало у нее любопытство и гордость. «Володя, Володя… Лишь бы все с тобой было хорошо!.. Но как это волнует – новое имение!.. В конце концов, такая же планета. Нормальный мир, красивый, свежий. Что его бояться?» – успокаивала она себя.

К назначенному времени прямой связи с «Ласточкой» Анна Константиновна собрала дочерей в малой гостиной. Ольга, ранее закрывавшаяся в такие моменты маской неискренней покорности (к тому же делавшая это нарочно заметно для матери), теперь сидела переполняемая чувствами, и глаза ее блестели такой же тревогой – нельзя было в этом ошибиться человеку, давшему ей жизнь и воспитавшему ее. «Это же мои глаза, – с замиранием сердца поняла вдруг Анна Константиновна. – Я такими же глазами смотрела на фотографию отца, когда ждала его. Мне было столько же лет, сколько ей сейчас». В те короткие и долгие четверть часа, на которые изобретение Лодыгина соединило их с крошечным кораблем, парящим над покрытой облаками далекой планетой, все мысли Ольги оказались подавлены разросшимися в ее сердце чувством неосязаемой вины перед отцом и новым чувством страха перед собственной судьбой и одновременно зависимостью от своего отца. Она поэтому ждала с нетерпением: ей требовалось успокоить эти чувства и дать ход другим, но нельзя было их смешивать.

Когда разговор закончился, она хотела сразу подняться к себе, но осталась пить чай вместе со всеми и ничего не говорила, поскольку освобожденные теперь другие ее чувства властвовали над ней безраздельно. Ей не хотелось первой вставать из-за стола, но и оставаться было в тягость, поэтому Ольга, сославшись на утомление и пожелав всем спокойного вечера и ночи, отправилась в свои комнаты.

Марфа готовила вечернее умывание. На подносе с хохломской росписью и с кометами стояли разогретые до нужных температур ванночки с любимыми средствами Ольги. Их тонкий аромат приводил ее в «ночное», как она это называла, настроение.

Иногда Ольга возвращалась поздно и не находила сил или настроения на привычные компрессы из морской травы, массажи и так далее. В такую ночь она могла проснуться в ужасе, включала свет и спешила к зеркалу смотреть свое лицо – ей казалось, что кожа стала суше, старше. Ольга, пусть это странно для молодой девушки, как смерти боялась морщин. Она не любила смотреть на лицо матери по этой причине: генетическая связь с родительницей означала, что и морщины ее будут подобны материным.

Зато ей нравились слезы. После того как ей случалось плакать, лицо ее становилось похожим на детское – так считала сама Ольга. Она научилась делать такой же вид с помощью румян, умеренно и тонко, и очень этим гордилась.

Ольга села, закрыла глаза и позволила горничной заниматься своим лицом. Это должно было усмирить страх перед временем, как раньше разговор с отцом усмирил другие ее страхи. Так и случилось. Внутри будто щелкнуло невидимое реле, и Ольгу снова наполнили уверенность и стремление к цели, мысли ее обрели обычную остроту.

– Я закончила, – тихо произнесла Марфа, поскольку госпожа ее продолжала сидеть неподвижно, будто ожидая чего-то.

– Принеси воды со льдом.

Ольга медленно открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Решение в ее голове обрело форму действия. Девушка встала, прошла к письменному столу, зажгла лампу…

12. Письмо

Ровно в полдень следующего дня Волховский получил от курьера письмо.

Офицер только что попрощался с Семеновым и Дорохниным, двумя приятелями по Корпусу, которые сообщили ему раньше официального извещения, что следующая экспедиция откладывается. Из сумбурного рассказа Дмитрий не понял точного положения дел, однако в конце Семенов проговорился, что якобы команду тоже решено поменять.

– Частично, – торопливо добавил тот. – Неизвестно кого.

В эти слухи можно было верить, потому что Костя Семенов был сыном адмирала Семенова, имел повсюду множество знакомых и был добрым парнем, лишенным зависти, амбиций и не умевшим сочинять. После его слов у Дмитрия появилось в голове подозрение: уж не его ли решили отстранить от экспедиции и не последние ли события тому виной?

Офицер со дня своего возвращения из дальнего космоса пребывал в особом состоянии, замечал все происходящее с ним как будто от третьего лица. Офицеры его группы начали осваивать новые тренажеры и часто бывали у доктора. Помимо обыкновенных измерений, их спрашивали о душевном состоянии, и Волховский ни разу не упомянул свои симптомы, похожие на непроходящую космическую болезнь: он боялся отстранения. Дмитрий убедил себя, что первой причиной стал большой интерес к нему и что такое испытание неприятной ему славой должно пробуждать в людях нечто подобное. Потом случился «Пегас», и Дмитрий снова оказался на страницах газет (Корпус делал все, чтобы избежать лишнего внимания до окончания следствия, но преуспел в этом не абсолютно). Теперь офицер держал в руке неподписанный конверт и медлил с его распечатыванием.

В конверте лежал всего один лист красивой, серебрящейся на свету бумаги, на котором было написано следующее:

«Вы помните мою игру слепую?

Слепую, потому что я для Вас

Играла, нот не чувствуя, ликуя,

Что просто я могу играть сейчас;

Что выразить дало мне Провиденье

То, что я чувствую и что в груди моей

С той ночи черной – свет в тени затменья —

Все ярче, горячее и сильней.

И крыльев белоснежных злая сила

Не в силах отвести, остановить.

Их ярость чистая и вечна, и красива,

Она к себе и тянет, и манит

Меня с той ночи черной и холодной.

И просыпаясь, я благодарю

Судьбу, что сделала меня свободной

И сил дала сказать…

Ваша О. О.»

Волховский перевернул лист и убедился, что на обороте ничего нет. С письмом в руке он подошел к окну, но сразу вернулся за стол, сел и перечитал письмо.

В первый раз он поспешил и понял одно место неверно, так, будто он отнесен автором, имя которого было Дмитрию очевидно, к стороне злых сил – тем большее смятение вызвали следующие строки. Во второй раз, успокоившись, он верно разделил слова и, во всяком случае, на свой счет не нашел обвинений, которых ждал в последнее время буквально от каждого, с кем говорил, и которые искал сокрытыми во взглядах и вежливых словах.

Едва заметно качнув головой, словно сбрасывая с себя волнение, он положил письмо, встал, снова подошел к окну и посмотрел на особняк Остроумовых. «Что отвечать?..» Офицер задумчиво посмотрел на конверт и вложил письмо обратно, как будто это действие вернуло бы ситуацию к тому состоянию, в котором она была до появления курьера. Он понимал необходимость, неизбежность ответа, поскольку даже его отсутствие будет как-то истолковано. Ольга вынуждала его к ответу, когда он не был готов к нему.

В то же время он обнаружил вдруг, что чувствует ответственность за общение с Ярославой. Что же это общение? Он близок с ней? Как будто между ними всегда присутствовало то понимание, когда двое одинаково думают о чем-то далеком или одинаково чувствуют произошедшее около них или с ними. Эта легкость понимания была приятна Дмитрию и, очевидно, приятна Ярославе. При этом они не искали настойчиво встречи и продолжали обращаться друг к другу на «Вы». «Но кто из нас положил всему начало?.. Хотя нет, так нельзя, это бог знает куда заведет».

Он позвал автомат и попросил сделать крепкий кофе с корицей, но пить горячее расхотелось. «Я не могу ничего писать. Глупо писать!» Дмитрий встал, взял фуражку и вышел. «Есть ли кто в офицерском собрании? Посижу в библиотеке. Все равно читать инструкции с экрана нет никакого желания: глаза устают. Возьму оттиски».

Офицерское собрание располагалось в одном из флигелей нового здания штаба космического флота, точнее, в том, который смотрел на Знаменку и у местных жителей именовался «красным домом». Снаружи и внутри немного было в нем красного, а родилось название после визита императора в 2872 году, по случаю которого здание подсветили красными прожекторами.

В большой гостиной за столом бодро спорили штабные. Волховский коротко поздоровался и, не найдя близких знакомых, вернулся к лестнице, чтобы подняться в библиотеку. Здесь его перехватил сбегающий вниз Тярлев.

– Редкий гость в наших хоромах! Ну, ты что же такой хмурый?

Кир Тярлев недавно повысился до лейтенанта и присоединился к первому отряду, куда входил и Волховский. Они, впрочем, знакомы были с академии. Кира, как его называли друзья, был на год младше Дмитрия. Роста самого малого среди двух выпусков, со светлыми, вечно взъерошенными волосами, открытым добрым лицом, в котором до сих пор оставалось что-то юношеское, весельчак и заводила Тярлев нравился всем и дружил со всеми.

– Хотел оттиски сделать, – кивнул Дмитрий в сторону библиотеки.

– И поэтому такая мина? Ой, не врите нам, господин Волховский!

Дмитрий посмотрел на приятеля хмуро, поскольку шутка напомнила ему о пережитых допросах. Кир это сразу понял и, смутившись, похлопал офицера по плечам.

– Криво сказал, извиняй. Пойдем на биллиарды?

– Я пас.

– «Сидит в тенях, на призрака похожий, весь в думах о грядущем Чародей». Точнее сказать, стоит. Рассказывай, выручу!

Тярлев, несмотря на некоторую фамильярность, бросался помогать любому и в любом деле и имел, как многие общительные с детства люди, чутье на моменты, в которые ближнему такая помощь необходима. Когда случился «Пегас», Кира был рядом с Дмитрием и вызвался давать показания насчет службы, даже придумал с первым и вторым отрядами написать общее прошение на имя аудитора. Волховский это одновременно ценил и воспринимал как лишнее, а поначалу даже критиковал: «Если виноват, понесу наказание. Не надо меня вытаскивать».

– Давай, рассказывай о своих делах сердечных и томных письмах.

Дмитрий от неожиданности вздрогнул.

– Каких письмах?

– Хо, я угадал?

– Ну слушай, я об этом говорить не буду.

– И зря. Знаешь, почему зря? Потому что, когда чувства, ты не можешь оценить ситуацию логически. Этак можно наошибаться. Я-то знаю, о чем говорю… Ну пошли, пошли к твоим книжкам.

В каком-нибудь любовном романе между этими двоими произошел бы разговор о женщинах и чувствах, из которого стало бы понятно, как неопытен и неуклюж Волховский и как хорош и опытен, если верить его собственным словам, Тярлев. Однако такого разговора не случилось, и слава богу.

13. Любовь и астрономия

Ко времени нашего повествования в Москве уже более века существовал Частный молодежный астрономический клуб. Идейным отцом и спонсором этого примечательного собрания выступил знаменитый купец, основатель Торгового общества трех планет Виталий Илларионович Кичига. В конце Мясницкой, в новопостроенном особняке, проходили публичные лекции, диспуты, устраивались интеллектуальные игры с немалыми призовыми деньгами. Кичига к тому же учредил специальную стипендию для студентов-изобретателей, чем снискал себе среди последних большое уважение. После кончины основателя и по его прямому завещанию клуб перешел в ведение московского градоначальства. Собрание было переименовано в Московский астрономический клуб и продолжило свою деятельность, несколько утратив, впрочем, прежнюю ауру арены свободомыслия и близких денег.

Ярослава посещала клуб с осени 2890-го. Девушка узнала, что там встречаются любители литературных и кинематографических произведений, посвященных межзвездным путешествиям. Это была отчаянная попытка выросшего очень домашним ребенка найти друзей не среди многочисленных родственников, а, так сказать, самостоятельно и руководствуясь исключительно собственными жизненными увлечениями. Она ожидала встретить в клубе замечательных людей одного с собой возраста, одинаковых интересов, людей, с которыми она станет после много гулять и, быть может, даже отправится на другие планеты… Действительность не была в согласии с этими мечтами.

Посетители клуба разделялись на «университетских» и «зрителей». «Зрители» – люди без формального высшего образования, пускай и с зелеными гербовыми книжицами о выдержанном домашнем экзамене. «Университетские» – дипломанты или студенты, элита клуба, отвечавшая негласно за «просвещение масс непросвещенных». Первые слушали, вторые объясняли. Ярослава не знала этого устройства, старалась все время проявить себя и встречала немой постоянный укор и снисходительное отношение просветителей.

Следует сказать, что Ярослава получила хорошее домашнее образование, однако в части сухой солидной науки проигрывала людям, воспитанным высшими школами. Как-то само собой сложилось, что возможность поступить в университет в семье не рассматривалась. Анна Константиновна сама была воспитана дома и считала, что в двадцать девятом столетии нет лучшего способа получить гуманитарное образование. Интерес к технике и тем более к космосу она считала если не вредным для девушек, то, по крайней мере, плохо подходящим и дурно влияющим на их судьбу и характер, чему у нее нашлись бы два-три невыдуманных примера.

Девушек в клубе было немного, и вскоре Ярославе пришлось столкнуться со второй бедой: за необычной молодой особой, дочерью первогильдейского купца, начали ухаживать двое «просветителей», слушателей одной и той же кафедры известного московского университета. Постепенно эти двое сделали пребывание Ярославы в стенах клуба настоящим кошмаром. Дело было не только в неготовности и нежелании Ярославы принимать их ухаживания, не в их становящемся некрасивым противостоянии и обоюдных уколах, а в способе ухаживания. С Ярославой обращались как с ребенком, который не в состоянии понять науку, рад слушать, безусловно и несомненно, интересные рассказы умнейших в собрании людей и непременно выберет из них двоих того, кто победит оппонента в научном диспуте.

История эта была бы совершенно печальна, если бы отвернула девушку от своего увлечения, но этого, к счастью, не произошло. Причиной стало знакомство Ярославы с Павлом Пантелеймоновичем Ягудкиным, историком преклонных лет и страстным любителем астрономии, читающим в клубе лекции о космических открытиях и людях, их совершающих. Перестав посещать клуб, Ярослава продолжала общаться с дедушкой, как она называла его про себя. Павел Пантелеймонович обладал прекрасной библиотекой, и Ярослава с радостью приняла возможность брать у него книги.

– Вы переживаете, – говорил он Ярославе, сидя в глубоком низком кресле и укрывшись пледом, – что вам как будто не дано сделать что-нибудь для науки. Ошибка здесь в том, что вы подразумеваете в слове «сделать» нечто, определенное вами, но не обстоятельствами, хотя вы можете сделать такое, что не под силу этим закостенелым счетоводам. Вот, скажем, наш любимый Лодыгин. Много вы читали книг о нем самом, не о его открытиях? Все помнят случай с пропавшей в машине и упавшей тотчас на площади грушей. Но почему Лодыгин любил груши?

– Кажется, у Лодыгиных был большой фруктовый сад. Может, это связано с детством? – неуверенно произнесла девушка.

– Сад у Лодыгиных действительно был, – кивнул старик. – Знаете, а ведь грушу он выбрал нарочно. Это намек на ньютоново яблоко, конец учения Ньютона и начало новой физики.

– Мне тоже всегда виделся здесь символизм! Почему тогда Лодыгин прямо не сказал об этом?

– А зачем? За него стали говорить его открытия. К тому же было бы слишком просто и даже невежливо посмеяться над Ньютоном. Вы не находите?

Ярослава пожала плечами.

– Итак, грушу он выбрал нарочно. Но не как объект для эксперимента, нет! Лодыгин только хотел, чтобы рядом с ним в исторический момент был какой-нибудь символ, что-то простое, земное, ему нужно было вдохновение, если хотите. Возможно, поначалу он подумал о яблоке. Затем о том, что это было бы в каком-то смысле повторением за Исааком Ньютоном. Лодыгин, несомненно, уважал Ньютона, однако несколько раз в своих книгах жестко критиковал его, обвинял в том, что его детерминизм стал на долгие века «оковами науки». Новая наука сменяет старую. Груша сменяет яблоко. У груши, между прочим, более сложная форма, чем у яблока. Понимаете?

Девушка кивнула. Павел Пантелеймонович помолчал, восстанавливая дыхание и мечтательно глядя в пространство перед собой, затем продолжил:

– В искривительной машине груша оказалась случайно. Это мое предположение, не более. Например, эксперимент сначала не удался. Лодыгин стал перенастраивать машину, проверяя ее на первых попавшихся под руку предметах. На груше она сработала. Снаружи кричат, ищут хулигана, будто бы запустившего грушей из окна и попавшего в открытый экипаж, Лодыгин бежит извиняться… Все! История написана. Ее не отмотать назад… Напишите об этом.

– Но это ведь только предположение. Разве возможно?..

– Так вы прямо укажите, что это предположение. Услышанное у одного старого чудака, любителя выступать перед молодыми.

Он улыбнулся своей мягкой улыбкой, на которую нельзя было не улыбнуться в ответ.

Павел Пантелеймонович умер в конце зимы, и Ярослава забросила начатую рукопись – отчасти потому, что тяжела была память о полюбившемся ей старике, отчасти от неверия в то, что она сможет справиться без его добрых советов. До того дня, когда Волховский появился в доме Остроумовых, она старалась не вспоминать о ней… но в тот день многое переменилось в сердце девушки. Рукопись и множество собранных по библиотекам материалов – копий писем, воспоминаний, затрагивающих Лодыгина, – снова заняли свое место в ящиках широкого стола. Ярослава, несомненно имевшая и талант к выбранному делу, и достаточно устремления, понимала, как далека она от результата, достойного быть опубликованным в виде книги. Но девушка видела в конце пути возможность удивить Дмитрия, преподнести книгу ему.

Этот своеобразный план развития их отношений частично был причиной того, что Ярослава не спешила, не искала каждый день встречи с Дмитрием и редко писала ему. Она была совершенно уверена в том, что и Дмитрию комфортно такое положение. В своем устном дневнике, то есть разговорах с автоматом Анфисой, девушка говорила о своих волнениях:

– Сейчас мы совсем неравны. Я всегда удивлена им, но мне нечем удивить его. Если все ладно выйдет с книгой… Я, кстати, совершенно не думала еще про обложку. Ты скажешь, что сначала надо закончить рукопись, и будешь права… Мне нужно вдохновение. Впереди такая длинная дорога, что страшно даже садиться за стол!

В ночь на Арсения прошла гроза, и утром Ярослава решила отправиться по чистой свежей Москве в Космический музей. Предупредив мать и взяв с собой любимый китайский зонт, Ярослава вышла к извозчику. Садясь в мобиль, она невольно бросила взгляд на окна Волховского и подумала: «Каково было бы поехать в музей вдвоем с Дмитрием?» Ей сразу стало стыдно за желание представить такую прогулку, и она весь путь до Долгоруковского старательно не возвращалась мыслями к нему.

14. Наблюдатель

Коршун стоял у окна коралловой гостиной, просматривая ответы автоматов. Остроумова не было рядом, и охранник чувствовал себя чужим в большом доме, живущем своей жизнью. При этом все находили его, Коршуна, прекрасным человеком и искренне говорили ему ежедневно много хорошего, особенно Анна Константиновна.

Причиной было то, что он не требовал к себе внимания и от природы был наделен умением внимательно слушать, но мало говорить. Сам охранник это как будто понимал, но анализу никогда не предавался: «Чувства важны только те, что имеют отношение к действию». Если представить, что все вдруг по какой-то причине начнут испытывать к нему страх или нелюбовь, для Коршуна мало что изменится. Задача его останется прежней, а отвечать за нее предстоит только перед самим собой и Остроумовым.

Коршун, призванный как бы для страховки, то есть без ясной цели, продолжал делать свою работу в указанных ему рамках. Нельзя было запереть всех на три недели в усадьбе, хотя другой возможности в одиночку гарантировать полную безопасность хозяйки и ее двух дочерей никак не просматривалось. Охранник со всем возможным тщанием следил за перемещениями людей и автоматов, чтобы оказаться готовым, по крайней мере, появиться как можно скорее в том месте, куда придет беда.

Полный доступ к автоматам, выданный ему купцом, в действительности давал Коршуну чрезвычайные возможности: смотреть всюду их глазами, слышать их ушами, спрашивать у них что-то текстом и тотчас получать текстом же ответ, отдавать распоряжения, уровнем равные распоряжениям хозяина дома, то есть его приказы ставились выше приказов Анны Константиновны. Такой доступ никогда не давался охранникам в других домах, всегда пароль содержал те или иные ограничения, тщательно настроенные мастером под надзором хозяев. Но Остроумов доверял Коршуну абсолютно, и тот доверие оправдывал. Охранник не использовал никаких возможностей, кроме необходимых для своей работы, узнавал лишь, когда кто-нибудь выходил в город, куда направлялся и тому подобное.

Коршун пил послеобеденный чай в компании Анны Константиновны, когда на машинку пришло сообщение от лакея, что у дверей неожиданный посетитель. Коршун, ничуть не изменившись в лице и прежним тоном отвечая про известные ему средства от мигрени, открыл на секунду изображение с камеры, увидел лицо Волховского, успокоился и погасил экран.

– Все же лучше доверять профессионалам, – мягко произнес он, продолжая разговор о мигренях.

– То есть вы думаете, надо вызвать доктора по такому пустяку?

– Я не могу судить, пустяк ли это. А еще не все пилюли разрешены.

– Ах, да-да, вы правы. Я помню, как у Оленьки случилась аллергия от капель. Боже мой, как человек хрупок, сколько требуется ему заботы…

В столовую вошел автомат Кузьма.

– Дмитрий Алексеевич Волховский. Просят прощения за неожиданный визит. К Ольге они, но сначала вам извинения передать послали.

– Ну что за церемонии! Давно уже свои люди! Называй его по имени-отчеству. Ступай, сообщи Ольге. Мы позже подойдем.

Анна Константиновна приложила ко лбу руку, закрыла глаза. Автомат заторопился к лестнице.

– Вот как замечательно, Илья Матвеевич, как чудесно! Но все-таки, может быть, я приму ваши сильные таблетки? Не хочется врача, потому что начнутся опять всякие исследования, много разговоров…

– Я охотно принесу, но лучше бы врача.

* * *

Ярослава возвращалась домой в приподнятом настроении. Ей понравилась новая выставка, мысли ее витали в космических далях, новое владение отца как будто приближало ее к мечте. Она не думала ни о чем конкретном, только о чем-то детском, общем, хорошем. О том, что будут приключения, какая-то интересная жизнь. Вместе с этим ей хотелось дописать книгу, и сейчас она чувствовала, что сможет, видела не одни только недостатки своей работы, но и успехи.

С этим окрыляющим чувством она выскочила из мобиля, отпустила извозчика и поспешила в дом. Двери ей отворил Кузьма.

– Дмитрий Алексеевич прибыли.

– Дмитрий? Один?

– Одни-с.

– Скажи, где он?

– В зале для занятий, – сообщил автомат и собирался было продолжить, но Ярослава уже не слушала его.

Она прошла через переднюю, миновала прихожую, свернула в малую гостиную, заглянула в приоткрытые двери, и легкая улыбка тотчас пропала с ее лица: у открытых окон стояли Дмитрий и Ольга. Они держались за руки, Дмитрий что-то быстро шептал. «Что же это?» Ярослава тихо отошла назад, чтобы не быть замеченной. «Что же это? – вновь повторила про себя девушка, чувствуя подступающие слезы, но не желая им поддаваться. – Нечестно!» Слово это она произнесла в мыслях так ясно, что ей даже показалось, будто она сказала его вслух. Слезы моментально отступили. Ярослава не замечала, куда идет, ей только надо было куда-нибудь идти.

В китайской комнате Коршун, отметив, что все собрались дома и к тому же здесь заслуживающий доверия офицер, сообщал через экран машинки удалившейся к себе хозяйке, что собирается прогуляться до нового тира.

– Как ваше здоровье? Не стало ли лучше?

– Стало, стало! Господи, это ваше лекарство – какое-то чудо! Как вы и сказали, ровно через пять минут как рукой сняло, и ощущение, будто лет на десять помолодела.

– В таком случае не разрешите ли оставить вас на некоторое время и прогуляться до Шапочного?

– Илья Матвеевич, сходите, сходите! А то уж и мне неудобно, вы же наш гость!

Коршун погасил экран и в этот момент почувствовал присутствие человека сзади. Не поворачивая головы, он взглянул в зеркало – у охранника была привычка при возможности вставать так, чтобы в зеркало наблюдать за входом. В дверях стояла Ярослава. Коршун повернулся. Эмоции, которые выражало лицо девушки, были ему непонятны и вместе с тем неинтересны: это не враг.

– Я слышала, вы собрались в тир. Я хочу пойти с вами.

Брови охранника едва заметно приподнялись, однако он тут же ответил спокойным тоном:

– Хорошо. Я подожду вас здесь.

Читателю могут показаться удивительными эта сцена и ход мыслей Ильи Коршуна. Охранник думал так: «Это повышает безопасность семьи и делает мой выход оправданным. Прочие соображения и неудобства не играют особой роли».

15. Тир

Половина улицы была в тени, другую ярко освещало солнце. Ярослава в платье из светлой льняной ткани с рукавами и воротничком, в соломенной шляпе с темно-синей, в цвет узора на платье, лентой шла почти рядом с Коршуном, держась чуть позади.

Она поняла теперь, какая пропасть отделяет ее от Ольги в светских навыках, а тем более в общении с мужчинами. Ей было и обидно, и страшно. Она не понимала, что сейчас делает и для чего. Мысли путались и возвращались все время к увиденной сцене, которая казалась Ярославе все более и более унизительной для нее, и в этом девушка находила оправдание и поддержку для своего поступка и тут же начинала стыдиться этого оправдания.

«А почему я должна стыдиться? Я просто хотела выйти куда-нибудь. Другие запросто знакомятся в театрах или даже на улице, ходят в рестораны – что в этом дурного? Он хороший человек, наш старый друг, и поэтому я тем более могу пойти с ним. Нет, зачем я оправдываюсь? Мне незачем».

– А вы часто ходите в тир? – спросила вдруг она, чтобы отделаться от этих мыслей, и сама удивилась своей смелости: значит, она может, умеет начинать разговор.

– Когда бывает возможность, – ответил Илья, не поворачивая головы.

Тир был еще довольно популярен в те годы, и в Питере, а тем более в Москве насчитывалось их порядочно. В городах они все больше встречались в подвалах, а за городом были и открытые.

– Вы когда-нибудь стреляли?

– Из лука, – ответила Ярослава, обрадовавшись вопросу.

После одного известного романа, прочитанного в четырнадцатилетнем возрасте, девушка загорелась таким желанием, и отец, найдя это увлечение полезным, устроил ей уроки стрельбы.

– Это немного другое.

– Да, я понимаю. И я тем более хочу попробовать. Вы научите меня?

– Научу, только вам придется следовать моим указаниям, поскольку стрельба связана с очевидными опасностями.

– Хорошо, – кивнула девушка.

Внизу, в подвальных коридорах, было прохладно. Заслонив собой окошко, Коршун открыл на машинке крестовой шифр Охранной палаты и показал его смотрителю. Смотритель, крепкий старик со старомодными усами на армейский манер и густыми бровями, кивнул.

– Чего изволите?

– Короткую линию. Если есть свободный зал, я сниму весь, – добавил Коршун.

– Имеется свободный-с. Ежели угодно, всегда можете заранее заказывать. – Смотритель кивнул на машинку. – Хоть ночью вызывайте, вам ответят. Ну, значится, чтобы не пришлось ожидать, ежели занято…

– Вы открыты ночью?

– О да! Как вам такое? Все благодаря шумоборным стенам, – глядя с гордостью, ответил старик. – Не сочтите за обиду… сударыню все же записать надобно, такие правила…

* * *

– Как же здорово у вас получается! Как в кинематографе!

Ярослава, поправляя большие наушники, с удивлением смотрела, как Илья кладет пулю за пулей в черную горошину центра мишени. Коршун ловко вытряхнул гильзы и, вытащив из картонной пачки пять новых патронов, не глядя вставил их в барабан.

– Попробуете еще раз?

Девушка кивнула. Она чувствовала себя так, будто очутилась в другом мире. Этот человек рядом, незнакомый и вместе не чужой, а привычный, оказывается, очень добр и заботлив. А еще он безумно ловок, безумно! Кто бы мог подумать? Ей было теперь совестно за то, что она раньше не замечала его, считала каким-то «папиным банкиром».

Стреляли минут сорок, однако Ярославе показалось, что прошло два часа. Несмотря на малый калибр и легкий револьвер, руки девушки устали до такой степени, что дрожали.

– Это пройдет. Новички слишком напрягают мышцы. В будущем старайтесь этого всюду избегать.

– Всюду? Ладно, – виновато улыбнулась девушка, спрятав руки за спину. – А сколько надо тренироваться, чтобы попадать как вы?

– Это зависит от таланта и частоты занятий. Иногда десятки лет.

– А вам сколько?

– Тридцать девять.

– Я думала меньше… Простите, – спохватилась она, – я не в том смысле! Точнее… Ах, я запуталась! – Ярослава почувствовала, что краснеет. – Я хотела сказать, что вы выглядите моложе, – тихо добавила она и тотчас начала укорять себя за эти слова, поскольку можно увидеть в них прямой и постыдный интерес.

16. Признание

Направляясь на встречу с Ольгой, Волховский готов был прямо и решительно выразить невозможность их отношений, объяснить, что он не желает быть причиной разлада между сестрами и вообще вносить беспокойство в дом человека, которого он уважает и который к тому же друг его командира. Но Ольга вновь застала его врасплох. Она схватила его за руки и повела в комнату, где стоял рояль.

– Нет, не отвечайте, не говорите ничего. Вы создали меня, новую Ольгу, в ту самую ночь. Я не смогу быть больше прежней и не хочу ею быть. Моя жизнь посвящена вам, хотите вы этого или нет. Я не перестану вас любить, я знаю. От вас только зависит, будет эта любовь счастливой или до конца дней своих в подзвездном мире я обречена буду тайно оплакивать ее и слезы эти станут радостью и смыслом моей жизни. На это я готова и в случае отказа лишь поблагодарю вас за все. Не отвечайте «да», но «нет» скажите сразу, молю вас.

Тихая выразительная речь Ольги была красива, похожа на речь актрисы в театре. Дмитрий смотрел в ее глубокие глаза, блестящие надеждой, и не мог ничего ответить, не мог отвести взгляд. Наконец, совладав с волнением, офицер почему-то шепотом произнес:

– Речь идет о долге.

– Я знаю воинский долг, долг христианина, родителя, но я не знаю такого долга, который мешал бы двум свободным людям любить друг друга. Если он существует, расскажите мне о нем.

– Я не совсем верно выразился. Скорее это моя ответственность.

– Перед кем?

Ольга не дала Дмитрию ответить, так как ей было с самого начала понятно, что его тяготит, и она тут же продолжила:

– Разве между вами и сестрой есть что-то, кроме дружбы? Скажите, что чувствуете вы.

Дмитрий медлил. Пауза затянулась. Руки Ольги как-то оказались в его руках, и он не помнил, когда это случилось. Было жарко, хотелось расстегнуть воротник, хотелось выйти на улицу. Руки девушки были, напротив, холодны, как в ту ночь в «Пегасе».

– Нет ничего, кроме дружбы, – ответил Дмитрий прямо. – Но если она…

– Стойте. Все прочее – лишь проявление вашей высшей доброты. Люди зовут и доброту любовью. Вы знаете, чем отличается одна от другой? Страстью. Это ключ, отворяющий двери другого мира, в котором только и возможны настоящие чувства, подобные пламени; чувства, побеждающие саму смерть.

– Но поймите, я не хочу ничьих страданий. Я просто не смогу больше появляться у вас. И, сказать правду, наверное, так было бы лучше всего.

– Это глупо. Сделаете так, и страдать будут все без исключения.

– Что же делать?

– Следовать голосу своего сердца и верить в судьбу. Вы верите в судьбу?

– Не знаю. Иногда верю, иногда стараюсь не верить.

– Когда вы спасли меня, это была судьба. Вы знаете, что изменили всю мою жизнь? Прежней Ольги больше нет – думаете, это только красивые слова? Не считайте меня ребенком. Во всем, что происходило и сейчас происходит, есть смысл, есть внутренняя связь. Нам обоим посланы испытания, каждому свое, самое сложное. Вы мой ангел, и я готова к вечным страданиям за один лишь миг, проведенный рядом с вами, в лучах вашего света. Мы будто…

Дмитрий ждал продолжения, но губы Ольги замерли, не договорив фразы.

– Вам нехорошо?

– Я не знаю. Мне хорошо, что вы пришли сегодня, – ответила она.

Ей не было хорошо, и более того, девушка чувствовала, что сейчас потеряет сознание, в глазах ее все темнело и расплывалось, и такое продолжение было ей желаннее всего, она ждала его.

– Простите, – тихо произнесла она и стала падать, но сильные руки офицера подхватили ее.

Девушке казалось, что она летит среди облаков. Холодный ветер не давал открыть глаза, отнимал у тела последнее тепло. Нельзя было пошевелиться, нельзя было управлять этим полетом, но Ольга не боялась. Это был ветер судьбы, сила, которая принесет ее к счастью, надо было лишь верить, терпеть и ждать.

Она как-то оказалась на кровати в своей комнате. Рядом стояли Марфа с кувшином и стаканом и Дмитрий.

– Что случилось?

– Вам стало дурно. Я хотел положить вас в соседней зале и вызвать слуг и врача, но вы не позволили и сказали, что надо в комнаты.

– Боже… Мама видела? Кто-нибудь видел? – спросила девушка у горничной.

Автомат отрицательно помотала головой: Ольга научила Марфу отвечать жестом, когда человек смотрит на нее.

– Со мной все в порядке, поняла? Просто волнение. Иди принеси нам лимонной воды со льдом. Вы любите? – повернулась она к Дмитрию.

– Что?

– Лимонную воду.

– Воду? Да, конечно… Простите, но вы были так холодны только что. Я имею в виду руки и… Разве хороша сейчас вода со льдом? Давайте вызовем врача!

– Руки у меня с детства холодные. Это не опасно. Люди делятся на тех, у кого руки холодные, и на тех, у кого теплые. У вас всегда теплые, я в этом уверена.

Марфа принесла воду в графине и два стакана с кубиками льда, быстрыми точными движениями, не пролив ни капли, наполнила стаканы. Дмитрий подал один Ольге.

– Спасибо. – Она попыталась улыбнуться. – Простите еще раз и спасибо. Я не знаю, что со мной было. Честно, все хорошо.

Она села на кровати, взяла показавшийся неожиданно тяжелым стакан и, закрыв глаза, сделала три маленьких глотка. Ей на самом деле хотелось горячего чая, крепкого и сладкого, а может быть, молока с донниковым медом, вкус которого Ольга так любила, но странная мысль о том, что чай или молоко покажут ее слабой, неинтересной и больше ребенком, чем взрослой, дала ей сил сделать все наперекор простым желаниям тела. Ей стало совсем холодно, так что надо было удерживать тело от дрожи, и для этого лучшим решением оказалось говорить что-нибудь вслух.

– Сядьте тоже, пожалуйста. Вы выглядите уставшим.

– Я совсем не устал.

– Марфа! Подай стул. И забери стакан.

Она надеялась, что Дмитрий сядет на край кровати, но во всяком случае, его лицо было теперь ближе.

– Прочтете мне что-нибудь? Любую из этих книг, пару строк. Откройте наугад и начните читать сверху страницы. Видите? Я готова положиться на судьбу во всем.

Она смотрела на него не моргая, не отводя взгляд. Лицо ее было бледно. Напряжение мышц, вызванное холодом, вдруг пропало. Она была словно мраморная статуя, в которой рука неведомого скульптора выразила вместе желание и покорность, и трудно было устоять перед этим сочетанием.

На столике возле кровати лежали одна на другой четыре книги. Дмитрий взял верхнюю, «Синюю комнату» Корасника^[10], открыл ближе к середине и начал негромко читать второй абзац, поскольку выше него предложение переходило с предыдущей страницы.

– «Но что есть освобождение, когда не ты заперт в четырех стенах, а весь мир – стена, сворачивающаяся сферой, охватывающая тебя и начинающая сжимать, сначала несильно, а затем все сильнее, не дающая тебе кричать и даже дышать? В такую минуту твое слабое тело готово возжелать любого освободителя, но чувство собственного бытия и отличности от других живых и мыслящих существ продолжает надеяться, что в приближающемся чуде окажется сокрыта соединительная сила и освободитель также явится по зову этой силы, а не волею случая, и явится именно и только за тобой».

Он остановился, не зная, продолжать ли, ждать ли реакции Ольги.

– Я так люблю Корасника, – произнесла она после паузы. – Вы в первый раз читаете?

– Вы правы, в первый раз. Я даже не слышал ничего об этом писателе.

– И как вам?

– Не могу судить по отрывку.

– Он пишет очень честно. Именно так мы чувствуем, даже если не сознаемся в этом. Нам всем хочется чуда, необычного. И знаете что? Чудо можно создать.

– Боюсь, я вас не понимаю.

Из машинки офицера донесся резкий звук, будто молоточек электрического звонка вдвое медленнее обычного ударил в свою массивную чашу. Ольга при первом ударе вздрогнула. Дмитрий выхватил из кармана аппарат, нахмурившись, прочел сообщение.

– Я должен срочно явиться в штаб. Это никак нельзя отложить, никак.

– Я провожу вас!

Она поднялась и тут же чуть не упала – так закружилась голова. Дмитрий снова поддержал ее.

– Вам лучше лежать. И кажется, все же нужно послать за доктором.

– Нет. Идемте. Если я не провожу, это покажется странным. Идемте же. Марфа! Будь все время рядом со мной!

Они попрощались. У ограды усадьбы Дмитрий оглянулся. Ольга стояла в дверях, обняв горничную-автомат, как видно держась за нее. Она улыбалась. Лицо ее по-прежнему было почти белым, фигура – невесомой, стройной и манящей в изгибах неустойчивой, грозящей падением позы. Черное платье из искусственного шелка переливалось таинственным блеском, этот блеск начинался на левом плече, сбегал к груди, прерывался, появлялся вновь на косточке у бедра, скользил по линии чуть отставленной в сторону ноги…

Просигналил прибывший извозчик, и вместе с его гудком снова донесся из машинки трескучий звонок. Эти звуки окончательно вырвали офицера из тревожной сказки, и он почти бегом бросился к белому с черной полосой мобилю.

17. Пещеры

Два дня на Сиренее кипела стройка. Больше всего походила эта деятельность на то, как ребенок, имеющий тягу к конструкторам и ловкие руки, собирает из деталей различные машины, здания, соединяет их дорожками, достраивает, достраивает, достраивает… Когда длинные низкие постройки расположились аккуратной литерой П, временные шатры убрали. Машины под присмотром инженеров начали подготовку котлована под главное здание будущей усадьбы.

Двадцать шестого июля Остроумов с главным инженером Каретниковым и двумя автоматами перебрались через ручей, разделивший пополам новые остроумовские земли, чтобы выбрать место для фабрики. Посмотрев там и здесь и сравнив увиденное с отметками на карте, они решили строить как можно ближе к скалам.

– Максим Львович, – обратился Остроумов к инженеру, когда они, возвращаясь, снова подошли к ручью, – когда будете дорогу определять, на стороне усадьбы этот лесок обойдите. Хочу его оставить: больно красив, на сад похож.

– Тут, Владимир Ростиславович, весь лес – одно диво дивное! Ходить легко, хоть сапоги не надевай. Сделаем. Думаю, вон там, по дальней стороне.

– Вот и ладно.

Остроумов, крякнув, спустился к ручью и по уложенному автоматами мостку из белой углежати^[11] аккуратно перебрался на другой берег. Хотелось стоять, удивляться новому миру, пойти в лес, пойти к реке… Но купец подавлял в себе на корню эти юношеские порывы: «Ни к чему хорошему это не приведет. Сначала дело делай, потом на речку бегай».

* * *

На следующий день был запланирован первый выход к пещерам. Помня предложение атамана и зная, что казаки любят, когда оно принимается, Остроумов сообщил о своих планах Седову, и тот обещал прислать к нему двух человек.

В назначенный день Остроумов, Акуль, Каретников и два строительных автомата, на которых накинули рюкзаки со всяким полезным добром, пошли по уже намеченной дорожке к ручью. За ручьем их ожидали подле четверяков два казака, высоких, широкоплечих, в черкесках. На боку у каждого поблескивали клювами тыльники шашек.

– Справа, с красным темляком, – атаманов младший сын, Иваном звать, – шепнул Остроумову Акуль. – С ним Фатей.

Поздоровались, двинулись в сторону гор.

Местность, обозначенная на карте планеты горами, начиналась с поросших плотным мхом и непременными кривыми деревцами холмов. Холмы здесь имели более резкие формы, чем те, которые были у реки. Кое-где выглядывала наружу горная порода, и чем дальше, тем таких мест становилось больше. Холмы росли ввысь и в двух-трех верстах за тем местом, куда направлялись наши герои, уже начинали походить на горы. Высота их, однако, не превышала сотни-полторы саженей.

Акуль сверился с машинкой.

– Похоже, здесь. С той стороны.

Вход в пещеру прятался под нависшими пластами мха и превратившимися в лианы корнями деревьев, карабкавшихся вверх по склону. Включили фонари. От входа путь, удивительно чистый и ровный, шел вниз с небольшим уклоном. Вокруг них в холодном безмолвии мелькали в свете фонарей малиновые жилки, рассекающие серое тело горы. На этих ломаных линиях жадный до всего нового взгляд землян то и дело подмечал невероятной красоты кристаллы цвета от индиго до пурпура и с налетом будто позолоты в тех местах, где сформировались ровные грани.

Проход стал едва заметно поворачивать влево. На стенах появились полупрозрачные дорожки стекловидной массы, чуть выступающие над окружающей породой и образующие местами гроздья искрящихся в лучах фонарей наростов. Они тянулись от самого потолка до пола. Остроумов, чувствуя нарастающее внутри предвкушение, вертел головой, касался стен, подносил руку к носу.

– Чувствуете? – обернулся он к спутникам. – Как будто…

Купец замер.

– Что там? – спросил подошедший к нему Акуль.

– Эта тонкая нота… Я не могу подобрать для нее слов. Удивительно!.. Нет, эта еще грубовата. Давай вперед!

И Остроумов заспешил дальше.

Каретников, горный инженер по образованию (и по сей причине назначенный Остроумовым в экспедицию), то и дело наклонялся за камнями, лежащими на их пути, и некоторые откладывал в поясной мешок. Его интересовало все: стены, своды, кристаллы, трещины. Он не выпускал из рук своего маленького молоточка и отставал от отряда, занятый добыванием очередного образца.

– Ну! После насобираем, Максим Львович! – торопил его купец, возбужденный предприятием.

Вскоре перед ними открылся большой зал с неровными колоннами, покрытыми теми же кристаллическими наростами. Все вокруг было гладким, будто сточенным, как это бывает в земных пещерах, образованных долгим течением воды. На стенах выделялись участки испещренной отверстиями разных размеров зеленовато-синей породы. Шириной они были от пары вершков до аршина и тянулись вертикально или с небольшим наклоном, иногда от самого низа до сводов, иногда на несколько локтей вверх.

Остроумов радостно вскрикнул и поспешил к ближайшему такому участку – он уже почувствовал то, за чем пролетели они миллионы световых лет. Даже далекие от парфюмерной науки казаки улыбались и качали головами, отмечая чудесный, ясный, но легкий аромат, витающий в пещере. Горы, море, влажный камень, воздух после грозы – смешайте все эти образы, усильте, сгустите их, и вы получите представление о той атмосфере, которая встретила путешественников.

– Митрофаныч, иди сюда! – подозвал Остроумов приказчика будущей фабрики. – Ну-ка погляди.

Они посветили фонариком в отверстие, достаточное по ширине, чтобы просунуть руку. Трубка (так назвал эти отверстия в своем отчете Ермаков) круто уходила вниз.

– Первый! – подозвал купец одного из автоматов (строительным автоматам часто давали имена Первый, Второй и так далее) и, покопавшись в его поклаже, добыл футляр с колбами. – Акуль, давай ты, у тебя рука тоньше.

Акуль запустил руку с колбой в отверстие.

– Нет, никак не достать. Привяжем что-нибудь?

Нашли шнурок, прочно затянули его под бортиком колбы, спустили в трубку… И вот Остроумов уже поднимал очевидно потяжелевшую склянку.

– Оно! Оно, брат, оно!

Купец снова и снова проносил стекло с прозрачной водой, добытой из самой горы, рядом с усами. Глаза его блестели радостью.

– Так, давай отмечать их. Иди сюда, присядь, дружище, – подозвал он второй автомат. – Держи. Максим Львович, я думаю, все по номеркам, что откуда взято.

– Разумно, – кивнул инженер.

Собрали первую дюжину. Колбы пометили номерами. Такие же числа наносил Каретников белой вечной кистью подле выходов трубок, из которых были добыты образцы.

Перешли во второй зал, поменьше первого, несколько неуютный из-за низкого свода. Чтобы рассчитать, как обойтись с оставшимися пустыми емкостями, прошли сначала до дальнего конца, где, судя по схемам, дорога разделялась на два тоннеля, каждый из которых далее снова ветвился. Оба этих пути показались Остроумову чересчур узкими и опасными. Купец никогда не позволял себе забыться, сохранял ясность взгляда на вещи и легко остановил присутствовавшее в нем очень человеческое по своей природе желание исследовать, идти, не думая, вперед.

Заполнив все колбы образцами, немного передохнув и выпив захваченного с собой земного клюквенного морса, путешественники направились к выходу. Остроумов, шагая по-юношески упруго, размахивал платком, пропитавшимся отертой с рук горной водой.

– Господа, смею вам доложить, что все мы только что открыли новую страницу в истории парфюмерного дела! Максим Львович теперь сделает статью в научные журналы, а может быть, и книгу напишет про эти пещеры. А, Максим Львович?

– Если позволите здесь дальше работать, я напишу, отчего ж не написать…

Каретников, вытягивая шею, словно андромедианская черепаха, осматривал на ходу стены и своды, так что остальная партия, уже успевшая не раз удариться или зацепиться за что-то, удивлялась, как тот еще не загремел всей фигурой или, по крайней мере, не споткнулся.

Они наткнулись на большую россыпь позолоченных кристаллов, и горный мастер, отметив самые удачные, аккуратно сколол несколько образцов в отдельный мешочек, приговаривая: «Чудеса, ну и чудеса!» Остроумов с интересом наблюдал за его работой.

– Могут иметь какую-нибудь ценность?

– Неведомо. Неизвестно, насколько это обычный минерал для Сиренеи.

– По крайней мере, выглядят очень благородно. Я, правда, не ювелир.

– Честно сказать, похоже на кварц.

– То есть они недорогие?

– Горный хрусталь – это, по сути, кварц, но и аметист – тоже кварц. И оникс… Словом, сразу не сказать. Видите эти грани? Будто амальгамой покрыты. Такого, честно говоря, не встречал еще. Кто знает… Может статься, разбогатеете, Владимир Ростиславович. Вы очень верно сделали, что купили этот участок.

– Дай бог, дай бог. Всех наградим тогда как положено.

– Меня деньги не интересуют. Впрочем, я это уже говорил.

Каретников, нацепив на один глаз часовую лупу и подсвечивая себе фонарем, рассматривал что-то у самой стены. Никто уже не думал об опасностях. Люди попривыкли и ощущали себя словно на Земле, полны были уверенности в собственных силах, а точнее, в силах своей цивилизации. Акуль рассказывал шутки, все вместе смеялись.

Дошли до поворота. Здесь Каретников остановился так неожиданно, что шедший последним Фатей чуть не налетел на него. Инженер придержал казака рукой, поворачивая к стене.

– Видишь?

Тот наморщил лоб.

– Чего? Вродясь, нет ничего.

– Да ты присмотрись.

Остальные, заметив его возбуждение, вернулись и стали с интересом ждать объяснения.

– А, не разумеете вы в геологии. Глядите! Не может быть такого! Вот, – он чиркнул острой стороной молотка по стене, – и вот. Как этот кусок здесь оказался?.. Эге-ге, да тут даже щелка есть!

Он ударил молоточком в показавшееся ему чужим место. Неожиданно стена треснула, и вниз посыпались обломки.

– Погоди, ты мне так пещеру разломаешь!

Остроумов заглянул в черное отверстие, зияющее острыми краями.

– Что там?

– Вот и я хочу спросить: что там? Владимир Ростиславович, это искусственная стеночка. Ручаюсь своим дипломом.

– И что делать?

– Посмотрим, что за ней.

– Ну давай.

Путники шагнули назад, освобождая инженеру место, и тот с диковатой радостью принялся разламывать хрупкую крошащуюся породу. Наконец он остановился, отдышался и провел фонариком.

– Ого!

В стене скрывалась ниша глубиной аршина два и высотой в человеческий рост, как будто выскобленная острым инструментом, а может быть, клешнями или когтями – не природой. На дне ее лежала груда желтоватых костей.

– Это что же такое?

Остроумов повернулся к своим спутникам, ища ответа.

– Кости, – пожал плечами Акуль.

– И ты не удивлен совсем?

– Ну как… мы опыта космического не имеем-с. Может быть, положено иногда встречаться костям. На Земле такого с избытком – чего удивляться?

– Так ведь это кости человека!

Остроумов чуть наклонился вперед и, водя фонариком, принялся рассматривать подозрительную находку. Затем повернулся и обратился к казакам:

– Вы как думаете?

– Похожи на человеческие, – кивнул Иван.

– Кажется, изрядно старые, – добавил Фатей, приседая и тоже себе подсвечивая.

Каретников, разламывая в руке кусочек породы, закрывавшей нишу, задумчиво глядел на свод. Кости его как будто не интересовали. Остроумов поднялся, поежился.

– Холодно… Ладно, возвращаемся. Оставим пока это. Вы атаману скажите, что на Землю мы об этой находке сообщим, как положено.

– Добро.

Казаки перекрестились, Остроумов и Акуль последовали их примеру.

Только перебравшись через ручей и увидев вокруг признаки своей цивилизации: мирно стоящие домики, сияющий обшивкой челнок, ползающие в котловане машины, – Остроумов успокоился. Многие земляне восприняли бы находку, совершенную его спутниками, с известным азартом. Но Остроумову сия неожиданность обещала неприятности. До разрешения дела ему могли запретить разведку, добычу, а может быть, и строительство.

* * *

Опасения купца оправдались: на Сиренею была срочно направлена коллегия Корпуса дальних изысканий. На орбите, сидя в кают-компании «Ласточки», Остроумов обсуждал с Акулем, Шостом, мастерами и строителями положение дел. На столе перед ними лежал одинокий листок – оттиск ответного сообщения с Земли.

– Я вижу, что строительство можно продолжать.

Порфирий Маркович, управляющий, указал пальцем на документ.

– Точно так, – кивнул Акуль. – Запрещают покамест в пещеры ходить. Пускай. Будем фабрику начинать потихоньку.

Остроумов хмуро посмотрел на остывший кофе.

– Как бы всех нас не попросили, знаете, на годик… Могут закрыть планету. Так было уже на Старом Камне^[12]: кто первым бросился шахты ставить, проиграл. Как я слышал, добыча толком не ведется до сих пор… А, ладно, – махнул рукой купец. – Что воду толочь? Коллегия будет здесь второго числа. Я полечу на Землю, поговорю кое с кем, вернусь как раз перед ними. Мы все выгрузим. Припасы оставим вам. Ежели будет еще в чем нужда, Фуруев доставит. Сворачиваться я не могу, надо строить и уповать на лучшее. Готовы ли вы?

Все дружно кивнули.

Часть 3

1. Неожиданное возвращение

Земля встретила купца пасмурной погодой. «Тучи повсюду: на небе, по-над делами…» – думал Остроумов, подъезжая к Якиманке. Жену он предупредил о возвращении поздно и, кажется, не смог скрыть своего волнения.

Однако дома его ждала чудесная перемена. Анна Константиновна стала легче и с каким-то интересом думать о Сиренее, и тревожное, страдающее, с известной капелькой укора выражение на ее лице уже не появлялось. Они, будто помолодев, живо обсуждали фотографии, сделанные Остроумовым на планете. Анна Константиновна расспрашивала об устройстве корабля, жизни на корабле и с удивлением открыла для себя, что не так сложны дальние полеты.

Надо сказать, что страх перед расстояниями не покинул ее, а только утих, побежденный обыкновенным любопытством. Этого любопытства не образовалось бы, не почувствуй она, что на далекой планете начинает появляться владение, принадлежащее в той же мере и ей самой, хозяйство, частью которого она сможет заведовать, обустраивать что-то по собственному разумению. Рассказ о казаках и о станице у реки довершил дело, и по крайней мере до какого-нибудь опасного происшествия, связанного с планетой или космосом, Анна Константиновна приняла всецело сторону супруга и готова была помогать ему.

В доме случилось одно событие, будто бы не великое, однако пробудившее во всех много положительной энергии и запомнившееся Остроумову. Во время возвращения на Землю купец отобрал из геологических образцов, коих Каретников наколупал два больших ящика, пару самых красивых сиренейских кристаллов, тех, что переливались розовым и синим, с позолоченными будто гранями. Их он при встрече поднес дочерям со словами:

– Вот вам подарки из Тридесятого царства!

На обеих диковинные кристаллы произвели сильное впечатление: на Ольгу – своей необычной красотой, на Ярославу – внеземным происхождением. В залитой электрическим светом гостиной подарки, поднятые девичьими руками вверх, сияли и искрились, и невозможно было оторваться от чистых, насыщенных цветов, перетекающих один в другой и вдруг ослепляющих блеском зеркально-золотой грани.

– У вас единственных во всем мире есть такое, – прибавил купец, улыбаясь и любуясь произведенным эффектом.

– То есть, – отозвалась Ольга, – они наши? Мы купили планету, с которой эти камни?

– Ну-ну, не планету – кусочек землицы. Как если бы стали вдруг помещиками, – ответил купец. – И вот, в наших пещерах…

Это выражение – «в наших пещерах» – будто переключило что-то внутри Ярославы и Ольги. В их сердцах не только разгорелся интерес к делу, затеянному их отцом, но и появились чувства уважения и гордости и желание – по крайней мере, в данную минуту – участвовать в этом деле.

– Максим Львович говорит, – продолжил Остроумов, – что камни эти, кристаллы, имеют весьма загадочную природу. Максим Львович на Сиренее главный инженер. Он вам понравится, очень живой и энергичный человек. Так что да, любимые мои, могут эти камешки оказаться дорогими!

* * *

В тот же день Остроумов навестил Ермакова и рассказал ему в подробностях о произошедшем с ними в пещерах.

– И теперь, как я понимаю, планету – или, по крайней мере, эту местность – могут закрыть до выяснения, так сказать, природы и обстоятельств, – подытожил свой рассказ купец.

Капитан поспешил его успокоить:

– Не закроют. И вообще, находка рядовая. С чего вы взяли, что там человек?

Остроумов пожал плечами. Ермаков продолжил:

– Это, брат, не так легко – разобрать по костям-то. Посмотрят, скажут, мол, древний обитатель, какой-нибудь примат. Глядишь, тебе на пользу пойдет – открытие! Чем не реклама? Не торопись, Володя. Не было на Сиренее цивилизации, я в этом ручаюсь.

– А как вы определяете, была или не была?

– В первую очередь по рукотворным объектам.

– Значит, по всяким домикам?

– По домикам, да. По сооружениям из камней, башням, пирамидам, тоннелям, пещерам. Сиренейские пещеры все естественного происхождения. Ну стал бы я тебе советовать опасное место?

– Успокоил, – вздохнул Остроумов.

– Могу познакомить тебя с офицером, которого туда направят. Хочешь?

– Буду благодарен!

Купец потер пальцами цепочку карманных часов. Металл успокаивал, к тому же часы эти, подаренные дедом, хранили на оборотной стороне крышки такое послание: «Всем можно управлять, если не спешить».

– Ну а как твои дела? – продолжил после паузы Остроумов.

– Маленько в нашем корпусе штормит, – ответил Ермаков, прикусывая губу. – Ладно, мы люди служивые. Главная беда – Димку у меня забирают.

– Как так? За что? Ведь оправдали…

– Избави господи, нет! В хорошем смысле. Прошли, значит, тесты на новых тренажерах. Кто хорошо показался, тех направили дальше. Димка – лучший в группе, так-то! А мы, старики… – Он махнул рукой. – Я для новых кораблей не гожусь. Ермаков-капитан кончился на «Витязе». А такие, как Волховский, – это штурманы и капитаны новых кораблей. Все правильно. Все правильно – и грустно.

* * *

В понедельник к обеду Остроумов отправился в «Сатурнию» на Ильинке. Как и теперь, это был во всех смыслах помпезный ресторан. Под высокими сводами парила огромная люстра, исполненная в виде сияющего Сатурна с разноцветными кольцами. С высоких колонн будто слетали в главную залу амурчики, вооруженные светящимися шарами-планетами. За нитяными шторами с андромедианским бисером располагались входы в «мягкие» комнаты. Мебель сияла позолотой, кичилась тисненой кожей, манила удобными формами. В зеркальных почти полах отражались фигуры официантов в розовых кафтанчиках: они все были людьми. У дальней от входа стены на полукруглой сцене струнный квартет исполнял что-то незамысловатое в мажоре.

Остроумову «Сатурния» нравилась не слишком, однако надо было встретиться с Костей Полу́шинским, который обещал свести его со своим приятелем, преуспевшим в торговле строительными машинами и материалами. Остроумов собирался нанять у него, кроме прочего, еще четыре строительных автомата и надеялся на значительную экономию по части аренды и страховки.

Сидели в «мягкой» комнате втроем. Присутствовал приятель Полушинского, первогильдеец Семен Долгоплатов, низенький коренастый купец с круглым лицом, обрамленным холеными бакенбардами, словно геральдический золотой щит – колосьями. Полушинский откуда-то прознал о найденных костях и вообще выказывал явный интерес к Сиренее. Он, по своему обыкновению, много говорил, много пил, но, впрочем, не сильно пьянел.

– Вы спросите: зачем мне, Константину Полушинскому, эта далекая штучка? А я отвечу: лихорадка!

– Лихорадка? – поднял в удивлении густые черные брови Долгоплатов.

Полушинский блеснул ровными зубами.

– Созидательная лихорадка! Это вроде золотой лихорадки, но шире. Все бросятся строить, селиться – тут мои товары! Я не лезу в твое, между прочим.

Он взглянул на Долгоплатова, подхватил ложечкой половинку перепелиного яйца с горки салата и отправил ее в рот.

– Но! – дожевав, продолжал он. – Работникам, которые купят у тебя мешалки, заливалки и кирпичи, я продам рукавицы и мыло! Для автоматов – одежду, масло и что там еще им полагается… Вспомнил! Скип, гадость, которой они натирают свою искусственную кожу.

Долгоплатов произнес неопределенно «хе!» и принялся за пирог с рябчиками и трюфелями, который ему только что поднесли. Пирог был огромный и притягательно сочился бульоном, когда купец с упоением погружал в него нож с вилкой. Такая манера – брать мясной пирог вместо супа – считалась очень московской, и пироги эти, вне зависимости от сорта и начинки, все назывались «московскими».

– А кстати, – обратился Полушинский к Остроумову, – я все хотел спросить… Ты зачем сообщил-то про ентот скелет?

– А что надо было сделать? Скрыть?

– Хотя бы и скрыть.

– Ну нет, – отрезал купец. – Так не делается. Это бог знает каким боком потом выйдет, если скрыть.

– Ты хочешь сказать, что своим же людям не доверяешь?

– Это отчего же? Я им вполне доверяю. Костя, ты не забывай, что со мной были еще казаки.

– Это вообще чудо-чудное! Семен, ты слыхал? Казаки с купцом гуляют! Они как, сами навязались или ты их позвал?

– Атаман предложил, я не отказался. Он, кстати, своего сына к нам отрядил.

– Да это просто историческое событие! Слушайте, Остроумов творит историю! Я не ёрничаю, ежели чего! Это будет новостью в гильдии!

– Погоди шуметь, – остановил его Долгоплатов. – Здесь еще много неясного. Казачество во всех делах блюдет свой интерес.

Остроумов не стал спрашивать, в чем же, по мнению Долгоплатова, заключается этот интерес, особенно применительно к Сиренее. Атаман показался купцу человеком искренним, а жизнь казаков – свободной от какой-либо тяги к роскоши. Он, правда, сколько-нибудь близко узнал только этого одного атамана и видел только его поселение, но теперь уже начинал верить, что в купеческой среде Дальнему казачеству приписывают много несуществующих грехов. Да и не грехов, быть может, а неуступчивости, нежелания позволять капиталу по своему разумению распоряжаться новыми землями. «Капитал обидчив и злопамятен» – это хотя и фразочка форвард-социалистов, однако она объясняет многое из сказанного.

– Словом, я что хочу сказать, – продолжил тем временем Полушинский. – Нельзя ставить себе рамки. Только потому, что ты сам себе придумал всякие рамки, ты будешь сзади. Те, кто их не имеет, опережают и обходят. Надо быть гибче! Выпьем, господа, за гибкость!

2. Честь и любовь

За день до возвращения Остроумова Волховский отбыл со своим отрядом на околоземную станцию «Новая». Офицерам предстояло впервые испытать свои силы на настоящем корабле, головном в серии чудесных малых разведчиков, которые, должно быть, хорошо знакомы читателю.

Дмитрий написал Ольге короткое сообщение, достаточно формальное, объясняющее, что причиной его отбытия является служба, а не личные желания. Он написал Ольге, но не ее сестре, и теперь, сидя у иллюминатора и глядя на расписанный белыми облаками драгоценный шар Земли, медленно вращающийся под ним, отчаянно искал правильный выход из сложившейся ситуации. Он написал Ольге – не является ли одно это состоявшимся выбором?

Офицер считал единственно достойным способом выражения чувств открытый разговор, то есть предложение своей любви или прямой отказ. Из общения с товарищами и любимых старых книг он находил, что в делах амурных всякая неопределенность есть вред и страдания причиняются этой неопределенностью бо́льшие, чем скорым отказом. Так же строго был определен для него и любовный интерес.

– Он либо в человеке есть, либо его нет. Прости, но мне удивительны ваши рассуждения, люблю я иль не люблю, это глупо, – сказал он однажды Василию Релееву, лейтенанту, которого знал еще по академии.

– Отчего же глупо? Наши чувства сложны, в них можно потеряться. Внезапное влечение, похожее на помешательство, или долго, незаметно просыпавшаяся любовь, которую можно спутать с привычкой. Или вот: страх, что ты уйдешь, а этот человек тебе больше всех подходил. Потом узнаешь – поздно будет. Такая любовь, дружище, бывает…

Вася Релеев рассуждал с позиции человека, испытавшего, по крайней мере, кое-что из сказанного. Волховский это понимал. Он к тому же имел возможность наблюдать друга в минуты большого отчаяния, терзаний, вызванных любовью. И тем более Дмитрий убеждался, что со стороны мужчины требуются воля и определенность во всем.

Теперь он не мог отыскать определенность в самом себе. Образ Ольги в черном платье не шел из головы, но он сразу позабыл мелодию, которую она ему играла, – не потому, что не считал это важным, а потому, что вообще плохо узнавал музыку и все, что сложнее простых мотивов или известных песен, не мог удержать в голове. Теперь хотелось услышать ту самую мелодию, и становилось страшно от мысли о том, что мелодия уже стала для него той самой. Когда это произошло? Возле рояля? Сейчас? Будто от решения одного только этого вопроса зависело все и можно было сделать выбор!

Ему казалось, что он не перенесет вида плачущей из-за него девушки. Дмитрий действительно тяжело переносил женский плач. В его детстве мать часто плакала, и на то были семейные, с любовью и верностью связанные причины.

Так же, как в свое время несчастная любовь чуть не разрушила карьеру молодого офицера Релеева, подбиралась она к Волховскому: пробный «полет», то есть тренировку по управлению кораблем без действительного перемещения, лейтенант провалил. Цифры на панелях, которые он до этого дня легко преобразовывал в голове в нужные движения рычагов, бежали будто с удвоенной скоростью, он терял положение корабля в пространстве, а когда пытался все исправить, давал слишком много тяги и лишь осложнял и без того бедственную ситуацию. Увидев на экране имитации полета надпись «Крушение!», он долго сидел, не поднимая рук с рычагов. Вокруг него стояла тишина. Все были удивлены, и он был удивлен.

Первой мыслью Волховского, когда он вернулся вечером в свою каюту, было: «Нужна определенность».

* * *

Дождавшись увольнения на Землю, Волховский написал Ярославе и попросил ее о встрече.

Они стояли у фонтана в свежем, недавно открытом близ Крымской набережной сквере. Дмитрий смотрел на детей, бегающих под деревьями, на двух старушек, живо обсуждающих что-то на скамейке под большим китайским зонтом, который держал для них автомат, но поскольку не было ни дождя, ни яркого солнца, этот зонт казался лишним, чем-то искусственным. И этот лакей, и погода, и новости, связанные с отцом Ярославы, были уже обсуждены, а офицер все никак не мог начать важное. Он чувствовал, что девушка говорит с ним скованно, имевшаяся между ними легкость куда-то пропала.

– Ярослава Владимировна, я попросил вас о встрече, чтобы сказать нечто важное. Вероятно, я не смогу больше появляться у вас. Я не знаю ваших чувств и не могу их предполагать. Но я могу предполагать чувства вашей сестры, и даже, можно так сказать, я их знаю. Теперь, если бы я продолжил общение с Ольгой, я вижу, появилась бы вероятность тем самым сделать вас несчастной. И, кажется, наоборот…

– Наоборот?

– Наоборот – значит, несчастной сделать Ольгу тоже. Я подам рапорт и переведусь на Андромеду, я так решил. Я раскаиваюсь искренне, что принес вам беспокойство и не смог дать того, что, может быть, вы ждали… Я то же скажу Ольге.

– Нет, так нельзя, – произнесла она без раздумий, еще не понимая хорошенько, что хочет сказать.

– Почему нельзя? Пройдет время, все успокоится…

– Ничего не успокоится! И к тому же вы не знаете о моих чувствах.

Она чуть было не рассказала о том, что видела его с Ольгой, но тотчас отвела всякую возможность это упоминать.

– Я в них не уверена.

– Вы не уверены?

– Как вам объяснить… Не знаю, как объяснить. Не просите.

Ярослава отвернулась и посмотрела в сторону набережной, откуда донесся крик чайки. Ветер развевал концы темно-синей ленты на ее шляпе. Мимо пробежали дети – девочка гналась за мальчиком, требуя отдать что-то. Их окликнула высокая дама в красивом пышном платье, белом с кремовыми и золотыми вставками, как будто не слишком подходящем для прогулки с детьми. Дмитрий поправил воротник.

– Вы имеете полное право на меня сердиться, – сказал он неуверенно.

– Если я и сержусь, то лишь из-за вашей попытки убежать. Мне жалко Ольгу. Я не хочу никому несчастья, точно так же, как не хотите вы. Почему вы не предложите дружить, как прежде?

– Но это невозможно, разве нет?

– Возможно. И даже было бы лучше всего.

Легкость, какая-то детская наивность и непосредственность, с которыми она говорила, поразили Дмитрия. Истинный смысл этой легкости заключался, однако, в том, что Ярослава не знала, как ей поступить. Сегодня, сейчас, к понятной ревности прибавилось чувство сострадания к сестре. Она сказала, что сердится на решение Дмитрия – это была неправда. «Он и красив, и честен в этом поступке. И я хочу походить на него. Прочее неважно», – думала Ярослава.

Дети шли назад. «Помиримся?» – спрашивал мальчик, протягивая девочке руку. Та не отвечала. Двое подошли к даме в белом, и она стала шепотом что-то им объяснять.

* * *

Разговор Ярославы и Дмитрия сам собой разрешился без надобности подводить итоги. Каждый чувствовал, что лишние слова могут навредить. Дмитрий с положенной учтивостью предложил девушке довезти ее до дома, но Ярослава отказалась. Они попрощались.

Не желая сразу возвращаться, Ярослава зашла в лавку, торгующую старыми и редкими книгами. Она располагалась недалеко от сквера. За стеклянными дверьми высоких шкафов теснились благородные переплеты, пахло бумагой, мореным деревом и осенними листьями. Паркет поскрипывал под ногами. Помещение было чистым, но ветхим, давно требовало ремонта, и девушка, очарованная сначала атмосферой старины, встречала все больше свидетельств упадка. Владелец лавки (а может быть, его приказчик), смешной человечек ростом в два с небольшим аршина, с рыжими волосами и рыжей бородкой, слез со своего кресла и, откинув дверцу стойки, вышел к гостье.

– Милости просим, милости просим! За чем пожаловали? Быть может, что-нибудь ищете? – высоким, похожим на детский голосом спросил он и, взглянув на сумочку гостьи, добавил: – Или, наоборот, хотите продать?

– Спасибо, – рассеянно ответила девушка. – Я не знаю даже. Может быть, у вас найдется что-то про Лодыгина?

– Лодыгин есть! «Новая физика», первое издание. Томики, как говорится, жившие какой-то жизнью, то есть с историей.

Он поднял голову, отыскивая нужные книги, но Ярослава остановила его:

– Нет, мне про самого Лодыгина. От других людей. Про его жизнь вне науки.

Лавочник задумался и принялся накручивать прядку бороды на указательный палец.

– Такого не припомню. Две биографии есть, но вы, должно быть, знаете.

Ярослава кивнула. Она не хотела уходить без покупки, так как ей стало жаль хозяина, даже, скорее, саму лавку вместе с хозяином. Подумав с минуту, девушка произнесла:

– Скажите, а про купечество? Про то, как все устроено: торговля, деньги, банки. И чтобы было про корабли. То есть космическая торговля.

– Охотно помогу!

Нужная книга стояла в дальнем шкафу на верхней полке. Лавочник подтащил из угла хлипкую стремянку и, причитая что-то вполголоса, взобрался на нее. Высоты не хватало. Он поднялся на мыски, кончиками пальцев дотянулся до темно-бордового корешка с узором и ловко подцепил добычу. Опасно раскачиваясь на ступеньках, может быть, с нарочным умыслом не то повеселить, не то напугать гостью, он спустился назад.

– Вот.

Он провел рукой по переплету, развернул книгу наоборот и вручил девушке изящный томик сотни в четыре страниц.

– Пожалуйте: «Купечество и космос» Афанасия Старгородского!

* * *

До вечера Ярослава читала. Она спустилась на ужин и старалась даже быть веселее обычного и принимать участие в разговоре, который в силу как-то естественно установившейся традиции вели Анна Константиновна и Коршун. Вернувшись в комнаты, Ярослава продолжила книгу и закрыла ее только во втором часу.

Ей хотелось и не хотелось плакать, вспоминалось все, что произошло за день. Сон не шел. Она снова зажгла свет, попробовала читать. Затем позвала свою горничную Анфису и попросила ее сделать топленое молоко с медом и мускатным орехом. Известное средство подействовало наилучшим образом – девушка наконец заснула и проспала на удивление спокойным сном до полудня.

3. Господин-палатник

Охранная палата, к которой принадлежал Илья Коршун, к концу XXIX столетия вступала в период расцвета своего могущества. Растущей империи требовался порядок и еще раз порядок, и устанавливался он государевой рукой через Департамент полиции, который, по свидетельству современников, «разросся немилосердно и поедал уйму денег». Покойный министр Аннимир Олегович Вихрев еще в начале 2830-х предложил способствовать развитию частной охраны, которая, по его мнению, должна была обезопасить торговлю, дать купечеству, особенно первой гильдии, возможность самостоятельно защищать себя и свои предприятия. Противники Вихрева считали, что это дурно скажется на государстве, поскольку вселит людям мысль о неспособности полиции справляться со своей работой.

Финансовый кризис, пришедшийся на те годы, а также разгул преступности на дальних планетах, которому денежные беды всегда способствуют, подталкивали Государственный совет к поиску решения. В планетарные полицейские управления шли служить неохотно, земные чины делали все возможное, чтобы избежать назначения в новые миры, и повышенное жалованье не сильно помогало. В тех же полицейских управлениях, которые состояли по большей части из местных, происходило много дурного, о чем нескоро узнавали или не узнавали вовсе.

Здесь стоит вспомнить, что Высочайший указ 2761 года ужесточил правила выдачи разрешений на покупку оружия гражданскими, а право на ношение окончательно закреплялось за избранными категориями, в которые поселенцы и купечество не входили. Разумеется, на то были весьма серьезные причины, выходящие за установленные автором границы данного повествования и определенные им в другую книгу, но вместе с полезным действием названный указ разоружил бесчисленное множество разных малых конторок, занимавшихся охраной магазинов, фабрик, заводов, доходных домов и богатых частных владений. Беспристрастные холодные цифры в таблицах учета совершенных преступлений, набежавшие за следующие N-дцать лет, ясно показали, что в механизме империи недостает одного звена. Так родилась Охранная палата.

Положили, что в своей деятельности это учреждение самостоятельно назначает цены за услуги и несет ответственность за их надлежащее исполнение. Распорядители через секретарей ведали делами, набирали охранителей. Над распорядителями стояли старшие распорядители, среди которых выделяли общим открытым выбором трех советников – обычно по старшинству, то есть по возрасту. Советники же отвечали напрямую перед министром внутренних дел.

Охранители, господа-палатники, как их называли в народе, отбирались со всей строгостью. Они стали проходить особую подготовку, и вскоре оказалось, что в деле своем превосходят навыками полицейских и армию. Так охранители появились при дворе. Доверие к ним выросло после памятного покушения 2860 года, когда двое охранителей спасли жизнь императора.

По разным случаям – визитам на дальние планеты, торжествам и так далее – из свободных от контракта охранителей Пятое делопроизводство департамента полиции набирало дополнительно людей. Читатель догадывается, что к такой службе Охранная палата относилась, что называется, приоритетно, поскольку получала тем самым не только гонорар (он был, конечно, меньше, чем от иных торговцев или фабрикантов), но и благосклонность больших чинов и оправдание своего особого положения.

Охранитель Коршун получил в ночь на понедельник следующее послание от своего распорядителя: «Государь мой, Илья Матвеевич! Ваша безупречная работа с постоянным клиентом делает честь Палате. Мы находим такое сотрудничество наиболее благоприятным во всех смыслах и заслуживающим уважения и содействия. Однако обстоятельства вынуждают меня отвлечь Вас и обратиться за помощью. Ваши знания о Марсе и опыт, полученный на этой планете за последние годы, стали бы огромным подспорьем в одной весьма деликатной работе, нам порученной…» Распорядитель просил ответить немедленно.

Коршун связался с Остроумовым.

– Конечно, езжай, Илья. И так я тебя сверх работы попросил, теперь неловко, – улыбнулся купец с экрана машинки.

– Займет неделю. Могу порекомендовать на это время другого человека.

– Я думаю, это лишнее, нет?

– Может быть, может быть, – в своей обычной манере ответил Коршун. – Я все же перешлю вам его карточку. Вполне достойный человек. Он будет свободен в эту неделю.

– Добро!

* * *

Во втором часу дня Анна Константиновна выехала на прием к своей дальней родственнице. Не было дома и Ольги. Консилий Никитич пересказывал поднявшейся поздно Ярославе утренние известия.

– Илья Матвеевич также уехали, с рассветом еще, – добавил он в конце.

– Как уехал?

– Срочное какое-то у них дело. Прошу прощения, не ведаю подробностей.

Ярослава собиралась попросить Коршуна о новом походе в тир. Ей понравилась стрельба, а кроме того, хотелось узнать побольше об этом человеке, о том, какими делами он занимается, о его отношении к космосу и прочее и прочее. Девушка проснулась с этим планом в голове и теперь была расстроена. Не в состоянии заниматься, она вышла во внутренний сад, потом снова вернулась в дом.

Ей вдруг захотелось заглянуть в гостевую комнату, занимаемую Коршуном, и девушка направилась в левое крыло. Двери были распахнуты настежь, мебель укрыта чехлами. Глаша, домовой автомат, быстрыми точными движениями домывала окно.

– Так они уехали, сударыня, – ответила она на вопрос Ярославы. – Рано утром. Спешили, – добавила она.

– Я думала, уехал – значит, только на сегодня, по делам. На сколько же?

– Этого не знаю, сударыня. Должно быть, скоро не вернутся.

– А скажи, кто он такой? Ты знаешь? Ведь ты прислуживала ему. Чем он обычно занимался?

Глаша замерла на полудвижении и быстро произнесла:

– Деловой человек. Работал с бумагами. Больше мне говорить не велено.

Затем она будто оттаяла, наклонила свою не по-человечески изящную головку и прибавила:

– Простите, сударыня, я ничего, кажется, не знаю.

Ярослава оставила ее. «Кто же он такой? – думала девушка. – Эти странные ответы – автоматам как будто запретили о нем говорить».

Она приказала сделать молочный десерт и, сидя у окна в малой столовой и добывая ложечкой с инициалами «Я. О.» (прихоть отца, милая ей) непокорные ягодки, листала экран за экраном на машинке с целью найти в междусети что-нибудь о Коршуне. Упоминался таинственный торговец лишь раз, в записях купцов второй гильдии. «Но что же он за купец, если не ведет страницы и не делает рекламу в межсети?» Ярослава удивленно смотрела на фотографию личной карточки на гильдейской странице. «Да, это он. Никаких сомнений. Но нет ничего, даже даты рождения… Что, если…» В голове ее начали рождаться разные фантастические теории. «Может быть, он контрабандист? Но я не поверю, что папа имеет с таким дело. Никогда… Или он не знает?.. А вдруг он шпион? Тогда понятно, почему он хорошо стреляет».

Ярослава не хотела видеть Коршуна принадлежащим к чему-либо дурному. Тем не менее версия шпиона казалась девушке наиболее возможной. Читая наугад открытые странички про шпионов, она наткнулась взглядом на слово «контршпион». Контршпионы борются с вражескими шпионами – это совпадало вполне с желаниями души, и девушка приняла без колебаний новую теорию.

4. Особый человек

Ярослава никогда не читала книг про шпионов, и неожиданное увлечение одарило девушку тем литературным богатством, какое сходит на нас в виде нетронутых еще знаменитых произведений – открытий, дождавшихся своей минуты, чтобы предстать перед новым читателем во всем своем блеске и тем самым подтвердить репутацию шедевра.

В другое время и в младые годы книги эти надолго составили бы достаточную пищу для богатого воображения девушки, но теперь ей было этого мало. В том возрасте, в каком находилась Ярослава, человеку уже недостаточно представлять, ждать, надеяться. Он хочет участвовать. На следующий день девушка направилась в тир, в который ходили они с Коршуном.

Тот же смотритель, оторвавшись от газеты, поднял на Ярославу глаза. Он сразу узнал недавнюю посетительницу.

– Доброе утро, сударыня. Чем могу помочь?

– Я хотела бы пострелять из револьвера. Вот документы.

Смотритель протянул руку за кодосчетом^[13], но взял приборчик так неловко, что тот, выскочив из его руки, повис под стойкой на пестром витом шнуре. Старик шумно выдохнул в усы и полез доставать его. Поднеся прибор к машинке Ярославы, щелкнув кнопкой и взглянув на экран, он повернулся к девушке и произнес:

– Прошу простить, вынужден вам отказать-с.

– Почему?

– Сударыня, у вас нет разрешения, а в клубе вы не состоите.

– Но в прошлый раз…

– Вы были в прошлый раз с особым человеком.

– С особым? – переспросила девушка, почувствовав внутри приятный холодок от такого поворота. – Что же в нем такого особого?

– Вы не знаете?

Старик нахмурился, сжал губы, быстро взглянул в сторону, затем снова на Ярославу.

– Всамделе, вы не знаете… Так-с. Ну-с, ничего.

Старик посчитал в тот раз, что девушка и есть наниматель Коршуна. Он ошибся и теперь, сказав лишнее, был испуган. Московский стрелковый клуб принадлежал Охранной палате, и от его служащих требовалось строгое соблюдение некоторых правил, писаных и неписаных.

– Так что же в нем особого? Скажите мне, – повторила Ярослава, увидев растерянность смотрителя. – Или это тайна? – добавила она полушепотом.

– Ничего-с, – замотал головой старик, – обычный любитель.

– Зачем тогда вы сказали, что он особый?

– Вам послышалось. Каждый клиент у нас особый. Да-с, это наш особый клиент!

– Как получить разрешение? – спросила Ярослава твердо.

– Вы хотите разрешение? Понятно-с…

Он прикусил ус, посмотрел вверх, как будто там сидит суфлер с написанными ответами.

– Что ж, надобно сдать экзамен, а для этого надобно заниматься с инструктором и прочее и прочее. Сударыня, это очень непросто.

– Но ведь многие ходят стрелять. В киногазете показывали, как соревнуются мальчики из кадетского. Значит, не так и сложно? У меня хорошо получалось… Мне так кажется.

– Я говорю, непросто.

– А охотники? Они тоже сдают эти ваши экзамены?

Смотритель откашлялся.

– Сударыня! Вы же совсем ничего не понимаете! Вы просто молоды. И на самом деле вам это не нужно. Ну привели вас один раз, чтобы впечатление произвести… Сходите лучше в ресторан!

Ярослава сжала губы и накинула сумочку на плечо.

– Я пойду в другой тир, вот и все.

Смотритель хмуро посмотрел ей вслед. Он, может быть, жалел, что говорил не слишком обходительно, но при этом ему удобнее всего было обвинить именно девушку во всех будущих неприятностях, которые, как он думал, теперь неизбежны. Его щеки покраснели от волнения, и на лбу, над морщинами, выступили капельки пота.

5. «Царевич Василий»

Получив отказ в Шапочном переулке, Ярослава, как и обещала несговорчивому смотрителю, отправилась в другое заведение. Выбор девушки был случаен и привел ее в известное место, расположенное в Неопалимовском переулке за Смоленским бульваром.

Клуб «Царевич Василий» занимал отдельное здание, весьма примечательное своей баженовской архитектурой: рельефной краснокирпичной кладкой с украшениями из белого камня, стрельчатыми арками, готическими башенками по углам плоской крыши, на которой располагалась открытая терраса. В подвальных залах, отделанных весьма роскошно, устроены были семь галерей для стрельбы по мишеням. На первом этаже размещались комнаты для гостей, на втором – трактирный зал и биллиардная.

Лакей-привратник, костюм которого напоминал стрелецкий наряд из далекого прошлого, провел Ярославу в просторную переднюю. Смотритель, высокий статный мужчина средних лет в серой тройке, при галстуке-бабочке и в очках с тонкой круглой оправой, весьма идущих ему, встретил девушку тепло и к ее желанию отнесся с пониманием. Это даже удивило Ярославу, из первого своего опыта сложившую мнение, будто бы женщинам в подобных заведениях не рады.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Я сразу понял, что это вы нам изволили написать. И хорошо! Пройдемте сразу в гостиную. Федор Архипович, который будет вас обучать, скоро подойдет. А пока что позвольте заказать вам чай или кофей? У нас делают чудеснейший кофей!

В просторной уютной гостиной, под разного рода таксидермическими шедеврами, старинными ружьями, пистолетами и шпагами, украшающими стены, заседали за карточным столом четверо мужчин. Увидев молодую даму, они тут же притихли. Легко понять ту неловкость, которую испытала Ярослава, осознав, что оказалась в мужском и по виду, и по своей сути клубе. Смотритель несколько церемонно всех представил. Ярослава растерянно улыбалась, столь же растерянно протягивала руку, здороваясь с незнакомыми людьми, чьи имена не смогла запомнить от волнения, и молилась про себя о том, чтобы смотритель остался здесь, с ней, по крайней мере до появления наставника-учителя-тренера – она уж позабыла, как называется эта должность.

К счастью, так и произошло, и после короткой беседы, несколько успокоившей девушку, она была передана в руки инструктора Федора Архиповича, чему обрадовалась, словно ученик, переходящий из нелюбимого класса в любимый.

Занимались они в тот день около часа. Инструктор, пожилой отставной офицер, всячески подбадривал девушку, рассказывал шутки и истории, снабдил Ярославу отпечатанными специально для клуба пособиями с теорией для экзамена… и не продвинулся нисколько со своей ученицей в стрельбе.

Стрелять у Ярославы не получалось, точнее, не получалось попадать в цель. Каждый раз она со страхом ждала выстрела, зажмуривалась, напрягая руки, медленно подводила крючок к тому положению, за которым он освобождает боевую пружину и револьвер, изрыгая огонь и грохот, больно ударяет в руку и бросается вверх. О правильной стойке и положении рук сказано было мало или ничего, а вместо этого Федор Архипович утешал Ярославу:

– Стрельба есть простое повторенье. Вот мы, желторотые, тоже, понимаете, лепили в «молоко» – и что? Правильно! Ежедневные упражнения! И привыкли. Армия есть не изучение, а привыкание. Любой привыкает – привыкнете и вы.

Сколько на такое привыкание потребуется времени, Федор Архипович не говорил.

Экзамен предлагалось проходить здесь же, и девушка, через неделю знавшая теорию наизусть и сносно разбиравшая и собиравшая тяжелый строевой «Гольтяков», решила держать испытание. Она сама не понимала, отчего спешит. Ей хотелось как можно быстрее заполучить заветный вензель на экран своей машинки, и это устремление до того овладело ею, что не давало спокойно спать.

Мать, заметившая, что старшая дочь ездит куда-то каждое утро, в один из дней спросила Ярославу о цели этих поездок, впрочем совершенно не сомневаясь в ней, а скорее предполагая услышать что-нибудь приятное о хороших знакомствах, дамских или научных клубах и тому подобном. Ярослава соврала ей. Она, не потерявшись ни на секунду, рассказала, что посещает снова астрономический клуб. Ей сразу стало совестно. Она раскаивалась в своем нелепом и ненужном обмане и вместе с тем понимала, что теперь не сможет сознаться в нем: она никогда раньше не обманывала родителей.

6. Награда смелых

Страхи и переживания купца оказались напрасными. Вместе с казаками офицеры Корпуса, археологи и палеонтологи трое суток обследовали пещеры. Составлены были карты. Кости, найденные остроумовским горным мастером, оказались останками древнего обитателя планеты. По словам маленького юркого профессора, восхищавшегося буквально всем, до чего дотягивались его руки, при жизни найденное существо походило на большого ленивца.

– Череп его напоминает человеческий. Но это не глазницы! Не глаз-ни-цы! Это ноздри! А глаза вот здесь, на месте ушей! Смотрите, смотрите! Да, и вы спросите, где же тогда уши? Их нет! Зачем ему уши, коли он – вот и вот – умеет чувствовать, как мышь летучая?.. Ну, положим, это пока ги-по-те-за.

– И что, ваш ленивец сам себя замуровал? – прищурившись, спрашивал профессора Каретников, примкнувший к партии на правах представителя купца и первооткрывателя.

– Представьте себе, сам! И на Земле достаточно имеется среди животных искусных строителей. Или вспомните андромедианских солеедов и их дворцы. Я предположу, что наш экземпляр готовился к спячке. А может быть, к неизвестным метаморфозам тела. Это бывает не только у насекомых. Головастик и лягушка – два совершенно разных живых существа.

В коллегии пока не спешили объявлять что-либо твердо, но Остроумова заверили, что никак его строительству не препятствуют и угрозы не находят, а в случае появления таковой будут ему оказаны всяческая помощь и защита. Кроме того, купец мог рассчитывать на все карты и результаты сейсмологических и прочих исследований, что иначе потребовало бы изрядного количества времени и денег. Таким образом, происшествие, которое при определенном ходе грозило уничтожить все остроумовское начинание или создать купцу великие долги, напротив, оказалось благим.

Как и предполагал Ермаков, освоение планеты приняло особый, скорый характер. К востоку от реки Студено́й, по самому большому ее притоку, расположился лагерь Императорской академии. Город, существовавший до того времени только на картах и планах, притянул к себе усилия многих людей, и через искривитель проходило порой по несколько кораблей за день. Для Остроумова это означало большие возможности в смысле экономии, и он истово предался купеческим заботам, замечая с удовольствием из оконца своего скромного раскладного домика появляющиеся на фоне синей и пурпурной листвы и мшистых холмов очертания корпусов усадьбы и фабрики.

Перед обедом он стал брать с собой на короткую прогулку Герасима, давал тому машинку и записывал для жены большие послания.

– Знаешь, – говорил он, вдыхая становящийся уже немного родным воздух планеты, – поначалу здесь дико и страшно. Потому что нас мало, а планета огромна. Что за тем камнем? И в том лесу, и далее, и далее? Неведомо! Потом появляется первый заборчик, первая дорожка. Ты не представляешь, до чего это важно здесь, в новом мире! Заборчик! И ясно, что никого этот заборчик не остановит, но на душе покой: уже немного управляешь ты положением, перестраиваешь, обживаешь. От сих до сих – твоя земля, знакомая тропка, деревце… Насобирал я вам подарков, а еще от Ермолая Тимофеевича, атамана станичного, кое-что будет. Уж скоро прилечу, три денька потерпеть. Видишь, обыкновенным дело становится.

Купец умалчивал о том, что обыкновенным это дело не может быть само по себе, а только при наличии достаточных денег. А он пока лишь тратил…

* * *

Вскоре была обустроена временная лаборатория, и Остроумов с Акулем и двумя мастерами принялись за анализ чистых образцов, набранных в пещерах после первых бурений. Работалось на новом оборудовании легко, и талант Остроумова в этих, казалось бы, должных его тормозить условиях проявился вполне – за несколько дней купец провел множество опытов по очистке и концентрации и составил примерные композиции. Купец понимал, что сочетать эти воды с привычными веществами будет делом затруднительным. И вместе с тем он ясно видел, что чудесный дар пещер самодостаточен и убедителен даже в первозданном виде, требуется лишь закрепить его, немного усилить, продлить… И он стал искать это, привлекая достижения химической науки.

К вящей радости Остроумова, один из мастеров, Ситников, нашел возле ручья растение, листья которого, будучи хорошенько растерты в руках, издают аромат, напоминающий османтус. На сбор голубоватых листьев с ярко-зелеными прожилками и оранжевыми точками были посланы автоматы. Первая экстракция поразила Остроумова, а еще больше Акуля, который считался большим знатоком по части османтуса и вообще душистых веществ из Китая. Мягкое велюровое звучание было удивительно утонченным и чистым.

– И жаль, – сокрушался Остроумов за ужином, – что у нас нет возможности сейчас же собрать экспедицию! Здесь есть что изучать! Господа мои, я не могу поверить, что мы здесь первые!

– Вашей мудростью и вашим старанием, Владимир Ростиславович, – радуясь вместе с купцом, отвечал Акуль.

Никто не говорил этого вслух, однако и мастера, и купец чувствовали, что оказаться первыми не значило победить. Битва за планету только начиналась.

7. Контршпион

Пятнадцатого августа Ярослава Остроумова, без ошибок ответив на вопросы экзамена, провалила стрелковые упражнения, не набрав и половины необходимого количества баллов. Федор Архипович в прежней манере успокаивал ее, убеждал, что нужно три-четыре месяца, чтобы овладеть этим замысловатым спортом. Его слова противоречили тому, что девушка находила в междусети. Там писали, что каждый второй спотыкается на вопросах, а попасть в большую мишень якобы вовсе не сложно. Ярославу задела неудача. Противоположно тому характеру, который подозревали в ней окружающие, девушка возвращалась с экзамена с горящими глазами и громко стучащим сердцем, скрывавшим решимость добиться своего.

Дом встретил ее неожиданным известием: Коршун вернулся. Ярослава велела своей горничной сразу же передать ей эту новость, но Анфиса ничего не сообщила, и девушка рассердилась на автомат:

– Я же просила сразу написать!

– Прошу извинить, госпожа, это моя ошибка.

– Где он?

– Беседуют с Владимиром Ростиславовичем.

– У папы в кабинете?

– Да, госпожа, в кабинете.

– Ну хорошо… Ты, кстати, опять стала говорить мне «госпожа». А надо «сударыня».

– Как пожелаете.

– Анфиса! Да что с тобой сегодня? Пойди в мои комнаты, после разберемся.

– Слушаюсь, сударыня.

Ярослава поднялась на второй этаж, прошла в правое крыло. У двери отцовского кабинета стояли Герасим и автомат, которого Ярослава не знала. Одет новый автомат был в серый прямой костюм, какие носят лакеи. Лицо его было красивым, но слишком правильным, глаза – ярко-голубыми. Он был выше Герасима и шире его в плечах, то есть фигурой походил на старые модели.

– Велели не беспокоить, – пояснил Герасим.

– Давно он… давно Илья Матвеевич вернулся? – спросила девушка, с недоверием поглядывая на новый автомат.

– Час с четвертью, как прибыли.

– Не говорил он, останется ли?

– Сие известно. Уедет тотчас. Мобиль его ждет.

– Вот как, – с досадой произнесла Ярослава. – Пришлешь мне сообщение, когда закончат.

Девушка развернулась и направилась к себе в комнаты.

* * *

Остроумов сидел в кресле, склонившись вправо и подложив кулак под щеку. Он не замечал неудобства своей позы. Взгляд его был направлен на аккуратные ряды книг, отдыхающих за стеклом в тишине глубоких полок.

Купец получил от Арброка угрожающее письмо и был одновременно потерян и зол.

– Илья, как ты считаешь, у Арброка ко мне личная неприязнь?

– У меня нет информации, Владимир Ростиславович. Вы помните, мы дважды пробовали.

– Да-да. Но что ты сам думаешь? Что означает его письмо?

Купец выпрямился, развернул злополучный листок и прочел вслух то, что уже знали и он, и Коршун: «И рукотворный сад угаснет, и опустеет дом. Цветы, недавно окруженные заботой и любовью, зачахнут и падут. Приду тогда их навестить и на планете дальней – хлопот я лишних не боюсь».

– «Хрустальные грезы», – прибавил Остроумов. – Его самый успешный аромат. На бумаге. Словно подпись. И сразу я получаю второе известие: неподалеку от меня на Сиренее теперь владения Арброка! Господи! Что ему надо, Илья?

– Самый простой вариант – запугать, чтобы забрать пещеры. Насколько велики могут быть доходы от месторождения?

Купец погладил бороду, раздумывая.

– Даже не знаю… Нет, невозможно пока сказать, поскольку это новизна, которую не с чем сравнить.

– То есть очевидных богатств, какой-нибудь золотой лихорадки пока не намечается?

Остроумов медленно качнул головой.

– Очевидных – нет. Неочевидных – возможно. Если Арброк знает про источники и знает, что обнаружил Ермаков, то, будучи деловым человеком, он, несомненно, понимает все перспективы.

– Вы не позволите взглянуть еще раз?

Купец протянул охраннику сложенный вдвое листок. Минуту Коршун изучал выведенные толстым пером буквы, затем вернул послание Остроумову.

– Могу предположить, что Арброк нервничал, когда писал эти слова. Либо нервничал тот, кто их писал от его имени.

– От его имени? Нет… То есть… А зачем? Кому это нужно?

– Я не утверждаю, что писал другой человек. Просто нужно просчитывать все возможные варианты.

– Допустим, Арброк нервничал. Тогда что получается?

– Это не деньги, а что-то личное против вас. Вы рассказали, что в плане финансов дело Арброка безупречно. Как я понимаю, он очень богат или, скажем так, устойчиво и избыточно богат. Успешные люди стремятся к тому, чтобы как можно меньше переживать о деньгах. В этом смысл успеха, нет?

– Это правда.

– Значит, это личное. У вас нет никаких предположений?

– Никаких. Разве что Марс, где мы не сразу сдались. Но ведь мне сказали, что на этом все. Что я ухожу с Марса – и все!

Остроумов достал платок, промокнул губы, трижды медленно вдохнул и выдохнул. Раздалась мелодия звонка, и купец резким движением смахнул фотокарточку звонящего к красной стороне экрана, сбрасывая вызов.

– Если мы с тобой полетим, что будет здесь? Опасно здесь?

– Вероятность, что он станет действовать против вас на Земле, тем более в Москве, невелика… Впрочем, все может резко измениться.

– Я этого и боюсь.

– Владимир Ростиславович, чтобы действительно защитить вашу семью, охранитель должен быть у каждого. Или же придется не покидать усадьбу. Но вы против таких мер.

Остроумов промолчал, затем протянул руку, взял небольшую черную подушку с золотыми аистами, подложил ее под шею и закрыл глаза.

– Илья, как рука?

– Мало влияет на мои возможности. Однако, учитывая серьезность ситуации, я бы порекомендовал на Сиренею второго человека. И хотя бы одного оставить на Земле.

– Охранный автомат бесполезен?

– Иногда полезен, а иногда и опасен. В данный момент лучше, чтобы он был здесь. Между прочим, вы теперь его хозяин. Я подключил к нему остальных домовых. Среди автоматов у него наивысший уровень.

– Это становится слишком сложно для меня.

Остроумов прижал кулак ко лбу и посмотрел вниз, на паркет. Правильные узоры, углы и линии составляли контраст с его душой и течением дел. Он снова перенес взгляд на шкаф с книгами, вспомнил о чем-то, тотчас потерял мысль, вздохнул и посмотрел на Коршуна.

– Ты сейчас в больницу?

– Да. У вас буду в девятом часу вечера.

Остроумов хотел проводить его, но Коршун, видя переживания купца, отказался.

– Ах да, Илья! Как его звать-то? – спохватился Остроумов, когда охранник уже выходил в коридор.

– Дайте ему любое имя. Пока есть только номер, он указан в карточке.

* * *

Быстрым шагом Коршун направился к выходу. Через стекла парадных дверей он заметил возле мобиля фигуру Ярославы.

– Добрый день. Что вы здесь делаете? – спросил он, подойдя к машине.

– Добрый день! Вы уезжаете?

– Я должен ехать.

– Илья Матвеевич, могу я попросить вас помочь мне? Научите меня стрелять. Так хорошо, чтобы сдать экзамен.

– Это будет затруднительно, – ответил Коршун.

Речь его стала чуть торопливой, в ней впервые появились нотки раздражения.

– Я постараюсь!

Девушка смотрела на него полными надежды глазами. В руках ее была соломенная шляпка, края которой ее пальцы машинально заворачивали трубочкой, затем расправляли обратно.

– Поверьте мне! С вами я смогу!

– Это будет затруднительно для меня, – уточнил Коршун.

– Почему?

– Дела требуют времени и внимания. Простите.

Он поклонился и протянул руку к двери.

– Илья Матвеевич! Вы контршпион?

Повисла пауза. Вдоль Якиманки пролетел автожир. Звук винтов смешался с шумом мобилей и исчез за домами.

– Кто, простите?

– Контршпион. Который ищет вражеских шпионов.

– Нет, я не контршпион.

– Тогда кто вы?

Коршун посмотрел на дом. У колонн стоял лакей, на карнизе портика крутили головами голуби.

– Ярослава Владимировна, вы ставите нас обоих в неудобное положение. Продолжим вечером, когда я вернусь.

Он снова поклонился, коротко и резко, и открыл дверь.

– Вы будете вечером?

– Да. Прошу простить.

Небольшой черный мобиль тронулся, вывернул на дорогу и вскоре пропал из виду.

8. Правда

Ранение Коршун получил на Марсе. Вызванный сначала в качестве консультанта, он по стечению обстоятельств оказался одним из четверки охранителей, отвечавших за визит в Земельград одной высокопоставленной особы. Покушение произошло ночью в гостинице «Фобос». Двое охранителей были убиты. Коршун прикрывал, пока четвертый номер выводил охраняемого подготовленным заранее путем. В газетах и междусети происшествие представлялось как перестрелка земельградских шаек, настоящая история была известна немногим.

Правая рука Коршуна, будь она прооперирована обычным в таких случаях образом, потребовала бы серьезного восстановления, время на которое он отвести не мог. В Сергиевом Посаде практиковал известный хирург-экспериментатор Разбижин, и охранник решил довериться ему и его микроскопическим автоматам.

Пока мобиль, управляемый молчаливым лысым извозчиком, спешил выбраться на Ярославское шоссе, Коршун размышлял. Он был в затруднении и никак не мог решить, следует ли передать Остроумову разговор с Ярославой. Наконец он достал машинку и нажал на номер купца…

* * *

– Володя, ты так ничего и не ел?

Анна Константиновна смотрела на супруга. Глаза ее выражали понимание, участие и вместе с тем тревогу. Она удерживала себя от вопросов, которых накопилось достаточно, стараясь никак не мешать.

– Я приказала пироги делать. Скоро уже будут. Удобно и в кабинете…

– Не хочу, – ответил, вздохнув, Остроумов.

Он посмотрел на угловую башенку. Вспугнутая будто его вниманием, с нее взлетела пара голубей, и купец долго провожал взглядом птиц, пока те не стали спускаться и не скрылись где-то на другой стороне Якиманки.

– Не волнуйся за меня. Просто много дел.

Они стояли в садике у резной лавки под вишневым деревом, которое купец сам выбирал и сажал. Из зала, где стоял рояль, долетали до них звуки музыки: Ольга повторяла свой урок.

В первый день августа она сообщила родителям, что хочет заниматься музыкой серьезно, только не как исполнитель, а как композитор. Неожиданную, но приятную просьбу дочери исполнили тотчас же, и особняк на Якиманке стал посещать трижды в неделю добрый седовласый старик Михаил Фабианович Сурков.

– Чудак, оставивший кафедру и считающий, что музыка есть личное и невозможное для массовой педагогики, – так характеризовал его Трофим Аркадьевич, к которому обратился за советом купец. – Они поладят, точно. Будет большой толк.

– Знаешь, голубушка, а давай-ка пироги! Я в столовую спущусь, только довершу кое-что. – Остроумов постарался улыбнуться. – Автомат новый еще приведу представиться. Зовут Гордей.

Чтобы не потревожить Ольгу, купец прошел к дальнему крылу и поднялся по лестнице, которой пользовалась прислуга.

– Гера, позови Славу ко мне, – приказал он через машинку своему камердинеру.

* * *

Подходя к дверям отцовского кабинета, Ярослава была уверена, что разговор зайдет о Коршуне, а может быть, о ее увлечении стрельбой, о неправде, сказанной матери. Последнее было страшнее всего: «На прочее я имею какое-то право, но зачем же я лгала!» – корила себя девушка. Как бы хотела она вернуться назад во времени и не сказать ту ложь!

– Дочь моя, – начал сразу Остроумов теми словами, которые означали серьезный разговор, – я хочу попросить тебя не передавать маме то, что я сейчас скажу. Я боюсь за ее здоровье и не хочу волновать. Я не могу иначе, понимаешь?

Ярослава, слушавшая так, как слушает ребенок перед неизбежным наказанием, поняла вдруг, что отец вызвал ее не для того. Он искал поддержки.

– Коршун Илья Матвеевич… он мой личный охранник.

– Охранник?

Ярослава от волнения никак не могла понять истинное значение услышанного.

– Да. Понимаешь…

Остроумов подыскивал слова, медлил. «Да ведь не ребенок она, в самом деле!» – подумал он и продолжил:

– Быть купцом не так просто. Опасности серьезнее, чем хотелось бы. Деньги большие, и люди идут на многое.

Девушка не знала, что ответить, и только кивала.

– Илье ты можешь доверять совершенно. Не сомневайся в нем. Он защищает сейчас всех нас.

– Но от кого?

Остроумов вздохнул.

– Есть люди. Разные.

Ярослава снова кивнула, хотя толком не понимала, что именно происходит. И поскольку информации было так мало или она приходила к ней намеками и полунамеками, воображение девушки рисовало картину более ясную, но мрачную, подобную всему тому, что встречалось ей в литературе.

Отец подошел и положил ей руку на плечо.

– Слава, пожалуйста, давай будем сейчас, в ближайшее время, особенно осторожны.

Он кивнул, и Ярослава кивнула в ответ.

– Я, кстати, очень рад, что ты занялась стрельбой.

– Правда? Значит, мне можно ходить с Ильей Матвеевичем в тир?

– Только если он не станет возражать. Договорились?

– Хорошо!

* * *

Вечером Ярослава с особой легкой улыбкой и блестящими глазами рассказывала о полных чудесных открытий часах уходящего дня Анфисе. Девушка задавала горничной вопросы, которые, она знала, поставят ее автомат в тупик и приведут, скорее всего, к обычному «не могу знать», но этого она и желала.

– Анфи, как ты находишь Илью Матвеевича? Вот скажи, он кажется тебе добрым?

– Не могу знать, сударыня.

– Ну а с автоматами он какой? Мягкий ли, строгий ли?

– Нам не положено оценивать господ, сударыня. Простите меня.

– Но мне это стало очень интересно. Ты ведь знаешь все, что знают другие. – Она имела в виду домовые автоматы.

– В меру дозволенного мне, – кивнула Анфиса, совершенно как смущенный чем-то человек.

– Возьми стул, сядь.

Ярослава взяла с полки модель космического корабля и тоже села за стол.

– Если бы то, что я спросила, оказалось важным для меня… нет, скажем, важным для моего здоровья, – про себя девушка одновременно оправдала это слово так: «Я имела в виду здоровье сердечное, а она поймет как сумеет, в том нет моей вины», – то что тогда? Ты рассказала бы?

Горничная-автомат, услышав, что речь идет о здоровье человека, последовала заложенной в ней программе и ответила сразу:

– Да, сударыня.

– Так расскажи, потому что это важно. Я хочу знать, а от незнания стану мучиться и могу заболеть. Как он обходится с автоматами?

– Илья Матвеевич требовательны. Просят доложить, когда приказание исполнено. Проверяют и нам говорят проверять друг за другом.

Она замолчала, не зная, что еще может относиться к вопросу и что она должна сообщить. В таких случаях автоматы ожидают подсказки человека и – по крайней мере, современные модели – весьма изящно показывают позой и выражением лица сказанное ожидание.

– Бывают от него грубые слова? Громкий голос?

– Нет, сударыня, никогда.

– А если кто-нибудь из вас ошибается? Как он сердится?

Девушка придвинулась к Анфисе, пристально глядя в ее глаза-камеры – в сущности довольно человеческие глаза, большие и красивые.

– Они никогда не сердятся. Напротив, всегда помогают нам исправиться.

– Я так и думала! – улыбнулась Ярослава. – В душе он очень добрый.

Она опасалась услышать противоположное, но если бы Анфиса стала утверждать, что Коршун круто обходится с автоматами, Ярослава начала бы его защищать: «Ну ничего ты не понимаешь в людях!»

9. Профессионал

Остроумов готовил новое отбытие на Сиренею с еще большей тщательностью, чем прежде. Схема, которую предложил Коршун, должна была сделать остроумовские владения менее уязвимыми, по крайней мере в смысле тех угроз, с которыми им уже пришлось иметь дело на Марсе. Для этого предстояло построить ограждение, снабдить его «глазами» и «ушами» – разными приспособлениями, которые использует в этих случаях Охранная палата, – подключить все к охранным автоматам. Коршун рассчитывал на четыре, минимум три автомата, однако приобрести сразу оказалось возможно только два.

– Изобразим, что их больше, – предложил охранник, когда они с Остроумовым обсуждали детали, склонившись над новой, только что отпечатанной картой.

– Это как же?

– Паре рабочих или лакеев я прикажу вести себя подобно охранным. Возьмем старую модель, пятьсот шестую. Они скелетами похожи и денег стоят небольших.

– Давай тогда их четыре или пять, раз недорогие. Или восемь!

– Владимир Ростиславович, это нельзя делать. Наша уловка станет очевидна: во сколько обошлись бы восемь-десять охранных?

– Да, ты прав… Слушай, Илья, а почему они такие дорогие? Настолько хороши?

– Насколько я понимаю, высокая цена объясняется отчасти тем, что требуется особый уровень безопасности программы. Согласитесь, будет большая проблема, если их взломают. Что до тела… Механически они похожи на линейных армейских, разве что легче броня и мощность процентов на двадцать убавлена.

– Значит, их можно вооружить?

– Нет, Владимир Ростиславович, увы, нет. Оружие дальнего боя запрещено. И для этого запрета есть причины. В том числе случаи, вам неизвестные.

– Понятно, – протянул Остроумов, покачав головой. – То есть против большого числа вооруженных людей…

– Незамеченными они не подойдут. Время будет на нашей стороне. И близость казачьей станицы. Я считаю это главным фактором. Жаль, расстояние чуть больше, чем хотелось бы. То, что вы познакомились с казаками и уже довольно дружны, ваша огромная заслуга.

– Я всегда считал, что доброта – лучшее оружие, – улыбнулся Остроумов.

* * *

Однако главным козырем Ильи Коршуна была информация. Охранная палата имела связи в Департаменте полиции, и странно было бы, если бы таковые не образовались, так как зачастую обе эти структуры работали совместно и отчитывались перед одними и теми же людьми. С другой стороны, в Департаменте существовали силы, считавшие, что Палата должна занимать по отношению к ним подчиненную позицию и превратиться в одно из многочисленных делопроизводств Департамента. В частности, именно так думал и говорил товарищ^[14] министра внутренних дел, заведующий полицией Игнатий Петрович Шебеко, однако при дворе оставались популярны идеи Вихрева, и Охранная палата сохраняла известную самостоятельность.

По той информации, которую Коршуну удалось получить, Арброк участвовал в большой политической игре, и участвовал вовсе не как успешный парфюмер. Это открытие многое меняло, и Коршун без промедлений отправился к своему распорядителю Кондратию Петровичу Гречишникову.

Встретились они в доме распорядителя. Сам по себе этот факт добавлял красок в становившуюся все более мрачной и таинственной картину происходящего. Хозяин сам встретил Коршуна, проводил его в каминную. При нем был автомат, которому тут же поручили запереть двери и встать у окон, занавешенных тяжелыми темно-синими шторами. Говорили при искусственном свете.

Кондратий Петрович был высоким худощавым человеком шестидесяти пяти лет, с сединой в волосах, с маленькой острой бородкой, без усов. Лицо у него было тоже худое, вытянутое, с большим прямым носом и выраженными морщинами, отделяющими совсем щеки ото рта и делающими его немного похожим на Щелкунчика, героя недавнего рисованного фильма^[15].

– У Арброка, очевидно, есть покровители там, – начал Гречишников.

– Вам известны имена этих покровителей? – спросил Коршун.

– Что вы! Я их не знаю. Если бы знал, поделился бы с вами сию же минуту. В конце концов, это вы рискуете жизнью.

– То есть примем только тот факт, что Арброк может быть несамостоятелен в своих действиях. Я сообщал о письме, которое получил мой патрон. Писавший его человек, по моему мнению, сильно нервничал. Если желаете, можете взглянуть, письмо при мне.

– Я не специалист в таких делах. Соглашусь с вашим заключением.

– Предположим, что письмо было отправлено по приказу неназванного покровителя или покровителей. Для нас, меня и патрона, это чрезвычайно плохо. Это означает, что высоко расположившийся человек использует весьма состоятельного купца и фабриканта в качестве инструмента для мести, причем объект мести несопоставим по капиталу и влиянию с первыми двумя.

– Звучит малоправдоподобно.

– В таком случае у Арброка сугубо личные мотивы и его покровители не связаны с происходящим.

– Они могут предоставить ему помощь в обмен на помощь в чем-то бо́льшем.

– Да, если только это не помешает достижению основной цели. Иначе самодеятельность Арброка становится опасной помехой. Мы можем это использовать.

– Весьма разумно. Однако мы не знаем всех действующих лиц. Вероятно, нам с вами не следует пробовать подняться на верхний уровень, назовем это так. Я хочу вас предупредить, государь мой, что Арброком и его покровителями занят Особый отдел департамента. С одной стороны, для вашей работы сие есть благо, вы, может быть, имеете незримую помощь от департамента. С другой стороны… Я не зря сказал «незримую»: ни мне, ни вам не дано знать планы департамента. Повторю: я понимаю всецело, что именно вы рискуете своей жизнью. Но такова особенность нашей работы, и, хотя в наших правилах стараться изучать и предвидеть, бывает так, что изучать опасно и следует положиться на свои навыки и волю Господа.

Распорядитель Охранной палаты Гречишников имел обыкновение сгущать краски – Коршун об этом знал. Однако сейчас слова его передавали положение достоверно. Он волновался, жалел об опасном контракте своего подответного, хотел успешного выполнения этого контракта и, как человек, наделенный сильным чувством самосохранения, хотел избежать для себя осложнений.

Именно после разговора с Гречишниковым Коршун окончательно утвердился в мысли, что по отношению к Остроумову Арброком движет какая-то личная обида. Человек уровня Арброка в этот исторический момент не стал бы выделять Остроумова из числа прочих купцов, стоящих на пути его монополии. Таким образом, задачу свою Коршун видел в том, чтобы защитить Остроумова и его семью до того момента, как департамент покончит с Арброком либо ограничит его возможности. «Месть – самое опасное, – думал охранник. – Она нелогична. Люди мстят, даже понимая, что идут к своей погибели». Ограниченный в средствах и способах, Коршун должен был играть партию неравным количеством фигур с невидимым соперником, который к тому же имел возможность привлечь на доску новые фигуры.

10. Болезнь Ольги

Восемнадцатого августа Остроумовы всей семьей собирались в театр, и купец строго-настрого запретил всем и самому себе отнимать этот день какими-либо делами.

В театре произошла его первая встреча с будущей супругой. Они любили одни и те же пьесы, и это сразу принесло в их зарождающуюся привязанность друг к другу общие, понятные обоим фразы и чувство близости взглядов на то, какой должна быть семья. В последние годы Остроумов погрузился в дела, много летал, начался марсианский проект, и на театр времени и сил не оставалось. Анна Константиновна ходила с подругами или одна, знала московскую афишу и даже выписывала театральный журнал, впрочем, особо его не читая. С возрастом вкусы ее изменились, и она стала чаще бывать на комедиях у Егорова-Муромского, чем в Доме Островского или в Большом.

Театр нравился и Ольге – другой театр, состоящий по отношению к родительским интересам в художественной конфронтации. Ее можно было увидеть на пьесах Буяржа, сидящей в первом ряду и будто впитывающей страдания актеров, участников долгих мрачных фантасмагорий. Теперь она согласилась пойти на «Бесприданницу» – чуть ли не античного возраста драму, которую любили ее родители, в ложу бельэтажа, и все только потому, что совестно было сделать то, что раньше она делала легко, – отказаться.

Однако театральный вечер не состоялся – накануне у Ольги поднялась температура. Девушке стало так плохо, что пришлось срочно послать за доктором. Тот, выслушав сбивчивый рассказ испуганной матери и учитывая жизненный анамнез Ольги, прибыл с помощницей-автоматом – новой моделью небольшого роста, которая несла два тяжелых чемодана: один – с рентгеновским прибором, второй – с анализатором крови. Их провели к Ольге. Доктор, высокий человек с русыми волосами, короткой бородой и внимательными глазами, смотрящими через изящные очки в тонкой золотой оправе, попросил оставить его с пациенткой. На половину часа угол дома погрузился в тишину, в которой возле двери Ольгиных комнат можно было расслышать жужжание медицинских машин.

Тимофей Сергеевич Сорокин стал семейным доктором Остроумовых два года назад. Не будет преувеличением сказать, что Ольга оказалась его самой сложной пациенткой. Она не позволяла себя осматривать, не желала проводить измерения, а во время первого визита Сорокина и вовсе обругала его нахалом, развратником и прогнала вон из комнат. При этом девушка болела часто. Предыдущий врач, Федор Ильич Щусильников, как-то умел находить с ней общий язык. Во многом это объяснялось тем, что Щусильников был с Ольгой с самого детства. Однако годы вынудили пожилого доктора уйти на покой, а продолжатель его дела был встречен, что называется, в штыки. После случая в «Пегасе» отношение Ольги к врачам и всему врачебному изменилось. Девушка более не упрямилась, а молча, подобно кукле-автомату, выполняла все указания, тихо переносила процедуры, отвечала на вопросы. Сорокин видел в ее меланхолическом душевном состоянии одну из причин общей слабости организма и поэтому помимо прочих обязательных препаратов решил назначить лекарство и по этому направлению.

Когда все манипуляции были завершены, доктор вышел поговорить с родителями. Ольга этого разговора не слышала: после инъекции она пребывала в состоянии успокоительного полусна.

– Есть признаки начинающегося воспалительного процесса в легких, – начал доктор, в естественной для врачей манере произнося тревожные слова спокойно и даже буднично.

– Насколько это опасно? – спросила Анна Константиновна.

– Само по себе неопасно, тем более мы начали лечение в нужное время, на ранних стадиях. Беспокоит другое: иммунитет девушки ослаблен, и если сравнить результаты анализов, взятых в конце мая, и сегодняшних, то либо восстановительная динамика слишком слаба, либо имел место новый сбой иммунной системы.

– Это не может быть какой-нибудь вирус? – спросил купец.

– Нет, тесты на вирусные частицы отрицательные.

– Хорошо… Это ведь хорошо?

– В определенной мере это позитивный результат. Я ставлю диагноз «пневмонит с патологическим процессом клеточного типа». Дарья, мой автомат, до завтрашнего вечера останется с Ольгой. Затем будет посещать вас дважды в день – ставить уколы, измерять жизненные показатели. В случае необходимости сразу вызывайте меня.

Анна Константиновна с тревогой посмотрела на прикрытую дверь.

– Так это все-таки опасно? А что значит «клеточного типа»? Это вроде опухоли?

– Опухоль? Нет, при чем здесь опухоль? Уверяю вас, прогноз благоприятный. Медицина обладает всеми средствами для излечения. Ей станет лучше уже завтра. Автомат я оставляю единственно для вашего удобства, Дарья будет следить за питьевым режимом, сделает перед сном питательный бульон. И завтра вам поможет: у нее уже есть все инструкции. Для порядка я коротко записал их также на бумаге – вот, будьте любезны.

Сорокин протянул лист, исписанный идеально ровным почерком своего автомата, и продолжил чуть тише:

– Меня беспокоит душевное состояние Ольги и возможная связь этого состояния с угнетенной иммунной системой. Поскольку психиатрия не моя специализация, я бы посоветовал по выздоровлении показать ее тому, кто сможет верно оценить все риски и назначит соответствующее лечение. Пока же постарайтесь оградить ее от всех волнений, новостей и так далее.

Анна Константиновна понимающе кивала на каждое предложение доктора, хотя ничего не успевала разобрать или запомнить. Это обычно происходило, когда ей случалось разволноваться.

– Не надо ли послать за чем-нибудь в аптеку?

– Нет, Дарья обеспечит вас всем необходимым. Не переживайте. Вы правильно сделали, что сразу послали за мной.

Под новостями доктор имел в виду начавшиеся на Марсе волнения. В Оксидаре группа неизвестных захватила заводоуправление металлургического комбината, к ним присоединились безработные и бедствующие марсейцы. Дороги, ведущие в купол, были заблокированы, поговаривали о жертвах среди мастеров и чиновников. До Земли доходили по большей части слухи или скупые короткие фразы, ничего не объясняющие и отстающие изрядно от самих событий.

Сорокин ошибался: Ольге не было дела до Марса и вообще до политической жизни империи. Источник тревоги находился внутри нее. То была любовь – вид тревоги, который был девушке противопоказан врачами, но необходим по природе. Не существовало возможности на него повлиять или усмирить его искусственно.

Лекарство, однако, оказало свое действие, и уже к вечеру следующего дня, к радости родителей и удовлетворению доктора, жар спал и Ольга, оставаясь еще в кровати, с интересом читала книги, листала сообщения, набирала ответы.

Среди прочих мелькнула телеграмма от Радина. Ольга не стала открывать ее, лишь ненадолго задержала палец над значком в виде золотой стрелки, прежде чем смахнуть ее с экрана влево, то есть выбросить как ненужную. Это действие вызвало на ее бледном лице улыбку, но не ту, которая означает победу девушки, получающей письма, то есть имеющей интерес к себе, а неловкую улыбку над самой собой: как она могла увлечься Радиным? Действительно, вся та «сложность» актера, которая покоряла многих, его свободная от условностей жизнь, стремительная и яркая, уже казались Ольге не чем-то превосходным, а, наоборот, простым и низким.

Да, талант Радина нельзя было откинуть так же легко, как его ветреный образ жизни. И Дмитрий Волховский не писал стихи, не рисовал, не был актером. Но, переписываясь с ним через междусеть, изучая жизнь и работу офицеров Корпуса, Ольга постепенно стала находить технические знания и навыки привлекательными ничуть не меньше, чем мастерство художников и музыкантов. Те знания, которые требуется иметь в точных науках офицерам, а особенно пилотам, штурманам и капитанам, поражали воображение. Кроме того, математика и точные отношения всегда незримо присутствовали в жизни девушки в виде музыки, и теперь, начав заниматься ею как композитор, она стала иначе смотреть на гармонию.

Ольга заказала себе новое издание учебника Смирнова^[16], без сомнения известного тем из моих читателей, кто сталкивался в жизни с высшей математикой, и читала его с тем же удовольствием, с каким читала ранее мрачные поэмы шестисотых годов.

* * *

Купец принял болезнь дочери близко к сердцу. Вечером, уединившись в малой гостиной с женой, он, ища поддержки, спрашивал ее:

– Вдруг это из-за меня? Ведь правда, что много волнения. Это я принес в наш дом волнение. Лучше бы ничего не делал, ей-богу!

– Володя, никто не виноват. Просто так сложились обстоятельства. Оля легко заболевает. Мне кажется, это все тянутся последствия того случая. Если и винить кого-нибудь, то Радина.

– И не вспоминай даже!.. Но все-таки есть такое чувство, что надо было не упираться, а отложить хотя бы на полгода Сиренею. Пожить еще на водах. Тимофей Сергеевич сказал, что любое волнение нежелательно, и я его очень даже понимаю! Вот хотя бы по себе скажу: что ты излишне расстроишься, что непозволительно бурно обрадуешься – то и другое приводит к какому-нибудь несварению. Или голова заболит.

– Ты что-то часто стал на голову жаловаться. Не лексеевка?

– Господь с тобой! Нет, конечно! Спать надо больше. Ну и не волноваться.

– Спросить бы про это у Тимофея Сергеевича, как придет к Ольге. Спросишь?

– Да уже все исследовано тридцать раз и пилюли прописаны. Не бойся. Я здоров как беговая лошадь.

Остроумов сказал, что сожалеет о поспешности в отношении Сиренеи, однако купец прекрасно понимал, что с его невеликим по меркам первой гильдии капиталом он должен был опередить других и воспользоваться преимуществом, подаренным ему Богом и Ермаковым, или отдать все в руки более успешных. «Упустить Сиренею, и что тогда? Отправить семью на Кавказ с Коршуном? Не годится!» Остроумов возвращался мыслями снова и снова к недавним событиям и пытался понять, как и что можно было сделать лучше. Внезапная болезнь младшей дочери привела к тому, что свои текущие дела и ближайшие планы он с этой минуты тоже начал разглядывать с сомнением.

11. Под наблюдением

Илья Коршун два-три раза в день выходил прогуляться за пределы имения.

– Это полезно для здоровья, – объяснял он свою привычку Анне Константиновне.

Однако истинная причина крылась в его работе, а точнее, в подходе к этой работе. Коршун, во-первых, наблюдал. Во-вторых, выходы эти он нарочно совершал в произвольное время, так что, если бы кто-нибудь наблюдал за усадьбой, готовил бы что-то против, неожиданное появление охранника из главных ворот, ворот для прислуги, со двора, могло разрушить планы такого человека.

В понедельник после обеда Коршун вызвал извозчика. Однако вместо того, чтобы ехать куда-то, попросил развернуться на втором от имения перекрестке и, вернувшись назад, высадить его на противоположной стороне Якиманки. Он подозревал наблюдателя в особняке, соседствующем с домом, где снимал комнаты Волховский, и не ошибся.

Дом номер сорок, не бог весть какое строение в два этажа с мезонином, окрашенное бледно-голубой краской, занимало по документам «Торговое общество «Шарошников и сыновья». Внимание Коршуна дом этот привлек несколько дней назад: автоматы на крыше долго возились с какими-то мачтами, коробками и проводами. После этого за плотно зашторенными окнами мезонина охранник несколько раз видел мелькающие тени. Внутри угадывалось движение, постоянное пребывание людей. Строение, где прежде содержался в порядке только первый этаж, ожило. «Если эта деятельность предполагается быть скрытной, – рассуждал охранник, – то производится она как-то небрежно. Либо им нечего опасаться, либо это дилетанты».

Коршун неожиданно появился возле забранного решеткой оконца полуподвала, присел, заглянул внутрь. Два человека сидели за столом под тусклой лампой, свисающей с потолка, и вяло перекидывали карты. Один был в костюме, другой – в рубашке, поверх которой была надета портупея с двумя кобурами. Они сразу заметили Коршуна, так как фигура охранника заслонила свет, пробиравшийся в тесное помещение снаружи через откинутую занавеску. Оба сразу встали и вышли из комнаты, однако через минуту тот, что был в костюме, вернулся, подошел к окну и задвинул грязно-бурую материю, закрывая подвал от улицы. Перед этим он и Коршун замерли на секунду, запоминая лица друг друга.

Охранник не стал искать вход: обыскивать в одиночку подвалы, не зная планировку, не зная, сколько там людей, кто они, и к тому же оставив без внимания остроумовский дом, было наивно и глупо. Он получил всю возможную информацию и теперь возвращался.

Через четверть часа на его машинку пришло сообщение из Охранной палаты с заголовком: «Срочно. Конфиденциально. Касательно только что произошедшего». Его хотел видеть старший распорядитель. Учитывая обстоятельства, Коршун попросил встретиться неподалеку от имения Остроумовых, и просьба его была удовлетворена. Еще через четверть часа к площади подъехал большой черный мобиль с затемненными окнами. Вместе с распорядителем Чепцовым внутри находился незнакомый Коршуну человек.

– Чиновник особых поручений Зубатов Виктор Сергеевич, – представил гостя Чепцов.

После сухого приветствия тот сразу перешел к делу:

– Наш человек сегодня имел неосторожность попасться вам на глаза.

– Я знаю о слежке уже трое суток, – спокойно ответил Коршун. – Ваши люди крайне неаккуратны.

– Допустим, – недовольно поморщившись, продолжил Зубатов. – Дело вот в чем. Как вы могли уже догадаться, за владением, принадлежащим купцу первой гильдии Остроумову, наблюдаем мы, то есть Особый отдел департамента полиции. Я не могу раскрывать вам причины и цели, однако спешу напомнить, что мы и вы, Охранная палата, действуем в первую очередь в интересах государя и государства. Особый отдел в моем лице просит больше не нарушать наши планы.

– Вы предлагаете не нарушать планы, в которые я не посвящен.

– Именно так. Если конкретнее, не ходите к сороковому дому. Не пытайтесь выведать то, что вам еще рано знать на данном этапе. Оказывайте содействие и выполняйте инструкции моих людей, если они к вам обратятся. Полагаю, крестовые коды Департамента вы умеете проверять?

– Умею. Однако вы полностью лишаете меня свободы маневра.

– Ничуть. Продолжайте работать. Личная охрана Остроумовым сейчас полезна. Просто избегайте самодеятельности. Будьте предсказуемы.

Будь на месте Коршуна другой человек, их разговор мог бы превратиться в полный напряженных реплик спор о ролях, субординации и так далее. Однако охранник, оставив в стороне эмоции, сосредоточился на главном. Для него менялись правила игры, и нужно было прямо сейчас постараться найти в этих новых правилах удобные для себя ходы.

– Как я смогу связаться с вами в случае необходимости? – спросил Коршун.

– Мы сами свяжемся с вами.

– Если мы делаем одно дело и у нас один противник, то без связи и координации мы только упростим ему задачу. Нужна связь. А еще лучше полная информация о происходящем, потенциальных угрозах и причинах этих угроз.

– Это невозможно.

– Тогда риски для вас возрастают.

– В каком смысле?

– Предположим, при некоторых событиях я не буду уверен, что передо мной ваши люди, – сказал Коршун. – И до проверки кодов дело может не дойти.

– Тогда остановитесь и доверьте нам свою работу.

– В таком случае для вас будет лучше, если я прямо сейчас сдам оружие.

– Не время для шуток.

– Я не шучу. Повторяю: вы увеличиваете риски для своих людей.

Коршун повернул голову и посмотрел на собеседника.

– Вы назначили семью на роль жертвы, приманки?

Зубатов, выждав секунд пять, также повернул голову. Их взгляды встретились. Затем чиновник отвернулся, снова подставляя под холодный взгляд Коршуна щетинистую щеку, и медленно ответил:

– Не несите чушь. Остроумовы сейчас в большей безопасности, чем когда бы то ни было.

– Я надеюсь, у вас достаточно оснований так говорить… В любом случае – связь. Вы не можете не понимать этого.

– Хорошо. Вам придет мой номер.

Возвращаясь пешком к главному входу, Коршун складывал в голове немногие известные ему части сложной картины. Он хотел определить правильную, точнее сказать, наилучшую, так как правильная была ему в силу различных обстоятельств недоступна, линию поведения.

Департамент был не против оставить Коршуна в роли безоружного лакея, чтобы он только демонстрировал себя здесь и там и не делал ничего лишнего. Однако Коршун был человеком Охранной палаты, и он, если говорить о людях, не принадлежащих к Палате, имел право не подчиняться никому рангом ниже министра. На практике санкция министра при необходимости оформлялась задним числом и с департаментом нужно было считаться. Особый отдел более других стремился прибрать охранителей под свой контроль, однако даже теперь Зубатов не решался переходить установившиеся задолго до него границы. В Охранной палате существовала внутренняя служба безопасности, которая, по замыслу ее идеолога Аннимира Вихрева, должна была подчиняться напрямую государю. Таким образом сохранялась независимость полиции и охранителей друг от друга. Этот подход порождал очевидные проблемы, явственно проявившиеся теперь, однако в первой половине XXIX века двору хотелось иметь под рукой независимую силу, негрубую и небольшую числом, но идеально организованную.

Коршун пришел к выводу, что его возможности влиять на ситуацию сократились, а безопасность Остроумова и его семьи теперь в большей степени зависит от действий Департамента. Таким образом, он, невзирая на личное отношение к правилам, навязанным Зубатовым, должен был всячески способствовать Департаменту и позволить людям Особого отдела как можно успешнее сделать свою работу. Теперь он знал, что угроза реальна, а место действия – или, по крайней мере, одно из таковых – Москва.

12. Равновесие

– Выстрел должен быть для вас неожиданностью. Не надо его предугадывать.

Ярослава и Коршун стояли напротив мишени. Девушка держала в руках револьвер. Модель ей не нравилась: массивная рукоятка совершенно не подходила для женской руки, баланс требовал постоянного напряжения мускулов для удержания линии прицела, а значительный подброс ствола на отдаче попросту пугал. Однако на экзамене полагалось использовать именно это оружие, и нужно было найти способ с ним подружиться.

Утром Ярослава попросила Коршуна о тренировке, и тот согласился: охранник имел теперь за спиной Особый отдел, и кроме того, ему самому нужна была практика. Они пошли в Шапочный. Смотритель, вновь увидев их вместе, беспрестанно кланялся и как бы старался загладить перед девушкой прошлую вину, толком не понимая, в чем она заключается, и вообще перестав что-либо понимать.

Коршун допускал с правой руки отрывы^[17] – чувство оружия еще не вполне вернулось к нему. Уколы, которые он ставил каждое утро, снимали боль, но вместе с ней и чувствительность. С левой руки все пули ложились кучно. Охранник стрелял в те моменты, когда его ученица отдыхала. Он использовал личное оружие, выпускал по барабану из каждого «Гольтякова», сразу перезаряжал, снимал мишень, иногда отмечая на ней что-то красным карандашом, заменял лист и снова возвращался к обучению. Ярослава вскоре поняла, что про свою стрельбу Коршун говорить не хочет, и не расспрашивала, хотя девушке было интересно все: его отметки, мысли и так далее.

Они снова начали упражнение «1–2—3», которое девушке предстояло пройти на испытании: заряжание одного патрона, изготовка, выстрел; два патрона; три. Оценивалась не только точность, но и безошибочное исполнение стрелком правил обращения с оружием. Охранник стоял рядом, вплотную к ней, внимательно следя за движениями. Девушка никак не могла сосредоточиться на упражнении.

Мысли ее были заняты тем, насколько большим препятствием является разница лет между ней и Коршуном. Она нашла в книгах и в междусети примеры в свою поддержку, но несколько острых комментариев на сей счет и общая недоброжелательность по отношению к приведенным примерам очень тревожили ее. Кроме того, Илья был с ней холоден. «Вежлив, заботлив, но никогда не позволяет себе эмоций. Он как скала. Он красив, в нем уверенность, и все время он будто бы далеко».

– Ярослава Владимировна, я понимаю, чего вы хотите. Так не получится.

Девушка вздрогнула и посмотрела на Илью. Лицо ее залилось румянцем. «Он знает все, что я думаю, что чувствую, что хочу сказать, – подумала она, глядя в его темные глаза. – Но почему, почему он отвергает это?» И вокруг этой мысли закружился хоровод причин, по которым он должен отвергать. «Да, это неизбежно», – наконец сказала она себе, опуская глаза, и в это мгновение Коршун взял своей рукой ее левое запястье.

– Вы переставляете руку к локтю. Вам это кажется удобнее и легче, однако так ничего не получится.

Ярослава, будто потеряв дар речи, посмотрела на него широко открытыми глазами. Все переменилось за секунду. Она ошиблась и была счастлива!

– Попробуем держать, как я показывал: левая под правым кулаком. Вы понимаете? Надо сосредоточиться.

Она кивнула, поправила стойку, затем наклонилась за револьвером, но охранник остановил ее:

– Пульс высокий. Подождем, успокоимся.

Она снова кивнула. Сердце ее невозможно было успокоить сейчас ничем. Последние слова затронули особые невидимые струнки, какие есть в сердце каждой девушки и о которых она до поры до времени не подозревает. Он прикоснулся к ее руке и во время этого долгого прикосновения ощутил биение ее сердца, частоту и силу этого биения. Жажда делает простую воду по-особому текучей, освежающей, пьянящей. Так и чувства Ярославы, схватив теплые еще впечатления от произошедшего, делали из обычного необыкновенное, и не было силы, способной им помешать.

На обратном пути мимо них на большой скорости проехал серый мобиль с подковой «Свободных извозчиков»^[18] на дверях. Коршун, определив возможную опасность по слуху, за несколько секунд до того, как машина поравнялась с ними, увел девушку в сторону, к домам, и встал на возможной линии огня, однако никаких осложнений не последовало, мобиль скрылся за поворотом.

Охранник взглянул на часы. В усадьбе все было спокойно. Он все еще придерживал Ярославу за руку, она вопросительно смотрела на него.

– Предосторожность, – объяснил Коршун, убирая руку и поправляя манжет.

– Скажите… нам действительно что-то угрожает? – спросила девушка, когда они зашагали к Якиманке.

Коршун шел быстрее, чем ей было удобно. Он отметил этот момент как печальный, но неизбежный. Желательно было поспешить.

– Нам что-то угрожает, – ответил он, фиксируя взглядом прохожих, углы, тени. – Мне неизвестна в полной мере природа опасности.

Он снова был холоден, снова занят своей работой. Девушка шла рядом с ним торопливым шагом, дыхание ее сбилось, и мысли сбились. Но одно Ярослава понимала ясно: он ей интересен. Не в том малом и абстрактном смысле, которым руководствуется порой влюбленный человек, а в более широком, конкретном смысле. Ей хотелось открывать его для себя так, как это происходит, когда увлекаешься в молодые годы какой-нибудь исторической личностью и жадно читаешь книги, этому человеку посвященные, или ждешь новых глав романа, в которых снова должен появиться полюбившийся герой. Конкретность этого интереса заключалась в том, что Ярославе хотелось узнать (или, еще лучше, отгадать) ответы на некоторые конкретные вопросы: случалось ли ему любить, убивать, рисковать жизнью (наверняка да! Эта закрытость – разве она не от несчастной любви?); верит ли он в идеальную любовь; может ли девушка быть охранником; какие книги он читал в ее возрасте; есть ли у него сестры или братья – и так далее и так далее. Еще она хотела спросить про часы. Обостренное чувствами внимание к деталям давало ей причины думать, что они играют большую роль. Ярослава была почти уверена, что часы – это необычное, мощное, секретное оружие охранников. Уже поднимаясь по ступеням и входя в дом, она вдруг подумала: «Я хочу, пусть это и грешно, чтобы случилось что-то опасное, чтобы я увидела Илью в действии!»

В гостиной они повстречались с Ольгой, и Ярослава, проходя мимо сестры, занятой экраном машинки, ощутила неизвестное ей доселе чувство – чувство превосходства. «Моя любовь, – девушка впервые прямо назвала свой интерес любовью сейчас, в это мгновение, проходя мимо Ольги, – моя любовь сложнее!»

13. Тучи над Москвой

К концу августа все было готово к отлету. «Ласточка», сделавшая за это время два рейса на Сиренею и доставившая с Земли значительное количество материалов и автоматы, а обратно – слегшего с аппендицитом инженера, проходила на орбите последние проверки. Остроумов готовился совершить ставшую уже традицией завершающую инспекцию, устроить семье прощальный ужин и отбыть на корабль. Однако планам купца не суждено было осуществиться.

Приближался первый осенний день, памятный и радостный, День победы в Русско-марсейской войне. Москва, украшенная флагами и бордовыми лентами с золотой полосой, готовилась отмечать двадцать лет – круглую дату, понятную еще каждому ввиду своей близости, яркую и тревожную. Тревожную, поскольку снова было неспокойно на Марсе, а сказать по правде, языческий бог войны не собирался никогда мириться со своим поражением. В министерства приходили анонимные письма, обещающие первого числа «огонь и ужас»^[19]. Высшее полицейское начальство через своих информаторов знало подробности планирующихся акций, это поддерживало уверенность в том, что департамент способен контролировать порядок и не допустить террористов на Землю – так докладывали Совету и императору.

К несчастью, означенные подробности были только частью планов новомарсейцев – первый удар Марс нанес раньше.

Двадцать девятое августа, среда, вечер.

В половине восьмого у главного входа Верхних торговых рядов собралась нарядная публика, по большей части молодежь: в Большом электрическом театре давали премьеру новой танженовской картины, мистической сказки «Бессмертный». Зал, вмещающий без малого тысячу человек, заполнялся неспешно, многие прогуливались внизу, заказывали знаменитые мятные коктейли, знакомились, говорили о кинематографе, музыке, моде. Присутствие здесь в этот день с билетом было признаком достатка, удачи или связей, так как желающих попасть на первый показ всегда больше, чем мягких кресел с позолоченными номерными табличками. Широкая премьера в двадцати пяти тысячах залов империи должна была пройти в ближайшее воскресенье, а до этого момента лишь счастливчики с дорогой карточкой, спрятанной в кармане пиджака или фрака или в отделении дамской сумочки, оставались единственными, кому знаменитый режиссер приготовился открыть свое волшебство.

Когда в зале уже заиграла музыкальная тема и до начала показа оставалось десять минут, раздались крики: «Пожар! Пожар!» Автоматы, служащие в Торговых рядах, тотчас переключились на заложенную в них программу и стали помогать людям добираться до выходов. Огонь вспыхнул в нескольких местах, самых неудачных, и начал быстро распространяться. Те пути, которые были заложены в программы автоматов, оказались отрезаны. Первый подземный этаж заполнился дымом. Люди кричали и бегали в панике в поисках безопасного выхода, многие не находили ничего лучшего, чем спуститься ниже, к залам, и там оказывались в западне.

Окна в Верхних торговых рядах еще в конце 70-х были заменены на небьющийся прочный слюдарит. Сделано это было ради безопасности посетителей: слюдарит, подобный тому, из которого строились марсианские купола, может задержать и осколки, и пули. Однако в тот ужасный вечер он стал преградой, отделившей многих от спасения. Окна не получалось ни открыть, ни разбить. Приводы окон и автоматических дверей были неисправны или нарочно повреждены, а у первых бригад огнеборцев не оказалось инструмента, способного разрезать космическое стекло.

Первыми на место прибыли огнеборные команды Городской части. Их сил было явно недостаточно для быстрого спасения множества людей и одновременной организации тушения, тем более что никто еще не представлял точной картины распространения огня, не хватало карт событий, а донесения звучали примерно так: «Из такого-то помещения такого-то этажа на связь вышли пять человек. Сильное задымление, пути эвакуации отрезаны». Огнеборные автоматы, положенные в количестве одного автомата на одного бойца-человека, вновь показали свою слабость: машины падали на лестницах, сталкивались, терялись в здании и занимали эфир своими бесполезными сообщениями, усугубляя общий хаос.

Вскоре прибыли команды соседних частей, первой и второй Тверских и Мясницкой. В первые минуты пожара, пробиваясь с несколькими огнеборцами на второй подземный этаж, на котором находились входы в зрительный зал и который грозил стать ловушкой для сотен людей, от взрыва погиб начальник команды Городской части Василий Шанга.

Вместе с известием о взрыве появился гражданин, по рождению не землянин, утверждающий, что все здание целиком заминировано и что у него будто бы есть важнейшая информация для властей. Офицер, принявший командование вместо Шанги, бросился связываться по этому поводу с Департаментом полиции. Означенный гражданин оказался сумасшедшим, слова его – выдумкой, однако появление этого сумасшедшего стало причиной медлительности в самые важные минуты.

Не имея достаточно сведений и получая противоречащие друг другу приказы, спасательные бригады действовали самостоятельно, рискуя жизнью, отдавая порой собственные дыхательные маски обнаруженным в здании людям. Красная площадь заполнилась медицинскими каретами. Носилки лежали прямо на брусчатке. Врачи и автоматы спешили к новым пострадавшим, которых огнеборцы выводили либо выносили из удушающего мрака, прорезаемого ярким пламенем или белым светом мощных фонарей.

Рукава водяных магистралей змеями расчертили площадь. От колодцев они доставляли воду к машинам, которые производили гасящую жидкость и под давлением подавали ее дальше ствольным бригадам. Два вида пены, белая и розовая, смешивались под ногами, делая камни опасно скользкими, и пузырились, потоки их текли за Рядами вдоль переулков, по площади в сторону Москвы-реки.

Люди в большом количестве столпились на Никольской. Дым сносило в сторону Ильинки, к Новой бирже, поэтому оттуда спешили отойти или к храму^[20], или на Никольскую. Среди наблюдающих кроме постыдных фигур зевак были люди, связанные с теми, кто волей судьбы оказался в здании Верхних рядов. Слезы и молитвенные слова перемежались с криками и вздохами страха от громких звуков или взрывов. Проехать по Ильинке было невозможно, и даже если люди пытались освободить дорогу полицейскому мобилю или неуклюжей медицинской карете, это нельзя было сделать быстро. Многие рвались оказать какую-нибудь помощь, и поскольку стража не пускала их ни к Рядам, ни на площадь, на стражников и городовых обрушивался их гнев – нехороший, случайный, выросший из отчаяния.

Очевидцы позже вспоминали, что первым о пожаре их оповестил звук большого колокола Успенской церкви^[21] и что будто бы колокол даже стал звонить сам по себе, и звонить раньше, чем вспыхнуло пламя. Эта история стала широко известна и многими и теперь почитается за правду^[22].

К полуночи огонь удалось наконец окончательно усмирить. Газетчики дрожащими руками набирали «молнии» для редакций, перед черными зрачками телекамер репортеры торопливо пересказывали зрителям увиденное. Никого не пропускали за выставленные кремлевской стражей ограждения, и самым упоминаемым словом было «трагедия».

Сразу заговорили о поджоге. В здании прогремело по меньшей мере три сильных взрыва. Кроме того, огнеборцы первой команды своими глазами видели, как в уже охваченном пожаром здании, в углах, не тронутых еще огнем, вдруг вспыхивало, рассыпая с шипением искры, зеленоватое пламя. Дым от него был едким, от одного вдоха начинали слезиться глаза, сбивалось дыхание. Такое же пламя сразу занялось на крыше. Падавшие сверху искры долго горели яркими точками на камнях, и накрапывающий холодный дождь не гасил их.

Поисковые работы продолжались всю ночь. К утру четверга объявленное число погибших превысило три сотни человек. Градоначальник Москвы генерал-майор Бодрианов установил начиная с пятницы недельный траур. В церквях шли ночные молебны.

14. Тревожная ночь

Страшное известие первой увидела Анна Константиновна. Она сразу пошла к супругу. Он еще ничего не знал и открыл машинку одновременно с ее появлением.

– Володенька, какой ужас! – смогла только вымолвить она.

Остроумов усадил ее в кресло и позвал автомат. Принесли воды. Вместе с Герасимом подошли дочери – Анна Константиновна написала обеим. Ольга и Ярослава не знали, как реагировать, и больше молчали и слушали, как мать зачитывает вслух новости из междусети.

В Москве случались пожары и аварии. Люди помнили еще ужасы большой войны, сталкивались порой с жестокими преступлениями… Но кадры с Красной площади потрясли видавшую многое старую Москву. О возможных причинах трагедии выступавшим перед репортерами градоначальником не было сказано ни слова, и эту пустоту начали стремительно заполнять слухи, передаваемые в междусети, пришедшие от знакомых, которые слышали их от своих знакомых, которым будто бы все рассказал чудом спасшийся человек, и тому подобное. Какие-то из этих рассказов были выдуманы. Заметим, однако, что сразу стали появляться фотографии, на которых можно было углядеть неестественность пламени, искры и так далее, и ссылки на выдуманных людей можно считать попыткой сделать свои догадки, полученные из несомненных фактов, убедительнее, то есть приблизить их к фактам.

На машинки Остроумовых сыпались телеграммы от близких, друзей, знакомых, и хозяева дома тоже спешили связаться с родней и друзьями. Междусеть на Земле работала с перебоями, вызовы не проходили или вдруг обрывались, что только добавляло всем волнения. По Якиманке проносились, мерцая огнями и не выключая сирен, полицейские мобили. Все затихало, и в тишине в большом доме становилось еще тревожнее: хотелось выйти, поговорить с кем-нибудь, послушать новости от людей.

Остроумов видел, что супруге дурно. После первых известий она говорила много и торопливо и была очень бодра, но вдруг стала отвечать мало, как бы неохотно, держалась за грудь и часто дышала. Не спрашивая ее, купец вызвал Сорокина, доктора, и тихо отослал дочерей в комнаты.

С доктором вошел Коршун. Он не был предупрежден о его приезде и встретил гостя возле ворот. Охранник тенью проследовал за ним и лакеем в кабинет Остроумова, чем вызвал со стороны врача взгляды, полные недоумения и даже испуга. Поняв ситуацию, Коршун коротко извинился и вышел.

Купец догнал его.

– Илья, может быть, придется в больницу. Я поеду тогда.

– Понимаю. Я вызову мобиль и сопровожу.

– Нет, наоборот, я хочу попросить тебя остаться здесь.

Коршун кивнул. Как профессионал, он не был доволен происходящим и жалел, что не имеет под рукой напарника.

Остроумов вернулся в кабинет, но Тимофей Сергеевич покачал головой, прося не мешать. От разложенного чемоданчика к неподвижно лежащей в кресле Анне Константиновне тянулись провода и трубки. Купец медленно закрыл дверь и посмотрел на охранника. Лицо Остроумова побледнело. Он достал часы, открыл крышку, но сразу ее захлопнул, не посмотрев время, и уронил прибор обратно в карман жилетки.

– У нее в роду лексеевкой страдали, – выговорил он наконец. – Я боюсь, как бы не оно… не проклятье это. Понимаешь, – зашептал он быстро, подойдя к охраннику, – я поэтому ее всегда оградить желаю. От всего! Нельзя ей волнений. Избави Господи, избави Господи…

В этот момент вышел доктор.

– Признаков нервной деградации нет. Я ввел препарат для защиты сердца и сосудов, однако и в этой области я не вижу угрозы. Также оставляю вам успокоительное средство и рекомендацию к нему: десять капель утром и десять на ночь.

– Но может быть, лучше в больницу?

Купец смотрел то на сосредоточенное лицо доктора, то поверх его плеча в кабинет.

– Вы этим доставите больше волнений. Я вам ручаюсь, что совершенно спокоен насчет здоровья вашей супруги. Это простое нервное напряжение.

– Да, но ведь так начинается…

Перед глазами купца всплыли лица людей, пораженных «чумой космического века» – информационной нервной деградацией. Лица, стремительно, за месяцы и недели, лишившиеся человеческого. Пустые глаза, за которыми не осталось разума.

– Нет. Я говорю вам, нет. Если хотите, вот оттиск анализов.

– Я не понимаю в этом. Хорошо, если все точно хорошо…

– Все точно хорошо.

– А профилактика? Скажите, есть ли профилактика? Заранее, быть может, препараты…

Доктор вздохнул, поправил очки, которые были ему как будто малы и неудобны.

– Вы знаете и я знаю, что препаратов нет. Нужно содержать разум в таких условиях, которые не запустят этот страшный малоизученный механизм. Это все… Я назначу капли вам тоже.

* * *

Купец спустился провожать доктора. У парадного Коршун что-то тихо выговаривал Консилию Никитичу, управляющему. Рядом стоял поварской автомат Ермолка, держа в руках сложенные холщовые мешки. Отправив Тимофея Сергеевича, Остроумов подошел поинтересоваться, о чем спор.

– Не позволяют лавочным автоматам заходить в усадьбу, – доложил управляющий. – Ну и каково будет за оградой перекладывать и носить до кухни? Не позор ли?

– Илья, это для чего? – спросил купец, хмурясь скорее на целый день, чем на это конкретное дело.

– Я объяснял, что нежелательно впускать в дом чужие автоматы, – ответил тот. – Меня не послушали.

– Илья Матвеевич, помилуйте! – всплеснул руками управляющий. – Ну негоже это! Станут говорить, что здесь живут чудаки. Так никто не делает. Есть порядки, и, ежели угодно, вот Владимир Ростиславович…

– Ну, погодите, – прервал его Остроумов. – Илья, это обязательно?

Тот кивнул, и купец, повернувшись снова к Сербскому, быстро произнес:

– Не до того мне. Я наказывал делать, как Илья Матвеевич скажет. Или ты позабыл?

– Как можно! Помним, помним…

– Ну то-то. Не до того мне, – повторил Остроумов и заторопился к лестнице.

У поворота перил он чуть не наскочил на Ярославу, будто бы спускающуюся вниз, хотя на самом деле подсматривавшую за Коршуном. Купец посмотрел на нее очень тепло, подняв брови и будто ища какой-нибудь поддержки, так, как ребенок смотрит на родителя в минуту большого волнения.

– Я к Ане… к маме пойду, – произнес он негромко. – А доктор – это на всякий случай. Это я на всякий случай. Все хорошо.

И, не обращая внимания на звук пришедшего сообщения, он пошел наверх, к комнатам.

В доме купца не было заведено, чтобы дети принимали большое участие в жизни родителей. В сложные минуты мать и отец непременно приходили к дочерям, но редко случалось обратное – не потому, что этого не любили, а потому, что привыкли к заведенному порядку. Тем не менее, задай кто-нибудь Ольге или Ярославе прямой вопрос о сути этого порядка, каждая ответила бы без сомнения: «Папа (мама) этого не любит».

Ярослава вернулась к себе и снова погрузилась в междусетевые новости. У нее, в отличие от младшей сестры, не так велик был круг общения и не хватало человека, с которым можно было бы обсудить происходящее. Она не чувствовала возможности отправить сообщение, а тем более совершить звонок Дмитрию Волховскому, хотя ей хотелось узнать о происходящем в Москве именно от него.

Ей, к счастью, написал двоюродный брат, один из близнецов Егоровых, Сергей. Оказалось, что Сергей и Наталья в час премьеры находились неподалеку от Кремля. Они многое увидели и услышали, и хотя, по-видимому, что-то домыслили своего, слушать эмоциональный рассказ Сергея девушке было интересно. В голове ее складывалась картина чего-то масштабного, тайных заговоров и смелых контршпионов, которые, должно быть, прямо сейчас преследуют в темных переулках вражеских агентов. И она была не одинока в подобных предположениях.

Новости продолжали поступать. Ярослава с греховной увлеченностью наблюдала за событиями, ужасными по своей природе и тем более ужасными в свете открывающихся вероятных продолжений. Наблюдала за этими продолжениями, читала комментарии, но ничего сама не писала. Мир – это книга. Эта книга, иногда скучная, открылась на волнующей, тревожной главе и не отпускала своего читателя.

Вечер и ночь Ольги были противоположны вечеру и ночи ее старшей сестры. Ольга писала многим одновременно. Она почти не смотрела новости и позволяла другим пересказывать их. Девушка чувствовала себя особенной потому, что могла вполне оказаться на премьере «Бессмертного» – картины, весьма ожидаемой мрачниками, – и даже оплатила билет, однако слабость нарушила ее планы. Она не сразу упоминала этот факт в каждом диалоге, прикладывала в подтверждение копию возвращенного еще неделю назад билета и наслаждалась реакцией собеседников, очень похожей в каждом случае, но ненадоедающей.

Дмитрию она написала сразу же после первых известий. Офицер был в штабе и ответил коротко: «Прошу меня простить, я должен сейчас всего себя посвятить делам службы. Я счастлив узнать, что с Вами и Вашими близкими все благополучно, и молю Бога о Ваших здравии и безопасности и здравии и безопасности Вашей семьи. Как только позволит время, напишу Вам». «Храни Вас Бог!» – ответила Ольга. Ее обрадовал тон телеграммы, хотя она не могла себе объяснить, чем именно. «Он все-таки неизмеримо чист душой и прям в словах», – так сказала она себе, любуясь фотографией офицера, которую ранее сделала по ее просьбе Марфа.

Автоматы не должны пользоваться своими глазами-камерами для тайных фотографий, и Ольге пришлось пойти на ставший уже «классическим» обман – убедить горничную, что карточка необходима ей для обретения душевного здоровья и, следовательно, здоровья телесного. В программах автоматов в то время существовало некоторое количество подобных неразрешенных ситуаций, и люди поколения Ольги и Ярославы ими успешно пользовались, не чувствуя в том большого греха, а междусеть, еще не ограниченная должным контролем, позволяла легко отыскать эти нехитрые (или замысловатые) способы обмана.

Остроумов не спал до утра. Анне Константиновне стало лучше: подействовали лекарства. Остроумов хотел быть рядом, но она успокоила его, сказав, что чувствует себя гораздо лучше и будет спать. Он заходил к ней, выходил, слушал радио в кабинете, но выключал, как только начинались новости, и снова шел к ней. Заснул он, присев на минуту на диван, чтобы прочесть скопившиеся елочкой телеграммы.

15. Ветер усиливается

Первые интервью очевидцев, спасшихся из пожара, появились в междусети еще ночью. Их красноречивые, наполненные леденящими душу подробностями рассказы подтверждали версию поджога. Кто-то видел высокие фигуры в серых плащах, пробегавшие по Рядам непосредственно перед трагедией. Говорили о мешках с рисунком в виде кольца белых звезд вокруг оранжево-красного круга с черной литерой М. Белые звезды означали Союз европейских станций, круг – свободный Марс. С 2871 года эти символы находились в Российской империи под запретом, и само их появление в Москве или Санкт-Петербурге было делом неслыханным. Ни одной фотографии так и не было приведено, однако появились рисунки, сделанные не то очевидцами, не то художником для полиции по свидетельствам очевидцев – вторая версия, естественно, породила разговоры о том, что полиция скрывает часть правды.

Наутро многие из упомянутых материалов пропали с междусетевых страниц. Сотрудники 3-го делопроизводства Департамента полиции к полуночи были во всех крупных типографиях, на телевизионных станциях и узлах связи. Утренние газеты вышли только к полудню – перепечатывались с изменениями тиражи. Междусетевые тексты обновлялись и изменялись прямо на глазах у читателей, удивленно глядящих на экраны. Машина Департамента, находившаяся до этого момента будто на холостом ходу, по первой команде стала набирать полные обороты.

Люди были напуганы. Причиной этого страха изначально была боязнь лишиться с таким трудом установившегося порядка, вернуться ко времени противостояния и войны. От полиции ждали понятных действий и правды о происходящем, а за их отсутствием начинали, как это свойственно природе, подозревать всякие интриги и даже предательство. Война сделала министерства закрытыми от сторонних людей институтами и дала право на эту закрытость. Война, однако, закончилась. А за следующие двадцать лет так и не случилось серьезных шагов к разрушению преград, разделивших междусеть (в широком смысле) и государство, исполнительную власть и граждан, даже отдельные ветви власти.

* * *

В четверг вечером император должен был выехать из Санкт-Петербурга в Москву, чтобы в субботу лететь на орбиту: планировались посещение верфей и осмотр новых малых разведчиков, а также совещание Комитета по новым территориям. Поездка была отложена на неопределенное время. Вместо этого в четверг в Санкт-Петербурге до глубокой ночи заседало Специальное совещание при Высочайшем дворе.

Министр внутренних дел Николай Иванович Хорошило так передал атмосферу совещания в своем дневнике: «30 августа. Все собрались у императора, кроме Сухолева^[23] – он на Андромеде и не смог присутствовать. Первым докладывал Баренишников^[24]. Путался в бумагах и вообще был потерян, что на него не похоже. Государя раздражала каждая заминка, выглядел он утомленным: лицо серое, глаза будто впалые – изменения по сравнению со вторником разительные. Когда я только прибыл (а прибыл я первым), старший секретарь предупредил, что государю нездоровится – так и есть. Вторым докладывал я. Государь согласился со всем предложенным. Заканчивали спешно, а после я вернулся в министерство».

В четвертом часу ночи в здании министерства на Фонтанке освещены были все окна. Вернувшись из дворца, Хорошило сразу собрал оперативное совещание, которое прервалось не начавшись: подозреваемый в организации поджога был задержан только что в Москве. Установлена была связь с Москвой. Министр схватил трубку телефона.

– Докладывайте!

– Класок Синежар Артурович, двадцать четыре года, документы земельградские. Погиб при задержании.

– Как погиб?!

– Убит при задержании.

На секунду в зале воцарилась тишина. Министр поправил воротник, роняя мимо трубки: «Раз-дол-ба-и». Затем резко переложил трубку в левую руку, взял вечное перо, пододвинул стопку бумаги.

– Подробности?

– Из главного: при нем обнаружен записыватель программ. Сейчас его анализируют.

– Этим можно поменять программы у автоматов?

– Предварительно – да. Отдел технологий считает, что этот конкретный записыватель присоединялся за последние семь дней по меньшей мере к трем, возможно, к четырем автоматам. Таковы результаты по механическим контактам. Внутреннее содержимое пока не расшифровано.

– Так расшифровывайте! У вас где-то бегают три, а может быть, четыре, а может быть, неизвестно сколько автоматов с программами марсианских террористов! Я жду результат, ре-зуль-тат! И не вздумайте устроить в городе панику, я вам этого не прощу!

* * *

Для большинства масштабы случившейся трагедии были еще не вполне ясны ночью – тем более сильным потрясением стали безмолвные цифры, зияющие черными точками на экранах или отпечатанные смесью сажи, железа и метилакрилата на бумаге. В пятницу газеты начали публиковать списки погибших. Ранним утром, когда печатаются первые выпуски, они насчитывали 453 фамилии, к полудню количество выросло до полутысячи. Москвичи, приезжие, торговцы, прилетевшие с далеких планет, шли на Красную площадь с цветами. Полиция и кремлевская стража не пропускали людей за ограждения, и возле кованых длинных решеток с гербом и лучами вскоре стали вырастать горки из цветов. Горки превращались в горы. Репортеры с камерами дежурили на площади, наводя объективы то на печальную церемонию, не останавливавшуюся теперь ни на минуту, то на ворота Спасской башни, когда из них выезжали на скорости длинные черные мобили с имперскими гербами.

События у Красной площади оказались лишь первым ударом.

16. Пятница, 31

Ровно в семь часов вечера во втором вагоне магнитного трамвая, только что отошедшего от станции на Страстной площади, прогремел взрыв. Состав отцепился от несущего провода. Ужасное стечение обстоятельств и действие физических законов привели к тому, что лодыгинское поле буквально оторвало первый вагон от сцепки и отбросило его на сотню метров в сторону монастыря. Обломки засыпали все вокруг. На площадь упали сорванные провода, чудом не задев ни один мобиль.

Через несколько минут взорвался трамвай на Таганской площади.

Были подняты по тревоге Городское полицейское управление, корпус Специальной полиции, 2-й и 3-й гренадерские полки, 5-й гренадерский Лунный полк, а также 3-й и 4-й батальоны лейб-гренадерского Екатеринославского полка.

Возле Кремля звучали выстрелы. Люди спрятались в лавках, подвалах, церквях.

В Санкт-Петербурге на Большой Морской автомат, начиненный взрывчаткой, попытался ворваться в ресторан «Малоярославец», однако его остановил привратник, и подвиг его спас многие жизни.

На Вознесенском проспекте Екатеринбурга неизвестными был захвачен Каменный театр. В здании начался пожар, полиция приготовилась идти на штурм. Все дороги, ведущие из города, были перекрыты. Власти объявили особое положение. В город прибыли части казачьего войска.

Практически единовременно по всей империи прокатилась волна террора.

В Андромеде, столице одноименной планеты, строительные автоматы ворвались в резиденцию планет-прокурора, убили охрану, забрали оружие. Местонахождение самого планет-прокурора не было известно.

На Тенгиме была взорвана оземельная станция, вся планета погрузилась во мрак, пропали свет, тепло, прервалось водоснабжение.

В столице Семилунска Лигаре автоматы нападали на людей, некоторые были вооружены.

Сложнее всего положение было на Марсе. В Земельграде было захвачено несколько полицейских участков, была нарушена подача воды и электричества, у жителей пропала связь с междусетью, повсюду слышалась стрельба.

Несколько небольших кораблей, управляемых автоматами и превращенных в подобия огромных торпед, пытались прорваться к базам Императорского флота. Корабли непрерывно передавали сигналы бедствия, однако охранение, разобравшись в происходящем, остановило их огнем на поражение. Все перемещения через искривители, за исключением судов, имеющих специальное разрешение, заблокировали. На орбитах планет близ крупных станций начался досмотр частных и торговых кораблей.

В полночь император зачитал срочное обращение к народу. Приведем его полностью, поскольку тон его точно характеризует настроение, царившее при дворе в те ужасные дни.

«Тяжко и больно видеть то горе, что обрушилось на всех нас. Вместе с вами ищу я утешения в молитвах и скорблю о каждом невинно убиенном.

Мною отданы распоряжения. Во всех куполах Марса, принадлежащих Российской империи, введено военное положение. В Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Владивостоке, Андромеде, Лигаре и Салюте министром внутренних дел по моему поручению объявлено положение чрезвычайной охраны.

Призываю всех следовать указаниям властей, способствовать действиям армии и полиции, не брать на себя напрасных рисков. Менее всего желаю узнать о панических настроениях и распространении таких настроений – беспокойство происходит от маловерия, совершенная же любовь изгоняет страх^[25].

Мирная жизнь, спокойствие, безопасность каждого гражданина империи, на какой бы планете он ни находился, должна быть и будет обеспечена. Мы едины. С нами Бог».

В книгах по истории России любят приводить эту речь как яркий пример отношения императора Александра VII Николаевича к своим врагам. Он старательно избегал говорить о них те слова, которые имели обыкновение произносить его предшественники (а позже и последователи), не угрожал неминуемой расправой или высшим судом и так далее. Нам доподлинно неизвестно, какие мотивы были сокрыты за этим, какие особенности душевного устройства побуждали государя говорить так, как он говорил. Мы знаем лишь, что правило сие соблюдалось им повсеместно. Возможно, оно служило причиной некоторых упреков в малодушии, но гораздо больше находилось людей, понимавших речи государя, обращенные к ним, к их беде, сказанные одним из них.

Здесь уместно будет обратиться к словам философа и богослова Федора Федоровича Новоторжского, так понимавшего отношение Александра VII к врагам России: «Принесший же беду настолько ничтожен, что о нем не будет сказано лишнего слова, а неминуемая кара и высвобождение государственных сил для этой кары понимаются делом само собой разумеющимся, и предварение сей кары угрозами только удешевляет ее».

17. Якиманка, 43А

Анна Константиновна стояла у высокого окна гостиной, сжимая машинку. В зале горел вечерний свет, приглушенный и теплый. Тяжелые занавеси были раздвинуты на пол-аршина, открывая полоску улицы. В Москве светились, кажется, все окна всех домов. Только что прошел дождь, и влажные камни, дорога и ограды отражали огни фонарей, горящих по указанию градоначальника в полный накал.

Остроумов ходил по первому этажу, не зная, что следует предпринять. Только что капитан «Ласточки» Фуруев доложил ему, что корабль задержан, а на борт поднялся чиновник от таможни в сопровождении рядовых и офицера космического морского полка. После звонил приказчик, который жил постоянно в здании фабрики: он слышал на улице выстрелы и спрашивал, что ему делать. Дозвониться в полицейское управление было решительно невозможно – сначала отвечал автомат, а к ночи пропал и он, и линия оставалась занята бесконечно. Остроумов сказал Юзикову, приказчику, оставаться в конторке, а рабочих-автоматов послать проверить ворота.

Волнения последних дней проходили в голове купца единой лентой, неподвластной ему стихией, будто изображенной на иллюстрациях в детской книжке, где одна сцена сменяет другую без всяких слов, надо только переворачивать страницы. И на каждой такой иллюстрации он видел в глубине сцены несчастную свою Аннушку, созданную для спокойной жизни, для дома, семьи и теперь страдающую больше других. На ее библейском лице, повернутом к нему в лишенном перспективы, раскрашенном наспех мире, застыл немой укор.

Купец не нашел Анну Константиновну в китайской комнате. Он прошел через переднюю – здесь он обернулся на стоящего словно статуя у дверей Гордея, охранный автомат, и мысленно перекрестился, – затем прихожую, гостиную, освещенную отчего-то по-дневному, то есть холодным светом, и вошел в большую гостиную.

Его Анна была подобием той Анны, о которой он только что думал и которую будто бы видел, только стояла она к нему спиной. Остроумов, быстрым шагом пройдя через залу, обнял супругу за плечи.

– Да отойди же ты от окон, Аня! Пойдем. Илья Матвеевич сказал.

– А что, думаешь, теперь и в доме опасно?

Анна Константиновна продолжала каким-то отсутствующим взглядом смотреть в щелку между занавесями. Остроумов достал машинку, чтобы позвать автомат.

Раздались быстрые шаги, и купец резко обернулся: нервы у всех были на взводе. Это оказалась Ярослава.

– Папа! Маша пишет, что ко всем заходят полицейские. Спрашивают, не нужна ли помощь, рассказывают, что надо и что не надо делать. К нам не заходили?

– Вроде нет. – Купец снова нажал на кнопку. – Консилий! Подойди в большую!

Явился управляющий. Лицо его выражало возвышенную скорбь и какое-то глубокое смирение, какое бывает у человека, не просто готового ко всему, а готового давно и осознанно и занятого тем, чтобы встретить грядущее с достоинством и спокойствием.

– Нет, не заходили-с, – подтвердил он.

– Может, не дошли еще, – сказал Остроумов, тоже занятый теперь московской ночью, видимой в полоске окна, и тоже неспособный от нее оторваться.

Ярослава открыла нужное сообщение на экране.

– Слушайте, слушайте, что еще она пишет: «Сказали, что опасность сейчас исходит от автоматов и что желательно их по возможности выключать».

– Как так? Городовой это сказал?

– Полицейский, который заходил к ним.

Остроумов хмуро посмотрел на Сербского.

– Консилий!.. Нет, стой. Где Илья?

– Он снаружи. Вышел к воротам, – сообщила Ярослава.

Бойкий голос девушки выделялся из общего настроения. Ярослава словно была рада чрезвычайности обстоятельств, их остроте, необычности, и сама того совершенно не замечала. Впрочем, ни отец, ни мать не обратили на это внимания.

В тот момент, когда Остроумов хотел было позвонить Коршуну, в гостиную вошел Ятим. Автомат, будто не замечая людей, прошел мимо них к окнам и стал закрывать занавеси. Он делал это тщательно, с очевидным умыслом не оставить ни малейшего просвета между ними. Все молча и с некоторым волнением в свете сказанного Ярославой наблюдали за его работой.

Когда Ятим закончил и пошел дальше, в библиотеку, в гостиную вошел, держа в руке шляпу, Коршун. Остроумов подошел к нему.

– Илья! Говорят, автоматы опасны. Ты знаешь что-нибудь про это? Может быть, надобно принять какие-то меры?

– Где Оля? – перебила его Анна Константиновна, подойдя к ним. – Я давно не видела Олю…

– Ольга Владимировна у себя в покоях. С ней все хорошо, – спокойно ответил Коршун, и первые же его слова, сказанные этим чрезвычайно обычным тоном, произвели и на остальных быстрое успокоительное действие – как зависим человек от интонации! – Насчет автоматов действительно есть некоторые опасения, однако они сейчас не главное. У нас ограничены…

Коршун не договорил и, почувствовав запястьем, как в корпусе часов забился электрический молоточек, посмотрел на циферблат. Правая рука его уже доставала машинку, в которую он тихо и четко произнес: «Три, ноль, семь, три». Это был код, запускающий в каждом автомате программу действий, сформированную для них охранником. Ятим пробежал через залу и скрылся в прихожей.

– Идем в кухню, – сказал Коршун, вставая ближе к окнам и указывая на двери.

– В кухню? – удивился Остроумов, направляясь, однако, сразу к дверям и показывая супруге сделать то же.

Вспоминался Марс, бегство с фабрики. Было страшно, и хотелось верить в навыки охранника и помогать ему хотя бы тем, чтобы не мешать и другим не позволять мешать.

Коршун не ответил и снова взглянул на часы, затем сказал управляющему:

– Консилий Никитич, отведите, как я вам показывал. – Обернувшись к купцу, его супруге и Ярославе, охранник пояснил: – Я приведу Ольгу Владимировну.

– Я помогу вам!

Ярослава шагнула к нему, но Коршун посмотрел прямо в глаза девушке, тихо ответил «нет» и побежал в сторону передней.

Остроумову снова показалась книжная страница, расписанная Билибиным: черные птицы налетают на дом, и нужно спрятаться где-то в погребах. Все заспешили в сторону крыла, где находились кухня и комнаты прислуги.

18. Обреченная крепость

На противоположной стороне улицы, возле доходного дома, под фонарем, стоял человек большого роста в темно-сером плаще и шляпе. Чуть дальше, за поворотом в переулок, торопливо семенила по пустому тротуару сгорбленная пожилая женщина. Одной рукой она прижимала к груди небольшой сверток, другой держала над собой зонт, хотя дождь уже прекратился.

Мимо странной высокой фигуры, хорошо заметной издалека, проехали два мобиля Специальной полиции. Один из них остановился у следующего фонаря. Из машины вышли двое рядовых с карабинами и поручик. Поручик окликнул подозрительного прохожего, однако тот остался недвижим. Рядовые, вскинув оружие, взяли темную фигуру на прицел, и офицер повторил:

– Извольте повернуться и назвать себя!

Реакции вновь не последовало, и поручик махнул одному из солдат зайти со стороны дома, а вместе с другим пошел прямо на человека. Порыв ветра распахнул серую ткань плаща, и в свете фонаря блеснуло металлическое тело автомата, начисто лишенное мягких покровов. Глаза его были темны, рука сжимала какой-то продолговатый предмет. Поручик достал машинку связи и стал докладывать.

В этот момент предмет – должно быть, некий строительный инструмент вроде долота – со звоном выпал из кисти автомата, и солдат, отошедший к стене дома и оттуда державший его на прицеле, не совладав с нервами, выстрелил. Вслед за ним выстрелил тот, который стоял рядом с офицером. Одна из пуль попала чуть ниже груди, вторая чиркнула по титановому плечу, и на противоположной стороне улицы, в доме купца первой гильдии Владимира Остроумова, послышался звон разбитого стекла. Женщина, подошедшая уже к церкви^[26], в испуге закричала. Из ворот фигурной ограды на кирпичном фундаменте выбежал мальчик в черных одеяниях, схватил ее за руку и потащил во двор.

– Прекратить! – закричал офицер.

В этот момент возле них, визгнув покрышками, остановился небольшой мобиль. Человек в пиджаке, блеснув лысой головой, подошел к офицеру, держа впереди себя машинку с крестовым кодом.

– Особый отдел, Зорников. Мы проводим здесь операцию. Господа, прошу вас срочно покинуть это место.

Машинка в руках поручика зазвонила, и тут же закричал рядовой: от угла забора остроумовской усадьбы к ним приближались два автомата. Поручик посмотрел на сотрудника отдела, ожидая от него решения или приказа. Тот выхватил из скрытой под пиджаком кобуры револьвер.

– Огонь на поражение!

– Огонь! – эхом гаркнул офицер.

На них шли обыкновенные домовые автоматы, не остроумовские, в черных лакейских одеждах. Первые же попадания, разворотив их тела, повергли задрожавшие фигуры с неестественно вывернутыми руками на мостовую.

В эту минуту из-за угла здания, возле которого находились сотрудник и полицейские, выскочил большой строительный автомат. Отвлеченные стрельбой, четверо отреагировали на его появление с опозданием. Автомат отбросил первого солдата к стене здания, и тот, ударившись со страшной силой, ничком упал на влажные камни. Второй солдат и поручик успели выстрелить по два раза, однако пули, щелкнув по странному кривому телу автомата, отскочили в темноту. Машина прыгнула вверх и с высоты полутора саженей обрушилась на них. Вместо правой кисти к руке автомата был присоединен длинный ржавый швеллер, заточенный на конце. Машина с неимоверной скоростью нанесла несколько точных колющих ударов, резко развернулась и бросилась к ограде купеческой усадьбы.

Два бездыханных тела, поручика и рядового, остались лежать на тротуаре. Сотрудник Особого отдела исчез.

* * *

Илья Коршун, понимая, что дом Остроумовых является местом, для обороны негодным, сделал ставку на полосу земли, отделяющую дом от ограды. Охранник разместил на ограде и за ней три дюжины «собачек», объединив их в секторы, за которыми можно следить по циферблату часов. Он затем некоторое время тренировался быстро выходить на удобную позицию, с которой просматривался тот или другой сектор, быстро открывать окна и так далее. В автоматы были заложены номерные инструкции, указывающие им различные действия, которые также должны были помочь выиграть время. Но, несмотря на все эти меры, подготовленное нападение с нескольких направлений отразить имеющимися силами было невозможно б, это Коршун хорошо понимал. Он надеялся на следящих за домом людей и на то, что они на его стороне и вмешаются вовремя.

Звук разбитого на первом этаже стекла сразу был отнесен охранником к случайному рикошету. Коршун оставался в секторе правого крыла и наблюдал за двумя чужими автоматами, стоящими в тени деревьев. Семья купца и прислуга находились уже в кухне, определенной Коршуном в качестве убежища. У входа в кухню стоял охранный автомат Гордей. Следуя программе, он пытался дозвониться до департамента, чтобы предупредить о происходящем и обозначить место, где укрываются люди, однако в силу описанных ранее обстоятельств связь получить никак не мог.

Когда два автомата направились быстрым шагом в сторону стрелявших, Коршун переместился в темную прихожую. Оттуда он наблюдал через камеры, расположенные на воротах, за неожиданным появлением строительного автомата и короткой кровавой схваткой. Когда автомат, перепрыгнув через забор, бросился к парадному входу и, выбив дверь и волоча ее на себе, вошел в переднюю, Коршун ждал его.

Перед тяжело и резко ступающей и осматривающейся вокруг машиной появились Анфиса и Кузьма, домовые автоматы Остроумовых. В руках они держали детские игрушечные револьверы, выкрашенные охранником черной матовой краской и издалека весьма похожие на настоящее оружие. Машина среагировала на угрозу и бросилась вперед, занося свою страшную правую руку для удара. Коршун уже был сзади автомата. Он спокойно прицелился и с семи шагов положил три пули в места на спине, особо уязвимые у обыкновенных моделей. Все три отскочили. Автомат мгновенно повернулся, очерчивая полукруг стальной полосой своего оружия, однако Коршун к тому времени перебежал обратно в прихожую и, встав у двери, посмотрел на часы.

Загорелась девятка: кто-то подходил к левому крылу, и надо было срочно туда перемещаться. Но между ним и нужным сектором стоял странный автомат со снятым ограничителем силы. «Его нельзя оставлять в тылу», – принял решение охранник и, не теряя ни секунды, пошел навстречу страшной бронированной машине, выкрикивая автоматам сигнал к атаке: «Один, один, один!» Автоматы бросились на нарушителя, который продолжал видеть в них приоритетную угрозу, – ровно этого добивался Коршун. Охранник выстрелил ему в шею, затем попробовал попасть в сочленения ног. Однако резкие движения автомата и темнота не позволяли поразить нужные точки.

Разница в скорости и силе между домовыми автоматами и нарушителем была разительна. Первым же движением тот пронзил острием тело Анфисы насквозь. Кузьма, следуя программе, обхватил эту же ужасную правую руку – он должен был хватать и пытаться затруднить движения той части машины, которая представлялась ему оружием. Машина, вложив в движение полную мощность, попыталась сбросить их обоих, одновременно разворачиваясь в ту сторону, откуда чувствовала своими датчиками приближение Коршуна.

Заминка у автомата случилась даже более долгой, чем рассчитывал охранник. Он успел подскочить к нему вплотную, приставить ствол своего «Гольтякова» к чуть разошедшемуся стыку двух пластин на спине и выстрелить в направлении вверх-вправо. Автомат, моментально лишившийся управления, конвульсивно оттолкнулся одной ногой, упал, ударил рукой в пол, проламывая тонкий мрамор, и выгнулся вверх. На другой его руке все еще висело тело Анфисы. На фоне страшной машины, превращенной выстрелом Коршуна в лишенный сознания конструктор из металла и двигателей, оно выглядело совершенно человеком – разбитое, изломанное, несчастное.

Коршун уже был в большой столовой. Мощный прожектор освещал окна снаружи. Звучали выстрелы. В одно из окон, рассыпая по паркету разбитое стекло, ввалился еще один автомат, однако он тотчас упал неподвижно на грудь, открывая спину, изрешеченную бронебойными винтовочными пулями.

Зазвенели стекла на втором этаже. Охранник занял позицию за дверями, ведущими в сторону кухни. Он спокойно сменил револьвер, взглянул на часы. Когда послышался топот ног по паркету со стороны китайской комнаты, Коршун присел и прицелился. Из-за дверей столовой донесся крик человека:

– Особый отдел, Зорников! Дом в безопасности!

– Охранная палата, Коршун, – спокойно ответил Илья, не меняя позы и не опуская оружия.

Зорников вошел в столовую. За ним проследовали два человека в штатской одежде. Коршун тихо назвал три цифры, и столовую залил яркий дневной свет. Трое замерли, заслоняя глаза руками. Коршун, увидев знакомое лицо, поднялся и снял палец с крючка, опуская револьвер, – с этим человеком он встретился взглядом у окна полуподвала сорокового дома двенадцать дней назад.

19. Из чувства мести

Чиновник особых поручений Департамента полиции Зубатов, закрепив машинку на спинке переднего кресла, посмотрел в окно. Его мобиль на небольшой скорости ехал по Ордынке. Зубатов и сидящий слева от него человек, одетый в точно такой же черный пиджак, с короткими усами, но более молодым, свежим лицом, ждали известий.

– Пустынно, Павел Климович, – сказал Зубатов своему спутнику, театрально выделяя первое слово.

– Пустынно, – согласился тот.

Лицо его, красивое, живое, подходящее больше для ярких эмоций, выражало серую плоскую грусть, и таким же был голос.

Зубатов протянул руку и нажал на номер на экране.

– Ну? Что там?

В темном оконце с красной рамкой появился молодой унтер-офицер с карандашом в зубах. Заметив включившийся экран, он быстро убрал карандаш из кадра.

– Виноват! У нас…

Окликнутый кем-то сзади, он повернулся и пропал из кадра.

– Давай на Якиманку, – тронул водителя за плечо Зубатов.

В этот момент на экране появился другой человек, полицейский офицер в форме и фуражке, начальник Якиманской полицейской части. Он замялся, не зная, как верно обратиться к человеку в штатском, который в операции занимал превосходящее по отношению к нему положение.

– Ваше превосходительство, честь имею доложить: взяли Арброка!

– Живым?! – подался вперед Зубатов, будто охотник, увидавший падающую от точного выстрела добычу.

– Точно так, живым. Прятался в кустах напротив. Как стихло, пошел к дому. Стрелял в моего человека из оцепления. К счастью, не попал. Тут же его скрутили.

Зубатов довольным широким жестом погасил экран.

– Едем! Я знал.

– Что Арброк лично объявится?

– Да! Ну не дурак? До конца лез, пытался.

– Я не пойму, зачем ему это…

– Чувство мести! Здесь есть что порассказать. Итак, жил-был бравый честный офицер Константин Гречихов, между прочим, георгиевский кавалер. Так вот, перед войной отряд его участвовал в подавлении мятежа на Марсе. Этот самый Гречихов при штурме здания застрелил одного из главных зачинщиков по фамилии… Арброк. Отца нашего Арброка. Сей факт ни в каких документах не отмечен, я узнал его через очевидца тех событий. Понимаешь?

– Покамест ничего не понимаю. Остроумов-то здесь при чем?

– Не Остроумов, а жена его. Урожденная Гречихова, дочь покойного Константина Гречихова, которому Арброк поклялся отомстить. Точнее, поначалу он собирался мстить государю и Земле, ни больше ни меньше. Но у жизни были свои планы, он откладывал и откладывал, а месть его приобретала все более странные формы. Он желал сделать дочь ненавистного ему человека несчастной, причем весьма. Для начала в планы его входило разорить ее супруга, купца Остроумова, медленно и с наслаждением. Вероятно, за этим последовало бы что-нибудь еще: у Остроумовых две дочери, а дети часто становятся мишенью таких мерзавцев. Однако чем дальше, тем меньше логики становится в его поведении – Арброк начал принимать сильный марсианский дурман.

– Вот, значит, как. Это многое объясняет.

– Да. Отсюда все его странности и наши ошибки: невозможно просчитать действия человека, опьяненного дурманом. Ошибки, ошибки, ошибки! – Зубатов хлопнул себя ладонью по колену. – Его торговая империя – важная часть нового марсианского движения.

– Он замешан во всем нынешнем?

– О, не напрямую. Он только пешка. Его используют другие силы. Арброк же фантастически успешный контрабандист. Вы не знали?

– Я им не занимался.

– Верно, верно. Одним словом, контрабандист. Парфюмерия – это химия. Они доставили горючий порошок под видом парфюмерной химии! Арброк не должен был знать ни точных планов, ни времени начала атаки. Однако он узнал. И решил воспользоваться этим в своих целях.

– Вы, кажется, довольны, – заметил собеседник.

– Вы находите это странным?

– В свете происходящего сейчас радоваться несколько… неестественно.

– Я так не считаю. Мы должны радоваться оперативным успехам! В этом жизнь и соль нашей работы. Мы иначе потеряем желание, станем медленны и слабы.

Зубатов помолчал, затем, увидев, что мобиль подъезжает к нужному перекрестку, выхватил машинку.

– Арброк знает что-то про автоматы и программы, в этом нет сомнений. Идемте.

20. Дождливая осень

Осень в Москве выдалась дождливой и холодной. В середине октября заморозки, ставшие привычными в последние годы, сбили с деревьев яркую листву, и оголившийся город стал сер и мрачен.

На Земле установилось относительное спокойствие, и события, потрясшие империю в самом начале осени, превращались в историю, начинали казаться людям трагедией одного момента, террором, не войной, а случаем. Этому способствовала позиция государя, желавшего, как известно, отделить заботы о безопасности народа от самого народа, то есть делать работу государственной машины как можно незаметнее. Сбой в работе этой машины во дворце относили к стечению обстоятельств, и хотя были приняты определенные меры – выросло количество станционных и вокзальных городовых, появились новые посты на площадях и людных улицах и так далее, – каких-либо структурных изменений не последовало, даже главы министерств и департаментов сохранили свои места.

На Земле, Андромеде, Семилунске и Тенгиме нападения носили организованный, но действительно единоразовый характер, а нападавшие были ограничены в своих возможностях. Однако на Марсе волнения не просто не утихали, а стали приобретать характер постоянной тлеющей угрозы, поддерживаемой изнутри и требующей решительных и широких карающих мер, на которые метрополия по разным причинам не была готова пойти. Многие марсейцы оставляли в междусети полные скрытого злорадства комментарии, и злорадство их было в первую очередь направлено на Землю, в то время как террор на других планетах назывался «гневом, направленным на изгнание из Новых миров всего земного», а жертвы этого террора будто бы все были землянами, хотя в действительности это неправда.

Сообщение с Красной планетой становилось все более затруднительным, людям требовалось теперь специальное разрешение на прилет и на вылет с Марса. Список запрещенных грузов стал велик, а досмотр занимал теперь столько времени, что иметь дело с Марсом становилось для мелких торговцев невыгодно. В лучшем положении были крупные фабриканты и владельцы заводов, для них действовали особые указания и поправки. Заводы охранялись расквартированными при них же караулами – на Марс были направлены, помимо прочих армейских сил, четыре специальные караульные роты. Все это доходило до Земли и других планет в виде новостей, чрезмерно приглаженных цензурой. С одной стороны, это способствовало появлению различных толков и слухов, а с другой – быстро убавило интерес большинства к Марсу, так как в междусети и газетах доставало других новостей, а новые планеты предоставляли в избытке то, что привлекает человека: возможность разбогатеть, совершить открытие, изменить свою жизнь, увидеть новый мир и так далее и так далее.

По высочайшему повелению Торговые ряды на Красной площади отстраивались заново точно такими же, какими были они до 29 августа. Переделан был лишь центральный Большой фонтан. На его месте установили изваяние «Память о невинно убиенных» – две белоснежные руки, вздымающиеся ввысь, над раскрытыми ладонями которых лодыгинский генератор поддерживает в воздухе пятьсот семьдесят одно черненое металлическое перо, ровно по количеству погибших той ужасной ночью. До Нового года должны были установить памятники на Страстной и Таганской площадях.

* * *

Ночь, проведенная в укрытии в дальнем углу собственного дома, когда снаружи бились стекла и грохотали выстрелы, а рядом молилась жена и потерянно прислушивались к каждому шороху дочери, произвела в Остроумове большие перемены. Страховые деньги – сумма, удивившая купца, – направлены были единственно на защиту семьи. Вместе с вынужденным ремонтом изрядно пострадавшего дома купец, выслушав рекомендации Коршуна и ни разу не возразив ему, приказал заменить стекла во всех окнах на небьющийся прочный материал, сменить двери и замки. Снаружи рабочие-автоматы под контролем нанятого архитектора спиливали чугунные решетки забора: Коршун, получив свободу действий, составил длинный список требований к новому проекту, одним из пунктов которого являлась полная замена ограждения.

– Оформление меня не интересует, утвердите его с хозяином. Но эти и эти вещи я попрошу в точности выполнить. В случае сомнений вызовите меня в любое время, – сказал он архитектору, передавая бумаги.

Коршуну было поручено нанять еще двоих охранителей из Палаты. Он выбрал знакомых ему людей. Оба были моложе Коршуна и имели меньше опыта, однако отличались скоростью, исполнительностью, были строги к себе и к работе. Остроумов, собрав семью, представил охранителей. Купец волновался о том, что подумает его супруга, узнав полностью тайну Ильи Матвеевича, однако Анна Константиновна не обратила на это никакого внимания. Она лишь кивнула, и за ее жестом не было скрыто каких-либо мыслей – ей действительно было все равно.

Расспрашивать, знакомиться с новыми людьми она начала только в октябре. Вплоть до этого времени хозяйка пребывала в состоянии болезненной апатии и отчужденности. Ее каждый день навещал доктор, проводил измерения, давал ей препараты.

– Очевидно, последствия шока, – объяснял он купцу, продолжавшему настаивать на ежедневных визитах. – Соматических проблем я не наблюдаю. А тем не менее они могут возникнуть уже в связи с теперешним состоянием, поэтому мы принимаем меры. Вы не думали отправиться на воды? Перемена обстановки весьма желательна, тем более что в доме сейчас шумно и бывает много посторонних.

– Понимаю, – кивал в ответ Остроумов. – Но она категорически отказывается: «Ни больницы, ни дальнего пути». Только выезжает на вечерню и на воскресные. И то хорошо, ей, кажется, помогает.

– Так и должно, слава богу, помогать. Как не помогать? Способствуйте в этом.

– Вы не отвергаете возможность этого?

– Что служба лечит? Разумеется, я не отвергаю. С чего бы мне это делать?

– Я думал, среди врачей больше распространен, как бы выразиться…

– Материалистический подход?

– Да, он самый.

– Вы ошибаетесь. Ежели угодно, я могу с точки зрения одной только медицины подтвердить это. Вот я упомянул психосоматическую связь. Слабый дух приводит к слабому телу. Долгая печаль, сильный страх и так далее – все это может постепенно произвести в человеке болезненные телесные изменения. Но возможно и обратное. Исцелите дух, и вы поможете исцелиться телу.

Через месяц состояние Анны Константиновны, к радости домашних, стало стремительно улучшаться. Она с большой энергией принялась за перемену декора и мебели в гостиных, вернулась к давней идее о небольшом зимнем саде, еженедельно принимала гостей. В своих комнатах хозяйка приказала поставить отдельный книжный шкаф, который тотчас же начал заполняться книгами по цветоводству.

Из Санкт-Петербурга приехала Алиса Романовна, мать Анны Константиновны, и хотя дочь отговаривала ее остаться в усадьбе на время переустройства, она, напротив, с большой живостью для своих лет стала принимать участие в управлении отделочными работами, приобретшими незаметно глобальный характер.

Хозяин дома, лишившись как-то права вмешиваться в решения женского большинства, вяло соглашался на все ему предлагаемое. К нему еще не вернулись полностью прежнее желание держать жизнь семьи под контролем и энергия, для этого потребная, и он попросту махал на все рукой и молился только о здоровье и безопасности.

* * *

Остроумов поначалу решил определить к дочерям для сопровождения в городе и так далее двоих новых охранителей. Коршун объяснял купцу важность этого решения:

– Настоящая работа снаружи усадьбы возможна только так, каждого должен сопровождать личный охранник. Если того требует ситуация, он может оставаться неподалеку в мобиле и так далее. На его машинку выводится положение охраняемого лица, которое также может срочно вызвать его долгим нажатием кнопки. Это минимум. За его отсутствием безопасность все более определяется случаем.

Прежнее внутреннее сопротивление купца «излишним», как он выражался, мерам теперь пропало. Он слушал Коршуна так, как слушает мастера ученик, кивал и удивлялся самому себе: «Как я мог не понимать этого?»

Ольга приняла новые правила без особых эмоций. Она была занята перепиской с Волховским и своим музыкальным творчеством, и представленный ей отставной офицер, а ныне охранитель Степан Ручников не вызвал у девушки ни интереса, ни неприятия, для Ольги он был сродни автомату.

С Ярославой дело обстояло иначе. Купец позвал ее в малую гостиную, чтобы познакомить со вторым охранителем, Сергеем Подгорным. Ярослава выслушала долгий, весьма аккуратный и мягкий рассказ отца о том, что за люди охранители, для чего нужна личная охрана, как важна она именно ей, молодой девушке, и что это никак не ограничит ее свободу. Лицо ее было мрачнее тучи, с трудом дождалась она, когда отец закончит свою речь.

– Папа, пусть он выйдет. Я хочу кое-что сказать.

Прозвучало это очень по-детски. Остроумов растерянно посмотрел на Ярославу, затем на Подгорного. Тот коротко поклонился, произнес: «Прошу извинить…» – и вышел.

– Почему не Илья Матвеевич? – спросила Ярослава, как только двери закрылись за охранителем.

– Он хорошо ладит с мамой. Я подумал, он будет для нее приятным сопровождением, когда потребуется… – зачем-то извиняющимся тоном стал объяснять дочери купец.

Ярослава сразу поняла причину выбора отца, вспомнила о том, в каком состоянии находилась мать в последнее время и что они с Коршуном до тех событий действительно любили беседовать. Девушке стало стыдно. Она не знала, как теперь повернуть разговор. Ей непременно хотелось, чтобы Коршун был рядом. Она к тому же была уверена, что этот другой человек, Сергей Юрьевич, живший у них уже несколько дней, будет ей очень неприятен. Закончилось все тем, что Ярослава молча кивнула и ушла наверх, в свои комнаты.

Остроумов, не понимая поведения дочери, решил спросить совета у Коршуна.

– Вероятно, Ярослава Владимировна еще не привыкла к новому человеку, – ответил тот. – Иногда требуется время.

– И как же поступить?

– Если вы не возражаете, я буду иногда ходить с ней первое время. А иногда можно будет говорить, что я занят, и с ней будет Подгорный.

– Да, конечно. Так и поступим. Я ей как-нибудь помягче все сообщу.

21. Прощание

В начале ноября во дворце прошло совещание, посвященное новым планетам и деятельности Корпуса дальних изысканий. Были сначала обсуждены снабжение, строительство станций в удаленных звездных системах, вопросы денежного характера и тому подобное.

Секретную часть совещания открыл адмирал Мещерский:

– Ваше величество, я смею потому еще настаивать на немедленном отбытии, что наши ученые все более и более уверенно говорят о возможной цивилизации в одной из систем. Факты, которые вашему величеству докладывали на той неделе, подтвердились.

– Если, как вы говорите, там возможна цивилизация, – отвечал государь, подняв глаза от карты, переданной адмиралом, – значит, она может оказаться развитой и даже враждебно настроенной к нам.

– Не могу отрицать. Но сие считается маловероятным.

– Не можете отрицать… Скажите тогда, готов ли будет ваш флот к такому маловероятному столкновению? – Император повернулся, показывая, что обращается ко всем присутствующим. – Я хочу подчеркнуть, господа, что нам категорически противопоказана неудачная миссия. В первую очередь мы должны думать о настроениях народа. Таким образом, если выбранные цели содержат для экспедиции хотя бы маловероятные угрозы, следует сменить их на цели более безопасные, пусть даже менее интересные.

– Нет, я уверен в успехе, ваше величество! Мы обладаем новыми кораблями, команды состоят из опытных офицеров, прошедших особую подготовку.

– Адмирал, насколько хорошо они вооружены?

– Ну, – замялся Мещерский, – обыкновенно, утвержденным порядком…

– Я посмотрел бумаги. Тяжелое вооружение на ваших разведчиках отсутствует. – Император положил обе руки на стол. – Хорошо, я спрошу иначе: что произойдет, если они будут атакованы в космосе цивилизацией, имеющей для этого возможности?

– Это зависит от сказанных вашим величеством возможностей, – ответил адмирал. – Новые генераторы позволяют моим капитанам мгновенно покинуть обычное пространство, а в пространстве Лодыгина… Я не думаю, что существует сила, способная искать, догонять и атаковать в пространстве Лодыгина.

Император задумался, затем достал из аккуратной стопки бумаг, переложенных цветными лентами, нужную и просмотрел ее.

– Тяжелое вооружение необходимо. Я не могу посылать два малых корабля, к тому же нового типа, в столь опасную экспедицию. Добавьте «Витязь», он полностью готов.

– Слушаюсь, ваше величество!

* * *

Волховский был зачислен штурманом на «Алтай», малый разведчик, который должен был вместе со своим братом-близнецом «Рифеем» и могучим старцем «Витязем» отправиться вскоре в дальнюю экспедицию.

Каждый день Ольга писала ему большие письма, похожие на страницы дневника. Дмитрий читал их перед отбоем, и слова девушки придавали ему сил и уверенности. Все они, сто семьдесят семь человек, волновались меньше о предстоящем полете, нежели об опасности, которая недавно пришла на Землю, пришла неожиданно, и не было ясно, вполне ли она пропала или бродит рядом, а охрана базы в виде патрульных катеров и усиленных смен радарных станций добавляла к этому свои тревожные ноты.

Ольга рассказывала Дмитрию обо всем, что происходило и происходит на Земле, а он не мог ответить ей тем же. Экспедицию окутала завеса тайны. На «Витязь» устанавливали снятые после войны орудийные башни и загружали торпеды. Все офицеры получили секретные листки с указаниями и, заходя по одному в каюту штаб-офицера особых поручений, представителя Главного управления Генерального штаба, осуществляющего прямой высочайший надзор за деятельностью Корпуса, приносили клятву о неразглашении сведений.

Жители империи не знали, что экспедиция отправляется навстречу цивилизации. В новостях все подавалось как смелое исследование весьма удаленных звезд. Выступали физики и астрономы, демонстрировались расписанные талантливыми художниками анимации двойных и тройных звездных систем. Про возможное обнаружение чужой для человечества жизни не сказано было ни слова.

Волховский попросил у командира «прощальный день», но вышло так, что получил он его лишь перед самым отлетом. Устав Корпуса запрещал космоплавателям покидать базу, когда до вылета оставался месяц. Правило это соблюдалось поначалу строго, но после гибели «Борея» получило послабления. Отныне каждый участник экспедиции мог просить увольнение на сутки, и эти двадцать четыре часа прозвали «прощальным днем». Но вследствие чрезвычайных событий, а также постоянных изменений в планах многие остались на сей раз без отпуска. Волховский получил лишь два часа и предписание не покидать границы воздушного порта.

* * *

Ольга и Дмитрий сидели на длинном деревянном ящике, в котором хранились дворницкие нехитрые приспособления. Ящик стоял на холме у самой ограды – высокого забора с красными фонарями на столбах, разделяющих длинные шипастые секции. Перед ними лежал Шереметьевский воздушный порт. Он сиял тысячами огней, двигался, менялся, шумел. Взлетали один за другим челноки. На противоположной стороне такие же заходили на посадку и аккуратно опускались на дорожку, отмеченную сигнальными лампами. Воздух был влажен и холоден. Ольга куталась в длинное черное пальто, и Дмитрий предложил ей накинуть свой плащ, но девушка отрицательно мотнула головой и улыбнулась:

– Вам холоднее.

Офицер посмотрел на часы. Светящиеся голубые стрелки только что соединились и сейчас должны были снова разойтись. Жизнь этих двух тонких полосок металла принадлежала десяткам шестерней, точному механизму. Они ничего не чувствовали и безжалостно отсчитывали минуту за минутой и час за часом.

– Песня… Точнее, произведение, – произнес он негромко, – которое вы играли тогда…

– Я поняла, о каком вы.

– Все-таки кто написал его? Я хотел бы слушать в полете этого композитора. У нас будет большая библиотека записей.

– Композитор? О, это странный человек. Вы знаете, это произведение – его признание в любви.

– Правда? Мне оно показалось тревожным.

– Признание не может быть тревожным?

Дмитрий задумался. Он попытался вспомнить мотив, хотя бы какие-то ноты, – и не смог. Страстно желал он услышать мелодию вновь, прямо сейчас.

– Зовут автора Ольга Остроумова, – продолжила девушка.

– Как?! Это сочинили вы?

– Да, к сожалению.

– Почему же вы говорите «к сожалению»?

– Потому что в тот день я, кажется, не смогла донести до вас то, что хотела донести, – ответила она, легко улыбаясь и глядя на огни воздушной гавани.

– Я в тупике, сударыня, – сказал Дмитрий. – Я не смог бы догадаться тогда. В этом не ваша, а моя вина: в музыке мне недостает опыта и образования. Но мое восхищение было искренним.

– Знаю. Я запишу и пришлю вам. Это возможно?

Она вдруг вздрогнула, повернулась к Дмитрию и положила свою руку в кожаной перчатке поверх его руки.

– Мы сможем писать друг другу? Как часто?

– Обычно связь есть все время полета, но личное сообщение порой не отправить, – ответил офицер, и взгляд его вдруг устремился далеко, а скулы едва заметно напряглись. – Может так случиться, что этот полет окажется не таким, как прежние, – осторожно попробовал он объяснить многое, не говоря ничего. – Так что нельзя сказать наверняка про связь. Прошу вас не волноваться, если известий не будет долгое время.

Ольга снова улыбнулась.

– Мне кажется, я лучше всех подхожу для того, чтобы любить офицера Корпуса. Не переживайте обо мне. Волнения, ожидание, надежда и слезы – даже слезы! – для меня все будет счастьем. А когда вы вернетесь, я сыграю вам что-нибудь новое.

Очередной челнок с шумом поднялся в воздух и, преодолевая силу, с которой тянула его вниз планета, стал подниматься все выше и выше, пока не пропал из виду в холодной черноте неба. Из-за забора донесся едва слышный колокольный звон – далекий, растворяющийся в надвигающейся ночи. Двое поднялись и, держась за руки, зашагали по тропинке вниз.

Примечания

1

В первую очередь для защиты от радиации, так как на высоте толщина атмосферы снижается.

(обратно)

2

Ганнибал у ворот (лат.). Выражение, указывающее на близкую опасность.

(обратно)

3

«Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» (Евангелие от Матфея, 6:26).

(обратно)

4

Купцы первой гильдии получали право торговли за пределами Солнечной системы без ограничений и право иметь личный торговый флот.

(обратно)

5

Настольная игра, популярная в Российской империи в XXVIII–XXIX веках. Вид шашек на стоклеточной доске с усложненными правилами.

(обратно)

6

То же, что и двоюродный дедушка.

(обратно)

7

Лексеева беда, лексеевка – народное название информационной нервной деградации, причины и способы лечения которой впервые указал Алексей Яковлевич Кожевников.

(обратно)

8

Вид синтетических художественных красок, безопасный для человеческого организма и поэтому широко используемый для детских занятий.

(обратно)

9

Тахеометр – прибор для измерения расстояний и углов. Используется для определения координат и высот на местности, в частности при проведении строительных работ.

(обратно)

10

Антуан Корасник. «Синяя комната». Философский роман-драма, популярный среди мрачников.

(обратно)

11

Углежать – материал, вид структурированного углепластика.

(обратно)

12

Старый Камень – планета, открытая экспедицией Н. И. Жердева в 2875-м году. Богата полезными ископаемыми. Некогда была населена разумными существами, известными как камяне.

(обратно)

13

Кодосчет – ручной прибор для считывания и расшифровки кодов, заменяющих бумажные документы.

(обратно)

14

Здесь слово «товарищ» означает не дружеские отношения, а является официальным наименованием должности. Впервые эта должность была введена императором Александром I в его манифесте от 26 сентября 1802 г.

(обратно)

15

Имеется в виду мультипликационный фильм 2890 года.

(обратно)

16

Смирнов Владимир Илларионович. «Введение в высшую математику». Купол Циолковский, 1-я Императорская лунная типография, 2810 г.

(обратно)

17

Отрыв – в стрелковом спорте попадание в мишень на значительном удалении от средней точки. Как правило, следствие ошибки стрелка.

(обратно)

18

«Свободные извозчики» – объединение извозчиков, использующих новую систему подбора клиентов и адресации вызовов, пытающуюся предугадать будущий маршрут. Замешано в нескольких скандалах, связанных с незаконным сбором и продажей сведений о клиентах.

(обратно)

19

Девиз Армии свободного Марса, начиная со времени восстания и заканчивая капитуляцией 1 сентября 2871 г.

(обратно)

20

Храм Василия Блаженного.

(обратно)

21

Храм Успения Пресвятой Богородицы.

(обратно)

22

К данному эпизоду обращается, например, Д. А. Щеглов-Сибирский в своем известном рассказе «Огонь и колокол» (2904 г.).

(обратно)

23

Сухолев Арсений Гаврилович – в 2891 г. министр иностранных дел Российской империи.

(обратно)

24

Баренишников Сергей Юльевич – председатель Совета министров Российской империи.

(обратно)

25

1-е послание ап. Иоанна, гл. 4, стих 18.

(обратно)

26

Церковь Святого Иоанна Воина на Якиманке.

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация