Библиотека :)

Вязаное счастье попаданки 787K - Ольга Иконникова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ольга Иконникова Вязаное счастье попаданки

Пролог

В юности мне часто снился один и тот же сон.

Старая церковь с витражами в высоких окнах. Седой священник, каждый раз задающий мне один и тот же вопрос.

А напротив меня он — молодой темноволосый мужчина. Он не похож на тех, кого я знаю. Ни на моих друзей, ни на знакомых моей старшей сестры, ни даже на кого-то из известных людей, чью внешность я могла видеть по телевизору или в интернете.

И всё-таки мне знакома каждая черточка его лица с широким лбом, густыми черными бровями и пронзительными серыми глазами. И его волосы непривычно длинны — они спадают до самых плеч. А странная одежда — белоснежная рубашка с жабо и расшитый золотом камзол — делает его похожим на сказочного принца.

Я словно смотрю один и тот же фильм с самой собой в главной роли. И снова и снова замираю, прежде чем ответить на заданный священником вопрос. И каждый раз я обещаю себе ответить на него по-другому.

Но опять отвечаю «нет».

И в очередной раз вижу, как темнеют от боли и обиды серые глаза моего принца, как гневно начинают ходить желваки на его худощавом и таком благородном лице.

И снова просыпаюсь в холодном поту.

Когда я впервые рассказала об этом сне сестре, та только посмеялась и посоветовала мне не читать по вечерам романы Дюма. И я подумала, что она права. Наверно, такое сновидение действительно объяснялось моей слишком впечатлительной натурой.

Читая книги, я погружалась в них полностью. Я словно ездила вместе с Д¢Артаньяном в Лондон за подвесками королевы, рыдала с Дианой Меридор над телом графа де Бюсси и мстила врагам с графом Монте-Кристо.

Но даже когда все книги Дюма были перечитаны, и я переключилась на другую, более серьезную литературу, сон продолжал повторяться с завидной регулярностью. И только когда я стала взрослой, окончила школу и поступила в университет, мой прекрасный принц перестал мне являться. И как же я стала по нему скучать!

— Иришка, ну что ты как маленькая? — смеется надо мной сестра. — Ты же знаешь, в реальной жизни принцев не бывает. Так что перестань думать о своем длинноволосом красавчике, и когда мы снова пойдем на дискотеку, лучше обрати внимание на вожатого пятого отряда. Мне кажется, он к тебе неровно дышит.

Мы обе с сестрой этим летом вожатые в детском оздоровительном лагере в деревне Дубровка. Она приезжает сюда уже третий год. А вот я тут впервые, и у меня море новых впечатлений.

Сейчас мы идем по подвесному мосту через маленькую быструю речушку с перекатами, и когда он трясется под нашими ногами, мое сердце замирает от страха.

— Нет, ну ты только посмотри — этот несносный Эдик опять полез в воду! — охает сестра. — А ведь у его отряда сейчас подготовка к музыкальному конкурсу. А ну вылезай оттуда, кому говорю!

Она повышает голос, но десятилетний Эдик по-прежнему барахтается в реке. И мы не сразу понимаем, что он не плавает, а тонет.

— Беги за помощью! — кричу я сестре.

А сама спускаюсь по ступенькам с моста и несусь к воде. Даша не умеет плавать. А я умею, у меня юношеский разряд по плаванию. И я три года занималась синхронным плаванием и даже выигрывала в дуэте областные соревнования.

Бросаюсь в реку как есть, прямо в одежде. Дорога каждая секунда. И хотя сейчас лето, вода в реке холодная, и я сразу чувствую дрожь.

Мальчика сносит течением туда, где, как говорят местные, опасные омуты. Но несколько сильных гребков, и я его догоняю. Хватаю за руку и собираюсь плыть обратно.

Но не могу — нога запутывается в кем-то расставленной сети. А тело уже немеет от холода, и я понимаю, что сил мне не хватит. Но их остатки я всё-таки собираю и отталкиваю мальчишку как можно дальше от опасного места и как можно ближе к берегу. И погружаясь в воду с головой, запоздало думаю о том, что эта маленькая речушка оказывается слишком глубока.

А еще вспоминаю своего прекрасно принца. И сожалею о том, что встретиться с ним так и не довелось.

Глава 1. Старый замок

Старый замок стоит на самом берегу моря и словно смотрит в воду. Он смотрит в нее уже не одну сотню лет. Его высокие башни выглядят всё еще величественно, но уже печально. Огромные камни потемнели от времени и поросли травой, но жители нашей деревушки не сомневаются — однажды это место обретет былое величие, и его владелец, променявший когда-то спокойствие провинции на блеск столицы, непременно вернется сюда.

— Вот увидите, так оно и случится! — кивает седой головой старая Клодетт. — Герцог приедет домой и женится на девушке из нашей деревни. И этой девушкой будешь ты, Белла! Так сказали мне карты, а они никогда не ошибаются, дорогая.

Она указывает на меня своим скрюченным пальцем и улыбается.

— Перестань молоть ерунду, Клодетта! — одергивает ее моя бабушка. — Не дури девчонке голову. Если она поверит тебе и станет ждать этого герцога, то так всю жизнь и просидит на берегу в одиночестве.

Она по привычке называет свою старую подругу уменьшительным именем, хотя та давно уже перешагнула за седьмой десяток лет. Наверно, друг другу они всегда будут казаться молодыми.

Но сейчас бабушка беспокоится напрасно. Я не верю старой гадалке.

Не верю уже хотя бы потому, что Клодет, несмотря на свою хваленую проницательность, так и не поняла до сих пор, что на самом деле я — вовсе не Изабель. Что я совсем другой человек, невесть как оказавшийся в теле внучки ее подруги.

Я попала в воду в одном времени, а вынырнула уже совсем в другом. И если гадалка не прочитала этого по своим картам, то стоит ли верить ее словам?

К счастью, я обрела не только тело Изабель, но и ее память. И каждый раз, когда я вижу кого-то или что-то, эта память услужливо предлагает мне нужную информацию. О том, что стало с настоящей Изабель, я пытаюсь не думать. Предпочитаю надеяться на то, что она тоже жива и находится там, где прежде была я. И изо всех сил стараюсь заботиться о людях, которые были ей дороги. И в ответ надеюсь, что она так же поступает с моей настоящей семьей.

Деревушка, в которой живет бабушка, называется Лардан. С одной стороны ее омывают воды Роны — большой и красивой реки. А с другой — настоящее море. Так что над крышами здешних домов целый день кричат белоснежные чайки.

— Ну вот, ты видишь, Клодетт, она уже размечталась! — бабушка бросает в мою сторону насмешливый взгляд.

И на сей раз она права. Я действительно думаю сейчас о герцоге, владельце старого замка. Вернее, не о нём самом, а о тех возможностях, которые дает такой высокий титул. Если бы я в самом деле стала герцогиней, нам уже не нужно было бы перебиваться с хлеба на воду и думать о каждой медной монете. А моей старой бабушке Дезире уже не пришлось бы еще больше портить свои натруженные руки, с утра до вечера чистя свежую рыбу, пойманную здешними рыбаками. Я поселила бы ее в лучшей комнате замка, и она ела бы с серебряной посуды те вкусные и дороги яства, о которых никогда не могла даже думать.

Впрочем, я знаю, что всё это лишь пустые мечты. Если бы на мне и в самом деле женился хозяин этого замка, то он бы вовсе не позволил мне видеться с моей старой бабушкой.

Да и с какой стати настоящему герцогу вообще жениться на простой вязальщице? Такое бывает только в сказках. И пусть сейчас я была к сказке ближе, чем когда-либо прежде, я всё еще не верила в нее. Потому что даже в мире, где были герцоги и принцы, простой народ был всё так же от них далёк.

— Тому герцогу, которого мы с тобой помним, Клодет, — продолжает бабушка, — наверное, уже сто лет. И он такой же седой и старый, как и мы.

В старом замке уже давным-давно живут только летучие мыши. Его владелец не приезжал в эти края очень много лет, и его слуги, которые прежде еще пытались поддерживать здесь хоть какой-то порядок, давно умерли.

— И что же? — возражает Клодет. — У него наверняка есть сын или внук, и именно он и приедет сюда за нашей Беллой.

Я поднимаюсь с поваленного дерева, на котором мы сидели на берегу, и подхватываю корзину с серебристой, блестящей на солнце рыбой. Нам давно пора на рынок, если мы хотим хоть что-то продать. Дезире и Клодет тоже встают, охая и кряхтя.

И когда мы идем прочь от моря, я бросаю еще один взгляд в сторону старого замка. И вздрогнув, замираю.

Потому что по дороге, что ведет к замку, едет всадник на красивой и явно дорогой лошади. С такого расстояния невозможно разглядеть его лицо, но я вижу темные волосы, что волнами спускаются ему на плечи. И расшитый золотом камзол…

Глава 2. Заказ из старого замка

Я не люблю стоять за прилавком в рыбном ряду нашего маленького деревенского рынка. И дело вовсе не в стыде или в лени. Просто на это нужен особый талант.

Вот у бабушки Дезире он есть — ей доставляет радость подолгу разговаривать с каждым покупателем, расхваливая товар и давая советы по приготовлению кефали или морского языка.

И всё-таки мне ужасно стыдно, что именно она, а не я, стоит сейчас на жаре в торговом ряду. Но отбери у нее это — и она лишится того источника, что подпитывает ее старое тело. За время моего пребывания тут такое однажды уже случилось. Дезире приболела, и я настояла, чтобы она осталась дома и отдохнула. А на рынке три дня торговала я. Но бабушке день ото дня становилось только хуже и хуже. Дело закончилось тем, что пришла Клодет и вытолкала подругу на работу. И как ни странно, это помогло.

Но меня пугает другое — что с каждым днём продажа рыбы приносит всё меньше и меньше дохода. В деревне слишком много рыбаков, и их улов ценится дёшево. А мы еще и не ловим рыбу сами, а покупаем ее у парнишки-соседа, которому ее некогда чистить и продавать. И разница между той ценой, что мы платим, и той, по которой продаем, настолько мала, что полученной прибыли едва хватает на самое необходимое.

Единственный сын Дезире Джереми, отец Изабель, двадцать лет назад перебрался из деревни в город Арль и с тех пор редко возвращался в родное гнездо. Но надо отдать ему должно — несколько раз в год он присылал своей старой матери небольшую сумму денег, которая шла на ремонт ее лачуги, покупку хвороста и свечей.

Его первая жена, мать Изабель, умерла пять лет назад, и он привез девочку к матери и оставил ее тут, пообещав забрать, когда она станет взрослой. Но время шло, а обещание свое он так и не исполнил. А когда два года назад он женился во второй раз, то даже перестал об этом обещании вспоминать.

Со своей новой женой Силвиан и ее сыном Натаном он приезжал в Лардан всего раз, и этот визит оставил в памяти Изабель неприятные воспоминания. Мачеха не считала нужным с ней подружиться и смотрела на них с Дезире как на нахлебниц. К тому же, Силвиан была горожанкой, и их простой крестьянский быт вызывал у нее брезгливое презрение.

Поэтому было не удивительно, что Изабель вовсе не торопилась переезжать в Арль к отцу, предпочитая довольствоваться тем, что давала ей деревня.

— Эй, Изабо, не хочешь сходить со мной завтра на танцы? — слышу я, когда иду уже вечером к рыбному ряду, чтобы помочь бабушке донести корзины до дома.

Патрис, сын местного лавочника, ловко перепрыгивает через прилавок и оказывается прямо на моем пути. Его пухлые губы кривятся в улыбке, обнажая неровные зубы.

Он изначально знает, какой ответ я дам, но всё равно задает мне этот вопрос при каждой нашей встрече. Он высокий, сильный, и он нравится в деревне всем без исключения девушкам, кроме меня.

— Прости, Патрис, но что-то не охота.

Я пытаюсь обойти его, но он своей массивной фигурой перегораживает весь проход.

Мне особенно не нравится в нём именно эта уверенность в том, что всё будет именно так, как он решил. Он как гончая преследует дичь до победного конца. Он ни к чему меня не принуждает, но и не дает возможности сделать хоть шаг в сторону. Он знает, что никто другой из местных парней не осмелится ко мне подойти.

— Отец дал вам отсрочку только до начала осени, — наклонившись к самому моему уху, говорит он. — А потом вам придется заплатить по счетам. И хорошо, если до того времени я не передумаю на тебе жениться.

Он чуть отступает и дает мне возможность пройти, но я даже спиной еще долго чувствую его тяжелый взгляд.

И ведь всё то, что он сказал — правда. Мы уже третий месяц берем продукты в лавке его отца в долг и надеемся только на то, что Джереми вот-вот пришлет нам хоть немного денег из Арля.

Когда я подхожу к бабушкиному прилавку, я нацепляю на лицо улыбку. Я не хочу ее волновать. Но она уже взволнована. И когда она передает мне корзины, я понимаю причину — только одна из двух корзин почти пуста. А вторая, как и утром, полна рыбы. И на бабушкиной ладони, когда она раскрывает ее, чтобы показать мне дневной заработок, лежат всего пять денье. Четыре из них нам придется отдать соседу-рыбаку.

Получается, что Дезире простояла на рынке целый день в жару за один только жалкий денье, которого нам не хватит даже на то, чтобы купить немного муки для лепешек. И возможностей заработать деньги в Лардане у меня нет. Разве что в самом деле выйти замуж за сына лавочника. Но от одной только этой мысли меня уже мутит.

— Тетушка Дезире! Тетушка Дезире! — вдруг слышу я голос пятнадцатилетнего Эмерика.

Именно ему мы должны четыре денье за его утренний улов. Неужели деньги понадобились ему так срочно, что он не поленился прийти за ними прямо на рынок, не дождавшись нашего возвращения домой?

— Чего ты орешь, переполошный? — шипит на него бабуля. — Что случилось?

— Тетушка Дезире, у вас еще осталась рыба?

Не дожидаясь ответа, он заглядывает в корзину и удовлетворенно кивает.

— Уж не хочешь ли ты ее у нас купить? — удивленно хмыкаю я.

— Я — нет, — он мотает головой. — А вот кое-кто хочет. Слуга господина, что вернулся в старый замок, приезжал ко мне за рыбой. Только я сказал ему, что вечером в деревне рыбы не найти — ее с утра покупать нужно. А потом подумал, вдруг тетушка Дезире не всю ее продала. А он велел узнать, и если рыба еще есть, то принести ее прямиком в замок. Его хозяин непременно желает рыбы на ужин.

Его хозяин? Значит, утром я не ошиблась, и всадник, которого я видела, ехал именно в старый замок. Вот только что ему понадобилось в том месте, где давно уже не было никого, кроме пауков и летучих мышей?

— Я заберу у вас остатки рыбы и отнесу ее в замок, а вам не нужно будет отдавать мне четыре денье, — предлагает парнишка. — До завтрашнего дня она всё равно испортится. А так польза будет и вам, и мне.

Но бабушка уже хитро прищуривается. Старого воробья на мякине не проведешь.

— Не беспокойся, Эмерик, — отвечает она, — мы сами отнесем рыбу в замок.

Он разочарованно вздыхает. Оно и понятно — слуга герцога уж всяко заплатил бы ему куда больше четырех денье. Но не возражает. Бабушку в деревне уважают, и спорить с ней решится не каждый.

А когда парнишка уходит, и мы с Дезире остаемся одни, она перекладывает всю рыбу в одну корзину и вручает ее мне.

— Ее отнесешь ты, Изабель! — говорит она и многозначительно улыбается.

А я смотрю на нее с изумлением.

— Ты же не веришь в то, что говорит Клодет? Ты для этого слишком разумна.

А она усмехается:

— Иногда Клодет оказывается права. Так почему бы ей не быть правой именно в этот раз? Теперь, на старости лет, я, пожалуй, не откажусь стать бабушкой герцогини.

Глава 3. Расшитый золотом камзол

До старого замка можно добраться двумя путями — по дороге, которая идет через горы, или по самому берегу реки. Я выбираю второй путь и иду с полной рыбы корзиной по галечному пляжу.

Сверху корзина прикрыта чистым, смоченным в воде платком, чтобы защитить морской язык от солнца. Но мне всё равно следует торопиться — в такой теплый день рыбу трудно сохранить свежей.

И я тороплюсь. Но чем ближе я подхожу к замку, тем медленнее становятся шаги. Я не верю в гадания Клодет, но меня всё равно охватывает волнение от предстоящей встречи с герцогом Альвеном.

И дело не только в предсказании старой гадалки, а и в том, что я никогда прежде не видела настоящего герцога — только в кино.

Собственно, о самом герцоге Альвене я не знаю почти ничего. То немногое, что мне смогли рассказать бабушка и Клодет, вряд ли касалось именно того человека, который прибыл сейчас в Лардан. Их воспоминания касались одного из его предков — возможно, отца, а скорее даже деда. Потому что тот человек в нашей деревне в последний раз появлялся уже полвека назад.

Когда я оказалась совсем рядом со старым замком, его запустение стало настолько явным, что у меня содрогнулось сердце. А ведь когда-то он наверняка был красивым и грозным, и на его башнях стояли стражники, а враги старались обходить его стороной.

Но со временем герцогство Альвен становилось всё больше и больше, и на его территории появились другие замки и дворцы, которые куда более соответствовали статусу его хозяев, чем мрачное каменное здание на самом берегу моря. И дело закончилось тем, что тот герцог, которого еще помнили Дезире и Кдодет, окончательно перебрался в столицу и предпочел забыть о своей родной провинции.

По ступеням я поднимаюсь к широкому арочному проему, в котором когда-то были ворота и оказываюсь внутри здания. Здесь еще видны остатки прежней роскоши — полустертая роспись на потолке, остатки рямковатой ткани на стенах и ровные каменные плиты на полу.

Здесь жутко неуютно, и я начинаю дрожать. Теперь я вполне понимаю владельцев, которые не хотят сюда приезжать. Этот замок уже не восстановить, проще построить новый. Хотя и в этом тоже нет никакой необходимости. За то время, что прошло с его основания, мир сильно переменился, и аристократы теперь предпочитают жить в больших городах, а не в уединенных укрепленных бастионах.

— Что вам угодно, мадемуазель? — слышу я хриплый, каркающий голос.

Нет, только бы это не оказался голос самого герцога! Потому что издающий его человек явно стар.

Я поворачиваюсь на звук и облегченно вздыхаю — в нескольких шагах от меня стоит седой мужчина в простой одежде. И хоть его наряд не похож на те, что носят местные жители, он всё равно выдает в нём слугу.

— Эмерик из Лардана сказал, что вам нужна рыба. Я принесла морских языков и немного кефали.

Морским языком тут называют палтус. Эта рыба дороже, чем кефаль, и именно потому на рынке пользуется куда меньшим спросом.

— Хорошо, — кивает мужчина и достает из кармана штанов мешочек с деньгами.

Но прежде, чем заплатить мне, он подходит к корзине и придирчиво рассматривает рыбу.

— Она несвежая, — выносит он вердикт.

— Ну, разумеется, — я и не думаю спорить. — Но свежее вы сейчас не найдете. Если хотите, я принесу вам еще завтра утром. Но за эту вам тоже придется заплатить, потому что если бы я осталась на рынке, а не пошла сюда, то я смогла бы ее продать.

Для его хозяина такие траты — сущий пустяк, а для нас с бабушкой это слишком важно. И потому я не намерена отступать.

— Хорошо, — соглашается он и протягивает мне серебряную монету. — Можешь оставить корзину прямо тут.

В одном су двенадцать денье, так что эта сделка вполне выгодна нам. Но и мужчина не сильно переплатил, а значит, вполне в курсе, сколько стоит тут рыба.

— Оставить корзину? — хмурюсь я. — Вы заплатили только за рыбу, сударь. А корзину я заберу с собой.

Вместо ответа он дает мне еще одну такую же монету, и я удовлетворенно киваю. Корзин у нас с бабушкой много, она плетет их сама из ивовых ветвей.

Мужчина смотрит на меня выжидательно, явно приглашая покинуть замок, и мне не остается ничего другого, кроме как двинуться к выходу. Но я не удерживаюсь от вопроса:

— Надолго ли прибыл сюда ваш хозяин, сударь? И может быть, вам нужна не только рыба, но и свежее молоко?

— Не беспокойтесь, мадемуазель, я знаю, где это купить, — заявляет он, так и не ответив на мой первый вопрос.

Я снова оказываюсь на улице, так ничего и не узнав про самого герцога. Но не ждать же мне его появления тут до самого вечера!

А Клодет уже наверняка сидит у нас дома и ждет от меня вестей. И будет так же разочарована, как разочарована и я сама. А ведь я всего лишь хотела посмотреть на его светлость, убедиться, что он не имеет ни малейшего отношения к мужчине из моего старого сна, и забыть о словах Клодет уже навсегда.

Ржание лошади заставляет меня вздрогнуть. Я так увлеклась своими мыслями, что на заметила, как на берегу появился всадник — тот самый, которого я видела утром.

Я отступаю чуть в сторону и замираю. А он приближается всё ближе и ближе. У него темные волосы до плеч, широкий лоб и густые черные брови. Загадкой остается только цвет его глаз.

И на нем сейчас нет вовсе никакой рубашки — только расстегнутый синий камзол, расшитый золотой нитью, который не скрывает его мускулистую, поросшую волосами грудь.

Я жду, что он проедет мимо, но он придерживает коня.

— Вы удивительно красивы, мадемуазель! — говорит он.

Я чувствую, что краснею, и не могу заставить себя произнести ни слова — даже просто поблагодарить его за комплимент. А глаза у него действительно серые. И сейчас в его обращенном на меня взгляде неприкрытое восхищение.

И я уже почти готова поверить в то, что Клодет оказалась права, и у меня есть шанс стать настоящей герцогиней, когда слышу то, что разбивает эту фантазию на мелкие кусочки.

— Не хотите ли заработать золотой экю, мадемуазель? Уверен, вы никогда не видели его прежде. Я заплачу вам его, если вы скрасите мне эту ночь.

Глава 4. Золотой экю

Он сделал мне предложение! Вот только совсем не то, о котором говорила Клодет. Представляю, как она оскорбится, когда я расскажу ей об этом! И какими проклятиями осыплет герцога, приезда которого она так ждала!

Повисает молчание, и его светлость недоуменно хмурится. Должно быть, не понимает, как можно раздумывать над таким щедрым предложением.

— Простите, сударь, но я даже не знаю, кто вы такой, — хмыкаю я.

Совсем не помешает сбить с него спесь. Или он думает, что здесь каждый должен знать хозяина этих мест, который за столько лет ни разу не соизволил их посетить?

— Ну, что же, вы правы, мадемуазель! — усмехается он и спрыгивает с лошади.

Теперь он стоит совсем рядом, и мне видна каждая капелька, что скатывается с его мокрых волос. Наверно, он ездил купаться.

— Граф де Сорель к вашим услугам, мадемуазель, — он делает церемонный поклон. Для того, чтобы стать совсем похожим на героев фильмов о мушкетерах ему не хватает только шляпы в руках.

Но меня поражает другое.

— Граф??? То есть, вы даже не герцог???

Наверно, мне следовало бы сдержать свое разочарование, но у меня это совсем не получается.

Значит, он вовсе не герцог Альвен, а всего лишь какой-то граф! Но тогда что он делает здесь? Как оказался в замке, который ему не принадлежит?

Я замечаю, как у него на лице начинают играть желваки, и понимаю, что мои слова его обидели. Ну, еще бы — какой удар по самолюбию! Его титул не произвел даже на простую крестьянку того впечатления, на которое он рассчитывал!

— А вам нужен был герцог? — он явно с трудом сдерживает гнев. — И графский титул кажется вам недостаточно высоким? Ну, что же, вы можете сидеть на берегу и ждать его светлость хоть до скончания века!

В одно мгновение он снова оказывается в седле и так резко дергает узду, что конь взвивается на дыбы, а потом уносит своего хозяина в сторону замка, оставляя после себя клубящуюся пыль.

А я иду домой, пытаясь понять, это ли лицо я видела в своих снах? И не нахожу ответа на этот вопрос. Да, этот граф весьма похож на являвшегося мне по ночам мужчину. У него темные волосы, высокий лоб и серые глаза. Но это слишком общие приметы, чтобы можно было сказать однозначно. А уж рубашки с жабо и камзолы здесь наверняка носят все аристократы. За столько лет лицо прекрасного принца изрядно потускнело в моей памяти, словно стерлось, как стираются со временем картины на холстах. Так что с выводами я решаю подождать.

Дома я и в самом деле застаю Клодет. И когда я вхожу в комнату, они с бабушкой нетерпеливо вскакивают с лавки за столом и бросаются ко мне.

— Ну что, каков он?

— Он понравился тебе? Вы разговаривали? Что он тебе сказал?

А я вздыхаю:

— Это оказался вовсе не герцог Альвен, а всего лишь какой-то граф де Сорель.

— Не герцог? — ахает Клодет. — Но я не могла так ошибиться!

Она краснеет, и мне приходится обнять ее, чтобы хоть немного подбодрить.

— А этот граф предложил мне провести с ним ночь, — добавляю я. — Он готов заплатить за это целый золотой экю.

Тут уже успокаивать приходится бабушку, которая грозится сама пойти в замок и объяснить его сиятельству, что даже у простых девушек есть честь и достоинство.

Возможно, она так и сделала бы, и я бы не смогла ее остановить, если бы наш разговор не прервал Эмерик. Он переступает наш порог с таким скорбным лицом, что я сразу понимаю, что он принес дурную весть.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, потому что мои старушки всё еще не могут отойти от того, что я им рассказала.

— Твой отец, Изабо,.., — он начинает, но тут же замолкает, пытаясь подобрать слова.

— Да говори же ты! — сержусь я. — Что с моим отцом?

Клодет и Дезире испуганно замолкают и опускаются на лавку.

— Мой дядя только что вернулся из Арля. Он говорит, что Джереми при смерти и хочет вас видеть. И если вы хотите застать его в живых, вам следует поторопиться. Утром можно будет сесть на почтовую карету, что идет в Арль из Марселя.

Ничего другого он сказать не может. Да и его дядя мало что знает. Только то, что отец подхватил какую-то лихорадку, которую уложила его в постель неделю назад и с которой местный врач ничего не смог сделать.

Эмерик уходит, а мы с Клодет начинаем успокаивать Дезире, которой уже кажется, что она не увидит своего сына.

— Мы завтра же утром поедем в Арль, — говорю я.

Но Дезире только качает головой:

— Дитя мое, мы не сможем этого сделать. Почтовая карета нам не по карману.

— Почему же нет, бабушка? — я достаю из кармана и кладу на стол две серебряные монеты. — У нас есть деньги. Слуга графа де Сорель заплатил мне за рыбу.

Но бабушка только удивляется моей наивности:

— Этого не хватит, Изабель, даже для того, чтобы купить одно место в почтовой карете. А я бы хотела, чтобы мы поехали вместе. Джереми мой сын и твой отец.

Клодет тоже тяжко вздыхает. Она всегда может помочь советом. Но не деньгами. Денег у нее тоже нет и никогда не бывало.

Они так расстроены, что у меня разрывается сердце. А ведь именно они сейчас мои самые близкие люди. И пусть сама я едва знаю отца настоящей Изабель, мне отчаянно хочется помочь бабушке его увидеть.

Сначала я думаю о том, у кого мы можем занять нужную сумму. Но таких людей в Лардане просто нет. Только лавочник, но мы и так уже должны ему слишком много. И я содрогаюсь при одной только мысли о сальной улыбке его сына. Нет уж, это не вариант.

И тут я вспоминаю о золотом экю, что предложил мне граф де Сорель.

Глава 5. Страх

Я не знаю ничего о здешних аристократах. Ни с одним из них я еще не знакома. В нашей деревеньке они не появляются даже проездом, я слышала о них только от Клодет. Она говорила, что раньше часто ездила в Марсель, чтобы гадать там на ярмарках. Для нее гадание — единственный источник дохода. Но с возрастом она стала тяжела на подъем и теперь почти не выезжает из Лардана.

Я оставляю их с бабушкой на кухне и захожу в свою маленькую каморку, чтобы хорошенько всё обдумать.

Мне нужен золотой экю, но даже за него я не готова продать свою честь. И всё-таки я решаю вернуться в старый замок.

Надеваю одежду, в которой чищу рыбу по утрам — простое темное платье, передник. Несмотря на все мои старания поддерживать чистоту своих нарядов, отстирать пятна с рабочей одежды не так-то просто. И хотя в комод я кладу сушеные цветы горной лаванды и листья мяты, запах рыбы так впитался в ткань, что никакие ароматы не могут с ним справиться. Но сейчас это даже к лучшему. На это и расчет.

Когда я выхожу из дома, на улице уже смеркается. Но я знаю каждый камушек на этой дороге, и она меня не пугает. Сама дорога не пугает, а вот то, что ждет меня в замке — как раз пугает, и еще как. Но отступать уже поздно. На крайний случай в кармане передника у меня лежит нож. И пусть это не такое уж грозное оружие, оно придает мне сил.

Я снова подхожу к незапертым воротам, и снова на моем пути возникает не граф, а его слуга.

— Это опять вы, мадемуазель? Я думал, вы придете утром со свежей рыбой.

— Я не к вам, сударь! — говорю я. — Меня пригласил его сиятельство!

Он удивленно хмыкает и, как мне кажется, водит носом. Ну что же, это хорошо. Если даже он почуял запах рыбы, значит его почувствует и куда более тонкий нос его хозяина.

— Его сиятельство сейчас занят.

Но едва он произносит это, как раздается и другой голос.

— Кто там, Жером?

А через мгновение я вижу и самого графа — он выходит к нам со свечой в руках. Надо сказать, он довольно странно одет — ничуть не лучше, чем я сама. И встреть я его прежде именно такого, я ни за что не признала бы в нём благородную особу.

На нем простая рубаха и мешковатые штаны, испачканные спереди чем-то белым, похожим на известку. Он что, стоял в них на коленях? Да граф ли он вообще?

— Ах, это вы, мадемуазель?

Он подходит к нам ближе, и я замечаю улыбку на его тонких губах. А еще удивленный изгиб бровей и холодное презрение во взгляде.

Нет, всё-таки я была не права, и его благородное происхождение чувствуется даже под такой одеждой.

— Вы всё-таки передумали? — спрашивает он.

И я киваю:

— Да, ваше сиятельство! Я подумала, что за неимением герцога, мне подойдет и граф.

Его слуга возмущенно фыркает, а у него самого только чуть дергаются уголки губ.

— Рад, что вы пришли к такому выводу, мадемуазель. Жером, оставь нас!

— Но, ваше сиятельство…

— Я сказал — оставь нас, — граф чуть повышает голос, и слугу словно сдувает ветер.

Его сиятельство останавливается прямо передо мной и берет меня рукой за подбородок. Он смотрит на меня как на кобылу, которую хочет купить. Мне кажется, что еще немного, и он заглянет мне в рот, чтобы осмотреть мои зубы.

— Ты недурна. Вот только что это за наряд? — гримаса презрения искажает его красивое лицо. — От него воняет рыбой.

Я и не думаю спорить и торопливо отвечаю:

— Если вам будет угодно, я искупаюсь в море.

— Да, займись этим прямо сейчас! — он одобрительно кивает. — Возьми в спальне чистую простыню, в которую ты сможешь завернуться. Пойдем, я покажу тебе, где это.

И он идет вперед, а я устремляюсь следом. Здесь уже довольно темно.

Мы проходим по коридору и заходим в комнату, которая когда-то, наверно, действительно была спальней. Здесь стоит большая кровать, а на прикроватном столике лежат писчие принадлежности. Но хотя слуга и попытался навести тут мало-мальский порядок, запустение ощущается и здесь. В окнах нет стекло, и ветер явно чувствует себя тут хозяином. И гостям еще повезло, что сейчас стоят теплые ночи.

— Ты можешь взять мой шелковый халат, — разрешает он. — А пока ты приводишь себя в порядок, я завершу одно дело.

— Постойте, сударь, — окликаю его я. — Я хотела бы, чтобы вы дали мне монету, прежде чем я проведу с вами эту ночь!

— Ты думаешь, что я тебя обману? — усмехается он.

— Простите, ваше сиятельство, но я знаю вас всего пару часов, и у меня нет оснований вам доверять. Для вас этот экю — всего лишь монета, а для меня — целое состояние.

— Ну что же, это справедливо, — он подходит к прикроватному столику, достает из лежащего на нем бархатного мешочка монету и передает ее мне. Золото странно сверкает в пламени свечи. — Ты можешь даже поспать, если я задержусь.

А потом разворачивается и уходит, оставив мне свечу.

А я невольно думаю о том, каким именно делом они тут занимаются. Ищут клад? Но какое они на это имеют право? Впрочем, какая мне разница? Экю уже у меня, и мне следует покинуть замок как можно скорей.

Да, когда граф вернется, он сразу хватится меня. Но ночью он не пойдет в деревню меня искать. А днём мы с бабушкой уже будем далеко от Лардана. И даже если он узнает, кто я такая, какое это будет иметь значение? Не поедет же он за мной в Арль из-за какой-то монеты? А к моменту нашего возвращения из города, замок уже снова будет пуст.

Взгляд падает на лежащий на столике кошель — там куда больше, чем одна монета. Но я не позволяю себе даже просто в него заглянуть. Я не воровка. И даже один экю жжёт мне руку.

И считаю своим долгом взять перо, чернильницу и написать на листе: «Ваше сиятельство! Простите меня за бегство! Однажды я обязательно верну вам этот экю».

А теперь прочь из старого замка! Я выхожу на улицу, спускаюсь к морю. И когда я смотрю на водную гладь, в которой отражается луна, мое тело содрогается от страха. За то время, что я провела здесь, я так и не смогла этот страх побороть.

А ведь раньше я не боялась воды. С боязнью воды не занимаются синхронным плаванием. Но всё изменилось в тот момент, когда я вынырнула из воды уже здесь. И кажется, это был не мой страх, а страх настоящей Изабель.

Глава 6. Розовый город

Я до сих пор не знаю, что случилось с Изабель. Как она оказалась в реке? Упала? Спрыгнула сама? Но с чего бы? Здесь, в Лардане, ее любили все. Да и вряд ли она могла быть такой эгоисткой, чтобы не подумать о чувствах старой бабушки. А может быть, кто-то толкнул ее в воду? Но это кажется мне еще более немыслимым.

Так я и стою на нижней ступени лестницы до тех пор, пока не спохватываюсь. Мне нужно бежать отсюда как можно скорей!

И я бегу. Так быстро, как только могу. Галька громко шуршит под ногами, и мне кажется, что звук моих шагов разносится по всему берегу. И я боюсь, что его слышно и в старом замке.

Поэтому, когда я оказываюсь на тропинке, что вьется по склону, я вздыхаю с облегчением. Луна скрывается за большой тучей, и теперь даже если граф и его слуга кинутся за мной, они меня не увидят.

Темнота мешает и мне самой, и я несколько раз оступаюсь и царапаю руку до крови. Когда добираюсь до дороги, что ведет в деревню, оглядываюсь. Но нет, возле старого замка не видно никаких огней. Да и не один разумный человек не бросится в погоню ночью в незнакомом месте всего из-за одного экю. Вон их сколько было в мешочке графа.

Мне неприятно, что он будет считать меня воровкой, но я рада, что оставила ему хотя бы записку. Если получится, я обязательно верну ему эти деньги. Я как бы взяла их в долг. Но такие уговоры не сильно успокаивают мою совесть.

— Где ты была, Белла? — спрашивает меня бабушка, когда я вваливаюсь в нашу хибару. — И куда вообще можно пойти в таком виде?

Она окидывает меня укоризненным взглядом.

— У нашей Беллы появился кавалер? — хитро прищуривается Клодет. — Но на твоем месте, девочка, я бы всё-таки подождала его светлость. Возможно, этот граф приехал как раз для того, чтобы подготовить замок к прибытию хозяина.

В ее серо-зеленых глазах я вижу укор.

Но не считаю нужным ей отвечать. Даже если она права, то это ничего не меняет. Путь в старый замок для меня теперь закрыт. Сначала мне нужно разбогатеть и вернуть графу де Сорель золотую монету.

Тут я перевожу дыхание и кладу экю на стол — туда же, к серебряным монетам. Обе старушки смотрят на меня с изумлением.

— Я нашла его на берегу возле замка, — торопливо говорю я. — Должно быть, его сиятельство обронил, когда ходил купаться.

Я даже осмеливаюсь посмотреть им в глаза. И кажется, почти не краснею.

Вижу, что бабушка сомневается и собирается что-то сказать. Но Клодет ее опережает.

— Вот и хорошо, что нашла. Как раз кстати. Будет на что съездить в Арль. Правда, Дезире?

Бабушка хмурится. В ней явно спорят две стороны — одна настаивает на правде, а другая готова удовольствоваться ложью, если эта ложь во благо. Потом она начинает бренчать четками — молится о том, чтобы эта ложь нам простилась.

До маленькой почтовой станции, что стоит на дороге в Арль — не меньше полутора лье. Для меня самой это не расстояние, но вот для Дезире… И я предлагаю нанять возницу с повозкой. В Лардане каждый согласится заработать пару денье.

Но бабушка не привыкла тратить деньги попусту, и потому мы отправляемся в путь еще до рассвета, и эти полтора лье проходим пешком. Сначала мы доходим до старой мельницы, где живет Клодет, и мои старушки обнимаются так крепко, словно Дезире уезжает в Арль не на пару недель, а навсегда.

— Я присмотрю за вашим домом, — обещает Клодет.

Когда начинает светать, идти становится чуть легче. Но я слышу тяжелое дыхание бабушки и замедляю шаг. Зря я всё-таки не настояла на повозке.

Пока мы идем, Клодет рассказывает мне о Джереми. Словно пытается оправдать его в моих глазах. Каким он бы в детстве и юности. Как помогал ей по хозяйству. Как ходил в море за рыбой.

Она боится его потерять. Потому что чувствует себя старой и слабой и страшится того, что если что-то случится и с ней, то я останусь совсем одна. К тому же те деньги, что он нам присылал, были для нас большим подспорьем.

Но все мои переживания сосредоточены сейчас на почтовой карете. Если в ней не будет свободных мест, то нас с Дезире просто не возьмут, и нам придется возвращаться домой. А я не могу вернуться в деревню.

И до тех пор, пока не приезжает карета из Марселя, я так и хожу возле почтовой станции, не находя себе места от беспокойства.

Но карета прибывает почти пустой, и когда мы с бабушкой оказываемся внутри, я, наконец, позволяю себе расслабиться и заснуть. И меня не тревожат ни жесткость сидений, ни тряска на неровной дороге, ни разговоры двух женщин, что сидят напротив нас. Я еще успеваю услышать, что Дезире тоже включается в их беседу, и проваливаюсь в глубокий сон.

Бабушка будит меня уже на подъезде к Арлю, и я с любопытством выглядываю в окно. За то время, что я провела здесь, я не покидала Лардан. Да и сама Дезире едва ли бывала в городе хоть десяток раз.

Но город еще не виден, зато я замечаю небольшое озерцо, берега которого заросли тростником, и стоящих в воде розовых фламинго.

И после этой картины пока еще незнакомый мне Арль представляется мне таким же, как эти фламинго — красивым и бело-розовым в солнечном свете. Вот только реальность оказывается совсем другой.

Глава 7. Улица Вязальщиц

Арль оказывается городом контрастов. Красивые площади с величественными зданиями соседствуют тут с узкими улочками, мостовые которых тонут в грязи.

Проводить нас до нужного места берется одна из наших спутниц — ей нужно в ту же сторону, и это оказывается для нас с бабушкой большим подспорьем. Дезире уже лет десять не была в Арле и основательно всё забыла. И я вижу, что город пугает ее — и многолюдной толпой, и шумом, столь чуждым для жительницы деревни, и лабиринтов улиц, названия которых уже с трудом откладываются в ее старой памяти.

Здесь много церквей, и мадам Бизе охотно рассказывает про те, мимо которых мы проходим.

— Церкви Святой Анны четыре сотни лет, — говорит она, когда мы проходим мимо некогда, должно быть, величественного и белоснежного, а сейчас почти превратившегося в руины здания.

А вот напротив нее стоит главный городской собор — церковь Святого Трофима. На его фасаде высечены из известняка сцены из Ветхого и Нового Завета.

— Прежде здесь короновали императоров, — не без гордости говорит мадам Бизе.

Рядом с собором — большое здание монастыря, миновав которое, мы выходим к сооружению, которое производят на меня почти шокирующее впечатление — мне кажется, оно похоже на древнеримский амфитеатр, над которым надстроили башни. Но мадам Бизе не сильна в истории, и в ответ на мой вопрос она только пожимает плечами:

— Да, кто же знает, мадемуазель, что тут было раньше?

Зато она охотно рассказывает про женское аббатство Святого Кесария, стены которого высятся справа:

— Оно имеет не слишком хорошую славу. Некоторые его обитательницы вели себя столь легкомысленно, что аббатисе пришлось потребовать, чтобы городские власти заложили проход между городской стеной и монастырем, в который иногда заходили молодые люди.

А возле Большой церкви Богоматери мы расстаемся с мадам Бизе, которая поворачивает направо, а нам указывает в противоположную сторону.

— Улица Вязальщиц находится в двух кварталах отсюда.

Я уже с трудом стою на ногах, а большой тюк, в котором находится наша одежда, уже оттянул мне руки. Не представляю, как это путешествие выдерживает бабушка. Она то и дело порывается забрать у меня поклажу, и я вынуждена улыбаться и уверять ее, что совсем не утомилась.

Улица, на которой находится дом отца Изабель, как раз из категории тех простых рабочих улиц, на которых дома лепятся вплотную друг к другу, а их цвет их фасадов давным-давно неразличим из-за покрывшего их толстого слоя дорожной пыли.

Дом номер пятнадцать отыскивается в середине улицы — он ничем не выделяется среди других. Разве что тем, что перед ним стоит повозка, а двери его распахнуты.

Мы подходим к нему как раз тогда, когда из этих дверей выходит высокий худой молодой человек, который с трудом тащит кованый сундук.

— Осторожней, Натан! — несется женский голос ему вслед.

— Натан? — окликает его и бабушка.

Он не без труда водружает сундук на телегу и, смахнув пот со лба, смотрит на нас с удивлением.

— Ты разве не узнаешь нас, Натан? — удивляется Дезире. — Я — мать твоего отчима Джереми. А это — Изабель.

Кажется, он совсем не рад нашему приезду. Он даже не знает, что сказать. Так и стоит на тротуаре в полном молчании до тех пор, пока на крыльцо не выходит Силвиан.

Я вижу ее впервые, но сразу же подсознательно чувствую к ней неприязнь. Возможно, это память настоящей Изабель внушает мне это чувство. Или это — реакция на неприязнь самой мачехи.

— Дезире? — ее темные брови взмывают вверх.

И мы с бабушкой сразу ощущаем себя тут непрошенными гостями. Теперь я совсем не удивляюсь, почему Изабель предпочла остаться в деревне с бабушкой, а не вернуться в город к отцу.

— Нам сказали, что Джереми болен, — говорит Дезире.

Она словно оправдывается, и мне становится за нее обидно. Ведь она приехала не к чужим людям, а к собственному сыну.

— Он скончался четыре дня назад, — холодно сообщает нам Силвиан.

Ей даже не приходит в голову проявить к нам хоть какое-то сочувствие.

— Но как же так? — бабушка охает и едва не оседает на мостовую.

Мне приходится бросить тюк и подхватить ее под руку.

— Вам следовало приехать раньше, — пожимает плечами хозяйка.

— Мы выехали сразу же, как только нам сообщили, — говорю я.

Должно быть, дядя Эмерика выехал из города не сразу после того, как узнал о болезни отца. А может быть, он заезжал еще куда-то на обратном пути. В любом случае мы приехали в Арль зря, и теперь мне было больно от того страдания, которое отразилось на разом осунувшемся лице Дезире.

Я посмотрела на мачеху с укором. Это она, а не чужие люди, должна была сообщить нам о болезни Джереми. А если бы не приехали сюда, она не сообщила бы нам и о его смерти.

— У меня нет денег на то, чтобы посылать письма, — хмыкает она. — Всё ушло на лечение Джереми. И нам не удавалось ничего откладывать, потому что почти всё, что он зарабатывал, он отправлял вам в Лардан.

Даже я понимаю, что это неправда.

— Может быть, ты позволишь нам войти? — спрашивает Дезире.

Ей тяжело стоять, и она всё сильней и сильней опирается на мою руку.

Силвиан отступает вглубь дома, освобождая проход, и мы входим внутрь. Я еще на улице поняла, что они с сыном уезжают, а теперь в этом уже нет никаких сомнений.

Комнаты — маленькие и неуютные — почти пусты. Тут и так мало мебели, но и на ней нет ничего. На столе нет скатерти, а на кровати — ни перины, ни постельного белья.

— Мы с Натаном уезжаем в Марсель! Если хотите, можете остаться здесь ночевать. За эти комнаты заплачено до конца недели. Хозяин дома живет на втором этаже. Думаю, он не будет против, если вы побудете тут до утра. И я хочу сразу всё прояснить, — прибавляет она почти с вызовом, — всё, что было у Джереми, он оставил мне и моему сыну. Изабель не было рядом с отцом, когда он болел и в ней нуждался. Так что всё по справедливости. Да и к чему вам его инструменты? Он был обувщиком, и обучил Натана этому ремеслу. А ничего больше у него и не было. А уж старая посуда и одежда вам и вовсе без надобности — в деревне всё это у вас есть. А нам нужно обустраиваться на новом месте.

Теперь они — и Силвиан, и Натан — стоят плечом к плечу и буравят нас тяжелыми взглядами. Они готовы отстаивать свои права. Но бабушка и не собирается с ними спорить. Она для этого слишком горда.

И на фоне ее благородства, словно устыдившись своего поступка, мачеха говорит:

— Один сундук я оставлю тебе, Изабо! Там вещи твоей матери. Не думай, я не собиралась забирать их с собой.

Она ведет меня в другую комнату и кивает на стоящий под деревянной кроватью обшарпанный сундук.

Это вещи не моей матери, а матери настоящей Изабель, и всё равно мои руки взволнованно дрожат, когда я открываю его крышку.

Глава 8. Старый сундук

То, что лежит в сундуке, еще скрыто от меня тканью, которая когда-то, наверно, была красивой и яркой, а сейчас потемнела от пыли и пожелтела от времени. Я осторожно отгибаю ее.

Я не ожидаю найти тут каких-то сокровищ. Будь здесь что-то ценное, Силвиан ни за что не оставила бы мне это. Отец при всём своем желании уже не смог бы рассказать мне об этом сундуке, так что мачеха могла прихватить его с собой. И если она не сделала этого, то лишь потому, что его содержимое ничуть ее не заинтересовало.

Так оно и оказывается — в сундуке лежат клубки из шерстяных нитей. Они разноцветные — коричневые, черные, белые. Но когда я беру один из них и пытаюсь его размотать, он почти рассыпается у меня в руках — шерсть сильно изъедена молью.

Кроме пряжи, в сундуке только несколько вязальных спиц — одна пара потолще, деревянная, еще пара тонких, металлических, и с десяток спиц покороче — для чулочной вязки.

— Твоя мать была лучшей вязальщицей Арля, — тихо говорит бабушка из-за моей спины.

А я и не услышала, как она подошла.

Я пытаюсь найти в сундуке еще хоть что-то — хотя бы самые простые украшения или что-то из одежды. Но больше там ничего нет.

— Кое-что мы вынуждены были продать, — признает Силвиан. — Не сейчас, раньше. Но ты бы всё равно не стала носить ее одежду. Я бы давно выбросила и этот сундук, но Джереми хотел отдать его тебе.

Как ни странно, но мне приятно, что отец хотя бы думал об Изабель. Возможно, он не вернулся за ней в деревню именно потому, что знал, как ей непросто бы пришлось жить рядом с мачехой. И сейчас я рада, что они уезжают — и Силвиан, и Натан. Даже одну ночь мне не хочется проводить под одной крышей с ними.

Хотя я понимаю, что в этом я не права — если они уедут, у нас с бабушкой этим вечером не будет ни нормальной постели, ни посуды, из которой мы смогли бы поесть.

Мачеха, кажется, понимает, что я думаю именно об этом.

— Если бы мы знали, что вы приедете, то задержались бы в Арле до завтра. Но всё уже погружено. А ночью, боюсь, может пойти дождь.

— Конечно, поезжайте! — говорит бабушка. — Зачем вам оставаться из-за нас.

Силвиан обнимает нас по очереди — сначала бабушку, потом меня. А потом торопливо выходит из комнаты.

Я подхожу к окну и вижу, как их повозка трогается с места. Натан чувствует мой взгляд, поднимает голову и машет мне рукой. И мачеха тоже машет. А через несколько минут они скрываются из вида.

На самом деле, возможно, они вовсе не плохие люди. И им тоже явно было непросто. Судя по скромной обстановке в квартире, отец Изабель не был богатым человеком. Он честно трудился и старался выделять из своего небольшого дохода ту сумму, что отправлял матери и Изабо. И он наверняка их любил — скупо, по-мужски, без лишних эмоций.

— Нам нужно что-то поесть, — говорю я, когда вижу, как бабушка устало опускается на деревянный стул у стены. — Я поднимусь на второй этаж и спрошу у хозяина дома, есть ли здесь поблизости таверна.

— Мы не можем позволить себе идти в таверну! — строго говорит она. — Деньги нам понадобятся, чтобы уехать обратно в деревню.

А я не знаю, как ей сказать, что не намерена возвращаться в Лардан. Впрочем, я думаю, она и сама понимает, что без денег отца нам там не на что будет жить. Продажа рыбы приносит всё меньше и меньше дохода, а других возможностей заработать там просто нет. И нам нужно будет чем-то расплачиваться с отцом Патриса за те продукты, что он отпускал нам в долг.

А Арль — большой город, и в нём наверняка можно найти работу. Горничной, посудомойкой. Да хоть той же вязальщицей.

Я умею вязать и довольно неплохо. Нужно будет только выяснить, как именно зарабатывала мать Изабель — продавала ли она свои товары на рынке или вязала только на заказ?

И золотой экю потрачен только на треть. Оставшейся суммы нам хватит на питание на несколько дней и на то, чтобы купить новых ниток. Правда, потребуется еще на чём-то спать. Но мы с бабушкой были не избалованы.

Я вышла из квартиры, отыскала лестницу и поднялась на второй этаж.

— Кто там? — услышала я незнакомый мужской голос.

— Я Изабель Камю, месье! — сказала я, переступая порог комнаты, дверь в которую была открыта.

Это большая кухня, и мне в нос сразу ударяют ароматы жареных овощей и только-только испеченного хлеба. Мой голод тут же напоминает о себе, заставляя желудок громко заурчать. И мне требуется сглотнуть слюну, прежде чем я могу сделать еще хоть шаг.

Немолодой мужчина сидит за столом, возле которого хлопочет женщина его же примерно возраста.

У мужчины светлые волосы, и в них почти незаметна уже начавшая пробиваться седина. А вот женщина темноволоса, и хотя на ее голове платок, из-под него на лоб вырываются непослушные пряди.

— Изабель? — ахает хозяйка и принимается вытирать руки о светлый передник. — Матис, ты только погляди — это же дочь Джереми!

И она, в два шага преодолев разделявшее нас расстояние, принимается обнимать меня как родную. И на лице мужчины тоже появляется улыбка.

А вот я не знаю, что сказать. Мне незнакомы эти люди. И тот факт, что настоящая Изабель их, должно быть, знала, лишь осложняет ситуацию.

— Белла?! — из соседней комнаты выходит молодой человек — красивый и светловолосый. — Ты всё-таки вернулась!

Он смотрит на меня с таким обожанием, что мне становится неловко

Глава 9. Семья Турнье

— Мы же знали, что однажды так и случится, правда? Однажды она должна была вернуться, — тут женщина в переднике, наконец, замечает мою реакцию и хмурится. — Неужели, ты успела забыть нас, Белла? Я — Шанталь Турнье, это мой муж Матис, а это мой сын Камиль. Ну, уж Камиля-то ты точно не могла забыть! Вы дружили с самого раннего детства!

— Нет-нет, конечно, я не забыла, — лепечу я и изо всех сил стараюсь тоже нацепить на лицо улыбку. — Но столько времени прошло, и мы все изменились.

— Да, ты права, — кивает хозяйка. — Ты за пять лет из худенькой бледной девочки превратилась в настоящую красавицу!

Я смущенно краснею, но вовсе не от комплимента (их-то я как раз могу принимать безо всякого зазрения совести), а потому, что понимаю — мне придется им врать. Мне нужно будет делать вид, что я их знаю. И что я вспомнила их сейчас.

А Шанталь уже переключается на сына:

— Камиль, ну что же ты застыл на пороге? Скажи же что-нибудь Изабель! А не то, чего доброго, она сочтет тебя немым.

Он делает шаг ко мне и, справившись с волнением, говорит:

— Как хорошо, что ты вернулась, Белла!

Он не решается меня обнять и просто жмет мою руку.

Мне нравится его открытое лицо — серые глаза, красивой формы нос и едва заметная щетина над верхней губой. И волосы цвета спелой пшеницы.

И на самом деле я искренне рада, что здесь, в Арле, у меня, оказывается, есть друг. А я почему-то уверена, что друг он настоящий, из тех, на кого всегда можно рассчитывать. Кто не обманет, не предаст.

— Ты приехала одна? — спрашивает Шанталь. — Ах, с бабушкой! Так зови же ее скорей сюда! Вы наверняка проголодались.

Я и не думаю этого отрицать. И когда она ставит на стол дополнительные тарелки, я спускаюсь на первый этаж.

А вот бабушке мне не приходится ничего объяснять. Пусть она и бывала в гостях у сына всего несколько раз, но она прекрасно помнить семью Турнье. И когда мы оказываемся у них на кухне, она тепло обнимается и с Шанталь, и с Матисом.

Овощи пожарены без мяса, но они кажутся мне необыкновенно вкусными. И домашний хлеб мягок и румян. А хозяйка то и дело подкладывает нам еще и еще. И явно радуется нашему аппетиту.

— Хорошо, что вы приехали! — снова говорит она. — Жаль только, что это случилось при таких печальных обстоятельствах. Вы опоздали всего на несколько дней! Но тут уж ничего не поделаешь. Должно быть, письмо Силвиан задержалось в пути.

Мы с бабушкой переглядываемся. Дезире тактично молчит. Но я не намерена покрывать мачеху.

— А не было никакого письма, — возражаю я. — Она сказала, что у нее не нашлось для этого денег. Она и не думала сообщать нам о болезни отца.

— Вот же гадюка! — не стесняется в выражениях Шанталь. — А ведь когда Джереми заболел, она прибрала к рукам все его деньги. И пусть он не был богачом, но у него были постоянные заказчики.

Ее слова лишь подтверждают мои собственные мысли. Потому она и не стала нам ничего сообщать — ни о болезни отца, ни о его смерти. Чтобы мы не вздумали претендовать на его наследство.

— Но, может, это даже и хорошо, что вы приехали как раз к их отъезду, — продолжает мадам Турнье. — Теперь квартира свобода, и вам, надеюсь, будет там удобно.

Но бабушка качает головой:

— Мы поедем назад в деревню. Что нам здесь делать? У нас совсем нет денег.

Я вижу, как мрачнеют и Шанталь, и Камиль. Сейчас самое время, чтобы сказать бабушке то, что я собиралась ей сказать. Потому что Турнье меня наверняка поддержат.

— Бабушка, мы должны остаться в Арле! Я завтра же пойду искать работу! Или стану, как мама, вязальщицей.

Вспоминаю о спицах в сундуке, и сердце сводит какая-то странная грусть. Эта женщина не была моей настоящей матерью, но я благодарна ей за то, что она подумала об Изабель и так заботливо собрала всё то, что той могло пригодиться. Мне кажется, что всё это было отнюдь не случайно. Как и то, что моя родная мама тоже научила меня вязать. Всё уже так переплелось.

— Белла права, Дезире! — охотно соглашается со мной Шанталь. — Зачем вам куда-то ехать? А о деньгах за квартиру не беспокойтесь! Станете отдавать потом, когда они у вас появятся. Твоя мать, Белла, считалась тут лучшей вязальщицей, и если ты хоть что-то от нее переняла, то без работы не останешься. Уверена, глава гильдии вязальщиц помнит Моник и не откажется помочь ее дочери.

Гильдия вязальщиц? Это что-то новенькое. В голове сразу возникает фабрика с сотнями работающих вязальных машин. Но здесь никаких фабрик еще нет вовсе. И никаких вязальных машин.

После трапезы Шанталь спускается на первый этаж вместе с нами. Она обходит все комнаты и качает головой.

— Силвиан забрала с собой даже набитые сеном матрасы, — хмыкает она. — Ну, ничего, я сейчас спущу с чердака старые одеяла. А еще найду что-нибудь из кухонной утвари.

Она уходит, и через пару минут я слышу, как она отправляет своих мужчин на чердак.

— Ох, Белла, город такой большой и незнакомый! — вздыхает Дезире и опускается на пустую кровать. — Сможем ли мы к нему привыкнуть?

Я сажусь рядом и обнимаю ее за худенькие плечи.

— Давай хотя бы попробуем, бабушка! Ведь если мы вернемся в Лардан, мне придется выйти замуж за Патриса, — невесело улыбаюсь я. — А я не думаю, что ты хотела бы иметь такого зятя.

Она улыбается мне в ответ. Патрис не нравится и ей. Мы с ней вообще очень хорошо понимаем друг друга.

И если мне придется работать с утра до позднего вечера, чтобы обеспечить ее всем необходимым, то я буду это делать. Потому что у меня нет никого, кроме нее.

Глава 10. Лулу

К вечеру мы обзаводимся посудой и пусть и старыми, но еще вполне добротными постельными принадлежностями. Мадам Турнье нашла нам даже тюфяк.

Бабушка хлопочет на кухне, а я готовлю для нее кровать. Сама я могу спать и без матраса, а вот ее хочу устроить со всеми удобствами. Тюфяк набит шерстью, которая давно слежалась и потеряла прежнюю мягкость, но это лучше, чем лежать на тонком одеяле.

Пока я одна, я могу поразмыслить над той авантюрой, в которую мы ввязались. Я убеждаю себя, что мы поступаем правильно. Да, Арль для нас пока чужой, но он таит столько возможностей, что глупо ими не воспользоваться.

Да, в Лардане у нас осталась старая хижина со скромными пожитками, но там нет работы, а долги рано или поздно нужно будет отдавать. А сейчас там еще и граф де Сорель, которому я тоже кое-что должна. При мысли о нём я почему-то ощущаю жар на щеках.

Конечно, он считает меня воровкой, но с этим уже ничего не поделаешь. И хорошо, если он не рассказал в деревне о том, что я стащила у него золотой экю, а иначе репутация Изабель Камю будет погублена безвозвратно. Но эту мысль я воспринимаю слишком спокойно. Сейчас меня куда больше, чем потерянная репутация, беспокоит, что мы с бабушкой будем есть.

Впрочем, на ужин мы приглашены к Турнье. Потому что хоть у нас и появилась посуда, готовить в ней нам пока нечего. Шанталь пыталась навалить нам продукты, но мы с бабушкой сумели отказаться. С ее-то гордостью ей претит сама мысль, что мы будем принимать от кого-то хлеб.

Я старательно взбиваю подушку и удовлетворенно киваю — постель получилась что надо. И комнаты здесь совсем не такие, как в нашей лачуге в Лардане — они просторные и светлые. И окна обеих спален выходят на ту южную сторону, а значит, днем здесь должно быть много солнца.

Во входную дверь кто-то стучит, и я вздрагиваю. Но тут же ругаю себя за этот страх. Наверняка кто-то пришел к Силвиан или Натану. Не все же знают, что они уехали.

Я открываю дверь. На пороге стоит девушка примерно моего возраста. Темноволосая, кареглазая. У нее красивое и какое-то удивительно милое лицо с изящным носиком и ярко-алыми губами. На ее щеках играет румянец, а в обрамленных длинными темными ресницами глазах сияет восторг.

— Белла? — ахает она и бросается мне на шею. — Когда Камиль сказал, что ты вернулась, я даже не сразу поверила! А это и в самом деле ты!

Она целует меня куда-то в мочку уха и громко смеется. А я отчаянно пытаюсь изобразить на лице хотя бы некое подобие улыбки — чтобы она не догадалась, что я не знаю, кто она такая.

— Лулу, да ты ее задушишь! — слышу я голос Камиля с лестницы.

Отлично! Значит, ее зовут Лулу. В моем положении хорошо знать хотя бы это.

— Какие красивые у тебя серьги, Лулу! — говорю я первое, что приходит в голову.

Девушка довольно улыбается. Это украшение ей очень идет.

— Мне подарил его Камиль на именины, — с гордостью говорит она.

— Нашла о чём рассказывать! — смущенно фыркает Камиль.

Но я готова слушать что угодно. Мне это необходимо. Чем больше они будут рассказывать, тем больше информации я получу. А откуда еще мне ее брать? В квартире отца Изабель нет книги, из которых я могла бы узнать что-то полезное. Впрочем, как и в квартире самих Турнье. Книги здесь непозволительная роскошь, доступная только аристократам.

— Ох, как часто я вспоминала наши детские проделки! — говорит Лулу, когда я приглашаю их в свою комнату. — Помнишь, Белла, как однажды на рынке мы открыли клетки у продавца птиц, и выпустили на свободу всех жаворонков?

— И как весело чирикали они, улетая ввысь! — подхватываю я.

Вряд ли я ошибаюсь — это не сложно предположить.

— Да-да! — подтверждает Лулу. — И как он бросился за нами, а мы разбежались в разные стороны, и он едва не поймал Камиля!

— Сейчас я думаю, что это было не очень-то хорошо с нашей стороны, — говорит Турнье. — Ведь этим он зарабатывал себе на хлеб.

— Зато мы спасли не меньше десятка птичек, — возражает Лулу, — и уж они-то точно были нам благодарны. Ты приехала с бабушкой, Белла? Ох, как мне жаль твоего отца! Он был хорошим человеком. А твоя мачеха с Натаном, стало быть, уехали в Марсель? Но это даже хорошо, правда? А что ты собираешься делать сама?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Может быть, стану вязальщицей, как когда-то мама. Правда, я уже лет пять не держала спицы в руках.

— Это ничего, — успокаивает меня Лулу. — Ты либо умеешь вязать, либо не умеешь. Такое нельзя забыть. Если хочешь, я зайду за тобой завтра утром, и мы вместе пойдем к месье Мерлену. Он знал твою маму и наверняка не откажется принять тебя в гильдию. Не сразу, конечно. Сначала он захочет убедиться, что ты вяжешь достаточно хорошо, чтобы он мог за тебя поручиться. А потом я покажу тебе, где продают самую дешевую пряжу.

— А в воскресенье после службы мы можем погулять по городу, — предлагает Камиль. — Ты не была в Арле целых пять лет, Белла, и должно быть, всё уже забыла.

Я рада, что он сам завел разговор на эту тему.

— Я и в самом деле мало, что помню. Если бы нас с бабушкой не довели до улицы Вязальщиц, сама я ни за что не нашла бы дорогу. Мне показалось, что город стал совсем другим.

— Конечно, — важно кивает Лулу, — за это время многое изменилось. Но ты наверняка ужасно рада, что вернулась сюда! Не представляю, что ты делала в деревне! Там же, должно быть, страшная скука.

Я украдкой улыбаюсь. Отношение горожан к деревенской жизни одинаково во все времена

Глава 11. Гильдия вязальщиков

На следующее утро Лулу стучится в нашу дверь, когда мы с бабушкой еще лежим в кроватях. В Лардане мы привыкли рано вставать, но треволнения вчерашнего дня оказались настолько сильны, что мы сумели заснуть только далеко за полночь.

Я бегу к дверям, а Дезире, охая, бредет на кухню. Впустив Лулу, я тоже на минутку заглядываю туда, чтобы выпить хотя бы воды. Мне уже хочется есть, но на столе и на буфете — только пустая посуда.

Ничего, я же иду в гильдию вязальщиц только для того, чтобы познакомиться с ее главой. Приступать к работе прямо сегодня мне совсем не обязательно. А на обратном пути я куплю чего-нибудь съестного и для себя, и для бабушки.

— Месье Мерлен хороший человек, — рассказывает мне Лулу по дороге, — только чересчур строгий. Но ему по-другому нельзя. Он отвечает за целую гильдию и должен быть взыскателен к тем, кто в нее входит.

Мне кажется странным, что гильдию вязальщиц возглавляет мужчина. Как вообще он оказался связан со столь женской профессией? Но эти вопросы отпадают сами по себе, когда я оказываюсь в том доме, что занимает гильдия.

Этот дом стоит в самом конце нашей улицы — выглядит он куда внушительней, чем большинство домов. Темный, трехэтажный, он производит на меня несколько мрачное впечатление, и когда я ступаю на его крыльцо, меня охватывает странная робость, и Лулу, почувствовав это, пожимает мне руку.

Входная дверь оказывается не заперта, и мы проходим по длинному коридору и оказываемся в просторном светлом помещении, в котором не меньше десятка человек. Все они заняты делом и потому на нас не обращают ни малейшего внимания.

Но когда я сама осознаю, чем именно они занимаются, то испытываю шок.

Один из них чешет шерсть двумя большими прямоугольным чесалками. Другой держит в руках веретено. Третий с помощью большого колеса сматывает с веретена напряденные нити. А остальные вяжут на спицах длинные чулки.

И все эти люди — мужчины! В комнате нет ни единой женщины!

Я растерянно смотрю на Лулу, но она ничуть не удивлена. Она воспринимает это как должное.

— Месье Мерлен! — кричит она одному из мужчин со спицами.

Тот поднимает голову, и во взгляде его я замечаю недовольство. Ему не нравится, что его отвлекли от работы.

Но Лулу не отступает и машет ему рукой. Вздохнув, он откладывает спицы и пряжу в сторону и идет к нам.

— Месье Мерлен, доброе утро! — Лулу улыбается, как ни в чем ни бывало. — Это Изабель, дочь Моник Камю. Она только вчера вернулась в Арль, и мы пришли спросить, не найдется ли у вас для нее работы.

Эти слова ничего не меняют. Взгляд мужчины не становится теплей. Месье Мерлену лет пятьдесят, он высок, но привычка сутулиться внешне уменьшает его рост. Он отнюдь не могуч, но держится столь чинно, что я сразу робею рядом с ним.

Звуки вязальных спиц вдруг затихают, и я понимаю, что сейчас на нас смотрят все, кто находится в этой комнате. Но понимаю это не только я. Глава гильдии оборачивается, и его подчиненные тут же возвращаются к работе.

— У меня нет для вас работы, мадемуазель! — важно говорит он. — Вам следует поискать ее в другом месте! В нашей гильдии не было и не может быть женщин!

От изумления я теряю дар речи. Не может быть женщин? Но как такое вообще возможно?

Для меня странен уже сам факт, что кто-то из мужчин не считает зазорным заниматься столь женским ремеслом. А уж то, что они отказывают в этом праве самим женщинам и вовсе немыслимо!

Но тут я вспоминаю слова бабушки и мадам Турнье и говорю:

— А как же моя мать, месье? Разве она не была вязальщицей?

— Была, — без особой охоты признает он. — Но она не была членом гильдии. И работала она с нами лишь потому, что была дочерью бывшего главы нашей гильдии старика Валлена. Он тогда тяжело заболел, и мы дали Моник работу из уважению к нему. Но сейчас об этом не может быть и речи!

— Но почему же, месье? — возмущаюсь я.

— Ваша мать, мадемуазель, была мастерицей, каких поискать. Старик Валлен научил ее всему, что знал сам. И никто лучше, чем она, не мог придумывать новые узоры.

— Дедушка научил вязать ее, а она научила меня, — упрямо говорю я.

На самом деле я не знаю ничего ни о Моник, ни о ее отце. Но вязать я умею и наверняка ничуть не хуже, чем те люди, что сейчас здесь сидят.

— Дайте ей какое-нибудь задание, месье! — просит Лулу. — Быть может, она справится с ним, и вы перемените свое мнение.

— Задание? — вдруг громко смеется он. А вслед за ним начинают смеяться и остальные. — Да даже чтобы стать в нашей гильдии простым учеником, потребуется немало потрудиться! А уж дорасти хотя бы до подмастерья может разве что один из десяти.

И давая понять, что разговор окончен, он разворачивается и возвращается на свое рабочее место. А когда видит, что мы продолжаем стоять у дверей, сердито говорит:

— Ступайте прочь, мадемуазель и не отвлекайте нас от работы! Вязание — не женское дело и никогда им не станет!

Мы выходим на улицу. Лулу едва не плачет.

— Мне так неловко, что я привела тебя сюда. Я была уверена, что он не откажется помочь дочери мадам Моник.

А я по-прежнему кое-чего не понимаю и решаю выяснить это прямо сейчас.

— Но, послушай, Лулу, разве улица, на которой находится наш дом, не называется улицей Вязальщиц? И я думала, что эта гильдия называется так же — гильдией вязальщиц!

— Да ты что, Белла? — качает головой она. — Конечно же, нет! Наша улица называется улицей Вязальщиков! Как ты могла об этом забыть?

Значит, это мое подсознание сыграло со мной злую шутку. Когда я слышала название улицы из чужих уст, то придавала ему совсем другое окончание. Я была уверена, что речь идет о вязальщицах женского пола!

— Значит, моя мать была единственной вязальщицей тут?

Лулу кивает:

— Это слишком важное и доходное ремесло, чтобы они пустили туда женщин. Но не грусти, мы что-нибудь непременно придумаем! Я сегодня поспрашиваю на рынке, не нужна ли кому-то служанка.

Я не возражаю, но в моих мозгах сидит упрямая мысль — стать именно вязальщицей и доказать всем этим мужчинам-шовинистам, что вязание — это вполне себе женское ремесло.

Глава 12. На перепутье

Обратный путь домой мы проделываем совсем в другом настроении. И даже покупка у лоточника большого пирога с ягодами его не улучшает.

— Может быть, месье Мерлен еще передумает, — пытается успокоить меня Лулу. — Он неплохой человек и должен понять, как тебе нужна эта работа. Конечно, в гильдию они тебя не примут, но, может быть, время от времени будут позволять тебе выполнять какие-то заказы.

— А что они обычно вяжут? Я разглядела только чулки.

— Вот их как раз и вяжут, — подтверждает подруга. — Хорошо связанные мужские чулки стоят дорого.

Точно! Мужские! И как я сама не догадалась? Я же видела на улицах состоятельных горожан, одетых в смешные обтягивающие трико, поверх которых надето что-то вроде пышных шортиков!

— А из чего их вяжут? — продолжаю любопытствовать я.

— Из хлопка и шерсти. А самые знатные господа предпочитают шелковые чулки. Но шелк очень дорог, и вяжет из него разве что сам месье Мерлен. Вряд ли он доверит такой дорогой материал кому-то из своих мастеров.

Я киваю. Ситуация понемногу проясняется. Но что мне делать с этой информацией, я пока не понимаю. В вязании мужских чулок я вряд ли смогу конкурировать со специалистами гильдии. Именно это они наверняка вяжут куда лучше, чем я.

— А ученики? Что делают они?

Лулу фыркает:

— Ох, им не позавидуешь. Они делают всю черновую работу — стирают белье, моют полы, выполняют поручения мастеров. Первые пару лет они только наблюдают за тем, как работают вязальщики. А уже потом, когда они становятся подмастерьями, им доверяют чесать шерсть, прясть нитки, красить пряжу. А уж чтобы стать мастером, и вовсе надо постараться. Каждому месье Мерлен дает задание связать столько-то разных вещей — скажем, шапку, чулки, жилет, перчатки и ковер — и отводит на это некоторое время. А потом строго оценивает работу.

А вот эти ее слова меня радуют. Значит, они всё-таки вяжут не только чулки, но и другие вещи. Так почему бы мне не попробовать связать что-то самой, без указки месье Мерлена?

— А если я стану вязать сама и продавать свой товар прямо на рынке? — говорю я и вслух.

— Ох, нет! — бледнеет Лулу. — Гильдия борется с теми, кто пытается заниматься тем же, чем и они. Право открыто продавать вязаные вещи есть только у них. За это право они платят в городскую казну немало денег.

Нет, не что за порядки? А как же свобода конкуренции?

— Но разве женщины не вяжут что-то сами для своих детей и мужей? Зачем покупать что-то втридорога, если можешь связать сам?

— Да, разумеется, вяжут, но только не на продажу. А если тебя заметят с товаром на рынке, то члены гильдии и товар отберут, и еще заставят заплатить штраф. Так стоит ли рисковать?

Лулу видит, что всё это мне ужасно интересно, и ведет меня к торговым рядам на небольшой площади. Она подводит меня к прилавку, на котором разложена пряжа. Разнообразием цветов она не отличается — здесь преимущественно белые, серые и коричневые нити. А вот качество у нее разное. Есть очень тонкая — как паутинка. А есть и грубая, толстая, явно вышедшая из рук какой-нибудь не слишком умелой деревенской мастерицы. Но даже такая пряжа стоит недешево.

И когда мы возвращаемся домой, я продолжаю думать о том, что увидела на рынке.

— Купили пирог? — радуется бабушка. — Вот и молодцы! А теперь пойдемте к Турнье, они уже приглашали нас на завтрак.

Мы вместе с пирогом поднимаемся на второй этаж, где нас уже ждут хозяева. На столе уже дымится пшенная каша с маслом, а в глиняные кружки налито свежее молоко.

Лулу тоже садится за стол, и мы с ней, дополняя друг друга, рассказываем о походе в гильдию.

— Может быть, Мерлен и согласился бы тебе помочь, — задумчиво говорит мадам Турнье, — но он не пойдет против интересов гильдии. Он сам всегда так ревностно оберегал ее от женщин, что теперь уже от этого не отступит. Он и Моник позволил работать с ними только потому, что был уверен, что ее отец, который был главой гильдии до него самого, открыл ей какие-то секреты, которые не доверил никому другому.

— Полагаю, Белла, тебе следует оставить эту затею, — басит месье Турнье, — и заняться чем-то другим. Я слышал, что в таверну у аббатства требуется подавальщица.

— Вот еще! — возражает его супруга. — Наша Белла такая красотка, что ей совсем ни к чему идти в таверну, где всегда бывает много пьяных мужиков.

— А куда же ты ей предлагаешь податься? — интересуется хозяин. — Если она станет прачкой, то ее руки быстро загрубеют от дешевого мыла и холодной воды.

Я не жду, пока они поругаются из-за меня, и говорю:

— Я всё-таки хочу попробовать показать месье Мерлену, что чего-то стою. Может быть, если он поймет, что я умею вязать не хуже, чем мама, он согласится продавать через гильдию связанные мною вещи.

— Почему же не попробовать? — соглашается бабушка.

Вот только я не знаю, как сказать ей, что почти все деньги, которые у нас есть, мне придется потратить на пряжу. Но это будет слишком рискованное вложение. И я еще не могу определиться, что именно я должна связать.

Теплый мужской жилет? Тонкие перчатки? Или кружево из хлопка?

Подумав о кружеве, я обращаюсь к Камилю:

— Ты сможешь сделать мне металлический крючок из тонкой спицы? Нужно будет только аккуратно загнуть ее кончик.

Вязальных крючков в сундуке Моник нет, а ведь это очень полезный инструмент для вязальщицы. И он нужен не только для того, чтобы заниматься кружевом. Им можно ажурно обвязать край полотна тех же чулок или перчаток. А еще поднять петельку, которую случайно пропустил.

— Конечно, сделаю! — говорит Камиль.

— Только пряжа нынче стоит недешево, — тему, которую я боюсь затронуть, поднимает сама мадам Турнье. — Ты уверена, Белла, что хочешь заняться именно этим ремеслом?

Теперь все они смотрят на меня. А я еще и самой себе не могу ответить на этот вопрос. Хочу ли я рискнуть, чтобы всё-таки стать вязальщицей? Сидеть с бабушкой на хлебе и воде в надежде поразить месье Мерлена своим вязаным шедевром? А потом начинать всё сначала, если вдруг этот шедевр оставит его равнодушным.

И всё-таки я, пусть и не очень уверенно, но киваю. Да, я хочу заниматься именно этим! Я хочу стать вязальщицей!

Глава 13. Нити

Мы с бабушкой долго ходим по торговому ряду на рынке, в котором продают пряжу. Шелк нам не по карману, увы. Хлопок тоже довольно дорог. А вот диапазон цен на шерсть довольно широк.

Грубую, неровно спряденную нить можно купить относительно дешево. Но разве свяжешь из нее что-то, что оценит месье Мерлен? Гильдия продает свои товары явно не простым горожанам, а тем, кто может хорошо за них заплатить. Такие не станут носить вещи низкого качества. А значит, пряжа нужна хорошая, тонкая. Вот только у нас не хватит на нее денег — даже если мы потратим всё, что у нас есть, до последнего денье.

И я всё еще не могу определиться, что именно я должна связать, чтобы получить одобрение главы гильдии вязальщиков. Я могла бы связать перчатки или варежки со скандинавским узором, но такие теплые вещи тут вряд ли кому-то нужны. Арль расположен на юге страны, и даже зимой здесь нет привычных мне холодов.

А на то, чтобы связать кофту или даже простой жилет, пряжи потребуется слишком много. И ведь нет никакой гарантии, что я вообще смогу продать эту вещь.

Домой мы возвращаемся, так ничего и не купив. Вернее, мы покупаем продукты — молоко, хлеб, рыбу. У рыбного лотка бабушка торгуется особенно долго. Здесь и кефаль, и морской язык стоят даже не в два, а в пять раз дороже, чем у нас в деревне. Но это всё равно дешевле, чем покупать мясо, и Дезире, скрепя сердце, достает из кармана монету.

— Я кое-что придумала, Белла, — говорит она, когда мы садимся за обеденный стол. — Дядя Эмерика Базиль раз в неделю приезжает в город. Почему бы нам не договориться с ним и не покупать рыбу прямо у него? Так мы хоть немного сэкономим.

Я одобрительно киваю. И как я сама не подумала об этом?

— Мы можем покупать у него и сыр, и творог, — радуюсь я.

— А еще я хочу, чтобы он передал Клодет одну мою просьбу, — загадочно улыбается бабушка. — Пусть она попросит в долг у старого Шарля шерсти от его овец. А еще пришлет мое старое веретено и чесалки, которые лежат на чердаке. Конечно, нужно будет немного подождать — сначала неделю до приезда Базиля, а потом еще несколько дней, которые мне понадобятся для того, чтобы спрясть ту нить, которая тебя устроит.

Так мы и поступаем. И когда Базиль заезжает к нам по дороге на рынок, чтобы узнать, как у нас дела, мы передаем с ним все наши просьбы.

Но сидеть неделю без дела я тоже не хочу. И я иду на рынок и нанимаюсь к продавщице рыбы на поденную работу. За прилавком она стоит сама, я же прихожу ранним утром, чтобы чистить тот товар, который ей привозят прямо с побережья моря.

Практика, которую я приобрела в Лардане, не проходит даром — рыбу я чищу просто отменно. На прилавке у моей нынешней работодательницы есть товар для каждого кошелька. Бедные горожанки предпочитают покупать дешевую мелкую и нечищенную рыбу, а более состоятельные — уже почти готовую к варке или жарке. Кому же охота пачкать свои руки рыбьей требухой и чешуей?

Я и сама каждый день замечаю, как всё больше грубее моя кожа. И не только я.

— Тебе следует найти другую работу, — говорит мне Камиль спустя пять дней моей работы на рынке. — Твои ручки заслуживают совсем другого.

И он берет меня за руку, но тут же смущается этого и с нарочитой сердитостью отворачивается. Он славный, милый и, кажется, он в меня влюблен. По крайней мере, он смотрит на меня совсем не так, как на Лулу.

Возможно, будь на моем месте настоящая Изабель, она бы отнеслась к этому по-другому. Мне же хочется, чтобы Камиль был мне просто другом. Он добрый, надежный, и мне с ним легко. Но у меня не возникает даже мысли о том, что мы с ним когда-то перейдем ту черту, что отделяет дружбу от любви. Надеюсь, что он тоже это понимает.

Хотя бабушке он нравится именно как мой потенциальный жених. Она часто приглашает его к нам на чай и всегда старается оставить для него самые лакомые кусочки пирогов. И каждый день намекает мне, чтобы я не была слишком привередливой.

— Разборчивая девица с кислым виноградом останется, — бурчит она. — Это Клодет испортила тебя своими сказками про герцога. Но, девочка моя, поверь мне — герцогов даже на всех благородных барышень не хватит. Да даже самый захудалый шевалье и не посмотрит в сторону той, в которой нет благородной крови.

Но дело вовсе не в герцоге и не в Клодет. Мне просто пока не хочется даже думать о замужестве. Я попала сюда всего несколько месяцев назад и еще почти ничего тут не видела. И я понимаю, что если выйду замуж, пусть даже и за замечательного Камиля, то я свяжу себя по рукам и ногам.

А мне хотелось бы посмотреть мир, съездить в столицу, купить себе красивые платья и хотя бы раз побывать на настоящем балу. Но о таких мечтах я не могу рассказать никому — даже бабушке. Потому что она меня не поймет. Вот разве что Клодет… Но старая гадалка сейчас далеко, и иногда я жалею, что не могу с ней поговорить.

Когда через неделю рано утром раздается стук в дверь, мы знаем, кого мы увидим на пороге — Базиля, дядю Эмерика. И я выбегаю его встречать в предвкушении свежей рыбы и молочных продуктов, а также так нужной нам шерсти.

Но когда я открываю дверь, то вижу там совсем не его.

— Что, не ждали? — и Клодет смеется беззубым ртом.

А Базиль уже снимает со своей телеги какое-то немыслимое количество тюков, бидонов и мешков. Кажется, бабушкина подружка тоже решила променять Лардан на город.

И я тоже смеюсь ей в ответ. А за моей спиной нам вторит бабушка

Глава 14. Рисую шерстью

На то, чтобы разобраться с привезенными Клодет вещами, уходит почти целый день. Должно быть, она предпочла взять из Лардана всё, что поместилось на телегу к Базилю.

Зато теперь наш дом не выглядит таким пустым и неуютным, как раньше. На кухне у нас появилась посуда, а на кроватях — пусть и старенькое, но свое постельное белье.

Клодет привезла и продукты.

— Я подумала, что если оставить зерно, муку и овощи в вашей избушке, то их там за зиму съедят мыши. А так хотя бы вам не придется покупать тут всё вновь.

Теперь мы раскладываем по полкам на кухне и соль, и крупы. Бабушка улыбается. Не знаю, чему она радуется больше — тому, что получила доступ к своим привычным вещам, или тому, что ее подруга теперь снова рядом. А уж поговорить им есть о чём.

Базиль привез нам и свежайшую рыбу. Бабушка жарит на большой сковороде рыбу, похожую на камбалу, которую тут называют морским языком. И вечером мы устраиваем праздничный ужин, на который приглашаем Лулу и всё семейство Турнье.

— А вы правда гадалка? — спрашивает Лулу у Клодет. — А мне вы погадать сможете?

Но то та качает головой:

— Деточка, я не гадаю знакомым людям. Давно уже поняла, что ничего хорошего из этого не выходит. Говорить неправду я не привыкла, а если я скажу тебе что-то дурное, ты на меня обидишься. А зачем нам ссоры?

— Но вы же гадали Белле, — возражает Лулу. — И наверняка и здесь, в Арле, станете кому-нибудь гадать.

— Конечно, стану, — на сей раз Клодет согласно кивает. — прямо на Рыночной площади. К счастью, любопытных людей много, и чтобы узнать то, что знать совсем не обязательно, они готовы платить.

Она решила пока остаться с нами в Арле — одной в Лардане ей стало совсем тоскливо. И я рада, что она приехала, ничуть не меньше, чем бабушка. Потому что мы обе беспокоились о том, каково ей будет в деревне без нас. Да и они дружат уже так давно, что иногда мне кажется, что они подпитывают друг друга энергией.

— А если я приду к вам на площадь и заплачу, сколько надо? — не унимается Лулу.

Но Клодет только строго грозит ей скрюченным пальцем.

На следующий день мы принимаемся за шерсть — у нас ее аж целых три мешка. Шарль не поскупился. Шерсть хорошая, мягкая, с большим количеством пуха, но даже она нуждается в предварительной обработке.

Сначала мы моем ее в воде, перебирая слой за слоем, и аккуратно отжимаем. Потом сушим в комнате с открытым окном.

Когда первая партия уже просушена, бабушка вручает мне чесалки — прямоугольные щетки со щетиной из тонкой проволоки. Их две, и их нужно тереть друг о друга до тех пор, пока волокна не становятся совсем мягкими.

Привычной мне прялки у нас нет, но бабушка просто приматывает большой пучок расчесанной шерсти к спинке стула и начинает прясть. Она ловко держит веретено большим и указательным пальцами правой руки, а левой осторожно подает от пучка шерсть, которая скручивается в нитку.

Это похоже на волшебство, и я наблюдаю за процессом как завороженная. Я пробую прясть и сама, но нить у меня выходит толстой и неровной. Я хочу научиться этому, но не сейчас. Сейчас нам нужна самая лучшая пряжа.

А вот когда бабушка передает мне первый большой клубок серовато-белой пряжи, я опять задумываюсь. Я всё еще не пришла к окончательному решению о том, что именно я должна связать.

Я могу взяться за красивую теплую кофту, но ведь она вяжется по размерам, а откуда я знаю, кому месье Мерлен захочет ее предложить? Чулки он может вязать и сам, он куда лучше знает требования заказчиков. Так в чём же я могу составить ему конкуренцию?

Наконец, я останавливаюсь на двух вещах. Первая — большой ажурный пуховый платок, который я могу связать крючком. Шерстяные платки тут тоже носят, есть такой и у моей бабушки. Но он довольно грубой вязки, безо всякого рисунка. Просто платочное полотно из толстой шерсти.

Зимы тут не слишком холодные, температура редко опускается ниже нуля. Но дрова здесь недешевы, и многие предпочитают согреваться дома не у горячей печи, а надевая на себя теплую одежду. А ведь такой платок можно не только надеть на голову или набросить на плечи, но и повязать на поясницу.

А вторая вещь, которую я хочу связать, кажется мне еще более интересной. Но она будет слишком непривычной для местных жителей, и я не уверена, что они сразу сумеют ее оценить. Но даже если месье Мерлен откажется взять ее у меня, я постараюсь найти для нее хозяйку.

Камиль делает мне отличный крючок, и я с азартом принимаюсь за работу. Я знаю много красивых узоров, и я люблю придумывать новые. Я словно рисую этими шерстяными нитями.

Обе бабуси сидят, как и я, на кухне, только они заняты своими делами — бабушка прядет, а Клодет перебирает крупу на кашу. Утром она ходила на рыночную площадь разведать обстановку и присмотреть для себя удобное место.

— В Марселе с этим делом куда проще, — ворчит она, бросая пшено в деревянную миску. — Там такое не в диковинку. Плати монету смотрителю рынка и садись на свободное место. А тут на меня косились так, словно я собираюсь продавать что-то дурное. Не удивлюсь, если местные священники и вовсе запретят мне заниматься моим ремеслом.

С платком я справляюсь за неделю. Конечно, он не такой тонкий и ажурный, чтобы пройти в обычное колечко, но выглядит он вполне неплохо.

— Какая красота, Белла! — ахает Лулу.

И бабушки согласно кивают.

А я берусь за вторую вещь — быть может, не такую красивую, но ничуть не менее практичную. И если эта вещь сумеет обрести первую покупательницу, то любой, кто увидит эту вещь на ней, наверняка захочет нечто подобное и для себя — потому что это практично и удобно.

Глава 15. Никто не станет это носить, мадемуазель!

Еще неделя работы, и вторая вещь тоже готова. Она получилась, может быть, не такой изящной, как мне бы хотелось, но она теплая и удобная. Правда, удобна она для меня. А вот как отнесутся к ней местные жительницы, я не знаю.

За эту неделю Клодет ухитряется заработать несколько серебряных монет, но постоянным местом на Рыночной площади пока не обзаводится. Она просто ходит по городу, находит людную улицу, садится прямо на землю и раскладывает свои карты. А любопытные отыскиваются везде — сначала они подходят, чтобы просто посмотреть. А потом начинают задавать свои вопросы, и всё — попадают в силки Клодет.

Я общаюсь с ней уже несколько месяцев, но до сих пор не знаю, на самом деле она видит что-то в своих картах, или придумывает что-то на ходу, говоря человеку то, что он хочет услышать. Но спрашивать ее об этом мне неловко.

К походу в Гильдию я начинаю готовиться с самого вечера. Я аккуратно складываю обе связанные вещи, заматываю их в тонкую ткань. А перед сном много раз прокручиваю в голове возможный разговор с месье Мерленом.

Наверно, будет лучше поговорить с ним наедине — быть может, когда его не будут слышать мастера и подмастерья, он сможет проявить большую гибкость и согласится отступить от своих правил?

— Это ты хорошо придумала! — говорит Лулу. — Обычно он уходит в Гильдию в восемь часов утра.

Она хорошо это знает, потому что Мерлены живут неподалеку от нее, и она каждое утро видит, как глава гильдии вязальщиц проходит мимо ее окна.

— Значит, если мы придем к нему домой в половину восьмого, то сможем приватно с ним поговорить! И уж, конечно, ты сможешь его убедить! Ты связала такой красивый платок!

Она говорит о платке, но тактично молчит о второй связанной мной вещи. И это меня беспокоит. Если даже Лулу не смогла оценить ее, то что говорить о других? А ведь я пыталась объяснить ей все преимущества такого предмета одежды. Даже дала померить, дабы она смогла лично убедиться, как это тепло и удобно. Но примерив, она только смеялась и говорила, что это ужасно щекотно.

Ее слова посеяли сомнения и во мне самой. Я как-то не подумала о том, что без нижнего белья этот предмет может и в самом деле оказаться неудобным.

Сказать, что я расстроилась — значит, не сказать ничего. Неделя бесполезной работы! Лучше бы я связала кофточку или красивый воротник!

Но отступать было уже поздно, и в половину восьмого утра мы с Лулу стоим на крыльце дома Мерленов. И когда глава гильдии, отправляясь на работу, открывает дверь, он видит нас. И сразу начинает хмуриться.

Впрочем, я и не ждала, что он встретит меня с распростертыми объятиями.

— Господин Мерлен, вы же не откажетесь посмотреть те вещи, что связала Белла? — начинает щебетать Лулу. — Всего лишь посмотреть, месье!

Она выхватывает платок у меня из рук и разворачивает его.

— Посмотрите, какую тонкую пряжу она использовала! А какой придумала красивый узор! Этот платок почти совсем ничего не весит! А при этом он такой теплый, что согреет в самый холодный вечер!

Она набрасывает платок себе на плечи и кружится в нём перед месье Мерленом. Она и в самом деле умеет продавать. Сейчас она кажется мне идущей по подиуму манекенщицей.

Но на месье Мерлена это не производит особого впечатления.

— Если платок нужен для тепла, — бурчит он, — то к чему на нем все эти дыры? А если он для красоты, то стоило бы вязать его не из шерсти.

Тут он замечает в моих руках еще одну вязаную вещь, и в глазах его застывает немой вопрос. Нет, кажется, ему всё-таки интересно, хоть он и пытается этого не показать.

Но когда я показываю ему второй предмет, густые брови его недоуменно сходятся над переносицей. А едва я начинаю объяснять ему, что это такое, как Лулу густо краснеет. Для нее это слишком интимная тема, чтобы обсуждать ее с мужчиной.

— Как вам такое пришло в голову, мадемуазель? — изумленно спрашивает он. — Неужели вы могли подумать, что кто-то и в самом деле будет это носить? Это же просто ужасно!

Сама я ничего ужасного в этом не нахожу. Более того, всегда носила это раньше. И миллионы других женщин это носят и считают это очень удобным. Но совсем в другое время, да. Для шестнадцатого века этот предмет и в самом деле чересчур революционен. И если бы я подумала об этом раньше, то остереглась бы вязать именно его. Но что сделано, то сделано.

— Это называется колготки, месье! — дрожащим от волнения голосом говорю я. — Они прекрасно защищают от холода ноги. Они не позволят даме замерзнуть даже в мороз.

— Какая чушь, мадемуазель! — возмущенно отвечает Мерлен. — И как вы осмелились мне показать такое непотребство?

Кажется, я всё испортила! Здесь женщины еще не носят даже чулок! Как я могла подумать, что им понравятся колготки?

Лучше бы я принесла ему только платок!

— Прошу вас, месье, возьмите хотя бы платок! — взывает к его жалости Лулу. — Уверена, вы сумеете его продать! А Белле сейчас очень нужны деньги! Неужели вы откажетесь помочь внучке месье Валлена, который когда-то принял вас в гильдию и всему научил?

У месье Мерлена и в самом деле оказывается совсем не злое сердце. И подумав немного, он кивает.

— Ладно, я возьму платок. Но ничего не обещаю. Быть может, кто-то и в самом деле захочет его купить.

— Благодарю вас, месье! — воскликнула Лулу.

Я тоже принялась его благодарить, но он только махнул рукой и зашагал прочь.

— Буде лучше, если ты распустишь свои «колготки», — подруга споткнулась на незнакомом слове, — и свяжешь из этих ниток что-то другое.

Ее совет звучал логично, но я была не намерена ему следовать. Раз месье Мерлен не захотел взять их у меня, я стану носить их сама!

Глава 16. Гость

Домой я возвращаюсь в таком подавленном настроении, что бабушка даже не спрашивает, чем закончился мой поход к месье Мерлену — всё и так написано у меня на лице. Она просто наливает мне горячего ягодного чаю и отрезает большой кусок лукового пирога.

И это весьма кстати, потому что сегодня неожиданно прохладный день, и даже за такую непродолжительную прогулку я изрядно замерзла. Я пью чай, держа кружку обеими руками и чувствую, как тепло через ладони растекается по всему телу.

— Ну что? — улыбается бабушка. — Мешки с шерстью можно относить на чердак?

Но я мотаю головой. Вот уж нет! Даже если месье Мерлен не захочет продавать связанные мною вещи, я всё равно не брошу их вязать. Зимой нам всем пригодятся шерстяные платки, кофты и носки. А может быть, их купит у меня кто-то из наших знакомых.

Но другую работу мне всё-таки искать придется. Вязанием я могу заниматься и по вечерам, а до тех пор, пока оно не приносит нам денег, нужно зарабатывать чем-то другим.

До обеда мы с бабушкой работаем с шерстью — я с чесалками, а она с прялкой и веретеном. Сейчас работа идет не так споро и весело, как прежде. И мы почти не разговариваем.

А к обеду возвращается домой Клодет. И когда она — уставшая и замерзшая — вваливается в кухню, бабушка бросает в печь немного хвороста, чтобы подруга могла погреть озябшие руки и ноги и выпить горячего чаю.

— Странное лето, — говорит Клодет. — Я и не припомню, чтобы когда-то у нас было так холодно.

Просидеть полдня на камнях на набережной Роны в холодную и пасмурную погоду — слишком тяжелое испытание в ее возрасте. Даже сейчас, сидя у огня, она продолжает дрожать.

— А свяжи-ка мне шерстяные носки! — просит она. — Это же не займет у тебя много времени, правда?

Но у меня есть идея получше — я отдаю ей шерстяные колготки. У нее ноют суставы и болят колени. А что может быть лучше теплых обтягивающих колготок?

Как ни странно, но примерив их, Клодет не фыркает и не говорит, что ни за что не станет их носить. Напротив, радуется им как ребенок.

И когда назавтра она снова полдня проводит на пронизывающем ветру, то возвращается домой довольная. Ее удивляет только одно — как я вообще смогла придумать такую странную вещь? Но ответить ей на этот вопрос я, к сожалению, не могу.

Лулу предлагает мне временно поработать горничной в том доме, где она работает сама — у ее напарницы тяжело заболел живущий в деревне отец, и хозяева отпустили ее домой на несколько дней. Я охотно соглашаюсь. Нам нужны деньги, а быть горничной — это лучше, чем чистить рыбу на рынке по утрам.

Поэтому на следующее утро мы отправляемся в дом шевалье Марбо, и по дороге Лулу рассказывает мне о своих хозяевах.

— Сам шевалье нечасто бывает в Арле. Он служит в Париже и большую часть года проводит именно там. А вот его супруга столицу не любит — ей кажется, там слишком холодно и мрачно. Так что они живут на два дома, и мне кажется, оба чрезвычайно этим довольны. Их старшая дочь замужем за почтенным марсельцем, а вот младшая ждет-не дождется, когда матушка уже повезет ее в Париж.

— В Париж я бы не отказалась съездить и сама, — улыбаюсь я.

А Лулу заливисто надо мной хохочет.

— Скажешь тоже — Париж! Куда нам с тобой в столицу? — но вдруг замолкает, обдумывает что-то и признает: — Хотя если мадам Марбо с мадемуазель Барбарой поедут в столицу, то, быть может, они возьмут с собой и меня.

Дом Марбо находится на тихой улочке неподалеку от древнего амфитеатра. Мы попадаем в него через заднюю дверь. Лулу проводит меня в небольшую каморку, где висит форменная одежда слуг, и протягивает мне длинную белую длинную блузку с пышными рукавами и коричневый сарафан.

А когда я начинаю переодеваться, подруга вдруг охает и хватает меня за руку.

— Что это? — спрашивает она.

Она изумленно смотрит на мои короткие панталончики, которые я сшила из ночной сорочки. Да, такое нижнее белье здесь тоже еще не изобрели! Но самой мне обходиться без него было слишком непривычно.

— Это очень удобный предмет, — говорю я. — Хочешь, я сошью тебе такие же?

Но Лулу качает головой. Нет, не хочет. Она явно не сторонник прогресса.

Когда я надеваю форму, подруга отводит меня в большую комнату, где на массивном деревянном столе разложено столовое серебро.

— Нужно начистить его до блеска, — говорит она. — Сегодня хозяева ждут какого-то важного гостя, и судя по тому, как волнуются и мадам, и мадемуазель Марбо, с этим гостем они связывают большие надежды.

Я старательно натираю ножи, вилки и ложки разрезанным на части лимоном, а потом смываю сок в тазике с водой и высушиваю приборы мягким полотенцем. Красота!

Лулу одобрительно кивает.

— Пока гость будет в доме, постарайся не попадаться хозяевам на глаза. Ты еще слишком неопытна, чтобы тебе могли поручить что-то серьезное. Прислуживать за столом буду я сама, а ты можешь заняться чисткой одежды.

Она вдруг замолкает и подбегает к окну. Судя по цоканью копыт по мостовой, гость как раз подъехал ко крыльцу.

— Ох, Белла, какой же он красавец! И как горделиво он сидит на лошади! Право же, я никогда еще не видела столь красивого мужчину! Да брось же ты полотенце и подойди сюда!

Она машет мне рукой, и я тоже подхожу к окну. А когда я вижу мужчину, о котором она говорит, то теряю дар речи.

— Не правда ли, он восхитительно хорош?

Всё, что я могу, это только молча кивнуть в ответ. Я слишком шокирована, чтобы что-то сказать.

Потому что мужчина, который подъехал к дому на гнедой тонконогой лошади — это граф де Сорель!

Глава 17. Самый красивый мужчина на свете

Нет, только этого мне не хватало! Я просто не могу поверить, что из всех мужчин на свете гостем семьи Марбо стал именно этот человек! Да как он вообще оказался в Арле? Каким ветром его сюда принесло?

— Будет лучше, если ты не станешь и носа показывать в парадной части дома, — инструктирует меня Лулу. — Если ты допустишь какую-то оплошность в присутствии гостя, боюсь, хозяйка не заплатит тебе жалованья.

Это вполне согласуется с моими собственными желаниями. Да я целый день готова чистить серебро в этой комнате, лишь бы свести к нулю вероятность нашей с графом встречи.

Слуга графа тоже тут. Он подхватывает узду, которую бросает ему хозяин, и отводит лошадей от крыльца. Теперь мне нужно постараться не встречаться еще и с ним. А это уже труднее. Если в парадной части дома мне и в самом деле нечего делать, то здесь, в хозяйственных помещениях все слуги так или иначе встречаются хотя бы за обедом. Хотя перспектива остаться без обеда пугает меня куда меньше, чем обвинение в воровстве. А ведь, как ни крути, экю я у графа всё-таки украла.

Лулу выскакивает из комнаты. Ей нужно удовлетворить свое любопытство. И я надеюсь, когда она вернется, она сможет рассказать мне что-нибудь интересное.

После того, как я справляюсь со столовым серебром, кухарка мадам Картуш отправляет меня на рынок, потому что «месье граф пожелал отведать рыбы, а к обеду готовилось только мясо».

Из дома я выскальзываю как нашкодившая школьница — низко опустив голову и надвинув на лоб чепец с оборками. Кухарка просила меня поторопиться, и по улице я припускаю бегом. Но на рынке всё-таки приходится задержаться, потому что нормальную рыбу в такое время дня найти в торговом ряду уже трудно. Беру самых приличных на вид карпов и отправляюсь обратно.

А поход на рынок оказывается даже кстати, потому что пока я была вне дома, Жерома, слугу его сиятельства, уже накормили и теперь он отправился на конюшню отдохнуть с дороги.

Так что пока мадам Картуш готовит рыбу, я могу посидеть на кухне. Я ловко чищу карпов, и кухарка одобрительно кивает.

— Молодец! Когда рыбу чистят другие, шелуха летит по всей кухне. Надеюсь, его сиятельству понравится моя стряпня? — она заметно волнуется. — Давно у нас в доме не было столь важного гостя.

— А надолго ли он приехал? — спрашиваю я, радуясь возможности узнать хоть что-то.

Но на этот вопрос мадам Картуш ответить не может.

— Кажется, он и сам еще не знает. Конечно, хозяйка надеется, что он задержится подольше, но я так думаю, что это вряд ли. Что ему делать в таком провинциально городе, как Арль, если сам он живет в столице? Здесь ему быстро станет скучно.

— Он доводится родственником мадам или месье Марбо? — продолжаю допытываться я.

— Вовсе нет. Кажется, он сын старого приятеля нашего хозяина. Впрочем, может стать и родственником, — хихикает она, — если мадам добьется своего.

Я делаю вид, что не понимаю, на что она намекает, и она с удовольствием поясняет:

— Мадам надеется, что мадемуазель Барбара сумеет ему понравиться. А уж когда мужчина влюблен, добиться от него предложения руки и сердца не так-то трудно. Но только я думаю, что это пустое. С чего бы ему в нее влюбляться? Она, конечно, хорошенькая, но в Париже-то, поди, и покрасивше есть. Да и ее отец всего лишь шевалье. А у такого красавца, как этот граф, в столице наверняка есть дама сердца. Ты видела его, да? Право же, это самый красивый мужчина на свете! Эх, была бы я помоложе, я бы не отказалась провести с ним пару ночей.

И она заходится громким смехом. А я краснею, вспоминая о той ночи в старом замке в Лардане, когда я сбежала от него.

Мое смущение мадам Картуш истолковывает по-своему:

— Ох, да что же, дура старая, при тебе такое говорю?

На кухню заглядывает Лулу, и у нее тоже есть, что нам рассказать.

— Его зовут Арман! Не правда ли, ему очень подходит это имя? Он сказал хозяйке, что задержится тут только на пару ночей, потому как ему надобно в Париж по какому-то срочному делу. Но я так думаю, что он просто не хочет попасть как кур в ощип. Потому как мадемуазель Барбара с него прямо не сводит глаз. А он, хоть и говорит ей комплименты, но, по моему разумению, ничуть не пленился ее красотой, а делает это просто из вежливости. А она каждую его похвалу принимает за чистую монету. Ох, разобьет он ей сердце!

Мадам Картуш накладывает нам в тарелку тушеных овощей, и мы с подругой жадно едим, радуясь возможности хоть немного утолить голод.

А когда раздается звук колокольчика, Лулу убегает, торопливо вытирая испачканные томатной пастой губы.

А мне кухарка велит отнести серебро из каморки в столовую залу. Пора накрывать стол к обеду.

— Не вздумай раскладывать приборы сама! — строго говорит она. — А то непременно что-нибудь напутаешь.

Конечно! Я не взялась бы за это, даже вздумай она мне это поручить. Потому что в каждом времени и месте свой столовый этикет. И дворяне наверняка в этом весьма разборчивы. Я знаю только то, что простой народ тут прекрасно обходится без вилок.

Я складываю все приборы на поднос и осторожно бреду в ту часть дома, которую называют парадной. Мадам Картуш объяснила мне, где находится столовая. Раз стол еще не накрыт, значит, там не может быть ни хозяев, ни гостя. И всё-таки мне страшно, и я вздрагиваю от каждого шороха.

Но до нужной комнаты я добираюсь безо всяких происшествий. Отдаю столовое серебро Лулу, которая уже раскладывает на столе тарелки из красивого сервиза, и снова выхожу в коридор. И когда я уже почти подхожу к двери, что ведет в хозяйственную часть дома, я слышу за своей спиной знакомый голос:

— Мадемуазель! Зайдите ко мне в комнату! Мне нужно, чтобы вы привели в порядок мой дорожный камзол!

Глава 18. Кажется, мы встречались?

Сердце уходит в пятки. Но я еще надеюсь, что это он не мне, а какой-нибудь другой горничной — например, Лулу. Ведь мог же он обратиться к кому-то другому?

Но поскольку никто не откликается, то приходится признать — он сказал это именно мне. Вот только что теперь делать, я не знаю.

Конечно, есть надежда, что он меня вовсе не узнает. На мне сейчас смешной чепец и форменные рубашка и сарафан. К тому же для благородных господ все горничные наверняка на одно лицо. И если я не стану смотреть ему в глаза, то есть вероятность, что он отдаст мне свой камзол и отправит восвояси.

Хотя самый простой вариант — это сделать вид, что я не услышала его. Ну, могла же я не услышать, правда? Нужно просто шмыгнуть в эту дверь и закрыть ее за собой. Не побежит же он за какой-то служанкой!

Но тут открывается другая дверь — должно быть, из спальни хозяйки. И я вижу разгневанное лицо мадам Марбо.

— Ты разве не слышала, что тебя позвал его сиятельство? — шипит она. — А ну быстро ступай к нему!

Я кланяюсь, разворачиваюсь и бреду по коридору к комнате графа де Сорель. Сам его сиятельство отступает от дверей и пропускает меня внутрь.

Вхожу, не поднимая глаз. Его камзол висит на спинке стула. И почему его не почистил лакей Жером? Разве это не входит в его обязанности?

Нужно просто взять камзол и быстро удалиться. А вернуть одежду сможет уже и Лулу. Но когда я только подхожу к стоящему у окна стулу, с ужасом слышу, как захлопывается дверь.

Зачем он вообще ее закрыл? Разве это прилично?

Хватаю камзол и замираю, когда руки мужчины вдруг оказываются на моих плечах. Да что он себе позволяет?

А он разворачивает меня к себе, а потом правой рукой поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

Он всё так же красив, но сейчас в его темно-серых глазах стоит лёд.

— Кажется, мы уже встречались, мадемуазель?

Я судорожно пытаюсь выбрать правильный ответ на этот вопрос. Подтвердить и попросить прощения? Но это даст ему возможность обвинить меня в воровстве. А что бывает тут с воровками, мне страшно даже просто представить.

Или всё отрицать? Он не знает ни моего имени, ни фамилии. Как он сможет доказать, что это я?

Но я уже чувствую, как по щекам разливается краска стыда и понимаю, что отрицать бесполезно.

— Простите, сударь, я обязательно верну вам тот экю. Только немного позже. Вы ведь богаты, правда?

Я понимаю, что тот факт, что он не беден, меня отнюдь не оправдывает. Но что еще я могу сказать? Что мне нужны были деньги, чтобы добраться до города и увидеть больного отца? Что нам с бабушкой нечего было есть? Вряд ли это его сильно тронет.

Его взгляд не теплеет ни на йоту, но уголки губ чуть дергаются в усмешке.

— Мне не нужен тот экю, мадемуазель! Но мне нужно то, что вы за него обещали. И я хотел бы получить этот долг прямо сейчас.

Левая рука графа скользит по моей спине и останавливается в районе талии. Нас с ним разделяет только одежда и тот камзол, что я держу в своих дрожащих руках.

Он говорит спокойно и уверенно, но я сильно сомневаюсь, что он на самом деле на это решится. Не станет же он принуждать меня к чему-то в доме, в котором сам он — всего лишь гость.

Но если он всё-таки попробует, я закричу. Правда, тогда я точно лишусь работы, а то и свободы.

Впрочем, делать это необходимости не возникает. Потому что за дверью я слышу чьи-то шаги, а спустя мгновение милый женский голос говорит:

— Ваше сиятельство, стол к обеду накрыт!

Граф отпускает меня, и я тут же отскакиваю в сторону. А он всё с той же невозмутимостью говорит:

— Уже иду, мадемуазель Марбо!

Мы оба с ним ждём, что дочь хозяйки отойдет от дверей. Но половицы не скрипят. Похоже, она восприняла его ответ буквально и терпеливо дожидается, чтобы лично отвести его в столовую залу.

И граф идет к дверям.

На пороге стоит хорошенькая темноволосая девушка в слишком помпезном для домашнего обеда платье. Пышный воротник почти скрывает ее шею, а объемные рукава и широкая как абажур юбка решительно не дают возможности оценить ее фигуру.

Когда мадемуазель Барбара видит меня, темные глаза ее делаются почти круглыми от изумления. А потом в них появляется гнев.

— Что эта девица делает в вашей комнате, ваше сиятельство?

Она так рассержена, что забывает о правилах хорошего тона. Не лучший способ выгодно аттестовать себя перед возможным женихом.

— Это я отправила ее туда, дорогая! — торопливо вмешивается мадам Марбо. — Его сиятельству нужно почистить камзол.

Барбара, наконец, справляется со своими эмоциями и уже снова мило улыбается. А ее матушка бросает мне:

— А ну пошла отсюда!

Я не заставляю ее повторять дважды и пулей вылетаю из комнаты. А когда миную дверь, ведущую на хозяйственную половину дома, то прислоняюсь к стене и долго стою там, тяжело дыша.

Надеюсь, граф не переменит своего решения и отправится в Париж как можно скорей. Потому что в противном случае мне в доме Марбо лучше не появляться.

Я убеждаю себя, что он не станет разыскивать какую-то служанку. Зачем ему горничная, если к его услугам сама хозяйская дочь? А в том, что мадемуазель Марбо готова отдать ему свою честь, у меня нет ни малейших сомнений.

Устроившись в той же комнате, где я чистила столовое серебро, я принимаюсь за камзол. Мягкой щеткой сметаю с него пыль, потом аккуратно зашиваю едва заметную прореху на рукаве.

Слышу, как Лулу таскает на кухню грязную посуду с обеденного стола, но не предлагаю ей свою помощь — мне даже думать не хочется о том, чтобы снова появиться в парадной части дома. К тому же камзол еще не полностью приведен в порядок — на другом рукаве заметно жирное пятнышко. Можно попробовать вывести его соленой водой.

Именно этим я и собираюсь заняться, когда дверь в комнату открывается. Сначала я думаю, что это Лулу, и вздрагиваю, когда вижу на пороге мадам Марбо.

Она видит в моих руках камзол и одобрительно кивает. А потом спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Изабель, ваша милость!

Ее губы кривятся в усмешке:

— Это же надо такое придумать — Изабель! Для служанки это слишком громкое имя.

Она даже не понимает, что эти слова унижают и меня, и ее саму. Но то, что она произносит после этого, заставляет меня забыть о ее предыдущих словах.

— Мне нужно, чтобы ты испортила этот камзол!

Глава 19. Сделка

— Простите, ваша милость, я вас не понимаю, — я смотрю на хозяйку с удивлением.

По ее лицу пробегает тень недовольства.

— Я хочу, чтобы ты испортила камзол его сиятельства! — чуть громче повторяет она. — Что тут может быть непонятного?

Теперь мне всё предельно ясно — она рассчитывает, что это заставит гостя задержаться в их доме как минимум на несколько дней. Мне становится смешно. Неужели она надеется, что это сподвигнет его проявить к ее дочери больше внимания? Да он может хоть месяц просидеть в этом доме безвылазно и при этом ничего не почувствовать к девице, которую ему так усердно сватают!

Мадам замечает улыбку на моих губах и хмурится еще сильней.

— Так ты сделаешь, что я тебе велю?

Но я мотаю головой. Мне совсем не хочется еще больше злить де Сореля. Он и так имеет причину на меня гневаться, так зачем же добавлять еще одну?

— Простите, ваша милость, но как же можно намеренно испортить такой красивый камзол? Он стоит больших денег.

— Это не твоего ума дело! — рявкает она.

Но я не намерена с ней соглашаться.

— Простите, ваша милость, но если я испорчу одежду его сиятельства, то и платить за нее придется мне.

Тут она понимает, что меня волнует исключительно финансовая, а отнюдь не этическая сторона вопроса, и усмехается:

— Не беспокойся об этом. Платить тебе не придется. А если его сиятельство рассердится и назовет тебя дурой и неумехой, то ничего страшного не случится. Просто не будешь после этого показываться ему на глаза, вот и всё. А еще лучше посидишь дома те дни, что его сиятельство у нас гостит.

— Но как же, ваша милость, — возражаю я, — вы же не заплатите мне за то, что я стану сидеть дома! А я нанялась к вам на работу всего на неделю!

Ее интерес на самом деле вполне согласуется с моим собственным. Я и сама предпочла бы не показываться графу на глаза. Но мне нужны деньги, и бросать работу просто так я не намерена.

— Заплачу, — говорит она. — Я выплачу тебе жалованье за эту неделю. И еще добавлю сверху.

Ну что же, для меня это отличное предложение. Правда, камзола мне всё же жаль.

— Мы будем сидеть в гостиной, — инструктирует меня хозяйка. — Ты придешь и повинишься, что испортила камзол. Скажешь, в комнате было темно, и ты решила зажечь лампу. Стала наливать в нее масло и расплескала его на камзол. И не вздумай сказать ничего лишнего!

— Господин граф станет гневаться, — вздыхаю я. — А то еще и распустит руки.

Но мадам Марбо только фыркает в ответ:

— Его сиятельство человек благородный и небедный. Что ему какой-то камзол? А если и скажет он тебе несколько неласковых слов, так стой молча и плачь. От тебя не убудет.

Я беру в руки бутыль с маслом, но замираю, не решаясь выполнить то, о чём она меня просит. И тогда хозяйка делает это сама. Она выхватывает у меня бутыль и щедро льет масло на лежащий на столе камзол. Жирное пятно расплывается на синей ткани, и от этой картины я содрогаюсь.

— Придешь в гостиную через четверть часа, — бросает хозяйка. — И на колени перед графом бросишься!

Она выходит из комнаты, а я без сил опускаюсь на стул. И почему она вздумала поручить это именно мне? Не подумает ли де Сорель, что я сделала это намеренно? Каждая встреча со мной приносит ему какой-то ущерб.

Но идти на попятную поздно, и через четверть часа, как и было велено, я появляюсь в уютной гостиной. Мадам Марбо сидит в кресле, а ее дочь и граф — на диване. Когда я открываю дверь, я еще слышу их смех, но стоит мне переступить порог, как улыбки сбегают с их губ.

В руках я держу камзол, и де Сорель говорит:

— Если вы привели его в порядок, то отнесите его в мою комнату.

— Простите, ваше сиятельство, — лепечу я, низко наклонив голову, — но я испортила его. Я наливала масло в лампу и пролила его на ваш камзол.

И я разворачиваю камзол, показывая всем большое жирное пятно.

— Да как ты посмела, криворукая дура? — взвизгивает мадемуазель Марбо. — Ты хоть знаешь, сколько стоит такая вещь? Да твоего жалованья за несколько месяцев не хватит, чтобы купить такую одежду!

По моему разумению, ей следовало вести себя совсем не так. Но, кажется, она не нуждается в моих советах.

Я осторожно смотрю на графа — его лицо не выражает никаких эмоций. Я помню указание хозяйки броситься перед ним на колени, но не могу заставить себя сделать это. Только не перед ним!

А мадам Марбо торопливо говорит:

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, здесь неподалеку есть отличный портной, который за пару-тройку дней сошьет вам превосходный дорожный камзол. И поскольку этот пассаж случился в нашем доме, мы, разумеется, оплатим всё сами. А эта неумеха сегодня же получит расчет! Поди прочь!

Я не заставляю ее повторять дважды и пулей вылетаю из комнаты. Только вернувшись в каморку, перевожу дыхание. Теперь мне нужно дождаться мадам Марбо и получить свои деньги.

Хозяйка приходит через несколько минут. Похоже, ей тоже не терпится выпроводить меня из дома, пока его сиятельство не вздумал со мной поговорить.

— Вот твои деньги, — она кладет на стол с десяток серебряных монет в два су.

— Вы шутите, ваша милость? — изумляюсь я. — Это куда меньше, чем жалованье за неделю!

Она мрачнеет, но достает из мешочка еще пяток монет. Но даже на это я не согласна.

— Вы обещали, что дадите больше, мадам! — напоминаю я.

Я не угрожаю ей, но надеюсь, она понимает, что за мое молчание ей тоже придется заплатить.

— Хорошо, — резко говорит она и вместо горстки двойных су, которые сгребает обратно в кошель, кладет на стол две более крупные по размеру серебряные монеты в четверть экю. — И не смей больше появляться в этом доме!

— Разумеется, мадам! — я опускаю монеты в карман и, дождавшись, когда она выйдет из каморки, раздеваю форменную одежду и надеваю свою.

Хорошей горничной из меня, увы, не получилось.

Глава 20. Первый успех

По дороге домой я покупаю кусок соленой свинины и бобов и готовлю на ужин отличное блюдо. За ужином я рассказываю о том, как заработала сегодня половину экю, и мы с бабушками смеемся над матримониальным планами мадам Марбо. А когда к нам в гости после работы заглядывает Лулу, то мы узнаем и продолжение этой истории.

— Его сиятельство заявил, что обойдется и без нового камзола. Кажется, он готов купить любой готовый, который подойдет ему по размеру, только бы поскорей отправиться в столицу. Но хозяйка и слышать об этом не хочет. Весь ужин она убеждала его, что такому важному господину и в дороге надлежит выглядеть соответственно.

— А что же ее дочка? — улыбается Клодет. — Пришлась ли она по сердцу его сиятельству?

— Вот уж нет! — хмыкает Лулу. — Она, конечно, хорошенькая, но в Париже-то, поди, таких полным-полно. А он мужчина видный, ему и жена нужна под стать. Но мадам Марбо сдаваться не намерена. Она сказала, что если понадобится, то они с Барбарой поедут и в столицу.

А когда я выхожу на улицу ее проводить, она берет меня под руку и тихо говорит:

— А ее сиятельство про тебя спрашивал!

— Что? — меня бросает в дрожь. — У кого спрашивал? У мадам Марбо?

Лулу хохочет:

— Да нет, конечно! У меня спрашивал, когда я развешивала во дворе белье. А он вышел проведать свою лошадь. Он спросил, не знаю ли я, где он может найти ту горничную, что испортила его камзол.

— Ох, Лулу! Но это совсем не смешно! Мадам Марбо заплатила мне за это всего две серебряные монеты. А что, если он вздумает потребовать с меня полную стоимость камзола? Разве я смогу доказать, что сделала это по ее указке?

Мне и в самом деле становится не по себе. В теле Изабель я только несколько месяцев, но за это время прекрасно сумела понять, насколько бесправны здесь простые люди. И мое слово против слова мадам Марбо не будет стоить ничего.

Но Лулу мотает головой:

— Да нет же, Белла, мне вовсе не показалось, что он рассержен и жаждет мести. И мне подумалось, что дело вовсе не в камзоле. Ты ему просто понравилась!

— Вот еще глупости! — возражаю я.

— А хочешь, я скажу ему, где ты живешь, и мы узнаем, что ему нужно? — подтрунивает надо мной подруга.

— Не вздумай! — пугаюсь я.

Еще одна встреча с графом мне совсем ни к чему. Я и так задолжала ему слишком много. И я прошу Лулу сообщить мне, когда его сиятельство уедет из города. А до тех пор я постараюсь вовсе не выходить из дома.

На следующее утро мы с бабушкой снова принимаемся за еще не обработанную шерсть. Я беру в руки щетки-чесалки, а она — веретено. Я даже не знаю, зачем мы это делаем, ведь месье Мерлен мне так и не ответил. Но даже если он не сумеет продать мой платок и не даст мне новых заказов, я не намерена бросать вязание. Нравится ему это или не нравится, но если это ремесло окажется способно принести нам хоть какие-то деньги, то я хочу им заниматься.

И когда раздается стук в дверь, я так и выхожу ее открывать — с чесалками в руках. А когда вижу на пороге месье Мерлена, то едва не роняю их.

— Доброе утро! — хмуро басит глава гильдии.

Выглядит он так, словно его кто-то заставил прийти сюда, и он всем своим видом старается показать, как ему этого не хотелось.

— Доброе утро, месье Мерлен! — сердце мое замирает от предвкушения того, что он может мне сообщить. — Прошу вас, проходите!

Он переступает через порог, но в ответ на приглашение пройти в комнаты мотает головой.

— Некогда мне. Я ведь чего зашел — платок я твой продал. Один наш заказчик пришел к нам в мастерскую вместе с супругой. У него ноги больные, он шерстяные чулки покупал. А она возьми да и заговори про боли в пояснице. Вот я ей платок и предложил. И уж больно он ей приглянулся, — он достает из кармана тряпочный мешочек и протягивает его мне. — Тут два с половиной ливра. Это больше, чем я ожидал получить.

Я расплываюсь в улыбке, а потом спохватываюсь и торопливо говорю:

— Надеюсь, вы взяли часть денег себе, месье? Тот процент, что получает гильдия?

Его густые брови сурово сходятся над переносицей:

— Уж не надеетесь ли вы, мадемуазель, что это дает вам право войти в нашу гильдию? Да ничего подобного! Среди нас женщин не было и не будет!

Мне ужасно обидно это слышать. Быть может, я и уступаю их лучшим мастерам в умении вязать чулки, но в вязании других предметов одежды многим из них наверняка могу дать фору. И то, что они отказывают в возможности работать с ними лишь потому, что я — женщина, кажется мне диким бредом.

Но я понимаю — нравы здесь совсем другие. А в чужой монастырь, как известно, со своим уставом лучше не соваться. Поэтому я сдерживаю свой гнев.

— Простите, сударь, о членстве в гильдии я не смею и помышлять. Но это вовсе не отменяет того, что часть этого дохода должна была остаться у вас — ведь без вас я не сумела бы продать платок. И быть может, вы согласитесь взять на продажу и еще какие-то вещи? Те, которые ваши мастера не умеют вязать?

Но этот ход тоже оказывается ошибкой. Потому что в течение следующей четверти часа он сердито рассказывает мне о том, что его мастера и подмастерья куда опытнее, чем я. А некоторые из них в поисках новых знаний и вовсе прошли пол-Европы и в каждом городе, где останавливались, сумели чему-то научиться.

— Я вовсе не хотела вас обидеть, сударь, — вздыхаю я, уже не зная, с какого бока к нему подойти. — Но, может быть, всё-таки есть что-то, за что эти уважаемые люди просто не хотят браться?

А вот тут он вдруг кивает.

— Да! Такое дело есть!

Глава 21. Узоры

Я замираю, боясь поверить в то, что он сказал. Неужели, он в самом деле даст мне работу? Интересно, что я должна буду связать? Что-то дамское?

Но он вдруг спрашивает меня совсем о другом.

— Вы умеете писать, мадемуазель?

Я растерянно киваю. Мне не понятно, как это связано с основной темой беседы.

— А рисовать?

Я снова киваю.

— Дело в том, мадемуазель, что у нас в гильдии собрано большое количество узоров для вязания, и мы задумались о том, чтобы сделать из этого что-то вроде книги, которой могли бы пользоваться все члены гильдии. Но поскольку каждый мастер в этих узорах использовал свои обозначения петель, нужно привести всё это к чему-то единому.

Это не совсем то, на что я рассчитывала, но это тоже работа. Правда, я не спешу соглашаться.

— Это сложная работа, месье, — осторожно говорю я. — И какую же цену вы готовы за нее заплатить?

— Разумеется, сложная, мадемуазель, — важно соглашается он. — А цена будет зависеть от того, как вы себя покажете. Для начала можете взять всего несколько узоров и перенести их на хорошую бумагу. И если мне понравится, как вы это сделаете, я назначу хорошую цену.

— А бумага, чернила и перья, месье? — сразу уточняю я.

Всё это стоит тут безумно дорого, и тратить на это собственные деньги мне совсем не хочется. Да и времени на то, чтобы нарисовать нужные месье Мерлену картинки, мне придется потратить немало — рисовать чернилами я еще не пробовала. А ведь такие рисунки требуют серьезной детализации.

— Это мы купим, мадемуазель, — говорит мастер. — Но использовать их вы должны будете весьма экономно.

Я сразу думаю о кляксах, которые наверняка посажу на бумагу. Но если я откажусь сейчас от этой работы, то путь в гильдию будет для меня закрыт. А так месье Мерлен, возможно, привыкнет ко мне и впоследствии окажется сговорчивей.

— Я тоже знаю много узоров для вязки и спицами, и крючком, — замечаю я.

— Вот как? — не слишком заинтересованно откликается гость. — Ну, что же, если вы покажете мне их, я решу, можно ли будет включить их в книгу.

Но совсем не то, что мне нужно. С какой стати я буду отдавать им свои узоры, если они воротят от меня нос?

— Может быть, сначала я покажу вам их в каких-нибудь вещах? — спрашиваю я. — Хотите, я свяжу красивую теплую кофту для дамы? Или красивую одежду для малыша?

На последнее предложение он всё-таки не говорит «нет».

— Да, — признает он, — иногда заказчики спрашивают у нас о детской одежде. Но у моих мастеров слишком крупные руки для таких вещиц.

Я едва не хлопаю в ладоши. Это уже кое-что!

— Буду ждать вас послезавтра утром, мадемуазель, в нашей мастерской, — он разворачивается к выходу. — Вы же понимаете, что дать вам наши рисунки для работы дома я не могу.

— А почему не завтра? — удивляюсь я.

— Завтра — воскресенье, мадемуазель, — теперь он снова смотрит на меня — уже с подозрением. — Разве вы не пойдете на мессу? Надеюсь, вы не гугеноты?

Я отрицательно мотаю головой. Правда, я и не католичка, но об этом он меня не спрашивает.

Закрываю за ним дверь, и только тогда понимаю, что на самом деле его предложение не такое уж и заманчивое.

Если работать мне придется прямо в мастерской, то вероятность клякс и прочих ляпов резко возрастает. Я еще не очень лажу со здешними писчими принадлежностями. И писать, и рисовать я привыкла совсем другими предметами. Наверно, придется потратить несколько су на бумагу и чернила, чтобы попрактиковаться с ними дома.

Есть и еще одна проблема — те шерстяные нитки, что я использовала для вязания платка, решительно не подходят для детской одежды. Для нее нужна более мягкая шерсть. А эта будет немилосердно щекотать и вызовет раздражение на нежной коже.

А если купить на рынке что-то вроде кашемира, то одежда окажется слишком дорогой, и от ее продажи я не получу никакой прибыли.

От размышлений меня отвлекает голос бабушки:

— Мы и в самом деле должны пойти завтра на мессу. Не хватало еще, чтобы нас и в самом деле приняли за гугенотов!

Все мои знания о католиках и гугенотах того времени основаны исключительно на книгах Дюма. О, как я зачитывалась когда-то «Королевой Марго» и «Графиней де Монсоро»! Но если бы я знала тогда, что эти знания могут мне пригодиться, я постаралась бы проштудировать и более достоверные источники.

Варфоломеевская ночь уже прошла, и на большей части территории Франции права гугенотов были ограничены. А ревностные католики так люто ненавидели своих противников, что лучше было и в самом деле не давать им поводов для подозрений.

Поэтому на следующее утро мы отправляемся в собор Святого Трофима на мессу вместе с Лулу и семейством Турнье. Во время службы я стараюсь быть очень внимательной и делать всё то же, что делает Лулу. Слушаю священника, пытаюсь запомнить тексты молитв, что прихожане знают наизусть. И всё равно иногда отвлекаюсь и читаю молитвы на своем привычном языке — русском. И осенять себя крестным знамением мне хочется именно по православному. Поэтому приходится контролировать каждый жест.

И расслабляюсь я, только когда выхожу на улицу. И тут же слышу:

— Сегодня прекрасный день! Не правда ли, мадемуазель?

Граф де Сорель! Ну, почему ему вздумалось прийти именно в этот храм?

Глава 22. Кляксы

Я вздрагиваю, но нахожу в себе силы посмотреть на его сиятельство. И даже пытаюсь улыбнуться.

— Вам очень идет ваш новый камзол, сударь!

Не знаю, как он сумел так быстро им обзавестись. Быть может, у портного нашелся готовый, который пришелся графу впору. Или второй камзол был среди вещей, которые он взял в дорогу. Но и в том, и в другом случае план мадам Марбо явно провалился.

— Благодарю вас, мадемуазель, но старый нравился мне куда больше.

Я чувствую, что краснею, но надеюсь, что прямо здесь, перед храмом, он не станет требовать компенсации. Здесь слишком много народа.

— Кто этот блестящий молодой человек, дорогая? — возникает рядом со мной Клодет.

Она прищуривается, стараясь разглядеть его лицо во всех мелочах. Она прекрасная физиономистка, в ее профессии это важно.

— Это тот самый граф, что останавливался в старом замке в нашем Лардане, — поясняю я.

Теперь старая гадалка заинтересована еще больше. И де Сорель заметно смущается под ее взглядом. Этот взгляд способен выдержать не каждый.

— Вот как? — хмыкает она. — Местные говорили, что вы искали там клад.

Клад? Значит, я тогда не ошиблась?

— Но ведь этот замок принадлежит не вам, сударь! — продолжает Клодет. — По какому праву вы там находились?

Она чересчур прямолинейна, и в ответном взгляде его сиятельства вспыхивает негодование. Должно быть, еще никто и никогда не устраивал ему таких допросов.

— Это замок моего дяди герцога Альвена, — в голосе графа звучит металл.

— Так вы племянник его светлости? — сразу меняет тон Клодет.

Теперь она смотрит на собеседника с еще большей заинтересованностью. А потом косится еще и на меня. Я знаю, о чём она думает, и в этот момент я мечтаю только о том, чтобы она не спросила, не станет ли однажды граф де Сорель наследником своего дяди. А в том, что она может это спросить, я ничуть не сомневаюсь.

Но наш разговор прерывает появление еще одной особы.

— Ваше сиятельство! Я потеряла вас в толпе!

Лицо Барбары Марбо — сначала такое милое и улыбающееся — меняется в то же мгновение, как она видит меня.

— Надеюсь, мадемуазель, вы пришли, чтобы еще раз извиниться перед его сиятельством? — требовательно спрашивает она.

— Именно это она и сделала, дорогая Барбара, — отвечает за меня граф и предлагает мадемуазель Марбо опереться на свою руку.

Девушка охотно делает это, а потом, гневно фыркнув, удаляется со своим кавалером. А мы с бабушкой и Клодет еще какое-то время смотрим им вслед.

— Уверена, у герцога Альвена нет сыновей, — задумчиво говорит Клодет. — И уж, конечно, Белла, вы снова встретились с этим милейшим графом отнюдь не случайно.

И она несколько раз кивает, чтобы придать своим словам еще больший вес. Но бабушка только хмыкает, потом берет ее под руку и ведет прочь.

А я иду не домой, а в маленькую лавку писчих принадлежностей, что находится на соседней улице. В воскресенье лавка закрыта, но я уговариваю ее хозяина продать мне десяток листов бумаги, несколько остро отточенных гусиных перьев и баночку чернил.

И со всем этим богатством (а я потратила на него изрядную часть того, что получила от месье Мерлена) я уединяюсь в своей комнате. Я уже писала письма отцу из Лардана, но тогда от меня не требовалось ни чистоты, ни красоты письма. Сколько бы клякс я тогда ни посадила, никто бы меня за это не упрекнул.

Но рисунки и описания для книги гильдии вязальщиков — совсем другое дело. Тут требовалось проявить подлинное мастерство, а именно его у меня пока нет.

Я обмакиваю перо, но стоит мне поднести его к бумаге, как с кончика срывается капелька чернил, и по бумаге расплывается темное пятно. Ах, какая же я неловкая!

Но я пробую снова и снова и к вечеру оказываюсь в состоянии написать несколько строк, не испачкав листок. Правда, пальцы мои уже измазаны чернилами и передник, который я догадалась надеть, тоже. Бабушка зовет меня ужинать и укоризненно качает головой, глядя на мои испачканные руки.

После ужина я снова готова сесть за упражнения, но в доме уже темно, а свечи слишком дороги, чтобы тратить их на такое занятие. Поэтому я ложусь спать, уже заранее волнуясь перед походом в гильдию.

А ночью мне снится граф де Сорель — он приезжает к нам в дом делать мне предложение, а бабушка и Клодет отвергают его, говоря, чтобы он приехал тогда, когда станет герцогом. И что только не приснится от волнения!

Утром я надеваю свое лучшее платье и отправляюсь в мастерскую гильдии. На сей раз месье Мерлен встречает меня вполне приветливо. Он усаживает меня за большой стол, на котором уже разложены несколько рисунков, сделанных на уже пожелтевшей от времени бумаге.

Некоторые рисунки дополнены описаниями, и понять их не так уж сложно. Другие же представляют собой набор каких-то странных символов, которые нарисовавший их вязальщик не потрудился расшифровать. И символы на всех рисунках действительно разные.

— У вас есть какие-то пожелания к обозначению разных типов петель? — спрашиваю я у месье Мерлена.

Но он качает головой. Нет, ему всё равно, как я их обозначу. Главное, чтобы это были единые обозначения по всей книге.

— Я выпишу обозначения на отдельный листок, — говорю я.

Я решаю использовать те символы, к которым привыкла сама: вертикальная палочка — лицевая петля, горизонтальная — изнаночная.

Когда я берусь за перо и чернила, месье Мерлен продолжает стоять у стола. Ему и в голову не приходит, что его присутствие может меня смущать, а сказать ему это я не решаюсь. А когда я ставлю первую кляксу, лицо его багровеет.

— Я всё переделаю, сударь! — лепечу я.

— Разумеется, мадемуазель, — строго говорит он, — а стоимость испорченных материалов я вычту из вашего вознаграждения.

Мне ужасно обидно, но я виновата сама. Я взялась за работу, выполнить которую пока не способна. Но я обязательно этому научусь!

Глава 23. Я — вязальщица!

На следующий день рисунки начинают получаться у меня уже куда лучше. Я уже держу под рукой черновик, которого касаюсь кончиком пера после того, как макаю его в чернильницу. Это позволяет избежать клякс.

Когда я пользовалась привычными шариковыми или гелевыми ручками, я не особо задумывалась о том, как писали когда-то птичьими перьями. И была уверена, что это ужасно неудобно, зато эту писчую принадлежность можно легко найти в любом курятнике.

Но оказывается, что это не так. Во-первых, куриные перья для письма не очень подходят. Нужны именно гусиные, на крайний случай — вороньи или индюшиные. И выдернув перо из крыла птицы, ты отнюдь не получишь сразу пригодный к использованию инструмент. Оно должно просохнуть и затвердеть. А потом его нужно очистить от сердцевины и внешней оболочки и сделать ровный надрез, по которому и будут стекать чернила. И наконец, нужно срезать кончик пера острым ножиком так, чтобы надрез оказался прямо посредине острой части. А потом в идеале еще и закалить этот кончик в горячем песке.

Словом, процесс подготовки перьев оказывается столь сложным, что я прихожу к однозначному выводу — их лучше покупать, чем делать самой.

Работа в мастерской начинается ранним утром и заканчивается ближе к вечеру. В первый день мое появление здесь вызвало недовольство некоторых мастеров, но уже на следующий день они воспринимают мой приход почти спокойно. Я стараюсь тихонько сидеть за столом и никому не мешать.

А еще я украдкой наблюдаю за их работой. Некоторые из них вяжут чулки с поразительной скоростью — спицы так и летают в их руках. Мне это кажется почти что волшебством — в первый день я провела целый час, неотрывно наблюдая за работой одного такого мастера. Он ни разу не ошибся и не отвлекся, и выходившее из-под его рук вязаное полотно было красивым и ровным.

Теперь я понимаю, что мое мастерство слишком далеко от идеала. И что вздумай они всё-таки принять меня в гильдию, они взяли бы меня только на роль подмастерья, а то и ученика.

Но зато я знаю много новых узоров и для вязания крючком, и для вязания спицами. И я люблю придумывать новые. Но ни месье Мерлена, ни его мастеров это совсем не интересует. Они консерваторы, и всё новое просто не хотят воспринимать.

Хотя когда я, разобравшись со старыми рисунками, перенесла их на новую бумагу и предложила главе гильдии добавить к рисункам и кое-что из того, что знала сама, он не отказался.

Возвращаясь домой из мастерской, я принимаюсь уже за другую работу и вяжу одежду для малышей. Я не могу упустить эту возможность. Пока месье Мерлен готов брать у меня такие вещи, нужно этим пользоваться.

По моему заказу бабушка прядет особо мягкую нить из самого чистого пуха. За каждый вечер я стараюсь что-то связать — чепчик, теплую кофточку, пинетки. Это вполне привычные для этого времени вещи. Но потом не удерживаюсь и всё-таки вяжу то, что здесь еще вряд ли кто-то видел — очень красивый комбинезончик. Он еще лучше смотрелся бы, если бы был связан из цветных нитей. Но даже в таком простом варианте он мне нравится. А уж какой он теплый и удобный!

Но мастера гильдии оказываются не способны оценить этот шедевр. Правда, месье Мерлен соглашается показать связанные мною вещицы одной из своих покупательниц, у хозяйки которой как раз недавно родился ребенок. Но он полон сомнений, а с таким настроем он вряд ли сможет их продать.

К счастью, эта покупательница приходит именно тогда, когда в мастерской нахожусь и я сама. Она забирает чулки, которые заказывал ее хозяин. А месье Мерлен предлагает ей посмотреть еще и одежду для малыша — правда, только чепчик, кофточку и пинетки. Кажется, они приходятся ей по нраву, но поскольку она всего лишь служанка, решение принимать будет не она, а хозяйка.

Месье Мерлен охотно разрешает ей сносить товар домой на показ и примерку. Про комбинезон он словно забывает. И вот тогда-то я и решаю вмешаться.

— А может быть, сударыня, вы покажете хозяйке еще и это? — я подскакиваю к ней с комбинезоном в руках и коротко рассказываю ей о том, чем он удобен.

Она слушает внимательно, улыбается, кивает и, конечно, берет с собой и этот товар. Но когда она уходит, месье Мерлен указывает мне на мое место.

— В следующий раз не вздумайте подходить к покупателям, мадемуазель Камю! — строго говорит он под одобрительные кивки других мастеров. — Это не ваше дело! И неужели вы думаете, что ваша болтовня поможет вам продать то, что никому не нужно?

В рекламе он явно не силен. Но спорить с ним бесполезно, и я возвращаюсь к рисункам.

А на следующий день эта покупательница приносит за товар деньги. И говорит, что особенно хозяйке понравился именно комбинезон.

В конце рабочего дня месье Мерлен передает мне вырученные за детские вещи деньги, оставив себе положенный процент. При этом он хмур и не слишком доволен. Мне кажется, куда больше он обрадовался бы, если бы связанные мною вещи так никто бы и не купил.

Понять это мне сложно. Он привык к традиционному ведению дела, и любое отклонение воспринимает как личное оскорбление. И при этом он не понимает или не хочет понимать того, что дело, которое он возглавляет, совсем не развивается. Они давно могли бы расширить гильдию и зарабатывать куда больше. Но они боятся что-то менять.

К концу недели я доделываю порученную мне работу — переношу на хорошую бумагу все старые рисунки и добавляю к ним несколько своих. Составляю отдельный список с расшифровкой использованных в схемах символов. Просушиваю все листы и аккуратно складываю их в кожаную папку.

Я вижу, что месье Мерлен доволен, но всё-таки он скупится на похвалу. Просто кивает и отдает мне деньги. Денег оказывается меньше, чем я ожидала — даже если учесть несколько испорченных листов бумаги. Впрочем, тут я виновата сама — я изначально не оговорила цену. Но я еще надеюсь, что эта неделя работы в мастерской позволит мне сделать шаг в сторону членства в гильдии.

Но я ошибаюсь и в этом.

— Нет, мадемуазель, — качает головой месье Мерлен, когда я спрашиваю его, могу ли я принести на следующей неделе новые детские вещи.

— Но почему? — удивляюсь я. — Вы же видели — их охотно купили!

— Это не имеет никакого значения, мадемуазель, — вздыхает он. — В нашей гильдии всегда работали только мужчины, и мы не намерены нарушать традицию. Вязание — не женское ремесло. И никто из наших мастеров не готов пустить вас на нашу территорию. И я надеюсь, вы понимаете, что продавать связанные вами вещи на рынке, не будучи членом гильдии, вы тоже не можете.

— Но это жестоко, месье! — шепчу я.

— Займитесь чем-то другим, мадемуазель, — он всё-таки отводит взгляд.

Я выхожу из мастерской и медленно иду по улице Вязальщиков, уже не сдерживая слёз.

Глава 24. Дружба

Мне ужасно обидно. На схемы для вязания я потратила целую неделю. И мало того, что заработок оказался меньше, чем я ожидала, так меня еще и почти вышвырнули из мастерской, как только я завершила работу. А ведь я надеялась, что когда месье Мерлен увидит, какая я старательная и как хорошо я вяжу, он оттает и согласится пусть не принять меня в члены гильдии, но хотя бы продавать мой товар.

Да если бы я могла продавать вязаные вещи сама, я бы прекрасно обошлась без гильдии. Но эти драконовские правила, запрещающие заниматься определенным ремеслом всем тем, кто не входил в соответствующий профессиональный союз, напрочь рушили основы конкуренции.

А ведь я, по сути, не умела ничего другого. И в роли горничной, которую тоже попробовала недавно, я себя уже не представляла. Чтобы идти в служанки, нужно было четко понимать, что общество делится на дворян и простолюдинов, и признавать, что дворяне стоят на ступеньку выше. А мне, родившейся совсем в другое время, сделать это было слишком трудно.

— Что, так и не взяли? — Лулу встречается мне по пути и сразу понимает, что месье Мерлен своего решения так и не переменил.

Я качаю головой.

— Ох! — подруга берет меня под руку. — Ну, ничего, мы что-нибудь придумаем. Я поспрашиваю, не требуется ли кому-то горничная. Ты же прекрасно справлялась с этой работой, пока мадам Марбо не вздумалось испортить одежду его сиятельства. Кстати, как ни странно, но граф и в самом деле задержался в Арле, так что усилия моей хозяйки не пропали втуне.

— Что? — не сразу понимаю я. — Де Сорель не уехал в Париж?

— Ага, — подтверждает Лулу. — Он получил какое-то письмо от своего дяди и передумал ехать. Мадемуазель Барбара просто светится от радости, хотя по моему разумению, останься он тут хоть на целый месяц, ничего не изменится, и он всё равно не проникнется к ней нежными чувствами.

Ей кажется это просто забавным, а вот меня заставляет задуматься. Но и сидеть дома безвылазно из-за того, что граф остался в Арле, я тоже не могу. И потому когда Лулу и Камиль приглашают меня побывать на ярмарке, что открылась в Амфитеатре, я охотно соглашаюсь. Уж там-то я вряд ли встречу его сиятельство — такие простые и шумные развлечения явно не по вкусу благородным господам.

А вот мы с удовольствием смотрим кукольный спектакль, который разыгрывают бродячие артисты и лакомимся фруктами и леденцами.

Потом Камиль предлагает покататься на карусели.

— Вот уж нет! — хохочет Лулу. — У меня сразу начнет кружиться голова. Я лучше посмотрю на фокусника.

И мы идем к карусели вдвоем. Это удовольствие стоит несколько денье, но мой спутник не позволяет мне заплатить за себя самой. Я сажусь на оленя, а Камиль — на лошадь. Неподалеку играет шарманка, а день светлый, солнечный, каким и должен быть в праздник урожая.

Я думаю о том, как будет здорово, когда вечером мы втроем — я, Камиль и Лулу — пойдем смотреть на фейерверки. Здесь я еще не видела ничего подобного (впрочем, как и мои друзья) — только Матис Турнье рассказывал, как он наблюдал за таким во время своей единственной поездки в столицу. По его словам, ночь расцвечивается тысячами огней — словно на небе появляется множество разноцветных солнц.

Мы как раз проплываем мимо шарманщика, когда Камиль вдруг спрашивает:

— Белла, ты выйдешь за меня замуж?

Он бросает на меня взгляд преданной собаки, а я впервые в жизни не знаю, что сказать.

Карусель перестает крутиться, и мы спускаемся на землю и пробираемся сквозь толпу. Я спотыкаюсь, и Камиль заботливо подхватывает меня под локоть.

— Тебя укачало, да? Мы катались слишком долго.

Он не понимает, что дело совсем не в этом. Наш маленький мир на улице Вязальщиков — прежний, к которому я уже успела привыкнуть, — рухнул пять минут назад. Мир, в котором он, Камиль, был товарищем, другом, да почти братом!

Я осознала, что нравлюсь ему с нашей самой первой встречи. Вернее, ему всегда нравилась настоящая Изабель Камю — наверно, с самого детства. И я боялась, что однажды случится именно то, что случилось сегодня. И даже пыталась это предотвратить. Мне казалось, я ясно давала ему понять, что между нами не может быть ничего большего. Что в мире вообще нет ничего большего и лучшего, чем настоящая дружба. Такая дружба, какая была у нас.

Он выводит меня к лавке со сладкими пирогами, где нас уже дожидается Лулу. Подруга облизывает испачканные вишневым вареньем губы и ухитряется при этом широко улыбаться.

— Знали бы вы, какие фокусы я сейчас видела! Говорят, вечером будет еще одно представление. Вам непременно нужно на нём побывать!

Она замечает наши напряженные лица, и улыбка сбегает с ее ярких пухлых губ.

— Что-то случилось?

Камиль, как обычно, не считает нужным что-либо скрывать:

— Я сделал Изабель предложение.

Лулу охает и застывает — только взгляд ее перескакивает с Камиля на меня и обратно. Лишь через пару минут она снова обретает дар речи:

— И что ты ответила, Белла?

Я теряюсь, и за меня всё говорит Камиль:

— Ничего. Она не ответила ничего, Лулу!

В голосе его звучит горечь.

Конечно, он всё понимает — милый, добрый, благородный Камиль. И мне жаль, что своим безмолвным отказом я причинила ему боль. Но было бы гораздо хуже, если бы я приняла его предложение из жалости или благодарности за то, что он для нас с бабушкой делал.

— Ох, Ками! — Лулу берет его за руку, заглядывает в глаза. — Но зачем? Зачем ты сделал это? Ты же знал! Ты знал, что она откажет тебе!

В мою сторону она теперь и не смотрит. Ее заботит только он, Камиль. И это тоже не становится для меня сюрпризом. Что он ей дорог по-особому, я тоже уже догадалась. Она много лет любит его безответно — так же, как он Изабель.

— Ты же знал, — она уже почти кричит, — она мечтает, что будет жить во дворце — с тех самых пор, как ей сказала это гадалка. Мы не ровня ей, будущей герцогине!

Слово «герцогиня» она произносит с таким презрением, что я вздрагиваю. Я не знаю, как настоящая Изабель относилась к предсказанию Клодет, но разве на моё отношение к Лулу и Камилю это хоть как-то влияло? И отказала я ему вовсе не потому, что мечтала о герцоге.

Лулу всё-таки поворачивается ко мне, и во взгляде ее столько ненависти, что я понимаю — друзей у меня, кажется, больше нет.

Глава 25. Предложение

Иду с ярмарки и чувствую себя ужасно одинокой. Этот город чужой для меня, и мне трудно привыкнуть к тому укладу, который кажется мне слишком неправильным, чтобы я могла его принять. Слишком грязные улицы. Слишком неустроенный быт. Слишком несправедливое расслоение общества, где одни по праву рождения изначально выше других.

Я сильно скучаю по привычной обстановке — благоустроенной квартире, транспортной инфраструктуре, интернету. Здесь этого не будет еще как минимум четыре сотни лет. И любые новшества воспринимаются в штыки. Хотя о каких штыках я говорю? Их ведь еще тоже не придумали.

И с медициной здесь тоже большие проблемы. Врачи мало чем отличаются от знахарей, и их услуги стоят баснословных денег. А население имеет слишком смутное представление о гигиене. Поэтому многие к тридцати годам уже похожи на стариков. А здоровые зубы тут — что-то из области фантастики.

Конечно, если бы я родилась в этом времени, я бы всё воспринимала по-другому. Но у меня есть, с чем сравнивать. И сравнение это явно не в пользу шестнадцатого века.

До этого дня меня еще согревала дружба с Лулу и Камилем. Ведь это так важно знать, что рядом есть люди, готовые выслушать и поддержать. А теперь у меня остались только бабушка и Клодет.

Но нет, я не сердилась ни на Лулу, ни на Камиля. Возможно, однажды они поймут, что никто не может нести ответственность за чужие мечты.

Когда я выхожу на улицу Вязальщиков, то вздрагиваю от неожиданности. К перилам крыльца нашего дома привязана лошадь. И эта лошадь слишком хороша для того, чтобы принадлежать кому-то из обитателей нашей улицы. Более того — она мне знакома. И когда я осознаю это, я хочу повернуть назад.

Но раз де Сорель уже узнал, где я живу, то что помешает ему приехать ко мне домой в другое время? И я, дрожа от страха, поднимаюсь по ступенькам крыльца.

— Белла? — слышу бабушкин голос из кухни. — А к тебе приехал молодой господин. Сказал, что ему нужно с тобой поговорить.

Граф поднимается при моем появлении и наклоняет голову.

— Здравствуйте! — говорю я.

Если он хочет повторить свое непристойное предложение, то зачем он вошел в наш дом? Не лучше ли было дождаться меня на улице? Или он настолько самоуверен, что готов произнести те же слова даже в присутствии моей семьи?

А может быть, он будет угрожать, что обратится в суд, чтобы с требовать с меня и тот экю, и стоимость камзола? И что уже он успел сказать бабушке?

Я смотрю то на Дезире, то на гостя и молчу.

— Ну, что же ты застыла на пороге? — удивляется бабушка. — Проходи! А я не буду вам мешать.

Нет, похоже, он ничего ей не сказал. Иначе она не была бы так спокойна.

Бабушка уходит в свою спальню и наверняка берет веретено. Она не из тех, кто станет подслушивать. Вот если бы дома была Клодет…

— Что вам угодно, ваше сиятельство? — спрашиваю я, усаживаясь за стол. — Я помню, что я должна вам экю, но…

Я не должна говорить, что идея аферы с камзолом принадлежит не мне, но если он станет требовать плату, то мне придется это сделать. Наверно, если собрать все деньги, которые у нас есть, то мы сможем наскрести этот экю. Но если я выдам мадам Марбо, то придется вернуть деньги и ей. Какой-то замкнутый круг.

Но он не дает мне договорить.

— Я тоже помню про тот экю, мадемуазель. Но сейчас я приехал не за ним. Более того, я готов предложить вам гораздо больше.

Ну, что за наглец? Неужели он считает, что любая девушка из простонародья готова продать себя в обмен на несколько монет?

— Меня нельзя купить, сударь! — возмущенно говорю я, чувствуя жар на щеках.

А де Сорель в ответ высыпает на стол из мешочка целую горку золотых монет.

— Даже за столько?

Я сглатываю подступивший к горлу комок, пытаясь сосчитать, сколько лет мне нужно не выпускать из рук свои вязальные спицы, чтобы заработать такую кучу денег. И сколько всего полезного мы с бабушкой сможем купить на эти деньги! И нам с ней уже не придется голодать.

И всё-таки говорю:

— Даже за столько.

Да, я родилась не во дворце, а в лачуге, но это не значит, что я продаюсь. Пусть я простая вязальщица, но у меня есть честь, с которой я не готова расстаться без брачного обряда, как бы высокопарно это ни звучало. Ведь поступиться своей гордостью — это значит предать не только себя, но и бабушку, и Клодет.

Но он не отступает:

— А если я скажу, что в случае согласия ты будешь жить во дворце?

Сердце бешено стучит. Он что, готов на мне жениться?

Но эту мысль я отбрасываю сразу. Конечно, нет! Это только в книжках принцы или графы женятся на пастушках. А в реальной жизни они ищут себе ровню.

Значит, он всего лишь хочет сделать меня своей любовницей. Да, уже не на одну ночь, а на более продолжительный срок, но сути дела это не меняет. Наигравшись, он так же выкинет меня из своего дворца, и никакие деньги не вернут мне утраченную репутацию.

— Что вы такое говорите, сударь? — вдруг слышу я голос Клодет.

Я и не заметила, что она вернулась домой и стоит сейчас у дверей, буравя гостя тяжелым взглядом.

— За что вы предлагаете ей деньги? — Клодет говорит так громко, что из спальни выходит бабушка. — Нет, ты слышала, Дезире, что хочет этот наглец?

Теперь мы смотрим на него втроем. И если бы взгляды могли испепелять, то от графа уже осталась бы только горстка пепла.

Но, как ни странно, наш гость ничуть не смущен. И он спокойно, безо всякой дрожи в голосе говорит:

— Дамы, простите, но вы неправильно поняли меня!

— Что тут можно неправильно понять? — удивляется Клодет. — Не станете же вы говорить, что предлагаете ей выйти за вас замуж?

— Нет, не предлагаю, — честно отвечает он. — Я предлагаю ей сыграть роль, за которую готов хорошо заплатить.

— Роль? — теперь я уже совсем ничего не понимаю.

А он поднимает с полу какой-то завернутый в ткань предмет. Разворачивает его и показывает нам. Это картина в красивой дорогой раме — портрет молодой женщины.

— Мне кажется, вы на нее весьма похожи, мадемуазель!

Я присматриваюсь повнимательней. Да, у нее тоже длинные светлые волнистые волосы и голубые глаза. Но никакого другого сходства я не замечаю. Но прежде, чем я успеваю это сказать, подает голос Клодет.

— Да, что-то общее у них есть. Но кто эта дама, сударь?

— Это покойная жена герцога Лефевра, которая была одной из первых красавиц при королевском дворе. И мне нужно, чтобы мадемуазель притворилась ее дочерью!

Глава 26. Двумя месяцами ранее

Граф де Сорель

Дядя вызвал меня к себе дождливым весенним вечером. Ему и прежде случалось делать это, когда он впадал в тоску и ему требовался собеседник или партнер для карточной игры. И всё-таки этот раз был особенный. Во-первых, потому что вся записка целиком была написана рукою его светлости, хотя обычно он прибегал к услугам своего секретаря. А во-вторых, потому что в конце ее стояла приписка о том, что видеть меня он хочет безотлагательно.

Такая поспешность была странной сама по себе, ведь мой дядюшка, герцог Альвен, относился к числу тех людей, которые не любили суету и всегда и во всём предпочитали действовать вдумчиво и основательно.

Я прибыл в его особняк как раз к ужину, и он принял меня за богато накрытым столом. Он был гурманом, и ему подавали блюда, которые, должно быть, нечасто едал и сам король.

Перед его светлостью стоял наполненный темным вином бокал. И чувствовалось, что бокал этот — отнюдь не первый. Дядя взмахом руки предложил мне к нему присоединиться, но я покачал головой. Дядя может позволить себе быть нетрезвым, я же во время беседы предпочел бы сохранить ясность ума.

— Я был вчера в гостях у герцога Лефевра, — сообщил он и почему-то внимательно посмотрел на меня.

Эта новость отнюдь не показалась мне интересной. По линии своих жен они доводились друг другу родственниками, и хотя эти жены уже давно отошли в мир иной, два старых герцога поддерживали друг с другом вполне теплые отношения.

— Помнишь ли ты, Арман, что случилось с Эстель, второй женой его светлости? — вдруг спросил меня дядя.

Я кивнул.

— Да, разумеется!

Она скончалась при родах почти двадцать лет назад, и его светлость, искренне любивший ее, до сих пор оставался безутешным и так и не обзавелся новой супругой.

— Если ты помнишь, она умерла, когда отправилась в Арль, дабы навестить там свою сестру.

Я снова кивнул. Герцогиня Лефевр отправилась в поездку на позднем сроке беременности. К несчастью, до замка герцога Альвена — мужа своей сестры — она так и не добралась. Роды ее случились в дороге и оказались тяжелыми. И сама герцогиня, и ее сын умерли в тот же день.

Мне показалось странным, что дядюшка решил вспомнить о столь давней истории, и я спросил:

— Вы решили предаться воспоминаниям о прошлом, ваша светлость?

— Не я, — возразил он, — а герцог Лефевр. И надо признать, у него есть для этого некоторые основания. Недавно он получил письмо от какой-то женщины из Арля. Она написала ему, что ей стало известно, что на самом деле герцогиня Лефевр родила не мальчика, а девочку, и что этот ребенок жив.

Он снова пристально посмотрел на меня, но я в ответ лишь пожал плечами. Слишком многие люди знали о том, что герцог Лефевр до сих пор страдал от потери супруги. Его светлость был уже стар и болен. Кто-то мог просто захотеть воспользоваться этим.

— Да, понимаю тебя, — согласился дядюшка. — Я и сам уверен, что это чей-то жестокий обман. Но речь идет об огромном наследстве, Арман! Так почему бы нам не получить кусочек этого пирога?

Тут герцог Альвен сделал выразительную паузу. И я посмотрел на него с удивлением:

— Боюсь, я не понимаю вас, дядюшка! Какое отношение к этому имеем мы с вами?

— Его светлость тяжело болен, Арман! И всё, о чём он сейчас мечтает, это найти свое дитя от любимой жены! Это успокоит его и сделает счастливым. И я полагаю, что не будет ничего дурного в том, что мы поможем ему в этом.

Но я всё еще ничего не понимал.

— Простите, ваша светлость, но как мы можем найти человека, которого никогда не существовало? Эта девочка никогда не появлялась на свет!

— Но Лефевр уверен, что это не так! — возразил дядюшка. — Он верит, что она жива, и хочет ее разыскать. И ты должен найти эту девушку, Арман! И сделать так, чтобы она в тебя влюбилась! Тогда всё то, что она получит от старика Лефевра, станет твоим.

— Найти? — еще больше изумился я.

Мне показалось, что он сошел с ума.

Но герцог Альвен рассмеялся:

— Всё дело в том, кого именно искать, Арман! Твоя задача найти девушку, которая будет похожа на его пропавшую жену. А уж я сумею убедить его, что это его дочь. Мы придумаем, как это доказать.

Дядюшка был старым лисом, весьма искушенным в дворцовых интригах, и возраст ничуть не притупил его нюх.

— Герцогиня Лефевр была блондинкой и первой красавицей при королевском дворе, — прибавил он. — Я покажу тебе ее портрет. И когда ты найдешь девицу, хоть немного похожую на нее, мы обучим ее всему, что надлежит знать благородной барышне — чтобы никто не усомнился, что это она и есть.

— Но Лефевр захочет узнать, где она была всё это время, — возразил я. — А ведь у этой девушки наверняка будут родные и знакомые, и они будут знать, кто она такая на самом деле. И рано или поздно, правда выйдет наружу.

— Не беспокойся об этом, мой мальчик, — улыбнулся дядя. — Мы купим и ее, и их молчание. Всё в этом мире покупается и продается. Запомни это, Арман!

Глава 27. Доброе дело

— Простите, сударь, но я не понимаю! — говорю я. — Как можно притворяться другим человеком? И для чего вам нужен такой обман?

Да как вообще ему могла прийти в голову такая мысль? И даже если бы я вдруг согласилась на эту авантюру, из этого всё равно бы ничего не получилось! Где я и где дочь герцога? И никакое внешнее сходство не поможет мне выдать себя за благородную даму.

И как бы ни грустно было признавать, но ни в этой жизни, ни в прошлой у меня не было ни изысканных манер, ни знания светского этикета. Да любой, кто с детства вращается в высшем обществе, сразу поймет, что я — отнюдь не дворянка.

Бабушка тоже смотрит на него, насупившись. Ей чужда всякая ложь.

А вот во взгляде Клодет я замечаю странный блеск.

— Вы сказали «дочь герцога», месье? — переспрашивает она с интересом.

Ну, конечно! Как я могла подумать, что она не зацепится за этот титул? Она же всегда говорила, что Изабель Камю должна стать герцогиней. А ведь карты вовсе не утверждали, что я получу этот титул навсегда.

— Именно так, сударыня! — подтверждает граф де Сорель.

Он сразу замечает, что только в ней он обрел благодарного слушателя, и теперь, кажется, рассчитывает именно на ее поддержку. И бабушка тоже это понимает, а потому старается сразу расставить все точки над и.

— Ни в каком обмане моя внучка участвовать не станет, — заявляет она. — Нас не интересует то недоброе дело, которое вы замыслили. И скажите спасибо, что мы никому на вас не донесем. Уверена, за этим кроется что-то постыдное. А потому, сударь, будет лучше, если вы сейчас же покинете наш дом.

И она отходит в сторону, освобождая проход к дверям. Но его сиятельство не спешит этим воспользоваться.

— Позвольте мне всё объяснить вам, сударыни! — невозмутимо говорит он. — В моем предложении нет ничего постыдного. Уверен, когда вы выслушаете меня, вы сами признаете, что речь идет о деле благородном.

Бабушка недоверчиво фыркает, но Клодет дергает ее за рукав, призывая к молчанию. А граф приступает к рассказу:

— Двадцать лет назад герцог Ренард Лефевр, земли которого находятся на севере Франции в Пикардии, женился на юной и прелестной Эстель Бертье, в которую был безумно влюблен. Род его супруги уступал по знатности его собственному, зато был очень богат, и мадемуазель Бертье принесла его светлости хорошее приданое. Правда, семейство Бертье было гугенотами, но влюбленного Лефевра это не могло остановить. В то время, как может быть помнят некоторые из присутствующих, случился Амбуазский заговор, и в стране были серьезные религиозные гонения. В Париже начались волнения, и находившаяся тогда в положении герцогиня Лефевр решила, что куда спокойнее ей будет в провинции. Она отправилась в Арль к своей сестре, жене герцога Альвена.

При этом имени Клодет хмыкает, но не решается произнести ни слова, не желая прерывать столь интересное повествование.

— К сожалению, роды случились у нее, когда до дома герцога Альвена она еще не добралась. Ей пришлось обратиться к помощи первой же найденной повитухи. Но та не смогла ничего сделать — роды оказались тяжелыми, и мать, и младенец умерли в ту же ночь.

Он делает паузу, и я считаю нужным сказать:

— Какая грустная история, сударь! Но если ребенок герцогини умер при родах, то кого именно вы предлагали мне изобразить?

— Да, это был мальчик, — кивает граф, — и он действительно скончался восемнадцать лет назад. А его отец всё это время был безутешен. Как я уже сказал, он искренне любил свою супругу и так и не смог оправиться после ее потери. Все эти восемнадцать лет он носит траур и почти не выходит в свет. Его особняк в Париже, некогда шумный и веселый, стал местом мрачным и печальным.

Я слышу, как бабушка сочувственно вздыхает. Я и сама тронута до глубины души. И пусть я не знакома с герцогом Лефевром, история его любви не может оставить равнодушным никого, кто наделен способностью сопереживать.

— И всё-таки, сударь…, — начинаю я.

Но он не даёт мне договорить.

— Да-да, мадемуазель, я уже перехожу к сути дела. Два месяца назад герцог Лефевр получил письмо из Арля. Ему написала женщина, которая представилась дочерью той самой повитухи, что принимала роды у его жены. Она сообщила ему, что ей доподлинно известно, что на самом деле герцогиня родила не мальчика, а девочку, и что этот ребенок отнюдь не умер тогда.

— Ох! — не может сдержать изумления Клодет. — Но отчего же она молчала столько лет? Почему решила сказать об этом только сейчас?

— Всё это сильно похоже на обман, сударь, — качает головой бабушка. — Быть может, эта женщина мошенница?

Его сиятельство неожиданно соглашается:

— Уверен, что так оно и есть, сударыня! Хотя в письме она объяснила свое молчание тем, что сама узнала об этом лишь недавно — перед своей кончиной ей призналась в этом ее мать.

— Значит, для этого вы и прибыли в Арль? — догадываюсь я. — Вас отправил сюда герцог Лефевр? Чтобы вы поговорили с этой женщиной?

— Да, его светлость поверил ее рассказу. Вообразите себе, что должен был почувствовать человек, который восемнадцать лет скорбел по потерянным жене и ребенку, и которому вдруг сообщают, что этот ребенок жив!

— Он должен был испытать огромное счастье! — шепчу я.

— Именно так! — подтверждает де Сорель. — Его светлость тяжело болен уже несколько лет, но эта весть позволила ему подняться с постели. Его уже было потухшие глаза снова засияли, а на бледных губах впервые за долгое время появилась улыбка.

— И вы нашли эту женщину? — спрашивает бабушка. — Вы с ней поговорили?

— К сожалению, когда я прибыл в Арль, эта женщина была уже мертва. Она пережила свою мать лишь на несколько недель. Они обе подхватили какую-то лихорадку, которая подкосила не только их, но и их соседей. Так что она ничего уже не могла мне рассказать.

Я достаю из кармана платок, чтобы вытереть слёзы.

— Как же тяжело будет его светлости пережить этот новый удар, — я шмыгаю носом. — Письмо подарило ему надежду, а сейчас вы вынуждены будете снова отнять ее у него.

— Так именно об этом я и говорю, мадемуазель! — восклицает граф. — Если я расскажу ему правду, она его убьет! Теперь-то вы понимаете, какое доброе дело вы можете совершить, если согласитесь на мое предложение?

Глава 28. Личные выгоды

— Что же в этом доброго — обмануть человека? — ворчит бабушка.

Но я вижу, что история растрогала и ее. Но с ее словами я согласна.

— Простите, сударь, но я тоже не понимаю, как ложь может сделать человека счастливым? Даже если вы найдете девушку, которая согласится сыграть роль дочери герцога, этот обман не сможет продлиться долго. Рано или поздно правда выйдет наружу, и его светлости будет еще тяжелее. Он привяжется к обманщице, и правда разобьет его сердце.

— Герцог Лефевр уже стар и тяжело болен, — говорит его сиятельство. — И сейчас он живет надеждой на то, что наконец-то увидит свою дочь. Только это еще поддерживает в нём силы. Как только он узнает, что письмо было ложным, эти силы оставят его. Так почему бы нам не проявить милосердие и не позволить ему умереть счастливым?

Я не знаю, что сказать. Мне жаль старого герцога, но и участвовать в обмане я не хочу. Выдавать себя за другое лицо — преступление. А ведь речь идет об очень знатной особе, к которой наверняка будет приковано большое внимание. Да и сам герцог, пусть даже он стар и болен, наверняка потребует каких-то доказательств того, что я его дочь. И того, что я чуть-чуть похожа на его жену, явно будет недостаточно.

И если обман раскроется (а в том, что это случится, я ничуть не сомневаюсь), то меня отправят в тюрьму. И вряд ли мне удастся переложить вину на графа де Сореля. Он дворянин и племянник герцога. Мое слово против его не будет стоить ровным счетом ничего. Меня никто не станет даже слушать.

— Только не пытайтесь убедить нас, сударь, что вы затеяли всё это по доброте душевной, — подает голос Клодет. — Что от этого получите вы сами? И не вздумайте врать, если хотите, чтобы наш разговор продолжился!

Она со своей прямолинейностью высказывает именно то, что смущает меня больше всего. Зачем это нужно самому графу? Он не похож на того, кто будет делать что-то просто так. А ведь он, чтобы поговорить с написавшей письмо женщиной, проехал через всю страну.

На какое-то время в комнате повисает молчание. Наш гость, кажется, пытается решить, насколько откровенным он может с нами быть.

Но ведь ему однажды всё равно придется открыть свои карты. Так почему бы не сейчас?

— У герцога Лефевра есть другие дети? — не унимается Клодет.

— Да, — отвечает граф, — у него есть сын от первого брака. Так что если вы хотели упрекнуть меня в том, что я пытаюсь сделать кого-то богатой наследницей и получить от этого свою долю, вы ошиблись. Но даже если бы у него не было сына, дочь всё равно не смогла бы унаследовать титул и земли герцога, поскольку они передаются исключительно по мужской линии.

Я хмурюсь. Нет, похоже, в этом он не врёт. Но всё-таки поверить в его бескорыстие я не готова.

— Вы сказали, что готовы хорошо заплатить мне, если я соглашусь сыграть эту роль. С чего бы вдруг вам платить за то, что не принесет никакой выгоды?

Теперь он снова молчит. Но это молчание красноречивей всяких слов. Наверняка эта выгода есть, просто он не готов это признать.

На улице темнеет, и бабушка зажигает лампу и ставит ее на стол.

— Уже вечер, сударь, — говорит она. — Простите, но я вынуждена просить вас удалиться. Ответ на свой вопрос вы уже получили. Моя внучка не станет участвовать в этом балагане. Может быть, у нас нет денег, но есть совесть и честь. А дурочку, которая примет ваше предложение, поищите в другом месте.

— Да, вы правы, — наконец говорит он. — Речь идет о больших деньгах. После смерти герцога Лефевра она получить весьма большую сумму.

Я презрительно усмехаюсь. Вот и все его благие намерения. Лучше бы он сразу сказал нам правду, не прикрываясь красивыми словами. Всё равно это бы ничего не изменило.

— Но как же так? — удивляется Клодет. — Вы же только что сказали, что женщина не может унаследовать ни титул, ни земли.

— Она не может претендовать ни на титул, ни на земли герцога Лефевра, но она может получить то, что принадлежало когда-то ее матери. Как я уже говорил, Эстель Бертье была второй женой его светлости, и его сын от первого брака не имеет к этому наследству прямого отношения. Так что появление дочери его права отнюдь не ущемит.

— Хорошо, — кивает Клодет. — Допустим, эта девушка получит наследство. Но мы так и не выяснили, что хотите получить вы сами?

В тусклом свете лампы я всё-таки замечаю, как хищно сверкают его глаза.

— Я хочу получить половину от того, что получит мадемуазель!

При этом он смотрит именно на меня, словно так и не понял, что я не намерена плясать под его дудку.

— Но зачем вам это, ваше сиятельство? — спрашиваю я. — Вы и так знатны и богаты. Зачем вам ввязываться в эту сомнительную авантюру?

— У меня есть титул, мадемуазель, — соглашается он. — Но это вовсе не значит, что я богат. К сожалению, мой отец был весьма расточителен и почти ничего мне не оставил. И чтобы вернуть былой блеск нашему роду, мне нужны деньги. Так что эта сделка будет выгодна нам обоим. А что касается риска, то он не так и велик. Доктора полагают, что герцог Лефевр не протянет и нескольких месяцев. А после его кончины вы сможете поступить так, как посчитаете нужным. Вам совсем не обязательно оставаться в Париже и даже во Франции. Вы сможете уехать, например, в Испанию или в Италию, где вас никто не будет знать. Этих денег вам хватит, чтобы ни в чём не нуждаться.

Я знаю, что должна сказать ему «нет». И я вижу этот ответ и в бабушкином взгляде.

Но на столе по-прежнему лежат монет. Даже эта сумма для нас огромна. А ведь речь идет о куда больших деньгах!

У меня нет работы и нет никакой гарантии, что я ее найду. А Клодет уже не молода, чтобы целыми днями сидеть на улице в надежде на то, что к ней подойдет какой-нибудь любопытный прохожий. И они с бабушкой столько лет заботились об Изабель. Разве не должна я подумать и о них тоже?

Если для того, чтобы обеспечить им безбедную старость, я должна рискнуть, то почему бы мне этого не сделать?

Я перевожу взгляд на Клодет. Она улыбается и чуть заметно кивает. Она хочет, чтобы я согласилась?

Глава 29. Оправдания

В итоге я не отвечаю ни «да», ни «нет». Я беру паузу до завтрашнего утра.

Хотя его сиятельство пытался нас поторопить — его беспокоит состояние здоровья герцога Лефевра, и он хочет вернуться в Париж как можно скорее.

Когда граф де Сорель всё-таки оставляет нас, мы втроем держим совет за ужином. Бабушка против того, чтобы принимать предложение его сиятельства, Клодет за. А я колеблюсь.

— Подумайте о старом и больном герцоге, — говорит Клодет. — Единственная радость для него — это его потерянная дочь.

— Этой дочери никогда не было, — возражает бабушка.

— Да, не было, — соглашается гадалка. — Но он-то этого не знает. Он ждет ее. А если ему сообщат правду, то эта правда его убьет.

— Не делай вид, что ты встала на сторону графа исключительно из благородных соображений, — ворчит бабушка. — Ты просто услышала звон золотых монет. Но, надеюсь, ты не забыла, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке?

— Да в чём же тут опасность, Дезире? Правду будут знать только господин граф да его дядюшка, а уж им нет никакого резона нас выдавать. Даже если вдруг выяснится, что никакой дочери на самом деле не было, так откуда же Белла могла это знать? Она скажет, что узнала обо всём от господина графа — он разыскал ее и объявил о том, что она — дочь герцога Лефевра, которую похитили во младенчестве.

— Кто похитил? — спрашивает бабушка. — Мой сын? Моя невестка? Ты же знаешь, я не умею врать. И на старости лет не собираюсь этому учиться.

Клодет пожимает плечами:

— Значит, это скажу я. Скажу, что твоя невестка Моник призналась мне однажды, что Изабель вовсе не ее дочь.

Фантазии старой гадалки может позавидовать любой писатель. Она уже придумала целую историю для того, чтобы нас оправдать. Хотя ее идея свалить всё на графа де Сорель мне нравится.

Действительно, откуда я могу знать, чья я дочь на самом деле. Граф приехал к нам с этой новостью и был в своем рассказе достаточно убедителен. Так почему бы мне было ему не поверить?

Но помимо боязни разоблачения, меня волнует еще и этическая сторона дела. Как бы мы ни пытались себя оправдать, обман есть обман. И если мы примем предложение графа, то сразу станем такими же мошенниками, как и он сам.

Об этом же говорит и бабушка.

— Если мы ввяжемся в эту историю, то станем ворами. Мы, по сути, украдем деньги у того, кто должен был бы их получить.

— Про кого это ты говоришь? — удивляется Клодет. — Про сына господина герцога от первой жены? Так он получит титул и поместье. Уж его-то точно не стоит жалеть. Все, что принадлежит роду Лефевров, перейдет именно к нему. А дочери достанется только то, что составляло приданое второй жены. Не удивлюсь, если пасынок ее не любил, и если так, то уж она наверняка бы не хотела, чтобы именно он завладел ее деньгами.

Это звучит логично, и я киваю. А гадалка, воодушевившись моим одобрением, продолжает:

— Но если ты всё еще сомневаешься, Дезире, то большую часть денег, которые получить Белла, мы можем пустить на благие цели — уж этого-то сын герцога не сделает точно. Ты только подумай, скольким людям мы сможем помочь? Сколько голодных накормить, скольким обездоленным дать кров.

Первый раз за всё время нашего разговора бабушка кажется не слишком уверенной в своей правоте.

И наконец, мы решаем еще раз выслушать графа. Всего лишь выслушать и задать ему дополнительные вопросы.

Когда вечером я отправляюсь во двор снимать развешенное там постиранное белье, я сталкиваюсь с Камилем. Он, всегда такой вежливый и обходительный, на сей раз проходит мимо меня, словно со мной не знаком. Я понимаю — его гложет обида. Но я не могу нести ответственность за то, что он сам себе придумал.

Конечно, я могу перед ним извиниться. Но за что? За то, что считала его своим другом? За то, что не видела в нём любимого мужчины?

Впрочем, он не оставляет мне возможности с ним поговорить. Когда я останавливаюсь, он уходит к себе. И я слышу, как громко хлопает дверь за его спиной.

И почему-то именно эта встреча становится еще одним доводом в пользу того, чтобы принять предложение де Сореля. Здесь, в Арле, мы чужие для всех. Но и возвращаться в Лардан было бы глупо. Тем более, что до осени нам нужно расплатиться с отцом Патриса.

Я раздумываю об этом почти до самого утра и засыпаю уже на рассвете. А потому когда приходит де Сорель, бабушке приходится меня будить.

Торопливо вскакиваю, одеваюсь и причесываю волосы.

Когда я выхожу на кухню, его сиятельство приподнимается из-за стола и кланяется мне. Мы с бабушками размещаемся на лавках, а он снова опускается на единственный табурет.

— Как дочь повитухи объяснила в письме то, что настоящий ребенок герцога пропал? И откуда взялся тот мальчик, которого посчитали его сыном?

Это первые два вопроса из тех, что я придумала сегодняшней ночью.

— Она написала, что в ту ночь к услугам ее матери прибегли две женщины, и вторая разродилась мертвым ребенком. А герцогиня родила крепенькую девочку, но сама не смогла оправиться от родов. И пока повитуха хлопотала возле нее, другая роженица поменяла детей и была такова. А вот о причинах такого поступка мы можем только догадываться. И если вы, мадемуазель, согласитесь играть роль этой девочки, мы придумаем эти причины. Скажем, роды у вашей матери были тяжелые, и повитуха сказала ей, что она больше не сможет иметь детей. И у нее от этого помутился рассудок, вот она и совершился столь странный поступок.

— Но почему же повитуха сразу не сказала правду? — снова спрашиваю я. — Ведь ее светлость сопровождали кучер и наверняка горничная. Если бы они сразу бросились на поиски, ребенка наверняка удалось бы найти.

— Она просто перепугалась, — пожимает плечами граф. — Подумала, что ее могут обвинить в сговоре с той женщиной. К тому же она понятия не имела, что речь идет о герцогине — ее светлость, опасаясь нападения разбойников, путешествовала инкогнито и в очень простой карете. Ну, а когда повитуха узнала ее титул и имя, менять свои слова было уже поздно.

Всё то, что он говорит, звучит вполне правдиво. Так вполне могло быть и на самом деле. И всё равно я понимаю, что это ложь. И что-то внутри меня протестует против этого.

Глава 30. В Париж!

— Герцог захочет узнать, как вы сумели разыскать его дочь, — говорит Клодет. — Если та женщина сбежала с ребенком, а никто не знал ее имени, как вы смогли бы найти ее спустя столько лет?

Но де Сореля этот вопрос ничуть не смущает:

— Допустим, повитуха знала ее имя. Только не знала, где она живет. А поскольку, кроме повитухи, все эти годы правду не знал никто, то эту женщину никто и не искал. А я обошел половину Арля и вышел на ее след.

— Хорошо, — кивает Клодет. — Но что будет, если герцог Лефевр вам не поверит? Вряд ли в столь серьезном деле ему будет достаточно только ваших слов. Ведь и его сын, и другие родственники наверняка станут внушать ему, что девушка, которую вы привезете — самозванка.

— Не беспокойтесь, сударыня, — усмехается он, — у меня есть доказательство, которое убедит его светлость в моей правоте.

И он выкладывает на стол золотой медальон в виде сердца. Кулон не новый, на его чуть потемневшей поверхности заметны царапины и потертости.

— Откройте его, — говорит граф и протягивает его мне.

Я открываю. Внутри портрет светловолосой девочки. Миниатюра очень красивая и явно написана кистью настоящего мастера.

— Это кулон герцогини Лефевр? — спрашиваю я. — Но если так, то откуда он у вас?

— Чтобы ответить на ваш вопрос, мадемуазель, мне придется снова вернуться на несколько лет назад. У барона Клода Бертье были две дочери-погодки, очень похожие друг на друга. И благодаря своей исключительной красоте и богатству своего отца, они обе сделали блестящие партии. Старшая, Анаис, стала женой герцога Альвен, моего дяди. А младшая — Эстель — женой герцога Лефевра. Тот медальон, который вы, мадемуазель, сейчас держите в руках, был подарком барона своей старшей дочери в день ее первого причастия. На самом деле таких медальонов было два — потому что младшей дочери он подарил точно такой же и в тот же самый день. Разумеется, портреты немного различались, как различались и сами девочки. Но спустя столько лет этой разницы никто не заметит.

Я еще более пристально вглядываюсь в миниатюру.

— Значит, этот медальон на самом деле принадлежал не Эстель, а ее старшей сестре Анаис? — догадываюсь я.

— Именно так, — подтверждает его сиятельство. — Но ни герцог Лефевр, ни его семья не знают, что медальонов было два. Его светлость видел только один — тот, который любила носить его жена. Этот кулон был на ней и во время ее последней поездки в Арль. Дочь повитухи написала, что ее светлость попросила надеть этот кулон на шею ее маленькой дочери. И кажется, повитуха выполнила эту просьбу. По крайней мере, среди вещей умершей герцогини этого медальона не нашли.

— А медальон ее сестры? — спрашиваю я. — Где он был всё это время?

— Анаис потеряла его еще до того, как ее младшая сестра вышла замуж. Это случилось, когда мой дядя привозил свою молодую жену в свой старый замок на побережье моря неподалеку от деревни Лардан. Замок уже тогда был в плохом состоянии, и они остановились там всего на одну ночь.

Когда он говорит про Лардан, я невольно краснею. А еще вспоминаю про его странный вид и штаны, испачканные известкой на коленях.

— Значит, именно его вы искали в старом замке?

— Да, ее светлость забыла кулон в спальне, а экономка, которая его нашла, положила его в потайной ящик письменного стола его светлости, о чём и сообщила хозяину в письме. Но со временем об этом медальоне позабыли, и он так и остался в старом замке.

— А сейчас, когда вы решили обмануть герцога Лефевра, вы вспомнили о нём и решили его разыскать.

Я замечаю, что он морщится при слове «обмануть», но не возражает мне.

— Да, дядя вспомнил о нём и подумал, что это будет отлично подтверждать наш рассказ. Когда герцог Лефевр увидит это украшение, он будет уверен, что вы — его дочь. Вам нужно будет только сказать, что носили его с рождения.

— Но что, если эта затея всё-таки не удастся? — допытывается Клодет. — Что будет, если его светлость нам не поверит и выставит нас за порог? А мы сейчас сорвемся с места и бросим свой дом.

Его сиятельство достает из кармана бархатный мешочек, и до наших ушей доносится звон монет.

— Если вы примете мое предложение, эти деньги при любом раскладе будут вашими. Их хватит на то, чтобы вернуться назад и купить новый дом. Или на то, чтобы обосноваться в Париже. Я уезжаю в столицу завтра утром. Экипаж будет стоять у ваших ворот в восемь часов. Но если вы не решитесь поехать со мной, то деньги придется вернуть.

Он поднимается, кланяется нам и уходит, оставляя бархатный кошель на столе. Я так и не решаюсь притронуться к этим деньгам. А вот Клодет их достает и пересчитывает.

Двадцать пять золотых монет! Целых двадцать пять! Огромное состояние, которое могло нам разве что присниться.

— Мы не должны ехать с этим прохвостом! — говорит бабушка.

— Всегда мечтала побывать в Париже! — говорит Клодет.

— Утро вечера мудренее, — говорю я.

А поздно вечером к нам приходит мадам Турнье. Хозяйка дома долго мнется у порога, не решаясь сказать то, ради чего пришла. Спрашивает, удалось ли мне найти работу. Заводит разговор с Клодет, которая поговорить рада всегда.

И только когда бабушка, зевая, замечает, что пора бы идти спать, Шанталь, покраснев, переходит к сути дела.

— Мне ужасно неудобно говорить вам это, но…

Тут она смотрит на меня, и я понимаю, с чем связан ее визит. С моим сегодняшним разговором с Камилем!

— Не знаю, рассказала вам Белла или нет, — она снова делает паузу, — но мой сын сегодня сделал ей предложение. А она ему отказала.

Бабушки переглядываются. Клодет поджимает губы, не желая комментировать это. Но даже Дезире, кажется, не собирается меня за это упрекать.

— Камиль мой единственный сын, и я хочу, чтобы он был счастлив, — продолжает Шанталь. — Я всегда надеялась, что однажды Белла вернется сюда из деревни и выйдет за него замуж. И когда вы приехали, радости моей не было предела. Нет-нет, я не осуждаю тебя за то, что ты приняла такое решение! Это твое право. Но ты должна понять, что раз всё случилось именно так, то будет лучше, если мой сын как можно скорей забудет тебя и женится на ком-то другом. Но это будет невозможно, если…

Она опять замолкает, боясь произнести то, что вертится у нее на языке. И за нее это делаю я.

— Если я всё время буду у него перед глазами. Это Камиль попросил вас сюда прийти?

— Нет! — вздрагивает она. — Он даже не знает о том, что я сюда пришла! Но я как мать хочу его защитить! Каждый раз, когда он будет встречать тебя возле дома, он будет вспоминать о том, что между вами случилось. А ведь рано или поздно ты встретишь мужчину, который придется тебе по сердцу. И Камиль будет видеть вас вместе и снова и снова возвращаться в прошлое.

— Вы хотите, чтобы мы съехали с этой квартиры? — я решаю обойтись без всяких экивоков.

Она краснеет еще гуще и подтверждает:

— Да. Нет-нет, я вас не тороплю. Я понимаю, что вам нужно время, чтобы найти другое жилье.

— Не беспокойтесь, сударыня, — говорю я. — Мы постараемся сделать это как можно скорее.

По сути, она всё решила за нас. И теперь лежащие в кармане Клодет двадцать пять золотых обретают особую ценность.

Глава 31. Дорога

В двадцать первом веке из Арля в Париж можно добраться на поезде за несколько часов, но в конце шестнадцатого века эта поездка растягивается больше чем на неделю. Мы трясемся в экипаже по не слишком хорошим дорогам, и после нескольких дней пути я уже отчаянно жалею, что вообще согласилась на это путешествие.

И мне стыдно перед бабушками, которые вынуждены преодолевать этот путь вместе со мной. В их возрасте такие поездки особенно утомительны. Впрочем, куда больше, чем тряска и необходимость ночевать на не самых приличных постоялых дворах, Дезире беспокоит наша афера.

Время от времени граф слезает со своего коня и подсаживается к нам в карету. И требует, чтобы я снова и снова повторяла ту историю, которую мы намерены рассказать герцогу Лефевру.

Что медальон передала мне матушка — Моник Камю — перед своей кончиной, тогда же она и рассказала мне, что на самом деле она мне не родная. Что она украла меня из дома повитухи в тот день, когда умерла моя настоящая мать. В тот же день скончался и сын самой Моник, и она посчитала это знаком и решила позаботиться обо мне. А еще она боялась появиться без ребенка перед своим мужем, у которого был суровый нрав — он и так уже несколько лет упрекал ее в бесплодии.

Разумеется, Моник понятия не имела, кем была моя та женщина, чья судьба так переплелась с ее собственной. Может быть, если бы она знала, что та богата и знатна, то не совершила бы такого ужасного поступка, обрекая дочь благородного господина прозябать в нищете.

Но тогда, несколько лет назад, когда я услышала этот рассказ, я и подумать не могла, что когда-нибудь узнаю имена своих настоящих родителей. Но когда его сиятельство разыскал меня и сказал, что я дочь герцога, я сразу поверила ему, потому что это вполне совпадало с тем, что сказала Моник.

Эта легенда была вполне складной, и даже бабушка вынуждена была признать, что герцог может этому поверить.

И всё равно предстоящее знакомство с герцогом Лефевром меня страшит. Кто знает, какая деталь этой придуманной нами истории может показаться ему подозрительной. И что, если он всё-таки поймет, что тот медальон, который предъявлю ему я, никогда не принадлежал его жене?

Но поскольку мы уже едем в Париж, то думать об этом поздно. Я приняла предложение графа и уже не могу отступить. Да и сам его сиятельство поддерживает нас так, как только может.

Он оказывается интересным собеседником и охотно рассказывает нам о столице и ее обитателях. И он действительно очень мил и обладает прекрасными манерами. А вкупе с тем, что я уже знаю его по своим снам, и вовсе кажется мне необычайно интересным. И я убеждаю себя, что просто не могла поступить по-другому. Ведь то, что я видела его прежде, наверняка было отнюдь не случайным.

В Париж мы приезжаем утром. Меня охватывает трепет, когда я понимаю, что оказалась в городе, о котором слышала и читала так много, что он кажется мне почти знакомым. И вместе с тем я понимаю, что это совсем другой Париж — более молодой и отнюдь не такой романтичный, как в двадцать первом веке.

Экипаж едет по мощеным булыжником улицам меж высокими зданиями, окна которых еще закрыты тяжелыми деревянными ставнями. Улицы здесь шире, чем в Арле, но вместе с тем город кажется мрачным и душным.

Мы проезжаем мимо пекарни, и в раскрытое окно кареты врывается запах свежеиспеченного хлеба. Париж еще только просыпается, но даже в столь ранний час здесь более шумно, чем в Арле днём.

Грязные окраинные кварталы сменяются более просторными центральными. На высоких зданиях появляются балконы и лепнина. И всё чаще встречаются церкви с устремленными в небо высокими шпилями и статуями святых на фасадах.

А когда мы проезжаем по мосту через Сену, я просто прилипаю к окну.

— В Париже аж четыре моста, — не без гордости сообщает нам граф, — Малый мост, мост Нотр-Дам, мост Сен-Мишель и вот этот — мост Менял.

Почему этот мост был назван именно так, я понимаю и сама — мост застроен так, что река с него не видна. Дома, лавочки и даже небольшая мельница — чего тут только нет. И прямо на мосту идет торговля.

— Мы пробудем пару дней в особняке моего дяди герцога Альвена. Вам потребуется время, чтобы обзавестись приличными нарядами и изучить хотя бы основы этикета. Разумеется, никто не вправе требовать от выросшей в бедном квартале девицы знания светских правил, но, думаю, герцог Лефевр ожидает, что его дочь обладает хоть какими-то врожденными манерами.

Центр города поражает меня контрастами — красивые величественные здания стоят на грязных улицах со зловонными канавами для сточных вод. И это — тот город, в который я влюбилась по романам Дюма и Гюго?

Я смотрю в окно на горожан и вижу самые разные сословия. Вот торговец с лотком громким криком привлекает к себе покупателей. Вот спешит куда-то горничная в смешном чепце. А вот садится в экипаж богатая дама в пышном платье.

Я стараюсь примечать особенности столичной моды. Мне кажется, в Арле народ одевался совсем по-другому. У дам я замечаю высокие воротники, пышные юбки. У мужчин — береты или широкополые шляпы, пышные камзолы и всё те же, что и в провинции, облегающие чулки.

Мне многое любопытно, но дорога уже изрядно нас утомила, и когда экипаж останавливается перед крыльцом красивого двухэтажного здания, я испытываю облегчение. Мне хочется добраться до кровати и отдохнуть.

Но едва мы поднимаемся по ступеням и входим в услужливо распахнутую лакеем дверь, как почтенного вида слуга сообщает де Сорелю, что его светлость велел привести его к нему, как только он прибудет. Я еще надеюсь, что мне позволят хотя бы умыться и переодеться с дороги, но его сиятельство говорит:

— Пойдемте со мной, мадемуазель! Уверен, дядя хочет куда больше видеть вас, чем меня.

Я оглядываюсь на бабушек, которые застыли в вестибюле, разглядывая его великолепное убранство. И они подбадривают меня взглядами. На эту встречу я должна отправиться без них.

Мы идем по длинному коридору и входим в просторную светлую комнату. И прежде, чем я вижу хозяина дома, я слышу его хриплый голос:

— Ну же, Арман, покажи, кого ты привез!

Глава 32. Кое-что о гигиене

Он поднимается из-за стола — пожилой мужчина с седыми волосами и аккуратной седой бородкой. Он смотрит на меня таким пристальным взглядом, что мне становится не по себе. А он подходит ближе, и мне кажется, что он вот-вот начнет ощупывать меня или заглянет мне в рот. Он рассматривает меня, словно я лошадь, которую он собирается купить.

И ведь он даже не посчитал нужным поздороваться!

— Доброе утро, ваша светлость! — усмехается де Сорель.

Но тот не отвечает. Он по-прежнему стоит напротив меня, но сейчас уже напряженно думает о чём-то. И только когда молчание становится совсем гнетущим, он произносит:

— Ну, что же, она недурна. Только совсем простушка. На дочь герцога она похожа, как я на трубочиста. Но некоторое внешнее сходство с Эстель Лефевр у нее всё-таки есть. И по крайней мере, она из Арля. Но нам придется с ней немало поработать.

Он говорит так, словно меня тут нет. Не считает нужным со мной церемониться.

Впрочем, этого следовало ожидать. Такие, как герцог Альвен, всех тех, кому не посчастливилось родиться в знатной семье, за людей не считают вовсе. Мы для них просто прислуга, которая нужна для того, чтобы удовлетворять их капризы.

— Это Изабель Камю, дядя! — говорит граф.

— Хм! Изабель? Это красивое имя. Оно вполне подходит для благородной особы. И я надеюсь, мадемуазель, что вы не болтливы? — он впервые обращается ко мне, и я киваю. — В ваших собственных интересах как можно меньше говорить. Но всё это чуть позже объяснит вам мой племянник. А сейчас ступайте отдыхать. Я полагаю, дорога была утомительной.

— Хочу предупредить, ваша светлость, что мадемуазель Камю приехала в Париж со своими бабушками. Надеюсь, вы не будете против, если они тоже остановятся у вас.

Хозяин дома морщится, но всё-таки не возражает.

— Хорошо, Арман! Пусть их всех разместят в гостевом крыле. И пусть они постараются не попадаться мне на глаза.

Граф выходит из комнаты вместе со мной.

— Его светлость порой бывает бесцеремонным, — говорит он. — Вам просто нужно не обращать на это внимания.

Ничего, если герцог Лефевр признает меня своей дочерью, герцогу Альвену придется со мной считаться. Хотя даже сейчас ему следовало бы быть осторожнее в словах.

Его сиятельство лично сопровождает нас до комнат, которые нам показывает всё тот же почтенный слуга. Это довольно далеко от той комнаты, в которой мы встретились с его светлостью, и это замечательно.

Каждой из нас выделена отдельная комната, и все они очень красивы. Да, должно быть, в таком доме скромных комнат просто нет. Лепнина на потолке, обитые дорогой тканью стены, паркет из разных пород дерева.

Интерьер в моей комнате был выдержан в нежно-розовых тонах. Мебель из красного дерева была столь изысканной, что я не удержалась и потрогала украшенное резьбой изголовье кровати.

— Желаете умыться, мадемуазель? — на пороге появляется горничная.

Я не отказываюсь, потому что за всё время нашего пути у нас не было возможности толком привести себя в порядок.

Но ожидаемой ванны я не получаю и здесь. Девушка просто приносит кувшин с теплой водой и таз. Но я уже по Арлю знаю, что это нормально — мыться именно так, в тазу. С тех пор, как я сюда попала, я еще не видела ни одной ванны. Это не слишком удобно, но выбирать не приходится. Хорошо, что есть хотя бы мыло.

Горничная поливает мне на руки из кувшина, а я, раздевшись, мою себя мокрой тряпкой. И мне почему-то кажется, что девушка смотрит на меня почти с ужасом. А потом она помогает мне вымыть волосы и приносит красивый халат из мягкой ткани.

Поскольку в этой части дома, кроме нас, никого нет, я отправляюсь к бабушкам прямо в таком наряде. Но они, устав с дороги, уже легли спать. Я же чувствую себя голодной и прошу горничную принести мне завтрак.

Она приносит поднос через четверть часа. Мягкий хлеб с маслом и сыром, вареные яйца и теплый ягодный морс. Всё вкусное и сытное.

Когда высыхают волосы, горничная укладывает их в простую, но красивую прическу. Она явно удивлена, что я не привезла с собой большого гардероба. Я действительно взяла с собой лишь два самых приличных платья, но любое из них столь же простое, сколь и наряд служанки.

Едва я успеваю одеться, как раздается стук в дверь. Я знаю, что это граф, еще до того, как он подает голос. И сейчас я рада его приходу. Мне очень о многом нужно его расспросить.

— Вы прелестно выглядите, Изабель! — он начинает с комплимента. — И от вас чудесно пахнет!

— Благодарю вас, ваше сиятельство! Но мне ужасно хотелось бы принять настоящую ванну. Хотя, как я поняла, в доме ее нет?

Он усмехается:

— Разумеется, нет, мадемуазель. Хотя я вас прекрасно понимаю.

— А бани? — спрашиваю я. — В Париже есть общественные бани?

А вот теперь он уже смеется.

— Вы задаете странные вопросы, мадемуазель! Неужели жители Арля не знают, что водные процедуры ослабляют организм и расширяют поры, в которые может проникнуть зараженный инфекцией воздух? Общественные бани были упразднены в столице еще в прошлом веке. А частое мытье лица может ухудшить зрение.

Я смотрю на него с изумлением. Он что, издевается? Хотя что-то подобное я однажды читала в интернете. Но неужели он действительно думает именно то, что говорит? Теперь мне вполне понятна реакция горничной.

Но это же ужасно! Хотя еще в Арле в бедных кварталах я видела множество грязных людей в давным-давно не стиранной одежде. Но я была уверена, что это объясняется отсутствием у них средств для нормальной гигиены. А вот то, что точно так же ведут себя и аристократы, для меня становится неприятным сюрпризом.

— Нам следует заняться вашим гардеробом, — отвлекает меня от невеселых мыслей граф. — И вашими манерами.

Я обиженно фыркаю, а он снова смеется.

— Простите, Изабель, но мой дядя прав — если вы появитесь перед герцогом Лефевром в таком виде, то он сразу сочтет вас самозванкой.

А я боюсь, что он сочтет меня самозванкой в любом случае — даже если я появлюсь перед ним в самом роскошном платье.

Глава 33. Хорошие манеры

— Вы совершенно напрасно относитесь к этому столь легкомысленно, Изабель, — к моему обучению граф де Сорель неожиданно относится весьма серьезно. — Хорошие манеры — отличительная черта всякого благородного человека, а уж дамы — тем более.

Но мне такие рассуждения кажутся странными, и я говорю об этом вслух.

— Но, сударь, герцог Лефевр не может не понимать, что его дочь всё это время воспитывалась в простой и бедной семье. Откуда там было взяться хорошим манерам? Не ожидает же он, что девочка, которая почти двадцать лет считала себя дочерью обувщика, будет изъясняться так же, как те, кто вырос во дворцах? Если бы его настоящая дочь всё это время провела в маленькой деревушке на юге и общалась только с местными рыбаками, то откуда бы ей набраться всех этих премудростей?

Мне кажется это абсолютно естественным — говорить именно так, как всегда говорила Изабель. А уж обучать меня всему тому, что надлежит знать благородной девушке, должны именно в моей новой семье.

— С одной стороны, вы совершенно правы, мадемуазель, — признает его сиятельство. — Но, с другой стороны, мать герцога Лефевра, вдовствующая герцогиня Шарлотта Лефевр полагает, что те, в ком течет благородная кровь, где бы они ни выросли, всегда будут отличаться от простолюдинов.

— Мать герцога Лефевра? — изумленно переспрашиваю я. — Но вы говорили, что сам герцог уже стар.

— Ей уже восемьдесят лет, — сообщает граф. — Но ее ум всё еще остер, и обмануть его будет куда сложнее, чем самого герцога. В этом-то и заключается основная сложность, мадемуазель. В отличие от своего сына, она не верит в то, что ребенок Эстель остался жив, и наверняка будет всячески убеждать его светлость в том, что вы мошенница. Она обожает своего внука и не захочет, чтобы деньги, которые могли бы достаться ему, отошли к кому-то другому.

— Но вы не говорили мне об этом! — возмущаюсь я. — Знай я о том, что у этой девушки есть не только старый и больной отец, но еще и враждебно настроенная бабушка, я ни за что не ввязалась бы в это.

— Ах, перестаньте, мадемуазель! Это ничего не меняет. Вам просто нужно будет очаровать не только герцога Лефевра, но и его мать. Да, сделать это будет труднее, но результат оправдает эти усилия. И подумайте сами о том, какой путь вы проделали из Арля до Парижа. И о тех деньгах, которые вы можете получить.

В принципе в тех манерах, которым он пытается меня научить, нет ничего сложного. Реверансы, которые я часто видела в фильмах, я осваиваю за несколько минут. А большинство правил, которые он мне рассказывают, касаются лишь светского этикета, связанного с нахождением в обществе самого короля. Но эту часть нравоучений я выслушиваю не слишком внимательно. Вряд ли я когда-нибудь буду представлена ко двору, а значит, и забивать себе голову бесполезной информацией совсем ни к чему.

А вот когда его сиятельство доходит до правил поведения за столом, я не выдерживаю и смеюсь.

— Разве я сказал что-то забавное, мадемуазель? — он смотрит на меня с укоризной. — Я всего лишь пытался объяснить вам, как пользоваться вилкой, ибо именно ее наличие на столе отличает трапезу благородного человека от трапезы простолюдина.

Если бы на моем месте была настоящая Изабель Камю, эти объяснения бы ей вполне пригодились, потому что она-то наверняка никогда прежде не видела такой столовый прибор.

Но я сама о вилках знала куда больше, чем де Сорель. Правда, здесь вилки были другими — у них были только два зубца, притом не изогнутых, а абсолютно прямых — и есть ею на самом деле было не слишком удобно.

На следующий день после моего прибытия в Париж я обзавожусь новым платьем — оно вовсе не роскошное и призвано аттестовать меня как скромную барышню, еще не осознавшую свою принадлежность к столь знатной семье.

Я уже знаю, как мне надлежит обращаться к членам своей семьи и как к другим аристократам, которые могут оказаться в доме Лефевров. Я уже много раз рассказала свою легенду и де Сорелю, и его дядюшке и отвечала на их многочисленные и очень каверзные вопросы.

Но потом его светлость решает, что будет лучше, если мои слова подтвердит кто-то еще, и требует, чтобы это сделала моя бабушка.

— Пусть она скажет, что ее невестка перед смертью призналась во всём своему мужу и ее сыну. И именно когда тот узнал, что вы ему не родная дочь, он и отправил вас в деревню.

Герцог Альвен говорит мне это за обедом, на котором я (к его немалому изумлению) выказываю отличное владение столовой вилкой.

— Но это невозможно, ваша светлость! — хмурюсь я. — Моя бабушка ни за что не станет лгать. Так что вам придется удовольствоваться лишь моим участием в этом деле.

Я не собираюсь убеждать Дезире идти против ее убеждений. Она и так уже жалеет, что мы приехали сюда.

— Роль вашей бабушки может сыграть мадемуазель Бертран, — вдруг предлагает граф. — Она, как мне показалось, не столь щепетильна.

И Клодет действительно не отказывается появиться перед герцогом Лефевром. И теперь де Сорель экзаменует и ее.

А через три дня после нашего прибытия в Париж герцог Альвен объявляет нам, что откладывать и дольше визит к Лефеврам уже нельзя.

— Если кто-то узнает, что вы пробыли в моем доме несколько дней, это может вызвать подозрения. Поэтому вам следует сказать, что вы лишь переночевали у меня. И я надеюсь вы понимаете, мадемуазель, что после того, как Лефевр признает вас (а я надеюсь, что это всё-таки случится) вы не должны будете общаться с теми женщинами, с которыми вы прибыли в Париж.

Он не утруждает себя тем, чтобы запомнить их имена, ему это ни к чему. Он полагает, что я буду рада разорвать всякие связи с ними и перейти из одного сословия в другое. А они должны быть рады тому, что вернуться в Арль с мешочком монет в кармане.

Но я уже взяла с графа слово, что он разместит моих бабушек в Париже и найдет возможность обеспечить наши с ними встречи.

В этот вечер я отправляюсь спать с особым волнением. Уже утром мы поедем в дом Лефевров, и встреча с герцогом и его семьей меня пугает.

Глава 34. Ложь

Завтрак мне приносят в постель. Мягкие и еще теплые булочки и свежайший сыр выглядят очень аппетитно, но я не могу заставить себя проглотить ни кусочка.

И ночью я почти не спала. Я ужасно боюсь. Кажется, я только этим утром по-настоящему осознала, во что мы ввязались. И как права была бабушка, когда пыталась меня от этого отговорить!

Но отступать уже поздно. Герцогу Лефевру уже сообщили, что мы прибыли в Париж, и он уже ждет нашей встречи. Придумать другую историю и привезти к его светлости другую дочь у графа де Сорель уже не получится.

Когда я выхожу на крыльцо, возле которого уже стоит карета, его сиятельство бросает на меня взгляд и неодобрительно качает головой.

— Вам не следует так волноваться, Изабель! Вы ужасно бледны. И что за опущенная вниз голова? Вы должны выглядеть как вернувшаяся из изгнания королева, и никак не меньше.

Следом за мной выходит и Клодет. Она тоже напряжена, но старается держаться бодро. Проводить нас на крыльцо выходит и бабушка, и мы с ней обнимаемся и едва не плачем.

Если наш обман будет раскрыт, то из дома Лефевров мы с Клодет отправимся прямиком в тюрьму. И одна только мысль об этом приводит меня в ужас.

— Не думайте о дурном, мадемуазель! — советует мне герцог Альвен, тоже забираясь в экипаж. — Всё, что от вас требуется, это рассказать его светлости о себе. А если вам станут задавать вопросы, то прежде, чем отвечать на них, вам стоит подумать.

— И вы ни в коем случае при этом не должны смотреть на меня, — добавляет граф. — А иначе будет нетрудно догадаться, что мы с вами в сговоре. Я всего лишь привез вас в столицу и ничего более нас с вами не связывает.

Я судорожно киваю. Не удивлюсь, если я рухну без чувств сразу же, как только кто-то из Лефевров начнет сомневаться в моей истории. Всё мое тело сотрясает дрожь.

Карета едет по парижским улицам, но сейчас они не вызывают у меня никакого интереса. Я слишком сосредоточена на предстоящем разговоре, чтобы обращать внимание на что-то другое.

И когда мы останавливаемся возле красивого двухэтажного здания, и кучер, быстро спрыгнув с козел, распахивает дверь экипажа, я вздрагиваю, понимая, что мы приехали.

Нас встречает слуга, который ведет нас сначала по широкой мраморной лестнице, а потом по длинному широкому коридору. Здесь светло и красиво, но я едва замечаю это. Наконец, мы входим в просторную комнату, в центре которой в высоком кресле сидит седой мужчина. При нашем появлении он не поднимается, но даже так я вижу, что он довольно высок. У него худощавое телосложение и бледная кожа. И он смотрит на меня с неменьшим волнением, чем то, что я испытываю сама. И хотя в комнате есть и другие люди, я смотрю только на него.

И только когда сидящая в другом кресле дама издает какой-то каркающий звук, я перевожу взгляд на нее. Она стара, но отнюдь не немощна. И она смотрит на меня так, словно я грязь под ее ногами.

Впрочем, после рассказа графа о ней чего-то подобного я и ожидала. Но вот присутствие здесь еще нескольких людей становится для меня неожиданным.

После положенных приветствий вдовствующая герцогиня предлагает Альвену и де Сорель расположиться на стоящем сбоку диване, а когда граф подает мне руку, чтобы отвести меня туда же, ее светлость громко говорит:

— Нет, ваше сиятельство! Девушка пусть останется там, где она стоит. И ее бабка тоже! — ее тон полон пренебрежения.

А я слышу, как хмыкает за моей спиной Клодет. Мы словно преступники в зале суда.

— С чего вы взяли, мадемуазель, что мы должны поверить в то, что вы — дочь герцога Лефевра? — задает герцогиня первый вопрос.

— Я не могу заставить вас, ваша светлость, поверить моим словам, — у меня пересыхает во рту, и я чувствую, что вот-вот закашляюсь. — Я знаю лишь то, что мне несколько лет назад рассказала моя мать.

И я как старательная школьница пересказываю ту историю, что была придумана графом. Я старюсь говорить коротко и ясно. Лишние подробности ни к чему, в них легко запутаться. И всё то время, что я говорю, герцог Лефевр едва заметно кивает. А вот его мать сидит в кресле неподвижно, и я не могу понять, какое впечатление производит на нее мой рассказ.

Когда я замолкаю, старая герцогиня переводит взгляд на Клодет, и та торопливо подтверждает мои слова.

— Ровно то же самое моя невестка Моник рассказала и мне самой, ваша светлость. Она обманывала моего сына много лет, и когда он, наконец, узнал о том, что дочь ему не родная, то не захотел и дальше оставлять девочку в своем доме, и ее приютила я. Других внуков у меня всё равно не было.

— Нам недостаточно только ваших слов, — холодно говорит герцогиня. — Что, если завтра сюда придет другая девица и расскажет нам то же самое? Кому из вас мы должны будем поверить?

— Но у вас есть еще и мое слово, ваша светлость! — встает с дивана де Сорель. — Я лично разговаривал с дочерью повитухи, и ее рассказ в точности совпадает со словами матери мадемуазель Камю. Точнее, ее приемной матери.

Он говорит так спокойно, что я не могу не восхититься. Он прирожденный мошенник.

— Ах, полно, ваше сиятельство! — усмехается хозяйка. — В вас я не сомневаюсь, но подумайте сами, разве не могла быть дочь повитухе в сговоре с мадемуазель Камю? Они придумали красивую сказку, зная, что мой сын готов будет поверить во что угодно, лишь бы обрести свою дочь.

Граф не обманул, когда сказал, что у нее всё еще острый ум. Она легко показала, почему именно он не может быть свидетелем в этом деле. А мне стало еще страшней. Потому что если нам всё-таки не поверят и обвинят в обмане, то сам де Сорель легко выйдет сухим из воды. Он всего лишь поверил словам дочери повитухи.

— Она похожа на Эстель, — вдруг тихо говорит его светлость.

Так тихо, что мне приходится прислушиваться к его словам.

— Ты ошибаешься, Ренард! — возражает его мать. — Эстель была подлинной красавицей, а эта девица всего лишь смазлива. И в чертах ее лица нет ничего благородного. Тебя вводят в заблуждение ее светлые волосы. Но если ты присмотришься к ней повнимательней, то сам поймешь, что она не может быть твоей дочерью. И даже если невестка этой старухи действительно украла бы ребенка, у нее всё равно должно было бы остаться хоть что-то от Эстель — платок или плащ, в который завернули младенца.

— Вы не правы, матушка, — всё так же тихо, но неожиданно твердо отвечает герцог. — Даже если ребенок и был завернут в платок Эстель, то эта женщина наверняка догадалась избавиться от чужой вещи. С чего бы ей хранить то, что обличало ее в преступлении.

— У меня есть такая вещь, ваша светлость! — а вот мой голос сейчас звучит так хрипло, что я сама его не узнаю. — Медальон, который моя мать, вернее, женщина, которую я всегда считала своей матерью, передала мне перед своей кончиной.

Я подхожу к герцогу Лефевр и снимаю с шеи кулон в виде сердца.

Его светлость берет его, и я замечаю, как дрожат его руки. А когда он раскрывает медальон и видит портрет белокурой девочки, то вскрикивает и лишается чувств.

Глава 35. Это она!

Один из присутствующих в комнате мужчин оказывается врачом. Должно быть, его пригласили именно потому, что ожидали такой реакции герцога.

Доктор подносит к носу его светлости флакончик с нюхательной солью и просит открыть окно. И когда в комнату врывается свежий воздух, герцог приходит в себя.

— Это она! — выдыхает он и обводит всех еще не вполне осознанным взглядом. — Моя дочь! А это медальон Эстель, который она никогда не снимала.

Я делаю шаг в его сторону, но старая герцогиня предостерегающе взмахивая рукой, запрещая мне подходить ближе. Но я понимаю, что что бы она сейчас ни говорила, ее сын не поверит ей. Слишком сильный эффект на него произвел медальон.

Расчет графа де Сорель и его дядюшки вполне оправдался. Против такого аргумента не сработают обычные слова.

Но я почему-то совсем не радуюсь этому. Я слишком хорошо понимаю, что это лишь первый этап проверки. И что, оставшись здесь, у Лефевров, я буду всё время находиться под их пристальными взглядами. Они будут ждать моей ошибки. Любого неосторожного слова или поступка, которые позволят обвинить меня во лжи.

Сейчас мне поверил только сам герцог, но ни его мать, ни его сын не захотят меня признать, и мне каждый день придется доказывать им, что я не мошенница. А сделать это, зная, что я как раз мошенница и есть, будет ох как непросто!

— Пусть она подойдет! — требует герцог.

— Ты не должен этого делать, Ренард! — громко говорит герцогиня. — Не раньше, чем мы убедимся в том, что она не лжет.

— Как еще вы хотите в этом убедиться, матушка? — устало усмехается он. — Сама Эстель нам уже ничего не сможет рассказать. А вот ее медальон уже рассказал очень многое.

Я только сейчас думаю о том, что если они были так близки с женой, то она вполне могла рассказать ему о том, что медальонов было два — у нее и у ее сестры. И если он вспомнит об этом сейчас… Но я тут же себя одергиваю — думать об этом нужно было раньше. А теперь остается только надеяться на то, что ничего подобного она ему не говорила. Или что память герцога его подведет.

— Но если этот медальон все эти годы был у вас, мадемуазель, — ее светлость смотрит на меня всё так же враждебно, как и прежде, — и ваша матушка всё рассказала вам, то почему вы не приехали в Париж сразу?

Ей кажется, что это логичный вопрос. Но даже если бы на моем месте сейчас была настоящая дочь его светлости, то и она была бы удивлена. Герцогиня думает, что это так легко — проделать путь почти через всю страну человеку, у которого нет денег. Это она могла бы сесть в свою карету и отправиться туда, куда ей заблагорассудится. А что смогла бы предпринять бедная девочка из Арля?

Но говорю я ей другое.

— Моя приемная мать сама не знала, кем была та приемная женщина, у которой она украла ребенка. В ее присутствии имя герцогини Лефевр не называлось.

— Матушка, довольно вопросов! — дыхание его светлости учащается.

На его бледном лбу выступают бисеринки пота, и его мать поднимается:

— Этот разговор утомил его светлость. Простите, господа, но мы вынуждены прервать эту беседу.

Мужчины тут же вскакивают и кланяются хозяйке. Я делаю реверанс и собираюсь направиться к выходу вместе с графом и герцогом Альвеном. Но Лефевр на удивление громко говорит:

— Нет! Девушка пусть останется здесь!

— Но, Ренард…

Но на сей раз он не желает слушать возражения матери.

— Дюпон, разместите мадемуазель в одной из гостевых комнат!

Мужчина средних лет в бархатной ливрее (должно быть, дворецкий или мажордом) низко кланяется и подходит ко мне:

— Прошу вас следовать за мной, мадемуазель.

Я смотрю на его сиятельство, который одобряюще мне улыбается, потом на Клодет, которая спокойна как скала, и выхожу вслед за слугой. Я остаюсь в этом особняке одна, без поддержки, и это приводит меня в трепет.

Мы идем по анфиладе, и через раскрытые настежь двери я вижу комнаты, мимо которых мы проходим. Особняк большой и с архитектурной точки зрения довольно красивый — высокие потолки, просторные помещения, широкие окна. Но его внутреннее убранство не отличается ни изяществом, ни хоть каким-то единым стилем.

Наверно, свою лепту в создание этих интерьеров внесли несколько поколений Лефевров, и уже довольно давно здесь ничего не менялось. Должно быть, ни старой герцогине, ни герцогу не хотелось утруждать себя заботами о том, чтобы придать этому дому какой-то лоск.

Впрочем, комната, куда меня приводит дворецкий, оказывается весьма милой — она небольшая, но уютная, и в ней есть всё необходимое. Кровать под балдахином, комод, стул с высокой спинкой.

Мужчина удаляется, но присылает ко мне горничную, которая приносит полотенце и ночной горшок. И почему-то это смущает меня, хотя я уже привыкла к тому, что привычных нам туалетов тут нет. Даже таких, какие есть у нас в деревнях. Здесь в принципе нет системы канализации.

Я прошу девушку принести мне воды, и она убегает, а когда возвращается с кувшином и кружкой, то говорит:

— Господин Амеди хочет видеть вас, мадемуазель! — она замечает мой недоуменный взгляд и поясняет: — Сын его светлости!

Вот как! Значит, сын герцога тоже здесь! А я была уверена, что он не дома, раз не посчитал нужным присутствовать при нашей встрече с его отцом. А ведь он уже далеко не мальчик. Раз он ребенок от первого брака, то он должен быть на несколько лет старше сестры. Неужели ему было не интересно на не посмотреть?

А теперь мне кажется обидным, что он подзывает меня к себе как собачонку. Из вежливости он мог бы сам прийти сюда.

— Мне проводить вас, мадемуазель? — спрашивает горничная.

Похоже, ей даже в голову не приходит, что я могу отказаться. А я слишком измотана этим визитом, чтобы встречаться с кем-то еще. Да и мне совсем не хочется разговаривать с наглым самоуверенным мажором, который наверняка начнет меня оскорблять.

— Я немного устала и предпочла бы отдохнуть. Если же господин Амеди желает со мной поговорить, то он может прийти сюда. Да и мы наверняка встретимся с ним за обедом или за ужином.

Хотя я понимаю, что герцогиня вряд ли захочет видеть меня за общим столом. Ведь для нее я неотесанная крестьянка.

Мне кажется, что ничего вопиюще неприемлемого я не сказала, но лицо горничной почему-то бледнеет.

— Простите, мадемуазель, но мне именно это и передать господину Амеди?

Она выглядит такой растерянной, что мне становится ее жаль. Быть может, ей достанется за это от молодого хозяина. И я, вздохнув, поднимаюсь с кровати.

— Хорошо, проводите меня к господину Амеди.

И снова мы идем по длинным коридорам, только теперь в обратном направлении. Я не пытаюсь запомнить расположение комнат. Возможно, меня выгонят из этого особняка прямо сегодня.

Девушка останавливается перед дверьми, ничем не отличающимися от остальных, тихонько стучит.

— Господин Амеди!

И получает дозволение войти. Но когда она открывает дверь, то остается в коридоре, а через порог переступаю только я.

А когда я вижу сына герцога Лефера, то не могу сдержать вздох изумления.

Глава 36. Сын герцога

Комната, в которую меня привела горничная, это не гостиная, не кабинет, а спальня. Но я прекрасно понимаю, почему сын герцога Лефевра не мог принять меня в другом месте. И почему он сам не пришел ко мне. И почему не появился на нашей встрече с его светлостью.

Молодой человек лет двадцати-двадцати пяти лежит в кровати и при моем появлении не делает попытки встать. Он бледен и худ, и его спадающие на плечи волосы болезненно тусклы. И на бледных щеках особенно ярким кажется лихорадочный румянец.

И всё мое возмущение тем, что он вызвал меня к себе, разом пропадает. Я сразу чувствую к нему жалость, и наверно, это отражается в моем взгляде, потому что мужчина хмурится.

— Здравствуйте, сударь! — говорю я и делаю более простой вариант реверанса — книксен.

Хотя это ему следовало бы поприветствовать меня первым — и как мужчине, и как хозяину. Но я готова простить эту неучтивость из-за его немощи.

Я не знаю, как я должна к нему обращаться. Его отца называют «ваша светлость». А вот как называют сына герцога, я не имею ни малейшего понятия.

И он понимает мое замешательство и гордо бросает:

— Я — граф Клари. Вы можете называть меня «ваше сиятельство».

Он не считает нужным добавить ни «мадемуазель», ни «ваше сиятельство». Но если он думает этим меня оскорбить, то напрасно. Я изначально понимала, как встретят меня в семье Лефевр.

— Рада знакомству, ваше сиятельство! — улыбаюсь я.

Моя улыбка заставляет его поморщиться, как будто он положил в рот кусок лимона. Ну, что же, если ему хочется быть мрачным, так кто же может ему запретить?

— А вот я не могу сказать того же, — холодно заявляет он. — Надеюсь вы понимаете, мадемуазель Камю, что в нашем доме никто не желал вашего появления.

А вот это уже неприкрытая грубость. Хотя я могу его понять — речь идет о большой сумме денег, на которую он наверняка уже рассчитывал и которая может вдруг оказаться у какой-то девицы, о которой он знать не знал все двадцать лет.

— Вы не совсем правы, ваше сиятельство, — возражаю я. — По крайней мере, один человек в этом доме рад моему появлению. И именно он пригласил меня здесь остаться. И поскольку речь идет о хозяине дома, то полагаю, даже вы не осмелились ему в этом возразить.

Наверно, граф Клари охотно спустил бы меня с лестницы, если бы был в состоянии это сделать.

— Да, это так, — признает он. — Но мой отец болен, и он не всегда понимает, что делает.

— Вот как? — удивляюсь я. — Простите, ваше сиятельство, но мне так не показалось. Герцог Лефевр произвел на меня впечатление вполне здравомыслящего человека.

Мне кажется, что он хочет сказать что-то еще, но сдерживает себя. Он слишком хорошо понимает, что я могу передать наш разговор его отцу.

— Мой отец просто не понимает, какой урон репутации нашей семьи наносит ваше появление в этом доме. Дочерью герцога просто не может быть такая простушка, как вы, — он скользит по мне презрительным взглядом. — Даже если герцог Лефевр и признает вас своей дочерью, столичное общество всё равно вас не примет. Вы станете изгоем в свете. На вас станут смотреть свысока и обсуждать и осуждать каждое ваше слово. Хотите ли вы этого, мадемуазель?

Я понимаю, что он прав. Но, каким бы странным это ему ни показалось, я и сама отнюдь не жажду быть принятой в том самом обществе, о котором он говорит. Я не хочу ни появляться в королевском дворце, ни знакомиться со здешними дворянами.

Кажется, граф де Сорель говорил, что у его светлости есть поместье в Пикардии. Было бы замечательно, если бы мы отправились туда. Провинциальные дворяне наверняка окажутся куда менее взыскательными.

Но вслух я говорю другое:

— Ничего, ваше сиятельство, с этим я как-нибудь смирюсь. Я полагаю, что принадлежность к вашей семье имеет куда больше преимуществ, чем недостатков.

Мне жаль этого молодого человека, но я вовсе не собираюсь позволять ему диктовать мне свои желания.

И моя невозмутимость явно выводит его из себя.

— Вы наглая самозванка, мадемуазель! — вскрикивает он и снова морщится, но на сей раз, кажется, от боли.

— Ваше сиятельство, с вами всё в порядке? — торопливо спрашиваю я. — Я сейчас позову горничную?

— Со мной всё хорошо! — резко отвечает он. — И я полагаю, что продолжать наш разговор нет никакого смысла. Я уже понял, что вы из себя представляете.

Он фактически указал мне на дверь. И я не собиралась с ним спорить. Я уже тоже поняла, кто он такой — изнеженный, избалованный мальчик, который привык к тому, что все стараются ему угодить.

Я решила, что нет никакого смысла снова расшаркиваться перед ним в реверансе. Моя вежливость всё равно не переменит его мнения обо мне. И я лишь сухо киваю и выхожу в коридор.

Горничная уже ушла, и мне приходится самой искать обратную дорогу. Сейчас я иду медленнее и уже могу позволить себе изучить окружающую обстановку.

На стенах висят красивые гобелены, на которых изображены сцены рыцарских турниров и охоты. Но они отнюдь не новы, и некоторые из них изрядно запылились. Возможно, из-за плохого зрения его светлость не замечает этого, а слуги пользуются немилосердно пользуются этим.

Герцог и герцогиня уже не молоды, а граф Клари болен. Откуда же в доме взяться порядку?

— Мадемуазель Камю, стойте!

Я слышу скрипучий голос за моей спиной и вздрагиваю. Даже не оборачиваясь, я знаю, кто меня окликнул — старая герцогиня.

— Вы что-то хотите, ваша светлость? — я нацепляю на лицо дежурную улыбку.

Герцогиня смотрит на меня, и взгляд ее полон ненависти.

— Да, я хочу, чтобы вы убрались из дома Лефевров! Надеюсь, я выразилась достаточно ясно? Вам удалось обмануть моего сына, но вы не сможете обмануть меня. Я никогда не поверю, что в вас течет наша кровь. Я не знаю, где вы взяли этот медальон. Возможно, повитуха украла его у моей невестки, а теперь вы решили им воспользоваться. Но всё это совсем не важно. Важно лишь то, что вы вовсе не похожи на Эстель! У нее была стать и изысканная красота, в ней чувствовалась порода!

Я выслушиваю ее без возражений. Я и сама прекрасно знаю то, что она говорит. Она ошибается только в одном — она думает, что это повитуха или ее дочь придумали этот план. Подозревать герцога Альвена и его племянника ей в голову не приходит.

— Я понимаю, ваша светлость, что вам трудно принять меня, но…

Она не дает мне договорить:

— Вы должны сегодня же сказать моему сыну правду и уехать отсюда. А иначе вы пожалеете об этом.

Ее тон не оставляет сомнений в том, что если я не послушаюсь ее, то она станет моим врагом. И это была та угроза, о которой граф де Сорель меня не предупредил. На что герцогиня будет готова пойти, чтобы защитить интересы своего внука?

И в моем сердце появляется еще больший страх, чем прежде.

Глава 37. Выбор

Остаток дня я провожу в той комнате, которую мне выделили. Горничная говорит, что его светлость не очень хорошо себя чувствует, поэтому стол к обеду в столовой не накрывают, а еду разносят по комнатам.

Приносят поднос и мне. На первое — суп, который очень похож на тот, что я неоднократно пробовала и в Лардане, и в Арле. Там его называют «супом рыбака», потому что это уха из нескольких видов рыб, приправленная чесноком, оливковым маслом и шафраном. А на второе — весьма аппетитная томленая говядина с грибами. Мясо оказывается таким нежным, что просто тает во рту. И яблочный пирог на десерт.

Что же, пусть герцог Лефевр не слишком заботится об обновлении интерьеров своего дома, зато явно ценит хорошую кухню.

В моей комнате нет книг, а поискать в доме библиотеку я не решаюсь. А потому единственным развлечением для меня в этот день становится наблюдение за прохожими, благо, что окно выходит на многолюдную улицу.

Прежде всего, меня интересуют туалеты дам. И после получаса сидения на стуле возле окна я делаю вывод, что наряды парижанок сильно отличаются от платьев жительниц Арля.

Его сиятельство говорил мне, что каждая уважающая себя благородная дама должна иметь не менее тридцати туалетов и менять их каждый день. Конечно, я сильно сомневаюсь, что старая герцогиня захочет потратить на меня хотя бы несколько су, но на случай, если это всё-таки произойдет, я хотела иметь представление о здешней моде.

Мы находимся в той части Парижа, где живут аристократы, и мимо этого дома проезжают красивые и дорогие экипажи, запряженные породистыми лошадьми. Но знатные люди есть и среди спешащих по своим делам пешеходов. Их можно отличить по сшитым из дорогих тканей нарядам. Когда дамы чуть приподнимают подолы своих платьев, чтобы подняться по ступеням крыльца или забраться в экипаж, я замечаю, что туфли у большинства из них не кожаные, а шелковы или бархатные. Такая обувь не выдержит даже самого легкого дождя.

Ужин мне тоже приносят в комнату. Он куда скромнее, чем обед — отварное куриное мясо да белый хлеб. А на ночь горничная предлагает мне кружку молока, от которой я тоже не отказываюсь.

Девушка приносит мне и ночную сорочку — тонкую и украшенную кружевами. Я переодеваюсь и забираюсь в постель. Кровать встречает меня громким скрипом. А постельное белье, хоть и чистое, пахнет затхлостью. Да это и не удивительно. Кажется, в этих комнатах редко бывают гости.

Но я отнюдь не принцесса и засыпаю достаточно быстро, а просыпаюсь только к утру. И пока горничная укладывает мои волосы, я осмеливаюсь спросить, давно ли болен граф Клари.

— Сама я не так давно работаю в этом доме, мадемуазель, — девушка оказывается весьма словоохотлива, — но слышала, что его сиятельство был слаб с самого рождения. Его матушка, первая жена его светлости, скончалась, когда мальчику было всего два года. И он уже тогда часто болел, и доктора запрещали ему бывать на улице. Поэтому он до сих пор почти не выезжает из дома.

— Он вовсе не встает с постели? — уточняю я.

— Нет-нет, мадемуазель, он вовсе не калека. Он может перемещаться по дому без посторонней помощи и много времени проводит в библиотеке. Но вот визитов никому не наносит и сам редко выходит к гостям. Не правда ли, это очень жаль, мадемуазель? Такому знатному господину куда больше пристало бывать на балах, чем сидеть за скучными книгами. Ох, простите, мадемуазель, я едва не забыла сказать вам, что после завтрака его светлость будет ждать вас в голубой зале!

Поскольку я боюсь заблудиться, горничная провожает меня до нужной комнаты. Герцог Лефевр уже там. И когда я подхожу к нему, он обнимает меня так сердечно, что мне становится не по себе.

— Что бы там ни говорила моя мать, ты очень похожа на Эстель. И я никогда не прощу себя за то, что не искал тебя раньше. И за то, что позволил своей жене ехать в Арль одной. Если бы я был с ней, то ничего бы этого не случилось.

В его голосе звучит грусть, и хотя я не знала Эстель Лефевр, у меня на глазах тоже выступают слёзы. Должно быть, он очень сильно любил ее, если за столько лет не смог оправиться от ее потери.

— Вы ни в чём не виноваты, ваша светлость! Откуда вам было знать, что ребенка украли?

— Я должен был почувствовать, что ты нуждаешься во мне, и тогда ты выросла бы не в рыбацкой лачуге, а во дворце и уже заняла бы подобающее положение в свете. Но ничего, сейчас мы подумаем о твоем гардеробе, а потом начнем выезжать. Я добьюсь того, чтобы ты была представлена при королевском дворе!

— Этого не будет, Ренард!

Мы так увлеклись беседой, что не заметили, как в комнату вошла герцогиня. И теперь она стояла в двух шагах от нас с белым от гнева лицом.

— Я не допущу, чтобы ты опозорил имя Лефевров, связав с нашей семьей эту обманщицу! Если понадобится, я лично буду просить его величество, чтобы он объявил тебя сумасшедшим!

— Матушка, вы забываетесь! — его светлость вовсе не взбешен, скорее, опечален. — Изабель ваша внучка! И она должна быть вам так же близка, как и Амеди!

Я понимаю, что этими призывами он ничего не добьется, только еще больше настроит против меня свою мать. Но то, с какой пылкостью он защищает свою только-только обретенную дочь, заставляет меня снова пожалеть о своем участии в этом деле. Кажется, он действительно хороший человек и совсем не заслуживает всей этой лжи.

— Не смей так говорить, Ренард! — герцогиня смотрит на него почти с ужасом.

— Отец, прошу вас, прислушайтесь к бабушкины словам! — доносится от дверей голос графа Клари.

Его сиятельство стоит, опираясь на руку слуги. Сейчас он выглядит чуть лучше, чем в своей спальне, но его бледность и худоба всё-таки выдают в нем не вполне здорового человека.

— Вам придется выбрать, отец, — продолжает он. — Если эта девушка останется в этом доме, то нам с ее светлостью придется уехать. Вы уверены, что хотите этого?

Ох, нет! Я совсем не хотела вносить разлад в эту семью. Но по сведенным над переносицей бровям его герцога Лефевра я понимаю, что он не пойдет им на уступки. Если ему придется выбирать между сыном и дочерью, он выберет дочь. Вот только что с ним будет, если однажды он вдруг узнает, что эта дочь не настоящая?

Глава 38. Библиотека

— Я не хочу выбирать, Амеди! — грустно, но твердо говорит герцог. — И я надеюсь, что ты сказал это сгоряча. А теперь я прошу вас удалиться. Мы с Изабель еще не договорили.

Граф Клари, кажется, хочет возразить, но старая герцогиня берет его под руку и выводит из комнаты. Она достаточно мудра для того, чтобы позволить внуку вступать в открытый конфликт с его отцом. И слишком хорошо понимает, чего может лишиться Амеди, если герцог на него разгневается.

Но когда на пороге она оборачивается, я вижу пламя, бушующее в ее глазах, и снова содрогаюсь. А ведь она не может быть уверена в том, что я самозванка. Это знаем только я, граф де Сорель и герцог Альвен. Неужели она не допускает даже мысли, что девушка, которая приехала к ним, может на самом деле быть ее внучкой? Или она готова отвергнуть даже внучку, лишь бы не ущемить интересы любимого внука?

— Прости, дорогая, — улыбается его светлость. — Уверен, когда они узнают тебя получше, они переменят свое мнение. Но, к сожалению, кое в чём они правы. Нам придется постараться, чтобы тебя приняло парижское общество. Тебе понадобятся наряды и украшения, достойные дочери герцога Лефевр.

— Но я не хочу, чтобы меня принимало парижское общество, — честно говорю я. — Я не хочу знакомиться со здешней знатью. Мне вполне достаточно быть просто с вами. Я прекрасно понимаю, что я воспитана совсем не так, как подобает благородной барышне, и это будет трудно исправить.

Герцог ласково проводит дрожащей рукой по моей голове, и от этого жеста я едва не плачу. Его доброта делает мой поступок еще более омерзительным.

— Не говори так, дитя мое! Главное, что ты нашлась, и я сделаю всё, чтобы возместить тебе то, чего ты была лишена все эти годы.

Он интересуется, умею ли я читать и писать и радуется моему утвердительному ответу. А когда я спрашиваю, могу ли я пользоваться его библиотекой, лицо его расцветает.

— Разумеется, дитя мое!

В этот день мы обедаем все вместе. Я замечаю, как пристально герцогиня отслеживает мое поведение за столом. Неужели она думает, что я буду есть руками и вытирать пальцы о скатерть? Она, кажется, сильно удивляется, когда видит, что я умею пользоваться даже вилкой.

Повар или кухарка Лефевров снова показывают свое мастерство. Нам подают луковый суп с сыром, нежный паштет из куриной печени, запеченную с овощами рыбу, сладкий ягодный пирог и фрукты.

Я с удовольствием пробую каждое из блюд, а вот Амеди едва притрагивается к еде. Если он так мало ест, то не удивительно, что он столь слаб.

После обеда герцог и его мать отправляются отдыхать, а я иду в библиотеку. Она оказывается небольшой, но очень любопытной. Несколько книжных шкафов стоят по периметру комнаты, а в ее центре — красивый стол из темного дерева, вокруг которого расставлены несколько стульев.

Книги толстые, в кожаных переплетах. Некоторые из них еще рукописные, но текст в них я могу разобрать лишь с трудом — слишком много виньеток и особенностей в написании букв. Также приходится пропускать и книги на иностранных языках, которых я не знаю — итальянском и испанском. Чуть дольше я держу в руках английский фолиант, но в нём тоже очень много незнакомых мне слов.

Поэтому сосредотачиваюсь на книгах на французском, но имена их авторов мне, к сожалению, ни о чём не говорят. Жан де Лемер, Рено де Монтобан, Бероальд де Вервиль.

Когда я нахожу перевод «Декамерона» Бокаччо, то радуюсь, словно встретила старого знакомого. Интересно прочитать эту книгу на языке оригинала.

Я так увлекаюсь чтением, что не замечаю, как открывается дверь. И только когда слышу тихое покашливание, вздрагиваю. На пороге стоит граф Клари. На сей раз он один, без сопровождения, но, чтобы не упасть, он опирается на стену.

— Не думал увидеть вас именно здесь, мадемуазель! — он и в самом деле выглядит удивленным.

А когда он подходит к столу и понимает, какую именно книгу я читаю, то это удивление становится еще больше.

— Это слишком сложное чтение для девушки, — высокомерно говорит он. — Ну, разве что, вы рассматриваете только картинки.

— Что же тут сложного? — возражаю я. — Это очень занимательные истории.

В свою очередь я смотрю на книгу, которую он сам держит в руках. «Неистовый Орландо» Лудовико Ариосто. Его сиятельство замечает мой взгляд и краснеет. Судя по названию, это что-то вроде рыцарских баллад или любовного романа. То есть, как раз та литература, которая куда больше подошла бы даме, а не так кичащемуся своим умственным превосходством мужчине.

И чтобы отвлечь мое внимание от своей персоны, он прицепляется к моим словам.

— Занимательные истории? — хмыкает он. — Не удивлюсь, если вы даже не поняли их смысла. Хотя о чём я говорю? Я удивлен, что вы вообще умеете читать.

Он хочет оскорбить меня, но я только пожимаю плечами. Вздумай я рассказать ему о том, что знаю в области математики или физики, и он наверняка сочтет меня сумасшедшей. Ведь открытия Кеплера, Галилея и Ньютона еще не сделаны.

— Но как бы там ни было, — продолжает он, — это вовсе не делает вас образованным человеком. Читать умеют и многие из наших слуг.

— Вы совершенно правы, сударь! — соглашаюсь я. — Равно как образованным не делает человека и наличие титула.

Он замечает издевку в моих словах и краснеет еще сильней. Я вижу, что ему трудно стоять, но он не хочет показать мне свою слабость.

— Может быть, вы присядете, ваше сиятельство? — говорю я. — Так нам будет куда удобнее разговаривать.

Он опускается на стул напротив меня, но продолжает ершиться.

— Я вовсе не собираюсь разговаривать с вами, мадемуазель! Всё, что я хотел, я сказал вам там, в зале, в присутствии его светлости. Ни я, ни бабушка не переменим своего мнения, так что вам не стоит даже стараться нам понравиться.

— Вот как? Но разве вам никогда не хотелось, чтобы у вас была сестра? Разве хоть временами вы не чувствуете себя одиноким?

Он едва заметно вздрагивает, но всё-таки мотает головой.

— Даже если бы вы, сударыня, вдруг оказались настоящей Лефевр, вы всё равно были бы мне сестрой лишь наполовину. Эстель Бертье когда-то много лет назад лишила меня любви моего отца, полностью забрав ее себе. Так неужели вы думаете, что я захотел бы назвать сестрой ее дочь?

Похоже, в их семье были куда более серьезные проблемы, чем я предполагала. Но кто я такая, чтобы их решать?

Глава 39. Замуж?

Он смотрит на меня почти враждебно. Но даже если бы я на самом деле была его сестрой, то разве в том, что его не любил отец, была бы моя вина?

Но если я сейчас скажу ему об этом, это только еще больше его разозлит.

— Я не была знакома со своей родной матерью, сударь. Она умерла в тот день, когда я появилась на свет. Но, как я понимаю, и вы тогда были еще слишком малы, чтобы хорошо ее помнить.

— Да, тогда я был совсем ребенком, — подтверждает он. — Но мой отец до сих пор скорбит по ней. А про мою мать он забыл довольно быстро.

Возможно, первую жену его светлости подбирали родители, а на второй он женился уже по любви. Но как бы там ни было, это было дело прошлого, и стоило ли графу столько лет терзать себя былыми обидами?

— Вы только мучаете себя подобными воспоминаниями, ваше сиятельство, — говорю я.

А он сердито хмурится.

— Это не ваше дело, мадемуазель Камю! — он намеренно называет меня этим именем, чтобы показать, что его я обмануть не смогла. — А может быть, мы заключим с вами сделку?

— Сделку?

— Да, именно так! Я заплачу вам деньги, много денег, если вы согласитесь уехать из Парижа и никогда более сюда не возвращаться!

Не знаю, чья это была идея — его или старой герцогини. Но неужели они думают, что самозванка окажется настолько глупа? Хотя, признаться честно, это звучит заманчиво. Взять деньги и уехать с бабушками в какой-нибудь маленький город, где нас не смогут найти ни герцог Лефевр, ни граф де Сорель. Но я прогоняю эту мысль.

— Это не очень умно с вашей стороны, ваше сиятельство, — усмехаюсь я. — Потому что если я настоящая дочь герцога, то с чего бы мне оставлять отца, которого я только что обрела? А если я самозванка и приехала сюда только ради денег, то зачем мне соглашаться на малое, когда я могу получить куда больше? Ведь вы не сможете дать мне столько, сколько может дать его светлость?

Мне кажется, он скрежещет зубами от досады. Наверно, на ночь нужно будет подпереть дверь моей спальни, а то кто знает, на что еще они с герцогиней готовы будут пойти?

Амеди явно утомила и наша беседа, и этот самостоятельный поход в библиотеку, но он не двигается с места, должно быть, не желая показывать мне, как непросто дается ему каждое движение. И мне снова становится его жаль.

Наверняка он хочет, чтобы отец гордился им. Но он не может ездить верхом и фехтовать на шпагах. А ведь именно эти умения особенно ценятся здесь. И он не может блистать на балах — возможно, он вовсе не бывал там ни разу.

И теперь, когда в их доме вдруг появляется его сводная сестра — молодая и красивая — его ревность и злость вполне объяснимы. А герцог, вместо того чтобы поговорить с сыном и как-то сгладить эту ситуацию, еще больше отдаляется от него.

— Простите, сударь, но я хочу отдохнуть перед ужином, — говорю я и поднимаюсь из-за стола.

Я возвращаюсь к себе в комнату, но отдохнуть мне не дают. Горничная приносит откуда-то целый ворох красивых платьев. Сначала я думаю, что они новые и удивляюсь, как могли их так быстро сшить для меня.

Но, присмотревшись, замечаю и пожелтевшие в некоторых местах кружева, и потертости на локтях. А потом догадываюсь — наверно, это наряды Эстель Лефевр, которые его светлость не позволил выкинуть. И они оказываются мне почти впору, разве что чуть широковаты в талии, но горничная заверяет меня, что легко подгонит их мне по фигуре.

Я понимаю, что эти платья уже вышли из моды. Многие из них не со стоячим воротником, который я видела сейчас на нарядах парижанок, а с круглым гофрированным из накрахмаленной ткани. Но это такие мелочи, на которые можно не обращать внимания. Возможно, в Лувре надо мной и посмеялись бы, но я же не собираюсь в королевский дворец.

Одно из этих платьев — с пышными рукавами и пышной юбкой — я и надеваю к ужину. Что меня несказанно радует, так это то, что мне принесли еще и нижнее белье, причем совершенно новое, из тонкой шелковой ткани, отделанной кружевами и вышивкой. И среди этого белья были самые настоящие панталоны! А ведь этот предмет гардероба в Арле мне так и не встретился.

Когда я прихожу в столовую залу, герцог Лефевр одобрительно улыбается. А вот герцогиня презрительно хмыкает, но всё-таки удерживается от комментария.

— Разумеется, дорогая Изабель, мы займемся и новым гардеробом, — говорит его светлость. — Для выхода же в свет понадобятся другие фасоны — те, что сейчас носят при дворе.

— Не обольщайся, Ренард, — ядовито замечает его мать, — даже если на ней будут дорогие наряды, это не изменит того факта, что она простолюдинка. Здешнее общество невозможно обмануть лишь внешним блеском.

Герцог чуть бледнеет, но отвечает спокойно:

— Здешнее общество, матушка, даже если будет перешептываться за моей спиной, не осмелится высказать мне это в лицо. И оно примет мою дочь, даже если мне придется прибегнуть к покровительству его величества! Но я надеюсь, что мне не придется просить заступничества короля, потому что я нашел другой способ укрепить позиции моей дочери.

— Вот как? — ее светлость заметно напрягается. — И какой же?

Герцог делает паузу, а потом говорит:

— Изабель должна выйти замуж!

— Что?

Мы с герцогиней задаем этот вопрос одновременно. И кажется, это становится шоком и для нее тоже.

— Дитя мое, — обращается ко мне его светлость, — если ты выйдешь замуж за человека, который пользуется здесь уважением, то это даст тебе дополнительную поддержку и защиту. И никто уже не осмелится сказать о тебе что-то дурное.

Нет! Я не хочу замуж! Я приехала в Париж совсем не для этого!

— Чушь! — почти выкрикивает герцогиня. Кажется, хотя бы по этому вопросу мы с ней придерживаемся единого мнения. — Неужели ты думаешь, Ренард, что хоть кто-то из знатных вельмож согласится жениться на этой девице?

— Я не сомневаюсь в этом, матушка! — невозмутимо отвечает его светлость. — Более того, я уже нашел для Изабель мужа.

Я вздрагиваю и смотрю на него с изумлением. Как он мог принять такое решение, не спросив моего согласия?

— И кто же это, сын мой? — голос герцогини дрожит от волнения.

— Граф де Сорель!

Глава 40. Завидный жених

Это так неожиданно, что я застываю и не могу произнести ни слова.

— Граф де Сорель? — а вот ее светлость не теряет дар речи. — Какая ерунда! Его сиятельство слишком благоразумен для этого.

Благоразумен? Кажется, она знает его еще хуже, чем я. Уж чем-чем, а благоразумием он точно не отличается. Впрочем, как и порядочностью.

— При чём здесь благоразумие, матушка? — холодно спрашивает герцог. — И для него, и для Изабель это выгодная партия. Моя дочь получит титул графини и положение в обществе, а граф — мою поддержку и те деньги, что когда-то принес нам мой брак с Эстель.

Я кладу на стол нож и вилку, потому что чувствую, что у меня начинают дрожать руки. Какой же он всё-таки подлец!

Он убеждал меня, что мы просто поделим деньги пополам, а сам в это время договаривался с его светлостью о том, чтобы заполучить их все целиком в качестве моего приданого.

Впрочем, как я могу осуждать графа, если сама, по сути, тоже была воровкой? Я собираюсь присвоить себе деньги, которые мне не принадлежат. Как еще это можно назвать?

Но неужели де Сорель находится в столь стесненном положении, что вынужден действовать подобным образом?

И в любом случае я не собираюсь за него замуж! Какой в этом смысл? Никакое приданое не заставит его позабыть о том, кто я такая на самом деле. Он всегда будет помнить о том, что я — дочь простого обувщика из Арля. И будет знать, что для него этот брак — мезальянс.

К тому же я всегда была сторонницей браков по любви, а не по расчету

— Но стоит ли принимать столь скоропалительное решение? — возражает герцогиня. — Девушка только-только появилась в нашем доме, а вы уже намерены выдать ее замуж. Разве тебе не стоит, Ренард, получше узнать ее и подготовить к тому, что ожидает ее в свете.

Она невольно встает на мою сторону, и сначала это кажется мне странным. Но потом я понимаю, почему. Вступать в брак я буду не как Изабель Камю, а как Изабель Лефевр, а это будет означать, что герцог уже признал меня как свою дочь. И опротестовать это потом будет сложно. К тому же, когда у меня появится титулованный муж, он заставит их со мной считаться.

— Разумеется, Изабель нет никакой необходимости выходить замуж в самое ближайшее время, — признает его светлость. — Но я бы хотел, чтобы ты приняла предложение его сиятельства. Так будет проще для тебя самой.

Ужин подходит к завершению, и утомленный разговором герцог первым покидает столовую залу. А мы втроем остаемся сидеть за столом. И как только шаги его светлости затихают в коридоре, его мать холодно замечает:

— Надеюсь, вы понимаете, мадемуазель, что брак, о котором только что говорил мой сын, не должен состояться.

— Вот как? — удивляюсь я. — Это почему же?

На самом деле я вполне согласна с ней, в данный момент это и мое желание тоже. Но я не хочу, чтобы она думала, что я иду ку нее на поводу.

— Во-первых, потому что он не принесет вам того, на что намекал его светлость — положения в обществе. Те, в чьих жилах течет благородная кровь, всё равно вас не примут. А во-вторых, граф де Сорель — один из первых повес Парижа. В этом с ним сможет посоперничать разве что барон де Бюсси. Поэтому даже если вдруг он женился бы на вас, ни о какой любви не было бы и речи, и он начала бы изменять вам на следующий же день после вашей свадьбы. Мне не хотелось бы, чтобы вы испытали разочарование столь скоро.

Я благодарю ее за заботу и тоже поднимаюсь из-за стола. Мне нужно о многом подумать. И мне явно следует встретиться с самим графом, чтобы потребовать у него ответа.

Но когда я возвращаюсь в свою комнату, мне на память приходят мои давние сны.

Старая церковь с витражами в высоких окнах. Седой священник, каждый раз задающий мне один и тот же вопрос.

А напротив меня он — граф де Сорель, которому я снова говорю «нет».

Я давно уже поняла, что тот сон приходил ко мне снова и снова отнюдь не случайно. Значило ли это, что я должна согласиться на эту свадьбу?

Внешность его сиятельства не вызывает у меня никаких нареканий. Он действительно красив и вполне в моем вкусе. Но вот его моральные качества явно оставляют желать лучшего. И если он уже столь низко упал (впрочем, как и я сама), то что меня ждет после свадьбы?

Насколько я помню, женщина после свадьбы имела слишком мало прав, и муж мог присвоить себе ее имущество и денежные средства. Наверняка граф рассчитывает именно на это.

А что он сделает со мной потом? Избавится как от ненужно вещи?

— Дитя мое! — герцог Лефевра входит ко мне в комнату, и я торопливо вскакиваю и делаю книксен. Но это движение лишь заставляет герцога поморщиться. — Ты вовсе не должна приветствовать меня столь церемонно! Какие могут быть условности между родными людьми? И прости, что побеспокоил тебя в столь поздний час. Я зашел, чтобы сказать тебе, что завтра днем граф де Сорель нанесет нам визит. А после этого он желает показать тебе Париж. Не правда ли, это замечательное предложение? Но если ты еще не готова общаться с ним, можешь смело сказать мне об этом.

Но я качаю головой. Нет, я не намерена отказываться от прогулки. Нам есть о чём поговорить с графом де Сорель.

Глава 41. Вязальная машина

На следующее утро, позавтракав у себя в спальне, я отправляюсь в библиотеку. Предстоящий разговор с графом де Сорель сильно меня тревожит, а здесь, среди книг, мне почему-то гораздо спокойнее.

Я беру листы бумаги, что лежат на столе, и перо с чернильницей. Сначала я просто рисую сидящую на ветке птицу, которую мне видно через окно. Художник из меня неважный, а тут еще приходится делать рисунок не карандашом или кистью, а гусиным пером.

А вот на втором листе я малюю уже не просто так. Чтобы отвлечься, я начинаю о вязальной машине. Наверняка она еще не изобретена, а ведь она может очень серьезно облегчить работу вязальщиков.

Я представляю, как устроена вязальная машина — у нас была дома такая настольная. И я вязала на ней свитера и кофты. Это было удобно и совсем не сложно.

Разумеется, я понимала, что изготовить ее подобие здесь и сейчас будет невозможно. Но можно было попробовать сделать что-то похожее, пусть и куда более примитивное.

И я начинаю чертить на листе примерную схему устройства. Вот множество игл, каждая из которых будет вывязывать свою петлю. Ведь в такой машине игла как раз и заменяет собой спицу. Вторую же спицу будет заменять каретка.

Я так увлекаюсь своим рисунком, что когда в библиотеку входит граф Клари, то я приветствую его лишь сдержанным кивком. Он садится с книгой по другую сторону стола и поначалу старательно не обращает на меня внимания. Однако любопытство пересиливает, и я начинаю замечать его бросаемые на чертеж взгляды.

— Что это такое, мадемуазель Камю? — наконец, спрашивает он.

— Я буду рада, если вы станете называть меня Изабель, — говорю я. — А это устройство для вязания.

— Вязания? — изумляется он.

— Именно так, — подтверждаю я. — В Арле я вязала из шерсти отличные теплые вещи. Вас это удивляет, сударь? Мне нужно было зарабатывать на пропитание.

Теперь я смотрю на него с вызовом. Я не стыжусь своего труда. А если он считает такое занятие предосудительным, то это его проблемы.

— Возможно, вам придется заниматься этим и дальше, — бурчит он. — Когда мой отец прогонит вас из дома.

Я не считаю нужным комментировать этот выпад, а просто возвращаюсь к своему занятию.

Граф тоже на протяжении нескольких минут смотрит в свою книгу, но я вижу, что он не читает ее, а только переворачивает страницы.

— Но зачем вам какое-то устройство? — всё-таки не выдерживает он. — Насколько я знаю, вяжут простыми спицами. Когда я был маленьким, моя няня иногда вязала в моем присутствии.

— Вы совершенно правы, ваше сиятельство, — киваю я. — Но вязать спицами куда медленнее, чем с помощью вот такого штуковины.

Я пытаюсь сказать слово «машина», и именно это слово мысленно я говорю по-русски, но по-французски оно у меня не выходит. В школе я изучала английский, а французский я знаю лишь настолько, насколько его знала настоящая Изабель. А слова «машина» в ее лексиконе явно не было.

— Представляете, как это может облегчить труд тех, кто работает вязальщиком? — продолжаю я.

Теперь уже, пусть и не очень уверенно, кивает его сиятельство. Но всё же считает нужным возразить:

— Вы придумали его сами? Это устройство кажется мне слишком сложным для женского ума. Вряд ли кто-то сумеет изготовить то, что взбрело вам в голову.

— Ну, почему же? — улыбаюсь я. — Все изобретения были когда-то лишь в головах отдельных людей. Подумайте о печатном станке, который очень многое изменил. Без него все эти книги, — тут я обвожу взглядом стоящие в комнате шкафы, — просто не появились бы. Если бы книги по-прежнему были рукописными, их было бы куда меньше, правда?

Он хмурится. С тем, что я сказала, трудно поспорить. Но и согласиться со мной он не готов.

Из этого затруднительного положения его выводит появление служанки, которая докладывает о прибытии графа де Сорель.

Его сиятельство ждет меня в гостиной. Там же сидит и хозяин дома. Кажется, их беседа была вполне дружественной, потому что я вижу улыбки на их лицах.

— Позвольте показать вам столицу, мадемуазель! — отвесив мне поклон, говорит гость. — Ваш отец любезно согласился отпустить вас со мной на прогулку.

— В сопровождении горничной, разумеется! — уточняет герцог.

Лицо графа вытягивается, но довольно быстро принимает прежний беспечный вид.

— Разумеется, ваша светлость! — соглашается он.

Поэтому в карету мы садимся втроем — я, он и горничная Луиза. Девушка явно понимает, что мешает нашему разговору, и чувствует себя неловко. Но граф довольно умно выходит из этого странного положения — он велит кучеру остановиться на ближайшей площади и приглашает меня на пешую прогулку.

Конечно, Луиза тоже выходит из кареты, но идет за нами на почтительном расстоянии и не может слышать наш разговор.

— Это Гревская площадь, мадемуазель. Не самое романтичное место для прогулок, но надеюсь, вы понимаете, что нам нужно было поговорить без посторонних.

Когда он называет площадь, я вздрагиваю. Я знаю это место по школьному курсу истории и романам Дюма и Гюго. И оно действительно мало подходит для романтичных прогулок.

— Это самая старая площадь Парижа, — продолжает граф. — Говорят, именно здесь была когда-то построена первая столичная пристань. И именно поэтому она называется площадью песчаного берега.

— Довольно, сударь! — обрываю его я. — Думаю, вы понимаете, что я хочу услышать от вас совсем другое. Герцог Лефевр сказал мне вчера, что вы вознамерились стать моим мужем. И я хочу знать, действительно ли это так? И если это так, то потрудитесь объяснить мне, как вам пришла в голову эта мысль? В нашем с вами соглашении об этом не говорилось ни слова.

Глава 42. Фиктивный брак

— Послушайте, Изабель, — граф предлагает мне опереться на его руку, но я предпочитаю этого не заметить, — это решение продиктовано исключительно заботой о вас. Я впутал вас в эту историю и считаю нужным вас защитить. Думаю, вы и сами уже поняли, что герцогиня Лефевр и ее внук не испытали радости от вашего появления в Париже и сделают всё, чтобы от вас избавиться. А брак со мной позволит вам покинуть дом герцога, но при этом остаться его дочерью.

Я смотрю на него с недоверием. Несмотря на то, что он мошенник, он нравится мне. Он красив, умен, а его авантюризм лишь придает ему дополнительный шарм.

И сделай он мне такое предложение при других обстоятельствах, наверно, я была бы счастлива. Но сейчас всё это мне кажется лишь фарсом.

— Но почему вы решили обо мне позаботиться? — спрашиваю я. — В нашем с вами соглашении речь идет лишь о деньгах. Никаких чувств, никакого покровительства в нем не предусмотрено.

На его щеках появляется легкий румянец. Нет, он не растерян и даже почти не смущен. И я его по-прежнему не понимаю.

— Скажем так, мадемуазель — я лишь недавно осознал, что если герцогиня Лефевр решит уничтожить вас, деньги Эстель Лефевр не получим ни вы, ни я.

Это звучит убедительно, но всё-таки не убеждает меня. Даже если речь идет о больших деньгах, неужели это достаточно веская причина, чтобы такому знатному человеку, как граф де Сорель, жениться на девушке столь простого происхождения, как Изабель Камю?

Арман молод, красив и, насколько я понимаю, однажды унаследует титул герцога Альвена. А значит, он наверняка один из самых завидных женихов во Франции. И даже если и он сам, и его дядя недостаточно богаты, он легко мог бы найти невесту с хорошим приданым и при этом имеющую настоящий, а не фальшивый титул.

Так почему же он готов связать себя со мной?

— Кажется, вы не верите мне, мадемуазель? — усмехается он.

— Не верю, — признаю я. — Женитьба на мне нанесет ущерб вашей репутации в свете. Это не просто мои догадки, об этом говорит и герцогиня Лефевр. И я не понимаю, почему вы готовы идти на такую жертву.

— Может быть, потому что вы нравитесь мне? — с улыбкой предполагает он.

В его глазах я вижу что-то похожее на нежность. Но я запрещаю себе поддаваться его очарованию. Он ничего не делает просто так. А значит и в этом его решении есть какой-то смысл, до которого я просто пока не могу додуматься.

— Послушайте, Изабель, — продолжает он, — я понимаю, что у вас нет оснований мне доверять. Но признайтесь себе — в Париже у вас, кроме меня, нет никого, на кого вы могли бы положиться. Вы здесь совершенно одна, и если вы не позволите мне помочь вам, то герцогиня Лефевр и местное общество вас сожрут.

Я понимаю, что в этом он прав. Но я и так уже слишком запуталась, чтобы сделать еще один неверный шаг.

— Вы всегда будете презирать меня за то, что во мне нет дворянской крови, — говорю я.

Это на самом деле так, даже если он вздумает отрицать это. И я его за это не виню. Здесь происхождение человека значит слишком много, и даже большая любовь не сможет этого изменить.

Я думаю о любви, и мне становится грустно. Такие люди, как граф де Сорель, возможно, вообще не умеют любить. Они способны увлекаться, влюбляться, но добившись одной цели, тут же переключаются на другую. Для них любовь сродни охоте.

— Я понимаю, вам нужно время подумать, Изабель. Но его светлость уже принял решение, и будет лучше, если вы с ним согласитесь.

Его слова заставляют меня вздрогнуть. Я совсем забыла о том, что в этом времени все решения за женщин принимают мужчины. И даже любящий отец не станет интересоваться мнением дочери, если посчитает, что так будет лучше для нее самой.

И герцог Лефевр выдаст меня замуж без моего согласия из самых лучших, разумеется, побуждений. Но всё во мне протестует против этой мысли.

— Я хочу увидеть бабушку и Клодет, — говорю я. — Надеюсь, ваш дядя не выкинул их на улицу?

— Разумеется, нет. Они по-прежнему находятся в его доме. Но сейчас мы не можем поехать туда. Вы не можете посетить дом неженатого мужчины без ущерба для своей репутации.

— Хорошо, — соглашаюсь я, пытаясь сдержать негодование, — тогда сделайте так, чтобы я могла встретиться с ними в другом месте!

Но он снова качает головой:

— Это тоже невозможно, мадемуазель! Во-первых, не забывайте о том, что для всех Клодет и есть ваша бабушка. А это значит, что никто сейчас не должен видеть мадам Камю. Во-вторых, герцог Лефевр, несомненно, ожидает, что теперь, когда он признал вас своей дочерью, вы должны забыть о своем прошлом и вести себя так, как подобает благородной девушке. Уверен, он захочет позаботиться о женщине, которая вырастила вас, и не обидит ее деньгами. Но о том, чтобы вы продолжали встречаться с ней, не может быть и речи.

Слёзы наполняют мои глаза. Всё то, что он сказал, я понимала и раньше. Так почему же мне так горько сейчас?

— Но всё изменится, когда вы станете моей женой, — добавляет он. — И мадам Камю, и мадемуазель Бертран могут находиться в моем поместье. Да вы и сами можете отправиться туда после свадьбы, если решите, что Париж для вас слишком большой и шумный город.

Вот как? Он сразу же дает мне понять, что наш брак будет чисто формальным? Он отправит меня в провинцию, а сам останется в столице?

Сначала я чувствую странную обиду, а потом понимаю, что на самом деле это предложение не такое уж и возмутительное. Так почему бы мне на него не согласиться? Когда еще мне представится возможность стать настоящей графиней?

Глава 43. Гревская площадь

— Я подумаю, ваше сиятельство, — говорю я.

По его губам пробегает едва заметная усмешка. Он уверен, что я не смогу отказаться. Но вслух говорит другое:

— Буду с нетерпением ждать вашего ответа!

И снова улыбается. А я, чтобы скрыть свое возмущение, начинаю рассматривать площадь и стоящие на ней здания. И его сиятельство сразу вспоминает о своих обязанностях экскурсовода.

— Обратите внимание на здание городской ратуши, мадемуазель! Видите то большое окно на ее фасаде? Именно там время от времени устраивают королевскую ложу.

— Время от времени? — переспрашиваю я. — Вы имеете в виду, когда на площади устраивают казни?

Я содрогаюсь от этой мысли. Наверняка каждый булыжник тут обагрен чьей-то кровью.

— Да, — кивает граф. — Члены королевской семьи посещают ложу, когда здесь казнят государственных преступников. В такие дни на площади собираются десятки тысяч человек.

И снова холодок проходит по моей спине. Местные жители приходят сюда как в театр. Испытывают ли они хоть какое-то сочувствие к тем, кто вынужден выступать на этой ужасной сцене в качестве невольных актеров? Или просто наслаждаются этим жестоким зрелищем?

Гильотина уже известна людям, но орудием смерти во Франции она станет только спустя двести лет. А пока на этой площади сжигают ведьм, вешают простых преступников и отрубают головы преступникам-аристократам.

Граф замечает, что мои плечи дрожат, и поворачивает к экипажу, который стоит на набережной. И через полчаса мы возвращаемся в дом Лефевров.

— Что вы хотели бы увидеть во время нашей следующей прогулки?

Я задумываюсь на мгновение, а потом говорю:

— Лувр!

Я хотела увидеть Лувр и в своем времени, и оказаться во Франции было тогда моей мечтой. Кто бы мог подумать, что она сбудется таким причудливым образом. И хотя сейчас Лувр отнюдь не музей и, должно быть, совсем не похож на то, что я представляю, я хочу пройтись по его коридорам.

— Отличный выбор, мадемуазель! — улыбается его сиятельство и откланивается.

За обеденным столом в этот день оказываемся только я и граф Клари. Герцог отбыл куда-то с визитом, а герцогине нездоровится.

Я уже привычно лакомлюсь отменными блюдами и снова замечаю, сколь мало есть Амеди.

— Мне кажется, ваше сиятельство, вам стоит попробовать запеченного карпа — он очень вкусен.

Его сиятельство обращает на меня удивленный взгляд. Кажется, он изумлен уже тем, что я вообще решила с ним заговорить.

— Благодарю вас, мадемуазель, но я уже не голоден.

— Сегодня чудесный день, — продолжаю я. — В такую теплую солнечную погоду не стоит сидеть дома. Почему бы нам не отправиться на прогулку?

Теперь уже граф смотрит на меня как на сумасшедшую.

— У меня нет желания выходить из дома, — ледяным тоном говорит он. — Но ежели вы желаете прогуляться, то я велю Дюпону подать другую карету — только не забудьте взять с собой на прогулку горничную.

Но я качаю головой. Я имела в виду совсем не это.

— Вы не поняли меня, ваше сиятельство! Я хотела бы отправиться на прогулку на с Луизой, а с вами! Поверьте, вам совсем не помешает свежий воздух. Вы удивитесь, когда поймете, сколь благотворное влияние он может на вас оказать.

Уголки губ Амеди чуть дергаются.

— Вы пытаетесь подшутить надо мной, мадемуазель? Если так, то это дурная шутка. Разве вы не видите, сколь сложно мне дойти даже до столовой залы? А чтобы спуститься по лестнице, мне приходится пользоваться помощью своего слуги.

— Значит, мы возьмем с собой и слугу! — говорю я.

— А где в Париже вы возьмете свежий воздух, мадемуазель? — откликается граф.

В этом он прав. Из-за того, что на улицы выбрасывают и отходы, и содержимое ночных горшков, запах даже на центральных улицах Парижа стоит такой, что впору надевать маску. И мне страшно представить, что творится тут в дождливую погоду.

— Но разве в столице нет садов и парков?

— Разумеется, есть! — почти обижается он.

Но по тени, пробежавшей по его лицу, я понимаю, что ему совсем не хочется показывать свою немощность той публике, которая может оказаться в парке.

— Булонский лес! — наконец, говорит он. — Я слышал, что там очень красиво.

Я слышала это название и раньше, но тогда я не знала французского. А ведь по-французски «булонь» — это береза. А сейчас я уточняю:

— Булонский? Значит, там растут березы?

— Не совсем так, — на сей раз Амеди улыбается совсем по-другому. — Больше двух веков назад король Филипп Четвертый распорядился построить там такую же церковь Богоматери, как в приморском городе Булонь-сюр-Мер, куда он ездил на богомолье. Неужели вы в самом деле хотите туда поехать?

— Очень хочу! — я хлопаю в ладоши.

Граф Клари многое знает и о Париже, и о французской истории, и ему явно хочется об этом поговорить. Мне снова становится его жаль, ведь он почти ни с кем не общается.

И он велит закладывать карету.

Выйти на крыльцо ему помогает лакей Жак, который, когда мы с Амеди садимся в экипаж, взбирается к кучеру на козлы.

— Буду вам признательна, ваше сиятельство, если вы станете рассказывать мне о местах, мимо которых мы будем проезжать, — прошу я.

Он смотрит на меня чуть снисходительно, но, хоть он ни за что бы в этом не признался, я вижу, что ему приятна эта просьба.

— Хорошо, мадемуазель, — и он важно кивает.

Прогулка начинается!

Глава 44. Лувр

Экипаж катится по улицам, и я с любопытством смотрю в окно. Но этот Париж совсем не похож на тот, который я видела на фотографиях и в кино. Он грязный и совсем не романтичный.

И некоторые улицы, особенно вдали от центра, настолько узкие, что двум каретам на них разъехаться практически невозможно. Верхние этажи на некоторых зданиях явно достраивались со временем и, для увеличения площади, чуть расширялись, отчего они выступали вперед и словно нависали над нижними, погружая проезжую часть в полумрак.

На домах было много вывесок, и некоторые из них были весьма забавными. В лавках здесь не было еще витрин, и предлагаемые товары выставлялись на лотках у крыльца.

До Булонского леса мы добираемся довольно долго, но это того стоит. Он огромен и, хотя значительная часть его отнюдь не облагорожена, некоторые аллеи оказываются весьма живописными.

Мы оставляем карету по другую сторону ворот и отправляемся на прогулку. Амеди идет, опираясь на руку своего слуги. Я могла бы поддержать его с другой стороны, но посчитала, что он может воспринять это как лишнее напоминание о его слабости, и не стала ему этого предлагать.

Впереди показывается Булонский замок — величественное сооружение с красивым фасадом.

— Король Франциск велел построить его после того, как вернулся из испанского плена, — рассказывает Амеди. — Поэтому его часто называют Мадридским замком. А еще — фаянсовым, потому что его фасад выложен изразцами.

К самому замку мы не подходим — для графа Клари это слишком утомительная прогулка. К тому же начинает смеркаться, и лес, хоть и утрачивает своего очарования, начинает казаться опасным.

— Когда-то на этом месте был древний лес Рувре. Говорят, друиды устраивали в нём свои святилища, — тут Амеди вдруг улыбается, и это так неожиданно и необычно. — И только много позже он стал королевскими охотничьими угодьями.

Мы направляемся в обратную сторону. Его сиятельство уже тяжело дышит, и я стараюсь идти совсем медленно. Но он явно доволен прогулкой. И когда мы садимся в карету, он продолжает свой рассказ о тех местах, по которым мы проезжаем.

Но о большинстве этих мест я никогда даже не слыхала. А вот тех достопримечательностей, которые известны мне, на карте Парижа, судя по всему, еще нет вовсе. Ни Елисейских полей, ни Марсова поля, ни, разумеется, Сакре-Кёр.

Домой мы приезжаем уже вечером, и старая герцогиня, встречая нас, разряжается гневной тирадой:

— Как вы могли, мадемуазель, подвергнуть опасности здоровье моего внука? — и она смотрит на меня негодующе. — Это вопиющая безответственность с вашей стороны! Посмотрите, какой болезненный румянец выступил на его щеках! Он никогда не отлучался из дома так надолго!

Да, румянец на щеках Амеди действительно есть, но я была уверена, что вызван он отнюдь не его болезненным состоянием, а прогулкой на свежем воздухе.

— Бабушка, это я пригласил Изабель на прогулку! — возражает он. — И поверьте мне, я совсем не устал. Мы ездили в Булонский лес, и большую часть времени провели в экипаже. А сейчас мы очень голодны, и, если не возражаете, давайте продолжим разговор за столом.

Стол был уже накрыт к ужину, но когда лакей кладет на тарелку графа Клари привычные для его вечерней трапезы тонкие кусочки сыра, его сиятельство вдруг просит принести ему карпа.

Я вижу, как изумленно переглядываются герцог и герцогиня. Возможно, если бы они вели себя с Амеди совсем по-другому, он был бы уже здоров. Но чрезмерная опека с одной стороны и равнодушие с другой во многом и сделали молодого человека таким зависимым и хворым.

И я надеюсь, что теперь он и сам поймет, сколь на пользу идет ему солнечный свет и свежий воздух, и начнет всё чаще и чаще выезжать из дома. Я даже уже почти жалею, что на следующий день захотела пойти с графом де Сорель в Лувр. Если бы я выбрала другой вариант прогулки, мы могли бы взять с собой Амеди.

Но отказываться уже поздно, и назавтра после обеда мы с его сиятельством отправляемся в королевский дворец.

Мы подъезжаем к Лувру по улице Сен-Жермен-Л'Осеруа. И когда я выхожу из экипажа и смотрю на дворец, то испытываю только изумление. Он совсем не похож на тот Лувр, который я видела в описаниях в интернете. Подъемный мост у ворот, узкие окна на фасаде, башни с острыми верхушками.

Скорее, это не дворец даже, а замок со своей системой оборонительных укреплений. На входе стоят часовые, но его сиятельство называет какое-то слово, должно быть, служащее паролем, и нас беспрепятственно пропускают внутрь.

— Лувр сильно изменился в этом столетии. А двадцать лет назад королева-мать, захотевшая жить ближе к своим венценосным сыновьям, решила пристроить к нему свой дворец, который называется теперь Тюильри.

Мы идем по длинным коридорам, в которых нам попадались придворные в роскошных нарядах, рядом с которыми я чувствую себя Золушкой. Да, на мне тоже пышное платье, но сейчас я особенно ясно понимаю, насколько быстро меняется мода. Наряд, который горничная перешила мне из платья Эстель Лефевр, тем вельможам, с которыми раскланивается де Сорель, наверняка кажется нафталиновым. Но, честно говоря, мне всё равно. Ни с кем из этих расфуфыренных павлинов, знакомиться я всё равно не собираюсь.

Но вот к нам подходит молодой мужчина и сам начинает разговор.

— Ваше сиятельство! Не окажете ли мне честь представить меня вашей даме?

В глазах де Сореля на мгновение вспыхивает огонь, но на губах появляется улыбка:

— Разумеется! Изабель Лефевр, дочь герцога де Лефевра. Барон де Бюсси.

Барон расшаркивается и говорит мне комплименты, большая часть которых явно надумана. И это его желание мне понравиться, напротив, лишь отталкивает меня, и я радуюсь, когда мы продолжаем путь.

Нет, это вовсе не может быть тот самый де Бюсси! Во-первых, он барон, а не граф. А во-вторых, он вовсе не так красив, как это следует из прочитанных мной книг.

И всё-таки я спрашиваю у де Сореля:

— Это Бюсси из свиты брата короля? Мне кажется, герцог Лефевр упоминал о нём недавно.

— Да, — кивает его сиятельство, — он один из приближенных его высочества.

Неужели всё-таки тот самый? И хоть он совершенно не понравился мне, я испытываю большое волнение. Когда-то, будучи школьницей, я целую ночь прорыдала в кровати, читая роман «Графиня де Монсоро».

Должна ли я предупредить этого человека, чтобы он не связывался с женой королевского ловчего? Имею ли я право это сделать?

Глава 45. Генрих Третий

А между тем, мы идем дальше. Проходим через несколько залов, чуть освещенных светом немногочисленных свечей, и еще несколько коридоров, в которых приходится постараться, чтобы разойтись со встречной дамой с такими же пышными фижмами под платьем.

И наконец оказываемся в зале, где светло и многолюдно. Я сразу смущаюсь от такого количества придворных, многие из которых сразу обращают на меня внимание. Не знаю, что служит тому причиной — то, что они прежде не видели меня при дворе и желают знать, кто я такая, или мой старомодный наряд, над которым им не терпится посмеяться.

Впрочем, скоро всеобщее внимание переключается на другого человека.

В зал входит мужчина лет тридцати приятной, но не слишком примечательной наружности. И встреть я его в другом месте и в других одеждах, я не обратила бы на него особого внимания. Худощавое лицо, сужавшееся к подбородку, высокий лоб, едва заметные усы над тонкими губами. При этом одет он был столь роскошно, что сразу затмил всех присутствовавших в комнате дам. Пальцы его унизаны перстнями, а поверх бархатного и расшитого золотом камзола висит какой-то орден или знак отличия на жемчужном ожерелье.

И судя по тому, как почтительно кланяются мужчины и приседают в глубоких реверансах женщины, это король. Тот самый Генрих Третий Валуа, о котором я знаю всё по тем же романам Дюма. У его величества изысканные манеры и весьма приветливый взгляд.

Мы стоим довольно далеко от него, и я этому рада. Я понятия не имею, как следует вести себя в присутствии монаршей особы. Хотя этот король ведет себя вполне демократично и, кажется, пребывает в прекрасном настроении — много улыбается, шутит и не спускает с рук милую маленькую болонку с украшенным драгоценными камнями ошейником.

Рядом с его величеством стоят несколько мужчин, которые тоже выделяются из толпы — у них длинные завитые волосы и почти столь же блестящая, как у короля, одежда. Должно быть, это те самые миньоны, о которых я тоже наслышана.

Особенно долго его величество разговаривает с каким-то пожилым вельможей, который подобострастно кланяется. Нам не слышен их разговор, но, судя по всему, придворный благодарит короля за какое-то назначение. И когда его величество отходит от него, тот оглядывает толпу с плохо скрытым выражением собственного превосходства.

И вдруг я слышу за своей спиной насмешливый мужской голос:

— Пока месье Кардонн был просто болваном, он вызывал смех, теперь же, когда он стал болваном влиятельным, он вызывает слёзы.

И слова эти произносятся отнюдь не шепотом. По толпе придворных проходит смешок. Кажется, этот месье Кардонн действительно не пользуется тут любовью.

А я с удивлением смотрю на сказавшего это мужчину. Нужно быть смелым или очень глупым человеком, чтобы решиться на такое. Но, кроме меня, это почему-то никого не удивляет, и когда этот смельчак удаляется из залы вслед за королем, граф де Сорель поясняет:

— Это месье Шико, шут короля. Ему позволено куда больше, чем остальным. Он пользуется безграничным доверием его величества и, как вы могли уже заметить, его язык остер, как шпага.

Я невольно начинаю улыбаться. Это так странно — встретить вдруг наяву людей, о которых ты когда-то читала в книгах.

Граф истолковывает мою улыбку по-другому:

— Поверьте, Изабель, что несмотря на свою должность, месье Шико отнюдь не просто паяц. Многие, кто думали именно так и недооценивали его, за это поплатились. Он очень храбр, и он один из лучших фехтовальщиков при дворе.

О да, это я тоже знаю. А еще я знаю много того обо всех этих персонажах, чего они еще не знают о себе сами. Что Бюсси будет убит графом де Монсоро, Генрих Третий — ярым противником гугенотов монахом-доминиканцем Жаком Клеманом, а Шико, будучи уже шутом Генриха Четвертого, погибнет из-за своей очередной колкой шутки.

Всё это очень грустно, и я выхожу из Лувра в смешанных чувствах. Дворец произвел на меня впечатление, но он отнюдь не похож на те яркие и светлые королевские резиденции, которые я посещала в двадцать первом веке. Он тоже, как и сам Париж, показался мне немного мрачным. Хотя это и не удивительно — слишком много тайн он скрывал, слишком много заговоров в нём затевалось.

— Так что же, Изабель? — спрашивает меня граф, когда мы садимся в карету. — Вы подумали над моим предложением? Вы выйдете за меня замуж?

Возможно, он думает, что посещение королевского дворца должно было подтолкнуть меня к нужному ответу. Он словно говорит, что когда я стану графиней де Сорель, я тоже буду вращаться при дворе, как все эти дамы в красивых нарядах.

Но мы оба знаем, что это не так. Что даже если я стану графиней, его сиятельство, зная о моем настоящем происхождении, не позволит мне остаться в Париже. Он наверняка предпочтет отослать меня в провинцию и забыть обо мне. Но ведь это именно то, что мне и нужно.

И поэтому я говорю:

— Да, я выйду за вас замуж!

И вижу, как улыбка пробегает по его губам.

Глава 46. Перед свадьбой

— Только этот брак будет фиктивным, — торопливо добавляю я. — И сразу после церемонии я с бабушками уеду в ваше поместье в провинцию. Надеюсь, поместье в провинции у вас есть?

— Есть, — кивает он. — Но, признаться, такое желание меня удивляет. Неужели вам не хочется остаться в столице? Быть представленной ко двору? Танцевать на балах?

— Вы знаете, кто я такая, сударь! Я не придусь здесь ко двору. И обманывать герцога Лефевра мне не доставляет ни малейшего удовольствия. Поэтому предоставляю вам право получить то приданое, которое его светлость готов будет дать за своей дочерью. Но на сей раз я хочу заключить с вами письменное соглашение. Мы оговорим с вами конкретную сумму, которую вы передадите мне, как только приданое поступит к вам. Устной договоренностей мне будет недостаточно.

Он некоторое время внимательно смотрит на меня и молчит. Для него такое соглашение — дополнительный риск. Но я не намерена отступать.

Я слишком хорошо понимаю, что благородный господин может сделать с женой, которая не соответствует ему по статусу, после того как в его руках окажется ее приданое. Она может случайно упасть с лошади или чем-то отравиться.

А подписанный им документ хоть в какой-то степени может стать защитой. Я спрячу его, а его сиятельству скажу, что оставила его надежному человеку, который, если со мной что-то случится, отнесет его герцогу Лефевру.

Конечно, эта стратегия тоже имеет изъяны, но это лучше, чем ничего.

— Хорошо, — наконец, соглашается граф.

— А через некоторое время мы с вами разведемся, — продолжаю я.

Его сиятельство хмурится.

— Это будет непросто, мадемуазель.

Это я понимаю и сама. Но в том, что разводы оформляются и в шестнадцатом веке, я не сомневаюсь. По крайней мере, Генрих Четвертый и королева Марго смогли развестись, хотя сейчас они еще семейная пара.

— Уверена, вы что-нибудь придумаете. Наверно, через несколько лет брака вы можете обвинить меня в том, что я бесплодна, и церковь удовлетворит ваше прошение на развод.

— Вы сумасшедшая, мадемуазель!

Он произносит это с улыбкой, и напряжение, которое я почти физически ощущала, немного спадает.

— А еще до того, как мы объявим о нашей помолвке, я должна поговорить с бабушкой и Клодет.

Я не могу принять такое решение, не посоветовавшись с ними.

— Слишком много условий, мадемуазель, — усмехается де Сорель. — Но я попробую что-нибудь придумать.

Кажется, приданое дочери герцога Лефевр и в самом деле велико, раз он готов согласиться на всё, что я требую.

Вечером за ужином герцог расспрашивает меня о моих впечатлениях от посещения Лувра. Я рассказываю и вижу, в какое негодование приходит старая герцогиня.

— Вы не должны были появляться там, мадемуазель! Ваши нынешние манеры оскорбительны для королевского двора!

Наверно, ей ужасно хочется сказать: «Таким, как вы, там не место!», но она боится расстроить его светлость.

— Моя дочь имеет право блистать и в Лувре, матушка! А если вас так беспокоят ее манеры, то почему бы вам ими не заняться? Кто лучше вас сумеет объяснить Изабель, как следует вести себя в присутствии королевских особ?

Это заставляет ее замолчать, и остаток ужина проходит довольно спокойно.

На следующий день мы с Амеди отправляемся гулять на набережную Сены.

Надо сказать, что набережные в это время еще только начинали становиться местом для прогулок. Прежде их использовали исключительно в рабочих целях — по Сене на баржах в Париж доставляли строительные материалы и продовольствие, поэтому здесь было много пристаней и складов. А еще — кожевенных мастерских, для работы которых нужна была проточная вода.

И первая именно прогулочная набережная Великих Августинцев появилась в столице лишь недавно.

Всё это рассказывает мне граф Клари, когда мы выходим из кареты. Протяженность набережной всего метров триста, но нам этого вполне достаточно. Я радуюсь уже и тому, что снова вытащила Амеди из дома, и он не сидит в библиотеке за книжками, а гуляет по улице.

Он стал ершиться куда меньше, чем прежде. Возможно, его успокаивает тот интерес, что проявляет ко мне де Сорель. Ведь выйдя замуж, я уеду к мужу, и атмосфера в доме Лефевров, которую разрушило мое появление, снова станет прежней.

А после обеда меня снова приглашают на прогулку — теперь уже мой жених.

— Кажется, вы говорили, что вам понравилось в Булонском лесу, Изабель? Так почему бы нам снова там не побывать?

Мне кажется странным выбор именно этого места — ехать до него слишком далеко — но ровно до того момента, пока де Сорель не бросает на меня многозначительный взгляд. Ох, неужели? Он привезет туда и бабушек?

Так оно и оказывается. Мы выходим из кареты всё у тех же ворот, что и прежде. И горничная Луиза бредет за нами следом на расстоянии нескольких шагов. Но как только карета скрывается из виду, граф говорит:

— Мы с мадемуазель Лефевр будем благодарны вам, мадемуазель, если вы позволите нам погулять по этим тропинкам вдвоем. Уверяю вас, мы не станем совершать ничего предосудительного.

Девушка смущается и кивает. А когда в ее ладошку его сиятельство кладет монету, лицо ее расцветает, и она отстает от нас.

— Надеюсь, она не расскажет герцогине о нашей маленькой шалости? — осведомляется мой спутник.

Но мне до этого нет никакого дела. Мне всё равно, что обо мне думает герцогиня. И даже если она решит, что мы занимались тут чем-то непристойным, ее мнение обо мне вряд ли станет сильно хуже — просто потому, что это оно и так уже самое что ни на есть дурное.

Мы поворачиваем с одной аллеи на другую, потом еще раз. И наконец, я вижу Дезире и Клодет.

Мы не виделись с ними всего несколько дней, а мне кажется, что гораздо больше. И я бегу к ним прямо по траве, а они торопятся ко мне. И в этот момент я напрочь забываю о том, что на самом деле они ведь тоже совершенно посторонние для меня люди. Роднее них у меня сейчас нет никого.

И уткнувшись в бабушкино плечо, я рыдаю. А она гладит меня по голове своей морщинистой шершавой рукой — точно так же, как когда-то в детстве гладила меня моя родная бабушка.

Глава 47. Бюсси

Большего сопротивления я ждала от Дезире, но она, как ни странно, довольно быстро одобряет мое решение. Наверно, замужество кажется ей тем самым щитом, за которым я смогу укрыться. А титул моего жениха делает этот брак еще более привлекательным.

— Я не хочу, чтобы ты осталась одна, Изабо, после того как нас с Клодет не станет, — говорит она, и в ее глазах появляются слёзы. — Ты красивая и умная девочка, и тебе не место ни в нашей деревушке, ни даже в рабочем квартале Арля. И ведь ты не захочешь пойти замуж за какого-нибудь богатого господина только потому, что он богат. А в месье де Сорель есть всё, что тебе нужно.

Сам граф стоит на отдалении от нас, давая нам возможность свободно пообщаться. И всё равно я оглядываюсь, проверяя не слышит ли он ее слова.

— И однажды он станет герцогом, — кивает Клодет.

Ей греет душу тот факт, что в своем предсказании она не ошиблась. И я уверена, что если она вернется в Арль после того, как я выйду замуж, она с удовольствием утрет этой новостью нос многим из тех завистников и недоброжелателей, кто смеялся над ней.

Хотя нет, ей же придется об этом молчать, дабы никто не узнал о нашей афере. Но она будет рада и возможности торжествовать тайно.

И ведь если я стану графиней де Сорель и уеду в поместье мужа, моим бабушкам вовсе не нужно будет возвращаться в Арль. Они поедут со мной. И никогда не будут голодать. И я куплю им теплые платья и хорошую обувь. И им не придется работать, напрягая и без того подслеповатые глаза и мозоля натруженные руки.

Конечно, о том, что мы с графом сразу договариваемся и о разводе, я им не говорю. Зачем их расстраивать? В их системе координат такое понятие как развод отсутствует напрочь.

Через четверть часа его сиятельство легким покашливанием напоминает мне о том, что пора возвращаться. Я обнимаю бабушек, и мы опять расстаемся. Их отвезет назад в город экипаж герцога Альвена, на котором они и приехали.

Когда мы возвращаемся к Луизе, она окидывает меня любопытным взглядом. Наверно, пытается увидеть следы поцелуев на моих губах или складки на платье. Но я лишь невозмутимо улыбаюсь. И почти всю обратную дорогу мы проделываем молча.

Когда мы возвращаемся в дом Лефевров, граф уединяется с герцогом и разговаривает с ним не меньше часа. А за ужином, на который де Сорель всё-таки не остался, его светлость объявляет о том, что тот попросил моей руки.

— Я не стал отвечать ему, не поговорив с тобой, моя дорогая! — ласково обращается он ко мне. — Но как я понял, его сиятельство уже заручился твоим согласием.

— Да, ваша светлость, — киваю я. — Раз вы считаете этот брак разумным, я готова довериться вашему мнению.

Он этому так явно рад, что ни Амеди, ни старая герцогиня не осмеливаются ему возразить и только сдержанно поздравляют меня с этой помолвкой.

А когда дело доходит до обсуждения деталей предстоящей свадьбы, я говорю, что хотела бы, чтобы это было тихое и скромное семейное торжество. И хотя ее светлость морщится, когда я называю торжество семейным, в этом вопросе она всецело поддерживает меня. Она уже смирилась с тем, что ее герцог признал меня своей дочерью, и теперь пытается не допустить хотя бы того, чтобы этот факт испортил репутацию Лефевров в парижском высшем свете.

Мы сходимся на том, что на венчании будут присутствовать только члены наших семей.

— Но ты должна быть на венчании в платье, которое будет достойно твоего статуса, — не терпящим возражений тоном говорит его светлость. — И разумеется, в тех украшениях, которые носила когда-то твоя матушка.

Как раз из-за платья церемония откладывается на пару недель. Большую часть этого времени я провожу в доме Лефевров, лишь изредка выезжая на прогулку то с Амеди, то со своим женихом.

От графа Клари я каждый день узнаю о Париже что-то новое. Что его население составляет более четырех сотен тысяч человек, что в городе насчитывается почти шестьсот улиц и около восьмидесяти гостиниц, трактиров и монастырских приютов. И он показывает мне самые известные площади столицы — площадь перед Собором Парижской Богоматери и площадь Мобер, образовавшуюся на перекрестке старой римской дороги и дороги паломников в Сантьяго-де-Компостела.

К сожалению, поездки по Парижу были сопряжены с таким понятным мне явлением, как транспортные пробки. Да-да, оказывается, они существуют и в шестнадцатом веке! И без того узкие здешние улицы часто перегораживаются то строительными лесами, то передвижными палатками каких-нибудь торговцев.

По утрам Париж оглашают звуки колоколов сотни церквей, шпили которых видны издалека.

Но еще одной особенностью города становится для меня металлические звуки, издаваемые при малейшем дуновении ветерка многочисленными вывесками, которыми украшены самые разнообразные заведения. На одной только улице Сен-Дени я насчитываю более двухсот таких вывесок.

Повар Лефевров с дотошностью обсуждает со мной меню праздничного обеда. И хотя я готова полностью положиться на его вкус, он настаивает, чтобы я непременно одобрила каждое блюдо — и несколько видов паштетов, и запеченное мясо кабана, и трюфели в сметане, и сладкие десерты, и разумеется, кларет с парижских виноградников.

Примерки свадебного платья тоже занимают немало времени. Признаться, я предпочла бы куда менее вычурный и более удобный фасон. Но мода есть мода, и я послушно позволяю надеть на себя тяжелый наряд с огромным воротником из накрахмаленных кружев, корсажем из тафты с многочисленными слоями и фижмами, которые в два с половиной раза увеличивают объем бедер.

Мысли мои вырываются из этой предсвадебной суеты лишь однажды — когда за ужином герцог Лефевр спрашивает:

— Вы слышали, матушка, что прошлой ночью был убит барон де Бюсси?

— Что? — охаю я. — Не может быть!

Я изначально понимала, что однажды это должно было случиться, но еще надеюсь, что это неправда.

— Да-да, — подтверждает его светлость. — Говорят, на его теле было множество ран и от кинжала, и от острия шпаги.

— Его убил граф де Монсоро? — дрогнувшим голосом спрашиваю я.

— Именно так!

Почему я не предупредила его тогда, в Лувре? Ведь он же сам к нам подошел! Я должна была сказать ему, чтобы он держался подальше от графини де Монсоро!

Слезы текут по щекам, капают на широкий воротник платья.

— Какое доброе у вас сердце, Изабель! — вздыхает герцог. — Вы не были знакомы с бароном, но так прониклись его судьбой.

Разве я могла объяснить ему, что как раз была знакома с де Бюсси — по книгам и фильмам, над которыми я плакала ночами?

Мне уже не хочется есть, и я готова попросить позволения выйти из-за стола и отправиться к себе в комнату, чтобы разрыдаться там без лишних вопросов.

— Вы не должны жалеть его, мадемуазель! — вдруг слышу я голос герцогини. — Он был дурным человеком, и граф де Монсоро всего лишь сделал то, на что его милость барон де Бюсси д'Амбуаз давно нарывался. Конечно, он был любимцем дам и отчаянным дуэлянтом, но знали бы вы, сколько ужасных дел он совершил.

— Стоит ли говорить об этом сейчас? — возражает герцог.

Но поскольку я смотрю на нее в изумлении, она считает нужным пояснить:

— Во время Варфоломеевской ночи он убил двоюродного брата своего отца, вследствие чего его папенька серьезно поправил свое положение. И говорили, что его едва не растерзали в Польше, где он был вместе с его величеством, и где он насильно овладел хозяйкой какой-то гостиницы. А скольких дам он скомпрометировал уже в Париже? И он не стеснялся хвастаться своими победами. О том, что ему уступила и Франсуаза де Меридор, рассказал он сам, за что и поплатился. Что, по-вашему, должен был сделать ее муж? Он всего лишь вступился за честь своей супруги.

Значит, ее зовут не Диана, а Франсуаза? А настоящий Бюсси не только не граф, но и не слишком порядочный человек. Ох, как же непросто это осознать!

Но этим вечером в своей комнате я всё равно лью по нему слёзы — не потому человеку, которого я не знала совсем, а потому, которого знала с детства по романам Дюма.

А еще я надеюсь, что граф де Сорель не таков. И что он благороден и смел. Потому что выходить замуж за подлеца, пусть даже и не совсем по-настоящему, мне совсем не хочется.

Глава 48. Нападение

Вечером накануне нашей свадьбы я прошу Армана (да-да, я, наконец, начинаю привыкать и к его имени!) сопроводить меня в церковь, в которой состоится венчание. Я называю это таинство венчанием, хотя, как я слышала, в католической церкви на головы брачующихся не накладывают венцов.

Я переступаю порог храма со смешанным чувством любопытства и тревоги. Я здесь впервые, но мне кажется, что я бывала здесь уже много раз. Потому что это та же самая церковь, которая так часто мне снилась. Разноцветные витражи в высоких окнах, статуи святых на колоннах и большой орган, который сейчас молчит.

Широкий проход между рядами скамей, а сбоку у стены небольшая, наглухо закрытая кабинка — исповедальня. Исповедующиеся тут только слышат голос священника, но не видят его самого. Равно как и он не видит их.

Но сейчас священник стоит перед входом в алтарь и о чём-то разговаривает со служкой. И он тоже именно такой, как во сне — старенький и седой.

И от осознания того, что мой сон повторяется уже наяву, мне становится не по себе. Я слишком хорошо помню, чем каждый раз это заканчивалось там, в моем прошлом. Не хочу, чтобы так же случилось и здесь.

Да и с какой стати мне говорить «нет» человеку, с которым мы уже столь прочно связаны? Мы слишком многое знаем друг о друге и должны быть союзниками, а не врагами. Отступать уже поздно. Да и стать женой невероятно привлекательного, а при этом еще и знатного мужчины — не самый плохой вариант для девицы без рода и племени.

Мы зажигаем свечи, молимся. А потом выходим на улицу, и мои плечи начинают дрожать — то ли от вечернего холода, то ли от страха.

Эта церковь находится недалеко от дома Лефевров, и мы пришли сюда пешком, но сейчас я почти жалею об этом. Парижские улицы и днем полны неожиданностей, а в опустившихся на город густых сумерках и вовсе кажутся пугающе-опасными.

На улице Оруженосцев, по которой мы идем, нет ни единого фонаря. И даже окна многих домов уже закрыты на ночь ставнями, и только из щелей едва пробиваются тусклые лучи.

Я слышу, как за моей спиной Луиза испуганно ахает, когда со стороны переулка, мимо которого мы проходим, слышится шум. Еще надеюсь, что к нам это не имеет отношения. Что просто какой-то горожанин, возвращаясь пьяным из кабака, сейчас пытается найти дорогу домой и ругается, оступившись на булыжной мостовой.

Но нет, не один, а сразу пятеро мужчин выступают из переулка. И они отнюдь не пьяны. В руках каждого — шпага. Их социальную принадлежность определить в темноте довольно трудно. Они не похожи на дворян, но вполне возможно, что они лишь притворяются простолюдинами.

— Что вам угодно, господа? — спрашивает де Сорель, и я вижу, как он кладет руку на эфес своей шпаги.

До этого момента привычка носить с собой оружие повсюду казалась мне довольно странной, но сейчас я понимаю, что это не странность, а насущная необходимость. Правда, в той ситуации, в которой мы сейчас оказались, одна шпага против пяти стоила немногого.

— Ваши деньги, месье! — отвечает мужчина в широкополой шляпе, который стоит чуть впереди.

Я боюсь, что из-за желания не показать свою слабость перед нами граф начнет геройствовать, но нет, он послушно достает из кармана бархатный кошель и бросает его в сторону незнакомца. Тот ловко ловит его на лету, и улица оглашается звоном монет.

Но мужчины вовсе не торопятся отойти в сторону и пропустить нас. Напротив, двое из них по знаку своего предводителя обходят нас и встают нам за спины. Луиза всхлипывает, а я прижимаюсь к стене каменного дома, возле которого мы стоим. Так я хотя бы могу видеть всю картину целиком.

Мне вдруг приходит в голову мысль, что это нападение может быть отнюдь не случайным. Что, если их наняла герцогиня Лефевр? От этого предположения я холодею. Если это действительно так, то они нас не отпустят. Ни меня, ни графа, ни бедняжку Луизу.

А ведь ее светлость и в самом деле могла на это пойти. Когда еще, как не сейчас? Завтра — день нашей с Арманом свадьбы, и предпринимать что-либо после этого будет уже поздно. А сейчас она может избавиться от самозванки и сохранить для любимого внука огромную сумму денег.

— Вы получили то, что хотели, сударь, — напоминает граф. — Что вам угодно еще?

— Оставьте нам ваших дам, месье, и сможете продолжить свой путь! — насмешливо говорит всё тот же мужчина.

Он изначально понимает, что это требование не выполнимо и просто провоцирует де Сореля на схватку. Но драться одному против пятерых — чистое безумие!

Граф обнажает шпагу.

— Надеюсь, сударь, вы не настолько низко пали, чтобы нападать на меня впятером, — должно быть, по манере разговора он тоже почувствовал в своем противнике аристократа. — Но я готов сразиться с каждым из вас по отдельности.

— И не надейтесь, месье! — отвечает тот. — Если вы окажетесь искусным фехтовальщиком, то наши поединки затянутся надолго, а у нас нет столько времени. Поэтому простите, но именно сегодня я напрочь лишен благородства.

Он тоже выставляет шпагу вперед, и то же самое делают и его приспешники.

— Помогите! — громко кричу я.

Но в ответ ни раздается ни звука, и ни одно из окон не открывается. Похоже, парижане предпочитают не соваться в те дела, которые не касаются их напрямую.

— Не будем тратить время, месье! — говорит мужчина в шляпе и подает знак своим товарищам.

Впрочем, нападают они втроем, а не впятером. Те двое, что подошли к нам с Луизой, остаются на месте, чтобы не позволить нам убежать. Теперь я еще больше убеждаюсь в том, что их цель — именно я.

Узость улицы играет графу на руку, окружить его они не могут, и он довольно ловко в первую же минуту рассекает куртку на рукаве одного из мужчин. И похоже, еще и царапает ему руку, потому что тот взвизгивает и разражается ругательствами.

— Здесь дамы, сударь! — напоминает де Сорель.

Граф двигается легко и изящно. Похоже, он и в самом деле отменно владеет клинком. Но я понимаю, что чем дольше будет длиться поединок, тем меньше сил у него останется. А еще он вынужден волноваться за меня, и время от времени он оглядывается назад, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке.

Я удивляюсь тому, что те бандиты, что стоят с нами рядом, просто не приставят нож к моему горлу и не потребуют, чтобы его сиятельство сложил оружие. Но, должно быть, они все пятеро дворяне и хотят создать хотя бы видимость справедливой борьбы.

Но что они сделают со мной потом? Убьют прямо здесь, на улице Оружейников, оставив лежать на булыжной мостовой? Вряд ли герцогиня захочет разделаться со мной своими руками.

Я перевожу взгляд на Луизу и вижу, что она закрыла глаза. И только губы ее шепчут молитву.

Я и сама ежесекундно вздрагиваю — при каждом ударе, направленном в сторону графа, при каждом его тяжелом вздохе, при каждом неуверенном шаге.

И я кричу снова и снова — до тех пор, пока хватает сил и мое горло не сводит в кашле.

Глава 49. Кто вас нанял, сударь?

Из-за слёз я не замечаю того, что на улице появляется еще один человек. И только прохожий, что невовремя оказался на этой улице, испуганно вскрикивает: «Осторожнее, господа!», я поворачиваюсь в его сторону.

— Проваливай отсюда, пока цел! — советует ему мужчина в берете с пером, что стоит подле нас с Луизой. — А не то тоже окажешься насаженным на вертел.

И он угрожающе взмахивает шпагой.

Прохожий отодвигается к стене, но уйти не торопится. Одет он как типичный горожанин — в простую, неброского цвета одежду, и лицо его было почти полностью скрыто шляпой. Он был высок и худ, вот и всё, что можно было разглядеть. Однако он явно не из робкого десятка. И шпага при нем тоже, кажется, есть.

— Пятеро на одного? — удивляется он. — Разве это будет не бесславная победа, господа?

Я благодарна ему за то, что он хотя бы не прошел мимо, но понимаю, сколь малое влияние это окажет на соотношение сил. И мне искренне жаль его — ни в чем не повинного прохожего, который просто не оказался равнодушным.

— Ну, что же, ты сам этого захотел! — бросается к нему мужчина в берете.

— Прошу прощения, мадемуазель! — чуть кланяется мне прохожий, занимая удобную для себя позицию и тоже почти прижимаясь спиной к стене. — Господа, прошу вас, осторожней! Тут дамы! Надеюсь, хотя бы с ними вы не сражаетесь?

К мужчине в берете присоединяется его товарищ, и теперь они атакую нашего неожиданного помощника вдвоем. И поскольку нападающие явно люди в таких схватках бывалые, я ожидаю, что они легко расправятся с ним. Но нет, он стоит как скала. Вернее, он чуть сдвигается в сторону таким образом, чтобы отвести этих двоих как можно дальше от нас с Луизой.

При этом и тело его, и ноги почти неподвижны, и только кисть правой руки, которой он держит шпагу, вращается почти вкруговую. А вот его противники всё время перемещаются — прыгают то вправо, то влево, приседают и выпрямляются снова. А он словно бы этого не замечает вовсе и лишь невозмутимо парирует их удары.

— Быть может, уже довольно, господа? — насмешливо интересуется он. — Вы же видите, что я фехтую куда лучше, чем вы. Право же, мне даже неловко будет вас ранить — всё равно, что ранить ребенка.

Мужчина в берете рычит и еще яростнее делает шаг вперед.

— А вы, сударь, не только грубиян, но и глупец, — комментирует он. — Ваш рост и длина руки не позволят вам до меня дотянуться, как бы вы ни старались. А вот я до вас дотянусь легко.

И он делает выпад и поражает противника в плечо. Тот вскрикивает, роняет шпагу и отскакивает уже назад. А его товарищ, оставшись с этим отменным фехтовальщиком один на один сразу теряет свою храбрость, и даже я понимаю, что его поражение — дело нескольких минут. Но нашему защитнику хватает всего пары секунд. Еще один выпад, и еще один противник выведен из боя.

Но когда высокий мужчина оборачивается ко мне и спрашивает, всё ли у нас в порядке, я умоляюще складываю руки:

— Прошу вас, сударь, помогите моему жениху!

К этому моменту де Сорель уже разделывается с одним из трех мужчин — я вижу на мостовой распластанное неподвижное тело. Но и сам он заметно устал, и его движения уже не так быстры и точны.

— С удовольствием, мадемуазель! — отвечает мне наш защитник и направляется в ту сторону.

Расклад сил теперь совершенно другой. Нападавшие потеряли уже троих, и даже с такого расстояния можно понять, что двое оставшихся потеряли прежнюю уверенность, и никто из них уже не расположен шутить.

— Быть может, вы сдадитесь, господа? — невозмутимо спрашивает высокий незнакомец. — Сдается мне, вы не привыкли фехтовать, когда силы равны.

— Лучше защищайся, наглец! — рычит один из визави графа и устремляется к новому противнику.

— Защищаться? — небрежно хмыкает тот и всего лишь выставляет вперед свою длинную руку. — Ну, вот, кажется, на вертел решил насадиться один из вас.

Ему хватает этого движения, и нападающий падает, хрипя и захлебываясь кровавой пеной.

Наш помощник подходит ближе к де Сорелю, но граф громко говорит:

— Оставьте его мне, сударь! Теперь я справлюсь с ним сам!

Мужчина пожимает плечами и отходит в сторону.

А предводитель нападавших хоть и не пытается спастись бегством, заметно паникует. Его выпады становятся хаотичными, и он, кажется, уже и сам не верит в свой успех.

— Кто заплатил вам за это нападение, месье? — спрашивает де Сорель, отвечая на очередной удар. — Скажите мне имя, я клянусь вам, что позволю вам уйти!

Кажется, не я одна уверена в том, что это нападение не случайно. Но не меньше я уверена и в другом — они могут не знать имени того, кто им за это заплатил. Вряд ли герцогиня Лефевр (если в этом замешана именно она) сочла бы нужным им представиться. Да и с чего бы ей договариваться с ними самой? Скорее она поручила бы это кому-то из своих верных слуг. Да хоть тому же Дюпону, который отыскал в местном кабаке компанию спустивших всё свое состояние и отчаянно нуждающихся в деньгах дворян самого мелкого толка.

Вместо ответа его противник наносит удар за ударом, но ни один из них не достигает цели. А вот граф, круговым движением руки отведя шпагу соперника в сторону, быстро переводит свою вправо, и острие ее пронзает замотанное шарфом горло мужчины. Еще секунда, и тот, как и все его товарищи, тоже оказывается на земле.

— Отличный удар, ваше сиятельство! — говорит вдруг высокий незнакомец.

— Еще бы, месье Шико, ведь мне когда-то показали его именно вы! — я не вижу лица графа, но я почти уверена, что в этот момент он улыбается.

Месье Шико? Ох! Повинна ли в моей слабости эта неожиданная встреча или пережитый мною страх, но после того, как я слышу это имя, я ощущаю дрожь во всём теле и не могу двинуться с места. Более того, я не уверена, что могу говорить. У меня не достает сил даже на то, чтобы поблагодарить человека, который пришел нам на помощь.

И только когда он сам подходит ко мне, чтобы осведомиться, как я себя чувствую, я прихожу в себя.

— Никакие слова не могут выразить ту благодарность, что я чувствую сейчас, сударь! — я произношу это заплетающимся языком.

— Если не ошибаюсь, я имею честь разговаривать с мадемуазель Лефевр? — он низко кланяется и целует мою дрожащую руку. — Я уже наслышан о вашем прибытии в Париж. Более того, история вашего возвращения показалась любопытной и его величеству. Так что я уверен, наш государь будет рад видеть вас на балу во дворце. И если вы вдруг захотите поблагодарить меня за эту мелкую услугу, что я вам оказал, то я надеюсь, вы не откажете мне в одном из танцев. Поверьте, танцую я ничуть не хуже, чем фехтую.

Я не могу сказать ему, что не намерена более появляться в Лувре. И что я покину Париж, как только стану графиней де Сорель. Теперь мое желание уехать из дома Лефевров только окрепло.

Глава 50. Подслушанный разговор

Рану на плече графа де Сорель я замечаю только тогда, когда жених подходит ко мне вплотную. У него темного цвета камзол, и пятно на нём разглядеть в темноте не так-то просто.

— Вы ранены? — пугаюсь я.

— Пустяки, царапина! — небрежно отмахивается он.

Но я вижу, как болезненно искажается при этом движении его лицо. Его ранение явно куда серьезнее, чем он пытается показать.

Они с месье Шико провожают нас до дома Лефевров, к которому мы подходим не с парадного, а с заднего входа.

— Полагаю, что мне будет лучше не показываться перед его светлостью в таком виде, — говорит Арман.

И я это одобряю. Совсем ни к чему пугать старого герцога. И когда, еще раз поблагодарив королевского шута, мы входим в дом, я строго-настрого запрещаю Луизе рассказывать хоть кому-то о вечернем происшествии.

Горничная всё еще дрожит от страха, и я отправляю ее на кухню выпить успокаивающего травяного чаю. А сама пытаюсь найти дорогу в свою комнату.

Эта часть дома мне совершенно незнакома. Здесь более узкие и куда более темные коридоры, и один из них наверняка ведет на хозяйскую половину. Вот только который?

Интересно, как отнесется старая герцогиня к том, что мы вернулись домой? Конечно, если это именно она подстроила на нас нападение. Но почему-то я думаю, что не ошиблась. Уж слишком настойчивы были эти разбойники. Если бы их интересовали только наши деньги, они бы удовольствовались брошенным графом кошельком. К чему им было ввязываться в драку?

Впрочем, это уже неважно. Наша свадьба с Арманом уже завтра, и за оставшуюся ночь ее светлость вряд ли что-то сумеет предпринять. А потом герцогиня потеряет ко мне интерес. Нужно только на всякий случай не пить пока воду из стоящего в моей спальне кувшина.

Как ни странно, но мне не попадается никто из слуг. Часть из них заняты на кухне, часть, должно быть, накрывают стол к ужину.

Когда мой страх немного утихает, просыпается аппетит. Надеюсь, хотя бы во время общей вечерней трапезы ее светлость не решится устроить покушение. Всё-таки совершать преступление своими руками — это совсем не то же самое, что использовать наёмников.

Наконец, я нахожу какую-то дверь, которая приводит меня в уже знакомый мне коридор с картинами на стенах и ковром на полу. Чтобы добраться до моей комнаты, мне нужно пройти по нему до конца и подняться по лестнице. Но теперь я, по крайней мере, знаю, куда идти.

Дверь в кабинет герцога Лефевра чуть приоткрыта, и из нее выбивается пучок света. Я чуть замедляю шаг, пытаясь подобрать слова для объяснения, почему я вошла не через парадное крыльцо, и почему мои волосы растрепаны, а сама я вся дрожу. Его светлость наверняка спросит меня об этом.

Стараюсь идти на цыпочках, надеясь, что мне всё-таки удастся незамеченной проскользнуть к себе в спальню. Если герцог чем-то занят, он может и не увидеть меня.

Я слышу доносящиеся из кабинета голоса и замираю. Он там не один! Быть может, там его мать? Любопытно, как она ведет себя, ожидая нашего возвращения. Прислушиваюсь.

Но нет, среди этих голосов женского я не слышу. Более того, я не слышу и голоса хозяина дома. И тем не менее, один из голосов мне знаком. Это герцог Альвен. Должно быть, он решил дождаться племянника.

— Ты должен сделать это через несколько дней! И можешь не беспокоиться — если ты сделаешь всё так, как надо, никто ничего не заподозрит. Просто добавь в его еду щепотку порошка. Это не будет похоже на отравление. К тому же всем известно, что он слаб здоровьем, и никто не удивится, если вдруг ему станет хуже и он уже не поднимется с постели.

У меня подкашиваются ноги, и я прислоняюсь к стене. То, что я слышу, настолько пугающе, что я не верю своим ушам. Герцог Альвен хочет убить герцога Лефевра? Но зачем ему это?

— А если я не смогу этого сделать, ваша светлость? — слышу я уже другой, незнакомый мне мужской голос.

— Разумеется, сможешь! — раздраженно прерывает его Альвен. — Насколько я знаю, его сиятельство часто ест в своей комнате, и поднос с едой для него подготавливают отдельно. Нужно лишь в этот момент находиться на кухне.

Нет, я ошиблась! Они говорят не об его светлости, а о его сиятельстве! Герцог Альвен хочет убить графа Клари?

А вот смысл этого преступления я уже могу понять. Похоже, Альвену недостаточно того, что его племянник может получить в качестве моего приданого. Он хочет получить всё, что принадлежит Лефеврам!

Но разве титул и поместье могут наследоваться по женской линии? Если умрет Амеди, то у Лефевра наверняка отыщется какой-нибудь дальний родственник, которому и перейдет герцогство. Хотя если такового нет, то, возможно, он сумеет добиться от короля разрешения на то, чтобы герцогом стал муж его единственной дочери.

Я вся дрожу. Теперь уже то, что, возможно, сделала старая герцогиня вовсе не кажется мне таким чудовищным. Похоже, у нее были основания защищать своего внука пусть и таким ужасным способом. Быть может, она догадалась, что граф де Сорель женится на мне не просто так, и что он не удовольствуется тем, что может дать за мной ее сын.

— Ступай, — меж тем, говорит Альвен — и сделай всё так, чтобы никто ничего не заметил.

Меня охватывает паника. Я уже не успею добежать до конца коридора. Конечно, вряд ли Альвен станет нападать и на меня, но мне совсем не хотелось бы, чтобы он знал, что я слышала их разговор.

В нескольких шагах от меня есть альков, скрытый тяжелой бархатной занавеской, и я ныряю в него и застываю. Сердце стучит так, что я не слышу шагов вышедшего из кабинета мужчины. И я стараюсь не смотреть в его сторону, чтобы он не почувствовал на себе мой взгляд.

И только когда он уже проходит мимо меня, я смотрю ему вслед. На нем ливрея слуги. Он среднего роста и средней комплекции. Обычная, ничем не примечательная фигура. А вот волосы редкого медно-рыжего цвета. А когда он оборачивается, мне всё-таки показывается на мгновение его лицо с длинным крючковатым носом.

Я закрываю глаза и почти вдавливаюсь спиной в стену. Но вот дверь в конце коридора своим скрипом сообщает мне, что мужчина ушел. А через пару минут с другого конца коридора подходит к кабинету хозяин.

— Простите, ваша светлость, что заставил вас ждать. Ваш племянник и моя дочь еще не вернулись. Не представляю, что могло их так задержать.

— Уверен, что ничего страшного не случилось, — скрипуче отвечает гость. — Должно быть, священник решил побеседовать с ними перед завтрашней церемонией. Но я, пожалуй, не стану дожидаться их и оставаться на ужин. Привык, знаете ли, рано ложиться спать.

Они оба вышли из кабинета и вскоре скрылись из вида. Но у меня всё еще не было ни сил, ни решимости сделать хоть шаг. Я ощущаю дрожь во всём теле.

Пока я не понимаю, что мне делать со всем тем, что я слышала. Рассказать герцогу Лефевру? Но поверит ли он мне? Альвен наверняка ото всего отопрется. Скажет, что это мне послышалось, что я слишком переволновалась во время вечерней прогулки. Я наживу себе могущественного врага, на сторону которого наверняка встанет и его племянник.

Пока я размышляю обо всём этом, я снова слышу скрип двери. Теперь уже кто-то выходит из библиотеки. Я холодею при мысли о том, что между библиотекой и кабинетом есть внутренняя дверь, и тот, кто находился в одном помещении, мог услышать то, что говорилось в другом.

Смотрю в щель между занавесями и вижу Амеди. Мне кажется, что сейчас он особенно бледен, но, возможно, на самом деле это не так. Он идет мимо меня, опираясь на посох, и каждый шаг вызывает у него мучительные стоны. Нет, он не смотрит в мою сторону, он слишком сосредоточен, он весь в себе.

И в этот момент я ощущаю к нему особенно сильное сострадание. Теперь мое сердце трепещет уже не от страха, а от жалости.

Глава 51. Вопрос

Я так и не выхожу к ужину. Потому что не решаюсь посмотреть в глаза Амеди. И не хочу, чтобы герцог Лефевр спрашивал меня о том, почему я так бледна. Хотя мое волнение он мог истолковать по-своему. Для девушки вполне естественно волноваться перед свадьбой.

И всё-таки я предпочитаю поужинать в своей комнате. Но когда Луиза приносит мне поднос с едой, я понимаю, что совсем не хочу есть.

— Съешьте хотя бы булочку, мадемуазель! — она уговаривает меня как маленького ребенка. — Завтра днем вам потребуются силы.

При этом она смущенно улыбается, потому что тоже думает, что я нервничаю из-за церемонии.

Но думать о самой свадьбе я сейчас как раз не способна. Вернее, я думаю о ней лишь применительно к тому, что я услышала пару часов назад. Мне нужно принять решение, а посоветоваться мне не с кем. Теперь мне кажется, что кругом одни враги. Я не могу доверять никому.

Мне ужасно хочется поговорить с бабушкой и Клодет, но ведь они живут в доме герцога Альвена, а поехать именно туда я как раз и не могу. Потому что стоит мне встретиться с герцогом, и он сразу поймет, что я всё знаю. А если поймет, то найдет способ заставить меня замолчать.

Конечно, самое простое и благородное решение — честно рассказать всё Лефеврам. Тем более, что они не смогут мне не поверить, ведь Амеди подтвердит мои слова. Но ведь тогда выйдет наружу и другая неприглядная правда.

Если я обвиню Альвена и графа де Сорель, то они в ответ расскажут всё, что знают обо мне. А уж тогда старая герцогиня наверняка позаботится о том, чтобы обвинить меня в тюрьму за мошенничество. И наверняка даже ее сын не станет ей мешать, ибо будет оскорблен моим враньем до глубины души. А если я окажусь за решеткой, то что будет с бабушкой и Клодет? Ведь они окажутся в незнакомом им городе совсем одни.

Я ощущаю колющую боль в висках и прижимаюсь лбом к стеклу. Когда-то я читала про этот способ снятия головной боли, но сейчас он не помогает.

А еще я вздрагиваю каждый раз, когда слышу в коридоре чьи-то шаги. Потому что жду, что за мной пошлет герцог Лефевр. Ведь Амеди всё слышал и сам! И он уже наверняка рассказал всё отцу! А если так, то его светлость должен немедленно отменить нашу с де Сорелем свадьбу.

Но нет, наш дом погружается в сон, и я понимаю, что Амеди промолчал. Но почему? Ведь он же понимает, что с ним случится, если я стану графиней де Сорель.

Теперь меня сводит с ума и его молчание. Быть может, он раскроет замысел Альвена прямо в церкви? Хотя зная, как не любит он привлекать к себе внимание, это было маловероятно.

Я долго не могу заснуть, хотя и лежу в кровати. И только под утро забываюсь в беспокойном сне.

— Мадемуазель! Мадемуазель!

Я вздрагиваю от того, что Луиза касается моего плеча. И смотрю на нее с испугом.

— Вам пора вставать! — напоминает она. — Я должна уложить вам волосы. Через полтора часа вам надлежит быть в церкви.

Я издаю чуть слышный стон. Значит, граф Клари решил промолчать. Иначе герцог уже объявил бы мне, что никакой свадьбы не будет.

— Вам не нужно так волноваться, мадемуазель! — убеждает меня Луиза, колдуя над моей прической. — Все девушки выходят замуж. А ваш жених — один из самых благородных мужчин Парижа. Так что вам надлежит радоваться тому, что вы вот-вот станете его женой.

Ее голос звучит убаюкивающе, но ее слова вызывают во мне только тихую ярость. Этот благородный мужчина с самого начала обманывал меня. Он воспользовался моей наивностью и моим желанием заработать немного денег.

Но я прекрасно понимала, что виновата в этом сама. Я сама согласилась стать мошенницей и решила претендовать на то, что мне не принадлежит. И если с Амеди что-то случится, то это будет на моей совести.

Я должна была отказаться участвовать в этом фарсе еще там, в Арле. А теперь я запуталась в этой лжи как муха в паутине.

Правда, мне почему-то кажется, что если бы на это не согласилась я, то на роль дочери Лефевра граф де Сорель нашел бы другую девушку, и для Амеди ничего бы не изменилось. Но даже это ничуть не оправдывает меня.

Луиза украшает мою прическу жемчугом, а потом помогает мне надеть свадебное платье. Оно очень красиво, но сейчас совсем не радует меня. Я словно надеваю на себя кандалы.

И когда в комнату входит его светлость, я отчаянно пытаюсь улыбнуться. Но получается это у меня плохо.

— Ты такая красивая, дитя мое! — он обнимает меня, и я вижу слёзы в его глазах.

Знал бы он, что обнимает гадюку!

Слёзы рвутся наружу и у меня самой, и когда я всхлипываю, Луиза испуганно охает и говорит, что плакать мне нельзя, потому что покраснеют глаза и распухнет нос. А ведь я сегодня должна быть самой красивой.

Мы с герцогом едем в церковь в одной карете, а старая герцогиня и Амеди — в другой. Его светлость смотрит на меня с нежной грустью. А я старательно смотрю в окно, потому что боюсь встретиться с ним взглядом. Он хороший человек, и знай я это с самого начала, я ни за что не согласилась бы обманывать его.

Когда мы выходим из экипажа, я вижу у церкви толпу народа. Мы хотели, чтобы церемония была скромной, и не звали на нее гостей. Значит, это зеваки, жаждущие посмотреть на чужую свадьбу.

Но это даже хорошо, что в церкви будут посторонние люди. Так бабушке будет проще стать незаметной. Она хотела прийти на церемонию, но боялась, что чем-то выдаст себя.

Мы идем ко крыльцу, и я вдруг замечаю в толпе женское лицо, что кажется мне знакомым. Вот только кто это, сообразить я не могу. В Париже я никого почти не знаю. Впрочем, я забываю об этом, едва подумав. Потому что все мои мысли переключаются на графа де Сорель, что ждет меня у алтаря.

Герцог ведет меня по проходу меж стоящих по обе стороны рядов скамей, и каждый шаг дается мне с большим трудом. Его светлость подводит меня к жениху и отступает назад.

А я смотрю на графа де Сорель и пытаюсь понять, испытывает ли он хоть какое-то сомнение по поводу того, что собирается совершить. Или ему кажется нормальным лишить человека жизни, дабы завладеть громким титулом и поместьем? Возможно, ему уже доводилось кого-то убивать, ведь я слышала, что он опытный дуэлянт. В этом времени совсем другие нравы. Но одно дело — честно сражаться на дуэли с противником, который тоже вооружен. И совсем другое — напасть на такого слабого и беззащитного человека, как граф Клари.

Де Сорель улыбается мне, а я ощущаю такую пустоту в сердце, что мне хочется закричать. А еще обернуться и отыскать взглядом бабушку. Она ведь сразу просила меня не соглашаться на это. А я не послушалась. Как там говорится — не ищи правды в других, коли в тебе ее нет?

Седой священник начинает церемонию, но я не слышу ни единого слова. И только когда он обращается ко мне, я понимаю, что именно он спрашивает. И холодею от того, что не знаю, как на него ответить.

— Согласна ли ты, Изабель Лефевр стать женой Армана де Сореля?

Глава 52. Ответ

Я молчу, и во взгляде священника появляется удивление. А еще я почти физически ощущаю, как напрягается граф де Сорель.

Я оборачиваюсь в его сторону и вижу нет, не раздражение, не отчаяние, а какую-то странную холодную отреченность на его красивом лице. Мне кажется, что он уже всё понял. Он уже услышал тот мысленный ответ, который я дала.

А возможно, он изначально понимал, что я могу поступить именно так. Даже тогда, когда я и сама еще этого не понимала. И хотя он наверняка не догадывается о причинах, что подтолкнули меня к такому решению, он уже осознает, что его брак с Изабель Лефевр не состоится.

На мгновение мне становится отчаянно его жаль. Он приложил столько усилий, чтобы мы оказались здесь. Но почти сразу же на место жалости приходит злость. В отличие от меня, он изначально понимал, что этот обман приведет к куда более страшным последствиям, чем потеря Лефеврами нескольких тысяч ливров. И раз он готов был на это пойти, то и я сейчас не должна испытывать сожалений.

Уверена, он быстро утешится в объятиях очередной светской дамы. И легко найдет себе другую невесту с хорошим приданым. А что касается герцогского титула, то рано или поздно он получит его от своего родного дядюшки.

— Согласна ли ты, Изабель Лефевр стать женой Армана де Сореля? — повторяет священник свой вопрос.

А за своей спиной я слышу вздох герцога Лефевра, а с дальних рядов — тихий стон. И хотя я не смотрю туда, я знаю, кто его издал. Моя бабушка! И почему-то я не сомневаюсь, что именно она сейчас целиком и полностью одобрит то, что я собираюсь сделать.

И я говорю:

— Нет!

Ох, сколько раз я произносила это слова в своем странном сне. И каждый раз обещала себе ответить по-другому.

И ведь я действительно хотела стать его женой — пусть даже и фиктивной. Потому что он нравился мне — такой красивый и галантный. И хотя я не признавалась даже себе, меня порой бросало в жар от его пылкого и завораживающего взгляда. И мне хотелось попробовать — да, пусть даже всего лишь попробовать! — стать графиней де Сорель. И возможно, оказаться ему нужной. Не только из-за приданого.

И ведь во многом именно поэтому я и согласилась поехать с ним в Париж. Не только из-за денег, которые он мне пообещал.

Да, хоть это было и наивно, но где-то в глубине души я надеялась, что он сможет по-настоящему оценить и меня саму. Мой ум, мою доброту. И что, возможно, однажды он захочет, чтобы я осталась с ним навсегда.

А сейчас я сама себя лишила даже слабой надежды на это. Я сама всё разрушила.

Но я об этом не жалела. Да, я хотела стать графиней де Сорель. Но не такой ценой.

По церкви проходит гул — должно быть, собравшиеся получили куда более любопытное зрелище, чем они ожидали. И когда они придут домой, им будет, что рассказать своим родным и знакомым.

И разумеется, все они сойдутся в одном и станут ругать глупую девчонку, что вздумала отвергнуть такого красавца.

— Уверена ли ты, дитя мое?

От обуревающих меня чувств мне уже трудно что-либо сказать, а потом я только киваю и, поклонившись священнику, разворачиваюсь и иду к выходу из церкви.

Меня шатает, и десятки лиц расплываются перед глазами. И всё-таки я выхватываю из этой разношерстной толпы бабушкино лицо. И вижу одобрение в ее взгляде. И сразу чувствую волну облегчения.

Я поступила правильно и не должна сожалеть. Так почему же у меня так болит сердце?

Замечаю я и еще один взгляд — уже полный ненависти. Герцог Альвен буравит меня им., и я ускоряю шаг, чтобы скорее оказать от него подальше.

Герцог Лефевр подхватывает меня под руку и выводит на улицу. Он ничего не говорит мне, хотя наверняка хочет спросить о многом. И я благодарна ему за то, что он не требует ответов прямо сейчас.

Я плохо помню, как мы добрались до дома. Помню только, как слуги бросились встречать нас, и их лица разочарованно и изумленно вытянулись, когда они увидели, что мы вернулись одни.

Луиза доводит меня до моей спальни.

— Что-то случилось, мадемуазель? — она всё-таки не выдерживает и проявляет недопустимое для служанки любопытство. — Его сиятельство не приехал в церковь?

В голосе ее звучит почти ужас. Но я молчу. Я ни с кем не хочу сейчас разговаривать.

Конечно, мне придется объяснить Лефеврам, почему я так поступила. Но я что-нибудь придумаю. Пусть считают, что я просто испугалась брака. Ведь с молодыми девушками такое случается.

А потом, я надеюсь, они позволят мне отправиться в провинцию, где я постараюсь забыть о том, что случилось. И где со мной будут самые дорогие мне люди — бабушка и Клодет.

Я ненадолго проваливаюсь в сон, стоит мне только снять подвенечное платье и упасть на кровать. Но долго поспать мне не дают.

— Мадемуазель! — снова будит меня Луиза. — Его светлость требует, чтобы вы спустились в гостиную! Там прибыли какие-то дамы, и все хотят вас видеть.

Требует? Дамы? Я ничего не могу понять.

Она помогает мне надеть какое-то платье, чуть поправляет прическу и провожает до гостиной.

Там все Лефевры и еще две дамы. Когда я переступаю через порог, они оборачиваются ко мне, и я вздрагиваю. Лицо одной из них я видела там, в толпе у церкви. Только тогда я не узнала ее. А сейчас узнала.

Это Барбара Марбо из Арля! Та самая, которая хотела стать женой графа де Сорель!

Глава 53. Правда

А когда я вижу чуть в стороне и Клодет, мне и вовсе становится не по себе.

Как я могла уехать из церкви, не подумав о бабушке и Клодет? Как могла не вспомнить о том, что они остановились в доме герцога Альвена? И хотя бабушка вряд ли осудит меня за то, как я поступила, это меня не оправдывает.

Ах, скажите, пожалуйста, какая фифа — разволновалась, расстроилась и думала только о себе! А ведь должна была понимать, что после того, как я сказала «нет», мои самые родные женщины окажутся под ударом. А я, вместо того чтобы позаботиться о них, ударилась в свои переживания. Эгоистка!

Впрочем, сейчас сожалеть об этом уже поздно, и мысли мои переключаются на мадемуазель Марбо. Я уже вижу, что рядом с ней стоит и ее мать, и обе они смотрят на меня с надменными улыбками, словно знают что-то такое, чего еще не знаю я.

Судорожно пытаюсь вспомнить, могут ли они рассказать обо мне что-то такое, что шло бы вразрез с нашей легендой. Да, я работала горничной у них в доме, но герцог Лефевр прекрасно знал, что Изабель выросла в бедной семье. А ничего другого компрометирующего Марбо про меня и не знали.

— Подойдите сюда, мадемуазель! — приказным тоном велит мне старая герцогиня.

Я делаю несколько шагов вперед, стараясь не показать своего волнения.

— Знакомы ли вам эти дамы, мадемуазель? — спрашивает она.

— Да, ваша светлость! Я служила у мадам Марбо в Арле.

Я говорю это с гордо поднятой головой, но внутри меня всё сжимается от страха. Эти женщины не пришли бы сюда просто так.

Может быть, они были в курсе того плана, что придумал граф де Сорель? Но нет, он не настолько безрассуден, чтобы делиться столь неблаговидным замыслом с кем-то посторонним.

— Так вот, мадемуазель, — герцогиня не отводит от меня взгляда, — мадам Марбо и ее дочь утверждают, что вы нас обманули!

А вот сам герцог Лефевр до сих пор не произнес ни единого слова. Он тоже смотрит на меня, но на сейчас я вижу в его глазах не восторг и не нежность, а страх и разочарование.

— Обманула? — переспрашиваю я. — Но в чём же? Разве я пыталась скрыть от вас, что была служанкой?

Ее светлость морщится при этих моих словах, а потом указывает пальцем на Клодет.

— Вы назвали эту женщину своей бабушкой! Но мадам Марбо говорит, что ее зовут отнюдь не мадам Камю, а мадемуазель Бертран. И она гадалка, которая раскладывала свои карты на площадях Арля.

Меня прошибает пот. Откуда они могли это узнать? И почему вообще они обратили внимание на Клодет?

Хотя ответить на второй вопрос я, пожалуй, могла. Они были у церкви и наверняка видели меня. И должно быть, их удивило, что та, которую они знали как горничную, вдруг оказалась дочерью герцога Лефевра.

Возможно, когда я уехала из церкви, граф де Сорель попытался получить ответы у Клодет, и внимание Марбот переключилось и на нее.

— Однажды я просила эту женщину мне погадать, — говорит Барбара Марбо. — Я хорошо запомнила ее и сразу же узнала, когда увидела ее в Париже.

Судя по тому, как она недовольно поджимает губы, Клодет не сказала ей ничего хорошего.

— У нас нет оснований не доверять словам этих дам, — продолжает герцогиня. — Тем более, что я и сама всегда подозревала вас в обмане. И сейчас я хочу дать вам шанс сказать правду по доброй воле. Обещаю, что если вы сделаете это, то мы не станем вас преследовать. Вы просто покинете этот дом, и я надеюсь, что мы никогда более о вас не услышим. Но если вы продолжите упорствовать в своей лжи, то нам придется прибегнуть к другим способам узнать истину. Мы отправим вас обоих в тюрьму, и я уверена, что под пытками вы будете куда более откровенны.

Губы герцога дрожат, а в глазах стоят слёзы, но он никак не возражает своей матери. Похоже, на сей раз у нее получилось убедить его, что она с самого начала была права, а я лгала ему.

Не знаю, действительно ли он позволил бы ей поступить именно так или всё-таки встал бы на мою сторону, но я не намерена рисковать. Наш обман и так уже зашел слишком далеко, и я не хочу его продолжать. Герцогиня пообещала, что не станет преследовать нас и наверняка сдержит слово. И чем быстрее мы выпутаемся из этой паутины лжи, тем будет лучше.

Этот замысел изначально был обречен на провал. Я должна была послушать бабушку и не пытаться получить то, что мне не принадлежало.

Но прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, это делает Клодет.

— Изабель ни в чем не виновата, ваша светлость! Всё придумала именно я, и только мне и нести за это ответственность.

Герцог вздрагивает и тихо говорит:

— Расскажите нам всё, сударыня! Я тоже даю вам слово, что не стану прибегать к правосудию, если окажется, что Изабель не моя дочь.

Он произносит это с отчаянием. И сейчас он кажется куда старше, чем был даже при первой нашей встрече. Он только за сегодняшний день словно постарел на десяток лет.

— Да, Изабель не ваша дочь, сударь! — подтверждает Клодет.

С губ его светлости срывается протяжный стон, и его мать бросает на него встревоженный взгляд.

Я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, я рада, что правда открылась, и мне не нужно будет притворяться и изображать из себя благородную даму, каковой я не являюсь. С другой стороны, я боюсь, что, если мы сейчас расскажем об участии в этом деле графа де Сорель и герцога Альвена, мы обретем слишком могущественных врагов. И теперь уже они обвинят нас во лжи, и еще не известно, кто выйдет победителем из этой распри.

Да и Лефевры наверняка решат, что мы просто пытаемся свалить вину на кого-то другого и не поверят нам. Ведь герцог Альвен состоит с ними в родстве. Не приведет ли это к последствиям, с которыми мы не сможем справиться?

— Но она не обманывала вас, ваша светлость! Она просто поверила в ту историю, которую я ей рассказала.

Я слышу слова Клодет, но не понимаю, куда она клонит. Она пытается выгородить меня, но я же знаю, что это невозможно.

— Но как? — голос герцога дрожит. — Ведь у вас был медальон моей жены!

— Мы придумали всё это вместе с дочерью повитухи, — поясняет гадалка. — У нее остались кое-какие вещи вашей супруги, в том числе и этот кулон с портретом. И мы подумали, что можем воспользоваться этим. Я решила, что не будет ничего дурного в том, что наша малышка Белла попадет в хорошую семью и скрасит ваше одиночество, сударь! Тогда мы и написали то письмо, из-за которого потом прибыл в Арль граф де Сорель. Он поверил в ту историю, которую я рассказала. Как поверила в нее и Изабель. Так что в этом обмане виновата только я.

Ее темные глаза тоже блестят от слёз. А я веду себя как трусиха. Она пытается меня защитить, а я просто молчу. Но я не могу не восхищаться тем, как ловко она при этом пытается выгородить еще и графа де Сорель.

И быть может, это как раз сейчас самая лучшая тактика.

— И тем не менее, — прерывает ее герцогиня, — ваша Изабель тоже нам солгала. Хотя бы тогда, когда называла вас бабушкой, которая ее воспитала.

— Это тоже моя вина, ваша светлость, — торопливо говорит Клодет. — Моя подруга Дезире Камю не смогла приехать в Париж, но Белла не могла отправиться в путешествие в компании с молодым мужчиной одна. А если бы я назвалась лишь подругой ее бабушки, боюсь, вы не позволили бы мне с нею видеться.

— Полагаю, что мы узнали уже довольно, — тонкие губы герцогини дергаются в презрительной усмешке. — Я рада хотя бы тому, мадемуазель, что вы одумались в церкви и не осмелились лгать перед алтарем. Было бы ужасно, если бы граф де Сорель пал жертвой вашего обмана. Нам многое придется ему объяснить. И поскольку мы с сыном дали вам слово, что не будем преследовать вас, вы можете удалиться. Но я надеюсь, что эта история многому вас научила и вы никогда более не вступите на путь лжи.

У нее плохо получается скрыть свою радость. Она добилась того, чего хотела — избавилась от девицы, которая угрожала благополучию ее любимого внука. Впрочем, я могу ее понять.

Во всей этой истории мне жаль только герцога Лефевра. И перед ним мне действительно стыдно. Лучше бы я не приезжала в этот дом, не бередила его старые раны. Но прошлого уже не изменить.

— Простите нас, ваша светлость! — я прошу прощения именно у него.

— Подите прочь, мадемуазель! — требует ее светлость. — Только прежде снимите этот наряд, вы не имеете право его носить. Я велю Дюпону выдать вам платье одной из служанок.

Я обвожу взглядом всех собравшихся. Марбо смотрят на меня с возмущением. А вот герцог отводит взгляд. Он разочарован, и если бы мы были одни, то я сказала бы ему, как сильно я сожалею. Амеди тоже смотрит в окно.

Ну, что же, надеюсь, после нашего отъезда они вернутся к прежнему укладу и постараются забыть о том, что случилось, как о страшном сне.

Мы с Клодет поднимаемся в мою комнату и ждем, пока Луиза принесет мне то платье, в которое я смогу переодеться.

— Прости меня, деточка, — мадемуазель Бертран смахивает слезинку со щеки.

— За что? — удивляюсь я. — Нам давно следовало сказать правду. И это же я втянула нас в эту историю.

— Нет, дорогая, — она устало садится на кровать и вздыхает. — Это я задурила тебе голову своими предсказаниями о том, что однажды ты станешь герцогиней. Как бы ни было горько, но нужно признать, что я ошиблась.

Она плачет, и я сажусь рядом и обнимаю ее. Ее слёзы рвут мое сердце на части.

Глава 54. Амеди

Я хочу еще раз попросить прощения у герцога Лефевра, но дворецкий не дает нам такой возможности — он сопровождает нас до самых дверей. И когда мы переступаем через порог, он не считает нужным сказать нам ни слова.

— Где нам теперь искать бабушку? — спрашиваю я.

Мне становится страшно, когда я думаю о том, что она сейчас где-то одна.

— Мы условились с ней, что она будет ждать меня у той же церкви, где ты должна была выйти замуж за этого прохвоста, — отвечает Клодет.

Теперь на мне простое платье, и какой-то мастеровой, что идет нам навстречу, улыбаясь, делает мне комплимент. Наверно, принимает меня за горничную.

— Нам нужно где-то переночевать. Но у меня совсем нет денег.

Те монеты, что я получила от графа де Сорель, я отдала бабушке.

— Они есть у Дезире, — говорит Клодет. — Она всегда носит их при себе. Кто знает, можно ли положиться на порядочность столичных слуг? Да и хорошо, что мы не оставили их в доме герцога Альвена — туда нам теперь не попасть.

Я грустно усмехаюсь:

— Мы всё равно не заработали этих денег. Если граф разыщет нас, то потребует их вернуть.

— Вот еще! — фыркает мадемуазель Бертран. — Пусть только попробует это сделать! Мы заработали их уже хотя бы тем, что не рассказали Лефеврам об его участии в этом обмане. Хотя я так и порывалась об этом рассказать. Так хотелось посмотреть, как вытянулись бы от изумления их лица, узнай они, что их благородный граф оказался таким же мошенником, как и мы.

— Они всё равно не поверили бы нам.

В их системе координат мошенничать могут только такие простолюдины, как мы. Дворяне же на это не способны.

Я поддерживаю Клодет под руку и почти не смотрю по сторонам. А потому, когда рядом с нами останавливается карета, я даже не поворачиваю голову. И вздрагиваю, когда слышу знакомый голос:

— Мадемуазель Изабель!

На дверце кареты герб Лефевров, а через открытую дверь я вижу Амеди.

— Нам нужно поговорить, мадемуазель.

Я смотрю на Клодет, и она кивает:

— Поговорите! А я пока отыщу Дезире. Мы будем ждать тебя там, где я и сказала.

Она идет в сторону церкви, а я забираюсь в карету.

Некоторое время мы сидим с графом Клари друг против друга и молчим. Зачем он вообще окликнул меня? Возможно, он ждет, что я стану просить у него прощения. Но волнения этого дня так измучили меня, что я уже не хочу оправдываться. Разве он захочет меня понять?

Хотя перед ним я тоже виновата. Ведь это из-за того, что я появилась в жизни Лефевров, сам Амеди едва не пострадал. Меня может оправдать лишь то, что я не знала о подлинном замысле Альвена и де Сореля. А что касается самого обмана, то его граф Клари наверняка перенесет куда легче, чем его отец. Ведь он изначально отнесся ко мне безо всякой приязни и теперь лишь порадуется, что я покинула их дом.

— Вы сделали это из-за меня, мадемуазель? — вдруг спрашивает он.

— Что? — не понимаю я.

— Вы отказались выходить замуж за графа де Сорель потому, что тоже слышали накануне разговор его дяди с нашим лакеем? Мне показалось, что я слышал в коридоре чьи-то шаги. А потом, когда я сам шел по коридору, я почувствовал ароматы розы и ванили, которыми всегда пахнут ваши перчатки.

Впервые за время нашего разговора я осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.

— Тогда вы еще не знали о том, что эти женщины из Арля приедут в наш дом и расскажут о вас правду. И тем не менее, на вопрос священника вы ответили «нет». Почему?

— Вы сами знаете ответ, — тихо говорю я. — Потому что я не хотела, чтобы с вами что-то случилось.

— Неужели вам действительно стало меня жаль? Ведь я не сделал вам ничего хорошего. И вы имели право думать о себе, а не о каком-то калеке, который дурно вас принял, — в его словах звучит горечь. — К тому же я слишком немощен для того, чтобы быть наследником славного имени герцога Лефевра. Графу де Сорель этот титул подошел бы куда больше.

— Не говорите так, ваше сиятельство! — возмущенно обрываю его я. — Теперь, когда ваш отец узнал, что никакой дочери у него нет, он будет особенно в вас нуждаться. Поддержите его в этот трудный для него момент, и я уверена, что ваши отношения станут совсем другими. Что же касается вашего здоровья, то вам следует как можно чаще бывать на свежем воздухе, особенно в солнечные дни. Постарайтесь гулять так долго, как только можете — и по парижским улицам, и по лесу. И каждый день пытайтесь сделать хотя бы на один шаг больше, чем в предыдущий. И вам надлежит хорошо питаться. И если вы не будете манкировать этим, вы непременно заметите результат.

Я понимаю, что это против всяких правил, но всё равно касаюсь его затянутой в перчатку руки. Мне хочется верить, что у него всё будет хорошо. И когда я берусь за ручку двери, то подбадривающе ему улыбаюсь.

— Подождите, мадемуазель! — останавливает он. А потом достает из кармана мешочек, в котором, когда он кладет мне его в руку, побрякивают монеты. — Возьмите это, они вам пригодятся. Может быть, на них вы сможете сделать то устройство для вязания, про которое рассказывали мне.

— Благодарю вас, ваше сиятельство! — я сглатываю подступивший к горлу комок.

А потом я отбрасываю в сторону всякие светские условности и просто обнимаю Амеди. И наконец выскакиваю из кареты.

А вслед мне несется:

— Никогда не думал, что это скажу, мадемуазель, но я мне очень жаль, что вы мне не сестра!

Я оборачиваюсь — его глаза, как и мои, полны слёз. И чтобы я не успела этого заметить, он велит кучеру трогать. А я, шмыгая носом, бреду ко крыльцу церкви, на котором дожидаются меня бабушка и Клодет.

Глава 55. Как вы могли?

Граф де Сорель

— Эта девчонка еще пожалеет о том, что так поступила! — его светлость гневно трясет сжатой в кулак рукой. — Если она думает, что принадлежность к семье Лефевров защитит ее, то она сильно ошибается.

Мы вернулись из церкви вдвоем. Мадам Камю и мадемуазель Бертран благоразумно затерялись в толпе, что собралась поглазеть на свадебную церемонию.

— Ты должен поговорить с ней, Арман! — требует дядюшка. — Завтра же отправляйся в дом его светлости и найди способ остаться с ней наедине и всё обсудить. В церкви не было никого из наших знакомых. К счастью, на вашу свадьбу не приглашали гостей, поэтому если слухи и появятся, мы сможем быстро их пресечь, если вы всё-таки поженитесь. Ты слышишь меня, мой мальчик?

Да, я слушаю его не слишком внимательно. То, что случилось этим днем, привело в недоумение и меня самого. Но, в отличие от дяди, я не готов исправлять это.

Хотя сама попытка была недурна. Наш хитроумный план почти сработал. Но сожалею я сейчас не о том, что лишился невесты с хорошим приданым. Нет, мне жаль лишь того, что я не понимаю, почему Изабель так поступила.

Ведь ничто к этому не располагало. Еще вчера, когда при возвращении из церкви на нас напали бандиты, я видел, как она переживала за меня. В ее глазах были и страх, и волнение, и любовь.

Да-да! То, что начиналось как обычный договор, кажется, стал для нас обоих чем-то гораздо большим. И еще утром я готов был поклясться, что она в меня влюблена. Потому что ошибиться в этом было невозможно.

И это вовсе не было самоуверенностью с моей стороны. У меня было немало женщин, и я умею понимать их чувства и по взглядам, и по жестам, и по интонации. Я не был безразличен мадемуазель Камю! И всё-таки на вопрос священника она ответила «нет».

— Ты должен сказать ей, что если она не станет твоей женой, то лишится всего, — продолжает дядюшка. — Она обманщица и прекрасно об этом знает. А если об этом узнают и другие, то она попадет в тюрьму за мошенничество.

Я усмехаюсь:

— Не думаю, что на нее подействует моя угроза. Она прекрасно понимает, что мы не сможем выдать ее, не выдав себя самих. И мы с вами потеряем ничуть не меньше, чем она. А может быть, даже и больше. Наша репутация в свете сильно пострадает.

— Уверен, она слишком глупа, чтобы понимать это, — ворчит дядюшка.

Кажется, он искренне считает, что только принадлежность к дворянскому званию дает человеку ум. Он не готов признать наличие этого качества хоть в ком-то из простого народа.

— Простите, ваша светлость, но к Лефеврам я не поеду, — твердо говорю я. — Возможно, Изабель одумается и сама, и тогда я подумаю, простить ли ее за то унижение, что она мне нанесла. Но искать ее внимания после того, как она посмеялась надо мной, я не стану.

Ни одна из женщин еще никогда не бросала меня. И да, я был уязвлен. Мадемуазель Камю отлично играет свою роль. Но однажды она поймет, что заигралась, и сама придет просить у меня прощения. Когда осознает, что для всех в Париже она чужая. Ее поддерживает лишь герцог Лефевр, и этого слишком мало, чтобы стать своей для здешнего общества.

Когда она поймет, чего лишилась, отказавшись от брака со мной, то станет сама искать моего внимания.

— Ты понимаешь, что говоришь? — взвивается со своего места герцог Альвен. — На карту поставлено слишком многое!

— Многое? — удивляюсь я. — Да, герцог Лефевр дал бы за Изабель хорошее приданое, но оно всё-таки не настолько велико, чтобы ради него я мог поступиться своими принципами.

Я легко могу найти себе другую невесту. И не фальшивую, а самую настоящую, в жилах которой будет течь дворянская кровь.

Но стоит мне подумать об этом, как передо мной встает лицо Изабель — ее большие голубые глаза, пухлые губы и золотистые волосы. И эти губы мне отчаянно хочется поцеловать. Даже сейчас, даже после того, как она сделала меня посмешищем.

— Да речь вовсе не в ее приданом! — рявкает дядюшка. — Как ты не понимаешь? Я надеялся, что этот брак даст тебе герцогский титул и всё состояние Лефевров.

Я смотрю на него в изумлении, решив, что от волнения он повредился рассудком.

— О чём вы говорите, ваша светлость? Как я мог получить этот титул, став всего лишь зятем герцога Лефевра, если у него есть сын?

— Его сын немощен, и никто не удивился бы его кончине. И Лефевр сам стал бы хлопотать перед королем о том, чтобы ты мог наследовать его титул, дабы потом он смог перейти его внукам. И в этих хлопотах я бы его поддержал.

Возможно, он не намекает ни на что дурное, но мне почему-то становится не по себе от его слов.

— Никто не удивился бы его кончине? — переспрашиваю я, подходя к дядюшке вплотную. — Уж не хотите ли вы сказать, что собирались ей поспособствовать? Не потому ли вы пристроили в дом Лефевров нашего лакея?

Я еще надеюсь, что ошибаюсь, но его светлость отводит взгляд и краснеет.

— Граф Клари ни на что не способен, и герцог не любит его. Для Лефевра Амеди лишь жалкое недоразумение, которое позорит их род. Поверь мне, его светлость будет счастлив, если его опорой и наследником станешь именно ты!

Он хватает меня за руку и теперь уже сам заглядывает в глаза.

— Что вы собирались сделать, ваша светлость? — холодно спрашиваю я. — Отравить Амеди? Или столкнуть его с лестницы?

— Какая разница, Арман? — раздраженно отвечает он. — Не беспокойся, никто не заподозрил бы в его смерти злого умысла. А ты получил бы то, что позволило бы тебе стать одним из первых вельмож при королевском дворе. Ты молод, красив и сможешь сделать блестящую карьеру.

— А что случилось бы потом с Изабель? Она бы тоже случайно чем-то отравилась? — я судорожно пытаюсь понять, не с этим ли связаны перемены в поведении мадемуазель Камю, что случились в ночь перед свадьбой. — Скажите мне, ваша светлость, когда вчера вечером вы ездили в дом Лефевров, вы обсуждали с кем-то свой план? Может быть, с Жаком?

Дядюшка хмурит брови и кивает:

— Да, обсуждал. Но какое отношение это имеет к делу?

Но я уже не слушаю его. Значит, Изабель нарушила нашу договоренность не просто так! Она услышала о том, какая опасность грозит Амеди в случае нашего с ней брака, и решила его спасти.

Славная добрая девочка, которая решила пожертвовать своим благополучием ради чужого человека!

— Простите, ваша светлость, но я немедленно съезжаю из вашего дома. Я понимаю, вы хотели сделать это для меня, но это ни в коей мере не может вас оправдать. Я всегда любил вас и уважал, но я никогда не смогу забыть о том, что вы мне только что сказали. Такой поступок недостоин дворянина. Я и сам не раз бывал жесток и совершал не слишком благородные поступки. Но я никогда не поднимал руку на того, кто слабей и не мог мне ответить.

Я кланяюсь ему и разворачиваюсь.

— Остановись, Арман! — кричит он мне вслед.

Он единственный близкий мне человек. Но как же ненавистен он мне сейчас.

Я выхожу из комнаты и велю своему слуге собрать мои вещи и подать карету ко крыльцу. А сам выбегаю на улицу, потому что в доме герцога Альвена мне слишком душно.

— Ваше сиятельство! — слышу я тонкий женский голос.

Вздрагиваю, потому что сначала мне чудится, что это голос принадлежит Изабель. Но нет, из экипажа, что подъехал к дому, выходят Мариз и Барбара Марбо.

— Рад видеть вас в Париже! — я почти выдавливаю из себя эти учтивые слова. — Вы к его светлости? Боюсь, что он сейчас не в самом лучшем настроении.

— О, это вполне понятно! — восклицает мадам Марбо. — После того, что случилось в церкви, это и не удивительно! Но мы приехали сказать вам, что то, что ваша свадьба сорвалась, это не позор, а благо! Да-да, именно так! Потому что эта девушка — совсем не та, за кого себя выдавала!

Меня пронзает дрожь. Откуда она это знает? И кому она успела об этом рассказать?

— Вам повезло, ваше сиятельство, что вы не связали себя с ней узами брака, — включается в разговор и мадемуазель Марбо. — Она вовсе не дочь герцога Лефевра. Ее настоящее имя Изабель Камю, и всю эту аферу она провернула, чтобы обмануть его светлость.

— Вот как? — мне становится трудно дышать.

Я должен сделать что-то, чтобы об этом никто не узнал. И должен защитить и себя, и Изабель. Заплатить Марбо за молчание? Отправить обратно в Арль? Или уехать туда вместе с ними? Только бы увезти их подальше от Парижа.

— Но не беспокойтесь, ваше сиятельство, — Барбара сияет широкой улыбкой. — Мы уже рассказали обо всём герцогу Лефевру!

В этот момент мне хочется ее задушить. Но мысли мои переключаются на другую девушку.

Изабель! Где сейчас Изабель?

Глава 56. Где ты?

Я велю кучеру ехать к дому герцога Лефевра. Боюсь, я был не слишком вежлив с мадам и мадемуазель Марбо, но сейчас меня тревожит совсем не это.

Если Лефевры знают, что Изабель мошенница, то, стало быть, знают и о моем участии в этом деле. Кто мог подумать, что приехавшие из Арля и случайно увидавшие нас в церкви дамы станут причиной того, что столь блестящий план рухнет?

Теперь всё было гораздо серьезней, чем прежде. Одно дело — сорвавшийся брак. И совсем другое — обвинение в подлоге, по которому можно было оказаться в тюрьме. И меня беспокоило отнюдь не мое собственное положение. Я дворянин, и даже если именно Изабель попытается возложить всю ответственность за обман на меня, мне вряд ли грозит серьезное наказание. Судья наверняка отыграется на ней самой. Ведь так проще — признать виновной ту, кто не сможет защититься.

Теперь я особенно сожалел о том, что втянул ее в это грязное дело. И я не намерен был преуменьшать свое участие в нём. Я скажу его светлости всю правду. И попрошу его пощадить Изабель. Если я сумею убедить его, что заставил ее участвовать в этом, запугав, то, быть может, он согласится отпустить ее и не прибегать к силе закона.

Когда экипаж останавливается у крыльца дома Лефевров, я выпрыгиваю на мостовую, не дожидаясь, когда мой слуга распахнет дверцу. Взбегаю по ступенькам, велю доложить обо мне его светлости. И слышу в ответ, что его светлость никого не принимает.

Это вполне ожидаемо. После того, что случилось, было трудно ожидать, что герцог захочет меня видеть. Скорее всего, и я, и мой дядя никогда уже не будут приниматься в этом доме. Но я должен поговорить хоть с кем-то из Лефевров! Я должен узнать, где Изабель!

Я спрашиваю, не примет ли меня герцогиня, и слуга, вернувшись через несколько минут, приглашает меня следовать за ним.

Со стороны ее светлости я ожидаю гнева и упреков, но она, неожиданно, принимает меня весьма ласково. Распахивает объятия и обнимает меня так душевно, словно встречает внука или племянника.

— Ах, ваше сиятельство! Как хорошо, что вы решили меня навестить! Прошу прощения за своего сына, он слишком опустошен, чтобы хоть с кем-то разговаривать. Но я уверена, что он поддержит каждое мое слово.

Я целую ей руку и сажусь на диван подле нее. Прием оказался совсем не таким, каким рисовался в моем воображении, и я не знаю, как это понимать.

— Простите нас за то оскорбление, что вам нанесла эта девица! Я была уверена, что вы никогда не сможете забыть тот позор, которому вы подверглись из-за нее. Но сейчас, с учетом того, как она поступила и с нами, я надеюсь, что вы будете к нам снисходительны. Ведь она обманула и нас! — тут она замечает недоумение на моем лице и хмурится. — Простите, ваше сиятельство, наверно, прежде я должна была спросить, рассказала ли вам мадам Марбо о том, что тут случилось? Она сказала нам, что отправится в дом герцога Альвена, дабы поставить вас в известность обо всём. Но, быть может, вы еще не видели ее?

— Нет-нет, ваша светлость, я разговаривал с ее милостью, — осторожно, взвешивая каждое слово, признаю я.

— В таком случае вы уже знаете, что эта девица оказалась обманщицей! — восклицает она, и гневно трясет головой. — Я подозревала это с самого начала, но никто не хотел мне верить. А ведь если бы Ренард прислушался к моим словам, то ничего бы этого не случилось. Только вообразите себе, какой хитрый план придумали эти нищебродки! Конечно, эта старуха, которая, как выяснилось, вовсе не была ее бабкой, попыталась обелить ее саму и заявила, что эта девка ничего не знала. Но я-то понимаю, что они все были в сговоре. И если бы не доброта моего сына, то все они уже были бы в тюрьме.

Я всё еще ничего не понимаю. Неужели ни мадемуазель Бертран, ни Изабель не сказали ни слова о моем участии в этом деле, решив взять всю вину на себя? Но почему?

— Значит, его светлость не стал обращаться к правосудию?

— О, да, когда он захотел услышать правду, он дал им слово, что если они расскажут всё как было, то он не станет преследовать их. Поэтому мы просто выгнали их из дома. Впрочем, возможно, так и в самом деле будет лучше. Суд над ними стал бы слишком тяжелым испытанием для моего сына. Да и нам пришлось бы невольно впутать в это и вас, а мы и так уже оказались причиной ваших волнений. Но я прошу вас нас простить. Теперь, когда вы знаете, что эта мадемуазель Камю не имеет к нам никакого отношения, быть может, вы посмотрите на то, что случилось утром в церкви, совсем по-другому. Согласитесь, что было бы куда хуже, если бы обряд всё-таки свершился, и вы оказались бы связаны с нею узами брака. Конечно, такой брак удалось бы аннулировать, но это потребовало бы стольких хлопот! Боюсь, что и так о нас будет говорить весь Париж. Ведь Ренард не скрывал, что нашел свою дочь, и теперь нас будут постоянно о ней спрашивать. Над нами станут смеяться.

— Имя Лефевров слишком громкое, чтобы можно было безнаказанно смеяться над теми, кто его носит, мадам! — я чуть наклоняю голову, и герцогиня благодарно улыбается.

— Надеюсь, что это так, дорогой Арман! И я рада, что вы не сердитесь на нас.

Я еще раз целую ее руку и откланиваюсь. И уже на пороге комнаты спрашиваю:

— Не знаете ли вы случайно, ваша светлость, куда могла податься мадемуазель Камю?

— Не имею ни малейшего представления, — она брезгливо передергивает плечами. — Надеюсь, у нее хватит ума покинуть Париж и никогда более не досаждать нам.

Я спускаюсь по лестнице, но прежде, чем успеваю выйти из дома, меня останавливает слуга.

— Простите, ваше сиятельство, но граф Клари просит вас уделить ему несколько минут.

Я вздрагиваю. Мне трудно будет посмотреть в лицо Амеди, зная то, что собирался сделать мой дядя. И только мысль об Изабель заставляет меня принять приглашение и последовать за лакеем в другую комнату. Быть может, он знает, куда она могла поехать. Быть может, он слышал, как это говорила она или мадемуазель Бертран?

Я полагаю, что он встретит меня, как и обычно, сидя в кресле. Но нет, он стоит возле камина, и во взгляде его видна какая-то странная решимость, которую я прежде в нём не замечал.

— Я удивлен, что вы осмелились приехать в наш дом, ваше сиятельство! — вдруг говорит он своим негромким голосом, который сейчас кажется отчего-то непривычно звенящим. — Я надеялся, что и вы, и герцог Альвен после того, как ваш план не удался, уже никогда более не появитесь тут.

Мы смотрим друг на друга, и он не отводит свой взгляд. Значит, он тоже знает о том, что мой дядя был намерен совершить.

— Ведь это не та старая женщина, которую мы считали бабушкой Изабель, придумала обмануть моего отца, правда? Это был ваш замысел, граф! Имейте мужество хотя бы этого не отрицать. Не беспокойтесь, я не собираюсь выдавать вас отцу или бабушке — для них ваше предательство станет еще одним ударом, а мне хотелось бы этого избежать. Я всего лишь прошу вас не докучать нам более своим присутствием.

— Как вам будет угодно, ваше сиятельство! — холодно откликаюсь я. — Но позвольте мне сказать вам несколько слов. Да, вы совершенно правы — именно я виноват в том, что Изабель приехала в Париж. Я знал, что она не ваша сестра, но хотел использовать ее для того, чтобы добраться до наследства, которое оставила вторая жена вашего отца Эстель Бертье. Но даю вам слово, что я не знал о другой стороне плана герцога Альвена. Я никогда бы не причинил зла лично вам. Я понимаю, что вы не обязаны мне верить, но…

— Я верю вам, сударь! — кивает он. Я вижу, что ему трудно так долго стоять на ногах, но, кажется, в моем присутствии он более не хочет показывать слабость. — Но я никогда не прощу вам того, что вы пытались воспользоваться в своих целях беспомощностью мадемуазель Камю.

— Быть может, вы знаете, где она? Нет-нет, я не стану преследовать ее. Я только хотел бы убедиться, что с ней всё в порядке, и компенсировать ей те неудобства, что я причинил.

У меня еще есть слабая надежда, что он может это знать. Но нет, теперь я понимаю, что это не так.

— Даже если бы я знал это, ваше сиятельство, я не сказал бы вам. Вы уже и так причинили ей слишком много зла.

До того, как покинуть дом Лефевров, я велю слуге позвать мне Жака — того самого лакея, что мой дядюшка пристроил сюда на службу. И когда он появляется передо мной, говорю:

— Поспешите покинуть этот дом, месье. Его светлость вот-вот узнает, какое страшное преступление вы собирались совершить против его сына. В ваших собственных интересах как можно скорее убраться из Парижа, чтобы не оказаться в тюрьме, а то и на Гревской площади.

Повторять дважды мне не приходится — побледневший мужчина выходит на улицу вслед за мной и растворяется в толпе.

А я забираюсь в карету и отправляюсь в ближайшую гостиницу, еще лелея мысль, что точно так же могла поступить и Изабель. Но нет, ее там не оказывается. И я до утра мечусь по кровати. И даже потом, когда я засыпаю, я продолжаю искать ее во сне.

Глава 57. Возвращение в Арль

Арль встречает нас ясным небом. И после пасмурного мрачного Парижа залитый солнцем южный город кажется почти странным.

Изначально я не хотела возвращаться в Прованс. Нет, я не настаивала на том, чтобы остаться в Париже (это было невозможно), но предлагала обосноваться в Шампани или Бургундии, через которые мы проезжали.

Но бабушка была так измучена столичной суетой, что хотела как можно скорее оказаться в родных местах. И у меня не хватило решимости настоять на своем. Я и без того чувствовала себя перед ней виноватой. Ведь это я втянула ее в эту авантюру. И если ей спокойней было дома, то я должна была ее туда привезти.

Хотя на самом деле дома у нас по сути и не было. О возвращении в Лардан речь всё-таки не шла. Дезире тоже слишком хорошо понимала, что там нас никто не ждет. Да и наша лачуга, должно быть, совсем развалилась.

А сейчас у нас есть деньги, и мы можем позволить себе купить маленький домик в любом городе Франции. И мы совсем не хотим обременять своим присутствием семью Турнье — тем более, что те сами попросили нас когда-то уехать.

Поэтому, вернувшись в Арль, мы останавливаемся в гостинице.

— Нам нужно податься в Марсель, — вдруг говорит Клодет. — Он куда больше и веселей, чем Арль. А оставаться тут совсем ни к чему. Если эти наглые дамы Марбо тоже вернутся сюда, они станут преследовать Изабель и здесь. Женская ревность не имеет границ. А уж смириться с тем, что ей, дочери шевалье, его сиятельство предпочел девицу из народа, мадемуазель Марбо точно не сможет.

Да, это еще один довод в пользу того, чтобы уехать из Арля. Хотя мы все прекрасно знаем, что на самом деле граф де Сорель предпочел вовсе не девицу из народа, а то приданое, которым он хотел завладеть мошенническим путем. Но Барбара Марбо этого как раз не знает. Ей объект ее обожания кажется образцом благородства.

— Хорошо, — соглашается бабушка, — поедем в Марсель. Только прежде нам нужно расплатиться с месье Ришаром.

Да, наш долг перед ларданским лавочником еще не погашен. И я решаю утром сходить на рынок, чтобы отыскать там Базиля, который раз в неделю привозит рыбу, и передать с ним деньги в Лардан.

Расстояние от Арля до Марселя куда меньше, чем тут путь, что мы проделали от Парижа, но я вижу, что и бабушка, и Клодет сильно устали. И решаю, что не будет ничего плохого в том, если мы задержимся в Арле на неделю. Мои бабушки отдохнут, а я постараюсь провернуть одно дело, над которым размышляла еще в столице.

Несмотря на то, что в моем кошельке сейчас немало монет, я не могу позволить себе бездельничать. Я должна как-то зарабатывать на хлеб и себе, и бабушкам. И я уже не надеюсь на то, что гильдия вязальщиков, будь то в Арле или в Марселе, изменит своим принципам ради меня. А значит, я должна искать что-то другое.

Марсель большой и портовый город, там много иностранцев и богатых торговцев. Может быть, я смогу обучать грамоте детишек, родители которых могут позволить себе за это заплатить?

Но заработать деньги я хочу еще и в Арле. А потому, передав Базилю деньги для месье Ришара, я покупаю на рынке писчие принадлежности. Быть может, то, что я хочу нарисовать, заинтересует Жака Мерлена.

— Изабель! — окликает меня знакомый голос, когда я еще иду по торговым рядам.

Я оборачиваюсь — ко мне спешит мадам Турнье.

— Вы всё-таки вернулись? — она обнимает меня с неожиданным теплом. — Как хорошо! Знала бы ты, как меня мучила совесть всё то время, что вас не было тут! Как я ругала себя за то, что наговорила тебе тогда!

— О, мадам, вам вовсе не за что себя упрекать! — возражаю я. — Вы не сказали мне ничего дурного. И вы всего лишь заботились о своем сыне. А мы всегда будем благодарны вам за то, что вы приютили нас тогда, когда мы в этом нуждались.

— Где вы остановились? В гостинице? Ох, это же ужасно дорого и неудобно. А ведь ваши комнаты до сих пор пусты! Почему бы вам не вернуться в наш дом? Скажите, в какой гостинице вы остановились, и я немедленно пошлю туда Камиля, чтобы он помог вам перенести ваши вещи.

Я снова благодарю ее и пытаюсь отказаться. Но она настаивает чуть ли не со слезами на глазах. А я понимаю, что и Дезире, и Клодет будут рады переехать из гостиницы туда, где им было вполне комфортно — пусть даже и всего на несколько дней. Потому что гостинца слишком непривычна для них, и они считают каждый су, что мы тратим на съем нашего скромного номера.

Я обещаю ей обсудить это с бабушками и в любом случае навестить Турнье этим днем. И когда я, вернувшись в гостиницу, рассказываю им об этом разговоре, они, как я и думала, оказываются готовы принять предложение Шанталь. Тем более, что никаких вещей у нас с собой нет, ведь даже вся наша одежда осталась в Париже.

— Конечно, нам нужно вернуться к Турнье! — говорит Клодет. — Пусть даже и всего на несколько дней. Там же осталась вся та утварь, что я привезла из Лардана. Когда мы поедем в Марсель, она нам пригодится.

Мадемуазель Бертран практична и экономна. А Дезире, как мне кажется, преследует в этом возвращении к Турнье совсем другую цель — наверняка она думает о том, что, снова встретившись с Камилем, я могу переменить свое к нему отношение. Но на это она надеется зря. Мое разбитое де Сорелем сердце еще слишком болит.

Глава 58. Вязальная машина

Мы отправляемся на улицу Вязальщиков в полдень сразу же после плотного завтрака в гостинице. Шанталь встречает нас с распростертыми объятиями. Она обнимает и меня, и бабушек, и когда мы снова оказываемся в нашей квартире, нам кажется, что мы никуда и не уезжали.

— Я ничего не трогала тут, — говорит хозяйка. — Почему-то так и думала, что вы вернетесь.

— А что же ваш Камиль? — любопытствует Клодет. — Он еще не женился?

Она не привыкла долго ходить вокруг да около.

Шанталь чуть краснеет и мотает головой.

— Еще нет. Но я надеюсь, что они с Лулу скоро поладят. Она хорошая девушка и очень его любит. Да и сам он после вашего отъезда стал смотреть на нее по-другому. Хотя прежде я предпочла бы видеть своей невесткой тебя, Изабель, сейчас я уже не думаю об этом.

— Если Камиль женится, вам самим понадобится эта квартира, — замечает Клодет. — Молодым здесь будет как раз удобно. Но вы не беспокойтесь, мы не задержимся в Арле надолго. Обосноваться мы хотим в Марселе.

После того, как я несколько месяцев провела в столице, мадам Турнье, кажется, уже не готова счесть меня достойной парой для своего сына. Но это и к лучшему.

Сам Камиль возвращается домой только к ужину. Он долго смотрит на меня, а потом всё-таки обнимает, несмело касаясь моих плеч своими руками.

— Я рад, что ты вернулась, Белла! Мне было не по себе, что ты уехала отсюда из-за меня.

— Ты зря упрекал себя за это! — возражаю я. — Ты не сделал ничего дурного. Скорее это я обидела тебя. И давай поскорей забудем о том, что было в прошлом. Мы же по-прежнему друзья, правда?

Я хочу сразу дать ему понять, что мое отношение к нему не изменилось. Мне совсем не хочется, чтобы он вообразил, что наше возвращение означает что-то большее, чем есть на самом деле.

— Да, друзья, — подтверждает он.

И хотя в голосе его слышится легкая грусть, я рада, что он произносит это почти спокойно. Надеюсь, у них с Лулу всё будет хорошо.

Ужинаем мы все вместе. И как же разительно отличается эта трапеза от тех, которые проходили в доме Лефевров. Да, здесь нет многочисленных перемен блюд, тонкого фарфора и хрустальных бокалов, но зато здесь все говорят то, что думают, а не прячут чувства за какой-то маской.

А на следующее утро я начинаю заниматься тем делом, ради которого мы решили задержаться в Арле на несколько дней. Я пытаюсь сделать понятный чертеж вязальной машины. Сама я представляю ее очень хорошо, но ведь нужно, чтобы мои рисунки поняли люди, которые такую машину никогда не видели.

Конечно, я могу заказать ее изготовление умелому мастеру сама, у меня есть для этого деньги. Но даже если я обзаведусь такой машиной, гильдия всё равно не позволит мне быть вязальщицей. А раз так, то стоит ли вкладывать средства в столь дорогостоящий проект? Вот если бы мне удалось договориться с месье Мерленом!

Работа над чертежом занимает у меня два дня — я несколько раз перерисовываю его, стараясь как можно точнее показать устройство машины. Некоторые детали увеличиваю на отдельных рисунках. И результат мне нравится самой — на картинках всё кажется весьма понятным. Надеюсь, это понравится и руководителю гильдии вязальщиков.

Я заворачиваю все рисунки в ткань и отправляюсь по уже знакомому адресу. И когда захожу в большой зал и вижу месье Мерлена, то приветствую его с улыбкой.

— Мадемуазель Камю? — удивляется он. — А я слышал, что вы уехали из Арля.

— Мы уже вернулись, месье. И я хотела бы поговорить с вами по весьма важному делу.

И я показываю ему свои рисунки. И поясняю то, что требуется пояснить.

Нет, я не надеюсь, что это растопит его сердце и он примет меня в гильдию. Да я и сама уже не уверена, что хочу зарабатывать именно этим. Это тяжелый труд, а денег он приносит не так много. Тем более, что все мастера в гильдии подчиняются ее руководителю и в своем ремесле не могут проявлять самостоятельность.

Просто раз уж я оказалась именно здесь, мне хочется поделиться теми знаниями, что у меня есть, с людьми, которым эти знания могут оказаться полезными.

Вязальная машина в этом времени еще не изобретена. А ведь она может облегчить труд мастеров и позволить им заработать больше денег. Именно это я и говорю месье Мерлену.

— Значит, вы полагаете, мадемуазель, что это устройство будет способно вязать быстрее, чем самый умелый мастер? — он смотрит на меня недоверчиво.

— Именно так, месье! — подтверждаю я. — В десять раз быстрее!

К нашему разговору уже прислушиваются и другие мастера и подмастерья. Мне кажется, что думать тут совершенно не о чем. Гильдия вполне способна найти умельца, который изготовит такую машину.

— Но ведь это будет означать, мадемуазель, что вязаных вещей на рынке станет гораздо больше. А это плохо отразится на их цене.

Он совершенно правильно понимал основы ценообразования. И я кивнула, соглашаясь с ним.

— Да, всё правильно, месье! Но более низкая цена сделает их доступными для тех людей, который пока не могут позволить себе их покупать. И ваши доходы вырастут за счет того, что и производить, и продавать вы станете куда больше товара.

— Вы совершенно не разбираетесь в этом, мадемуазель! — сердито прервал меня он. — Это устройство отнимет работу у десятка простых мастеров! И хотя я совершенно уверен, что на самом деле оно вовсе не станет работать и не сможет связать даже самую простую вещь, я всё равно предпочел бы, чтобы ни вы, ни кто-либо другой не вздумали его сделать! Да-да, так и знайте! Не знаю, кто нарисовал вам это, но передайте ему, что он попусту потратил время. Я во всеуслышание запрещаю вам показывать эти рисунки кому-либо еще! Изготавливать вязаные вещи на продажу имеют право только члены нашей гильдии! А если вы решите нарушить этот запрет, я привлеку вас к ответу!

— Нужно просто сжечь эти бумаги! — неожиданно говорит один из мастеров, что толпой подошли к столу. — Дабы они не попали в руки какого-нибудь безумца!

Сначала я думаю, что он просто шутит. Или пытается меня испугать. Но когда я начинаю собирать разложенные на столе листы, месье Мерлен вдруг выхватывает их у меня из рук.

— Ты прав, Карл! Мы должны поступить именно так!

В печи, что стоит в дальней части комнаты, горит огонь. И месье Мерлен устремляется туда и бросает мои рисунки в печь. И когда он делает это, члены гильдии одобрительно шумят. А потом смотрят на меня с торжеством.

— Прогресс не остановить, господа! — говорю я. Мне ужасно обидно, что они столь превратно истолковывают мое желание им помочь. — И сколько бы вы ни запрещали новые способы вязания, они всё равно будут появляться. А эта машина непременно появится — не в Арле, так в другом городе, не во Франции, так в Англии. И если вы не захотите принять это и приспособиться к новым обстоятельствам, вы действительно останетесь без работы.

Я торопливо выхожу на улицу, боясь, что они поступят со мной так же, как поступили с моими рисунками. Оставаться в Арле и дальше нет смысла. Нам нужно ехать в Марсель.

Глава 59. Злая любовь

Граф де Сорель

Я провожу в гостинице неделю. Первые три дня я еще отчаянно пытаюсь найти Изабель — расспрашиваю торговцев на улицах того района, где находится дом Лефевров и сам езжу верхом, вглядываясь в лица в толпе. А потом понимаю — ее уже нет в городе.

Она наверняка покинула Париж в тот же день — хотя бы только для того, чтобы случайно не встретиться со мной. Если она слышала всё то, что говорил дядя Жаку, то, должно быть, считает меня чудовищем. Потому что уверена, что с герцогом Альвеном я заодно.

А учитывая, что она не выполнила то обещание, что на себя взяла, она, конечно, думает, что я потребую назад свои деньги. Глупышка.

Я и самому себе не могу объяснить, зачем я ее ищу. Нет, те деньги, что я отдал ей Арле, принадлежат ей. Это не такая уж большая сумма за то, что она сделала для нас с дядей, когда не рассказала правду Лефеврам и предпочла всю вину взять на себя.

Наверно, я просто хочу объяснить ей, что я не знал о дядином замысле. Она должна знать, что я никогда не причинил бы вреда графу Клари. Что я не нападаю на тех, кто слаб и не может ответить. И что я на нее не сержусь.

Мне совсем не хочется, чтобы она чувствовала себя ланью, за которой мчатся охотники. Я всего лишь хочу ей сказать, что она не должна меня бояться.

Я получаю приглашение на прием в Лувре и вдруг понимаю, что мне впервые не хочется туда идти. Прежде я всегда гордился тем, что вхож в королевский дворец. Что меня знают его величество и королева-мать. Что многие дворяне ищут моей дружбы, а дамы — моего внимания.

На этом приеме я и встречаюсь с дядей — впервые с того дня, как покинул его дом. Разумеется, в присутствии других гостей он не может откровенно со мной разговаривать, но как только я выхожу на балкон, чтобы подышать свежим воздухом, он устремляется за мной с неожиданной для его возраста прытью.

— Всё обошлось, Арман! Лефевры ничего не знают! Эта девица им ничего про нас не рассказала! Сегодня я разговаривал с Ренардом, и он был вполне доброжелателен.

Только уважение к нашему родству и его старости удерживает меня от того, чтобы повернуться к нему спиной. Но всё, что я думаю о нём, он читает в моем взгляде.

— Ты должен понять меня, Арман! Всё, что я делаю, я делаю только для тебя! Я хочу, чтобы наш славный род обрел прежнее могущество. А для этого мало одного только титула! Нам нужны деньги! Чтобы стряхнуть пыль с нашего герба и привести в порядок наш дворец в Арле. Ты должен жениться, мальчик мой!

— Благодарю вас за совет, ваша светлость, но женитьба пока не входит в мои планы.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в зал, но дядя хватает меня за руку.

— Не принимай решение сгоряча, мой мальчик! Через два дня в Лувре состоится бал в честь герцога Анжуйского — тебе надлежит на нём быть!

Пожимаю плечами и оставляю его на балконе одного. В том настроении, в котором я пребываю сейчас, появляться на балу совсем ни к чему.

Но избежать посещения бала мне всё-таки не удается. Потому что устное приглашение на бал я получаю непосредственно из уст герцога Анжуйского — младшего брата короля. И мне не остается ничего другого, кроме как заверить его, что я там буду.

И я через два дня я снова приезжаю в Лувр. Несмотря на позднее время, улицы вблизи королевского дворца многолюдны. Вдоль мостовых стоят экипажи, украшенные гербами самых знаменитых дворянских родов. А у ворот толпятся спешащие на бал гости, а обычно темные окна королевской резиденции, ярко освещены.

Я раскланиваюсь со знакомыми, отвешивая дамам положенные комплименты. А через четверть часа оказываюсь внутри.

В галереях Лувра шумно, а в тронном зале, где собралась основная часть приглашенных, еще и душно, и мне, едва я вхожу туда, уже хочется вернуться на улицу. Ароматические масла, которыми щедро смазаны надетые на руки дам и кавалеров перчатки, не в силах перебить запах пота, и даже настежь распахнутые окна положение не спасают.

Огни свечей усиливаются благодаря множеству зеркал, создавая иллюзию какой-то нереальности всего происходящего.

Музыка начинает играть, когда в зале появляется его величество с супругой, Луизой Лотарингской. Они входят в зал вместе, но почти сразу же расходятся по разным сторонам, и ее величество как обычно старается не докучать мужу и делается почти незаметной.

Нежные переливы лютни, более строгие — клавесина и меланхоличные — скрипки, сливаясь воедино, бередят душу.

Для человека моего возраста не танцевать на королевском балу — дурной тон. И хотя мне совсем не хочется приглашать никого из дам, я понимаю, что хотя бы раз должен это сделать. Тем более, что стоящая в двух шагах от меня дочь графа Бриенна смотрит на меня так призывно, что не заметить этого значит ее оскорбить. И я приглашаю ее на пасса-меццо.

За время танца мы успеваем обменяться несколькими фразами. Девушка довольно мила, и она вполне в моем вкусе, но общение с ней совершенно не трогает мое сердце.

Более того, даже танец с молодой женой маркиза Дамвиля, оставляет меня равнодушным. А ведь еще недавно Кларис воспламеняла меня одним своим прикосновением.

Теперь же я смотрю на нее и понимаю, что она — не Изабель.

Конечно, это безрассудство — так тосковать по девушке, которую я знал всего несколько месяцев. Но стоит мне хоть на мгновение закрыть глаза, я снова вижу ее — такую восхитительно красивую и удивительно благородную, несмотря на то что в ней нет и капли дворянской крови.

И я хочу снова услышать ее голос и увидеть ее не испорченное пудрой и румянами лицо, и вдохнуть запах ее золотистых волос с нотками лаванды, жасмина и розы.

С бала я ухожу, как только это становится допустимым. И возвращаюсь в гостиницу словно пьяный. Потому что снова думаю о ней.

Я должен ее найти! Вот только где?

И хотя я понимаю, что вряд ли Изабель вернулась в Арль, я всё-таки решаю туда съездить. Просто потому, что не могу бездействовать в Париже.

Глава 60. Безрассудство

— Вы не должны уезжать! — решительно говорит Лулу. — Мне ужасно жаль, что я тогда наговорила тебе лишнего! Я вовсе не хотела с тобой поссориться! Просто мне стало так обидно за Камиля!

Мы с ней на кухне лущим горох для похлебки. Бабушка прядет шерсть у себя в комнате, а Клодет еще не вернулась с площади, куда отправилась утром — она снова взялась за свое прежнее ремесло, хотя я пыталась убедить ее, что в этом нет необходимости. Но ей кажется, что нам может не хватить денег на домик в Марселе, ведь цены там выше, чем в Арле, поскольку город портовый и более многолюдный.

Я чувствую себя виноватой и перед Клодет, и перед бабушкой из-за того, что наша поездка в Париж закончилась именно так. И что я не смогла обеспечить им сытную старость. И что дорога из столицы так сильно их измотала.

— Я вовсе не сержусь на тебя! — отвечаю я и в подтверждение своих слов крепко ее обнимаю. — Я рада, что у меня есть такая подруга, как ты. Но ты же понимаешь — этот дом не наш. Однажды в этих комнатах обоснуется Камиль и его жена. Надеюсь, это будешь именно ты! И по этим половицам станут бегать ваши детишки.

— Да, но до тех пор, пока Камиль не женился, вы можете остаться тут, — она заметно краснеет, стоит ей заговорить о Камиле. — И даже потом вы можете снять квартиру неподалеку. Зачем вам ехать в чужой город, где у вас вовсе нет знакомых? Вы уже съездили в Париж, и ничем хорошим это не закончилось. Вы только потратили кучу денег и вернулись ни с чем.

Относительно Парижа она права. Было глупо с моей стороны ввязаться в эту авантюру. И я и сама предпочла бы не тащить бабушек в шумный Марсель, где им, вполне возможно, понравится ничуть не больше, чем в Париже.

Но и остаться в Арле мы не можем. И вовсе не потому, что у нас нет здесь своего жилья. Просто я не хочу однажды встретиться тут с мадам или мадемуазель Марбо. А то и с самим Арманом де Сорель. Он же тоже может приехать сюда.

Я не хочу, чтобы кто-то снова попрекал нас тем, что мы однажды оступились.

— В Марселе наверняка будет проще найти работу, — говорю я.

Она сочувственно вздыхает:

— Жаль, что месье Мерлен так и не разрешил тебе работать с ними. Хотя, ты знаешь, я и сама сейчас без работы. Пока помогаю тетушке на рынке. Но, надеюсь, что мои хозяева скоро вернутся из Парижа. Быть горничной мне нравится куда больше.

Кажется, она говорит о Марбо, и я сразу настораживаюсь.

— Ах, да ты же не знаешь, что они уехали! — спохватывается Лулу. — Да-да, вскоре после твоего отъезда. Кстати, совсем забыла тебе сказать — еще когда вы были тут, в Арле, мадемуазель Марбо спрашивала о тебе. Даже спросила, где вы живете. И прости меня, но я тогда была так сердита на тебя, что всё им рассказала — и где ты живешь, и с кем. И мне показалось, что однажды я даже видела их экипаж на нашей улице. Я тогда жутко перепугалась — подумала, что они приехали требовать с тебя деньги за тот камзол. Помнишь, который ты испортила маслом?

Значит, вот откуда мадам и мадемуазель Марбо узнали и про мою бабушку, и про Клодет!

Но нет, я не виню за это Лулу. Может быть, даже и хорошо, что они поспособствовали тому, что правда открылась. Рано или поздно это всё равно бы случилось.

Когда мы заканчиваем с горохом, Лулу убегает к себе. Я варю похлебку, а потом мы с бабушкой дожидаемся Клодет и обедаем.

А после обеда я несу на рынок моток мягкой и тонкой пряжи. Мы отдаем ее торговцу почти за бесценок. Но это всё-таки лучше, чем ничего.

На обратном пути я решаю прогуляться вдоль реки. Рона берет свое начало где-то в швейцарских Альпах и держит путь через Лион и Авиньон, а пройдя через Арль, впадает в Средиземное море.

Сейчас в Арле еще нет тех мостов, шлюзов и набережных, что наверняка появятся позже. Но река есть река, и смотреть на ее тихие, неспешно бегущие куда-то воды, очень приятно. И я просто иду по берегу, стараясь не думать ни о чём.

Но от гнетущих, беспокойных мыслей не так-то просто избавиться. Я не могу не думать о том, что мы снова окажемся на новом месте, среди чужих людей, где вряд ли кто-то будет думать о наших чувствах и интересах и проявлять к нам дружелюбие. Человек человеку волк — тут, в шестнадцатом веке, я ощущаю это особенно явно. И мне отчаянно хочется вернуться в свое время. Но я понимаю, что это невозможно. Да и кто позаботится тогда о Дезире и Клодет?

— Добрый день, мадемуазель! — вдруг слышу я знакомый голос.

Я вздрагиваю, оглядываюсь. А граф де Сорель спрыгивает с коня.

Сейчас на его сиятельстве гораздо более простая одежда, чем та, в которой я увидела его в первый раз. Никакого золотого шитья на камзоле и кружевного жабо. И дорожная пыль на сапогах.

Мое сердце начинает стучать так громко, что мне кажется, что и граф вот-вот услышит его. И мне требуется несколько секунд, чтобы оказаться в состоянии сказать:

— Что привело вас в Арль, ваше сиятельство? Хотя это хорошо, что мы встретились. Я забыла отдать герцогу Лефевру тот медальон, что вы вручили мне. А он ему очень дорог. Он же не знает, что это украшение принадлежало не его жене, а ее сестре. И я буду признательна, если вы передадите медальон его светлости.

Я так и не снимала эту цепочку. Боялась потерять то, что принадлежало не мне. Когда я уезжала от Лефевров, то совсем не подумала про это. И свою оплошность осознала только на середине пути от столицы.

Я тянусь к медальону рукой, но граф останавливает меня.

— Не торопитесь, мадемуазель! В ближайшее время я не собираюсь возвращаться в Париж.

— А что так? — удивляюсь я. — Или вы прибыли сюда, чтобы жениться на мадемуазель Марбо? О, она это вполне заслужила, оказав обществу неоценимую услугу по разоблачению мошенницы!

У меня не получается сдержать горькую усмешку.

— Да, — граф чуть наклоняет голову, — я прибыл в Арль, чтобы жениться. Но не на мадемуазель Марбо.

Он пожирает меня взглядом, но я не могу понять смысл его слов. Вернее, я понимаю, на что он намекает, но поскольку это всё равно не может быть правдой, то я не хочу его слушать.

— Простите, ваше сиятельство, но мне нужно возвращаться домой!

Я отворачиваюсь, но он делает шаг ко мне и хватает меня за руку.

— Изабель, тебе придется меня выслушать!

— Что вы себе позволяете, сударь? — я смотрю на него с осуждением.

— Я проделал этот путь, чтобы поговорить с тобой, и сделаю это, даже если ты не хочешь меня слушать! — он разворачивает меня к себе, и когда наши взгляды схлестываются, вдруг спрашивает: — Ты выйдешь за меня замуж?

Всё это слишком странно, чтобы я могла поверить в реальность происходящего. И его тон тоже совсем не нравится мне. С девицей из благородного семейства он разговаривал бы совсем по-другому. Он бы сказал ей красивые слова, обращаясь на «вы», и преклонил колено.

— Это какая-то шутка, ваше сиятельство? — я не пытаюсь вырваться из его рук, ибо он сильнее меня, но вскидываю голову и не пытаюсь отвести взгляд. — Или, быть может, вы нашли еще какого-нибудь богатого дворянина, у которого во младенчестве пропала дочь, и решили провернуть тот же фокус еще раз?

— Я понимаю, ты имеешь право на меня сердиться! И я не собираюсь оправдываться. И сколько злых слов ты мне ни скажешь сейчас, я признаю, что все их заслужил. Но клянусь тебе, я не знал о том, что замышлял мой дядя! А когда узнал, то сразу уехал от него. И то, что я предложил тебе, идет от чистого сердца. На сей раз у меня нет никаких тайных мыслей. Я просто хочу жениться на тебе и знать, что ты всегда будешь рядом.

Я боюсь ему верить. Даже если всё то, что он говорит, действительно правда, то наверняка однажды он пожалеет о своих словах. Когда от него отвернутся все друзья и родные.

— Вы сошли с ума, сударь? Потому что ни один благородный господин в здравом уме не захочет жениться на дочери вязальщицы и обувщика. Общество никогда вас не поймет и не простит!

— Мне нет никакого дела до общества!

— Вам станут смеяться в лицо! — не унимаюсь я.

— Ну, что же, значит, у меня будет отличная возможность попрактиковаться в фехтовании! — усмехается он. — И поверь мне, Изабель, после того как я отправлю несколько таких шутников в мир иной, желание шутить у других сильно поубавится.

Кажется, он настроен вполне серьезно. Но я не знаю, что с этим делать.

— Только хочу сразу предупредить тебя, что если ты ждешь от меня дворца и дорогих нарядов, то я не смогу тебе их дать. Мое поместье находится чуть севернее Авиньона, и оно отнюдь не богато. И теперь, когда ты знаешь всё это, я снова спрошу — ты выйдешь за меня замуж?

Глава 61. И в горе, и в радости

Разум говорит мне, что невозможно. И что даже если граф делает это предложение вполне серьезно, то очень скоро он об этом пожалеет — стоит только его дядюшке пригрозить, что он лишит его наследства. И как он поступит тогда? Католическая церковь против разводов. На что решится пойти его сиятельство, чтобы избавиться от неугодной жены?

— А как же ваш дядюшка? — спрашиваю я, отступая от него на шаг. — Он не захочет вас знать, когда вы обзаведетесь женой-простолюдинкой.

— Не беспокойся об этом! Мне нет никакого дела до того, что подумает о моем браке герцог Альвен.

— Но вы его ближайший родственник, и именно вы должны унаследовать его титул, — напоминаю я. — Что будет, если он решит лишить вас наследства?

Де Сорен прищуривается:

— Кажется, теперь корыстной пытаешься быть ты, Изабель! Ты всё еще надеешься получить титул герцогини? Если так, то вынужден тебя разочаровать. Потому что наверняка случится именно то, что ты говоришь, и его светлость лишит меня наследства. Не удивлюсь, если ради этого он сам вступит в брак. Так что забудь о герцогском титуле и просто ответь на мой вопрос.

Мне ужасно хочется сказать ему «да». Хотя бы потому, что «нет» я ему уже говорила.

Но я понимаю, что это слишком серьезное решение, чтобы можно было принимать его вот так, сгоряча.

Но де Сорель, несмотря на все свои интриги, действительно нравится мне. Он красив, умен и остроумен. И он настоящий граф, пусть даже и не богатый. Так почему бы мне не стать графиней?

И стать хозяйкой его поместья это куда лучше, чем пытаться обустроиться в совершенно незнакомом нам Марселе, где еще не известно, сумею ли я заработать хоть какие-то деньги.

И не случайно же он так долго снился мне во сне!

— Но почему вы хотите жениться на мне?

По крайней мере этот вопрос я должна была ему задать.

— Потому что ты единственная среди знакомых мне женщин, кто смог пожертвовать своими собственными интересами ради интересов другого, абсолютно чужого человека.

— Вы говорите об Амеди?

Он кивает и добавляет:

— А еще ты красива и сумасбродна. И я надеюсь, что ты никогда меня не предашь. И нам с тобой уж точно не будет скучно. Но, мне кажется, я слишком много говорю.

— Но вы всё еще не сказали самого главного, сударь! — возражаю я. — Вы до сих пор не сказали, что любите меня.

Я не знаю, как здесь принято говорить о любви. И принято ли вообще. Возможно, здесь вступают брак совсем по другим причинам. А все те романы об этом времени, которые я читала, были написаны гораздо позднее, и их авторы мало что могли знать о нынешних нравах.

Да и с чего я вообще взяла, что он меня любит?

— Да, Изабель, — вдруг серьезно говорит он, — я люблю тебя! А что еще, кроме любви, могло заставить меня преодолеть половину страны, чтобы добраться до этого захолустного города? Но если ты и сейчас мне не ответишь, то я буду считать, что никакого вопроса не задавал тебе вовсе.

Он что, вздумал мне угрожать? Но мне и в самом деле становится страшно. Страшно остаться без него.

А потому после небольшой паузы я говорю:

— Да!

— Что ты сказала? — переспрашивает его сиятельство.

— Я сказала «да»! — повторяю я.

А потом мне запоздало приходит мысль, что, возможно, граф всего лишь хочет мне отомстить, и когда мы снова окажемся под сводами церкви, уже он сам отвергнет меня. Но думать об этом уже поздно.

— Идём! — он снова решительно берет меня за руку.

— Куда?

— В ближайшую церковь!

— Прямо сейчас? — признаться, от волнения у меня начинают трястись коленки.

— А почему нет? — удивляется он. — К чему все эти промедления? Чем быстрее мы станем мужем и женой, тем будет лучше.

— Но разве нам не нужно надеть что-то более подходящее для такой церемонии? И разве священник обвенчает нас вот, сразу?

— Разумеется! — без тени сомнений отвечает граф, и я понимаю, что его статус уже сделает половину дела. — И вот еще что, Изабель, я буду тебе признателен, если ты станешь называть меня Арманом — мне очень хочется услышать, как мое имя будет звучать из твоих уст.

А разве я не должна поговорить сначала с бабушками? Хотя я заранее знаю, что они мне скажут. Особенно, Дезире. Она скажет, что я не должна этого делать. И наверно, будет права.

Но сейчас мне хочется совершить это безумство, пусть даже потом я и буду об этом жалеть. Наверно, человеку всё же свойственно наступать на одни и те же грабли.

Ближайшей оказывается церковь святого Антония на самом берегу Роны. Она маленькая, но очень красивая. И ее священник и в самом деле вполне благожелательно относится к просьбе графа совершить обряд бракосочетания как можно скорее — особенно после того, как его сиятельство называет свое имя. Здесь очень хорошо знают герцога Альвена, и желание его племянника никому не кажется странным.

И вот мы снова стоим перед алтарем. И снова священник — только теперь уже не старый и седой, а средних лет — спрашивает меня, согласна ли я стать женой стоящего рядом мужчины. И я, наконец, отвечаю «да».

А потом я чувствую губы Армана на своих губах и понимаю, что очень долго этого ждала — наверно, еще с того момента, когда познакомилась с ним в Лардане. А может быть, и еще дольше — с тех самых пор, когда впервые увидела его во сне.

Глава 62. Возвращение домой

Только когда мы выходим из церкви, и связанное с церемонией волнение отступает, мне приходят в голову другие вопросы. И я понимаю, насколько трудно будет мне признаться бабушкам в том, что я только что сделала.

Сумеют ли и захотят ли они меня понять? Впрочем, даже если не захотят, то дело уже сделано и ничего уже не изменить. Конечно, они сочтут меня сумасшедшей, но я и сама считаю себя таковой. Разве в здравом уме можно было выйти замуж за де Сореля?

— Надеюсь, вы понимаете, сударь, что без своих бабушек в ваше поместье я не поеду?

— Разумеется! — улыбается он. — Надеюсь, им тоже там понравится. Да, мой дом — отнюдь не дворец, но он достаточно крепок, чтобы мы не мерзли там даже зимой.

— А путь в Париж вам теперь заказан?

Я слишком хорошо понимаю, что для молодого и амбициозного графа служение королю является не обременительной обязанностью, а возможностью добиться и благосклонности монарха, и пополнить свой кошелек. Если его поместье небогато, что служба при дворе, быть может, единственный способ заработать деньги.

— Не беспокойтесь, Изабель, в Лувре у меня немало хороших знакомых, которые замолвят за меня словечко перед его величеством. И даже дядя вряд ли станет отзываться обо мне дурно. Он слишком дорожит фамильной честью. Но в Париж я отправлюсь не раньше, чем через несколько месяцев. Пока же я намерен наслаждаться обществом своей молодой жены.

И он бросает на меня такой взгляд, что мои щеки вспыхивают от смущения. А в голове появляется еще один вопрос — где мы проведем нашу первую брачную ночь? Принять моего мужа в доме Турнье будет не слишком хорошо по отношению к Камилю. Возможно, тот уже утратил изрядную часть чувств ко мне, но лишний раз испытывать его терпение мне совсем не хочется.

Да и обстановка в наших комнатах совсем не та, к какой привык его сиятельство, и он вряд ли мечтал о том, что мы проведем эту ночь на грубых простынях на набитом сеном матрасе.

И он словно читает мои мысли.

— Я остановился в гостинице «Королевский меч», что неподалеку от аббатства. Там отличная кухня и просторные комнаты. Уверен, тебе там понравится.

Мы совсем не похожи на новобрачных. Он и сам отнюдь не в парадной одежде, но мой наряд кажется слишком скромным даже с его дорожным костюмом. И я, разглядывая свое платье, понимаю, что у меня просто нет ничего того, что соответствовало бы титулу графини де Сорель.

И его сиятельство снова меня понимает.

— Всё это неважно, Изабель. Знала бы ты, сколько бесчестных людей можно отыскать под роскошными нарядами! Они думают, что вся эта внешняя мишура способна скрыть их дурные помыслы и сделать их в глазах других такими же блестящими, как и те драгоценности, что они носят.

А он, оказывается, еще и философ. Но учитывая, что еще совсем недавно я была уверена, что ради денег он готов был пойти на всё, меня радуют его слова.

Мы идем в сторону улицы Вязальщиков, и чем ближе мы подходим к дому, тем медленнее становится мой шаг. Я даже хочу трусливо предложить его сиятельству позволить мне поговорить с бабушками одной. Возможно, так они отнесутся к моей новости хотя бы чуточку лучше.

Но я всё-таки набираюсь храбрости и переступаю через порог вместе с мужем. От мысли, что я теперь графиня, у меня кружится голова. Могла ли я, будучи обычной девчонкой, хотя бы даже подумать о таком?

— Ваше сиятельство? — слышу я голос Клодет, когда мы оказываемся на кухне.

Они с бабушкой чешут шерсть — у нас осталось ее еще примерно полмешка. И теперь обе смотрят на нас с удивлением и тревогой.

— Добрый вечер, сударыни! — граф снимает шляпу и отвешивает им церемонный поклон. — Хотел бы рассказать вам о событии, которое случилось полчаса назад и которое сделало меня самым счастливым человеком в Арле!

Он снова говорит с пафосом. Впрочем, в Париже так говорят почти все. Но я рада, что хотя бы в разговоре со мной он может выражаться куда более простым и душевным языком.

— Неужели ты согласилась выйти за него замуж? — прищуривается бабушка.

Я задерживаю дыхание на пару секунд, а потом выпаливаю:

— Бабушка, прости, но я уже вышла за него замуж!

Мне хочется выскочить на улицу и вернуться уже тогда, когда буря уляжется. Но его сиятельство берет меня за руку, и мне становится чуть легче.

— Неужто наша Изабель теперь графиня? — охает Клодет, прежде чем бабушка успевает хоть что-то сказать.

Я смущенно киваю и понимаю, что хотя бы мадемуазель Бертран, кажется, будет на нашей стороне. И пусть она хотела видеть меня не графиней, а герцогиней, но она может счесть, что это лишь первый шаг к исполнению ее предсказания.

Бабушка вздыхает, но она тоже понимает, что назад пути уже нет. А потому удерживается от упреков.

— Значит, вы возвращаетесь в Париж? — спрашивает Клодет.

— Нет, мы едем в поместье к его сиятельству. Оно находится недалеко от Авиньона. И вы едете туда вместе с нами!

Не успевают они отреагировать на это, как мы слышим стук в дверь. А когда дверь приоткрывается, то видим на пороге мадам Турнье.

— О, простите, я не знала, что у вас гости, — она смущается и хочет уйти, но я задерживаю ее.

Мне нужно сказать ей, что мы уезжаем из Арля. Рассказывать всю историю я пока не готова, но меня опережает Клодет.

— Наша Изабо вышла замуж! — заявляет она с улыбкой.

— Что? — ахает Шанталь и переводит взгляд на меня. — Дорогая моя, я тебя поздравляю! И кажется, вас тоже, сударь?

Она рассматривает графа с некоторым изумлением.

— Это его сиятельство граф де Сорель, — незамедлительно сообщает ей Клодет. — А наша Изабель теперь его жена!

В ее голосе сквозит такая гордость, что я краснею. Наверно, для нее это куда более значимо, чем даже для меня самой. Я родилась и выросла в обществе, которое уже не было сословным, и не испытываю того пиетета перед дворянскими титулами, который испытывают они.

Но если наличие у моего мужа титула так радует их, то я тоже этому рада.

— Вот как? — шепчет Шанталь.

Мне кажется, она просто нам не верит. Потому что в ее системе координат такое просто невозможно.

— Кажется, я должен поблагодарить вас, мадам, за то, что вы давали приют моей супруге и ее семье, — граф отвешивает еще один поклон, теперь уже в сторону Шанталь.

Он прекрасно знает, что нужно сделать, чтобы понравиться женщине, и вот уже наша хозяйка смотрит на него с восторгом.

— О, что вы, ваше сиятельство! Мы с мужем были рады им помочь!

За окном уже поздний вечер, и нам с Арманом нужно отправляться в гостиницу. Но я вспоминаю о том, что нам нужно сделать до отъезда из Арля. И чтобы снова об этом не забыть, я решаю сказать это вслух.

— Арман, мы должны непременно вернуть этот кулон герцогу Лефевру!

И я снимаю с шеи цепочку, которую носила с тех пор, когда начала притворяться дочерью его светлости. Я уже привыкла к ней, и она тоже стала мне дорога, но я прекрасно понимаю, что для герцога это не просто украшение, а то, что связывает его с женщиной, которую он всегда любил. И пусть оно не то, которое носила его супруга Эстель, он-то этого не знает. И наверняка будет счастлив, когда сможет взять его в руки.

Глава 63. Признание

Я кладу кулон на стол. Не хочу брать его с собой в гостиницу. Нужно начать всё с нуля. А прошлое оставить в прошлом. Этот медальон будет напоминать и мне, и графу о том, что мы оба наверняка захотим забыть.

Кулон раскрывается, и белокурая девочка — Анаис Бертье — снова смотрит на всех нас. Мне кажется, она упрекает нас за то, что мы пытались обмануть всех с помощью ее портрета. И мысленно я прошу прощения и у нее, и у ее сестры.

Наверно, медальон нужно будет отправить в столицу вместе с письмом, в котором еще раз попросить прощения и у герцога Лефевра. Он хороший человек, и именно перед ним мне особенно стыдно.

— Что это такое, Изабель? — спрашивает Шантель Турнье.

Она показывает рукой на медальон, и эта рука почему-то дрожит. Возможно, нашу хозяйку удивляет то, что у меня вообще оказалась столь дорогая вещь, ведь кулон в виде сердца изготовлен из золота.

Но что-то странное появляется и у нее во взгляде. Она подходит к столу, берет медальон в руки и долго смотрит на изображенную на портрете девочку.

— Откуда это у тебя? — голос ее звучит как-то глухо.

— Лучше не спрашивайте, Шанталь, — я качаю головой. — Эта вещица оказалась у меня случайно, и мне нужно вернуть ее хозяину.

Сказать ей правду я не могу. Да и здесь, в Арле, эта правда вряд ли кому-то нужна.

— А кто ее хозяин, Изабель? — почему-то продолжает допытываться мадам Турнье.

— Герцог Лефевр.

Это-то я сказать могу. Здесь его светлость не знает никто.

— Герцог? — вздрагивает Шанталь, потом бросает на меня почти безумный взгляд, и вдруг глаза ее закатываются, а сама она падает на пол, за секунду лишившись чувств.

— Да что это с ней такое? — спрашивает Клодет и легонько хлопает ее по щекам. — Дай воды, Изабель!

Я зачерпываю ковшом воды из стоящего у стены бочонка, подаю бабушке, которая уже тоже опустилась на пол и положила голову Шанталь себе на колени. Дезире опускает в ковш руку, а потом брызгает водой в лицо мадам Турнье.

Мне становится страшно, и я тоже дрожу, и его сиятельство обнимает меня за плечи. Каким же странным днем оказывается наша свадьба. Теперь вообще все словно забыли о ней. И даже я сама.

Шанталь открывает глаза, и обводит комнату всё тем же диковатым взглядом. Граф отпускает меня и помогает ей подняться и сесть на табурет.

— Давайте мы проводим вас домой! — предлагаю я. — А если хотите, я позову вашего мужа или сына, и они сами вас отведут.

Но она мотает головой, а глаза ее наполняются слезами.

— Нет-нет, дорогая Изабель, я уже в порядке. Не знаю, что со мной случилось, — она косится на стол, где всё еще лежит медальон. — Но ты, пожалуй, права. Прошу тебя, позови Матиса!

Я выхожу из нашей квартирки и бегу вверх по лестнице.

— Месье Турнье! Месье Турнье! Спуститесь, пожалуйста, к нам.

Я не хочу его пугать, а потом предпочитаю не пояснять, зачем именно он нам нужен. Я ожидаю, что Шанталь просто обопрется о его руку и пойдет домой.

Но нет, когда Матис, кряхтя и ворча, заходит на нашу кухню, мадам Турнье говорит совсем не то, что я думала услышать.

— Матис, ты помнишь шкатулку, которую ты подарил мне на свадьбу? Она стоит на верхней полке буфета. Прошу тебя, принеси ее сюда!

Я ничего не понимаю. Какая шкатулка? Почему она понадобилась ей именно сейчас? И кажется, ее муж понимает не больше моего. Потому что он начинает ворчать еще громче. Но всё-таки топает к себе, а минут через десять возвращается, неся в руках небольшую шкатулку из орехового дерева.

Он отдает ее жене, и та ставит ее на стол и дрожащими руками начинает доставать из нее ленты, бусы, медные и серебряные броши. А потом поднимает деревянное донышко. Шкатулка оказывается с секретом.

Но не шкатулка поражает меня сейчас, а то, что находится в ее потайном отделении.

Там лежит такое же золотое сердце, что и у нас на столе! Только оно без цепочки.

И Шанталь не берет его в руки, она словно боится даже дотронуться до него. И смотрит на меня, словно предлагает сделать это мне.

И я беру кулон и раскрываю его. Да, это тоже медальон с портретом белокурой девочки. Но теперь, когда медальоны лежат рядом, я вижу, что девочки на портретах разные. Они очень похожи, но у них чуть разный наклон голов, и локоны уложены чуть по-другому.

Хотя если бы Шанталь показала мне свой медальон в другом месте, я непременно решила бы, что он тот самый, что мне когда-то дал граф де Сорель. Не удивительно было, что герцог Лефевр тоже ошибся.

— Где вы взяли этот медальон, мадам? — я вздрагиваю от звука голоса Армана. — Как он к вам попал?

Мадам Турнье молчит. Слёзы катятся по ее щекам, падают на белоснежную рубашку.

— Что ты молчишь, Шанталь? Ты разве не слышала вопрос его сиятельства?

Я никогда не видела бабушку в таком состоянии. И никогда не слышала, чтобы она хоть на кого-то повышала голос.

— Я не знаю, с чего начать, мадам! — тихо говорит она. — Я так и знала, что не должна была его брать!

— А я говорил тебе, что это до добра не доведет, — сердито прибавляет ее муж. А потом смотрит на графа. — Вы здесь из-за этого, господин? Вы прибыли за медальоном? Прошу поверьте, мы тут совершенно ни при чем! Мы его не украли! Моя жена всего лишь хотела сделать доброе дело!

А бабушка уже совсем выходит из себя и уже трясет Шанталь за плечи.

— Да говори же ты, как он к тебе попал?

Мне кажется, она вот-вот начнет хлестать ее по щекам. Дезире словно поняла то, что еще не в силах понять остальные. И всё-таки одна догадка пронзает мой мозг.

— Так это вы, мадам, украли ребенка у жены герцога Лефевра? Неужели Камиль — герцогский сын?

Шанталь вздрагивает, а Клодет резко говорит:

— Дочь повитухи написала его светлости, что это была девочка, а не мальчик!

Но я уже не знаю, можно ли верить той женщине. И самой повитухе, и ее дочери. Возможно, какие-то факты забылись за давностью лет.

— Нет! Конечно, нет! — рыдает мадам Турнье. — Я не имею к этом медальону никакого отношения! Мне отдала его Моник!

Глава 64. Прошлое

Что? Моник? Мать Изабель?

Бабушка отпускает Шанталь и без сил опускается на свой табурет. Ее лицо такое белое, что мне кажется, она сама вот-вот упадет в обморок.

В комнате повисает молчание. Каждый из нас сейчас пытается осознать то, что сказала мадам Турнье.

— Будет лучше, мадам, если вы расскажете нам, как всё было, — обращается к ней Арман. — Если вы тут ни при чем, то вам нечего бояться.

— Да-да, расскажи им всё, Шанти! — требует и ее муж. — Ты не должна отвечать за то, в чём ты не виновата! И я говорил тебе, чтобы ты выкинула этот медальон! Но ведь ты всегда со мной споришь!

Он стоит у стены — покрасневший, взволнованный. И я понимаю, что если Шанталь сейчас не заговорит, то он расскажет нам всё сам.

— Это случилось шесть лет назад, — всхлипнув, приступает к рассказу мадам Турнье. — Должно быть, ты помнишь, Изабель, что вы с родителями тогда жили как раз в этой квартире. Моник тогда тяжело заболела и перед смертью позвала меня к себе. Ей было очень плохо, и она едва могла говорить. Когда я пришла к ней, то побоялась, что из-за разговора ей может стать еще хуже. Тем более, что незадолго до этого к ней уже приходил священник. Но она настаивала, чтобы я выслушала ее, и я не могла ей отказать. Мы были подругами, да, и всегда старались помогать друг другу. Поэтому я села рядом с ее кроватью и стала слушать.

Она замолкает и просит воды. Я подаю ей кружку, и она жадно пьет, а потом облизывает губы.

— Тогда она рассказала мне нечто немыслимое, и я ни за что не поверила бы ей, если бы не этот медальон.

— Она сказала вам, что Изабель — не ее дочь? — спрашивает Арман.

Шанталь кивает.

— Да, именно так она и сказала!

— А прежде вы не догадывались об этом?

— Как я могла об этом догадаться, ваше сиятельство? Да, Изабель была не сильно похожа на Моник и Джереми, но ведь такое бывает, правда? И Моник была беременна и родила в положенный срок. В тот день она отправилась на рынок, и схватки начались у нее по дороге, неподалеку от дома повитухи. В доме мадам Лизетты она и родила. И когда она вернулась домой с малюткой на руках, то разве могли мы что-то заподозрить?

— А мой сын? — тихо спрашивает бабушка. — Он знал, что Белла не их дочь?

— Нет! Она побоялась ему в этом признаться! У них же долго не было детей. Моник всё никак не могла выносить ребенка. А она так хотела стать матерью! А когда и этот ее ребенок родился мертвым, то она обезумела от горя. А в тот же день у мадам Лизетты была еще одна роженица. И там всё оказалось наоборот — во время родов умерла мать, а ребенок остался жив. Моник сказала мне, что тогда это показалось ей знаком судьбы. Она сказала, что пожалела крошку, которой не суждено было познать материнскую любовь, и решила заменить ей мать. Я понимаю, что она поступила очень дурно, но сделала она это не по злобе. У нее просто помутился рассудок.

Как странно! Ведь именно эту версию предложил де Сорель, когда пытался объяснить поведение той женщины, что по словам дочери мадам Лизетты, украла ребенка.

Бабушка плачет, Клодет тоже. Да у меня и у самой глаза полны слёз. И хотя я не знала Моник, мне кажется, я понимаю сейчас то отчаяние, которое она испытывала тогда. И ведь она действительно стала для Изабель матерью и никогда не относилась к ней как к чужой.

— Она любила тебя, Белла! — говорит и Шанталь. — Она всегда любила тебя как собственную дочь! Но перед смертью она подумала о том, что, быть может, однажды ты останешься одна и тебе потребуется помощь. Она хотела, чтобы хоть кто-то знал твою подлинную историю. И она рассказала ее мне.

— А медальон? — напоминает о предмете нашего разговора граф. — Почему вы так и не показали его Изабель?

— О, ваше сиятельство! — снова пугается мадам Турнье. — Прошу вас, не думайте, что я решила оставить его себе! Да, Моник рассказала мне всё это, но взяла с меня слово, что я не передам это Белле до тех пор, пока это не станет необходимым. Разве стало бы кому-то лучше, если бы девочка узнала правду? Ведь Изабель бы осталась вообще без семьи. Она лишилась бы поддержки Джереми и мадам Камю, но так и не обрела бы настоящую семью. Ведь Моник не знала имени ее родной матери. И кажется, та женщина была не из Арля, а значит, даже по медальону мы не смогли бы найти ее родственников. Так зачем же было рассказывать то, что могло причинить Изабель боль?

— Этот медальон был на шее малышки? — уточняет Арман.

— Он был в корзинке, в которой лежала Белла. Моник увидела его, только когда принесла ее домой. Поверьте, сударь, она ни за что не стала бы забирать столь дорогую вещь. Она сказала, что он был на цепочке, но цепочку она продала спустя несколько лет, когда им с Джереми понадобились деньги. А вот расстаться с медальоном она так и не смогла. Словно чувствовала, что однажды он понадобится Изабель, — тут Шанталь берет в руки другой кулон и шмыгает носом. — Значит, портрета было два? Но как же к вам попал второй?

Да, тут есть чему изумиться. Кто бы мог подумать, что оба эти медальона столь причудливыми путями окажутся в одной маленькой комнате спустя столько лет?

— Он попал ко мне случайно, — говорю я. — А сейчас, мадам, вы же оставите мне и второй?

— Конечно, дорогая! Он твой по праву. И я надеюсь, когда ты обретешь свою настоящую семью, твои родные простят и Моник, и меня за то, что мы так долго молчали!

Она поднимается, обнимает меня, и пошатываясь, идет к дверям, где Матис подхватывает ее под руку.

А мы остаемся на кухне. И никто из нас не решается сказать первое слово.

Я всё еще не могу поверить в то, что рассказала Шантель. Неужели Изабель действительно дочь герцога Лефевра? Ах, как жаль, что она не дожила до этого дня! Хотя, возможно, она всё еще жива, просто находится сейчас в другом времени — в том, из которого сюда попала я. И быть может, она чувствует в этот момент наше волнение.

И кто знает, не поменяйся мы с ней местами, отрылась ли бы вообще эта старая тайна?

— Значит, всё это не случайно, Белла! — почти шепотом говорит бабушка. — И когда я пыталась отговорить тебя от поездки в Париж, я лишь вредила тебе.

— Конечно, не случайно! — Клодет трясет седой головой. — Неужели ты могла подумать, что я говорила всё это просто так? Что однажды наша Белла станет настоящей герцогиней. Вы все не верили мне, а ведь я оказалась права.

А я бросаюсь перед бабушкой на колени.

— С чего ты взяла, что хоть чем-то мне вредила? И кем бы я ни была на самом деле, запомни, что ты всегда была и есть моя любимая бабушка! И я никогда тебя не оставлю!

— Вот еще! — вдруг сердито говорит она. — Теперь ты точно должна ехать в Париж! Теперь ты приедешь туда не самозванкой! А мы с Клодет останемся в Арле. Теперь у нас есть деньги, так что тебе не нужно о нас беспокоиться. А о тебе позаботится твой муж.

И она переводит взгляд на де Сореля. И тот с готовностью кивает.

— Разумеется, мадам!

Он тоже сейчас не похож на самого себя. На удивление молчалив и сдержан. И мне трудно представить, какие мысли крутятся сейчас в его голове. Что почувствовал он, когда понял, что его еще час назад казавшийся таким безумным брак вовсе не является мезальянсом?

Глава 65. Разговоры

— Бабушка, разве тебе так не понравился Париж, что ты не хочешь поехать туда со мной снова?

Я уже смирилась с тем, что наша с графом первая брачная ночь сегодня так и не состоится. Теперь на повестке дня стоит куда более важный вопрос.

— Дитятко мое, боюсь, еще одной поездки в столицу я уже не выдержу, — она гладит меня по голове, и я чувствую, как дрожит ее морщинистая, с загрубелой кожей рука.

— Тогда и я никуда не поеду! — заявляю я.

— Что ты такое говоришь? — хмыкает Клодет. — Ты должна поехать к своему отцу! Он был слаб еще тогда, когда мы только приехали в Париж. А после того, что там случилось, он наверняка чувствует себя куда хуже. Его единственной радостью была за все эти годы была встреча с потерянной дочерью. И ты теперь можешь ему эту радость вернуть.

Мое сердце разрывается между бабушками и герцогом Лефевром. Мне ужасно хочется увидеться и с ним, и с Амеди. Но и оставить тут Дезире и Клодет я тоже не могу.

Я вижу, что обе бабушки устали. После всех треволнений этого вечера им нужно отдохнуть. И это понимает и Арман. Он подает мне знак, и мы выходим на улицу.

— Простите, ваше сиятельство, но мне сегодня нужно остаться дома, — говорю я.

Я боюсь, что он не поймет меня, но нет, он кивает.

— Конечно, оставайся. Но я буду тебе признателен, если ты перестанешь называть меня сиятельством и станешь обращаться ко мне просто по имени. И не беспокойся — наша первая ночь никуда от нас не денется.

Он прижимает меня к себе и целует так нежно, что у меня начинает кружиться голова. Неужели он надеется, что я переменю свое решение и пойду с ним?

Но уже спустя минуту он отпускает меня и отвязывает от крыльца свою лошадь.

— Ты должна поехать в Париж!

— Я никуда не поеду без бабушек! — упрямо говорю я. — Дезире вырастила меня, и я не могу отплатить ей такой неблагодарностью. Да, оказывается, что там, в столице, у меня тоже есть бабушка. Но она не приняла меня и не известно, примет ли и теперь. И я не уверена, что сам его светлость захочет нам поверить. И как мы вообще сможем объяснить, что у меня оказались сразу два медальона?

Я не добавляю то, что если мы скажем правду, то раскроется и его участие в этом деле. Но он понимает это сам.

— Не беспокойся, Изабель, на этот раз герцогу Лефевру всё расскажу я. Мне давно уже следовало это сделать — еще тогда, когда ты взяла всю вину на себя. Я сделал то, что не подобает делать дворянину, и должен понести за это ответственность. Но я надеюсь, что его светлость меня простит. Ведь то, что начиналось со лжи, теперь привело к тому, что мы узнали правду. Я понимаю, это ничуть не оправдывает меня. Но встреча с тобой изменила и меня самого.

Теперь он целует мою руку. На улице уже темно, но в эту ночь ярко светит луна, и я вижу, что несмотря на ту невозмутимость, которая привычно отражается на его лице, в его глазах сейчас тревога.

— А что касается мадам Камю и мадемуазель Бертран… Если ты поедешь в Париж, то это вовсе не значит, что ты их бросишь. Путь до столицы неблизкий, и он слишком труден для дам в их возрасте. К тому же мы и сами не знаем, как примет нас герцог Лефевр. Не исключено, что он выставит нас вон, даже если мы расскажем ему правду. И тогда нам придется возвращаться в Прованс. А быть может, ты и сама не захочешь остаться в Париже.

В этом он прав. Мне совсем не хочется становиться частью светского общества столицы и приходить в Лувр, чтобы постоять в восторженно приветствующей монарха толпе.

— Но если я оставлю их здесь, то они будут думать, что я их предала.

А он вдруг улыбается:

— Мне кажется, я кое-что придумал! Почему бы твоим бабушкам не отправиться ко мне в поместье? Я найму для них экипаж и напишу письмо моему управляющему, дабы он принял их со всеми полагающимися почестями. Им не придется самим заботиться о крыше над головой и пропитании. И там достаточно слуг, которые будут стараться им угодить.

А вот сейчас я сама обнимаю его, пусть даже это и не слишком прилично делать на улице. Это отличное решение! Их пребывание в поместье моего супруга уже само по себе будет означать, что они, как и прежде, члены моей семьи. И разумеется, я оставлю им те деньги, что получила и от Армана, и от Амеди — так им будет спокойнее.

— Ты совершенно прав! Именно так нам и следует поступить.

Я возвращаюсь в дом и передаю его приглашение бабушкам. Дезире, конечно, пытается возражать. А вот Клодет сразу ухватывается за эту идею.

— Авиньон совсем рядом, — говорит она. — Так почему бы нам не посмотреть на поместье, которое принадлежит супругу нашей Изабель? А если нам там вдруг не понравится, то добраться до Арля будет не так сложно.

Бабушка качает головой, но я уже вижу, что она тоже согласна. И я обещаю отправить им письмо сразу же после нашей встречи с герцогом Лефевром.

— Дитя мое, но почему же ты сегодня осталась с нами? — вдруг задает мне вопрос Клодет. — Разве эту ночь ты не должна была провести со своим мужем?

Она вгоняет меня в краску, а потом мы смеемся все втроем. И отправляемся спать.

А с самого утра к нам начинают стекаться посетители. Сначала приходят супруги Турнье, и Шанталь еще раз извиняется, что не сказала мне правду раньше. Я заверяю ее, что совсем на нее не сержусь. Как не сержусь и на Моник.

Потом меня вызывает на улицу Камиль. Он взволнованно мнет шляпу в руках и говорит, не решаясь поднять на меня глаза:

— Прости меня, Изабель, за то, что я осмелился когда-то сделать тебе предложение! Если бы я тогда знал… Ох, и мне же следует называть тебя теперь «ваше сиятельство»!

— Да что за глупости ты говоришь? — сержусь я. — Мы друзья с тобой, как и раньше. И не перестанем ими быть.

Но он, кажется, сильно в этом сомневается.

Как сомневается и Лулу, которая приходит ко мне спустя полчаса.

— Какой же я была дурой, что не верила Клодет! И мне так стыдно, что я иногда подшучивала на этим. Я была уверена, что все эти рассказы про то, что ты однажды станешь герцогиней, не стоят и выеденного яйца.

Я обнимаю ее и говорю, что когда мы с Арманом вернемся из Парижа в Прованс, то я приглашу ее в гости в наше поместье. И буду рада, если они с Камилем к тому времени тоже поженятся.

— Ох, представляю, как позеленеют от злости мадам и мадемуазель Марбо, когда узнают, что ты дочь настоящего герцога! — улыбается она.

Днём Арман, как и обещал, нанимает две кареты — на одной из них бабушки уезжают в сторону Авиньона, а на другой мы с ним отправляемся в Париж.

Глава 66. И снова Париж

Граф де Сорель

Путь до Парижа занимает у нас неделю. Стоит сухая погода, и дорога довольно неплоха, но ехать без отдыха больше двенадцати часов в день всё-таки непросто. И потому мы останавливаемся на ночлег почти в каждом крупном городе, через который проезжаем — в Валансе, в Лионе, в Аваллоне.

В гостинице я неизменно снимаю два номера, и размещаемся мы с Изабель отдельно. И каждый раз я вижу ее удивленный и даже обиженный взгляд. Но она не спрашивает меня ни о чём, и сам я разговор на эту тему тоже не завожу.

И нет, я вовсе не пренебрегаю ею. Больше всего на свете мне хотелось бы сделать ее своей женой не только формально, но и фактически. Но я сдерживаюсь, хоть и из последних сил.

Сейчас я не могу позволить себе совершить эту ошибку. Я и так уже слишком много их совершил.

Я не могу исключать того, что когда герцог Лефевр узнает правду о моем участие в этом деле, то он потребует от меня немедленно оставить его дочь. И я готов на это пойти ради того, чтобы Изабель, наконец, обрела свою семью. Если платой за это будет мое изгнание, значит, так тому и быть. Я это заслужил.

Это я впутал ее в это гнусное дело, и кому, как не мне, нести за это ответственность. Конечно, расторгнуть наш брак будет непросто, для этого потребуется убедительная причина. И отсутствие консумации брака как раз может быть таковой.

Я усмехаюсь, подумав о том, что мой дядюшка, узнав о том, что я делаю, наверняка сочтет меня сумасшедшим. Ведь его план, по сути, реализовался полностью. Я стал мужем дочери герцога Лефевра и имею право претендовать на ее приданое. А значит, добился именно того, чего хотел. Но почему-то это совсем не приносит мне радости.

Напротив, куда счастливее я чувствовал себя в Арле тогда, когда еще не знал о втором медальоне. Сейчас я почти жалел о том, что Изабель и в самом деле оказалась благородной дамой. Тогда, когда я думал, что она дочь обувщика и вязальщицы, я чувствовал себя почти героем, сумевшим ради своей любви преодолеть ту пропасть, что разделяла нас. Теперь же эта жертва казалась почти смешной.

Я надеялся лишь, что Изабель не подумает о том, что я каким-то образом ухитрился узнать правду раньше, чем ее узнала она сама. Потому что это было не так. И слова хозяйки дома, в котором они проживали, стали для меня таким же громом посреди ясного неба, как и для нее самой.

Чем ближе мы подъезжаем к Парижу, тем больше волнуемся оба. И хотя мы не делимся своей тревогой, я вижу, как нервно комкает Изабель платок, что держит в руках. И как она старается смотреть в окно, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

— Мы сразу же отправимся в дом Лефевров, ваше сиятельство? — спрашивает она.

Она снова не называет меня по имени, хотя в Арле она уже начала было это делать. Но теперь так даже лучше. Если нам суждено расстаться, то чем меньше она привыкнет ко мне, тем проще будет ей меня забыть.

— Нет! В дом Лефевров я отправлюсь один. А вы будете ждать меня в гостинице.

Теперь я тоже обращаюсь к ней на «вы», хотя и по имени. Назвать ее «мадемуазель Камю» или «мадемуазель Лефевр» у меня не поворачивается язык. Я думаю, она и сама еще не осознает, кто она на самом деле. И захочет ли семья ее признать.

Меня тревожит еще и состояние здоровья герцога. Что, если за то время, что мы отсутствовали в Париже, оно ухудшилось, и его светлость не сможет даже понять, что именно я буду ему говорить? И даже если захочет, он не сможет обнять свою дочь, которую так долго искал.

— Возможно, ваша семья не поверит нам, — продолжаю я. — И мне не хотелось бы, чтобы вы слышали то, что они, быть может, изволят нам сказать. Вас уже довольно оскорбляли в этом доме — на сей раз пусть эти оскорбления будут адресованы только мне. Но если всё обернется благополучно, я немедленно приду за вам и приведу вас в дом вашего отца.

Париж встречает нас дождем. И по-хорошему нужно бы переждать непогоду, но мы оба испытываем такое нетерпение, что откладывать визит к Лефеврам хоть на полчаса уже невозможно. Я предлагаю Изабель хотя бы пообедать, но она лишь отрицательно мотает головой.

Мы снова снимаем два номера, и я, оставив ее в гостинице, отправляюсь в дом его светлости. При хорошей погоде я проделал бы этот путь пешком — Лефевры живут буквально в паре кварталов отсюда. Но дождь делает такую прогулку невозможной, и я пользуюсь гостиничным экипажем.

— Добрый день, ваше сиятельство! — почтительно приветствует меня Дюпон. — Я немедленно доложу о вас ее светлости!

Ее светлости? Мое сердце начинает биться чаще. Неужели с герцогом что-то случилось? Возможно, прежде чем приезжать сюда, следовало навести какие-то справки?

— Я предпочел бы поговорить с самим господином герцогом, — твердо говорю я. — Этот разговор очень важен, в противном случае я не стал бы тревожить его светлость.

— Боюсь, что это невозможно, ваше сиятельство, — дворецкий кажется заметно смущенным. — Его светлость никого не принимает с тех пор, как…

Он не продолжает, но я понимаю, что он имеет в виду. Его хозяин не принимает никого с тех пор, как из этого дома прогнали Изабель.

— Простите, но я вынужден настаивать на этом! По крайней мере, вам стоит доложить о моем визите его светлости, и он примет решение сам.

Дюпон приглашает меня войти, и когда я располагаюсь в гостиной, всё-таки отправляется к хозяину.

И когда за моей спиной открывается дверь, я ожидаю увидеть там Дюпона или самого герцога. Но в комнату входит граф Клари.

Я поднимаюсь с дивана, и мы с Амеди раскланиваемся. Его взгляд холоден и насторожен. Но я и не имею права рассчитывать на другой прием.

Клари стоит на ногах, опираясь на спинку стула. На удивление он выглядит куда лучше, чем прежде. В глазах нет лихорадочного блеска, а на обычно бледном лице виден вполне здоровый румянец.

— Зачем вы снова пришли к нам, ваше сиятельство? Мне казалось, мы с вами поняли друг друга еще в прошлый раз.

Ответить я ничего не успеваю. Потому что в гостиную входит хозяин.

А вот герцог Лефевр заметно сдал, словно забрал на себя часть болезни сына. Дворецкий поддерживает его под локоть, но даже с его помощью его светлости с трудом дается каждый шаг.

— Рад видеть вас, ваше сиятельство! — говорит он.

И по этим словам я понимаю, что Амеди ничего ему не рассказал. Ну, что же, значит, сейчас это предстоит сделать мне.

Глава 67. Трудный разговор

— Вы давно не бывали у нас, — продолжает герцог. — Я даже стал волноваться, не держите ли вы на нас обиду за то, что случилось месяц назад…

Он замолкает. Кажется, ему всё еще непросто об этом вспоминать. Но я рад, что он сам поднимает эту тему.

— Именно об этом я и хотел поговорить с вами, ваша светлость!

Дворецкий помогает герцогу сесть в кресло, и его светлость предлагает сесть и нам с Амеди. Я опускаюсь обратно на диван, а вот граф Клари явно не хочет сидеть со мной рядом, а потому подходит к окну и застывает там.

— Об этом, ваше сиятельство? — лицо герцога словно застывает.

— Да! — киваю я. — Я хотел бы, ваша светлость, кое в чём вам признаться. Я должен был сделать это раньше, как раз месяц назад. Но у меня не хватило на это смелости.

— У вас? Не хватило смелости? — изумляется его светлость. — Да вы один из самых знаменитых дуэлянтов Парижа, и никто из тех, кто знает вас, не усомнится в ваших доблести и отваге!

— И тем не менее, это так, сударь, — подтверждаю я. — Я пытался сохранить свое доброе имя и позволил втоптать в грязь имя Изабель.

Когда я произношу это, хозяин дома вздрагивает. А вот Амеди, наконец, отворачивается от окна и смотрит на меня.

— Дело в том, ваша светлость, что это вовсе не Изабель и не мадемуазель Бертран придумали способ обмануть вас, а я и мой дядя герцог Альвен. Это именно я втянул мадемуазель Камю в это дело, убедив ее притвориться вашей дочерью.

Его светлость хмурится.

— Не понимаю вас, ваше сиятельство! Зачем вам было это делать?

Он столь благороден и порядочен, что ему даже в голову не приходит, что кто-то может обманывать ради собственной выгоды.

— Я хотел получить то приданое, которое вы дали бы за Изабель, когда она вышла бы за меня замуж.

— Что? — растерянность в его взгляде сменяется непониманием, а потом и разочарованием. — Вы, должно быть, шутите, граф! Я не могу поверить, что вы могли поступить столь подло.

— И тем не менее, это действительно так, ваша светлость! И я вполне пойму, если вы не станете более принимать меня в своем доме. Но прежде позвольте мне рассказать вам всю историю целиком. И клянусь вам, на этот раз в ней не будет ни капли лжи. Но рассказ будет долгим и трудным.

Он кивает, и я начинаю. Сначала я рассказываю то, что он знает примерно и сам. Просто до сегодняшнего дня он не догадывался о том, что злодеями в этой истории были вовсе не Изабель и ее бабушки, а те люди, которым он всегда доверял.

Они оба — и герцог, и Амеди — слушают меня очень внимательно. И не задают никаких вопросов, хотя я вижу, что иногда его светлость вроде бы порывается что-то уточнить. Но каждый раз сдерживает свой порыв.

Я дохожу в рассказе до того дня, когда в дом Лефевров прибыли мадама и мадемуазель Марбо, и замечаю слёзы в глазах его светлости.

— Я пытался найти мадемуазель Камю после того, как она ушла из этого дома, но в Париже мои попытки не увенчались успехом. И тогда я решил попытаться отыскать ее в Арле, подумав, что она могла вернуться туда. Так оно и оказалось.

— Вы поехали за ней в Арль? — не выдерживает граф Клари. — Но зачем?

А вот это, пожалуй, самая трудная часть нашего разговора. Я не знаю, как объяснить то, что вело меня за Изабель. Сказать о своей любви? Смогут ли они поверить в это, учитывая, что я тогда не бросился на защиту ее доброго имени? Да я и сам до прибытия в Арль не был уверен, зачем именно я еду туда. И только когда увидел ее на берегу Роны — такую красивую, такую грустную и такую родную — я принял решение, о котором мне сейчас предстояло рассказать.

— Я хотел компенсировать ей тот ущерб, который ей причинил.

— Вот как? — усмехается Амеди. — И каким же образом вы собирались это сделать?

— Я собирался предложить ей стать моей женой, — выдыхаю я.

Оба Лефевра смотрят на меня с таким изумлением, что я невольно начинаю улыбаться. Кажется, они не готовы поверить даже в это.

— Вот как? — Клари недоверчиво прищуривается. — И что же? Вы действительно сделали это?

— Да, — подтверждаю я. — Теперь Изабель — графиня де Сорель.

Дружный вздох срывается с их губ. А в глазах Амеди впервые за время этого разговора появляется что-то, помимо неприязни.

— Ну, что же, ваше сиятельство, — медленно говорит герцог, — это весьма благородно с вашей стороны. И не могу сказать, что я этому не рад. Несмотря на то, что эта девушка тоже обманывала меня, у нее доброе сердце, и я вовсе не испытываю к ней ненависти. Вот только поймет ли такой поступок ваш дядя?

— Мы с герцогом Альвеном сейчас не общаемся, — замечаю я, — и я не намерен отчитываться перед ним. Но я прибыл сюда не только для того, чтобы признаться вам в том, что я совершил. Я хотел бы рассказать вам о том, во что, возможно, вы не захотите поверить.

Но прежде, чем перейти к этой части разговора, я достаю из кармана оба медальона и передаю их в руки его светлости.

Два золотых сердца лежат теперь в его ладони, которая дрожит так сильно, что я боюсь, что она не удержит их.

— Что это, ваше сиятельство? — почти шепотом спрашивает он.

А я раскрываю первый медальон — тот, что с цепью.

— Именно с этим кулоном приехала в Париж Изабель. Но это не тот кулон, что принадлежал вашей супруге Эстель. На портрете изображена ее сестра Анаис.

Слёзы уже текут по бледным, морщинистым щекам герцога и теряются в его седых усах. Но говорит он то, что я никак не ожидал услышать.

— Значит, я ее не узнал! Я не узнал свою дорогую Эстель! А ведь я так гордился тем, что сохранил в памяти каждую черточку ее прекрасного лица!

— Это вовсе не ваша вина, ваша светлость! Девочке на этом портрете всего семь лет! И сестры были очень похожи друг на друга! Откуда вам было знать, что медальонов было два?

Он бросает на меня благодарный взгляд и кивает. Ему нужна была сейчас эта поддержка.

— Но зачем в своем обмане вы использовали портрет жены герцога Альвена, если у вас был и портрет Эстель? — спрашивает граф Клари.

Это хороший вопрос. И он как раз позволяет мне перейти к самой сути нашего разговора.

— Дело в том, что тогда у нас еще не было второго медальона. Того, который принадлежал герцогине Лефевр. Он попал к нам только неделю назад.

— Неделю назад? — его светлость чуть подается вперед. — Но каким же образом?

И я рассказываю о признании мадам Турнье. А когда я замолкаю, в комнате повисает тишина, которую герцог нарушает лишь спустя несколько минут.

— Простите, ваше сиятельство, наверно, вы ждали от меня совсем другого? Не молчания, а радости. Но, к сожалению, я уже сам не понимаю себя. И я не знаю, как относиться к вашим словам. Возможно, на сей раз вы говорите правду. Но я боюсь в нее поверить. Слишком болезненной была прошлая ошибка. Разве могу я доверять вам, сударь, сейчас?

Тяжелый разговор явно утомил его. И стоящий подле кресла дворецкий смотрит на меня с упреком.

А граф Клари и вовсе выходит из комнаты, так и не пожелав ничего сказать.

Поэтому я тоже поднимаюсь.

— Не смею более отнимать у вас время, ваша светлость! Я оставляю вам эти медальоны. И вот еще бумага, где изложен рассказ той женщины, которая передала нам портрет вашей жены. Он заверен нотариусом Арля. Если вы всё-таки захотите на это что-то ответить, то мы с Изабель остановились в гостинице «Кубок короля», что на улице Пти-Шан.

Глава 68. Слёзы под дождем

Арман отправляется в дом Лефевров, а я не нахожу себе места в гостиничном номере — то подхожу к окну, то снова сажусь за стол и пытаюсь занять себя написанием письма бабушкам. Хотя рассказать им мне пока нечего, но я старательно описываю нашу дорогу до Парижа.

Дождь льет, не переставая, и такая погода вполне созвучна моему настроению. Лучше бы я отправилась к герцогу вместе с графом, чем сходить с ума вот так, в одиночестве.

Хотя я не понимаю, почему волнуюсь. Ведь я не Изабель. И герцог Лефевр мне не отец. Он совершенно посторонний мне человек.

Но в глубине души я понимаю, что это не так. Что близкий человек — это не только по крови. Это и состояние души.

И я хочу поговорить с герцогом не потому, что он знатен и богат. А потому, что считаю его хорошим человеком, способным любить и сострадать. И если мое появление в качестве его дочери способно залечить его старые раны, то я буду этому рада. А еще мне хочется попытаться сделать так, чтобы они с Амеди поняли друг друга и, наконец, стали по-настоящему близки.

Когда Арман не возвращается спустя два с половиной часа, я надеваю дорожный плащ и выхожу из гостиницы. На улице льет дождь, но я не сахарная. И я иду к дому Лефевров.

Останавливаюсь на другой стороне улицы. Плащ уже промок насквозь, но зонтов тут еще не придумали. Я смотрю на окна и пытаюсь угадать, в какой из комнат проходит разговор. В гостиной? В столовой? А может быть, в кабинете?

Мне кажется, что за тяжелыми шторами в гостиной мелькает чей-то силуэт. Быть может, это как раз мой муж?

Хотя я не исключаю и того, что мы с ним разминулись по дороге. И теперь я напрасно мерзну под дождем, ожидая, когда он выйдет на улицу. И я говорю себе, что подожду еще пять минут и вернусь в гостиницу.

Пять минут проходят, и я, поправив капюшон на голове, разворачиваюсь по направлению к улице Пти-Шан. И именно в этот миг слышу:

— Изабель!

Оборачиваюсь.

На крыльце дома Лефевров стоит Амеди. Он вышел на улицу в тонком жилете и шелковой рубашке, которая уже промокла, облепив его тонкие руки.

— Вы простудитесь и заболеете, ваше сиятельство! — я подбегаю к нему и скинув плащ с себя, пытаюсь укрыть им его дрожащие плечи.

— Как я рад вас видеть, Изабель! — и его сияющие глаза говорят мне, что это не просто слова. — Я не знаю, какое решение примет отец. И я не знаю, на самом ли деле вы моя сестра. Но я буду думать, что это на самом деле так. У меня никогда не было ни брата, ни сестры, и когда вы приехали в наш первый раз, я еще не понимал, какое это счастье, когда они есть! Зато когда вы уехали от нас, я понял, чего именно лишился.

Я обнимаю его, а он меня. И мы оба плачем. И вдруг чувствую что-то, чего никогда не чувствовала прежде. Я обнимаю своего брата!

И пусть я не Изабель, но я в ее теле. И в этом теле течет та же кровь, что и в Амеди. Кровь Лефевров!

Тяжелая входная дверь снова открывается, и теперь из дома выходит Арман. И он смотрит на нас со смею удивления и радости. А потом замечает, как сильно мы оба замерзли.

— Ваше сиятельство, вам стоит вернуться в дом! Мы с Изабель останемся в Париже. Вы можете приехать к нам в гостиницу «Кубок короля», когда захотите.

— Да-да, Амеди, ступайте домой и немедленно переоденьтесь! — говорю я.

Он кивает и, поцеловав мне руку, поднимается по ступеням. Но когда он протягивает руку к ручке двери, дверь распахивается сама.

— Ваше сиятельство! — дворецкий, кажется, обращается к Арману, но потом видит нас с Амеди и в растерянности замирает. Но потом всё-таки продолжает: — Ваше сиятельство, его светлость просит вас вернуться.

Арман берет меня за руку и ведет в дом. И как раз вовремя, потому что от холода у меня начинают стучать зубы.

Хотя совсем не в таком виде мне хотелось бы вернуться сюда. На мне простое платье (новым гардеробом я еще не обзавелась), и даже оно выглядит сейчас не лучшим образом. А с волос стекает вода. И мои башмаки оставляют мокрые следы на полу.

Впрочем, это неважно. Герцог Лефевр либо примет меня, либо нет. И мой внешний вид тут не будет иметь никакого значения.

Мы проходим в гостиную, и при моем появлении хозяин приподнимается в кресле. Его губы дрожат.

— Простите меня, ваша светлость, я не должна была приходить, но…

— Я, я… рад, что ты пришла! Прости, что не спешу тебя обнять… Мне нужно немного времени, чтобы осознать всё то, что рассказал сегодня твой муж. Но знай, что я не сомневаюсь в его словах. И не потому, что он привез эту бумагу или медальон. А потому, что сердце не обманешь. А оно приняло тебя еще тогда, когда ты впервые переступила порог этого дома. Это уже позднее я пытался заставить его ожесточиться.

И всё-таки он не выдерживает и делает шаг ко мне. А я подхожу к нему.

— Дитя моё, да ты совсем замерзла! Дюпон! Немедленно растопи камин! И принеси чего-нибудь согревающего! И вели горничной подготовить платье для мадемуазель Изабель! — тут он смущается и поправляет сам себя. — Вернее, для графини де Сорель!

— Графини де Сорель? — слышу я хрипловатый голос старой герцогини. — О ком вы говорите, Ренард?

Я поворачиваюсь к дверям и вижу удивленное лицо ее светлости. Она переводит взгляд с меня на Армана и, кажется, не верит своим глазам.

— Может мне хоть кто-то объяснить, что здесь происходит? Почему эта девица в нашем доме?

— Матушка, я всё вам объясню! Но чуть позже. А пока мы должны дать возможность Изабель и Амеди переодеться. Разве вы не видите, что они дрожат?

Но такие мелочи не способны заставить герцогиню разжалобиться.

— Я всегда знала, Ренард, что вы слишком доверчивы. Но неужели эта мошенница сумела обмануть и вас, ваше сиятельство?

— Пойдемте, Изабель, вам совсем не нужно это слышать, — тихо говорит мне Амеди, и мы выходим из гостиной. — Я сам поговорю с ее светлостью. Уверен, она всё поймет.

А вот я в этом совсем не уверена. И я даже не знаю, хочу ли я, чтобы ее отношение ко мне переменилось.

Дворецкий провожает меня в ту самую комнату, в которой я жила, когда находилась у Лефевров. И всё та же Луиза помогает мне надеть одно из моих же платьев, не слишком вычурное, но вполне соответствующее моему новому статусу — графини де Сорель.

Когда я возвращаюсь в гостиную, старой герцогини там уже нет, и судя по тому, каким смущенным чувствует себя герцог, он так и не смог убедить ее отнестись ко мне без предубеждения.

Но было бы даже странно, если бы всё оказалось по-другому.

Мы с Арманом возвращаемся в гостиницу, пообещав его светлости приехать на следующий день. Ужинаем в моей комнате почти в полном молчании.

А потом его сиятельство привычно собирается удалиться, снова оставив меня на ночь одну.

— Значит, ваши слова о любви были обманом? — тихо спрашиваю я.

— Вовсе нет, Изабель! Но вы должны понять…

Но я и так уже всё поняла. Он не хотел становиться моим мужем! Оставлял мне возможность стать свободной. Вот только зачем? Сомневался, что после того, что он рассказал герцогу Лефевру, тот одобрит наш брак? Или не желал, чтобы я подумала, будто он всё-таки женился на мне по расчету?

— Нет, это вы должны понять, что ваше отношение унижает меня! — я чуть повышаю голос. — Вы заставляете меня сделать то, что не подобает благородной даме!

На его лице одновременно появляются и сожаление, и любопытство.

— И что же это, Изабель?

Вместо ответа я подхожу к нему и тянусь своими губами к его губам. А после долгого и такого сладкого поцелуя я выдыхаю:

— Вообще-то это должны были сделать вы! А я должна была смутиться или даже упасть в обморок от избытка чувств.

— И вы непременно сделаете это! — обещает он и обнимает меня так крепко, что я охаю.

А он подхватывает меня на руки и несет к кровати. И вот тут я и в самом деле начинаю чувствовать тревогу и смущение. Потому что несмотря на всю мою браваду, я ужасна неопытна в этом деле и отчаянно боюсь сделать что-то не то.

И когда он расшнуровывает корсет моего платья, я едва могу дышать. Следом за платьем летит на пол и тонкая нижняя сорочка.

Но потом происходит то, что немного приводит меня в чувство. Арман замечает мои панталончики и недоуменно хмурится. Эту деталь женского гардероба он явно встречает впервые. И это заставляет меня рассмеяться. Надеюсь, удивлять друг друга мы будем всегда.

А его губы уже покрывают поцелуями мои плечи, спускаются ниже, и я начинаю трепетать от его восхитительных ласк. И теперь я уже всерьез думаю, что когда он перейдет к основному действу, я и в самом деле позорно лишусь чувств.

Но этого не случается, и когда я просыпаюсь на следующее утро на его плече, я оказываюсь в состоянии вспомнить каждое мгновение прошедшей ночи. И это заставляет меня стыдливо покраснеть.

— С добрым утром! — говорит Арман.

— С добрым утром! — откликаюсь я.

И оно действительно оказывается непохожим на вчерашнее — за окном вовсю светит солнце, а птицы, которых я до этого в Париже и не слыхала, щебечут так громко, что я невольно начинаю улыбаться.

— Поверишь ли ты мне, что я видел тебя во сне, Изабель? — вдруг спрашивает мой муж.

— Сегодня?

Мне неловко признать, но я спала так крепко, что вовсе не видела никаких снов. Но в этом был виноват именно он.

— Нет, не сегодня. Давно.

— Вот как? — я сразу становлюсь серьезной. — И что я делала в твоем сне? Мы были в нём в церкви?

— Нет, — он качает головой.

Возможно, он видел не меня, а настоящую Изабель. И от этой мысли мне почему-то становится чуточку обидно.

— Я видел тебя в реке, — продолжает он. — И на тебе была странная одежда. Тонул какой-то ребенок, и ты бросилась в воду.

Меня уже колотит мелкая дрожь. Он видел во сне именно меня! Но не в шестнадцатом веке, а в двадцать первом!

— А что случилось потом? — это я спрашиваю почти шепотом.

— Ты вытолкнула ребенка на поверхность, а сама скрылась под водой. Но спустя мгновение снова вынырнула и добралась до берега. Это было так пугающе и странно, что я проснулся в холодном поту. Я знал, что такого просто не может быть. Ведь женщины не умеют плавать, правда?

А я уже снова улыбалась. Значит, Изабель действительно там! И может быть, у нее даже всё хорошо. И хотя я понимаю, как трудно девушке из этого времени освоиться в том, я надеюсь, что она с этим справилась. Ведь у нее осталось мое тело, мои умения и, возможно, частичка моей памяти.

— Пообещай мне никогда так не делать, — требует Арман. — Никогда не прыгать в воду, даже если потребуется кого-то спасти. Ведь теперь для этого у тебя есть я.

Эпилог. Семь лет спустя

Время, в котором я оказалась, было для Франции одним из самых беспокойных. Спустя шесть лет после нашей с Арманом свадьбы началась последняя и самая продолжительная из гугенотских войн — война трех Генрихов. И мой муж не мог избежать участия в ней.

Католики Франции отчаянно надеялись на то, что Генрих Бурбон будет повержен, но я-то знала, что именно он спустя четырнадцать лет станет их королем и даст начало новой правящей династии.

Пока Арман был на полях сражений, я как могла пыталась удержать на плаву наше поместье под Авиньоном. Мы вернулись туда из Парижа через несколько месяцев. К этому времени мои бабушки уже вполне освоились там и чувствовали себя там почти хозяйками. Слуги относились к ним с почтением, и они, наконец, смогли позволить себе не думать о хлебе насущном. Но без дела они всё равно не сидели.

Дезире продолжала прясть и вязать, а Клодет взяла на себя присмотр за работой прислуги, и всё в доме Армана с тех пор блестело чистотой. А нерадивым лакеям и горничным приходилось не сладко.

Моя третья бабушка — герцогиня Лефевр — за то время, что мы были в Париже, так меня и не приняла. Но я не осуждала ее за это. У нее уже был любимый внук, и во мне она продолжала видеть угрозу его благополучию. И даже любовь и уважение ко мне самого Амеди не повлияло на ее мнение.

И только перед смертью она написала мне на удивление трогательное письмо, в котором всё-таки признала во мне свою внучку. И вместе с письмом прислала мне в поместье сапфировое ожерелье, которое в семье Лефевров передавалось по женской линии. И теперь я надеваю его в особо торжественных случаях. А потом передам его нашей малышке Луизе, которая родилась через два года после нашей свадьбы, и которую Дезире и Клодет окружили такой заботой, что даже я не всегда могла прорваться к ее колыбели.

А еще через два года у нас родился сын — Ренард, и герцог Лефевр был очень горд, что внука назвали его именем. Он даже успел подержать его на руках, хотя когда мы приехали в Париж с нашими детьми, его светлость уже чувствовал себя совсем плохо. И я была рада, что наш приезд скрасил последние дни его жизни.

Герцогом Лефевром стал Амеди. К этому времени он сильно изменился — и хотя он отнюдь не возмужал и продолжал ходить, опираясь на палку, служившую ему тростью, состояние его здоровья уже не вызывало беспокойства. Париж его не прельщал, и после похорон отца и должного срока траура он отбыл в Пикардию, в старое поместье Лефевров.

Мы ездили туда несколько месяцев назад на его свадьбу с милой и улыбчивой Констанс, которая скоро должна подарить ему наследника или наследницу.

Перед отъездом из Парижа мы с Арманом побывали в Лувре на аудиенции у короля Генриха, во время которой я тихонько посоветовала шуту Шико быть более сдержанным в своих шутках — ведь я знала, что однажды он погибнет именно из-за своего острого языка. Он поблагодарил меня за совет, но я сильно сомневалась, что он будет ему следовать.

Во время безуспешной осады Кастийона Арман был ранен, и это дало ему возможность оставить регулярную армию и вернуться домой. И это оказалось весьма кстати, потому что его дядюшка герцог Альвен сильно занемог и, наконец, изъявил желание помириться со своим племянником. Их встречу трудно было назвать очень теплой, но взаимные извинения были принесены, и когда его светлость скончался, именно Арман получил титул герцога Альвена.

Так что наши владения стали чуть больше. Но вслед за этим последовало и прибавление в нашем семействе, так что титул графа де Сорель однажды станет титулом нашего младшего сына Анри.

Мы с бабушками время от времени посещаем и Авиньон, и Арль и всякий раз радуемся встречам с друзьями. Лулу и Камиль поженились и теперь живут в той самой квартире на первом этаже, в которой когда-то жили мы. На их свадьбу мы отправили щедрый денежный подарок, и он помог им сделать ремонт в их доме и обзавестись многими полезными вещами.

Во время одного из визитов в Арль на площади мы пересеклись с мадемуазель Марбо, которая вспыхнула, увидев меня, но справилась со своим волнением и поприветствовала меня с большим почтением. Я не держала на нее зла. Как ни странно, но именно их с матерью вмешательство позволило нам узнать ту правду, что скрывалась столько лет.

А еще я часто думаю о настоящей Изабель и надеюсь, что у нее тоже всё хорошо. И что там, на моем месте, она тоже нашла свое счастье. Как здесь нашла его я.

Оглавление

Пролог

Глава 1. Старый замок

Глава 2. Заказ из старого замка

Глава 3. Расшитый золотом камзол

Глава 4. Золотой экю

Глава 5. Страх

Глава 6. Розовый город

Глава 7. Улица Вязальщиц

Глава 8. Старый сундук

Глава 9. Семья Турнье

Глава 10. Лулу

Глава 11. Гильдия вязальщиков

Глава 12. На перепутье

Глава 13. Нити

Глава 14. Рисую шерстью

Глава 15. Никто не станет это носить, мадемуазель!

Глава 16. Гость

Глава 17. Самый красивый мужчина на свете

Глава 18. Кажется, мы встречались?

Глава 19. Сделка

Глава 20. Первый успех

Глава 21. Узоры

Глава 22. Кляксы

Глава 23. Я — вязальщица!

Глава 24. Дружба

Глава 25. Предложение

Глава 26. Двумя месяцами ранее

Глава 27. Доброе дело

Глава 28. Личные выгоды

Глава 29. Оправдания

Глава 30. В Париж!

Глава 31. Дорога

Глава 32. Кое-что о гигиене

Глава 33. Хорошие манеры

Глава 34. Ложь

Глава 35. Это она!

Глава 36. Сын герцога

Глава 37. Выбор

Глава 38. Библиотека

Глава 39. Замуж?

Глава 40. Завидный жених

Глава 41. Вязальная машина

Глава 42. Фиктивный брак

Глава 43. Гревская площадь

Глава 44. Лувр

Глава 45. Генрих Третий

Глава 46. Перед свадьбой

Глава 47. Бюсси

Глава 48. Нападение

Глава 49. Кто вас нанял, сударь?

Глава 50. Подслушанный разговор

Глава 51. Вопрос

Глава 52. Ответ

Глава 53. Правда

Глава 54. Амеди

Глава 55. Как вы могли?

Глава 56. Где ты?

Глава 57. Возвращение в Арль

Глава 58. Вязальная машина

Глава 59. Злая любовь

Глава 60. Безрассудство

Глава 61. И в горе, и в радости

Глава 62. Возвращение домой

Глава 63. Признание

Глава 64. Прошлое

Глава 65. Разговоры

Глава 66. И снова Париж

Глава 67. Трудный разговор

Глава 68. Слёзы под дождем

Эпилог. Семь лет спустя