Библиотека :)

Демонология Сангомара. Драконий век 2439K - Д. Дж. Штольц (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Евгения Штольц, Д. Дж. Штольц Демонология Сангомара. Драконий век

Глава 1 Праздник Сирриар

Спустя тридцать лет,

Брасо-Дэнто, 2197 год

Пока за окнами шумел дождь, знаменуя начало осени, старому Филиппу снилось, как, пенясь и бурля, шумела река, перекатываясь по камням. В реке кто-то был. Порой на поверхности показывалась чья-то голова: то черноволосая, то рыжая. Вскидывались к небу руки. Долетал хриплый крик о помощи, но река затыкала тонущего водой, будто кляпом, и увлекала дальше по течению. И Филипп все бежал, но не мог догнать. А потом показался берег реки и утопленник, повернутый так, что нельзя разобрать, как он выглядит. Филипп приблизился, но не успел помочь: сердце утопленника не билось.

Он так и не нашел сил всмотреться в мертвое лицо, и неожиданно сон сменился другим. Этот сон был уже не такой четкий, но такой же тяжелый. Вполоборота стояла Йева, едва поглядывая из-за плеча, и у ее ног скакали чертята и вурдалаки. Большие глаза зеленели мрачным ельником, и под ними протянулись глубокие тени. Действительно, вокруг раскинули лапы ели, запахло сырой землей и хвоей; и Филипп шагнул к дочери, однако застыл подле нее, переминаясь с ноги на ногу. Вот она подняла на него взгляд из-под пушистых ресниц. Ее губы что-то шепнули, изогнувшись в печальной улыбке. Филиппа неожиданно накрыла острая боль, он вскрикнул и проснулся. Йева… Она умерла… Ее дар только что перетек в кого-то другого. С трудом дышащий старик поначалу подорвался для защиты дочери, но тут же сообразил, что произошло, и без сил присел обратно. Он оперся о колени и свесил голову, отчего седые длинные волосы укрыли его осунувшееся лицо.

Покои были прибраны так, точно в них никто не жил. Пустые сундуки стояли с откинутыми крышками. Гардины плотно сдвинули и разровняли. На столе лежал футляр с завещанием, а также гербовый перстень — то немногое, что пока еще принадлежит нынешнему графу. В остальном покои уже подготовили, чтобы принять наследника графа. Месяц назад, по окончании жатвы, прибывшие из Молчаливого замка вампиры сделали опись имущества, казны и прибрали все важные документы к рукам. Близился тот день, когда Филипп фон де Тастемара станет простым именем в перечне бывших старейшин. И никем более. Ему предстоит исчезнуть отовсюду. Он уже чувствовал себя бесплотным гримом, которого все видят, но никто не обращает на него внимания, гримом, который растворится с рассветом, вот-вот готовящимся наступить и пролить скудный свет на замок Брасо-Дэнто.

Так Филипп и просидел на постели, пока в дверь не постучали. Это был старый Базил. Проплакавший всю ночь управитель пробормотал, что отряд сопровождения уже собирается, но пришел он по другому поводу: из Офуртгоса прибыл гонец от графини Йевы фон де Артерус. Граф прикрыл дверь и присел в ближайшее кресло, где распечатал принесенную тубу и достал несколько бумаг. Одна из бумаг была завещанием, вторая — письмом, предназначавшимся ему, а третья — письмом Горрону де Донталю.

Отец, помнится, Вы порой рассказывали мне, будто жизнь напоминает солнце, восходящее над горизонтом и стремящееся к закату.

Я часто думала над Вашими словами и задавалась вопросом: если предположить, что бытие бессмертных — это невероятно длинный день, то что же есть светило, способное так долго пребывать в небе? Что удерживает его? А что заставляет зайти за горизонт? Благодаря Вам у меня появилась возможность узнать все лично. То, о чем ранее приходилось лишь догадываться, ныне предстало передо мной. После моего прибытия в замок Офуртгоса я пыталась найти в себе великое мужество, коим наделены Вы, искала умение править землями, быть тверже Вороньего камня, чтобы отплатить за Вашу любовь ко мне и не очернить Ваше имя. Вместе с тем я понимала, что ничем из этого не обладаю… Ничего я не могла дать Вам взамен… Совершенно. За что же Вы любили меня, отец? Отчего глядели так тепло, если я не приходилась Вам ни сыном, ни управителем, ни воином?

Все эти вопросы, и о солнце, и о Вас, занимали всю меня. А потом мне выпала возможность понять, на чем же зиждилась Ваша любовь, почему вопреки всему Вы относились ко мне чутко, ласково и трепетно. Пока сам не полюбишь кого-то, эта простая истина будет оставаться непонятой. Любовь… Что же она такое? Долг ли это? Или свобода? Когда я обнаружила в старой корзине дитя, то и помыслить не могла, что получу ответы на все свои вопросы, а весь мой серый, бессмысленный мир сузится до небольшого, но яркого просвета, что доселе рассеянный свет теперь будет литься исключительно на это дитя, чья улыбка делает его лишь ярче. Мне кажется, теперь я понимаю, что́ есть любовь и почему она одновременно и долг и свобода.

Знаю, Вы получите это письмо перед отъездом в Йефасу. Я сделала это намеренно. Вам должно быть понятно почему. Мой долг любви двояк. Прежде всего я Ваша дочь, обязанная Вам жизнью и всем, чем Вы меня наделили. Но вместе с тем теперь я также и мать. Пусть Ройс мне и неродной по крови, но, молю, вспомните, как Вы подобрали в Далмоне двух совершенно непохожих на Вас своими рыжими волосами детей и воспитали как своих! Прошу Вас понять, почему я поступила именно так, а не продолжила быть тем солнцем, что повисло бы безжизненным камнем под небесным сводом, не давая ни тепла, ни света! И прошу Вас поддержать Ройса при передаче им моего завещания в Йефасу, когда будете приводить в исполнение собственное. Передайте также письмо, которое подписано Горрону де Донталю, лично ему в руки. Для нас близится закат, отец, и уже другие солнца продолжат наши деяния.

Прощайте…

Старые глаза графа продолжали пробегать строку за строкой, не видя, пока тоскливо не дрогнули. За окнами грянул гром. Ненадолго отложив письмо, Филипп поднялся из кресла и принялся обходить свой замок в ночной тишине. Никто ему не встретился, кроме одного полусонного слуги. До рассвета вернувшись в свои покои, старый граф прилег в постель и не был ничем занят, кроме того, что бродил уже не по замковым коридорам, а по коридорам собственной памяти. «Все годы этого заморыша Ройса не брали ни болезни, ни дикие звери, ни какие-либо другие обстоятельства. Больше четырех десятков лет удача шла по пятам, чтобы в один день подарить ему бессмертие. Не потребовалось никаких заслуг, никакой военной доблести, выдержки, благородства, коими был наделен Уильям. Только любовь матери…» — думал он с раздражением и чувством горькой утраты. Приподнявшись с постели, Филипп пересел в кресло и вновь взялся за письмо Йевы. Ее последнее письмо. Рука ее больше уже ничего не сможет написать. Так он и просидел до самого рассвета, утонувшего в густом шумном дожде. С первыми лучами солнца он отправится в путь на праздник Сирриар, чтобы, как и дочь, передать свой дар дальше. Кому? Он не знал. Это за него решили другие.

* * *

Где-то вдали, разрывая серую завесу, пропел рог. Убрав ладонь ото лба, граф поднялся, повесил на плечо суму, куда положил все необходимые бумаги, а также ключи от всех дверей и кованых сундуков. Ненадолго, чувствуя потребность, он подошел к окну в железной оплетке. Перед ним был Брасо-Дэнто, едва подрагивающий под дождем редкими огнями. Все в этом городе казалось одновременно и родным, и чужим. Точно Филипп больше не хотел его видеть. Хотя не его ли трудами отстроилась добрая половина города? Да, Брасо-Дэнто был небольшим, места для расширения у него почти не было, но все здесь прошло через заботливые руки старого графа Тастемара. Именно он перенес стены далеко вперед, переделал рынок, выложил булыжниками всю мостовую, которая в давние времена знавала лишь грязь. Всякая улица была занесена в план, всякий дом обязан был быть чистым, ухоженным, а общественные здания говорили на сто голосов, вечно шумели — там вершилась жизнь города. Расположенные у западного подножия горы кобыльи конюшни на протяжении веков славились своими жеребятами. Как же поступит со всем этим новый хозяин, задумался Филипп. Сколь крепка окажется его рука, сколь выверена? Как воспримут все жители? Что-то ненадолго взбунтовалось внутри, но тут же умолкло, будучи придавленным тяжелой, изнуренной душой.

Проходя мимо запертых комнат, ныне пустых, старый граф на миг застыл. За окном продолжал стегать струями, точно плетками, дождь. Его жена Адерина. Их сын Теодд. Внуки Федерик и Теодор. Леонард. Йева. И Уильям. Филипп пережил их всех. Из-под одной двери пробивался слабый свет — видимо, раскрылась ставня. Графу вдруг захотелось зайти внутрь, и рука коснулась сумы, где лежали ключи. Однако он не решился. Конечно, присланные из Йефасы вампиры пообещали, что комнаты трогать не станут, якобы из почтения к бывшему хозяину замка. Но сказано это было таким тоном, что не оставалось сомнений: стоит хозяину замка смениться, как эти комнаты откроют в числе первых, чтобы продемонстрировать силу новой власти. Присланные вампиры, слуги Летэ фон де Форанцисса, уже уехали, но их присутствие все равно чувствовалось повсюду.

Спустившись, Филипп застал внизу прислугу: молчаливую, глядящую исподлобья. Перед дверями стоял и вытирал рукавом слезы Базил Натифуллус, то и дело утыкаясь в него, чтобы сокрыть свою слабость.

— Все подготовлено… милорд… — произнес он со всхлипом. — Отряд поджидает вас во дворе. Гонец послан вперед, чтобы повсюду вас обеспечили достойным ночлегом. К приезду нового… — управитель не выдержал и издал стон. — Для нового графа тоже все подготовили.

— Все уже предупреждены? — спросил граф.

— Да. И налоговый дом, и охранный.

— А наместники?

— Я лично отослал им письма.

Прислуга вокруг молчала и глядела в пол.

— Спасибо тебе, Него, за службу, — напоследок сказал граф. — И прощай…

По ошибке названное имя деда Базила Натифуллуса заставило постаревшего внука вспомнить, как провожали графа Тастемара в прошлый раз, в 2120 году, и сравнить, как провожают в этот. Граф обернулся на безразличную прислугу, которая стояла с тупым и равнодушным выражением лица. Большинство либо позабыли, что их господин — легендарный воин, либо родились позже. Еще раз оглядев всех присутствующих, а потом и верного Базила, заставшего падение рода Тастемара, во что никогда бы не поверил его дед, Филипп направился к выходу, где его поджидал капитан гвардии, увы, уже не из рода Мальгербов. Увидев, как графская рука лежит на суме, Базил перестал прятать слезы и расплакался еще горше. Он понимал, что в суме не одно, а два завещания и одно принадлежало Йеве, которую он до сих пор любил.

* * *

Спустя три недели

С наступлением темноты в Молчаливом замке зажглось множество огней. Праздник Сирриар — полторы тысячи лет клану — начался. До прежнего блеска были отполированы светильники, обернутые красной тканью, и теперь переливались в свете друг друга. Богатые гобелены обтягивали стены залов и коридоров; скамьи, еще пахнущие деревом, обрамляли алые ковровые дорожки. Всё вычистили — и Молчаливый замок снова напоминал человеческое жилище. Даже самые старые тени, заставшие еще Кровавую войну, прогнали прочь, чтобы не портили праздничный настрой.

По галереям шествовали вампиры. Звенел женский смех. Ему вторил мужской, наигранно живой и неестественный. Шелестели тяжелые парчовые одеяния красных, ярко-алых, багровых, приглушенно коричневых или черных цветов. Был и модный нынче шелковый пурпур, облегающий бледные тела. Мерцали драгоценные камни и золото. Приодели даже тех диких старейшин, кто обычно не носил ничего наряднее простой рубахи. Все в Молчаливом замке будто пыталось продемонстрировать, что он переживает не годы упадка, а годы подъема. В глаза гостям швыряли золотую пыль, но то была пыль, приобретенная за счет займа у Глеофского банка: из-за потерянных земель и власти хозяин клана больше не мог сам платить за такие празднества. Так что все гости делали вид, что восторгаются этим показным величием, преисполнены им и рады быть его частью, отчего даже их голоса звучали наигранно: слишком высоко или слишком низко. Порой смех затихал, будто его владелец раздумывал, приемлемо ли вообще смеяться, а потом продолжался, уже надрывнее и громче.

Щурясь от слишком яркого света, Филипп шагнул в зал. Ему позволили передать дар после праздника. Еще один широкий жест от главы Летэ фон де Форанцисса. Именно потому Филипп обвел зал мрачным взглядом мертвеца, с погребением которого решили повременить. Все вокруг ему напоминало похоронные корзины, куда клали погибших аристократов, одев их в шелка, нанизав на пальцы перстни, обложив золотыми украшениями, посудой, оружием и уздечками с драгоценными каменьями. Кто знает, может, это последнее свидетельство богатства — символ как раз-таки богатой смерти?

В центре располагались длинные столы, подставленные красноватому свету подвешенных под потолок больших канделябров, зажигаемых с помощью лестницы, то и дело перетаскиваемой туда-сюда. Пахло цветущим анисом и сухой лавандой. Их уложили на блюда, окропили человеческой кровью, дабы придать запахам изысканности и ублажить вампирский нюх. На столах были графины из золота, а также украшенные драгоценными камнями кубки для господ. В зале пировало больше двухсот вампиров: перешептывающихся, смеющихся и кокетничающих. Некоторые повернули головы, заметив графа, чтобы поприветствовать. Другие не обратили на него внимания. Только Амелотта де Моренн, чье лицо обрамляли большие рубиновые серьги, смерила его тяжелым взглядом, который все же затем дрогнул. Памятуя о подруге, герцогиня горестно вздохнула, однако с ее поджатых морщинистых губ в сторону Филиппа не слетело ни единого злого слова.

Вампиры разговаривали о немногом. Их занимали в основном собственные дела, а дела у них были уже не так велики, как раньше. Оглядываясь в поисках Горрона де Донталя, который еще не появился, Филипп присел туда, куда указал церемониймейстер, — посередине стола — и прислушался.

— У меня идет все прекрасно, — хвастался один, попивая из кубка кровь.

— Юг не трогает тебя⁈ — удивлялся другой.

— Совсем нет! Я заключил выгодный договор с несколькими приближенными к королевскому двору, — вампир блеснул клыками. Впрочем, получилось у него слишком наигранно. Хотя некоторых ему и удалось убедить в том, что у него все замечательно.

— Может, рано или поздно мы узнаем, кому они передали дары Джазелонна и Тирготта? — шепнул граф Мелинай, слыша этот разговор из-за своего стола.

— Ты еще на что-то надеешься, Мелинай? — спросил барон Теорат Черный. — Никто не вернет нам дары. А после того, что случилось с тобой, ты бы лучше о нашей безопасности подумал. Не ровен час — придут и за нами.

Красавица Асска на другом конце стола, услышав это, торопливо вскинула руку с наполненным рубиновой кровью кубком.

— Выпьем за великий клан! — прощебетала она. — Долговечности нашему клану и моим отцу и матери!

— За клан! — поддержали все.

Теорат промолчал и понимающе переглянулся со своим другом Шауни. Они так и не испили из кубков. В это время один из гостей, который расслышал ранее сказанные слова, вдруг поднялся и, подойдя, негромко обратился к Теорату:

— Прошу простить, а что произошло с графом Мелинаем?

— Бывшим графом, — уточнил Теорат.

— Давайте не будем об этом, — натянуто улыбнулся Мелинай, уже сожалея, что задал вопрос. — На празднике принято веселиться, а не обсуждать разного рода личные неприятности, которые никого не касаются.

— Так уж и не касаются. — И барон закончил: — Раз на меня так пристально смотрит наша прекрасная Асска, то придержу эту недавнюю историю при себе. Слишком она непраздничная. А вот, кстати, и главный любитель празднеств. Наш герой и спаситель.

И Теорат обратил свой непроницаемо-темный, как у коршуна, взор к показавшемуся из-за угла пышно разодетому Горрону де Донталю. Филипп тоже увидел его, поднялся из-за стола и пошел навстречу.

— Филипп! Кого я вижу, дружище? — улыбнулся Горрон графу.

Два родственника обнялись.

— Рад видеть вас, друг мой, — Филипп был серьезен и не поддался харизматичной улыбке герцога. — Вы, как всегда, одеты по моде: пурпур с золотом. И, как всегда, ваши глаза горят огнем молодости, как у юноши, который только вступает в жизнь.

— Я предпочитаю оставаться таким всегда. Это мой выбор, который будет со мной до конца! — Горрон рассмеялся. — А ты, как всегда, одет по старинке, в зеленое сукно. Ты ждал меня раньше? Прости, наш глава попросил меня съездить в Глеофию по его делам, которые он не доверяет даже своим вампирам, так что пришлось задержаться. Но я сделал все, чтобы прибыть сюда поскорее!

Как правильно подметил граф, Горрон был одет не по-северному, а, скорее, на южный манер. Он носил узкие шаровары, а сверху пурпурно-золотой табард из дорогого сукна. Свою голову он покрыл шапероном, накрученным по типу тюрбана. Обаятельно всем раскланявшись, дескать, от его появления праздник станет интереснее и жарче, Горрон де Донталь ненадолго покинул зал вместе с Филиппом.

Они отошли недалеко от зала и устроились в алькове, чтобы иметь возможность пообщаться без лишних ушей.

— Ну что, как тебе твой преемник? — спросил в нетерпении бывший герцог, как только присел на каменную скамью ниши.

— Нас не познакомили.

— Как⁈ — не поверил Горрон. — Ты даже не знаешь, кому передашь дар?

— Узнаю во время обряда, — граф нахмурился. — Но вы сами в письме упоминали о военачальнике Галлении. Это же он?

— О нет… Все понятно… — И Горрон со вздохом добавил: — Ты не представляешь, сколько сил я потратил, чтобы преемником выбрали именно его! Галлений был военачальником Сциуфского княжества с 2155 по 2193 год. Только его усилиями в эти земли долгое время не мог зайти враг. Но Галления оклеветали при дворе. Сам же князь и приказал ему пойти прочь, куда глаза глядят. Ну а теперь Сциуфское княжество горит и в скором времени будет подмято под Глеофскую империю… — И он заметил поучительным тоном: — У одних добродетелей одни недруги, правда?

— И где Галлений, в зале?

— Он не в зале, а в Аутерлоте-на-Лейсре. Я веду с ним переписку. Галлений не знает, чем заняться дальше: всю жизнь воевал.

— Погодите. Разве Летэ не принял прославленного военачальника?

— Нет! А знаешь почему? — Горрон развел руками. — Потому что в Галлении наш глава прежде всего усмотрел тебя!

— И даже не дал простой приют?

— Наотрез отказался! Я оплачиваю Галлению и кров, и кровь.

— Ему что, не нужен опытный военачальник? — глухо спросил граф.

— Прости меня, друг. Правда, я пытался… — шепнул Горрон, вслушиваясь в окружение. — Но для Летэ теперь куда важнее выказывание преданности, нежели подтверждение ее делами. Он убеждает всех и самого себя, что клан наберет былую мощь, но приближает к себе тех, кто ему в этом не помощник. Следующим Тастемара станет не опытный военачальник. И даже не управитель… Нет, им станет любящий поэзию виконт…

— Не надо! — прервал его Филипп. — Не называйте имени этого задолиза! Не хочу посрамить память своих предков тем, что пойду и придушу его на пиру, как собаку! Пусть увижу его внизу, в пещерах… Я буду ослаблен… — Его колотило в бешенстве. — Насколько же надо быть кретином, чтобы… передать аванпост Севера, где нужна твердая рука… И кому? Тому, кто все разрушит! За что мы воевали вместе с предками?

— Тише, Филипп!

— И ни единого следа Уильяма. Они терпят, как попирают их, как забирают тех, кого они приняли в свой клан на законных основаниях! С другой стороны — я рад! Рад, что не застану падения!

Горрон дернул Филиппа за рукав. Но тот уже и сам понял, что их могут услышать. Он схватился за свои седые космы, остывая, потому что прямо сейчас готов был сорваться со скамьи и кинуться в пировальный зал, чтобы лишить жизни того, кто собирался стать следующим графом Тастемара. Однако его держали оковы клятвы, данной клану, и он бился внутри самого себя, как лев в клетке, ранясь о прутья.

— Какой стыд и позор для моего рода… — сокрушался Филипп. Прикрыв глаза ладонью, он запрокинул голову.

— Ну ты хотя бы увиделся со своей дочерью? — печально поинтересовался Горрон.

— Нет. Она передала дар без меня, только заранее прислала письмо, да и оно пришло с опозданием. Попросила поддержать ее «преемника». Я не поддержал его, так как не имею прав, но оговаривать не стал… — Старый граф выдохнул, придя в себя, и достал послание. — А еще она просила передать вам письмо лично в руки.

— Она была прекрасной дочерью, друг, — сказал Горрон, принимая послание. — Сочетала в себе качества, которые имеет редкая женщина: мудрость, немногословие и преданность. Просто ее преданность обернулась против нее самой, когда в ее руки попал ребенок, который нуждался в ней больше, чем ты. По крайней мере, ей так могло казаться.

Герцог Донталь решил, что прочтет ее письмо позже. Скорее всего, Йева хотела поделиться воспоминаниями о том, что было между ними все те тридцать лет, когда они жили в одной спальне. Это касалось только их двоих. Хотя Горрон и предполагал, что она поблагодарит за поддержку, за то, что не позволял ей предаваться унынию, но женские письма порой способны удивлять. А приятно удивляться он всегда любил, поэтому такой подарок положил у сердца.

Старый граф не откликнулся.

— А что с Ройсом? — спросил герцог наконец, поглаживая письмо.

— Зашел ко мне перед пиром, — отчужденно ответил Филипп.

— И теплого общения не вышло, не так ли?

— Нам пора на пир.

— Ох эта родовая упертость! — Герцог достал письмо. — Хотя бы скажи, его хромота не твоя заслуга? Слухи, что это ты сделал его калекой, ходят повсюду. Я отказываюсь в них верить, но не было времени встретиться с тобой. То я в Глеофии прошу займ на ремонт башен после погрома их велисиалами, то в Солнечном Афше торгуюсь от лица нашего главы, то унимаю бунты в Йефасе, то опять скачу в Глеофию, чтобы взять займ уже на праздник. Моим желанием помочь клану пользуются, причем непрестанно. — И он едва слышно добавил: — У меня складывается впечатление, что мне нарочно не позволяют общаться с другими старейшинами, каждый раз отсылая как можно дальше.

— Это потому, что вы слишком хороши и пользуетесь почтением у всех старейшин. На вас не повлиял даже мой поступок. А Ройса я и пальцем не тронул… — сказал Филипп, потом увидел, как Горрон поднялся со скамьи. — Куда вы? Зал в другой стороне.

— Пропаду с пира ненадолго, — вампир помахал посланием. — Но мы с тобой непременно пообщаемся! Признаться, перенос твоего обряда был моей просьбой. Я беспокоился, что не успею к тебе, — его губы растянулись в печальной улыбке. Он действительно имел в совете вес. — А ты мой любимый и единственный брат, поэтому… Ты понимаешь все сам… Я не мог не проститься с тобой и попросил Летэ одарить тебя щедростью и передать дар позже. Так что встретимся уже за столом, на празднике, который правильнее назвать похоронами клана, и повеселимся от души, как принято нынче выражаться, «с пылом Фойреса»! Попомни мои слова!

И Горрон де Донталь поспешил прочь, чтобы наедине прочесть, что же написала ему Йева. Любопытство взяло над ним верх. Впрочем, как и всегда.

Филипп поглядел ему вслед. Вскоре он опять сидел за праздничным столом, пил густую рубиновую кровь с маслянистой пленкой и изредка бросал взгляды на сидящего неподалеку от него Ройса фон де Артеруса, преемника его дочери.

* * *

Тогда по тяжелому, волочащемуся шагу Филипп уже понял, кто явился. Слуга открыл дверь. За порогом стоял очень зрелый мужчина: с вьющимися черными волосами, не успевшими обелиться, с грубым крестьянским лицом, посередине которого заметно выделялся большой нос картошкой. Перекашиваясь на один бок из-за ноги, которую давным-давно потрепал вурдалак, Ройс поклонился. В его глазах читалось боязливое уважение, смешанное еще с чем-то, пока нераспознанным.

— Сир'Ес Филипп, — пробасил Ройс. — Приветствую!

— И тебе здравствуй.

После того как еще ребенком преемник Йевы едва не погиб от руки приехавшего графа, который был не рад его появлению, они встретились впервые. Не дождавшись приглашения, Ройс захромал внутрь. Филипп продолжал глядеть в камин, где огонь тянулся языками ввысь, облизывая поленья со всех сторон и отдавая холодным покоям толику своего тепла.

Не решаясь подойти ближе, Ройс замер посередине, между креслом и дверью, и спросил после недолгой заминки:

— Вы передали завещание моей матери? — похоже, он умел говорить лишь прямо.

— Если трясешься, что я подниму вопрос о лишении тебя дара, так знай: я слишком уважаю свою дочь. Даже несмотря на ее сомнительное решение… Завещание уже у нашего главы и внесено в журналы. Ты узаконен, — отрезал Филипп.

Не сказать, что Ройс был громадным, точно скала, однако некоторая массивная угловатость в его облике чувствовалась, и он подчеркивал это меховой оторочкой костюмов, тяжелыми перстнями и таким же тяжелым, мрачным взглядом из-под бровей. Говорил он, приподнимая полную верхнюю губу, будто скалясь. Кожа его, напротив, была болезненно-бледна, покрыта оспинами, как напоминание о его бывшей человеческой натуре. Хотя, надо сказать, Ройс фон де Артерус казался больше сыном лесов и демонов, нежели людей. Слишком часто он бывал среди вурдалаков, отчего, как ни пыталась мать привить ему манеры, вырос диковатым. Уж так он был похож на Райгара Хейм Вайра и Саббаса фон де Артеруса одновременно, что сердце Филиппа сжалось. Он вспомнил поверья, что дар сам выбирает, в ком жить. Выходит, дару его дочь оказалась неугодна? Не поэтому ли ее жизнь так скоро закончилась в угоду более подходящему наследнику? Получается, как бы он ни пытался спасти дочь, она прожила ровно столько, сколько живут вампиры, и даже чуть меньше того.

Старый граф продолжал сидеть в кресле, точно в спальне никого нет. Пальцы его покоились на подлокотниках. Огонь плясал в его синих глазах, отражался от ледяных зерцал. Ройс так и зыркал, прямо, в чем-то невежественно, позволял себе разглядывать того, кто чуть не убил его несколькими десятками лет ранее, пока наконец не процедил сквозь зубы: «Спасибо». В этом единственном слове прозвучал и отзвук благодарности, и враждебности. Ему не ответили. Только на миг граф Тастемара повернул голову и посмотрел на гостя с презрением, показывая, что тому здесь не рады.

После еще одного поклона — более грубого — Ройс захромал прочь.

Того, чего боялась Йева, не случилось. Оба вампира слишком любили ее, чтобы позволять себе нелицеприятные слова в сторону друг друга. Будучи женщиной, Йева смогла в последний раз если не примирить мужчин, так хотя бы воззвать к своей любви, чтобы она стала непреодолимой стеной для обоюдной ненависти. Впрочем, Филиппу отчасти уже все было безразлично. Скоро и он последует за своей дочерью.

* * *

Пир продолжался. Во главе самого длинного стола, в кресле, похожем на трон, восседал Летэ. Он был облачен в пурпурный шелковый костюм, подпоясанный ремнем с рубинами. Такими же большими рубинами бряцал его браслет на белой пухлой руке. На Летэ фон де Форанциссе не было короны, но первое слово, приходящее на ум, стоило взглянуть на выражение лица этого мужчины, — «король». Король вампиров… В порыве ожившей царственности, являя собой ее тысячелетнее воплощение, в шелках и золоте, он пил из кубка кровь и обводил всех величественным взором. На его расчерченном морщинами оплывшем лице впервые за долгое время проявилось радушие. В этом дне он видел символ своей многовековой власти. Пик могущества. Ему так казалось.

По приказу Летэ в зал внесли еще светильники, повесили их с помощью лестниц на шесты, стоящие вокруг столов, — и стало нестерпимо ярко. Так ярко, что многих ослепило сияние короля вампиров. А ведь все враги клана были повержены. После многолетних пыток погиб в подвалах Баммон Кровожадный, до этого долго скрывавшийся, но полученный в ходе обмена. Его дар перетек в молодого барона, сидящего ближе к краю стола и постоянно пьющего за здоровье господина, чтобы убедить его в своей искренней преданности.

Ближе всего к королю вампиров сидели те, кому довелось участвовать в Кровавой войне. Это были десять старейших: Пайтрис фон де Форанцисс, Горрон де Донталь, Амелотта де Моренн, Барден Тихий, Теорат Черный вместе с Шауни де Бекком, Марко, Ольстер Орхейс, Асска фон де Форанцисс, а также Гордий Яхт. Тем, кто родился позже — еще двенадцати, — выделили места подальше. На самом же краю сидели недавно перерожденные вампиры, которые получили бессмертие после обмена пленными, когда Летэ передали десять даров.

Кровь, точно хмель, развязала языки, и все заговорили громче: о политике, в которой старались не упоминать велисиалов, о соседях, об эгусовских шелках, в которые стали одеваться многие богатые дамы Срединных земель, и о сентопийских кружевах, мода на которые почти прошла. Красавица Асска, полюбившая сияющий шелк, улыбалась красными полными губами, напоминающими бутон розы, и они то и дело набухали чувственностью, стоило ей испить свежей крови. В гневе Филипп разглядывал голосящих молодых аристократов за дальним столом — среди них находился его преемник. Ольстер Орхейс рассказывал о своей жизни на пороге Юга, прикладываясь к кубку. Его взгляд был прикован к тому же столу, где находился его пятый преемник — Седрик. То и дело Ольстер дергал себя за рыжую бороду, по которой точно плясал огонь — до того она была яркой, — и хвалился качествами наследника. Распластавшись в кресле так, что из-за стола торчал один его двухцветный шаперон, а сапоги дотягивались до ног сидящих напротив, Горрон де Донталь со скукой глядел прямо перед собой, на деревянный край стола.

Негромкая музыка разливалась по залу вместе с запахами крови. Лютнист с любовью перебирал струны, склонившись над инструментом. Пир был спокойным. Даже слишком.

— Пятого сюда привез! И наконец-то живой, здоровый! Не задохлик! — перекрикивал всех Ольстер. — Седрик при мне с малых лет, повсюду помогал. Все умеет! И с конями заниматься, и мечом махать, и цифры складывать. Преданный! Наконец-то сдохну!

— Ты решил умереть в один день с Филиппом? — поднял бровь Теорат.

— Так совпало. Но почему бы и нет? — ответил Ольстер. — Я же отдал тебе все долги, Теорат?

— Отдал. Иначе бы мы по-другому разговаривали.

— Ну вот! Устал я, понимаешь? Это ты находишь страсть в своих договорах, циферках и товаре, в изымании земель за просрочки, а мне уже ничто не по душе. Так что завтра в полночь мы спустимся с Филиппом в пещеры, откуда выйдут новые старейшины. И уже они продолжат наши деяния!

Теорат дернул плечами, показывая, что ему все равно, что произойдет с этими двумя. Но потом все-таки поинтересовался:

— Решил сдаться?

— А чего б и нет? — Дернув себя за огненную бороду, Ольстер добавил: — Ты так говоришь, Теорат, будто и тебе невмоготу.

— Не отрицаю. — Теорат прикрыл веки.

— Справишься!

— Справлюсь, никуда не денусь… — с усмешкой опять согласился Теорат.

В разговор вмешался старший родственник Ольстера — ярл Барден Тихий.

— Этот плут, — ярл ткнул пальцем в Горрона и рыкнул, — обманул самих велисиалов! Я же говорил, он хитрее и проворнее самих чертей. Швырни его в воду связанным, он оттуда с рыбиной в клыках выпрыгнет. Вот и вытащил из них клятву, чем спас нас! Он показал нам воспоминания, как у него это получилось. Так что не ной, Теорат, и продолжай торговать.

— Только ты кое о чем забыл. Их клятва включала в себя неприкосновенность земель, но не обещала, что все прочие земли вокруг не станут принадлежать им.

— И что⁈ — не понял седобородый ярл.

— А то. Клятва не защищает ни от захвата соседних земель, ни от распространения знаний, как передать наше бессмертие. — Теорат поморщился от объяснения такой очевидности. — К нам запускают магов, сведущих в Хор'Афе и способных провести обряд. От тех, кто знает, что в тебе целое сокровище, уже не откупиться одним кошельком. Все слышали, что случилось с Мелинаем. Почему помалкиваете? На него напали посреди ночи. И не велисиал, а просто сосед, приютивший мага и пожелавший получить бессмертие. Мелиная упустил… Но земли прибрал к рукам как компенсацию… Что мешает поступить так со всеми нами?

— Это зависит от нас! — вмешался Горрон. Он показался из-за стола и поправил сдвинувшийся шаперон.

— Не все зависит от нас, — тон Теората стал несдержанным. — Засухи, неурожаи, болезни, поражающие скот, обвалы в шахтах, пожары, эти бунты, которые стали слишком часты. Все это их проделки. Пусть и осуществлено чужими руками. Знаешь почему? Потому что выманенная клятва была неполна и не имела детально прописанных пунктов. Этим они и пользуются. Велисиалы не успокоятся, пока не уничтожат нас, перешедших им дорогу.

— Мы справимся и с этим, Теорат.

Но барон опять вскинул брови:

— Как ты будешь справляться с непогодой или наличием соседей? Как запретишь магам перебираться на Север?

Все знали, что он испытывает неудобства. Многие его вложения потерпели крах, причем непонятно от чего. То засуха, то разбойничьи набеги, то последствия бунта, когда уже сами крестьяне переломали кузницу, — все то, о чем Теорат говорил, прохудило его некогда толстый кошель, наделало в нем бесчисленных дыр, которые он едва успел латать. А ведь буквально полвека назад этот похожий на коршуна барон был одним из богатейших дельцов Летардии.

— Кстати, Горрон, как поживают лавки, в которые ты вложился? — продолжил барон.

— Давайте выпьем! Еще раз! — вновь пропела прекрасная Асска, пытаясь отвлечь всех.

Но барон лишь махнул рукой, чтобы она не мешала вести беседу. Женщин он уважал ровно настолько, сколько они стоили, если их продать, — и ни дареном больше.

Глава клана уже глядел на него теряющим великодушие взглядом, сцепив пальцы под подбородком. Но пока не одергивал, выжидая.

— Я каждую монету не считаю, — парировал с благодушной улыбкой Горрон. — Запомни! Медяками перебирают лишь торговцы, но не благодетельные мужи, глядящие далеко вперед и определяющие судьбу мира. В нашем случае надобно думать совершенно об ином, о дне не завтрашнем, а о том, что случится через пятьдесят или сто лет.

— Потому твое королевство и пало! — точно плетью, хлестнул словом Теорат.

Горрон, кажется, не сообразил, что ответить на такой выпад.

— Из-за того что ты не считаешь монеты, мы и проиграли! — снова нагрубил Теорат Черный. — Что делать вольным слугам, вассалам и всем тем, кто находится рядом, прислуживая и оплачивая наши прихоти? Стоит им выйти из замка — они пропадают. Дети их пропадают. Клятва на них не распространяется, и они получают сполна за нас, о чем здесь тоже молчат. А они, между прочим, и есть основа нашего богатства, наша монета. Как долго они будут терпеть пляски под твою дудку? Что скажешь на это? А, герой?..

Вместо ответа Горрон выскользнул из кресла, откинул плащ и подошел к Асске. Склонившись, он изящным жестом настоящего придворного щеголя подал ей руку. «Позволите, Сир'Ес?» Глаза его светились пламенем множества свечей, а на губах притаилась загадочная улыбка. Девушка взглянула на своего отца и после одобрения поднялась.

Ее повели в центр зала.

— Эй, лютнист! — воскликнул Горрон. — Что ты играешь? Пришел сюда с похорон? Давай-ка «Танцы в Медовой долине»!

Зал наполнили веселые переливчатые звуки, и, соединив поднятые ладони правых рук, Горрон и Асска принялись отплясывать. Застучали каблуки. Поначалу чванливая Асска пыталась сохранить в движениях порядочность, подобающую ее годам. Но уже спустя пару минут ее шелковые юбки взметались ввысь так, что она, хохоча, как юная девица, то и дело одергивала их, пока рука Горрона сползала все ниже, остановившись наконец на тонкой талии. Придерживая девушку, точно колючую розу, осторожно, но с намерением обладать, он кружил ее по залу. Прическа Асски растрепалась, и выскочившая прядь налипла на лоб. Но и тут герцог уловил момент, чтобы поправить прядку, вложив в свое движение столько страсти, что все вокруг, в том числе и сама Асска, живо представили, чем бы эти танцы закончились, останься эти двое наедине.

— Ты гляди, как выплясывает! — пробасил Барден.

— А что ты хочешь, он же долгие годы жил при дворце, — хмыкнул в рыжую бороду Ольстер. Не выдержав, он хлопнул по столу, отчего тот едва не переломился. — Ах, инкуб похотливый! Тут сдохнуть быстрее охота, а кое-кто пляшет, как предвкушающий брачную ночь жених на своей свадьбе! Пойду, что ли, тоже поплясать напоследок⁈ — И он вскочил из кресла с такой прытью, что оно с шумом опрокинулось назад.

Постукивая себя по груди Ольстер вышел в центр и принялся в ритм кулаку ударять ногой об пол. Он раскинул руки в филонеллонском грубом танце, гулко расхохотался, да так, что заходила ходуном вся башня — от подвалов, где томились узники, до шпилей.

Следом за ним повставали со своих мест вампиры из свиты, а также граф Мелинай де Джамед Мор. Он пригласил баронессу Боно. Рыжие волосы баронессы, рожденной в Филонеллоне, но покинувшей его в детстве, вспыхнули костром в ослепительно-ярком свете, и ярл Барден по-старчески одобрительно улыбнулся, оглядывая их: такого цвета уже не сыскать нигде. Ему вспомнились его родное поселение и крепкотелая мать.

Чтобы стать частью клана, хромоногий Ройс фон де Артерус также поднялся и неуклюже подал руку девушке из свиты, побоявшись приглашать женщин-старейшин.

На стенах висело восемь огромных зеркал, специально купленных у мастеров аккурат к пиршеству. В них засверкало, отражаясь, все золото. Задвигались тела, сменяясь разными цветами нарядов, точно праздничный фейерверк. Впервые за много веков в замок проникло веселье. Никогда прежде здесь столько не хохотали. Яростно забились друг об друга кубки — даже те, кто остались сидеть, все равно преисполнились весельем. И центром всего был жизнерадостный Горрон де Донталь, который плясал так, как не спляшет ни один смертный, даже скажи ему, что это последний танец в его жизни. Улыбка не сходила с его лица, пока глаза поочередно горячо ласкали то Асску, то Ядвигу Боно, когда они с Мелинаем обменялись парой. Пол дрожал от ударов ног, как от землетрясения. Украшенный изумрудами кубок упал на пол — и кровь брызнула яркой краской на зеркало, расчертив кровавый узор. Горрон вдохнул крови. Его клыки сверкнули жемчугом. По лбу катился пот, но ежеминутно он лишь распалялся, отчего его ноги уже не могли остановить пляску, даже пожелай он этого. Расхохоталась хрипло Асска, вернувшись после трех перемен партнеров к герцогу. Тот вновь положил руку на ее талию, сжал, но лишь на миг. Рука его, как у умелого обольстителя, соскользнула, дабы лишь пообещать ответную страсть. Все-таки он чувствовал на себе недружелюбный взгляд главы клана.

— Откуда в нем столько сил? — бурчал ярл Барден.

Филиппа танцы не интересовали, поэтому он лишь отпил из кубка и улыбнулся:

— Это же Горрон де Донталь… Он будто вытягивает из людей не кровь, а их жизнелюбие, присовокупляя к своему.

— Черт! Плут! Подлец! Вот кто он! — недовольно отозвался ярл. Ему такая живость казалась недостойной долгих лет. Впрочем, небольшая зависть тут тоже присутствовала.

Кажется, хозяин замка, Летэ, не обрадовался тому, как все вокруг задышало жизнью. Его стылая царственность, выраженная и в великодушно-сдержанной улыбке, и во взгляде исподлобья, и в горе драгоценностей, тянущих его к полу, померкла по сравнению с кипучей энергией Горрона. Он напоминал обрюзгшего короля, вросшего своим толстым, неповоротливым телом в трон. Горрон же казался молодым завоевателем, который поведет за собой в неизведанные земли. Он раздавал всем вокруг открытые улыбки, взывающие к амбициям, в то время как улыбка Летэ заставляла приковаться к месту.

Хотя нашлись и те, кого не пронял такой задор. Теорат Черный сидел не шевелясь. Тонкими, длинными пальцами он потирал стенки кубка, порой опускал взгляд к вздрагивающей в нем крови, и лицо его пересекала слегка неприязненная улыбка, которая становилась еще более неприязненной, когда он поднимал взгляд на бывшего герцога.

В это время Филипп и ярл Барден беседовали.

— Преемник Ольстера поедет с вами в горы? — спросил Филипп, поглядывая на танцы.

— Куда он денется, — буркнул Барден. — Пусть только посмеет ринуться к чертову Югу, достану оттуда за бороду! Осточертело уже все! Слыхал, высшие оборотни спустились с гор южнее твоих земель? Сожгли Влесбург, Ленс, близлежащие поселения, пожрали весь люд так, что никого не нашли — одни угли! Если уж мир катится в пропасть, то почему я должен терпеть это в одиночку?

— Точно ли оборотни?

— Кому еще быть? А?

Граф нахмурился:

— Далековато они забрались от своих мест. Даже слишком… Причем миновали Солраг…

— Черт их знает… В этом мире происходит что-то дурное, Филипп, — продолжал ярл. — К западному побережью, дескать, приплыл левиафан. Откуда он, раз прошлого прибили? Вся морская торговля пошла на дно вместе с кораблями. Мало ли что случится? Говорю я Ольстеру не торопиться. Четырежды пробовал, так нечего на пятый лезть, если преемники хуже дерьма горного козла.

— В какой-то раз должно повезти. Даже нашему Ольстеру.

— Сам-то хоть видел своего преемника? — рыкнул Барден. — То конское дерьмо! Я б такому не доверил даже нести мой топор, зато он бы повеселил меня шутеечками и прибаутками. Говорят, стихи пишет!

Филипп покачал седой головой.

— Давай покажу! Бездарь твой преемник!

— Потом посмотрю, — дернул плечами граф и поджал губы.

— Да посмотри! Он как раз глядит в твою сторону. Сейчас подойдет!

— Потом…

— Да я тебе говорю… — рыкнул, побагровев, ярл. — Обернись! Вот он! Переминается с ноги на ногу. Боится тебя, видать.

— Чтоб тебя черти выдрали в амбаре, Барден! — тоже рявкнул граф. — Сказал, не буду! Или туговат на ухо?

Их голоса потонули в шуме танца.

— Чего, не интересно? — ухмыльнулся понимающе Барден. Он сразу остыл, как встретился с таким отпором.

— Нет. Меня выбора лишили — пусть за свой выбор сами и отвечают. С меня достаточно!

— Аргх, все с тобой ясно. Но если что, то вон там он, среди танцоров, в желто-черном наряде. Вон там! Хотел, видимо, подойти, да обосрался и попятился. Это мелкий виконт Йефасского княжества. Имени, черт возьми, не помню! Да и не стоит он того, чтобы это имя узнавать. Не повезло тебе, дружище…

— Что вам непонятного в моей просьбе? — отрезал Филипп.

Он все-таки заметил мелькнувший желто-черный рукав. Похоже, его преемник был большой любитель и знаток танцев, песен и прочих пустых занятий. Как некогда Леонард. От этого ему стало так противно и тошно, что он потянулся выпить крови, чтобы заглушить в ней боль, как в вине.

Промолчав, Барден лишь миролюбиво развел большими руками, дескать, постарается из почтения к другу больше не доставать его. Потом он принялся наблюдать за своим рыжеволосым родичем, который вовсю отплясывал с Ядвигой Боно. Они казались двумя языками пламени. Так граф и ярл сидели и смотрели.

Кровавым цветом горели светильники, прикрытые алой тканью. Снаружи бился в окна дождь, однако в зале было до того душно, что окна с внутренней стороны запотели. Многие старейшины разошлись так, что готовы были стоптать подошвы, лишь бы не лишиться того чувства жизни, которое охватило их от макушки до пят, передавшись от Горрона де Донталя. А у Горрона его все не убывало, хотя он щедро раздаривал себя. И вот он уже горящими глазами и умелыми касаниями довел Асску — эту ледяную деву — до искусанных ею губ, жаждущих встретиться с его губами.

* * *

Пир становился все жарче. Танцы обрели форму развязности, опошлились, и в воздухе сгустились запахи крови, трав и вспотевших тел. Все уже ясно понимали — пора прекращать. Тем более Летэ глядел с недовольством. Рыжебородый Ольстер и Ядвига так расплясались, что пришлось вмешаться мужу Ядвиги. В один момент, подбежав к столу, чтобы быстро прихлебнуть, Горрон мельком посмотрел на сидящих Теората и Шауни, которые за весь вечер не выпили ни капли. Перед ними стояли совершенно полные кубки.

Все пришли в себя, только когда на золотых блюдах внесли золотые кувшины с кровью девственниц и девственников. Поправляя прически, одергивая костюмы, вампиры, известные в миру своей выносливостью, буквально упали без сил на свои места — до того наплясались. В сторону Горрона де Донталя устремились одобрительные взгляды, ведь он пробудил во многих жизнь, раздув ее из крошечной тлеющей искры. Кто-то даже в восхищении захлопал. Откуда в этом старейшине столько энергии, что он играючи делится ею, как солнце своим теплом?

Пока все глядели на него, сам Горрон уже поднимал мерцающий каменьями кубок:

— За клан Сир'Eс! — произнес он громко и чисто. — За жизнь! За свет и тепло!

Все принялись чокаться кубками.

— За клан! — разулыбалась красавица Асска.

— Кхм, за клан… Гм-м, — добавил Летэ, недовольный, что все внимание приковано к Горрону. Он сидел сам не свой, не понимая, что за жар в нем поднялся, как в старой печи, которую давно не разжигали.

— А вы что не пьете? — поинтересовался Горрон у Теората и Шауни.

— Раз ты так просишь… — ответил Теорат. Он некоторое время всматривался в свой кубок, потом осушил его несколькими глотками. — За клан!

Между тем Шауни лишь сделал вид, что пьет.

— Пьем все! — рассмеялся Горрон и пошутил: — А кто не поддержит тост, тот пройдет обряд Гейонеша, чтобы мы узнали, какие темные мыслишки у него за душой!

Аристократия, конечно, поддержала его. Захлопали в ладоши вампиры, опустив кубки на стол и радуясь этому душному, но прекрасному вечеру.

— Пусть звон наших кубков докатится до самой Йефасы и все узнают, что в этом замке все пронизано жизнью! За будущее! — продолжал Горрон со страстью. — За будущее клана Сир'Eс, видевшего то, чего нет даже в летописях, и который увидит то, о чем никогда не напишут! Времена меняются, и нам до́лжно быть рекой, которая находит свой путь посреди вздымающихся холмов, по долинам гор, по яру, мимо городов, являя собой саму жизнь! За Сир'Eс!

По залу прокатился гул одобрения, откликнулся даже в коридорах и отдаленных башнях, а может, действительно долетел до самого города Йефасы.

В порыве чувств некоторые старейшины стукнулись кубками так, что кое у кого они даже вылетели из рук, заляпав наряды алым. Послышался радостный смех. Так же довольно рассмеявшись, Горрон некоторое время наблюдал эту картину, и на губах его играла улыбка победителя. Потом он посмотрел на Теората и обратился негромко:

— Говоришь, плясать не будут? Вот тебе мой ответ!

Барон не отозвался, только улыбнулся. Правда, его улыбка была непонятной.

Горрон же испил из кубка до дна. Густая кровь проскользнула по горлу, оставляя приятное, сладостное послевкусие. Это ощущение схоже с тем, как аристократия прокатывает на языке многовековые вина, смакуя и наслаждаясь букетом. Горрон произнес еще одну достойную этого вечера, исправленного его усилиями, речь, как со стороны столов свиты неожиданно донесся затрудненный вдох. То был даже не вдох, а попытка сделать его. Рука Седрика — пятого преемника Ольстера Орхейса — потянулась к горлу, он попытался выдавить нарастающий ком. Похватались за глотку и прочие вампиры, выпившие крови из золотых кувшинов.

Летэ понял, что в графины с кровью что-то добавили, и его злобный взгляд вперился в Горрона.

— Это ты, — глухо произнес глава. — Твоих рук дело, предатель! Я давно подозревал тебя!

— Я не предавал! — возразил Горрон. — Это не я!

Чтобы помочь преемнику, Ольстер с руганью подорвался, но сразу завалился вместе с креслом на пол. Следом за ним и остальные старейшины почувствовали, что их тела не подчиняются им. «Это яд… ксимен…» — прохрипел Горрон де Донталь. Раскрыв широко глаза, он посмотрел на невозмутимого Теората. «Но ты пил…» — только и сказал он в изумлении и мягко опустился в кресло за миг до того, как его окончательно сковало ядом. Его пальцы успели стащить простое кольцо с агатом и уронить. Оно разбилось об пол, сверкнув красным огоньком. Пролилась из кубков кровь, забрызгав все цветом смерти.

Никто из старейшин не успел ничего сделать. Они обмякли, скрестив взгляды на Теорате Черном.

Филипп фон де Тастемара, который пил немного, сделал шаг, два, и его ноги подкосились. Он навалился на спинку кресла, обняв ее двумя руками. К нему направился Шауни де Бекк. Филипп попытался сопротивляться, но пропустил удар в лицо и упал навзничь. Его схватили за седые волосы, запрокинули голову, и Шауни залил в глотку остатки крови из другого кубка.

Пока это происходило, в зал по громкому приказу Теората ввалилась бряцающая оружием воинственная прислуга. Свиту старейшин принялись убивать. Те, кто не погиб от яда, погиб от меча. Задыхающиеся стоны. Вопли. Потом предсмертные хрипы, когда сталь глубоко погружалась в тело, завершая начатое ядом. Не поддержавшим тост пришлось столкнуться с Шауни и Теоратом Черным, которые схватились за сабли. Чуть погодя поймали и повязали ослабшего Мелиная де Джамед Мора, который лишь пригубил крови и теперь пытался покинуть зал ползком. К тому моменту большинство пирующих уже устлали пол своими телами, как ковром.

— Ну что, наплясался, шут? — только и сказал Теорат обездвиженному Горрону. Больше он ничего не говорил, так как знал цену словам, всегда исчисляя их в сеттах и даренах и видя в этом свою силу и единственную причину того, что до сих пор жив и не лежит под столом проигравшим.

Расхаживая по залу, барон раздавал быстрые приказы: «Оповестите Йефасу. Уберите тела. Заковать старейшин! Делать все, как писали веномансеры!»

Кроваво-красные светильники были потушены, зал погрузился в приглушенную полутьму. Всех старейшин начали сносить в подвалы, к узникам. За окном усилился дождь, заливая стекла. Праздник Сирриар, ознаменовавший зарождение клана Сир'Eс, похоже, возвестил его кончину.

Глава 2 Прибытие Теух

Через день

Лил пренеприятный дождь. К закрытым воротам подъехало под два десятка фигур, замотанных в плащи. На лицах некоторых были маски. Иногда из-под плащей проглядывали расписанные узорами мантии, а из-под капюшонов — куфии, обвитые вокруг шеи шарфом.

Один из гостей спрыгнул с лошади, бряцнув дужкой сабли, и вперился злым взглядом в три башни, прорезающие низкие тучи своими шпилями, точно когтями.

Огромные кованые ворота распахнулись. Теорат Черный уже поджидал на лестнице донжона. От налетевшего порыва ветра плащ обхлестал его, высокого и тощего, как кнутами по бокам, а дождь омыл остроносое лицо. Напоминая хищную птицу, немного наклонив голову набок, барон уставился неморгающими черными глазами на всадников. Те подъехали и спешились. Их предводитель, ведущий коня под уздцы, был смуглолицым с теплыми, как янтарь, глазами, обрамленными пышными длинными ресницами, что выдавало в нем чистейшего южанина. А если учесть, что он был старейшиной, то можно было распознать в нем и бывшего человека. Поднявшись по стертым годами ступеням, он оглядел их с достоинством, будто твердя себе: «Вот я и взошел туда, куда столько лет стремился!»

— Пусть путь ваш будет освещен огнем Фойреса! — произнес незнакомец на рассиандском языке.

— И твой, — сухо ответил барон.

— А где Шауни?

— Следит за всем. Почему ты появился так поздно? Договаривались же на вчерашний день.

— В городе пристали ко мне, доставили к наместнику, — нехотя признался южанин. — Пришлось ткнуть им в морды бумагу, которую вы выписали на всякий случай. Но зачем вы об этом спрашиваете? Разве день что-нибудь решит? Вздор! До́лжно переживать не нам, а северянам, которые скоро сдохнут! Пропустите нас! Дождь!

Теорат коротко ответил:

— Проходи, Арушит. Располагайся.

Затем он пропустил гостя и его сопровождение, состоящее из охраны и веномансеров, чьими усилиями слуги были обучены, как надо добавить яда, как подать его к праздничному столу, как поступать после и как давать дополнительные дозы, дабы поддерживать старейшин в неподвижности.

Замок казался пустым. Его омывало прибивающим дождем. Сверкали молнии. Идущие за Арушитом, старейшиной с Юга, веномансеры вслушивались в дрожь стен и прокатывающееся эхо. А может, это сами стены вслушивались в их тихий, но скорый шаг смерти? На боках у веномансеров висели пухлые сумы.

Потом Арушит ушел в сторону, а веномансеры по его приказу спустились в подвалы, где их встретил Шауни де Бекк. Шауни провел их по лабиринту коридоров, черных как сама ночь. Они прошли мимо закупленных на Юге рабов, предназначенных для пира и теперь ждущих своей участи. Наконец, последние темницы. В коридоре тускло светила одна масляная лампа, подвешенная на крюк. На полу лежали захваченные старейшины. Их костюмы из шелка уже растеряли блеск, промокли и потемнели от крови, а самих старейшин сковали толстыми кандалами, и они, странно неподвижные, глядели таким же неподвижным взором куда-то вдаль и будто в никуда.

Таких помещений было шесть. В каждом по несколько вампиров. В первой темнице, куда сначала ввели веномансеров в масках, находились глава Летэ, Пайтрис, Горрон и еще пара старейшин.

— Давно давали яд? — спросил из-под маски самый высокий веномансер.

— Поутру, — ответил Шауни.

Неподалеку толкалась охрана. Старейшина и веномансеры общались на рассиандском языке, поэтому их больше никто не понимал.

— А точнее? — сухо спросил ученый.

— С рассветом.

— Дозу соблюдали? — поинтересовался другой веномансер, пониже.

— Дали больше. — И Шауни добавил: — Мы ждали вас еще вчера.

После такого ответа веномансеры принялись сосредоточенно осматривать узников, порой припадая к их шее, дабы понять, сколько в крови яда. Они достали из своих сумок по пузырьку и залили содержимое в глотки заключенных: кому больше, кому меньше. За ними наблюдали стражники и Шауни, беспристрастный взор которого останавливался по очереди то на веномансерах, чьи лица прятались за масками, то на уверенных движениях их рук, то на постукивании их ногтей по стеклу, отчего мутная кровь внутри сосудов колыхалась.

Опаивание ядами продолжалось, пока не перешли к последнему узилищу. Мешками на полу валялись четверо: Филипп фон де Тастемара, Барден Тихий, Ольстер Орхейс, а также Мелинай де Джамед Мор. От внесенной в темноту лампы на их застывших восковых чертах заплясали резкие тени, и всем представились закатившиеся глаза, расслабленные лбы и обмякшие слюнявые рты, как у умалишенных.

Мастера ядов склонились над каждым. Когда к Филиппу поднесли фонарь, его зрачки быстро сузились. Ему залили в рот содержимое большого пузырька. Шауни не разговаривал с прибывшими, только сложил руки на груди, чувствуя глубокое презрение к ним, смердящим лекарствами и болезнями. Эти запахи расползлись по всей темнице. Самым больным из всех казался высокий мастер ядов — он постоянно запускал платок под маску, видимо страдая повышенным слюноотделением.

— Вы все больны? — поинтересовался Шауни чуть погодя.

— Да, из-за последствий нашего жизненного выбора, — вампир заканчивал проверять последнего узника. — Ядов открывают все больше. Приходится привыкать ко всем ним, чего даже наши демонические тела не выдерживают.

Потом руки его часто задрожали, и он достал другой пузырек, испил из него.

— Это лекарство. Снимает конвульсии, — пояснил веномансер.

— И какие яды сделали тебя таким?

— В моем случае это был борькор, которым пользовались несколько десятков лет назад. Но он лишь следствие. Истинная причина кроется в таких ядах, как гордыня и отсутствие ума… Они незаметны для жертвы, так как действуют не сразу, что в итоге всегда приводит к смертельному исходу, тем более противоядия от них или не существует, или появляется слишком поздно для его применения. Ну а излечить меня не сможет ничто… Разве только бессмертие…

Когда он приподнял маску, чтобы вытереть рот, с его губы почти до земляного пола протянулась нить слюны.

Шауни брезгливо перекосило как от нее, так и от немытых за долгий путь косм вампира и покрытых корочкой губ, заметных из-под едва откинутой маски, что, однако, продолжала скрывать верхнюю часть лица. Увиденного оказалось достаточно, чтобы даже бессмертный не захотел иметь ничего общего с этим мерзким созданием. Болезни всегда отторгают и пугают — они противопоставлены самой жизни, стесняя ее и являясь гонцами смерти. Так что неудивительно, что веномансеров начинали презирать с первого взгляда даже здесь, на Севере, где о них мало наслышаны. На Севере веномансеры появлялись лишь во дворцах и были пока еще недавно освоенным оружием и щитом знати в борьбе за власть.

Шауни встал у выхода из помещения.

— Закончили? — спросил он брезгливо.

— Пока да. Но вечером нужно проверить еще раз. У каждого своя реакция на яд. Вот у этого уже глаза реагировали на свет, — заметил веномансер, показывая на Филиппа. — Если изволите, мы покинем подвалы. Нас ждет почтенный хозяин, чтобы мы представили отчет.

Шауни разрешил:

— Хорошо, идите вон.

Поклонившись, поскольку уже привыкли к такому отношению, веномансеры покинули тюрьму, чтобы вернуться сюда позже и проверить нерушимость ядовитых кандалов, которые держали гораздо лучше металлических или даже зачарованных. Шауни же остался внизу, расхаживая по коридору. Он следил за обстановкой.

* * *

В праздничном зале во главе стола — в кресле Летэ — сидел Теорат Черный. Он сложил пальцы в замок, подпер им подбородок и слушал. Между тем Арушит горячо рассказывал барону, как их задержали в городе из-за новых законов, требуя бумаги, как он пытался договориться за золото, но ему попался неподкупный командир стражи. Он не скупился на брань, жестикулировал. А после мягких южных диванов он так и не смог оценить неудобные кресла старейшин, которые показались ему даже жестче седла, поэтому расшагивал туда-сюда.

— Но я счастлив! — восклицал южанин. — И помыслить не мог, что попаду в эти стены и отомщу за весь Теух! Когда отец передал мне дар и вы написали о том, что до́лжно действовать, я, признаться, не верил в успех! Но мы здесь, в сердце клана!

Теорат не ответил, продолжал думать, сцепив руки.

— Как мы поступим дальше? Вы писали, что все организовали, — спрашивал Арушит.

— В первую очередь избавимся от Летэ и Пайтрис. Что с покупателями?

— С тремя из них я говорил перед самым отплытием. Они из элегиарских чиновников. Обещали прибыть через день посредством портальных магов, ради чего объединились. Четвертый прибудет с супругой и детьми, — говорил южанин. — Первые три покупают по одному дару — на себя. Четвертый, из рода Мо'Радша, желает наделить бессмертием не только себя, но и свою семью.

— Ты встречался даже с родом Мо'Радша? — слегка удивился барон.

— Один из них сам пожелал встретиться, каким-то образом выведав про меня, — признался Арушит. — Это Фаршитх, советник самого короля.

— Сколько даров он хочет?

— Восемь. Один для себя, один для отца, пятеро для отпрысков и один для жены.

— Он и на нее потратится? — вскинул брови барон.

— Представляете себе, да… — фыркнул Арушит. — Чтобы, заплатив кучу золота, потом слушать ее многовековое шипение на ухо. Думаю, его бессмертие вмиг станет проклятием, сродни джинновскому, когда они выворачивают желание наизнанку! Я понимаю, что Мо'Радша — богатейшее семейство. Но тратить золото себе во вред? — И он громко расхохотался, косясь на барона.

Теорат никак не отреагировал.

— Что с покупателями с восточного Юга? — только и спросил он.

— Прибудут, но когда — не знаю.

— А Запад? Где они?

— Удивлен, что их еще нет. Детхайцы и айрекковцы всегда слыли самыми жадными, как все землепашцы. Но с учетом, что из трех десятков покупателей некоторые, типа Авариэля Артиссимо из Детхая, будут добираться сюда верхом через Гаиврар, полыхающий войной, их путь может растянуться больше чем на месяц. А некоторые рискуют и не добраться. Как мы поступим тогда? Будем дожидаться их? Или поищем новых покупателей?

— Распродадим все за неделю-две, — качнул головой Теорат. — Задержка даже в неделю даст недругам время на подготовку. Если не успеем, то оставшихся старейшин либо отдадим дешевле, либо убьем. Действовать надо быстро, а уходить с золотом сразу после Больших торгов.

В зал вошел молодой управитель замка и поклонился. Он пугливо оглядывался, точно не понимая, как так получилось, что его же усилиями его клан, которому он служил, пал.

— Чего ты хочешь? — спросил барон.

— Я пришел сказать, что веномансеры спустились в темницы вместе с Сир'Ес… То есть с господином Бекком, чтобы проверить узников. Узники в порядке, если так, гм, можно выразиться… А еще прибывшие маги подтвердили, что наш замок стоит на источнике… — управитель прокашлялся. — Кхм, магии. Поэтому держать узников в заколдованных кандалах не выйдет, дескать, могут расколдоваться в любой момент.

— В остальном все в порядке?

— Без сомнений, я за всем слежу!

— Скажи, Жедрусзек, — вдруг спросил барон, — тебе понравилось, когда твоему отцу поломали сначала руку, а потом и всего его?

— Не понравилось, — замотал головой управитель. — Я все понимаю, господин…

— А когда твою мать и сестер отвели к Летэ, чтобы он их по очереди взял?

— Тоже нет… Но я…

— А когда месть велисиалов обрушилась на всех, кроме тех, кто ее вызвал? Понравилось платить по чужим долгам?

— Нет! — едва не крикнул управитель.

— Почему ты в сомнениях? — Барон сцепил пальцы у подбородка. — Веками твои предки служили клану. Вам твердили, что вы преследуете великую цель, кладя на алтарь свои жизни, что в этом смысл вашего существования. Но на деле вы были рабами, с которыми не считались. У тебя появилась возможность отомстить за своего убитого отца, за попранную честь сестер и матери, за годы унижения. И ты это сделал. А после того как мы продадим дары, ты получишь и золото, на которое свободно заживешь с семьей где угодно.

— Прекрати быть рабом, с тебя уже сняли кандалы. Барон говорит про это, — пояснил смуглолицый Арушит.

— Так и есть, — подтвердил барон.

— Я вас понимаю и… — Управитель вновь отвесил поклон. — Благодарю вас, почтенные. Благодарю за свободу! Я признателен вам.

— Прикажи принести два кубка, полных крови какой-нибудь прелестной девственницы. Остались ли такие в темницах? — приказал Арушит. — А впрочем, даже если нет, то найди. Мы с бароном отметим праздник Сирриар. За него надо выпить! И поторопись-ка!

Управитель спешно скрылся из зала.

— Раб в прошлом навсегда таковым и останется, даже сними с него цепи, — сказал Арушит.

— Сколько ты ему пообещал?

— Две тысячи золотых. Сеттов.

— Слишком много, — не согласился Теорат.

— Нет таких обещаний, которые нельзя было бы дать, правда? Но обещать — не значит платить.

Расхохотавшись, Арушит вслушался и всмотрелся, но в зале никого, кроме них, не было. Тогда он продолжил кружить вокруг стола, чем, судя по всему, раздражал Теората, который не любил беспорядок, включая и беспорядочное движение.

— На какую сумму ты договорился с веномансерами? — спросил барон.

— Пообещал десять тысяч золотых сеттов на пятерых. А шестой, Дарий, попросил бессмертия. Он слишком болен, чтобы довольствоваться золотом.

— И опять «пообещал».

— Что поделать… — южанин нахально улыбнулся. — Но без услуг веномансеров, не обучи они слуг, как все сделать, у нас бы ничего не получилось. Так что пришлось согласиться на их просьбы. Даже больше скажу! Благодаря помощи того же Дария я теперь невосприимчив ко всем известным ядам и умею определять их по запаху и вкусу, что очень полезно, когда залезаешь в нору к змеям, правда же? Но довольно об этом. Давайте поговорим о джиннах. Что вы с ними решили?

— Пока ничего, — отозвался барон.

— Как? Вы с ними не встречались? — не понял Арушит. С его смуглого лица слетела южная улыбка.

— Меня связывает клятва. Я не мог ни напрямую подкупить слуг, из-за чего все пришлось делать через тебя, ни встретиться с джиннами, ни добавить яд в кубки. Именно поэтому ты и был нужен как посредник. Именно поэтому я и связался с тобой, чтобы ты помог мне. Думаешь, я бы не сделал это самостоятельно?

— И что? Клятву так сложно нарушить? Вам, умелому дельцу?

— Она не так проста.

— Мне известно, что один из ваших нарушил ее, когда спалил карту джиннов!

— Нарушить можно. Но сокрыть нарушение — нет.

Арушит распалился и замер подле стола, воскликнув:

— Я проделал такой путь! Изучил язык, пересек весь Юг от Сатрий-Арая, договорился с покупателями, подкупил слуг. Все, чему вы меня научили, я повторил в точности, как надо. И даже лучше! Я сделал столько, сколько не делал никто и никогда даже из Теух! Я не ведал покоя последние десять лет, готовясь. А знаете, как я рисковал, заходя к покупателям и понимая, что они от жадности могут вынуть бессмертие прежде всего из меня, чтобы не приезжать сюда? От одного богатого чиновника в Бахро я бежал через окно с третьего этажа его особняка, когда он позвал охрану! Я сделал все, а теперь оказывается, что вы даже не договорились с джиннами? Как так⁈

— В клановой клятве кроется куда большая сложность, чем ты думаешь.

— Какая? Почему вы раньше об этом не сказали! Вы поставили под удар все наше дело! Меня! А если на нас нападут джинны, пока мы находимся в замке?

Но Теорат взглянул так, что Арушит сразу притих. А потом, взвешивая каждое слово, как привык, барон принялся объяснять сухим голосом:

— В 1213 году, после завершения Кровавой войны, клан Сир'Eс собрался в пещерах под замком, хотя самого замка, как и города, еще не было. Чтобы избежать новой войны и править Севером, решили принести клятву. Поначалу Летэ требовал одной, но большой клятвы — полного подчинения ему во всем. Это значило бы не условное равенство, а служение. А слугой, Арушит, быть не хочет никто. Все хотят власти и своих слуг. Конечно, никто не согласился, так что после долгих обсуждений были принесены другие клятвы, не столь притесняющие. Во-первых, мы не могли общаться с другими старейшинами, с которыми не связаны клятвой. Об этом сразу узнает Летэ. Согласно второй клятве, мы не могли общаться с остальными демонами или людьми, желающими зла нашему клану. В-третьих, глава нашего клана — наш сюзерен, способный отдавать нам приказы. В-четвертых, есть права памяти, скорби, передачи дара, в отношении которых приказы не действуют. В остальном требуется суд. Пятая клятва позволила нам убивать друг друга лишь по итогу этого суда, после чего пришлось придумать много дополнительных законов о наследовании даров, дележе земель и так далее.

Теорат продолжил:

— Клятва не позволяла общаться с Теух. Однако кое-что не учли… Перед войной некоторые из наших уже принесли клятвы твоему отцу Сигмунду, военачальнику Теух, чья кровь теперь течет и в тебе. Благодаря этому мы смогли обойти первую клятву и продолжить переписку, пусть и разделенные расстоянием. А поскольку вторая клятва не относилась к старейшинам, мы не попадали и под нее.

— Так вы связаны с моим отцом клятвой? — удивился Арушит.

— Да, об этом никто не знал. Мы с Шауни и Эннио даровали бы Теух победу. Правда, Эннио… Он… — Шауни качнул головой, показав чувства сквозь маску отрешенности. — Перед тем как мы должны были победить, он отказался от заговора и покинул нас. Он примкнул к северянам, решив, что они ему ближе и он умрет за них. Но нашей победы не случилось. Нас опередили. Мариэльд раньше предала Теух, чем мы Сир'Eс, и я успел лишь предупредить твоего отца о готовящемся нападении.

— Значит, это вы спасли его?

— Само собой. Но он уже не успевал помочь клану, — заметил Теорат. — Поражение было предрешено, и вместе с несколькими своими соратниками, вроде Баммона, твой отец покинул тот злополучный зал, где всех убили, и бежал на Юг. А когда Летэ получил в ходе обмена с джиннами соратников твоего отца — Баммона и еще нескольких старейшин, скрывающихся в Сатрий-Арайе, — нас с Шауни не раскрыли, потому что о нас и не знали. Но, имея возможность общаться с твоим отцом, я не мог связываться с велисиалами — мешала вторая клятва. Летэ сразу бы узнал о моем поступке.

— Почему вы не пошли к ним сейчас, когда Летэ уже в темнице?

— А зачем? — Теорат подпер висок длинным пальцем. — Велисиалы уже всё знают, ведь богатейшие люди и вампиры, которым ты предлагал купить дары, служат им. Велисиалы — крупнейшие игроки в игре, в которой мы все участвуем и делаем ставки, поэтому их невмешательство объясняется лишь тем, что их устраивает такой расклад. Мы с тобой не переходили им дорогу, так что они позволят нам уйти с золотом, когда мы разорвем клятву и продадим дары. Перво-наперво осушим Летэ, чтобы он не звучал в головах всех вокруг, и Пайтрис. Причем убить их нужно полностью, без передачи дара другому.

— Пайтрис — это его жена?

— Да, — барон едва прикрыл веки, подтверждая. — После этого я проведу торги.

— Но зачем убивать ее, если можно продать? — не понял Арушит, который был не рад потере еще одного дара на продажу.

— У Пайтрис особенный дар, отчего клятвы через ее кровь вышли крепкими, как канаты, а не как у меня с твоим отцом — тонкая нить. Благодаря ей Летэ правил Севером от своего лица и всегда знал, где находятся его соклановцы. Он не позволял Пайтрис умирать, потому что боялся, что при передаче дара клятвы пропадут.

— Что ж, тогда мы убьем и ее, и Летэ!

Вошедший в зал слуга принес на подносе два кубка. Арушит снял их и, присев на край стола, передал один барону.

Барона такая выходка явно не устроила, но он проявил недовольство лишь подрагиванием век, из-под которых почти обсидиановые, черные как ночь глаза пристально следили за тем, как его собеседник поднял руку с кубком к потолку.

— Давайте выпьем за прекрасный праздник Сир'Eс! — воскликнул Арушит. — За праздник, вернувший все на свои места. Клятва разорвется. Старейшины будут проданы, как кони на рынке. Замок займет какой-нибудь расторопный аристократ, а само имя клана сотрется из людской памяти! Выпьем! — И южанин посмотрел, как барон уставился на колыхающуюся поверхность напитка. — Там нет яда, не переживайте. Я учтивый сын своего… отца, поэтому почитаю и вас как его близкого друга! — он лукаво улыбнулся.

— Как скажешь, Арушит. За клан. За его падение, — по губам Теората на миг проскользнула улыбка, такая же неоднозначная, какая бывает у опытных торговцев, заключающих сделки.

Выпив из кубка, барон поставил его, опустевший, со стекающей по внешней стороне каплей крови, затем поднялся из кресла, закончив разговор. Тем более в этот момент из коридора показались веномансеры, которые поглядывали на бессмертных и ждали, пока их примут с отчетом. Заложив руки за спину, Теорат двинулся к выходу. Веномансеры отхлынули от него, точно змеи от неуязвимого к их яду опасного хищника, и барон уже почти пропал в полумраке замковых лабиринтов, когда его окликнул Арушит, который получил ответы не на все вопросы:

— Подождите! Стойте!

Барон обернулся.

— Хотел спросить еще кое-что, — южанин соскочил со стола и продолжил на Хор'Афе, чтобы его не поняли другие вампиры: — Так Мариэльд де Лилле Адан нашли? Что с ней стало после неудавшегося обмена на карту?

— Ее не нашли, — ответил барон.

Он двинулся дальше медленным шагом.

— А Юлиана де Лилле Адана? — снова спросил вслед Арушит.

Барон обернулся в раздражении, что его отвлекают по пустякам. Но южанин был непреклонен, настырно требовал ответа, не зная пределов приличия из-за своей молодости, жаждущей знать все и сразу.

— Тоже нет. Как и Генри, Юлиана прибрали к рукам велисиалы. Для чего конкретно, никому не известно. Но присутствия мозгов ни у первого, ни у второго, судя по всему, не требовалось. Оба были простыми, глупыми и неприспособленными к жизни юношами, которые не могли дать сдачи даже комару, не то что вампирам. Ты хотел отомстить и Юлиану, и Мариэльд за предательство Теух? Оставь намерения. Это из тех долгов, которые не вернуть, потому что они перешли к более крупным игрокам, нежели мы… Да и не стоит оно того… — Теорат пропал в коридорах бесшумной тенью, воплощающей в себе всех торговцев мира.

Почти сразу Арушит обратил взгляд на пустой кубок, капля крови с которого сползла и растеклась по дубовой поверхности. Затем всколыхнул напиток в своем кубке и, принюхавшись, допил до конца.

* * *

Веномансеров Арушит принял в своих покоях, некогда принадлежавших Мариэльд де Лилле Адан, когда та приезжала в замок. Обойдя покои из угла в угол, он провел пальцами по низким столикам, за которыми некогда сидели служанки, по обитому тканью креслу, будто еще хранившему тепло графини, хотя миновало много лет, раскрошил пару почерневших лепестков цветов, стоящих в вазе. Полы отдавали холодом. Эта мерзлая просторная роскошь ему, по-южному сухому, претила, хотя вместе с тем и гневила: он ощущал чуждость. Арушиту вспоминалось то, чего он не застал, но о чем прочел в письмах Теората — Кровавую войну. И без того разгоряченный жарким южным солнцем, выжигающим склоны гор до состояния кирпича, он распалялся еще сильнее, когда в его голове зарождались мысли, что клан Теух был бы велик, победив в войне. Поражение он полностью приписывал себе, принимая его с уязвленной гордостью. Так бы и думал Арушит, и сравнивал свой Юг с Севером, но один из веномансеров прокашлялся, чтобы привлечь внимание. Они стояли вшестером у порога покоев, придерживая сумки, где хранились их яды.

— Отчет… Да, отчет… — быстро произнес Арушит. — Дарий, останься и расскажи все один. А остальные спуститесь в темницы и проследите за детьми Гаара. От этого зависит наш с вами успех! Поторопитесь!

Длинноногий веномансер дождался, пока его помощники уйдут. И снял маску. Болезненно-бледная кожа, одутловатость, мешки под глазами и потускневший взгляд — все это признаки мастера, делающего яды, вдыхающего яды, а также пьющего яды, — в общем, имеющего с ними дело постоянно, что не может не сказаться на внешнем облике.

— Они почти помогли паразитам освободиться.

— Каким паразитам? — не понял Арушит.

— Их здесь называют даром, — уточнил веномансер.

— А-а-а, — протянул Арушит. — Так и что?

— Они давали им яда намного больше, чем требовалось. Паразит начал обретать подвижность, пробуждаясь. Приедь мы парой часов позже — весь замок бы уже залили кровью.

— Ты объяснил им, что они кретины?

— А толку объяснять? Вместо ксимена мы дали носителям зиалмон, но немного, дабы не довести до критического состояния, когда паразит решит, что ему угрожает опасность… Даже притворяйся кто из них, к зиалмону ни у кого нет невосприимчивости. Это стало спасением для ситуации.

— Во имя Фойреса, местные ни черта не способны сделать сами! — не выдержал смуглый южанин. — Болваны! Идиоты!

Веномансер не ответил, только склонил голову, отчего его лицо закрыли длинные черные волосы.

— Чего молчишь, а? — недовольно спросил Арушит.

— Местные не могли знать таких тонкостей обращения с ядами. Это же северяне. Чего от них требовать?

— Не могли. Все они не могли! Ни договориться с джиннами, ни разузнать о ядах, ни сказать вовремя. Неспособные! Но ладно, пусть так, аргх… Скоро клан Сир'Eс падет без шанса на возрождение из пепла. Делай, что нужно, Дарий. Я награжу тебя даром, или, как ты выражаешься, паразитом. Да? Паразитом? Ха! — Южанин белозубо улыбнулся, тут же сменив настроение на хорошее. — Столько людей и вампиров готовы обзавестись паразитом, да еще заплатят за него столько золота, что нам хватит на тысячу лет трат на наложниц, особняки, украшения и наряды. Но черт с ним, как его называют, если он дает то, чего не даст даже трон короля Элейгии.

Веномансер придержал мнение при себе, но мысленно отметил, что в следующий раз не будет называть дары паразитами.

— Иди и следи за остальными, — приказал Арушит. — В замке в подвалах опаснейшие твари, которых удержат лишь яды. Так что не отвлекайся!

Арушит остался наедине с собой. Выходит, его руками, его усилиями был побежден некогда великий клан Сир'Eс? Однако велик ли клан теперь? Поговаривают, он ослаб, как старый хищник, который жутко рычит из своего логова, пугая проходящих мимо. Однако стоило ступить внутрь, как выяснилось, что только рычать этот уставший, потрепанный и больной хищник и может. И вот Арушит занес над ним свой огненный меч, убил пещерного льва, обосновавшегося в логове и ждущего спокойной смерти после череды смертей, что сам принес окружающим. Разве не должна настичь этого льва кара? И Арушит стал ею, воплощением жаркого мстительного Юга, любящего богатство, власть и яды. Его полные губы растянулись в улыбке. Пришлось облизнуть их, чтобы убрать сухость. Он был молод — чуть больше сорока лет, хотя выглядел на двадцать из-за вечной молодости, — и считал, что удача принадлежит ему на правах завоевателя.

Глава 3 Игры смерти

Вереницы вампиров и людей, путь которых освещали два фонаря, в начале и конце колонны, проходили к замку под дождем. Высокие двери распахивались. Прибывших запускали, после чего замок становился черным, лишенным жизни, а затем спустя день-два — тяжело понять из-за ливня — вновь глотал очередных приезжих. С каждым глотком зажигались огнями несколько окон в башнях. И пришло время, когда почти весь замок засветился в ночи. Он трясся от раскатов грома, а молнии плясали в облаках свой безумный танец погибели.

В зал, где некогда проходило пиршество, внесли Летэ фон де Форанцисса, а также его супругу Пайтрис. Подобно поваленным с постамента мраморным скульптурам, они предстали лежащими на боку, неподвижными, с запыленными белыми лицами перед тремя десятками пар глаз.

Явившиеся на эту ярмарку бессмертия смотрели на них как на диковинку. За сдвинутыми в одну линию столами, протянутыми вдоль стены, сидели элегийцы, одетые в шаровары и украшенные символами Фойреса, детхайцы, чьи пальцы усеивали перстни дюжам, айрекковцы, мастрийцы, а также эгусовцы, звенящие монетами. Были и богатые северяне, но в меньшинстве. Не тягаться им с Югом размером кошелька. Все присутствующие почти касались друг друга плечами, сидя рядом. Никогда больше не произойдет такого, чтобы в одном месте собралось столько влиятельных чиновников, состоятельных купцов и хитрых банкиров из разных королевств одновременно. Это и Хозрад-Биш из Бахро, и Авариэль Артиссимо, наместник Детхая, разросшегося и пожравшего Ноэль, и Едигей Иддин, и несколько крупнейших плантаторов на Полях Благодати, и многие другие. Не хватало только Фаршитха Мо'Радши, советника короля Элейгии, а также Фаррина Мо'Радши. А ведь некоторые из присутствующих враждовали между собой. Но сейчас они об этом позабыли, потому что их интересовало только одно — бессмертие. Проживи Илла Ралмантон дольше, не стань он одной из жертв джинна, и кто знает, может, и он сейчас был бы среди этих облаченных в мантии господ? Может, и он глядел бы высокомерно, предвкушая глоток бессмертия?

Над Летэ склонился веномансер в маске, влил ему в рот противоядие и отодвинулся в привычную тень. Пайтрис не тронули. Время шло. Подражая высокомерию павших бессмертных, считая себя их более приспособленным продолжением, их преемниками, покупатели глядели, как к статуе возвращалась жизнь. Вот задвигались ее брови, потом разлепились губы, точно скульптор прошел скарпелем, пальцы зашевелились и поскребли по полу, но глава клана не произнес ни слова. С пошатыванием он привстал на четвереньки, обвел взором зал.

— У него язык отошел? — спросил Арушит у веномансеров.

Они лишь кивнули у колонн.

— Ну, скажи же свою гневную речь! — произнес тогда Арушит, стоящий у длинного стола и повернутый спиной к гостям. Глаза его горели ликованием. — Или сказать нечего, собака? А?

— Не мне зваться… зваться собакой… — с трудом ответил Летэ. — Это ты без рода, без племени, вышвырнут из истории… Никогда тебе не попасть в нее. Во веки веков. Ты даже не вышел из возраста простого вурдалака… Вурдалак, воющий, что он старейшина… — выдавил он. Глаза его были точно высеченными из гранита, и он прибивал к земле взглядом.

Южанин переборол оцепенение от этого взгляда, на миг поддавшись ему, и расхохотался на весь зал:

— Ага, кусается перед смертью!

— Просто сделай что до́лжно, — обратился к нему барон, стоя чуть в стороне. — Надо разорвать клятву и приступить к торгам. У нас не так много времени.

— Собака, значит? Да? — не обратил внимания Арушит. — Оттого ты постоянно посылал по всему свету соглядатаев, чтобы они искали нас? Что теперь? Ты получил Баммона, Дорфа и Аамонда, отчего мой отец утратил волю к жизни вместе с потерей своих соратников! Ты думал, я это оставлю⁈ И где теперь ты, а где Теух? Мы расхаживаем по твоему замку, ставшему нашим, пользуемся тем, что вы считали своим, а вас продадим, как товар на Рабском просторе. Ваше время ушло. Началось наше! Что скажешь напоследок?

Летэ, однако, повернулся к говорящему боком и обратил свой мраморный взгляд к барону:

— Будь ты проклят… Теорат… Связаться с таким…

— Со мной разговаривай, сволочь! — не вытерпел Арушит.

От злости он едва не бросился к центру зала, но барон придержал его. Стоящий в стороне Шауни от стыда прикрыл глаза рукой. По приглашенным опытнейшим интриганам, ибо золото и власть не даются просто так, тоже было заметно — и они различили несдержанность Арушита.

— Ты никто… — Летэ тяжело было говорить, но он вложил в эти слова столько ненависти, что перешептывающиеся гости притихли. — Никто! Никем и остаться тебе… А ты, Теорат, получишь свое… Сполна.

— Арушит, тебе не стоило давать ему противоядие, — произнес барон на Хор'Афе, чтобы его не понял никто из гостей.

— Мне лучше знать, что стоило делать, а что нет!

— Ты своими мальчишескими выходками позоришь и себя, и нас! — убеждал барон на Хор'Афе. — Прекращай и делай, что говорю! Убей Пайтрис и Летэ друг за другом, не сказав ни слова. Понял? Иначе приглашенные господа окончательно утвердятся во мнении, что с нами и особенно с тобой не стоит иметь дел. А потом я начну торги, и мы продадим несколько даров. Повторяю, тебе все ясно?

Арушит заскрипел зубами так, что услышали даже за столом. Потом он порывисто шагнул к Пайтрис, перед этим, однако, пнув Летэ с размаха. Гости разом переглянулись. Обозленный Арушит поднял Пайтрис, вцепился ей в глотку и принялся пить кровь. На глазах всех женщина стала высыхать, сохла и сохла, пока из ее груди вдруг не вырвался, как птица из клетки, последний вздох облегчения. Она рассыпалась в руках убийцы, который от неожиданности даже отпрянул. Ни костей, ни волос, ни ногтей. От нее, слишком древней для этого мира, не осталось ничего, кроме белоснежной пыли, как с разбитой мраморной скульптуры.

Теорат с Шауни вздрогнули. В отличие от друга, Теорат сдержал вскрик боли. Он склонил голову, отчего из его носа закапала на каменный пол черная и дурно пахнущая кровь.

В темницах происходило то же самое.

Старейшины исходили кровью. Охранявшие их веномансеры похватались за склянки с ядом, но через пару минут все пришло в норму.

По подвальным коридорам расползлись гнилостные запахи. Пахло кровью Пайтрис, которую она влила в вены других, чтобы ее муж стал королем вампиров. Правда, тогда ее муж был молодым душой, скакал на коне, рассекая врагов до пояса своим мечом, смеялся над болью и рычал, скалясь острейшими клыками. Он был зловещ, неистов, с пылающими ярким пламенем глазами и, главное, очень мстителен, отчего всякий, кто восставал против него, иссушался до смерти.

А теперь?

Теперь Летэ покачивался на четвереньках. Его регалии власти обратились пылью, а сам он буравил всех вокруг взглядом ненавидящего старика, уже, впрочем, позабывшего, зачем ему эта ненависть. Когда его схватили, подняли, он вспомнил о борьбе, но не из желания жить, а опять же… От застарелой слепой ненависти… Пожалуй, все эти века именно она и наполняла его жизненными соками. Вот его полные белые руки ухватили руки южанина, но тот приник к шее, прогрыз ее, как злой пес, добравшийся до противника. В конце концов, вскрикнув в последний раз, мстительно и зло, иссушенный Летэ погиб. Его отшвырнули. При ударе об пол мумия с оголенными клыками тотчас разлетелась клубами пыли. Ну а Арушит, стиснув челюсти, принялся топтать все, что осталось от двух статуй. Статуи были порушены. Эпоха старейшин, как называли себя бессмертные, завершилась. После этого южанин побрел прочь, пристыженный, чувствуя на спине перекрестье взглядов, а Теорат принялся вести торги с господами. Тем более как раз несколько бессмертных приволокли из темницы Бардена Тихого, Ольстера Орхейса, Мелиная де Джамед Мора, Филиппа фон де Тастемара, Марко и Ройса Хромоногого.

* * *

Чуть погодя один из четырех веномансеров, оставленных в зале, отыскал Арушита в его покоях.

— Почему ты покинул нас? — спросил мастер ядов.

— О, я не выдержал!

— Чего же?

— Слов Теората, — вспыхнул Арушит. — Да ты ведь не понял, что мне сказали на демоническом языке! Чтобы я не позорил ни себя, ни его и отправился прочь. У него никакой гордости! Теорат действует не как гордый носитель бессмертия, а как чертов торгаш. Только и думает, сколько монет получит и как отреагируют господа на наши поступки!

— Торговцем он и является, — негромко согласился веномансер. — Разве что бессмертным.

— Но не может же у него не быть желания отмщения после всего того, что вытерпел! Я думал, Теорат захочет убить надутую жабу своими руками, но он попросил меня.

Высокий веномансер лишь приподнял маску, чтобы промокнуть губы.

— Почему не отвечаешь?

— Я всего лишь твой слуга…

— Прекрати… Говори что думаешь! Ты со мной уже столько лет, Дарий, дружище, — губы южанина растянулись в льстивой улыбке. — Так расскажи, что не так в Теорате? Ты наблюдательный, всегда все подмечаешь.

— Ты сам назвал его торговцем.

— И что? — не понял Арушит.

— Ну, он… — помялся веномансер.

— Говори же, черт тебя подери! — не стерпел южанин.

— В первую очередь торговцам важна репутация. Ему еще союзничать с теми, кому он продаст бессмертие, поэтому неудивительно, что всю грязь скидывают на тебя. Это ты подкупил слуг. Ты — несдержанный вампир, с которым тяжело иметь дела. Ты топтал прах бессмертных. После такого немногие вспомнят, что слуги были подкуплены по научению Теората, что несдержанным назвал тебя публично Теорат и что прах истоптан лишь потому, что его хозяев предал сам Теорат. А с годами так и вовсе останется лишь твое имя.

— Ты прав! Во имя Фойреса, как же ты прав! И в самом деле, со стороны это выглядит именно так! Правда, когда мы были наедине… Он распинался передо мной о некой клятве, связывающей его с моим отцом, а значит, и со мной.

— А рассказывал ли о клятве твой отец? — голос веномансера стал вкрадчивее.

— Нет… — нахмурился Арушит.

— И почему он не сделал этого?

Глаза у южанина забегали, точно его застали врасплох, как чертенка, грызущего зерно в амбаре. Чуть погодя он с медовой улыбкой дал ответ, боязливо проговаривая каждое слово:

— Знаешь, в те годы, когда схватили Баммона и прочих, я был ребенком. Помню все обрывками. Под покровом тьмы мы бросили земли, где отец был местным владыкой, и под другими именами осели в предгорье Сатрий-Арая. А когда отец получил первое письмо от Теората, что его соратников забрали джинны, то стал сам не свой. Не читая, просил сжигать вторые и последующие письма. А я втихую читал… Из них я узнал о причинах бегства и о союзе с бароном, а также о том, что барон предлагает действовать. А мой старик почти выжил из ума, поэтому при передаче дара Гаара ничего не поведал — лишь кое-что попросил… — Арушит облизнул губы.

Вновь тишина. Веномансер вернул маску на лицо.

— Но ты же помнишь эту историю, Дарий? — сказал Арушит. — Ты слышал ее от меня.

— Помню, конечно. Последней просьбой твоего старика было вернуть клану Теух прежнюю славу, чем ты и занялся со рвением, — ответил мастер ядов. — Но я говорил о другом… Теорат тоже может быть осведомлен, что ты ничего не знаешь про клятвы…

— Погоди-ка… Ты про то, что его слова о клятве между мной и ним могут быть ложью? И, обмазав меня в грязи, использовав, он просто потом убьет меня? Но… Этого не может быть, Дарий, — засомневался Арушит. — После передачи дара я сам написал Теорату, и мы долго переписывались, прежде чем он предложил мне то, что предлагал и отцу. Он напоминал мне о величии клана Теух, о том, каким был Сигмунд в расцвете своих сил, как лилась в битвах кровь. Как после такого не отомстить Сир'Eс? Спустя несколько лет переписки барон предложил мне поучаствовать в подкупах и переговорах с покупателями. Несколько лет переписки… Подготовка… Чтобы обмануть?

— Для бессмертных несколько лет что миг, — сказал веномансер. — Ладно, вернемся в зал, где торги. Я буду надеяться, что ошибся. Однако прошу, не теряй бдительности. Почему так? Все просто. Я тоже торговец, только мой товар — яды, а вместо монет — бессмертие, которое я собираюсь получить, для чего у тебя все должно сложиться наилучшим образом. — Он опять запустил руку под маску, чтобы вытереть рот.

Из коридора донесся топот. В дверь неистово заколотили. Озадаченный Арушит отворил ее, и сразу несколько слуг с воплями передали требование Теората вернуться в зал.

— Что случилось? — встревожился Арушит.

— Убили! Один из господ мертв!

— Вас ждут! Требуют! — восклицали слуги.

— Поторопитесь, прошу! — не унимались они. — Господа погибли!

* * *

Когда Арушит покидал зал, там все напоминало рынок в преддверии открытия: вскоре покупатели пройдут между палатками, рассмотрят товар и примутся утверждать, что, дескать, он не стоит таких монет, а торговец будет умело расхваливать его. Но Теорат поступил по-другому. Господам еще разносили в графинах кровь и вино, а он уже выставил на продажу всего лишь шесть бессмертных и ни одним больше.

Дело в том, что прибыли не все покупатели. Зато прибыл гонец, оповестивший, что на пути в замок самый богатый человек Юга — советник самого короля Элейгии, Фаршитх Мо'Радша, племянник Дзабанайи Мо'Радши. С его сокровищами, о которых слагали легенды, он был способен скупить все дары, к тому же с ним прибудет и такое же богатое семейство, за годы преданности королю получившее все что угодно. Все, кроме вечной жизни. И день ото дня шанс, что Фаршитх сядет за этот стол, возрастал, поэтому покупатели переживали. Что будет с ними? Достанется ли им бессмертие? Стоило Теорату начать торги, и присутствующие в жадности принялись бороться друг с другом, перебивая ставки.

Первым покупателем, давшим баснословные тридцать тысяч золотых сеттов, стал правитель Бахро от лица короля. Никто не предложил больше, так что в обмен на сундуки с золотом и драгоценностями, заранее подготовленные, в зал внесли бессмертного Мелиная, пока в комнате неподалеку остались другие узники, в том числе Филипп.

Теорат выманил бессмертие из Мелиная. Приняв бессмертие в себя, правитель Бахро потерял сознание. Рабы бережно вынесли его в покои, а оставшиеся покупатели, увидев благополучный исход, тут же стали предлагать просто немыслимые суммы. Как обезумевшие, они выписывали бумаги на землю, чины, рабов, жен и своих детей. Добрались до пятидесяти тысяч золотых. Купили Амелотту де Моррен, которая последовала за Мелинаем. Следом купили и Инсо Кимского.

Однако Арушит зашел в зал, а купленный Барден Тихий не погиб. Обряд прервали, и ярла, с выпученными глазами, всего в крови, оттащили прочь. Торги прекратились. План Теората быстро обобрать господ до нитки порушился, а сам барон стоял со взглядом коршуна над трупом одного из господ, что и стало причиной остановки торгов. Труп лежал в луже собственной рвоты и крови, лицо его пожелтело и распухло.

Вдоль стен в отодвинутых от стола креслах сидели другие участники торгов в окружении охраны и прислуги. Еще двум господам поплохело, и вокруг них вились веномансеры, отпаивая противоядиями.

— Что такое? — воскликнул Арушит. — Что произошло⁈

— Вы пытались отравить нас, чтобы присвоить наши богатства! — истерил один из господ.

— Я слишком ценю свою репутацию, чтобы действовать так низко, — прервал его барон, затем обратился ко всем: — Почтенные и достопочтенные, торги откладываются! Мы продолжим завтра, а пока разойдитесь по покоям, чтобы я мог заняться расследованием. Прошу отнестись к этому с пониманием!

Один из веномансеров попробовал крови мертвеца, поднялся с колен и сказал:

— Желтый орех… Точно он… Тут не только по вкусу крови понятно, но и рвота, и лицо желтоватого цвета.

— Откуда здесь взяться яду⁈ — вопил в ярости Арушит.

Впрочем, все было ясно и так. И без того не терпящие друг друга господа уже переглядывались. Уж не хочет ли кто посчитаться с недругом, пока есть возможность? Уж не игры ли это Теората, решившего, что он справится и без южанина? Уж не игры ли это самого южанина, который не доверял барону? А может, они объединились против господ, чтобы присвоить их сундуки с золотом?

Торги прекратились.

* * *

Под вечер Теорат и Арушит сидели в Малом зале перед камином. Арушит в открытую прожигал барона огненным взглядом, пока тот размышлял, прикрыв веки, и посматривал в огонь.

— Ну так что? — не выдержал южанин.

— Не мешай, — медленно произнес барон. — Я думаю…

— Что тут думать-то? То, что это желтый орех, подтвердили все веномансеры. Орех достаточно легко пронести, он почти не пахнет и безопасен, пока не раскрошить скорлупу. Им мог воспользоваться даже слуга! Причем не наш, а принадлежащий покупателям, — проговорил Арушит. — У нас в замке собрались отъявленные лжецы, убийцы и предатели. Искать бесполезно!

— Если это повторится, у нас возникнут проблемы.

— Зачем этому повторяться? Или вы думаете, что это я⁈ — зашипел Арушит. — Вы сами знаете, Теорат, для меня наше дело превыше всего! И что моими действиями всегда руководила месть клану Сир'Eс, которую я привожу в исполнение. Я помню, каким стал мой старик, когда…

— Умолкни, — перебил барон, поморщившись, и отвернулся.

— Я клянусь вам, что это не…

— Довольно! Я знаю, это не ты.

— Тогда почему это может повториться? — не понимал Арушит, негодуя.

— Может и не повториться, но подготовиться следует. Пусть господа пользуются только своими веномансерами, а не твоими. Пусть люди на грядущих торгах ничего не пьют и не едят, а являются уже сытыми. Все должно проходить через руки их слуг и рабов. Только так… Скажи об этом управителю.

— Может, предложить им участвовать в торгах через посыльных, чтобы они, например, отправляли рабов со ставками к вам? Так безопаснее.

— Так ты все испортишь. Рынок — это воплощение жадности, Арушит. А там, где жадность, есть и страх потери. Поэтому я собираю их вместе, чтобы они видели лица друг друга, представляли, как кому-то достанется бессмертие, а кому-то нет, — сказал Теорат и навалился на бок в кресле в раздумьях. — То, что произошло сегодня, может сыграть нам на руку. К завтрашним торгам господа подготовятся и озвучат куда большие суммы, а те, кому не хватает золота, отправят посыльных в Йефасу.

— А что там?

— Отделение банкирского дома Инсо Кимского.

— Это один из бессмертных, которого мы продали?

— Да, так и есть.

— Что с того, что они отправят посыльных туда, если Инсо уже убит!

— Я — второй хозяин его банка, — умей Теорат улыбаться, он бы сделал это. — Все уже подготовлено. Господа возьмут займы у меня, чтобы потратить их у нас же. Возьмут под большие проценты, потому что жадность вынудит их.

Потрясенный Арушит остыл, понимая, насколько досконально барон все продумал. С ним говорили холодно, так холодно, что к южанину закрались сомнения: не может ли все же Теорат быть замешан в отравлении на торгах? Не он ли сделал это, чтобы повысить ставки? Или это что-то другое?

— Может, это наемные гильдии? — осторожно предположил южанин. — О торгах должны были узнать.

— Не думаю.

— А Раум? Она повсюду, — поднял глаза Арушит.

— С ней что-то случилось.

— Как это? Вы имели с ней дела?

— Приходилось пару раз. Но в последнее время связные этой гильдии пропали отовсюду. А Раум, пожалуй, единственная способна добраться до нас сквозь всех наших слуг — она, и правда, вездесуща и опасна. Если это не гильдии и не господа, то остаются только наши. Прислуга, охрана, веномансеры… Ты прибыл с шестью веномансерами и двумя десятками охраны и прислуги.

— И они все мне преданы!

— Их преданность держится на твоих обещаниях, — увидев, что его хотят перебить, барон вскинул руку. — Даже если ты пообещал веномансерам много золота, кто-то мог пообещать еще больше. Проверь каждого — от слуг до веномансеров. Заставь их испить Гейонеш, о котором я тебе писал.

— Вы бы лучше занялись своей прислугой! — воспротивился Арушит. — Вы, барон, умны и хитры, но это не значит, что предатель не у вас! И я уже проверял их всех Гейонешем!

— Неужели всех? Каждого?

— Да! — Арушит замялся, но потом еще раз ответил утвердительно: — Всех до единого! Я подготовился к приезду в замок!

Теорат лишь кивнул, переплетя длинные пальцы и прищурившись на огонь в камине. «Выбрали для отравления желтый орех, который не пахнет, — размышлял он. — Графины проходили через несколько веномансеров, которые проверяли их. Но и после этого графины разносила прислуга, которая могла успеть подсыпать яд. Однако зачем? Сомневаюсь, что господ пытались отравить враги за пределами замка, потому что этот замок слишком отдален. Господа же, чтобы травить друг друга, вполне знакомы. Скорее всего, замешана прислуга, потому что графины были одинаковыми и веномансеры проверяли их, не зная, какой куда попадет. Значит, надо проверить Гейонешем прислугу, которая накрывала столы. А еще надо поспешить с вытаскиванием воспоминаний из Горрона де Донталя. Он знал намного больше, чем показывал. Нельзя упустить такой шанс».

* * *

Следующим днем, когда вызванная из-за отравления шумиха спала, господа вновь собрались внизу. Кубков больше никто не касался. Да и не стояло их на столах, совсем пустых. Личные веномансеры вместе с охраной повсюду слонялись, вынюхивали, и за каждым из них следило трое других, а за этими тремя — девятеро. Стоило бы сказать, что бесконечный дождь у приглашенных гостей, запертых в замке из-за своей жадности, теперь вызывал раздражение. Окна дрожали от ударов грома в небесах.

Перед тем как зайти в зал, Теорат обратился к Шауни:

— Ты вытащил воспоминания из этого плясуна?

— Не получается, — шепнул тот.

— Пока придержим его… — Теорат поморщился. — Только это его и спасает. Веномансеров Арушита привлек?

— Да. Все равно слоняются по темнице. Всю ночь они опаивали Горрона разными составами Гейонеша, а я пил его кровь. Бесполезно. Его память как лоскутное одеяло.

— Пробуй еще! — приказал барон. — Он скинул с пальца кольцо, когда понял, что отравлен. Мой маг осмотрел кольцо — оно пропитано магией.

— Маг мог ошибиться, — ответил седовласый Шауни.

— Нет, я показал это кольцо еще трем господским магам. Они в один голос подтвердили, что оно непохоже на обереги из Байвы. В нем сильная магия, устойчивая к рассеиванию. Даже заинтересовались им, — Теорат положил руку на поясную суму, где лежало украшение с разбитым камнем. — Горрон не так прост, каким хотел казаться. Он вел двойную игру, если не тройную, я давно раскусил его. Но какую именно? Пробуй еще, пока я передам дар Бардена и продам остальные девять.

В зале раздались крики.

Точно слетевшая с ветки хищная птица, Теорат быстро проник в зал, взмахнув плащом, и увидел, как одному из слуг, который прижался к стене и дрожал, пока на него все глядели, подурнело. Почуявшие яд веномансеры уже водили носами. Слугу схватили под руки и посадили в кресло. Задыхающийся от борькора, уже устаревшего и немодного, он был вынесен из зала, за пределами которого и погиб. «Нам желают смерти!» — послышался голос одного чиновника. Ему завторили другие. Теорат попытался было вновь всех успокоить, но даже ему это не удалось.

— Что творится в вашем замке? — кричал один из покупателей.

— От умершего разит борькором, — утверждал веномансер.

— Слуга должен был кого-то отравить? — переживали гости.

— Вероятно, — сомневались веномансеры, почесывая носы. — Но борькор по запаху знают все веномансеры, и слуга бы никак не пробрался мимо нас незамеченным.

В зале появился запыхавшийся управитель.

— Явился достопочтенный Фаршитх с семьей! Достопочтенный из Элейгии!

К замку прибыло столько всадников и арб, что количеством они напоминали малое войско. В двух десятках больших кованых сундуков, скрепленных магическими цепями, таилось золото, и каждую арбу тащили шесть лошадей. Шум колес и голоса просочились сквозь толстые замковые стены и почти долетели до зала, где все собрались.

— Закончите торги! — возопил один из гостей, опасаясь не успеть получить свое после того, как Фаршитх сядет за одним с ним столом.

— Десять даров! — гневно требовал другой, чиновник из Полей Благодати. — Остальные продавайте как хотите! Держите свое слово!

— Прошу простить, но мне нужно встретить гостей. Мы соберемся в этом зале завтра, почтенные и достопочтенные, — непоколебимо отказал Теорат Черный. Впрочем, его тон был обманчив, потому что леность из его движений пропала.

— Вы издеваетесь⁈ Вы знаете, кто мы?

— Я заплатил вам за дар Гаара! — возмутился покупатель. — Вы до сих пор не передали его мне! Сколько можно? Передайте его!

— Потом. Все потом!

И, развернувшись, отчего плащ подлетел, Теорат устремился к входу в главный донжон, на ступень которого уже сходили из паланкинов господа в шелковых туфлях, украшенных рубинами и гагатами. Шауни с Арушитом кое-как уняли господ, и все разошлись по покоям уже даже не в раздражении, а с неприкрытой злобой.

* * *

Поздним вечером Теорат был в своих покоях. Его внимания теперь требовало не только происшествие с отравлением, которое сгустило атмосферу недоверия до предчувствия возможной резни, но и сами господа. Пожалуй, господа теперь становились даже опаснее узников в темницах, которые, освободившись, способны убить все живое голыми руками. И лишь благодаря Теорату ситуацию удавалось держать под контролем. Но лишь пока. Однако вокруг его рта залегли морщины. Казалось, что он уснул: веки его были прикрыты, едва дрожали, как в дремоте, но почесывающий подбородок длинный палец показывал, что владелец пребывает скорее в глубоких раздумиях.

— И опять никаких следов, — заметил барон.

— Арушит говорил, что проверял своих дважды, — подтвердил Шауни.

Теорат молчал. Глаза его блеснули.

— А не джинны ли это? — предположил Шауни.

— Нет, не они. Яды не их оружие. Причем в последнем случае ядом воспользовались чрезвычайно неопытно.

— В любом случае нам надо разобраться с этим. Господа злятся! А тот, кому ты продал бессмертие, требует его немедля и уже трижды присылал гонца. Он представитель аристократии из Нор'Мастри, с ним бы поаккуратнее. Почему отказываешь ему? — Шауни взял в руку кубок с кровью, что ему принесли. Поднеся его ко рту, он ненадолго замер и не стал пить. Все боялись ядов.

— Сначала золото — потом товар. Золото он пока лишь пообещал, да я его не увидел. Сделка может не состояться, если я передумаю.

— Уж не думаешь ли ты продать все дары Мо'Радши?

— Не все, но бо́льшую часть. Я предполагал, что в торги вмешаются богатейшие и влиятельнейшие люди, но, остерегаясь их, назначил торги на Севере, а не Юге, в отдаленном замке. Раз Фаршитх сам нашел Арушита и лично прибыл сюда с уже подготовленным золотом, это значит одно: он настроен расплатиться монетой. А я настроен обсудить с ним то, что интересует меня больше монет: защиту после торгов. Арушит юн и неопытен, раз думает, что гора богатств убережет его. Но мы с тобой поступим умнее.

Теорат умолк, призадумавшись. Привыкший к этому Шауни пригубил крови, правда всматриваясь в кубок так, будто оттуда может выпрыгнуть нечто.

— И все-таки кто отравил господ? — проговорил Шауни вслух. — Арушит? По-южному импульсивен, несдержан, мстителен.

— Это не он, — откинул вариант Теорат, махнув рукой.

— Только не говори, что ты ему веришь…

— Я верю его натуре. А она насквозь лжива и труслива. Он заинтересован в нашем общем деле даже больше нас. Чинить препятствия не станет.

Шауни воззрился в непонимании:

— О чем ты?

— Ты так и не понял насчет Арушита? — И Теорат пояснил: — Он не наследник Сигмунда. Об Арушите ни разу не писали в письмах, зато было упоминание о некоем мальчишке-слуге с таким же именем. К тому же Сигмунд в последние годы много молился и не хотел возвращаться к прошлому. Он точно не стал бы настраивать сына, будь тот у него, на исправление ошибок прошлого, которое не вернуть. Слишком он пытался забыть всё.

— Хочешь сказать, что Арушит силой забрал бессмертие старика? С помощью магов?

— Само собой, — сказал барон. — У меня порой появляются сомнения в присутствии у тебя ума, Шауни. Арушит — вор, который переживает, что его разоблачат, поэтому и кричит так громко о чести Теух, о былой славе. Ему плевать на нее! Думаю, он вычитал про Кровавую войну в моей старой переписке с Сигмундом, а потом и в письмах от меня, но большего не знает. Так что Арушит никого не травил, он хочет побыстрее исчезнуть отсюда, получив богатства.

— И ты не накажешь его? — мягко возразил Шауни, которому южанин был не по душе.

— Нет. Он выполняет свои условия сделки, я — свои. Разорвать нашу с ним клятву не так трудно, но у меня есть честь торговца.

Покои погрузились в тишину. Задумавшийся Шауни накручивал седые пряди на палец и кусал губы.

— Но если не Арушит, то кто? — спросил он чуть погодя, смирившись с решением друга. В общем, как и всегда. — Кто так все подготовил, чтобы кувшин с ядом попал к нужному гостю? Кто и, главное, зачем отравил слугу, если все веномансеры сразу повели носами? На что рассчитывал отравитель? Что слуга успеет пожать руку нужному человеку или вампиру?

— Или, наоборот, не успеет… — открыл глаза Теорат, пробудившись от ленивых раздумий. Потом он осмотрелся. — Артефакты от подслушивания не утратили силы?

— Я проверял, руны еще сияют, — ответил Шауни. — Ты что-то надумал?

— А был ли вообще нужный господин? — резко спросил барон. — Должен ли был слуга коснуться кого-либо? Или его просто отравили, чтобы поднять шум? Да и кувшины расставляли беспорядочно — подгадать, куда поставят отравленный, невозможно.

— А-а-а, — протянул Шауни. — Ты хочешь сказать, что цели для отравления не было? Целью было потянуть время? Ты про это?

— Так и есть! Не иначе!

Теорат выскользнул из кресла, заходил по покоям.

— Нужно достать из Горрона его память. Это может быть связано с ним. Займись этим прямо сейчас, даю время до следующего вечера! Пошевелись! А я к Фаршитху!

В дверь постучали. За порогом стоял курчавый мальчик — раб достопочтенного Фаршитха Мо'Радши. Он сообщил на рассиандском языке, что его хозяин желает видеть барона у себя в покоях.

Подтвердив, что скоро придет, Теорат прикрыл дверь и обернулся к своему другу:

— События происходят в соответствии с моим замыслом. Сам Фаршитх захотел договориться с нами. Мы покончим со всем этим в ближайший день-два, и бо́льшая часть даров будет передана советнику, который увезет их на Юг. Малую часть я продам на торгах. Сир'Eс погибнет окончательно, как и пристало старому слепому зверю, неспособному видеть новый мир и жить по новым законам. А мы с тобой, мой дорогой друг, перестанем нести его на своих плечах и отправимся дальше налегке, без отягчающего груза.

* * *

Настоящим торговцам привычно оценивать не только товар на своих складах, но и, казалось бы, такие неосязаемые вещи, как дружбу, долг и честь. Таков их принцип — повсюду искать выгоду. Они согласны зваться другом, если дружба им полезна. Они исполняют свой долг, пока получают за это власть и золото. Они заботятся о своей чести как о том, что повышает их собственную ценность в глазах других и позволяет заключать успешные сделки. Но все это лишь до поры, пока не получится продать что-либо из вышеперечисленного таким образом, чтобы чаша весов с монетами опустилась до самой земли.

Торговцы, пожалуй, очень понятны и предсказуемы для таких же торговцев.

Однако даже советник Фаршитх, многое повидавший на своем веку, поразился, с каким безразличием торговался с ним Теорат Черный — будто речь шла не о бывших соратниках, а о простом товаре на прилавке.

Для самих же старейшин, скованных в темницах ядами, Теорат оказался даже страшнее Барши Безумного, страшнее всех врагов, вместе взятых. Остается только гадать, что они испытывали, дожидаясь конца. Им не дали ни шанса спастись. Будь на них магические кандалы — и тогда был бы малый, но шанс, что заклинание спадет, из-за чего такими кандалами перестали пользоваться с десяток лет назад. Тем более Молчаливый замок стоял на источниках Неги, о чем и сообщили приехавшие маги. Но вампиров держали оковы ядов. С неподвижными лицами, закатив глаза, распахнув рты, они, вероятно, бесновались внутри, горели, как в пламени, и проклинали все на свете.

Над ними предвестниками смерти нависали бледнолицые веномансеры, прячущиеся за масками.

Шауни вошел в темницу как раз в тот момент, когда высокий мастер ядов припадал к шее Горрона де Донталя, подняв маску. В стороне на табуретах были разложены склянки с различными составами Гейонеша, которые давали узнику по очереди, чтобы извлечь воспоминания. Однако тот путал своих тюремщиков и подкладывал им чужие воспоминания, тюремщиком которых был уже сам.

— Ну что? — спросил Шауни.

Веномансер рывком разогнулся и надвинул маску на окровавленный рот.

— Пока ничего. Я разбавлял Гейонеш зиалмоном, смешивал с кровью другого старейшины, с другими ядами, добавлял бурдун для расслабления разума. Перепробовал все, причем дважды, а порой и трижды.

— Похоже, пустое дело? — Шауни выдохнул.

— У него очень много воспоминаний, почтенный. Слишком много. Как песка в пустыне.

— Ну, что поделать, нет значит нет… — На мягкое лицо Шауни легла неприязнь, которая всегда сдерживалась в присутствии барона. — Я так и думал, что у нас ничего не получится. Будь моя воля, убил бы его сразу, — признался он.

— Так мне пробовать дальше? Или нет? Вы присоединитесь, как в прошлый раз?

Высокий веномансер, казалось, был растерян и не знал, как поступать. Он оглядел свои вонючие склянки с ядами и темницу в крови.

— Давай сам, — ответил бессмертный. — Но сильно не старайся.

— Вы продадите его на торгах?

Шауни лишь кивнул.

— Кого подготовить еще? — спросил из-под маски веномансер, заинтересовавшись.

— Всех. Всех подготовь, чтобы к вечеру следующего дня у них в крови не было ядов, кроме… как там его?

— Зиалмона? — подсказал веномансер.

— Да. И мы покончим со всем, — ответил Шауни. — А скажи-ка мне, веномансер, тебе встречались такие вампиры, которых ты возненавидел в первый миг, как увидел?

Мастер ядов призадумался. Он посмотрел на черноволосого бессмертного у своих ног.

— Да, встречался один такой, — произнес он неторопливо, подбирая слова. — Поначалу мне казалось, что я восторгаюсь его умением выходить победителем из дурных ситуаций, приспособленностью к жизни, обаянием и красноречием. Но под восхищением пробивались ростки презрения из-за того, как быстро он подо все подстраивался, с каким удовольствием называл новый яд вином. Стоило обстоятельствам измениться, и он предал всех нас.

— Надо же, примерно то же самое я испытал к Горрону! — изумился Шауни. Его взгляд тоже опустился к ногам веномансера. — Перед тобой Горрон де Донталь — бывший король Дальнего Севера, верный Сир'Ес, обольститель дам и завсегдатай пиров и тостов. Но, увидев его впервые, я сразу понял: он не тот, за кого себя выдает. Он тщеславен, обидчив, самолюбив, алчен и, главное, ревнив. Воплощение всех пороков под маской добродетельности. Он терпеть не мог нас с Теоратом, но вместо открытого неприятия лишь улыбался нам еще шире. А Эннио, Гиффарда или Уильяма так и вовсе называл друзьями.

Седоволосый Шауни подернул плечами, точно отгоняя от себя воспоминания. Затем он с пренебрежением поглядел на мастера ядов и бросил:

— Хотя тебе все равно не понять, отродье ядов. Не тебе ли пить яды, как кровь? Делай, что приказано!

— Как прикажете, — склонил голову веномансер. — Мы все сделаем… Все подготовим…

И он принялся дальше пробовать различные составы Гейонеша. Лица, однако, больше не открывал, только приподнимал свою маску ровно так, чтобы вцепиться острыми зубами в шею Горрону, но не более. Его синие глаза глядели сквозь прорези маски двумя обломками льда, ощупывали лицо узника, на котором каждая мышца расслабилась, а рот перекосился в сторону. «Гадкие создания, эти веномансеры. Таким нельзя давать бессмертие, — думалось Шауни, пока он наблюдал за действиями мастера ядов, за его ловкими руками с длинными пальцами, которые, как паучьи лапки, хватали пузырек за пузырьком. — Хорошо, что Теорат озаботился и тем, чтобы получить невосприимчивость ко всем ядам, и тем, чтобы об этом никто не узнал. С такими созданиями даже стоять рядом противно».

* * *

Чуть позже

Недовольный Арушит расхаживал по покоям барона. Рассвет едва просачивался сквозь черное, затянутое тучами небо, лег на замок темно-серой завесой; и то и дело южанин поглядывал из окна и кривил лицо, когда видел омытый дождями унылый сад, верхушки голых деревьев за стенами, а также мокнущих караульных.

— Почему вы договорились с Фаршитхом единолично, без меня? — негодовал он.

— У тебя получилось бы лучше?

Теорат сидел в кресле. В руках у него была стопка бумаг, только что принесенная слугой.

— Вы продали ему старейшин по двадцать пять тысяч золотых! Всего лишь двадцать пять тысяч! Мы могли бы продать их всех по пятьдесят тысяч, которые готовы были выложить господа!

Теорат промолчал, не отвлекаясь.

— Чем вы руководствовались? — напирал Арушит.

— Опытом, — ответил барон.

— Ваш опыт сделал нас беднее!

— Он позволил быстро продать все. Ты так и не понял, что не у всех присутствующих, даже с займами и закладыванием земель, найдется пятьдесят тысяч, чтобы расплатиться за бессмертие. Не у всех найдется и двадцать пять тысяч. Те, у кого они есть, сегодня купят семь даров, а остальные покинут замок ни с чем, с пустыми руками.

Теорат продолжил заниматься своим делом: вскрывал ножом для заточки перьев запечатанные письма, отобранные у тайных гонцов. Он пробегал стальным взглядом каждую строчку, разгадывая значение слов или по крайней мере стараясь понять, о чем на самом деле там пишут. Но ни одно из них не имело в себе тех сведений, которые он ждал. Ни одно не указывало на то, что кто-то занимался отравлением.

— Тем более с нами играют, — продолжил он негромко. — Это не разборки господ между собой, а попытки потянуть время.

— С чего вы взяли?

— Во-первых, кувшины были расставлены беспорядочно. Никто не знал, в каком именно будет яд. Во-вторых, то же самое с прислугой. Кто-то дотронулся до его руки, слуга протер рукой лицо и задохнулся, без всякого стремления донести яд до кого-либо. Борькор, кажется? Ты упоминал, что разбираешься в этом. — Барон увидел кивок и продолжил: — Из-за этого мы переложили обряд на другой день, что и было целью отравителя. — Барон швырнул стопку писем в огонь камина. — Чего он добивается? Неизвестно. Но мы не дадим ему этого времени. Благодаря Фаршитху и последним торгам мы продадим разом всех бессмертных, пусть даже с уступкой по цене, а потом нам всем нужно будет уходить на Юг, где и рассчитаемся с тобой. Ты заставил всех своих слуг повторно испить Гейонеша? Особенно веномансеров.

— Почему вы думаете, что это не господа?

— Еще раз, — перебил его Теорат. — Ты проверил память своих слуг?

— Да проверил я! — вскипел Арушит.

Впрочем, он на миг поколебался.

— Почему в твоем голосе я не слышу уверенности?

— Я же сказал, что проверил! — огрызнулся южанин. — Сами ответьте сначала про господ!

— А у тебя ума не хватает понять, что я только что сжег тайно отправленные ими послания? — Теорат указал рукой в сторону камина. — Жалобы родственникам в городе, попытки организовать на нас с тобой засаду, просьбы найти банк с меньшим процентом… Но ни единого упоминания, как дальше поступать с ядами. Среди господ нет отравителей. Еще раз, всех ли ты проверил? Все ли непричастны? Или ты что-то скрываешь?

— Да говорю вам, что всех! Правда… у одного память неполна… Обрывочная…

— В каком смысле? — Теорат обратил к нему свой взор коршуна.

— Я про Дария… — Понимая, что от него требуют продолжения, Арушит пояснил: — Это тот, который попросил в качестве оплаты бессмертие. Мы познакомились с ним три года назад, когда я объезжал господ и возле Желтых гор заночевал в деревне из-за сильной пылевой бури. Дарий был местным лекарем на правах раба, его держал при себе наместник деревни.

С вежливым стуком появился слуга, который сообщил, что господа уже ждут в зале начала торгов. Выслушав его, Теорат повернулся к Арушиту:

— Что не так с Дарием?

— Непонятно. Болен. Просто очень болен. Я интересовался у него, пока мы пережидали бурю, но он лишь сказал, что это следствие неосторожного обращения с ядами. Да какая разница? Разве вы не знаете, что при болезнях Гейонеш может показать не все? Пойдемте в зал!

— Погоди-погоди, — барон поднялся и навис над низким южанином. — Расскажи про Дария подробнее. Кто он? Откуда?

— По словам хозяина деревни, он появился со стороны Желтых гор и попросил приюта, — пожал плечами Арушит. — Клейма не имел — не раб. Хотя заботились о нем паршиво: поселили в хлеву с козами и коровами, давали донашивать обноски, поили кровью раз в пару месяцев. Взамен требовали лечить людей и скотину. А Дарию плевать, все терпел… Он вообще немногословный. Потерянный… Правда, кошмарами мучился, отчего сам не в себе порой. Ему в хлеву, видимо, и спокойнее было. Кричал, звал кого-то во снах и рыдал… Но с тех пор как я оплатил ему ингредиенты для лекарств, чувствует себя лучше, хотя кровь дурная, черная, даже и не сказать, что вампирская. Говорил, доживает свой срок. Его позвали тогда в дом, а он вдруг попросил взять его с собой.

— Что за лекарства он пьет? Из чего? — поинтересовался барон.

— Без понятия. Свое что-то намешивает… Заказывает на черном рынке какую-то мерзкую гниль, — Арушит скривился. — Перед Гейонешем перестает пить их, чтобы я хоть что-то увидел из памяти. Он мне невосприимчивость к ядам привил, по запаху их определять научил, так что свои обещания выполнил сполна. Но бессмертие-то ему я, конечно, не отдам, слишком много просит, — Арушит ухмыльнулся.

— А тебя не смутило, что в небольшой деревне оказался опытный веномансер?

Южанин только и высказался в духе, что, дескать, проверил же Гейонешем, пусть воспоминания и фрагментарны, но основное он увидел.

После такого ответа Теорат Черный резко поднялся из кресла и направился к выходу из покоев.

— Куда вы? — Арушит догнал его в коридоре.

— Пойдем познакомимся с твоим веномансером, — сказал Теорат. — Посмотрим, каков он.

* * *

В высоком зале, где серели гранитом колонны, потому что с них сорвали клановые гобелены, собрались все господа Севера и Юга. В ожидании они сидели за длинным столом и беседовали, пользуясь случаем, что свел их. Чем ближе они были к Фаршитху Мо'Радше и его семейству, которое устроилось в центре, тем чаще их голоса понижались до благоговейного шепота. Все побаивались советника. Советник же был украшен перстнями, обвит мантией и осматривал зал карими глазами, опутанными морщинами. Фаршитх был еще весьма молод благодаря целителям, привлекателен, хотя на его загорелом лице, несущем клеймо солнца, тенью лежало бремя ответственности за род и королевство. Подле него улыбалась его красивая жена, которая ждала своего бессмертия, чтобы нести красоту сквозь века, обрамляя ее шелками и золотом.

Вдоль стен двигались тенями веномансеры, порядка двух десятков. Еще столько же магов расхаживали и шуршали подолами мантий. От них то и дело слышались жалобы: Молчаливый замок стоит на источнике магии, так что заклинания могут иметь непредсказуемые последствия. Порой они подходили к своим господам и проверяли на шеях тех грозди амулетов, хмурясь, не потеряли ли они силы.

Когда Теорат и Арушит наконец появились, на них сразу обратили внимание, тем более эти двое быстрым, уверенным шагом пересекли весь зал и приблизились к веномансеру. Дарий ничем не был занят, оперся о стену, только порой едва приподнимал маску, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Теорат сразу заметил, как веномансер сгорбился, чтобы скрыть высокий рост.

— Это, значит, твой Дарий? — спросил барон.

— Чем могу служить вам? — раздался глухой голос из-под маски.

— Уже послужил, — заметил барон.

— Сними маску! — приказал Арушит.

— Хм… Позвольте… А не осквернит ли мой вид барона? Не пристало бессмертию видеть смерть, друг мой…

Но барон уже достал платок и намотал его на пальцы, потом поддел маску, сорвал ее и отшвырнул. Видя, как Арушит буравит его взглядом, пока рука ласкает рукоять сабли, веномансер не шелохнулся.

Маска со стуком упала на каменные плиты.

А под маской оказался Юлиан де Лилле Адан. Только глядел он на барона не так, как много лет назад на суде в пещерах: трясясь и плача, как дитя. О нет, это был взгляд убийцы, который сделал свое страшное дело и, будучи раскрыт, хладнокровно улыбался. На вид Юлиан остался таким же молодым, однако его будто иссушила некая болезнь: под глазами залегли одутловатые мешки, губы покрывала корка, а бледно-серая кожа впалых щек просвечивала почерневшими венами. К земле потянулась слюна, он привычно отер ее.

— Я знал, что тебе не хватает опыта, Арушит, — с неудовольствием заметил барон. — Но ты оказался полным дураком. Дураком, подпустившим к себе хитрую гадюку, которая грелась на твоей груди, чтобы укусить.

— О чем вы? Объяснитесь! — не понимал южанин.

— Перед тобой никакой не Дарий, а Юлиан де Лилле Адан, — сказал Теорат. — Выходит, ты до сих пор жив, Юлиан?

— Не сомневаюсь, что вы это исправите, — криво ухмыльнулся тот.

Арушит вскрикнул, не веря:

— Юлиан? Юлиан де Лилле Адан⁈

На них посмотрели отовсюду.

— Слуга! Проверь темницы! — резко отдал приказ барон, потом сказал уже ровным голосом: — Да, Арушит, это тот, кого ты проклинал за поражение клана Теух, но кому позволил так легко крутить собой, как мухой в лапах паука. Неужели за все годы у тебя и мысли не возникло, что рваные воспоминания, как и другой вкус крови, могут быть признаком не болезни, а бессмертного мнемоника? Бессмертного, которому ты пообещал бессмертие, болван!

— Ты… так это ты? Ты клялся мне! Негодяй! — произнес пораженно Арушит.

Барон положил руку ему на плечо:

— Держи себя в руках!

— Не было никакой клятвы. Это ты ее себе надумал, — издевательски ответил Юлиан.

Блеснула сталь южной сабли. Глаза Арушита горели злобой: его привело в ярость даже не то, что его веномансер оказался Лилле Аданом, а, скорее, сам факт предательства. Как горный человек, он не терпел предательств, опять-таки не замечая за собой схожего недостатка.

Но и тут его не пустил Теорат.

— Дайте убить негодяя! Мошада! — рявкнул южанин, попытался вырваться, но не смог сдвинуть барона и на васо.

Со стороны стола донеслось:

— Юлиан Ралмантон? — голос был изумленным.

Фаршитх Мо'Радша приподнялся из-за стола, с недоверием вглядываясь в дальний конец зала, где стоял тот, кого он помнил по юности и молодости. Юлиан Ралмантон — знаменитый чиновник и друг Дзабанайи Мо'Радши, дяди Фаршитха, поэтому, конечно же, Фаршитх пронес это лицо сквозь все годы. Тем более с исчезновением этого чиновника была связана целая череда загадочных событий. До сих пор во дворце Элегиара не знали, что произошло на самом деле и почему в одну ночь погибли и королева, и старый король, и множество слуг.

— Какая судьба завела вас сюда, достопочтенный Ралмантон? — Фаршитх вышел из-за стола, приблизился. Вокруг него изваяниями застыли телохранители.

— Мне это тоже интересно, достопочтенный, — сказал Теорат Черный. — Хорошо же ты погулял по миру, Юлиан, что имеешь столько фамилий и тебя узнают даже такие великие люди… Ответь мне, зачем ты здесь? Если твой ответ будет полным, то, возможно, я оставлю тебе жизнь.

— Как вы можете такое предлагать? — взвыл Арушит. — Убить его без разговоров!

Теорат был много сильнее. Не пустил его.

— Вы, барон, — расхохотался Юлиан, — собираетесь оставить мне то, от чего я так настойчиво пытаюсь избавиться в последние годы?

— Юлиан де Лилле Адан? — тут поднялся из-за стола и подслеповатый от старости Авариэль Артиссимо.

— Да вы смеетесь! — возопил Арушит. — Никакой пощады! Пустите! Я иссушу его, наплевав, что он болен! До последней капли! Его вены высохнут, как пустынные реки!

— Еще раз… Ответь мне, Юлиан… — продолжал спокойно Теорат.

— Выходит, он тоже сын Гаара? — вмешался Фаршитх, подойдя ближе.

— Да, достопочтенный.

— Я им был когда-то, но Гаар больше не мой отец. Я теперь сирота, если так угодно. Меня лишили покровительства. — Веномансер обратился к советнику и отвесил шутливый поклон: — Прискорбно, достопочтенный Фаршитх, что и вы лишились рассудка. Алчность взяла верх. Почему не купили пару-тройку даров с помощью наемных гильдий? Зачем забрались в такую даль вместе со всей семьей и пышной свитой? Вы горели желанием превратить древнее бессмертие в божественный клинок, как карающий, так и благословляющий преданных последователей своим светом? Решили целиком прибрать его к своим рукам? Вероятно, даже помыслили, что сможете превзойти своего короля? Я бы рассказал вам, кто есть ваш король… Но, думаю, вам и так это известно, хотя вы, как и ваши предшественники, полагаете, что сможете справиться с жаром солнца. Я чтил вашего дядю, Дзабанайю Мо'Радши. Он тоже был жаден, хотя умело покрывал жадность шелками благочестия и позолотой вычурных слов. Но вы превзошли его во всем. И за это погибнете здесь! Что касается вас, Теорат, то вы вампир новой эпохи, когда умение приспосабливаться и перебегать на другую сторону становится наиважнейшим условием победы. Но поможет ли это вам, когда дело дойдет до кровавой схватки с проигравшими? Вы слышите? Вслушайтесь!

С противоположной стороны зала, где находился ведущий от темниц коридор, зазвучали едва различимые возгласы. Крики становились ближе, громче и отчетливее. Юлиан хищно улыбнулся. Теорат обратился в слух и отпустил плечо Арушита, чем тот тут же воспользовался, выхватил кинжал и подался вперед с перекошенным в гневе лицом. Лезвие вошло в брюхо вскрикнувшему Юлиану. Тут же Арушит притянул его, вгрызся в глотку, и между ними завязалась слабое подобие борьбы.

Как матерый чиновник, советник Фаршитх понял, что пора бросать все. После короткого приказа вместе с семьей и охраной он пропал в коридоре, а вокруг замерцал радугой щит. За ним пропали и несколько других придворных с таким же развитым предчувствием беды.

Одновременно в зал вбежал Барден Тихий: босой, в грязной рубахе, исколотый и с разрубленным плечом. Правая сторона его лица перекосилась — похоже, не до конца отошел от действия яда, — зато левую обезобразила уже клокочущая ярость. Барден был огромен, как тысячелетний медведь, выбравшийся из берлоги. Замерев на пороге, он отдышался так, что услышали все, нашел взглядом барона и прорычал: «Я тебе, паскуда, устрою торги!» Не дожидаясь задержавшихся позади старейшин, он кинулся сквозь зал. Ему преградила дорогу стража, но он продавил ее, как высокую траву. Ярла кололи. Ему рассекли спину мечом, но он рвал и метал, не сводя глаз с Теората и Арушита, и глаза эти горели, как у старого медведя, который на исходе своей жизни, весь в крови, вдруг видит перед собой какую-то цель и обезумев кидается к ней, наплевав на раны.

А барон понимал, что встреча с этим медведем для него ничем хорошим не обернется. Тогда он схватил за шиворот одного из господских магов, который носил на поясе мешочек с портальным камнем, и быстрым шагом пошел прочь, позвав Шауни.

Напоследок он окликнул и южанина. Однако дожидаться не стал — каждый миг ценен.

Между тем Арушит расправился с ослабевшим из-за болезней Юлианом. Бок и брюхо того пропитались алым, он лежал и держался за них. В его суме побились склянки. Пришедший в себя Арушит наконец сообразил, почему его позвали, увидел, как в зал вбежали еще несколько старейшин, в том числе Федерик, Ройс и Филипп, отчаянно выискивающий кого-то среди толпы, и собрался уж было дать деру. Перед этим он застыл на миг, ведь его враг не собирался умирать.

— Нет уж, тварь… Мошада! Легко не отделаешься! — воскликнул в бешенстве Арушит. Взвалив веномансера на себя, он пропал вслед за бароном.

Доселе торгующиеся за старейшин, как за обычный товар, господа вдруг столкнулись с ними. На их лицах отобразился по-детски выразительный ужас, они бросились врассыпную, и в пировальном зале, где недавно отмечали праздник и проводили торги, смешались стража, старейшины, господа и прислуга. Рыдающий управитель Жедрусзек забился в угол. Он молил о прощении хотя бы для своей семьи. Началась страшная бойня. Кровь обагрила весь пол, но многочисленная стража ценой своих жизней из последних сил пыталась сдерживать рассвирепевших бессмертных, чтобы дать господам время скрыться.

Теорат, Шауни и маг, которого волокли за шиворот, добрались до одной из самых дальних комнат башни.

— Открывай портал!

— Нельзя… Нельзя, — шептал маг.

— Делай, что говорят! — требовал Теорат.

— Не могу… Тут… — Чародей шепнул заклинание, проверил. — Тут источник Неги, где-то поблизости, внизу… Завихрение магии, слишком сильное и нестабильное… Опасно использовать портальный камень. Может кинуть как угодно далеко от первого камня, который в Бахро, понимаете? Нельзя, нельзя в таких завихрениях пользоваться порталами!

В комнату вбежал и Арушит, неся на себе окровавленного веномансера.

— Портал! — завопил южанин. — Их задержали в зале, но ненадолго! Проклятие!

— Открывай, дурак, — сказал Теорат, сжав плечо мага. — Твой господин уже мертв! Если не откроешь, то же случится и с тобой, и со всеми нами!

В страхе маг потер двумя половинками рунного камня друг о друга, будто высекая искру из огнива. И все это под монотонное нашептывание заклинаний. Чуть погодя на стене появилось пятно, которое все росло и росло, застлав слепящим светом комнату. Пока чародей старался, Теорат с прищуром взглянул на Арушита, а точнее, на едва живого Юлиана на его плече и заметил:

— Зачем ты взял его?

— Если бы я убил его и ушел, он бы ожил! — противился южанин.

— Брось его. Он опасен и будет нам в тягость.

— Мне его бояться… нечего… Я имею иммунитет к… ядам, — Арушит умолк.

Его брюхо сильно скрутило. Причем скрутило еще в зале, после выпитой крови веномансера, но тогда южанину было не до того, потому что он несся по коридорам, чтобы спастись. Теперь же боль нарастала. Теорат открыл рот, чтобы опять обозвать его дураком, но решил не тратить свое драгоценное время. Пока Арушит пытался разобраться, чем его отравили, барон потянулся к разросшемуся зеркалу портала. Ничего. Тогда, прислушавшись к пустому коридору, он схватил замолчавшего мага и сунул его голову в портал, сразу вытащил назад, убедившись, что с ним ничего не произошло. Наконец Теорат Черный заглянул в портал уже лично. Свернув одной рукой чародею шею, чтобы замести следы, другой он поманил Шауни — два вампира пропали в кругу света.

С губ Арушита слетела пушистая белая пена. В удивлении он коснулся ее, но очередной приступ боли довел до его сдавленного крика. Схватив израненного веномансера, южанин потащил его за собой. Комната опустела. Из ярко-белоснежного зеркала посыпался песок, веером лег на пол. Маг со сломанной шеей дернулся разок и замер. Тишина. И звон. Портал осыпался тающими осколками.

* * *

Белое солнце слепило. Когда Теорат и Шауни появились из портала, они прищурились и прикрылись рукой. Их ноги по щиколотку погрузились в багровый песок. Легкие сдавило раскаленным воздухом, швыряющим песок в глаза так усердно, что, едва отняв руку от лица, вампиры снова прикрылись ей. Они оказались в пустыне. Следом из осыпающегося зеркала показался и Арушит. С его губ срывались крупные белые хлопья — действие какого-то яда. Стоило ему откинуть веномансера, сделать пару вдохов, как он тотчас согнулся пополам и закричал от боли. Юлиан перекатился, присел и болезненно ухмыльнулся. Между его пальцев, прижатых к боку, сочилась кровь.

Теорат подошел к корчащемуся южанину, брезгливо осмотрел.

— Чем ты его отравил?

— Ядом, — выдавил Юлиан.

— А с тобой самим что? Чем тебя прокляли?

— Проклятием, стало быть.

— Не прикидывайся шутом, — сказал Теорат. — Ты безумец, но не шут. Причем опасный безумец! Тут меня не проведешь. Как у тебя получилось дать всем старейшинам противоядие в обход и наших веномансеров, и веномансеров Фаршитха?

— Я не давал противоядия, — ответил Юлиан, поднимаясь. Но у него не получилось из-за ран.

— Тогда что ты сделал?

— Всего лишь подменил все пузырьки на пузырьки с брадитом — ядовитым растением, похожим по запаху и вкусу на зиалмон.

— Что? Ты замаскировал один яд другим? — удивился барон.

— У меня были хорошие учителя, которых я внимательно слушал… Наши веномансеры со временем перестали пробовать яд на вкус, только бегло нюхали, улавливая знакомые горько-землистые… запахи… — Юлиан прокашлялся кровью. — А веномансеры Фаршитха раньше с зиалмоном не работали, поэтому им откуда знать, что яд подменен?

При всех Арушит, которому было уже не до бесед, после слабого стона замер. Его остекленевший взгляд уперся в высокое голубое небо. Шауни попробовал подойти, чтобы забрать его кинжал — оружие пригодится на пустынных просторах, — но Теорат Черный не позволил, опасаясь ядовитой крови.

— Почему ты не спас старейшин раньше, Юлиан? — поинтересовался барон. — Чего выжидал?

— У меня не получалось. Слишком много стражи… Ваш Шауни ходил следом и задавал неудобные вопросы. Еще и нужно было дождаться, пока веномансеры Арушита потеряют бдительность и перестанут пробовать каждую склянку с ядом… Станут полагаться на нюх… К тому же не у вас одних есть вопросы к Горрону де Донталю. Я надеялся… получить его воспоминания благодаря дару мнемоника, потому потянул время и отравил господ… Но и у меня ничего не вышло… А впрочем… — Юлиан выдохнул. — Это уже не имеет значения…

— Не имеет, — согласился барон. — Но то, что ты сделал, было умно. Продуманно. Исполнено недрогнувшей рукой. Так обвести вокруг пальца этого дурака и всех прочих… — Барон поглядел на мертвеца.

— Ох, барон… — болезненно оскалился Юлиан. — Неужели я дождался от вас одобрения? Еще скажите… что сдержите свое обещание… и… оставите мне жизнь…

— Конечно же нет, шутник.

— Его нельзя оставлять, — поддакнул Шауни. — Но как его убить, если он может отравить? Посмотри, что стало с Арушитом. Отрезать ему голову? Или на части? А если все отрастет?

— Я слышал об этих песках и опасностях, что таятся в них. Просто убей его. Пески завершат начатое и поглотят тела. И не трогай кинжал, он тоже в его крови.

Ветер, переносящий песок с бархана на бархан, как богач пересыпает золото из одной кучки в другую, налетел и растормошил волосы северян. Тяжелая черная прядь барона упала ему на лоб. Он смахнул ее к другим, зачесанным назад и коротко остриженным на южный манер, затем бросил взгляд на почти осыпавшийся зеркальный портал и призадумался, оглядывая уже бескрайнюю пустыню.

Погружаясь в песок, Шауни с саблей зашагал к сильно раненному веномансеру. На его губах играла улыбка. Предков Юлиана — Эннио и Гиффарда — он никогда не любил за то, что Теорат ценил их куда больше, чем своего преданного друга и слугу Шауни, поэтому предвкушал возможность поквитаться.

— Нас закинуло южнее Бахро, в Красные пустыни, — рассуждал барон, встав спиной к Юлиану. — Насколько далеко, неизвестно, но в конце концов доберемся до людских поселений, а там определимся и с дорогой. Наш план не порушился, а всего лишь претерпел изменения. Может, и к лучшему…

— А золото вывезли? — спросил Шауни, не сводя глаз с веномансера.

— Да, нынешней ночью через порталы. Погибни Фаршитх вместе со всеми, я бы поблагодарил Юлиана за вмешательство. Никого из покупателей бы не осталось, и это было бы достойным окончанием нашего плана. Но… — Теорат повел плечами. — Что поделать, если жизнь — это вечная смена одних планов другими. С Фаршитхом что-нибудь придумаем.

Обогнув южанина, Шауни приблизился к веномансеру. Раздумывал ли он, как отсечь голову одним ударом? Или, наоборот, решил помучить? Понимая, что борьба тщетна, Юлиан встретил Шауни насмешливым взглядом. Его опрокинули ударом ноги, заслонили ему солнце. Клинок вошел в живот и пронзил насквозь. Юлиан сдержал крик и сдавил губы в напряженно-злой улыбке: он не доставит врагу удовольствие. Кровь темнее обычного цвета толчками полилась по боку и впиталась в багровый песок, смешавшись с ним. Она и правда пахла дурно, как у сильно больного.

В последний раз вспыхнул портал, уже не такой слепящий после солнца пустыни.

В конце концов силы покинули Юлиана. Его руки раскинулись в стороны. С изуверской улыбкой, пока его не видел Теорат, бессмертный с наслаждением находил в лице веномансера отклики боли — смерть отбросила на того свою тень. И ею был Шауни. Однако из портала, в тот миг, когда он окончательно рассыпался на осколки, успела выскользнуть еще одна мимолетная тень, куда более грозная. Блеснул клинок. Голова Шауни скатилась с плеч, упала в объятия раскаленного песка и уставилась в пустоту непонимающим взором.

В это время клинок уже переливался солнцем, устремляясь к шее Теората, но тот успел повернуться и среагировать.

Меч и сабля высекли искру, встретившись.

Филипп и Теорат были молниеносны. Они затанцевали в обжигающем песке, вздымая его ногами, погружаясь в него порой по колено, но тут же выныривая. Битва происходила на бархане, куда вывел портал. Меч и сабля скрестились в сильнейших ударах, но ни у кого из них не получилось коснуться недруга. Теорат попробовал ослепить клинком, поймав им солнце и направив в глаза врагу. Филипп тут же переместился так, чтобы встать к светилу спиной и заслонить собой Юлиана, на что барон, прищурившись, скользнул к нему и успел задеть своего врага краем сабли.

Они не произнесли ни слова. На миг Филипп будто хотел что-то сказать, но передумал. После нескольких попыток убить друг друга быстро, чего не получилось, противники ненадолго разорвали дистанцию, чтобы отдышаться.

Краем глаза Филипп поглядел на Юлиана. Так же поступил и Теорат, бросив мимолетный взор на своего обезглавленного друга. Непримиримые враги осознавали: смерть одного из них станет смертью и того, за кого он сражается. Приноровившись к песку, Теорат закружил подле Филиппа. Шаг у него был ленивым, плавным, он слегка тянул ноги. Глядел барон такими же ленивыми, будто преисполненными равнодушия глазами. То были глаза то ли коршуна, готового вспорхнуть с ветки и вмиг вонзить в жертву когти, то ли затаившейся под кустом рыси.

Филипп был собран, рука его твердо держала меч, хотя, надо сказать, промедление в движениях чувствовалось.

— Не следовало тебе прыгать за ним, — проговорил Теорат, наблюдая, как кровь сочится по ноге графа. — Ты не до конца оправился от яда и медлителен.

— Не тебе решать, — отрезал граф, — как мне поступать!

Подавшись вперед, он сделал выпад. Пусть он не сбросил до конца оковы слабости, но опытом в боях значительно превосходил, так что Теорату пришлось трудно. Он отбивал удар за ударом, и все же вражеский меч дотянулся до его бока. Оскалившись клыками, барон отскочил как можно дальше, держась за кровоточащую рану. Филипп не последовал за ним — глотал воздух. Его грудь сдавливалась отравой, как тисками, отчего ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы контролировать тело.

— Мы можем решить все иначе! — торопливо произнес Теорат. — Забирай своего сына. И разойдемся. Ты получишь свое.

— Я не торгуюсь!

— Я всего лишь предлагаю тебе…

Он не закончил. На него опять обрушились серией ударов. Неожиданно Филипп услышал под ногами нечто… громадное… Он на миг отвлекся, пытаясь понять, что же ворочается в глубинах, будто пробуждаясь от шума их битвы. Увидев промедление, Теорат напал на него, понадеявшись, что это следствие действия ядов. Филипп разгадал его маневр. Он собирался воспользоваться тем, что противник открылся, дабы закончить бой быстро, пока не исчерпал последние силы. Подставился. Удар пришелся ему на плечо, разрубив его до грудной клетки, отчего меч выпал, но Филипп выкинул вперед другую руку, в которой был зажат подобранный кинжал.

Кинжал пропорол живот барона снизу вверх, пронзил бьющееся сердце.

Со вскриком раненого хищника, не ожидавшего, что придется самому стать жертвой, Теорат Черный попытался перехватить кинжал и оттолкнуть противника. Но его повалили на горячий песок, продолжая наносить удар за ударом. Они вынимали друг из друга жизнь: Филипп — клинком, Теорат — удлинившимися до когтей ногтями, прорвав придавившему его противнику брюхо. Пески с жадностью впитывали кровь, будто требуя еще подношений.

В конце концов у барона получилось скинуть противника с себя, и, весь в крови, он отполз, сорвался с дюны и покатился вниз, где и замер у основания с широко раскрытыми глазами.

Не в силах подняться, Филипп прощупал себя. Ему разворотили брюхо и разодрали бок. Он с трудом дышал. Его грубая рубаха изо льна пропиталась красным, слившись с цветом пустыни. Песок резал ему глаза, но сквозь поднимающуюся бурю он разглядел силуэт Уильяма, который был уже без сознания, пополз к нему и почти сразу провалился в забытье.

Песчаная буря усилилась. Она замела все вокруг: бескрайние моря песка, солнце, небо. Все перемешалось в одной красно-коричневой завесе. И вот уже опустился вечер на неподвижное поле битвы, где скрестились одновременно вражда и надежда на спасение родных. Когда буря опала так же неожиданно, как и налетела, пятеро вампиров лежали частично погруженными в песок. В сгущающейся темноте возник спешащий с качающимися сильфовскими фонарями караван. Погонщик отчаянно кричал о том, что следует поспешить, пока песок не остыл. Светильники ненадолго выхватили очертания тел. Погонщик поначалу вскрикнул: его воображение приписало очертаниям совершенно иную форму, — но потом приказал стражникам в куфиях проверить. Торопясь, чтобы успеть на место стоянки, они подошли ближе, склонились над скрюченным Филиппом, держащимся за живот, потом и над Юлианом. Затем их взор выхватил обезглавленный труп, чья голова пропала под набросами песка, и уже последним нашли Арушита, который, как оказалось, не погиб, но дышал тяжело.

— Махубарат ша'фо… Фаляк! — вскрикнул погонщик.

Глаза стражей испуганно вглядывались в чернеющий сумрак песков. Где-то внизу что-то вновь тяжело зашевелилось — и сразу несколько барханов разом вздохнули, едва приподнялись.

— Фаляк! — завопил один из людей.

— Боде? — зашикал стражник, показывая на едва дышащего Филиппа, как бы вопрошая, оставить его или забрать.

— Маха-маха!

Стражник склонился, поднял губу и увидел клыки.

— Гаррад! Тэ'хо! Боде?

Погонщик ответил утвердительно, и охранники, подобрав тела и закинув их между горбов верблюдов, почти побежали дальше. Присыпанный песком внизу Теорат, а также обезглавленный Шауни так и остались лежать — если первого не заметили, то второй был мертв. Соединенные веревкой многочисленные рабы торопливо перебирали ногами, утопая в песке. Утробно ревели верблюды. Видно, чувствовали пробуждение демона.

Вскоре после того, как караван исчез за горизонтом и затихли сопровождавшие его голоса, ночь полностью окутала пустыню. Она осела на барханы, между ними, в складки, залегла под прорывающимися изредка ветвями. А потом ночи пришлось подвинуться, ибо барханы взметнулись фонтаном песка почти до луны, словно стараясь достать ее и засыпать с концом. Теората, как и его дорогого друга Шауни, накрыло волной, и, тяжело задышав, Теорат открыл глаза, почувствовал, как его куда-то увлекает, как что-то громадное шевелится множеством конечностей, влекомое запахом крови. Ощущая страшную боль в области пронзенного сердца, а также во всем теле после яда, который был на клинке, он из последних сил подхватил кинжал и сжал его. Впившись взглядом в Шауни, чтобы не потерять его, барон отдался воле потока. И задержал дыхание. А потом пустыня поглотила его, пожрала, будто и не было. Таков Дальний Юг, где они оказались.

Глава 4 Путешествие по Югу

Между тем караван устроился посреди песчаного моря на скале, вздымающейся, точно остров. Костры были разожжены. Пламя разгоняло ночь. Рабы дрожали от холода, пока юронзии кутались в теплые одежды и ели смешанные с молоком толченые финики. Подобранных рабов осматривали старые вампирицы. Содержать их было даже дешевле, чем собаку, так как им, неприхотливым, хватало две чарки крови в месяц. «Гаррад», — шипела одна, что значило «вампир». Потом она и вовсе зло плюнула в лицо седовласому пленнику, продолжая, впрочем, заниматься им. Засовывала назад внутренности, стягивала рану и зашивала. Зашила и плечо. Кто-то из охраны попытался остановить ее, но следом его самого остановили.

Похоже, они спорили, тратить ли время на тяжелораненого.

Однако раненый дышал, хоть и с трудом, поэтому все выжидали: доживет ли до рассвета? Выйдет ли его продать? Вампиры стоили хорошего золота.

Старух было четверо на весь большой караван. Они пугали своей уродливостью, морщинистой от солнца кожей, спутанными волосами, делающими их лицо похожим на заросший бурьяном песчаник. Трудно разобрать, сколько им: выглядели они одинаково старыми, такими, на которых не позарится даже очень пьяный мужчина, возжелавший женского тела. Именно поэтому их брали с собой в переходы по пустыням, чтобы они и готовили юронзийцам, и следили за рабами, и врачевали их. Пока первая ухаживала за Филиппом, вторая обтирала Юлиана. Остальные две пугливо совещались: их насторожила белая пена на губах южанина. Глаза Арушита вдруг распахнулись. Он что-то прохрипел, но подавился белоснежными хлопьями. Почти сразу он провалился в забытье, в которое погрузило его бессмертие, чтобы облегчить боль. Старухи тыкнули в него пальцем и запричитали.

Некоторые юронзии подошли ближе и стали переговариваться, пока главный из них — караван-баши, обросший черной бородой так, что виднелись одни лишь глаза, — долго не отвечал. Наконец и он что-то произнес. То был приказной тон, отчего все замолкли.

Обеспокоенные рабы тоже покорно притихли и уснули. Путь до Рабского простора предстоял трудный, долгий, и нужен был отдых.

Устрашенная старуха протерла Арушиту лицо и руки песком. Однако при всей ее осмотрительности она — глупая — сама не заметила, как по привычке слизнула кровь с пальцев. Чуть погодя она поковыляла к костру, где и свернулась калачиком. Когда в лагере уже все спали, кроме караульных, другая вампирица, почуяв неладное, дотронулась до плеча своей подруги. И поняла, что та умерла. Заметив на ее губах белую пену, как у больного южанина, она взвыла шакалом. Что тут началось… Все подскочили, затыкали в Арушита пальцем. Требовали избавиться от него. А он, потерявшись в болях, не мог ответить. С лица караван-баши пропало безразличие. Поразмыслив, он кивнул.

На шею Арушиту накинули аркан, поволокли его прочь, но вдруг вдалеке раздался рев такой мощи, что верблюды убежали бы, не будь стреноженными. Бесновалась сама пустыня! Неподалеку демонический змей, прозванный фаляк, вздымал к небу целые барханы и ревел, кидался из стороны в сторону так, что тряслась вся пустыня. Юронзии зарыдали, поползли к краю скалы — и взмолились, протягивая к фаляк руки. Им казалось, что эту страшную боль, обрушенную на него, вскоре обрушат и на них. Так и прошла их ночь в рыданиях и молитвах Фойресу, вера в которого проникала в пустыню. Арушита оставили в покое — дурное знамение выбрасывать его в такой момент. Погибшую старуху обмотали тряпками, не касаясь, и потащили на аркане за ноги за пределы лагеря.

* * *

К полудню Филипп пробудился. Обнаружил он себя переброшенным через верблюда и привязанным к нему, с руками в кандалах. Жгло брюхо. От тряски проснувшаяся вместе с ним боль все нарастала. Едва он поднял глаза, как тут же ослеп от яркого высокого солнца. Еще долго он приходил в себя, потом осмотрелся, пока несущее его животное величественно вышагивало по пескам. Туда-сюда колыхалась разноцветная бахрома кисточек. Бо́льшая часть верблюдов была под огромными пузатыми вьюками, на нескольких из них восседали в просторных одеждах люди — только их глаза и красная кожа виднелись из узких прорезей куфий.

Между верблюдами по двое-трое шли привязанные рабы. Солнце пекло головы. Раскаленный песок переливался медью.

Наконец прищурившийся Филипп заметил через два верблюда Юлиана, еще без сознания. Черные волосы его едва раскачивались под плотным покрывалом, которым его прикрыли. Филипп прислушался, отделил общий стук сердец от сердца Юлиана и убедился, что он жив. Его заметили. Над ним, в седле, как на вершине горы, сидела покачивающаяся вампирица. Точно кашляя, она обратилась к нему, но он не разобрал ни слова, потому лишь поглядел на нее. Жжение в животе стало невыносимым, отчего Филипп даже подумал, не действие ли это яда. Уродливая старуха опять буркнула, но и в этот раз ответа не последовало. Филипп попробовал кандалы на прочность — сломать можно. Однако вокруг расстилались пустыни, и он понятия не имел, куда именно их зашвырнуло.

— Гаррад! Жоодрооо дожен!

— Я не понимаю тебя, старая.

— Дожен!

Приспустив куфию, старуха разинула черный рот с парой клыков. Она продолжила бранить его. Уже не обращавший на нее внимания Филипп прикрыл глаза и от слабости уронил голову на верблюжий бок.

* * *

Солнце высвечивало далекие дюны. Чудилось, что их очертания плавятся, колышутся, то поднимаясь, то опускаясь. Так караван и шел сквозь пустыню. Пленник пытался сообразить, где север, а где юг, но солнце стояло высоко, точно пригвожденное копьем к небосводу. Когда оно опустилось к горизонту, погонщик заторопился. Повторилось то же, что и прошлым вечером. В сумерках весь караван втиснулся на скалу, в которой был пробит глубокий узкий колодец. Только тогда Филиппа опустили наземь, и ему стало так дурно, что хоть он и хотел показаться всем больным, у него это получилось само по себе. Ему связали ноги. Старухи оглядели его раны. Юлиан еще был без сознания. Как тюк, сначала его швырнули рядом с седовласым пленником, а потом и Арушита, стащив того с последнего в веренице верблюда.

Филипп покосился на Арушита. Вскоре тьма окутала скалу, где расположился караван более чем из сорока верблюдов и ста человек. Костры разожгли, и к седовласому пленнику подошел один из охранников. Филипп только мотнул головой. Ни языка, ни местных нравов он не понимал, зато знал, что присутствие Арушита угрожает ему, поэтому предпринял попытку избавиться от него. По тому, как и охрана, и погонщики, и рабы предусмотрительно сторонились его, Филипп сообразил, что они побаиваются признаков отравления.

В конце концов он все же подозвал того самого охранника к себе и указал на Арушита:

— Этот вампир разносит болезнь, которая забрала много жизней в наших землях! — речь он сопровождал повелительными жестами. — Она убьет всех вас. Избавьтесь от него, иначе погибнете!

Охранник буравил его взглядом, а потом резко ударил хлыстом по лицу. Филипп вздрогнул. Может, неправильно объяснил? Сжав челюсти, он посмотрел снизу вверх так прямо, точно не сидел в путах, и продолжил объяснять властным тоном, несмотря на рассеченную щеку и боль в животе. Однако юронзия это разъярило еще сильнее — он набросился на пленника, бил ногами по лицу, колотил руками, стегал плеткой, оскорблял на своем языке и брызгал слюной, пока его не оттащили остальные.

В лагере началась перепалка, пришлось вмешаться даже караван-баши.

Только после его окрика пленника оставили в покое. Никто не сомневался, что с такими ранами он не доживет до рассвета. Уже за полночь одна из старух подползла к нему и проверила, не отдал ли он душу пустыне. В изумлении, почему он еще дышит, она вернулась на свою подстилку. Но Филипп не обратил на нее внимания, неотрывно следя лишь за Уильямом. Перед ним был призрак. Видение былого, ожившее, хотя его давно похоронили. Какие же беды постигли Уильяма? Что пережил он? Что сотворили с ним велисиалы?

Еще в темнице голос под маской показался Филиппу знакомым, пробудил слабую надежду, но до последнего он отказывался от нее, потому что устал надеяться. Даже уловив далекий разговор между Теоратом и Юлианом, он продолжил думать, что попадет в зал и обнаружит, что ему показалось. Теперь же все в старом Филиппе всколыхнулось, поднялось, и он почувствовал, что давно у него не было такого прилива жизненной энергии. И он положит все свои силы, чтобы вызволить их обоих.

Стояла сухая ночь, полная звезд, которые Филипп не узнавал. До него доносились стрекот насекомых, запах верблюдов, а также далекие-предалекие движения под песком, будто ворочаются горы. Вспоминались россказни приезжих купцов о том, что дальние южные пески опасны и изобилуют древними демонами, нашедшими в них дом. Остаться в таких землях без умелого проводника означало одно — смерть. А кто ведет караван по пустыне, Филипп пока не распознал, оттого решил подождать, чтобы выяснить это и набраться телесных сил. Не победить ему стольких краснолицых воинов, пока он даже на ногах не держится. К тому же, если придется сразиться с Арушитом, он должен быть готов. Так что он прикрыл старые глаза, опутанные морщинами, и попытался уснуть. Единожды закричал под незрелой луной верблюжонок, весь день бегущий за матерью. Тюки с товарами лежали огромной грудой, и их охраняли стражники.

* * *

Ранним утром Арушит пришел в себя. Сплюнув с губ мешающие ему белоснежные хлопья, откашлявшись, он подозвал погонщика на местном языке. Филиппу только и оставалось, что наблюдать за ними, ничего не понимая. Поначалу юронзий подозрительно зыркал из-под сросшихся бровей, но Арушит улыбался ему хитро-ласково, заговорщически, как улыбаются почти все южане. Их беседа затянулась — по глазам подошедших остальных юронзиев было видно, что их вниманием завладели целиком.

Подлый южанин ткнул пальцем в северян, а именно в Филиппа. Тот почувствовал: пора действовать, приготовился разорвать кандалы, хотя шансов дать отпор в его состоянии почти не было. К нему разом обернулись юронзийцы, у каждого в ножнах покоилась сабля.

Но раздался ясный и холодный голос. Это был Юлиан. Арушит пылко ответил ему. Юлиан продолжил рассказывать, хотя порой и прерывался, чтобы набрать воздуха. Лицо его, болезненно-бледное, имело лишь каплю жизни, которая на глазах утекала прочь.

Теперь Филиппу приходилось лишь выжидать, чем все закончится, потому что он не понимал речи Юлиана.

Недоверчивый караван-баши переходил от Арушита к Юлиану и расспрашивал их. Пока Арушит сбивчиво объяснял, а потом и вовсе закричал, сквозь его крик просачивался неумолимый голос Юлиана, как ледяной ручей между камнями. Завершилось все тем, что караван-баши достал саблю и обрушил ее на южанина. Под изумленным взглядом Филиппа на Арушита напали все юронзийцы разом. Они били его, таскали за волосы. С десяток клинков пронзили его. Рыча, его унижали, пока не выбили душу из тела. А потом досталось и Юлиану, которого отпинали пара мужчин и сам караван-баши. Впрочем, больше его не тронули. Все эти безумства подкреплялись одобрительными выкриками рабов. Окончательно изуродовав труп, юронзии занялись другими делами.

В лагере засобирались в дальнейший путь. Пока грузили тюки, Филипп обратился к Юлиану на северной речи, шепотом, ибо за ними следили:

— Уильям, что ты сказал им? Отчего они так кровожадно убили его?

— То, что нужно… — был равнодушный ответ.

— Что именно? Я пытался объяснить им про его болезнь, но у меня не получилось.

— Пустынники — работорговцы. А вы для них раб. Хуже скота. Но, похоже, говорили вы с ними не как раб, а как равный или глава. Да и плевать они хотели, что Арушит болен. Им главное, чтобы они не заболели и получили золото. Они и труп продадут под видом живого, потому что в таком случае вина будет на покупателе как на дураке, не распознавшем обман. К тому же вампиры достаточно ценны в этих краях… Однако я рассказал, что Арушит — выходец из Сатрий-Арая, и им этого достаточно, чтобы возненавидеть его и убить. К тому же он пытался обмануть их, выдав себя за юронзийца… Согласно клятве, они обязаны были провести над ним хамаруш — пустынную казнь, что и сделали.

— Почему они напали и на тебя? — спросил седой пленник.

— Я признался, что служил Арушиту, иначе бы они не поверили моему рассказу. Но зато мы решили проблему с Арушитом.

И Юлиан повел плечами, демонстрируя, что разговор закончен.

Филиппу показалось, что перед ним не тот Уильям, которого он знал. «Сколько воды утекло…» — подумал он с горестью старика.

Поразмыслив недолго, он попробовал завязать беседу о том, какая судьба привела его в Молчаливый замок и что с ним произошло. Однако ему не ответили. Юлиан упрямо игнорировал его, уронив голову на грудь. Только иногда он отирал губы о плечо, чтобы убрать обильную слюну. А еще позже к ним подошли охранники и посадили их на разных верблюдов.

* * *

Пустыня обмельчала, и после обеда они уже двигались между рвущимися ввысь скалами. Среди караванщиков послышались шутки и смех. Судя по радостному настрою, здесь пустынных демонов уже не водилось.

На полуденном быстром привале, когда все жевали финики и давали верблюдам роздых, Филипп оглядывал остальных рабов: таких же краснолицых и приземистых, как и юронзии. На него, белолицего, высокого и длинноносого, тоже глядели в ответ, правда, с подозрением, и Филипп подумал о том, помогут ли ему невольники в побеге.

— Не вздумайте пытаться подтолкнуть их к восстанию своими действиями. Ничем хорошим не закончится… — заметил тихо Юлиан.

— Почему? — спросил Филипп.

— А вы не понимаете?

— Их захватили в плен, убили их стариков и детей, — хмуро сказал Филипп. — Они должны жаждать свободы и мести.

— Ничего они не должны. По крайней мере, вам… Посмотрите, как они косятся на вашу внешность, длинный нос, белое лицо и, главное, на ваше непонятное поведение. Вы для них северный чужак, много опаснее и хуже юронзийцев. К тому же не знающий их языка. Они не станут рисковать своими жизнями ради мнимой свободы. Вкусите южные нравы и быт… — грубо ответил Юлиан.

* * *

Пейзаж постепенно менялся. Порой налетал ветер, и тогда по багровой поверхности пробегала рябь. Песка было все меньше, зато скал — больше. Они росли и росли ввысь, а вместе с тем рос интерес и к самим вампирам-рабам, случайно попавшимся каравану на пути.

В небольшом поселении, где караван устроился на ночевку, Юлиана расспросили на юронзийском языке, и тот отвечал уверенно. В конце концов он смог убедить юронзийцев, что в их появлении посреди пустыни нет ничего необычного. Однако старуха убрала повязку с брюха Филиппа, задрав тому рубаху, и воскликнула. С причитаниями она тыкала пальцем в швы, которые уже начали зарастать. Всего за две ночи… А потом она сообразила, что и раны-то на щеке, как и на плече, уже почти нет. Все юронзийцы этому сильно поразились, зная, как жестока пустыня. До них не дошло, насколько непрост их пленник, но главу каравана, Бардуш, увиденное заставило устроить Юлиану новый допрос, куда более настойчивый. Однако Юлиан качал головой, а слова так бесстрастно срывались с его губ, складываясь в ловкий, нераскрываемый обман, что ему опять поверили.

От двух северян отстали, бросив их вместе с другими рабами под присмотром охранников с саблями.

Юлиан пребывал в состоянии равнодушия, периодами сплевывая с губ темную кровь, чем беспокоил Филиппа. Он казался безучастным ко всему. При случае ему отвесили оплеуху, выказывая презрение, как слуге сатриарайца, но он лишь прикрыл веки и погрузился в свои мысли без какой-либо реакции. Уже в сумерках Филипп шепнул Юлиану:

— Посреди ночи я разорву кандалы, расправлюсь с охраной.

— Да, раз вы набрались сил, то с парой-тройкой охранников справитесь, — согласился Юлиан, выдохнув. — Видите созвездие, похожее на два кубка? Его зовут Кубками Ашизза и Шариты, двух влюбленных, разлученных после сплетения душами. Идите, ориентируясь на него. Рано или поздно выйдете к городу Бахро, а там найдутся те, кто говорит на северной речи. Оттуда доберетесь до порта и вернетесь домой… — Он прокашлялся.

— Зачем ты мне это говоришь, Уильям? Ты поведешь нас.

— Мне бежать уже некуда… Что на север, что на юг — все одно…

— Глупости. Сбежим вдвоем, — нахмурился Филипп.

— Я благодарен за то, что вы так необдуманно прыгнули за мной в портал, но ваша помощь бесполезна. Еще раз говорю: бежать мне некуда. Лекарств нет, а без них мне осталось недолго.

— Лекарства найдем! — не терпя возражений, заявил граф. — А там и обсудим остальное. Я тебе все сказал. Готовься! Отговорки будут потом, когда уйдем от рабовладельцев.

— Я тоже вам все сказал. Бегите без меня.

К месту, где спали невольники, подошли вооруженные юронзийцы. Они что-то рявкнули охране и на глазах Филиппа забрали Юлиана, повели его в занятый караван-баши дом, во дворе которого лежали, касаясь боками друг друга, верблюды. Там же стояла многочисленная охрана с саблями, защищавшая товар. Ночь тянулась слишком долго. Из дома доносились стоны молодого юронзия, охваченного лихорадкой от тех холодных ветров, что поднимаются в пустыне с приходом осени и уносят с собой жизни. Юронзий, видимо, приходился родственником караван-баши, потому тот и приказал привести раба, который признался в своих навыках травничества, когда рассказывал о службе у Арушита.

* * *

Когда Юлиана вывели из дома, юронзии уже собирались в дорогу, навьючивали верблюдов и торопили рабов окриками. Светлело. Холод пока гулял по пустынным землям. Уставшему веномансеру, всю ночь помогающему больному под присмотром и караван-баши, и его лютой охраны, даже не дали отдохнуть. Его сразу вернули к невольникам.

— А вы всё тут, — шепнул он с раздражением, увидев Филиппа. — Понравилось сидеть в кандалах?

— Уйдем следующей ночью, вдвоем, — сказал Филипп.

— Что же… Тогда и умрем мы тоже вдвоем…

На них прикрикнул охранник, заметивший, что они разговаривают.

Он подошел, зло побурчал и, одобрив молчание рабов, вернулся к углу дома, который подпер так, словно тот готовился рухнуть. Чуть погодя он приказал рабам подниматься в путь. Юлиану и Филиппу уже не разрешили ехать верхом, посчитав, что они исцелились в достаточной мере, чтобы идти пешком, как пристало невольникам. Им только дали испить по миске выпущенной у рабов крови, чтобы они выглядели посвежее и посытнее. Филипп оглядывал охрану, этих диких и крепких юронзиев, которые саблю носили не для красоты, а нож на поясе пестрого халата — не для заточки перьев.

— Сегодня мы прибудем в Рабский простор, — только и успел шепнуть на привале Юлиан, вытянув длинные ноги. — Бегите, когда вокруг вас будет мало охраны. Или дождитесь, когда вас продадут и увезут подальше, где нет магов — их сейчас много где угнетают. Но ради всех богов, бегите! Не будьте дураком! Вам есть зачем возвращаться на Север, в отличие от меня…

Потом его принудили заботиться о юронзии, которому стало лучше — лихорадка спадала.

Еще позже, когда солнце уже было в зените, Юлиан и Филипп опять шли привязанными к верблюдам, как и остальные рабы, и загребали босыми ногами песок. Юлиану этот день дался особенно тяжело. Его качало из стороны в сторону, как пьяного, а кровь капала из носа. Как ни пытался Филипп принудить караванщиков быть милостивее и посадить больного раба на верблюда, он только получил несколько ударов плетью.

* * *

Не имея подпирающих его высоких хребтов, Рабский простор раскинулся в каменистой пустыне почти до самого горизонта. Питавшая его река разлилась широко. У ее берегов жили оседлые племена. Они поддерживали этот единственный в пустыне большой город — по факту гигантское круглогодичное стойбище, — выращивали финиковые пальмы, ячмень, виноград и гранат. В преддверии осени на Рабском просторе собралось много племен, а также караванов, кочующих туда-сюда и продающих награбленное, перекупленное или добытое кровью и потом.

Караван с пленниками и товарами вошел под огромную арку без ворот и растворился в этом кричащем голосами верблюдов, продуваемом пустынными ветрами городе. Тут совсем не было домов выше одного этажа — город напоминал раскрытую ладонь. Филипп хмуро осматривал все вокруг: и ревущих животных, и осыпающиеся песком лачуги, и толпы охраны, и таскающих ведра с водой от колодцев жителей, а также нагих дев, которых вели под покрывалами, отчего то тут, то там мелькали либо оголенное бедро, либо ручка. Но взгляд его был направлен не на эту диковинную красоту, которую за свои пятьсот лет ему так и не довелось ни разу увидеть. Нет, прежде всего Филипп запоминал улицы и проулки.

По большей части торговали здесь представителями южных народностей, живущих как в пустыне, так и далеко за ней. Хотя порой попадались и достаточно светлокожие рабы, видимо захваченные или во время боя, или перекупленные севернее. Но все-таки на Филиппа и Юлиана посматривали как на довольно редкий товар.

Караван расположился на постоялом дворе. Верблюдов разнуздали, дали им напиться сразу несколькими ведрами воды. Пока одна часть охраны поила их, а вторая перетаскивала тюки с товарами, третья завела рабов в лачугу. Их приводили в порядок для продажи. Невольников раздели, осмотрели на болезни и ушибы. С вампиров, Филиппа и Юлиана, кандалы не сбивали — остерегались. Вампиры — народ долгоживущий, поэтому, после того как седой старик не умер, его рассчитывали продать вместе с молодым, выручив хоть сколько-то монет. На худой впалый живот Филиппа, где края многочисленных ран схватились, показала пальцем старуха. Она поцокала языком. Но Юлиан что-то произнес на местном языке — и она вяло отстала.

— Дожен, — ворчала одна, держа тряпку. — Башадэ!

— Она говорит, повернитесь, — перевел Юлиан, равнодушно взирая на происходящее.

Охранник рявкнул на него, и он замолк.

Другие рабы глядели тупо в песчаный пол. Это были жители небольшого племени, на которых напал проходящий мимо вооруженный караван. Их коз продали соседнему племени, а скромный скарб теперь лежал в тюках под открытым небом. Вот только на невольничьих лицах Филипп не заметил и эха свободолюбия. Единственное, о чем рабы размышляли, — как сложится их дальнейшая судьба. Эти нравы, когда или ты, или тебя, вызывали презрение. Не сказать, что в северных землях по-другому, но в пустыне все это принимало форму дикости, отвратительной крайности и злобы, и если поначалу Филипп рассчитывал получить поддержку от рабов в своем восстании, возглавив его, то теперь прислушался к Юлиану и отказался от этой идеи.

* * *

Когда с невольниками закончили, а рубахи на Филиппе и Юлиане почти обсохли от сухого воздуха, занавесь лачуги отодвинулась, впустив бородатого караван-баши. Очень улыбчивый, одетый в лучший свой халат, красно-желтый в полоску, он сопровождал пузатого человека.

Караван-баши дружески хлопал его по плечу. Они смеялись от какой-то шутки. Взахлеб расхохотавшийся толстяк прищурился в полутьме жилища и стал обходить рабов, оставив охрану снаружи. «Вайдбухо», — хмыкал южанин. «Вайдбухо… Вайдбухо», — отвечал насмешливо караван-баши, тыкая в краснолицых рабов. Видимо, так называлось или само племя, или место, откуда его привели.

Толстый южанин осматривал каждого человека, открывал рот, чтобы оценить белизну зубов, задавал вопросы караван-баши. Они что-то жарко обсуждали, порой посмеиваясь и шутя. Наконец они вдвоем приблизились к Филиппу и Юлиану.

Внутрь заглянул охранник, чтобы убедиться, что все в порядке. Филипп слышал, как за стенами бряцает саблями многочисленная охрана.

Сначала толстопузый осмотрел молодого раба, убедившись, что все зубы на месте. Потом что-то приказал старому.

— Посмотрите на него, — перевел тихо Юлиан.

И Филипп поднял глаза: пронизывающие насквозь, как клинок, с непоколебимым взглядом.

Толстяк не удержался, вздрогнул. За свою жизнь он повидал достаточно людей и демонов с подобным взглядом, убивающих всех на своем пути. Но он загнал страх вглубь и только поинтересовался о чем-то у караван-баши. Тот качнул плечами, мол, не знает о прошлом раба. Понимая, что их могут купить двоих, Филипп пересилил себя и поклонился, отчего южанин потер свой оплывший подбородок. Потом он задрал старому рабу рубаху и увидел на впавшем брюхе грубо залатанные швы, точно штопали мешок. Он громко выругался. Караван-баши ласково заглядывал в глаза и просил приобрести старика, утверждая, что раны на нем заживают как на собаке.

Разговор прервал припадок Юлиана: у него подкосились ноги, и он страшно закашлял на четвереньках, задыхаясь. Из носа и рта у него потекла вязкая черная кровь.

Тогда толстопузый сорвал тряпку с окна — и в полутьму лачуги полился яркий дневной свет. Стали видны и одутловатость лица, и тени под глазами, и мокрота губ вампира. Пузатый южанин махнул рукой и собрался уж было покинуть лачугу обиженно-обозленным, ибо ему пытались продать испорченный товар, однако караван-баши вцепился в его рукав и не отпускал. Улыбаясь, лопоча по-детски, он тыкал в Филиппа. В итоге толстый южанин вышел наружу. Однако споры, а точнее, торги продолжились уже снаружи.

Чуть погодя под свод лачуги ступило несколько охранников. Сначала они забрали трех рабов, надев на них кандалы с цепями, а потом направились к Филиппу.

— Вам повезло. Вас купили, — произнес на северном Юлиан, вытирая кровь с подбородка. — Караван-баши хорошо скинул цену. Прямо сейчас вас увезут из Рабского простора в сторону трактов.

— Я заберу тебя, — решительно сказал Филипп.

— Мне осталось недолго, так что не рискуйте. Дождитесь, пока вас вывезут из Рабского простора, и бегите ночью, — напоследок шепнул Юлиан из угла лачуги. — В самом Рабском просторе у вас ничего не получится: вам не позволят ступить и шагу. Послушайте меня и не упорствуйте. Вы куда нужнее на Севере, в клане и в вашем графстве, которое осталось без сильной руки. И помните про созвездие, которое выведет вас прямиком к порту!

Их беглый разговор посчитали за прощание отца и сына.

Босого Филиппа, в одной рубахе, вывели наружу вместе с остальными. Точнее, он позволил вывести себя. Все: толстопузый южанин, его охрана, а также четверо купленных им невольников — покинули постоялый двор. Ну а караван-баши проводил их, как того требовала фальшивая любезность, затем развернулся и с приятно потяжелевшим кошелем вернулся в лачугу, где в злобе за упущенную выгоду ударил Юлиана по лицу и приказал всем отправляться на базар.

* * *

По дороге пузатый южанин, похоже, рассказывал идущему вровень с ним охраннику, полностью скрытому под темными одеждами и цветастой куфией, как едва не попался на обман с больным вампиром. Охранник или даже наемник кивал и немногословно отвечал глухим, немолодым голосом.

Они отдалились от густого скопления постоялых дворов, окружавших рынок. Стихли голоса верблюдов. Началась та часть города, что была беспорядочно застроена старыми, почти заваленными хибарами. В ней жили немногие. И по тому, как пузатый южанин окружал себя опытными наемниками и как стелился перед ним караван-баши, Филипп распознал: не так он и прост. И неспроста он стремился побыстрее покинуть Рабский простор, ночуя на его окраинах.

Пока они шли, толстяк вновь обратил внимание на Филиппа. Задал ему вопрос. Седовласый раб не отреагировал, не понимая, да и занят он был тем, что собирался с силами.

— Мой господин интересуется, — вдруг обратился к нему на северной речи наемный охранник, — как тебя, чистого северянина, занесло в пустыни?

Филипп не ответил.

— Ты явно с Дальнего Севера — только там такие синеглазые и высокие. Причем ты не простолюдин, а воин, — продолжил наемник, оценивая походку купленного невольника и его выражение лица. — Но воин непростой, а при власти. Глава городской охраны? Или капитан гвардии? Я угадал? Да? И тем более странно, как ты оказался здесь.

Лицо пожилого наемника прикрывала пестрая куфия. Его глаза были серо-синими, а некогда светлая кожа вокруг них спеклась под ярким солнцем. К тому же он на полголовы возвышался над своими людьми. «Он тоже из Дальнего Севера. Северный язык для него родной, потому и говорит на нем так свободно, хотя заметно, что давно не пользовался им. Хорошо, что этот человек не заходил в лачугу, — подумал Филипп. — Услышь он наш разговор, начались бы проблемы».

Пожилой наемник взгляд выдержал и кивнул сам себе.

— Точно капитан, не ниже, — подтвердил он. — Ладно, не хочешь говорить, не надо. Тем более неважно, кем ты был… Ты стал рабом. Тебе поставят клеймо, и будешь подчиняться хозяину до последнего вздоха. Покажешь себя опытным и умелым, получишь кое-какие привилегии. Все то же самое, как на Севере, разве что вместо знамени лорда клеймо на щеке.

— Халлик! — позвал его толстый южанин.

Наемник ушел вперед. Шумные кварталы остались за их спиной, стало тихо, и только скрипел песок под ногами. Филипп осмотрелся. Время пришло. Цепь между его кандалами лопнула. Два охранника, слева и справа, погибли прежде, чем поняли, что случилось. Другой, идущий позади, вскрикнул, но ему проломили лицо железом оков — и он рухнул наземь. Кровь толчками залила песок под ним. Едва успев достать саблю, четвертый охранник отлетел в стену от пинка в живот и выронил ее.

Когда остальные охранники сообразили, в чем дело, Филипп уже подхватил оружие и рассекал их.

С опозданием толстяк обернулся на вскрики. Высокий наемник сразу сообразил, что битва обернется для них погибелью — слишком скор и быстр раб для человеческого глаза. Схватив пузатого южанина, он поволок его прочь в проулок. Тот противился, бранился и ничего не понимал, ведь против одного раба было несколько человек с оружием наголо. Только опыт наемника и спас его. Вдвоем они пропали за многочисленными кривыми поворотами, но Филипп за ними не погнался. Когда все охранники попадали наземь, а трое невольников вжались в стену и молились, он стащил с одного трупа штаны, халат и куфию. Быстро переодевшись, он сбил кандалы и попытался надеть сандалии, но ни у одного юронзия не нашлось подходящего размера. Их ступни были слишком маленькими. Тогда Филипп заторопился обратно босым, чувствуя, как швы на его животе разошлись и прикрытая халатом рубаха пропитывается теплой кровью. У него на миг помутнело в глазах, но он заберет Уильяма любой ценой.

* * *

Вот только Юлиана уже подводили к краю огромного базара. Удрученные своим положением рабы еле передвигали ногами и прощались друг с другом. К ним приблизился рыночный колдун. Он поглядел на караван-баши, а вернее, на его кошель на поясе и ухмыльнулся. Караван-баши кошель поправил, точно переживая за его наполненность, и хмуро спросил:

— Что, снова монет хочешь?

— Тебе известны законы Рабского простора. — И колдун повторил заученную фразу: — «Каждый раб без клейма, который попадает на Большой базар, должен…»

— Я все это знаю! Знаю! Но это поборы ни за что! Что с ними будет? Куда они денутся с базара? Что они смогут сделать охране? Это же мирные поселяне — скот, выращивающий траву.

Колдун цокнул языком:

— Законы нарушать нельзя.

— Вы думаете, у нас, караванщиков, золота как песка? Знаешь, сколько стоит найм охраны, корм для людей и верблюдов? После одного перехода по пустыне у меня остается только на еду. Только на нее! Я ношу один халат четыре лета, на нем заплаток больше, чем на тюках.

— Бедные караванщики, — скривился колдун. — Только мне шепнули, что ты уже успел продать нескольких рабов вне базара. А за них не уплачено, да? Еще и без клейма?

Закатив глаза, бородатый караван-баши отсыпал колдуну монет, и тот покружил под нашептывание заклинание вокруг невольников, скованных длинной цепью. Коснулся он и кандалов, и самой цепи, пока не заметил, как с другой улицы выводят другую цепочку невольников, и не ринулся уже туда, чтобы пополнить казну базара.

— Хамада у помостов, — бросил он через плечо. — Обратись к нему, когда надо будет отстегнуть рабов от цепи.

Караван-баши плюнул в песок.

— Дрянные колдунишки! Получают золото ни за что. Я тут караван вожу через земли фаляк, а он просто руку подает. Да я даже не знаю, сделал он что до́лжно или просто побубнил под нос. Это же колдуний сговор. Чтоб вы все подохли!

Под палящим солнцем рабы уже покачивались, им напекло макушки. Однако караван-баши хотел как можно скорее избавиться от столь неудобного товара — живого, — который нужно кормить, а за здоровьем следить. Он не стал дожидаться следующего дня, чтобы прийти на базар ранним утром, когда песок еще приятно холодит ноги.

Караван-баши шел сбоку от соединенных цепью невольников. Начались шатры, где торговали девами. Их, каждую поочередно, Бардуш похотливо поимел глазами, истосковавшись по женской ласке, но не желая тратиться на содержание личной рабыни.

Пока он глядел на дев, за ним наблюдал показавшийся из проулка Филипп. В его руке горела кровью сабля, и сам он был весь в крови, хотя черный халат скрадывал цвет. Ударил он в спину, убил охранников несколькими взмахами сабли. Повернувшемуся караван-баши отрубил руку — и он скорчился от боли на песке.

Визгливые девы попрятались в расписных шатрах, притихли и затаились, как песчаные мыши в норах. С криками прочие работорговцы бросились врассыпную. Обычно шумная и оживленная, эта часть рынка вмиг опустела.

Скованные цепью рабы попадали на колени. Один Юлиан стоял неподвижно, глядел исподлобья. Филипп подбежал к нему, схватился за цепь и попробовал разорвать ее, даже не имея мысли о возможности неудачи. Однако железо хранило цельность. Попробовал еще раз. Ничего. Филипп застыл, вперился в цепь напряженным взглядом. Конечно, даже до него доходили слухи об одном заклинании, которым ранее пользовались, делая неразбиваемым все подряд — от цепей до доспехов. Но заклинание было недолговечным и переменчивым. Воин в зачарованном доспехе, проносясь вихрем по полю боя, вдруг в один момент мог оказаться беззащитным и с торчащей из груди стрелой. Зачарование часто пропадало просто так. Никто не знал причин. Поговаривали, будто магии все меньше, оттого после череды королевских указов пользоваться этим заклинанием, как и многими другими, запретили.

Юлиан прочел все это на лице Филиппа.

— Это же Рабский простор… — сказал он с печальной усмешкой. — Тут пользуются тем, что отжило себя сотни лет назад в других землях. И плевать они хотели на запрет магии. На Просторе нашли приют полуграмотные маги, которых изгнали из Срединного Юга. Бегите прочь! Взываю, бегите, старый кретин! Отпустите прошлое! Бросьте меня, потому что я больше не бессмертен. Ну что вы стоите⁈

— Где колдун⁈ — рявкнул Филипп. До́рог был каждый миг. — Где колдун, зачаровавший кандалы и цепь?

— Упрямый баран! — обозлился Юлиан, и на его лице впервые проявилось что-то, помимо равнодушия.

— Где колдун?!!

— Вы убьете себя!

— Где он⁈ — закричал Филипп.

— Там… у помоста, — Юлиан кивнул в сторону центра базара.

К месту побоища со всех улиц стягивалась рыночная стража.

Изо всех сил Филипп помчался к высящимся над шатрами деревянным настилам, где проводили торги на красивейших дев, рабов-ремесленников или большие партии простых рабов. С его одежды капала кровь, уже его кровь — рана на животе разорвалась. Каждое движение причиняло нестерпимую боль, но он хищно рыскал, как дикий демон, пока не заметил под помостом движение. Там прятался клеймовщик с двумя чертами на лице. Схватив, Филипп потащил его к окраине.

На него напада́ли со всех сторон. Двое. Трое. Пятеро. Десятеро. Юронзии с криками показывались из-за палаток, атаковали толпой или издалека. Филиппа проткнули насквозь копьем, полоснули по руке, спине и груди, но все падали от его сабли в песок ранеными и убитыми. Кровь застилала его глаза, а он продолжал тащить клеймовщика все дальше и пробивался к окраине. Еще пятеро юронзиев, скалящихся, как шакалы. Трое подоспело и атаковало разом. Филипп отбивался, точно матерый лев, но с каждым шагом все больше увязал в сражениях, как в песке. Между ним и Юлианом все росла и росла непреодолимая стена из краснолицых воинов, и на место одного убитого прибегали трое. Прошло всего ничего, а весь базар залило кровью, как во время Большой войны между кочевыми племенами.

Но только Филипп, задыхаясь от боли и ярости, ценой нечеловеческих усилий прорубил проход к краю базара, как увидел — за спиной Юлиана стоит караван-баши.

— Маадэ! — крикнул караван-баши. Уцелевшей рукой он надавил на клинок — и по шее пленника заструилась кровь.

Филипп замер. Его потемневший взор приковался к ним.

Охрипший Бардуш снова приказал:

— Маадэ рингв!

— Он говорит, чтобы вы бросили оружие, — перевел Юлиан.

Вокруг них собиралось кольцо из кричащих юронзиев и подоспевших колдунов. По их лицам стекал пот, не от жары, а от страха перед таким вампиром, который перебил половину базара и теперь глядит черными демоническими глазами. Время тянулось. И все же Филипп отпустил сначала клеймовщика, который пополз на коленях прочь, загребая песок, потом бросил и саблю. Почувствовав момент власти, караван-баши быстро отер лицо об рукав, из которого торчал сочащийся кровью обрубок, и продолжил что-то приказывать.

Филипп не двигался, глядел почерневшими глазами и скалился.

— А еще он говорит, что вы должны позволить надеть на себя зачарованные кандалы, — перевел Юлиан. — Будете противиться — мне перережут глотку, как собаке.

— Это я уже понял, — процедил вампир, сплюнув кровь с губ.

— Зря вы так поступили, — заметил Юлиан. — Теперь вы точно никуда не убежите. Вам не позволят.

К Филиппу боязливо, готовые дать деру, приблизились охранники, надели на протянутые руки кандалы. Потом и на ноги. Пока это происходило, пока дрожащий колдун громко произносил заклинание, все косились на стоявшее перед ними воплощение дитя Гаара. О таких лишь слышали в сказках у костра. Вот оковы зачаровали, и караван-баши опустил кинжал, чья рукоять стала скользкой, и опять отер лицо. В его глазах разгоралась все жарче и жарче алчность. Он глядел на Филиппа как на лучшую свою сделку за всю жизнь, на ценнейший товар.

* * *

Было за полдень. Когда пленников увели на постоялый двор, все началось со скромных перешептываний, а закончилось галдежом. «Сын Гаара», «Бессмертный с Севера».

Все благоговели перед произошедшим. Насчитав в этот душный день почти с полсотни трупов, которые унесли, юронзийцы еще долго хвалились тем, как выжили и ускользнули от самой смерти. Красные пески Рабского простора надолго запомнят столько впитанной ими крови, пролитой одним-единственным вампиром. Ну а пока люди разносили слухи, что множились и походили на сказки, Филиппа и Юлиана сковали несколькими кандалами сразу, да так, что они стали неподвижными статуями. Переживая, чтобы зачарование не пропало раньше положенного, караван-баши, вытирая пот, заплатил колдунам, чтобы они прочли заклинание над каждыми оковами отдельно. Он нанял еще охраны. Лачуга походила на неприступную крепость. И только стоило спрятать свою величайшую ценность, стоило выставить вокруг охрану, как к нему заявился тот самый толстый южанин. Рядом с ним шел его спаситель — наемник в куфии.

Прослышав о госте, караван-баши сцепил зубы и приказал всем быть настороже.

— О, это ты, — сдавленно улыбнулся караван-баши. — Ты жив? — Впрочем, последнее прозвучало скорее с сожалением.

— Жив, Бардуш, и хочу выразить радость оттого, что жив и ты, дорогой мой друг… А еще я пришел за тем, что ты таишь в лачуге, но что принадлежит мне, — также расплылся в толстогубой улыбке южанин.

— О чем же речь? Ты о седлах для верблюдов?

— Нет. Я о седом и белолицем старике, которого ты мне продал. Помнишь?

— А-а-а, помню, — протянул караван-баши.

— Ну и что? Где он? Где мой раб?

— Знаешь, я решил оставить его себе. Да и мы не закончили нашу сделку, чтобы он стал твоим.

— Как это не закончили? — вспылил южанин. — Небо было свидетелем! Все мои люди были свидетелями! Все подтвердят, что я купил его у тебя и ты положил десять серебряных монет в свой кошель на поясе. Оставь себе его молодого сына. Мне нужен лишь старый воин!

— А мои люди припомнят, что мы не пожали друг другу руки, как того требуют законы завершения сделки, — заявил караван-баши. — И к тому же не занесли ее в городские журналы.

— Ты что, не отдашь мне мое же?

— Рабы принадлежат мне. Всё по закону, — сказал Бардуш. — Ничего не поделать.

— Ах ты подлец, — процедил южанин. — Ах негодяй… Говорил мне Маджет, нет веры твоему слову. Но небо рассудит тебя, а пески воздадут за твою ложь. Тебя уже наказал Фойрес, забрав руку, которой ты не воспользовался, чтобы все завершить. Бывай, подлец!

И, зло зыркая, толстяк засунул пальцы за пояс, натянутый на огромное брюхо, как на гладкий шар, и пошел прочь со двора, занятого караван-баши. Он исчез за поворотами, за песчаными низкими хибарами, а за ним ушло и его сопровождение. Бардуш пошел проверять ревущего неподалеку верблюда. Солнце стояло высоко и обжигало Рабский простор, залитый кровью и дышащий жадностью.

* * *

— Вы могли убежать, — произнес Юлиан, а потом закашлялся черной кровью, текущей по подбородку. Они с Филиппом были в лачуге вдвоем. — Но нет, вы потеряли свою жизнь, вас теперь никто не отпустит, а вокруг развяжется целая война за бессмертие…

— Чем ты болен? — перебил его Филипп.

— Да какая вам разница? Все равно и вы, и я уже готовы издохнуть. Но у вас был шанс сделать это в родных вам местах, а не здесь, на чужбине.

— Ответь мне, Уильям.

Юлиан, вздохнув, снова откашлялся. Ему день ото дня становилось хуже.

— Не знаю, чем я болен, а скорее, даже проклят. Знаю лишь, что, судя по всему, точно так же поступили и с Генри, который погиб, исходя из слов джиннов. — Он прикрыл веки. Перед ним вновь пронеслись те страшные картины былого. — Проклятие захватывало мое тело год за годом, но я смог замедлить его благодаря травам.

— Травами? Замедлить магию? — переспросил Филипп.

— Разные травы по-разному действуют на нас. Вас никогда не удивляло, что ксимен влияет лишь на старейшин, но не на простых вампиров? А все дело в том, что он усыпляет паразита в крови, обездвиживая и его носителя. Но есть травы, которые, наоборот, приводят его в исступление, обжигают, подобно пламени, и он пытается уничтожать все, попавшее в тело. Мне лишь оставалось время от времени менять дозировки и состав, чтобы не было привыкания.

Филипп сказал, прислушиваясь:

— Нужно бежать. Получив свободу, мы достанем тебе травы. Все образуется, Уильям.

— До чего вы порой просты, — поморщился Юлиан. — Пока мы выберемся, болезнь уже успеет расползтись по мне, как искра по стогу высохшего сена. — И он отер слюни об плечо. — Да и не выберемся мы отсюда.

— Позови у реки свою Вериатель, и она поможет нам, — предложил Филипп.

Ему не ответили. Спина Юлиана, сидящего рядом, затвердела, а его плечи напряглись. В лачуге стало слишком тихо. Слыша, как Юлиан даже задышал тяжелее, будто ему камень положили на грудь, Филипп недоуменно спросил:

— Что случилось? Или она на Юге не появляется из-за жары?

— Она нам не поможет.

По глухому голосу Филипп понял, что что-то произошло, но допытываться не стал. Тогда он прикрыл старые глаза, чтобы набраться сил для очередной попытки спастись.

Вскоре на двор опустилась ночь вместе с холодом. Воздух был как стекло, звенел и порой дрожал от рева верблюдов в стойлах. Над лачугой качалась пальма. Ее ветвь шумела по крыше, порой заглядывая в крохотное круглое окно, отчего ломаная тень начинала плясать по узникам. Многочисленная охрана негромко переговаривалась о том, что на рассвете караван двинется дальше и караван-баши приказал продать дешево все, что затруднит его путь к Бахро.

А потом Филипп разбудил уронившего голову на грудь Юлиана. Ночь взорвалась звуками боя. Свист сабель становился все ближе, и вот уже закричали охранники, присоединившись к противостоянию против нападавших.

Для алчного караван-баши, представляющего, как одно бессмертие он присвоит себе, а второе продаст, рассвет так и не наступил. Дверь его дома выломали, и внутрь ворвались залитые кровью люди в куфиях, надвинутых на лицо и оставляющих только глаза. Караван-баши Бардушу перерезали горло. Закованных в кандалы Филиппа и Юлиана подняли и куда-то понесли, освещая путь десятками факелов. Позади тут же поднялось пламя от пальмовых крыш, захлопало своими красными крыльями. Заревели в стойлах верблюды, охрана лежала в крови, а этот страшный огонь разлетелся дальше, отчего ветер доносил уже запахи паленого мяса и шерсти. Пленникам надели на голову мешки, закинули их под покрывала верблюдов — и увезли от Рабского простора прочь, в темную ночь, в прохладу пустыни. Верблюды быстро шли, почти бежали, покачиваясь. Пустыня скрыла их следы, заметя ветром, как метелкой, и нанеся свой изогнутый узор на песок. И вот уже пленников не нашли бы даже боги, так как в этих пустынях властвовали не они, а удача, как возносящая дерзких, так порой и сокрушающая их.

* * *

Верблюды долго бежали по пустыне. Вокруг них свистел кнут, подгоняя. Солнце уже давно было проглочено песками, а луна так и не взошла — пески темнели и сливались с небом. Наконец вспотевшие даже в холодной ночи животные замерли подле трещавших костров, и пленников спустили наземь.

Послышался голос, в котором сквозь холщу Филипп узнал толстого южанина.

— Ну, все получилось? — спрашивал толстяк.

— Получилось, — ответил надтреснутым голосом один из похитителей, тот самый наемник, который ранее спас толстяка от Филиппа. — Иман забирал пленников, пока я передавал твое рукопожатие Бардушу.

— Бардушу понравилось?

— Как сказать, — усмехнулся наемник.

— Ах, будет ему уроком, что жадность наказуема. Ну же, сними с наших гостей мешки! Хочу взглянуть. Вдруг вы привезли мне не их, — южанин расхохотался от собственной шутки.

Вокруг костра сидели люди, одетые в темные одежды и куфии, отчего южанин с его пестрым желто-песочным халатом казался лишним. Прищурившимся вампирам он указал своей пухлой дланью на место у костра. Их перенесли на коврики и бережно усадили скованных кандалами.

— Мой господин… — произнес высокий наемник по-северному, — он… кхм… — Он на миг запнулся, когда впервые увидел лицо Юлиана. — Мануш из Бахро приглашает вас к благодатному пламени, посидеть с ним и поговорить о жизни, рассказать, как вы попали в пустыню.

— А у нас есть выбор, соглашаться на приглашение или нет? — ответил Филипп.

— Нет. Просто мой господин чтит традиции и восемь заветов Фойреса, а в их число входит и гостеприимство с великодушием.

— Полгорода тоже сожгли с великодушием? — Филипп поднял глаза на наемника, присевшего у огня.

— Господин тут ни при чем, — объяснил наемник. — Рабский простор сжег я. И я же приказал всех убить. Все злодеяния на моей и без того черной душе, за что платить после Конца Света лишь мне, — он улыбнулся глазами. Остальную часть лица закрывала куфия. — Выпейте. Вы очень бледны и плохи.

К губам пленников поднесли чаши с кровью, и они испили, чувствуя, как пересохшая глотка наполнилась живительной влагой, придала им толику сил, как истощенным путникам, подползшим к прохладному ручью после недели в пустыне.

— Расскажите же, — сказал наемник. — Как вы оказались в наших землях?

— По воле случая, — ответил Филипп.

— Должно быть, это очень необычный случай? Вы не знаете ни нашего языка, ни обычаев.

Попутно он переводил все для толстого южанина.

— Так и есть, необычный, — опять неопределенно ответил граф.

Эта беседа на южный манер, когда с губ не сходит улыбка, а голос слаще сахара независимо от того, угрожает ли его обладатель или льстит, раздражала. На Севере так не принято. И даже больше — на Севере это сразу обличало человека слабого и опасного, склонного к предательствам. Поэтому к толстому южанину и его лживому гостеприимству Филипп испытывал презрение.

— Мой господин хочет услышать ваши истории, — настоял наемник.

— Чтобы прознать, оба ли мы бессмертные? Или только я? — обрубил Филипп.

— Оставьте моего спутника, прошу, — вмешался Юлиан на юронзийском языке. — Он не намерен разговаривать. У северян нет привычки вести приятные беседы с теми, кто держит их в плену. Они прямолинейны.

— Ты знаешь наш язык? — спросил уже толстый южанин, удивившись.

— Я очень долго прожил на Юге, путешествовал по землям от Ноэля до самого Сатрий-Арая, — подтвердил Юлиан. — Так что знаю все языки и наречия, которые в ходу.

Толстяк причмокнул губами:

— А старик, похоже, с Севера?

— Да, потому не знаком с вашими обычаями.

— Но ты же его сын, да? Вы похожи.

Филипп не вмешивался, потому что не понимал.

— Нет, — ответил Юлиан. — Для южан все северяне на одно лицо.

— Просто родич?

— Тоже нет.

— Друг? — улыбнулся толстяк.

— Не думаю, что это так.

Юлиан просто мотнул головой — привык к местным нравам.

— Тогда почему он спасал тебя? — не унимался южанин. Ему такой поступок был непонятен.

— Потому что считает это своим долгом. Для северян почитание предков, традиций, а также данных ими клятв первостепенно. Нанеси северянину обиду — потом не спасет от смерти и гора золота. И наоборот, помоги северянину — и он этого никогда не забудет. Конечно, так не у всех, но этого вампира касается точно, поэтому он пытался спасти меня.

Так они и сидели у костра, и пузатый южанин разговаривал с пленником. Порой подходил колдун, проверял крепость кандалов, чтобы потом опять убраться в палатку подальше от пустынных ветров. Высокий наемник в куфии был нем. От него больше не требовалось переводить, так что он грелся у огня, прихлебывал горячий чай из хабака и мармарии и рассматривал Юлиана. Юлиан же развлекал всех рассказами, как они оказались в пустыне. В них не было и доли правды, но, впрочем, все это понимали.

Действительно, южанин затеял эту добрую беседу у костра лишь затем, чтобы выведать, бессмертен ли Юлиан. Но раз пленник знает все языки и сведущ во многом, ему явно больше лет, чем кажется. Тем более с ним проще удержать старого пленника от побега, так что ничего с Юлианом не сделали.

За полночь южанин скрылся в шатре, чтобы вздремнуть перед дорогой. За ним перенесли и двоих пленников. У подножия приподнятой хозяйской кровати, на лежанке, прилег высокий наемник — точно охранный пес. В этом же шатре уложили и колдуна, который периодически вставал и проверял, держатся ли заклинания.

Перед самым сном, раздав указания караулу, наемник все же размотал свою куфию, и Филипп с Юлианом увидели лицо: с мужественными чертами, изрезанное шрамами и морщинами, с орлиным носом и серо-синими глазами, вечно прищуренными от солнца. Это был не местный тип, а северный, можно даже сказать, чистейший северянин, если бы не цвет глаз. Однако наемник двигался как южанин, говорил как южанин и дышал долгие годы только южным воздухом. И одна лишь внешность напоминала, что корни его из других земель. Юлиан поглядел на него, на миг заинтересовавшись внешностью. Наемник ответил прямым равнодушным взглядом. Чуть погодя Юлиан в безразличии уронил голову на грудь, уже не замечая, что его продолжают изучать.

* * *

Утро началось с сильного и долгого приступа. Одна за другой по телу Юлиана прокатывались волны боли, и он несколько минут тяжело кидался в кандалах, сдерживая крик, изорвав себе до крови губы клыками. Когда все прекратилось, Юлиан шумно продышался, весь в поту. Все это время на него смотрел лежащий на боку наемник. Он приподнялся со своей лежанки, подошел ближе и кинжалом отодвинул рубаху пленника. На груди и шее в венах того расползалась чернота, обострившаяся с приступом и медленно светлеющая после.

Нахмуренный наемник пошел прочь из шатра, предварительно намотав куфию. Его надтреснутый голос раздавался то тут, то там, сыпля приказами.

С восходом солнца отряд стремительно собрался, сложил шатры и двинулся дальше на поджарых верблюдах, предназначенных для быстрых переходов по пустыне. Высокий наемник непрестанно следил за двумя пленными, привязанными к седлам, хотя Филиппу и казалось — глядит он по большей части не на него, а на Юлиана.

Весь день они пробыли на пути к Джамогере, за которой находилась конечная цель их путешествия — город Бахро. Хотя, надо сказать, после того как Элегиар стал столицей всех объединенных королевств, песчаный Бахро отошел в тень. Теперь там обитала только старая знать, почитающая местные традиции и не желающая бросать свои обустроенные дворцы и особняки. Как нигде более, в Бахро чувствовался первоначальный дух Фойреса, неистово фанатичный, обжигающий, так как при обрядах пламя костров вздымалось почти до небес, дабы разогнать непроницаемую завесу ночи и очистить мир от грязи. Но кроме святынь для поклонения, куда изредка приезжал сам король Элгориан Светоносный — владыка владык, покоритель горизонтов, — а также стекались паломники со всего света, в городе ничего и не было. Он стал священным, но растерял прочие функции. Подле стен, где некогда шумели огромные рынки, пасли коз, а часть домов опустела, потому что население перебралось поближе к Элегиару.

Почему толстый южанин торопился именно в Бахро? Помимо того, что он там родился, в храмах и библиотеках Бахро он рассчитывал найти настоящих магов, которые помогли бы ему передать одно бессмертие. И там же жили богатые покупатели на второе, чтобы набить кошель золотом.

К пленникам прилип колдун, нашептывающий заклинания, а вокруг разъезжало больше сорока головорезов, куда опытнее и умелее караванщиков. Как ни пытался Филипп разломать кандалы, у него не получилось. Их пленитель, этот лысый пузатый южанин, был человеком опасным, участвовал в таких же опасных делах, вроде нападений на караваны, заказных убийств, а также торговли на черных рынках, так что все предусмотрел. Шансов сбежать от него почти не было. Когда днем они расположились на привал у реки, что вырывалась из каменистого ущелья, и наемники пили воду и поили ею верблюдов, Филипп попытался в последний раз обратиться к Юлиану, дабы тот позвал кельпи, но ответа не последовало.

* * *

В последнюю ночь перед Джамогерой высокий наемник зашел в шатер уже за полночь. Сидящий на кровати пузатый южанин пил вино из кубка и позевывал.

Уставший колдун посапывал в углу на мешках. От сотни повторенных за день заклинаний его язык покрылся мозолями, поэтому спал он тревожно, и снилось ему, что он опять зачаровывает кандалы, а они почему-то не зачаровываются. Южанин и наемник принялись негромко обсуждать что-то. За неделю тягот Филипп выучил несколько фраз, так что отчасти понимал разговор: наемник докладывал о положении дел в лагере. Однако уже по окончании разговора он вдруг выхватил кинжал. Не успел толстяк вскрикнуть, как ему перерезали горло. Он задрожал, как желе, выронил кубок и завалился на постель с пустым взглядом.

Филипп ждал, что в шатер войдут сторонники наемника, чтобы избавиться от трупа. Смена лидера, не более. Однако наемник только прокрался к колдуну, который заворочался от странных звуков. Повернувшись, тот увидел, что случилось, и икнул в испуге.

— Меня ваши разборки не касаются! — запричитал колдун. — Я и дальше буду следить за пленниками. Никому ничего не скажу. Главное, заплатите мне!

— Заткнись. Сними с пленников кандалы, — зашипел наемник. — Живо!

— Что? — опешил колдун. — Снять? Но они… нападут…

— Тебе что велено⁈

Испуганный колдун прошептал заклинания. Одни за другими оковы падали под усилием Филиппа, который, почувствовав свободу, тут же подскочил на ноги, пошатываясь от ран. Он помог подняться и шатающемуся от болезни Юлиану.

В это время наемник хладнокровно прирезал и колдуна, чтобы убрать лишнего свидетеля.

— Пойдемте! — поторопил он, передав пленникам сабли. — Я приказал караулу ненадолго оставить посты для разрешения моих личных вопросов с Манушем! — Он прорубил саблей заднюю стенку шатра и пропал в ней.

Наемник вывел их в ночь, к темнеющим на фоне песка скалам, после чего попросил дождаться его. Возвратившись в шатер через прорезь, он вышел из него как ни в чем не бывало. Минуя костер, у которого развалилось на лежанках с три десятка головорезов, наемник обронил, что отправится на разведку. Никто не повернул и головы, а караульные не задали вопроса, почему их глава взял три верблюда.

Филипп и Юлиан вскочили на переданных им животных, а наемник повел их по заросшей кустарниками пустоши. Когда показалась луна из-за облаков, они уже были слишком далеко от лагеря. С момента их побега спаситель не сказал ни слова, а они следовали за ним, чувствуя запах свободы и слишком простое разрешение своих проблем. Прохладный ветер раздувал рубахи и остужал раны. Только перед рассветом, когда они расположились на привал в ущелье, не разжигая костра, чтобы не выдать себя, их спаситель приспустил куфию и заговорил по-северному:

— Переоденьтесь. Вещи в мешке. Омойте лицо в ручье, откуда пьет моя Красная Карнгеш. Двинемся дальше.

— Твои люди будут искать нас? — спросил Филипп.

— Они больше не мои люди, — ответил наемник, стоя подле своей верблюдицы. — Они ходили подо мной, пока нас связывала выгода, а точнее, золото, что платил Мануш. Теперь они будут ходить под кем-то другим, кто найдет работу для их сабель. Но попадаться у них на пути пока не стоит… Разве что я заявлюсь к ним с предложением, которое стократно все окупит.

— Наемничьи нравы везде одинаковы, — только и ответил Филипп.

— И то правда, — ухмыльнулся наемник, соглашаясь.

Между тем Юлиан сидел на камне и умывался холодной водой, чувствуя облегчение. Он не вмешивался в разговор и только вглядывался в лицо их спасителя.

— Одного не пойму, — продолжил наемник. — Вы не спрашиваете, почему я все бросил и помог вам.

— Уберемся отсюда, — произнес Филипп. — А там и поговорим. Всему свое время.

— Я сразу понял, что ты не простой воин! — в глазах наемника появилась тень большого уважения. — Знаешь цену времени и каждому удару. Еще когда мы шли от постоялого двора, до того как ты напал, я шкурой почувствовал затаенную опасность. Другого спутника у господина Лилле Адана быть и не может.

— Кто ты? — нахмурился Юлиан. — Я не узнаю твоего лица.

— И не узнаете, господин Лилле Адан. Столько лет прошло… Правильно заметил ваш спутник, поговорим позже. В путь! Я сопровожу вас до края земель пустынников, до Джамогеры.

И они отправились дальше, на север. Красная Карнгеш, красношерстная верблюдица с высокими горбами, украшенная в упряжи такими же красными кисточками, невозмутимо побежала впереди, ведя за собой двух других верблюдов.

* * *

Наконец солнце поднялось из-за далеких гор. Ближе к полудню беглецы расположились на привал. Наемник поел фиников, запил их водой, чтобы не разводить костра и не быть обнаруженным — в пустыне дым виден за многие мили. Его верблюдица возлежала под пальмой. Она невозмутимо глядела из-под своих длинных бархатных ресниц, будто прекраснейшая дева.

— Мы сначала подумали, что ты просто решил прибрать бессмертие к своим рукам, — начал разговор Юлиан, прислонившись к стволу. — Но раз ты спас меня, потому что знаешь, кто я, расскажи, кто ты сам?

— Пора бы и рассказать. — Наемник допил воду и вытер рот. — Мы познакомились с вами в Ноэле, когда Ноэльское графство еще было цветущим, богатым краем, а правили им сын и мать Лилле Аданы. Не вглядывайтесь в мое лицо, я был ребенком. Не узнаете… В те годы я сопровождал своего отца на его корабле, чтобы обучиться торговому делу и тоже стать купцом. Но судьба распорядилась иначе: корабль потерпел крушение из-за ноэльского Спящего, как его звали местные. А я остался умирать на скалах, где вы меня и подобрали.

— Халлик? — вспомнил Юлиан. — Сын купца из Лоракко?

— Да, это я, — наемник улыбнулся.

Надо заметить, сказанное ненадолго пробудило Юлиана от всепоглощающего равнодушия, когда его мало интересовала собственная жизнь. Его глаза ожили, заблестели и уставились на пожилого наемника.

— Надо же… Никогда не думал, что встречу тебя… Особенно здесь, в пустынях, — Юлиан тоже улыбнулся, но с трудом, точно позабыв, как это делается.

— То же самое я подумал о вас, когда впервые увидел, после того как с вас сдернули мешок.

— Спасибо, Халлик, — поблагодарил Юлиан, — за то, что помог нам.

— Вы сами упомянули у костра, что северяне не забывают ни обид, ни помощи, — ответил Халлик. — Так что я лишь отдал долг. Хотя не думаю, что одним таким добрым поступком искуплю все свои преступления. Тем более Фойрес не дарует искупления, судит всех одинаково, потому моими услугами и пользуются в этих землях.

— Но как ты оказался здесь, в пустынях?

— О-о-о, это все безудержная молодость, — отозвался Халлик с ухмылкой. — После того как вы оставили меня Кавиану, я был при нем помощником. Помогал с записями в журналы по швартовкам, отчетам купцов и налоговым отчислениям. А сам негодовал, почему вы не передали меня Авариэлю Артиссимо, известному благодетелю Ноэля, вдохновляющему оратору. Часто он выступал на площадях со столь пылкими речами, что я рыдал в подушку от мысли, что мог бы получить сразу все, попав к нему. Именно поэтому я считал вас более не спасителем, а негодяем. Но позже… Позже в плениуме разгорелся скандал, после которого Авариэль покинул город. Призывающий на площадях к добродетельности, он сам попался на том, что в порыве гнева придушил мальчика-слугу.

— Да, у Авариэля ты бы не нашел покоя и счастья, — качнул головой Юлиан.

— Однако даже когда я понял, почему вы не оставили меня ему, Кавиану проще со мной не стало. За то, что я попал к нему, а не к Авариэлю, я всячески выказывал ему юношеское презрение. Он кормил меня, одевал, терпеливо учил, а я мог, когда он выходил за дверь, послать ему вслед грубое слово, чтобы он обязательно услышал. И даже когда он слег… Я сидел около него с тупым взглядом, выполняя его последние просьбы лишь из страха, чтобы меня не назвали непочтительным.

— В каком году он умер?

— В 2158 году, спустя восемь лет. После этого я стал весьма обеспеченным наследником. Меньше всего мне хотелось пойти по стопам моих родных отца или Кавиана: всю жизнь вести учет монетам, ящикам с товаром и числу рабочих. Вместо того чтобы вложить наследство в дело, я промотал его. А когда остался без средств к существованию, то пошел матросом. Я долго ходил по морям. Повидал все южные порты, пока в один из дней, кажется, в 2167 году, на нас не напали сатриарайские пираты. По пути на Рабский простор на них напали уже лихие юронзийцы. У меня еще не было рабского клейма, но были злая молодость и охота стать частью той силы, что грабила караваны и топила корабли. Поэтому я прибился к ним… Образование позволило мне не стать тем разбойником, который опирается исключительно на собственное умение махать саблей и удачливость. Удача — это шлюха, которая изменяет тогда, когда не ждешь, которая выгребает все твое золото и бросает тебя на погибель, исчезнув после бурной хмельной ночи.

Халлик надвинул куфию на лицо.

— Так что со временем я стал тем, кто находил лихих разбойников, потом заказчика — и сводил их, следя за исполнением заказа. Ко мне обращались, когда нужен был надежный чужеземец, не боящийся нарушать заветы Фойреса.

— Что будешь делать дальше? — заметил Юлиан. — Ты испортил свою репутацию.

— Испортил, — согласился Халлик, потом рассмеялся из-под куфии, — но я уже стар, господин Лилле Адан. В последние годы часто вспоминаю Север, своих сестер и семью, которая обо мне позабыла. Или даже Ноэль. Осесть бы мне где-нибудь со своими болезнями и скрипучими костями… Однако всю молодость я потратил на эту пустыню. Мне даже дали прозвище, которое внушает ужас местным племенам, — Пустынный Коготь. Так что разберусь как-нибудь, — глаза его сощурились. Он давно знал, что обретет смерть в этих песках. — Мы расстанемся с вами на закате. Дальше начнутся земли, куда мне нельзя.

Филипп внимательно слушал этот разговор, сцепив пальцы под подбородком. А еще он слушал саму пустыню, размышляя, как отличаются эти земли от северных и каково это — увидеть их воочию, а не представлять со слов купцов или по художественным описаниям в книгах, часто преувеличенным и рассказывающим о невиданных чудесах. Не ожидал он, что под старость лет будет путешествовать верхом на верблюде по пескам.

— Господин Лилле Адан, — позвал пожилой наемник, укладываясь подле своей верблюдицы вздремнуть.

— Да, Халлик? — Юлиан поднял глаза. Он тоже пребывал в раздумьях о своем прошлом.

— Вы позволите мне спросить у вашего спутника, кто он? Как могут звать столь непобедимого мечника, который внушил страх всему Рабскому простору? Я жизнь положил, чтобы научиться делать то, что получилось у вашего спутника за пару минут.

— Филипп фон де Тастемара, — сказал старик, вынырнув из раздумий.

— Тот самый Белый Ворон из легенд, что я слышал в детстве? — поразился наемник. После кивка Филиппа он поглядел на старика с почтением, будто воин на праотца войны. — А я поведал пустынникам про ваш бой с Многоголовой на болотах! Они думали, я все выдумал, потому что Многоголовая удивительно похожа на наших фаляк. Надо же… Могу сказать, что под конец жизни удача, эта чертова шлюха, вернулась ко мне со всеми моими деньгами! И показала те легенды, которые остальные считают небылицами.

Они просидели в тени скал, пока Халлик делился с ними историями из своей опасной жизни. Он поведал про получение прозвища Пустынного Когтя и даже показал резной кинжал из кости, украшенный орнаментом. Он рассказал, что эта кость принадлежит настоящим пустынным фаляк: знойным днем они дремлют под песками, а ночами нападают на все, что движется. Досталась ему она от одного старика-паломника, который будто бы был свидетелем, как демона закололи копьями там, где песка было нанесено мало и змеиные головы проглядывали наружу.

— А скажи-ка, фаляк не растут вне пустынь? В Срединных землях их пытались выращивать, но безуспешно. Их там всполохами зовут, — поинтересовался Юлиан.

— Так всполохи и фаляк — разные демоны, — ответил Халлик. — Фаляк огромны и опасны, особенно там, где пески глубоки, как море. Они напоминают скорее Многоголовую, убитую Белым Вороном. Такие же клубки безглазых и острозубых змей, не любящих солнце. А всполохи, сияющие во тьме, они… Знаете, будучи моряком, я видел, как к акулам присасывались мелкие злобные рыбешки. Так вот, всполохи как эти рыбешки. Так и остаются мелкими. Появляются там, где бывают фаляк, поэтому, думается мне, они просто отцепляются от них, а мы уже находим их и продаем под видом детенышей фаляк.

Когда солнце прошло середину неба, пожилой наемник все-таки решил вздремнуть пару часов. Позже он проснулся, набравшись сил. Его верблюдица позволила сесть на себя, величаво поднялась, качая дугообразной шеей, и двинулась дальше. Они шли, и жара постепенно развеялась, а на них потянуло с севера прохладным поветрием. Когда к песку стал примешиваться острый щебень, Халлик остановил свою верблюдицу и спустился с нее.

— Здесь мы и простимся… — сказал он. — Дальше мне ходу нет. В Элейгии за мою голову назначена награда в полсотни золотых. Они еще помнят то нападение на их караван с реликвиями из Бахро. Да и моя Карнгеш… — Он потрепал верблюдицу с красной подпаленной шерстью. — Ее ноги не приспособлены к движению по таким дорогам, мы вернемся в пустыни.

— Карнгеш прекрасна. Я много слышал об этих созданиях из рассказов купцов, да и читал тоже, но ни разу не довелось увидеть вживую. Пока мы шли через пустыню, я все пытался понять, кто проводник. И мне показалось, что не караванщики ведут верблюдов, а верблюды ведут караванщиков, — сказал Филипп и подошел ближе, полюбовался.

— И вы не ошиблись, — наемник приласкал Карнгеш по шее. — Если бы не верблюды, люди бы не ходили по пустыням. Они ощущают фаляк и всполохов глубоко под песком и обходят их стороной за мили. Без моей Карнгеш не я бы носил кость фаляк, а сам был бы костью в огромном желудке. Кстати, насчет кости… — Он достал из ножен свой знаменитый кинжал. — Прошу вас, господин Лилле Адан, примите как память о нашей встрече.

— Прости, Халлик, но не буду, — покачал головой тот.

— От даров не отказываются! — стоял на своем наемник. — Есть поверье, что они, поднесенные от чистого сердца, порой могут спасти от смерти!

Но Юлиан только опять покачал головой. Наемник вспомнил почерневшие вены и припадки и, даже не разбираясь в особенностях бессмертных, понял причину отказа: не из непочтения, а потому, что даже этот дар не убережет его от смерти. И все же он взывал к обычаям, клялся, что выбросит, так что Юлиан принял кинжал с ножнами. Подвесив кинжал к поясу, он поблагодарил наемника. Они простились.

Натянув куфию на нос, Халлик вскочил на свою верблюдицу и еще долго наблюдал, как две фигуры отдалялись от него по дороге на север, туда, где люди живут уже не в домах из песка и глины, а из камня, более благоустроенного, украшенного монетами, бронзой и тканями. Пока наконец окончательно не пропали из вида. Тогда Халлик развернулся и направился на юго-восток, к барханам, переливающимся вдали красной позолотой в закатных лучах. Противясь воле первого, родного, отца, Намора Белозуба, а затем и Кавиана, который стал ему вторым отцом, Халлик все же связал свою жизнь с морем, однако хлопающим на ветру парусом был его плащ, плещущейся водой за бортом — песок, а сам корабль — верблюдом.

Глава 5 На пути к смерти

Спустя несколько дней

Оставив Джамогеру за спиной, обменяв в ней верблюдов на коней и одежду вместе с обувью нормальной длины, Филипп и Юлиан приближались к Бахро — древнему великому городу, что глядел изразцами, тонкими башнями и прикрытыми покрывалами окнами. Бахро располагался у берега реки, был окружен сотней водоемов с отраженным в воде голубым небом; он обдувался горячими ветрами и багровел куполами из меди, так что, увидев его золотисто-красные пейзажи, Филипп в глубине души изумился, но виду не подал. Он повернулся к своему спутнику и заметил, как тот терпеливо вытирает рот от обильной слюны. Под его глазами темнели круги, а взгляд стал мутным. «День ото дня ему все хуже», — заметил про себя Филипп.

— В Бахро заезжать не будем, — заявил Юлиан, когда перед ними вдалеке вырос город. — Только время потеряем.

Филипп тронул пятками бока коня, чтобы отправиться к стенам.

— Там мы найдем нужные травы.

— Я вам уже объяснял, — сказал Юлиан. — Почему продолжаете, как баран, упрямиться в деле, в котором совсем не разбираетесь? Это не схлестываться в сражениях. Вы ничего не смыслите ни в травах, ни в Юге, ни в его культуре, пусть и делаете вид, что это не имеет значения. Поймите же… Нужно как можно быстрее доставить вас до порта, чтобы переправить на Север, потому что без меня вы угодите в очередную передрягу.

— Все это ничем не отличается от боевой вылазки в тыл врага, — невозмутимо ответил Филипп.

— Хорошо, подкараулим какого-нибудь купца на тракте, заберем его кошель и купим травы. И где я должен, по-вашему, изготовить лекарство? На плоском камне? Посреди песков? Вы думаете, так просто все выверить на глаз и просчитать дозу?

— Уильям, в таком большом городе должно быть все, — Филипп свел брови на переносице. — Тем более ты опытен в изготовлении лекарств, что-нибудь придумаешь. Почему пытаешься ввести меня в заблуждение?

Однако Юлиан преградил ему дорогу своей лошадью.

— Даже если я найду и травы, и где изготовить лекарства, все без толку. Болезнь расползается! У меня не так много времени, так что прекращайте в своей фамильной черте долбить лбом камни там, где уже гранит, и прислушайтесь к вашему проводнику по Югу!

— Ты проводник, но глава отряда — я, — Филипп со всей строгостью посмотрел на него. — Сказал, заедем в поисках трав, значит, заедем. За мной!

— Да сколько можно! Нам нельзя в Бахро! Недолог час, проверят нас, не найдут ни одного упоминания в журналах — и закончится наш путь. Там много магов, которые заинтересуются вашей невосприимчивостью к магии. Слишком опасно!

И Юлиан поскакал рысью к развилке, где свернул на правую дорогу, что уводила не к прекрасному Бахро, а в другую сторону. Однако Филипп был непреклонен. Тряхнув седой головой, он повернул влево, к городу, и его конь забил копытами по каменной тропе.

В конце концов Юлиан сдался и догнал его со злым высокомерным видом, чтобы вступить в перепалку, как вдруг им навстречу из-за красноватой скалы неожиданно показался отряд конников. В кольчугах, полупанцирях, сияющих на солнце, они несли знамя Элейгии — феникс сидит в ветвях горящего дерева.

— Эй! — воскликнул один из них, хватаясь за копье. — Кто будете⁈

Юлиан приблизился, заслонил собой не знающего языка Филиппа и поприветствовал конников раскрытой кверху ладонью:

— Да осветит Фойрес ваш путь! Мы — паломники. Прибыли поклониться прекрасному дворцу Бахро, статуе Фойреса и припасть к его ногам, помолившись за мир, — он растянул губы в улыбке.

— А почему едете со стороны пустынь? Да еще и с саблями. Вы что, оттуда?

— Нет, мы из Нор'Куртула. Поговаривают, будто сатриарайцы грабят и убивают проезжающих на Узком тракте, так что мы сделали крюк, чтобы избежать встреч с ними. Ну а сабли на случай… если все же наткнемся на них.

— Какие сатриарайцы⁈ — воскликнул всадник. — Этих ничтожеств наш светлейший король недавно загнал к самому их морю. Кто сказал вам такой вздор?

— Другие паломники… А им еще другие… Кхм, даже не могу сказать, кто распространил этот слух… — Юлиан придал себе смущенный вид, чтобы подкрепить свою ложь. — Неужели мы могли не делать такой крюк?

— Не верьте слухам! — заявил конник с притороченным к седлу копьем. — Король Элгориан дарует нашим землям мир и покой! Дороги безопасны, как нигде более!

— Воистину так. Но, как написано в тридцать первой асе, «укушенный змеей боится и веревки». Вот и мы, бедные паломники, боимся всего, что помешает нам на нашем нелегком пути.

Удостоверившись, что имеют дело с истинно верующим, цитирующим Писание по памяти, конники потеряли бдительность и перестали сверлить столь чудных путников подозрительными взглядами.

— Считайте, вам повезло, почтенные, — склонил голову стражник. — В городе намечаются Великие празднества и обряды во имя Золотого века. Сам король примет в них участие. Так что вам удастся не просто увидеть его священный лик, но и поучаствовать в церемонии, прикоснуться к нему.

— Элгориан в городе? — моментально Юлиан переменился в лице. Его улыбка пропала, а глаза загорелись злобой, и он хоть и взял себя в руки, но конники успели это заметить.

Филипп тоже заметил и, не разбираясь, о чем идет речь, опустил руку на ножны — на случай схватки.

— Ты кого по имени зовешь! — одернул конник. — Король Элгориан Светоносный — величайший, могущественный и добродетельный правитель, так что зови его как полагается, королем, а не простым именем. Не то наказание десять плетей! — Он похлопал по бедру, где висела скрученная плеть. — К твоему счастью, король приказал быть гостеприимным и милостивым ко всем, кто посетит город, будь то паломник, крестьянин, воин или торговец. Так что мы тебя пропустим, но держи свой грязный язык за зубами. Понял⁈

— Нет уж, почтенные… — процедил Юлиан. — Я с ним не то что в одном храме молиться, в городе не буду, с этим подонком! — Он сплюнул в песок.

— Ах ты змея! Прекрати показывать раздвоенный язык! А то не десять плетей, а голову с плеч снесу!

— Мне самому надо было снести ему голову, — прошипел Юлиан зло. — Но не смог я… Из-за меня это бедное дитя стало треснутым сосудом. Да гори оно все в огне… Гори весь мир… Света вашему сучьему королю!

Развернув коня, он понесся назад к перекрестку. В захлестнувших его чувствах он позабыл и о своем спутнике, и о королевских конниках со знаменем феникса. Последние, видимо, сочли, что имеют дело с сумасшедшим паломником, подверженным припадкам, поэтому решили не тратить на него свое время. Только отправились дальше патрулировать округу города и сообщать о приезде короля.

Так Юлиан и скакал прочь от расписного великого Бахро, пока перед его глазами была только та ночь в пуще Праотцов, когда он мог отомстить за все, просто убив юного короля Элгориана и изуродовав так, чтобы не помогла и магия. Многолетние планы джиннов бы рухнули. Но он не справился. Потерял все. Стоило его коню, не приспособленному для галопа, выдохнуться и перейти на шаг, как с ним поравнялся Филипп. Сам Юлиан побледнел и тяжело дышал, припал к загривку. Из-за скачки у него начался очередной приступ.

— Что случилось? Я слышал имя короля, — начал Филипп, как только его спутнику полегчало.

— В Бахро нам путь закрыт… — Юлиан обернулся, прикрыв глаза от резкого поворота головы.

За ними никто не гнался. Королевские конники отправились своей дорогой.

— Ты знал короля?

— Знал, — выдавил Юлиан судорожно. — Даже вырастил его. Но лучше бы и не знал… Никогда… Он как раз в Бахро, прибыл на церемонии. Я туда ни за что не поеду — лучше погибнуть. Да и вы… Нельзя нам к джиннам, особенно к этому. К тому же весь город кишмя кишит стражей, магами и жрецами. Ничего, кроме разоблачения и проблем, мы там не найдем. Заедем в следующий город!

— Хорошо, поступим так, — подумав, согласился Филипп. — Как получилось, что ты оказался при короле?

Вначале Юлиан не ответил, но потом, поправив размотавшуюся куфию, все-таки произнес:

— Это долгая история, которую лучше позабыть. Поехали, Филипп… Только не по Золотому тракту, а по дороге Паломников. Там воспользуемся портом Шуджира, где я посажу вас на корабль и мы расстанемся. Вам нужно поскорее вернуться, потому что… — Тут Юлиан вздохнул, затем продолжил: — Потому что ваша помощь нужна в клане, точнее, в том, что от него осталось… И Солраг… Вы должны вернуть себе поводья власти в нем, прежде чем их приберут к рукам другие. Так было в Ноэле… Меня так долго не было там, что, даже вернись я, он бы уже не принял меня — меня просто убрали бы с пути… Человеческая память так скоротечна, так коротка…

Ему показалось, что приступ почти прошел, но его вдруг так сдавило, что он умолк и некоторое время сидел в седле с поникшей головой, прикрыв глаза от боли и потерявшись в ней. Его рука схватилась за грудь, где часто колотилось сердце. Потом, придя в себя, понимая, что приступы стали дольше и сильнее, Юлиан направил коня дальше по дороге на восток, где лежали Красные горы, а вдоль них вилась дорога.

* * *

Два дня они двигались то на восток, то на северо-восток, не разговаривая даже во время привала. Так получилось, что долгие годы Филипп готовился к возможной встрече с Уильямом, к тому, что ему припомнят предательство на суде. Случись это, он бы склонил свою обеленную сединами голову перед тем, кого называл своим сыном, и попросил прощения. Порой он открывал рот, чтобы произнести эти слова вслух, но потом вспоминал о равнодушии Юлиана — и слова глохли в глотке, не достигнув цели. Да и была ли цель? В Юлиане не было требования прощения, как не было и того самого Уильяма: светлого, прекрасного юноши, на долю которого выпали трудные испытания, но который все равно жаждал счастья. Так что в итоге Филипп больше не поднимал темы, что связывали их в прошлом, и поначалу поднявшееся в нем чувство надежды начало медленно угасать.

К порту они вдвоем ехали как незнакомые путники, поневоле столкнувшиеся на одном тракте, где нельзя свернуть влево или вправо.

Дорога Паломников не зря звалась таковой. В последние десятилетия с наступлением осени, как только спадала изнуряющая жара, толпы паломников начинали свой путь из Багровых лиманов, где были недавно построенный город и порт Шуджир, к пуще Праотцов, которая стала местом магической силы. После этого, собираясь в отряды, все пускались к Байве, дабы погулять между оливковых деревьев и поразмышлять о жизни, вглядываясь в тихие воды озера. Следующим пунктом значилось ущелье Анки — там некогда был найден птенец феникса. Помолившись у темного прохода в скалах, паломники двигались уже в песчаный Бахро — место сосредоточения древнейших библиотек, сохранивших пророчества Инабуса из Ашшалы, таких же древнейших храмов, а также памятников Праотцу Фойресу.

И уже после Бахро они, если у них было желание, отправлялись дальше, к озеру воронихи Офейи, а при наличии денег, возможно, даже в сам морской Ноэль. Тем более объединение земель благоприятствовало их странствиям, так что год от года таких людей в широкополых шляпах, увешанных свинцовыми значками, становилось все больше.

Они разносили слухи из одной провинции Элейгии в другую, чем скрепляли их между собой, как раствор для строительства каменных крепостей.

То и дело Юлиану и Филиппу — единственным путникам, движущимся на север, — встречались толпы паломников. Одни ковыляли на своих двоих, другие ехали на осликах, третьих везли в расписных богатых повозках в сопровождении прислуги и обозов. Пользуясь гостеприимством, два вампира спали у общих костров и узнавали последние новости. «Мой попутчик не умеет говорить», — объяснял Юлиан и, по сути-то, не обманывал. У костров сидело много больных, калек, а также тех, кто жил поклонением и молитвами, так что в немоту старика поверили.

— Священный король прибыл в Бахро! И мы туда! — радовались люди у костра.

— Король объединил почти весь Юг, чего не делал до него никто другой, — говорил один паломник. Он сидел у огня, накинув на плечи одеяло. — Король принес мир, и никогда еще путешествие по Югу не было таким спокойным. Сейчас мы можем пересекать все провинции, в том числе и Нор'Эгус с Нор'Мастри, почти не страшась нападений.

— С нашим прекрасным королем скоро мы объединим Север и Юг, — добавил второй, Парфулий.

— Однозначно объединим! Тем более король недавно заявил, что Праотец Ямес на самом деле является самим Фойресом, его более молодым обличьем! — улыбнулись другие.

— А в Бахро мы едем поучаствовать в большом празднике. Вы знаете о нем? Как это нет⁈ Все уже говорят, что вот-вот явится истинное дитя Фойреса, после чего грядет Великая война. Страшно даже представить, что это за война, в которой погибнет половина всего живого!

— Вы воспринимаете все буквально, — вмешался другой паломник. — Инабус из Ашшалы был прежде всего поэтом. Так что война — это поэтическая метафора, понимаете? Сражение будет за наши души, то есть в переносном смысле. Благодаря распространению веры в Фойреса мир в конце концов очистится от скверны: грешных душ, мимиков, оборотней и прочего. И во всем мире возобладает единственная истинная религия — вера в Фойреса.

— Как вы избавитесь одними молитвами от такой скверны, как мимики? После закрытия магических школ они расхаживают где им вздумается. Может, вы — мимик или, например, те плясуны у соседнего костра? Нет уж, таких только огнем и очищать. Великая война будет! И она нужна!

— Вы неправы, почтенный… — И паломники втянулись в долгий спор, причем безрезультатный.

Над головами чернело небо. Не желая быть свидетелем полемики, Юлиан перебрался поближе к другому костру, откуда лилась музыка.

Там громко смеялись, пили вино и к духовным прениям пока не приступили.

У высокого пламени расселось множество людей. Их всех развлекал плясками и бренчанием на лютне пожилой человек в широкополой шляпе. Ему подкидывали монетки, хохоча от его потешности. А он только распалялся еще сильнее, вскидывал волосатые ноги и корчил физиономии. Переместив лошадей и вещевые мешки, Юлиан и Филипп расстелили циновки, чтобы поспать. Филипп следил за обстановкой, как вдруг Юлиан, наблюдавший сквозь полуприкрытые веки за суетой у пламени, поднялся и пошел к веселящимся. Дойдя до них, растолкав всех на пути, он остановился неподалеку от человека, который так горячо плясал, что не сразу обратил внимание на высокую фигуру.

Музыка резко прекратилась. Человек уставился на Юлиана с распахнутым ртом.

— Почтенный Ралмантон⁈ — произнес он и даже протер глаза, зажав лютню под мышкой. — Не чудится ли мне? Я что, перепил⁈

— Нет, Момо, не перепил…

Они глядели друг на друга, пока мимик не ринулся к нему со счастливым вскриком, распихивая всех ногами. Он положил лютню на землю, протянул морщинистые руки к Юлиану, как к старому другу, — и они обнялись. Наблюдая широко улыбающееся лицо Момо, который находился в своем настоящем облике, Юлиан и сам поддался улыбке. Момо был сухопар и смугл, носил широкополую шляпу, на которой от каждого его движения бряцало множество металлических значков из разных мест поклонения. Всклокоченные темные волосы, некогда напоминающие куст, теперь пожухли, опали и переливались черненым серебром. Его лицо сильно исхудало, отчего выделились скулы — однако это был все тот же Момо, только сильно постаревший.

— А я все-таки решил, что перепил, — заявил Момо. — Глядел, глядел и недоглядел!

— Я бы тоже тебя не узнал, если бы ты не пел и не танцевал, — признался Юлиан.

— Хорошо танцую, правда же? Слушайте, сколько лет прошло, а вы все такой же! — И Момо подмигнул.

На них глазели паломники — любители сплетен и историй, — так что Момо тут же добавил:

— Ах, даже не верится в такое счастье! Пойдемте отсюда! Я познакомлю вас с Дарием и Ирштаном, они ждут, пока я заработаю монету. — И Момо заботливо подобрал несколько сеттов, засунув их в потрепанный кошель на поясе.

— Кто такие Дарий и Ирштан?

— Я б сказал, это мои ишаки. И не ошибся бы. Но это… мои сыновья!

— У тебя есть дети? — удивился Юлиан, вскинув брови.

Момо развел шутливо руками, дескать, он не виноват — так само получилось. Да и вообще, он никогда и ни в чем не виноват, а все, что с ним происходит, можно списать на подножку судьбы.

— Хорошо, веди, Момо… Только возьмем вещи. — И Юлиан увидел, что Филипп уже направляется к ним с лошадьми, перекинув через одно плечо тюки, а через другое два седла разом.

Его спутник приблизился.

— Это ваш друг? — поинтересовался Момо, рассматривая статного старика, который ему сразу не понравился своим строгим видом.

— Да. Я его проводник до порта Шуджира, чтобы он добрался до северных земель.

— А как к нему обращаться?

— Филипп… — вдруг сказал Филипп.

За неделю путешествия по дороге Паломников он успел немного изучить местный язык, поэтому кое-что понимал.

Они покинули скопление костров, где грелось под сотню человек, и пошли за отдаленные каменистые холмы, пока голоса пьяных не смолкли — шумел один ветер. За это время Момо успел радостно поведать, как он с сыновьями путешествует уже на протяжении многих лет, совершая паломничество от Багровых лиманов до озера Офейи. И в этом году они также делают круг поклонения. Однако до озера Офейи они могут и не пойти, потому что дети отчего-то против.

* * *

За холмами, в ложбине, защищавшей от ветров, у огня примостились два брата. Один — совсем мальчик, мягколицый и улыбчивый, со слегка прищуренными глазами цвета охры, — очень напоминал Момо в детстве. Он занимался тем, что штопал дырявый мешок. А вот второй, немногим старше, был хмур и высок не по годам. Закутанные в плащи и пригревшиеся, при появлении хромающего отца братья даже не шелохнулись. Только увидев гостей, они поднялись с циновок.

— Эй! Что я приказал делать⁈ — вскрикнул Момо. — Почему не следите за окрестностями?

— Чего следить-то… — буркнул высокий. — Все пиво и вино лакают. Уснут, не разбудишь до утра даже воем оборотня. Кому мы сдались?

— Оболтусы! — Момо опять развел руками, дескать, он снова ни при чем. — Никак не слушают меня, достопочтенный Ралмантон… А ну-ка, поклонитесь достопочтенному. Еще ниже! Ирштан, у тебя палка вместо хребта? В общем, вот это мой младший, Дарий, — он показал сначала на смуглого мальчика.

— Отец много рассказывал о вас, — добросердечно отозвался Дарий.

Юлиан улыбнулся:

— А о себе в ваши годы он не рассказывал?

— Так… Кхм-кхм… — прокашлялся в кулак Момо. — А вот этот оболтус повыше — это старший, Ирштан. Он глух к моим попыткам воспитать его, а его язык сродни пустынным колючкам, которыми питаются верблюды. К слову, от верблюдицы, которая вечно плевалась в меня, он и произошел.

Ирштан лишь буркнул:

— Опять театр устроил.

Зыркая на гостей, он показательно оттащил циновку подальше от костра, к границе света и тьмы. Там сел вполоборота, достал небольшой, но острый нож и принялся чистить подгнившее червивое яблоко, закидывая хорошие куски в рот.

Пожилой Момо насупился. Видно, у него зачесались кулаки повоспитывать старшего сына посредством тумаков и тасканий за вихры, но в присутствии благородных посторонних он стерпел. Только улыбнулся еще шире, чтобы сгладить ситуацию.

Он постелил узорчатое одеяло на песок и пригласил Юлиана и его спутника присесть как почетных гостей. Пожилой мимик приготовился к долгой беседе, разместился на своей циновке, но неожиданно заметил Филиппа, оценивающего беспорядок в лагере: раскрытые вьюки с едой, где лежали лепешки, финики, яблоки и орехи, двух грязных, точно свиньи, мохнатых ослов и низко висящие над огнем чьи-то сушащиеся подштанники, готовые вот-вот загореться.

Тогда он смутился и замахал руками, обращаясь к сыновьям:

— Что за беспорядок? Сколько учу вас, бездари! — Он погрозил кулаком, придав себе недовольный вид, будто его не устраивает бардак. — А ну, убрали! Мешки завязали, оттащили куда-нибудь. Дарий, потом со штопкой закончишь. Твои же штаны, Ирштан? Поторопитесь! И пошли прочь, пока я буду говорить с достопочтенным!

Закатив глаза, Ирштан поднялся и с послушным братом привел все в порядок.

— А где ослиное седло? — Момо поводил глазами по лагерю.

— У камня, — обронил Ирштан. — Ты, отец, как обычно, ничего не видишь…

Братьев отправили из лагеря набрать дерева для поддержания огня.

— Знакомо. Где-то я с подобной тягой к бардаку уже сталкивался, — вновь улыбнулся Юлиан, когда оба юноши скрылись во тьме.

Момо увидел, что Филипп продолжает обозревать лагерь, однако что тому не понравилось, так и не понял, поэтому сделал вид, что все в порядке.

— Да, да, дети, что с них взять. — Момо прокашлялся. — Достопочтенный, а я недавно вас вспоминал. Да и вообще часто вспоминаю и вас, и Уголька. Помните, я обещал больше не воровать? Так вот, с того момента, как покинул вас, не украл ни одного бронзовичка или серебреника!

— А где берешь монеты? — спросил Юлиан. — Путешествие с Востока на Запад недешево.

— Зарабатываю паломничеством, — расхохотался Момо. — Паломники настырнее мимиков! В поселениях нам всегда дают приют, а за слухи и песни еще и монет отсыпят. Или еды в дорогу. Дают, конечно, немного… Но никуда не денутся… Пару раз повезло. Одарили так, что хватило на двух ослов, которые катают меня и наши вьюки уже четыре года.

— А что со сменой внешности? — поинтересовался Юлиан. — Так и ходишь в своем облике?

— Да незачем менять его. Мы же и так чужие для всех. Вы как-то говорили, что благодаря портняжеству можно прятаться. Помните? Я жил так одно время в Гиратионе, покуда Дарий и Ирштан подрастали. Портняжил помаленьку… Все было хорошо, пока Дарий не начал баловаться с обликами, как дитя с игрушкой, и чуть не угодил под стражников. Тогда я понял, что с малыми детьми на одном месте быть не выйдет. Надо уходить… Забрал их, и мы начали странствовать по миру… — Он коснулся своей широкополой шляпы, где бряцали значки с мест поклонения. — А там и к паломникам прибились. Паломников никто не заносит в городские журналы, никто за нами не следит, а молитву Фойресу молвишь — и любой стражник отстанет от калеки. А паломников все больше и больше. Мы нигде не задерживаемся… Я своим дурням объясняю, что постоянное путешествие по святыням и спасло нас от тех костров, в которых сжигали множество мимиков в 2192 году. Да, после всяких там указов магов стало меньше, но выискивают они нас ожесточеннее, злее! Все из-за веры в Фойреса, которая распространяется со скоростью пожара, достопочтенный. Ему молятся даже в пустынях, и, согласно ей, мимикам в этом мире места нет.

На миг Момо помрачнел, потом продолжил:

— Не думайте, что я жалуюсь. Нет-нет… Еда есть, ослики есть, монет хватает, чтобы переждать холода в городах. Жить всяко лучше, чем не жить. И я чувствую себя обязанным поблагодарить вас за все! И за знакомство с Угольком, который мне часто снится. Не помоги вы мне, не терпи вы меня, я бы не сидел здесь.

— Моя помощь была бы бесполезна, если бы ты не принял ее. Пусть и неосознанно, — ответил Юлиан ласковым голосом. — А теперь настал твой черед помогать своим сыновьям освоиться в этом мире. Правда, Ирштан на тебя совсем непохож…

— А он и не мой… — шепнул Момо, оглядевшись по сторонам.

— Как это? — тут Юлиан прислушался.

— Я тогда ненароком проходил мимо одного квартала в Нор'Куртуле, как прознал, что обнаружили мимика. Причем младенца, представляете? Маги окружили квартал, возводили костер и собирали толпу на сожжение. А я принял облик одного из них и умыкнул ребенка прямо из-под носа! Вот так!

— А Дарий? Он же твой сын?

— Мой. Далеко я с малолетним Ирштаном на руках не ушел. Пришлось задержаться в Гиратионе, где я познакомился с Баязушкой, которая нас и приютила по доброте сердечной. Она уже была в положении, когда поняла, что я мимик. Я помогал ей как мог. Да я же говорил про портняжество… Но когда Дарий родился и подрос, пришлось уйти. Баяза верующая, побоялась последствий, потому пускает нас только на ночевку. Или на зиму, когда холодно. Ну а мы если не у нее в Гиратионе пережидаем зиму, так в Бахро или Нор'Куртуле. Однако в Гиратион я больше не хочу. Из-за Ирштана…

— А что с ним? — спросил Юлиан. Он понял, что мимику некому было открыться все эти долгие годы, потому Момо и вываливает на него все свои печали и беды.

В кустах неподалеку зашелестело. Мимик только открыл рот, как тут же закрыл его. Из-за большого валуна показался Дарий с наломанными ветками, собранными в огромную кучу. Стоило Момо отругать его за подслушивание, отчего младший сын краснел и клялся, что даже не думал об этом, как следом к свету костра бесшумно ступил и Ирштан, сбросивший свои ветви так, что его отец даже подпрыгнул от неожиданности.

Пожилой Момо опять отослал детей, чтобы продолжить беседу.

— А шаги Ирштана я и не услышал… — шепнул он горестно. — Ирштан другой, достопочтенный. Я таким никогда не был! Если я и подставлял кого, то из неразумности, а он делает это из удовольствия. И получается у него на порядок лучше, чем у меня. А в последнюю нашу зимовку… Пришел под утро. На рукаве пятна крови. Пытался убедить меня, что порезался. Но я обнаружил у Ирштана в кошеле скрученную прядь волос, перевязанную серой лентой. Зачем он ее взял? У кого? И где? Поэтому, как чувствуя, поднялся раньше положенного, до рассвета, вышел к рынку и услышал, что нынешней ночью зарезали какого-то мелкого торговца. В его же доме, запертом изнутри. Уже в полдень мы покинули город вопреки требованиям Ирштана остаться, хотя он так ни в чем и не признался.

— Это в каком городе было? Как раз в Гиратионе?

— Да, — растерянно пробормотал пожилой мимик. — В нем самом.

— Понятно, — задумался Юлиан. — Ну, это мог быть и не он. Ирштан, как и Дарий, молод, кровь кипит, как в котле. С ним следует быть предусмотрительным.

Филипп слушал их беседу, понимая ее лишь немного и не вмешиваясь. Он не шевелился, сидел на одеяле, собрав под себя ноги, и изучал Момо. Это Момо совсем не нравилось, так что он после недолгого молчания слишком громко произнес:

— Вы лучше расскажите, достопочтенный, где пропадали все эти годы? До меня доходили слухи, будто появление магического источника в пуще Праотцов случилось в тот день, когда вы исчезли из дворца Элегиара.

— Это лишь слухи, — ответил Юлиан, уклоняясь от разговора.

— Но что же случилось? Мы бываем в пуще ежегодно. Там столько магии, что волосы встают дыбом по всему телу! А я вообще хорошо магию чувствую, достопочтенный.

— А ты, Момо, совсем не поменялся… — Юлиан покачал головой, то ли радостно, то ли в досаде. — Не спрашивай о таком. За такие знания о мире, о кулуарных интригах всегда надо платить, а ценой может стать твоя курчавая голова. Живи, как жил, не интересуйся бо́льшим.

— Ну раз не хотите… — немного обиделся Момо. — Но скажите хотя бы, куда едете? Вы появились спустя столько лет, почти такой же молодой, и теперь вновь пропадете? Эх, что за жизнь! — всплеснул он руками.

— В порт Шуджира, — произнес Юлиан.

— А после него куда?

— Не знаю. Может, все-таки и доберусь до Севера с моим другом… Если судьба даст мне время.

— Тогда вам надо по дороге Паломников на север. До упора. Городов на пути нет, лишь мелкие поселения.

— Я знаю, Момо… Но спасибо.

— Нет городов? — переспросил Филипп на южном языке.

— Не-а, — брякнул Момо.

Понимая, что его обманули у Бахро, пообещав заехать в следующий большой город, Филипп поглядел на Юлиана, который лишь дернул плечами. Он поднялся и пошел обойти окрестности, а мимик с облегчением выдохнул, когда синие глаза перестали пронзать его, словно клинками.

— Даже не хочу спрашивать, кто у вас в спутниках, — шепнул мимик. — Опасная личность, темная, как стоячая вода ночью. Такому страшно довериться. И прирезать может посреди ночи, вы с ним аккуратнее.

— Нет, ты ошибаешься, дружище.

— О, вот и оболтусы! — воскликнул Момо. — Эй, дай вина, Дарий!

Еще позже мимик устроил танцы с сыновьями, а точнее, с младшим, потому что Ирштан с презрительно-насмешливым тоном отказался. Момо играл на лютне, пел как мог, напоминая голосом скорее охрипшую ворону, чем соловья. От этого Юлиан даже раз рассмеялся. А после еще нескольких чарок вина Момо раскраснелся, морщины на его лице разгладились, и он с упоением поведал несколько презабавных и пошлых ситуаций из своей жизни. Он так раззадорился, что в один момент обратился в девицу. Сын подхватил за ним. Они обмахивались пальмовыми листьями, как веерами, хохотали и изображали каких-то богатых дам из Бахро, с которыми крутил романы Момо по молодости, как вдруг появился Филипп и предупредил, что к ним идут.

Следом заявились четверо паломников, таких же пьяных, но уверенных, что слышали дев.

— Вам показалось… Откуда здесь девы? — хихикал старый Момо.

— Не могло нам показаться! — упрямились паломники, жадно выискивая любой намек на женщину. — Мы слышали прекрасных сладкоголосых дев. Где они? Не могли же мы вчетвером услышать то, чего не было!

— Это, друзья мои, сказывается долгое странствие по пустынным землям. А может, сам Фойрес проверяет вас? Возвращайтесь к костру и не ведись на мираж. И молитесь, братья. Молитесь!

Только паломники пропали за холмом, как Момо хихикнул им вслед тоненьким кокетливым голоском, отчего они громко замолились и моментально уснули, как только их головы коснулись лежанки.

* * *

Когда луна ненадолго укуталась в облака и по-осеннему пронизывающий ветер пронесся по равнине, Юлиан почувствовал, что ему сделалось дурно. Помня, что он лежит среди спящих, с тяжелым дыханием, сдерживая болезненные крики, он поднялся и побрел куда глаза глядят. Ветер дул ему в лицо. Добравшись до какого-то ручья, он упал на колени и согнулся в приступе. Перед глазами все померкло, и вампир почувствовал, как к горлу подкатил ком — из носа и рта полилась склизкая черная кровь с запахом гнили. Когда приступ прекратился, потерявшийся в себе Юлиан отер свое лицо, чем сделал только хуже, размазав кровь, как краску по белому холсту.

Тогда он подполз к воде и принялся обмывать себя. Руки его дрожали. Ветер холодил мокрое лицо.

Наконец, приведя себя в порядок, он хрипло шепнул:

— Ну и чего ты опять прячешься за скалами и подслушиваешь?

К нему вышел Ирштан. На его лице были неприязнь вместе с подозрительностью. Он держал в руках сумку и явился, судя по всему, со стороны спящих за холмом паломников.

— А я ничего и не слышал. Слишком тихо отец говорил.

Юлиан оглядел себя в воде.

— Я не знал, что вампиры могут болеть чем-то, кроме кровянки.

— Теперь знаешь… — ответил Юлиан, поднимаясь.

— Но почему вы не сказали это моему отцу? Я видел, как вам было плохо, хотя вы скрывались за улыбкой и смехом. Это отец стал подслеповат с годами. Но я-то все заметил.

— Так порой поступают, чтобы не огорчать близких, которые переживают за нас больше, чем мы сами. Вы отправляетесь по своему пути, я — по своему, последнему. Если твой отец узнает о болезни, то может нарушить ваши планы и поволочиться за мной, отчего наживет себе лишние проблемы. И тогда в Гиратион вы не попадете на зимовку. Ты ведь хочешь туда?

— С чего вы взяли? — фыркнул юный мимик.

— Разве ты не желаешь сбежать там от отца, примкнув к Белой Змее?

Мимик застыл как вкопанный. Рука его метнулась к ножичку, который притаился у бедра, сделав свое дело — срезав кошели у пьяных паломников.

— Откуда вам это известно? Вот о чем вы шептались с отцом? Он догадался⁈

— Нет, ты же сказал, что он подслеповат. Я понял это, когда твой отец рассказал, как в Гиратионе ты пропал, а потом убил человека, срезав волосы и обвязав их лентой.

— Тогда с чего вы решили, что это Белая Змея? — заносчиво спросил Ирштан.

— С того, что она расположена в Гиратионе и является гильдией наемников, вступительный взнос у которых — смерть. Смерть, подтвержденная волосами, перевязанными белой лентой. Но почему ты не покинул отца сразу? Побоялся? Дело сделал, но почему-то вернулся к отцу и позволил увести себя из города? Не гляди так. Убери руку от ножа… Я хоть и умираю, но ты мне ничего не сделаешь. Послушай меня, Ирштан. Присоединяться к этой гильдии — дорога в один конец, которая завершится лишь побоями, пытками и смертью. Тебя используют и выбросят.

— Да откуда вам знать? — разозлился юноша, сдавив губы. Но ножик спрятал.

— Знаю, потому что состоял в другой гильдии. Он же культ, поклоняющийся Раум.

— Раум⁈ — не поверил юноша.

— Да. Я служил ей, а она — мне, ее верховному жрецу. И я знаю, что происходит в таких и многих других гильдиях получше тебя.

— Пффф, врешь! Сказочник, как и мой отец! Потчуешь байками, которых я наслушался от этих зачуханных паломников!

— Я похож на сказочника? — спросил Юлиан.

Ирштан подумал, потом качнул головой.

— Я даже расскажу тебе, как эти гильдии ведут свою деятельность. Каждая гильдия подчиняет волю своего члена определенными методами. Где-то это ласки десяток нагих дев в окружении золота и шелков с обещанием обеспечить это все душе убийцы после смерти, если он заберет с собой и жертву. В других гильдиях ломают волю, наоборот, болями и пытками, после чего несчастный мимик убивает, чтобы закончить свои страдания. Или просто беспрекословно выполняет наказанное ему, являя собой скорее просто оболочку. Я видел таких мимиков… Они приходили с горящими глазами, а уходили на последнее свое дело с пустым взглядом. А есть еще те, кто становится неподвластен своему телу и является лишь куклой в руках опытного кукловода, у которого разбросана сеть. Но неважно, кто и каким образом подчиняет себе мимика… Это дело второстепенное… Главное, что в любом случае мимик — это расходная монета, жалкий серебреник.

Ирштан молчал, лишь прижимал к себе сумку. Был он длинноногим, нескладным, как Момо, но если Момо нескладным так и остался отчасти, то Ирштан с возрастом обещал стать гибким, сильным и опасным мужчиной. Двигался он неслышно, как кот, рука у него была быстрая, видимо как у родного отца. Он был настоящим мимиком, с темным и полным искушения взглядом. И даже Юлиана он слушал все равно не веря, ибо в его всего лишь четырнадцать он был уже подозрителен ко всему.

— Ты полагаешь, что хитер и опытен, — продолжил Юлиан, считав Ирштана, как страницу в раскрытой книге. — Однако так думает каждый мимик, которого еще не поймали за руку. А на таких в гильдиях всегда находится управа, о чем я тебе и говорил. Ты думаешь, что твоя воля сильна… Но ты сломаешься еще быстрее своего отца, потому что тебя будут ломать и ломать, пока не станешь в их руках послушным кинжалом, готовым нанести удар, чтобы затем быть выброшенным как свидетельство убийства. Так происходит со всеми мимиками. А те, которые не ломаются, заканчивают свою жизнь в помойном рве.

— Вы что-то не то говорите. Мой отец был в гильдии? Да он же мухи не обидит!

— То было ее ответвление. Момо выполнял задания, но не знал, что делал это не для бандитской шайки, а для гильдии, которая довлела над всеми городскими шайками. Оттуда у него отсутствующие пальцы на ногах, потому что его подчиняли. Но ему повезло, что шайка вовремя не доложила о мимике, иначе бы, конечно, его не отпустили.

Тут Ирштан вытянулся, облик его размылся, и через миг перед Юлианом стоял его собственный двойник, невероятно точный.

— Если не в Белую Змею, то куда⁈ Почему мы должны бегать и бояться взять лишнюю монету? — обозлился Ирштан и расставил широко ноги. — Почему должны терять все из-за того, кто мы, если можем брать все что захотим? Моя ли вина, что люди тупы, как овцы, и у них так легко все отобрать? Вы предлагаете мне просто тащиться с места на место, общаясь с грязными бродягами, которые только и умеют, что молиться и хлебать вино, и развлекать их плясками? Быть шутом⁈

— Ты не понял, о чем мы с тобой говорим, — произнес Юлиан, глядя на своего двойника. — Твой отец вкусил всего этого, и для него путешествия — жизнь. Не полная страхов, смертей и грязи, побоев, унижений, а самая настоящая жизнь, пусть и небогатая. А когда ты поймешь, для тебя будет слишком поздно. Я снял твоего отца с виселицы… Он не рассказывал тебе… Но тебя никто не снимет. И ты сдохнешь, сведя все усилия твоего отца к нулю. Впрочем, молодость всегда такая: дерзкая, огрызающаяся, уверенная, что у нее-то все выйдет по-другому. Так что когда решишь уйти, чтобы вкусить всего того, что вкушают «другие мимики», то запомни одну-единственную вещь.

Ирштан хмыкнул, но прислушался.

— Когда тебя будут пытать или, наоборот, будут лить тебе мед в кубок, окружив девами, — никогда! слышишь меня? — никогда не смей произносить имя своего отца и брата! Когда ты уйдешь, забудь их и не тяни за собой. Путь они живут скучно, размеренно. Пусть доводят до смеха грязных бродяг шутовскими выступлениями. А ты хлебай последствия в одиночку, без тех, кто поможет тебе. Ты понял? Не тяни на дно тех, кому ты дорог. Сдохни сам по себе!

И Юлиан, чувствуя, что приступа в ближайшее время не будет, прошел мимо мимика к лагерю.

Ирштан остался у ручья, поглядел на свое отражение, пока не стал самим собой. Сверкнув почти черными глазами, он направился следом, где припрятал на дно мешка кошель, в который пересыпал украденные монеты. Пока он возился со шнурами, младший Дарий приоткрыл глаза, посмотрел на происходящее, поджал губы, но брата не выдал. Он некоторое время наблюдал, потом обратил внимание, как незримая тень вдруг скользнула в ночи со стороны ручья и прилегла на лежанку Филиппа.

* * *

Поутру все прощались. Точно мать, то ругая, то лаская, Момо хлопотал подле осла, который не желал никуда идти. «Ведет себя как настоящий ишак!» — ворчал Момо. Впрочем, понимая, что время уходит и пора сказать последние слова, он приблизился к Юлиану и Филиппу и, пугливо взглянув на второго, ибо чувствовал, что тот грозен, потянулся к первому.

Юлиан обнял пожилого мимика.

— Прощайте, достопочтенный, — улыбнулся Момо, поправляя широкополую шляпу, которая на поднявшемся ветру бряцала значками. — Эх, жалко, что встретились с вами, когда нам не по пути… Еще бы несколько дней… Может, мы с вами до порта доберемся? А потом уже пойдем до Гиратиона?

— Нет, у каждого свой путь, друг. Береги и себя, Момо, и своих оболтусов.

— Да уж постараюсь, — рассмеялся мимик. Но глаза его были грустными. — Рад, что повидались. Пусть ваш путь будет светел и… ну… прощайте, — он с трудом сдерживал слезы, став излишне сострадательным с годами.

И вновь бросился обнять того, кому был много раз обязан жизнью. По сравнению с высоким северянином он, по-южному низкорослый и с годами высохший, казался ребенком.

— Прощай, Момо… — Тут Юлиан вдруг шепнул ему на ухо: — Авар-пур-пур-кха-кху-ле?

Поначалу Момо оторопел, после чего не выдержал и громко расхохотался, держась за живот. На него напала веселость, и на миг он помолодел, заискрил глазами.

Потом, простившись, взобрался на своего ослика, а позади него, по бокам от второго, вьючного, зашагали двое сыновей. Момо и Дарий постоянно оборачивались и махали, в то время как Ирштан был погружен в себя. Кажется, его терзали сомнения. Только единожды, после оклика отца, он посмотрел за спину, на удаляющихся вампиров. У него был до того темный и задумчивый взгляд, что он напоминал спрятанный в рукаве кинжал, который мог как показаться на свет для удара, так и остаться в рукаве.

— Прощайте! — крикнул Дарий вслед и помахал. Затем спросил: — Отец, а что значит это «авар-пур-пур», который тебе шепнули?

— А это не твоего ума дело! Развесил уши, оболтус! — одернул его Момо, впрочем, посмеиваясь оттого, как его некогда провели этим трюком. Наконец трое мимиков остались далеко позади, сначала слившись с толпой других паломников, а потом и вовсе пропав в облаке взбитой пыли. Позже их скрыли уже холмы, когда тропа изогнулась, — и Филипп с Юлианом остались одни.

* * *

За долгие годы эта дорога плотно утрамбовалась сандалиями тысяч и тысяч паломников. До самого обеда Юлиану и Филиппу почти никто не повстречался. Только пара-тройка человек на осликах спешила на юг со словами, что за их спинами грозы. В подтверждение небо, что с каждым часом все темнело и темнело, заволокло черными, тяжелыми как свинец тучами. Омытые и обветренные, багряные скалы по правую руку возвышались до небес сплошной стеной и напоминали поставленные друг на друга пузатые бочки.

Казалось, Юлиан после прощания с мимиком вернулся к своему привычному состоянию угрюмости, но, поразмыслив, он вдруг поинтересовался:

— И как вам Момо?

— Такому ничего не доверишь — развалит, — был короткий ответ Филиппа.

— Да. В те годы, когда я с ним познакомился, все было еще хуже, — улыбнулся Юлиан и поправил куфию. — Момо был ребенком, но уже приносил обществу одни проблемы: воровал, обманывал и подставлял всех, кого мог. Он готовился стать полноценным паразитом, как и остальные мимики, поэтому я не надеялся на его перевоспитание. Но меня разобрал интерес — злы ли мимики по своей природе? Или их злоба есть следствие отношения к ним? К моему удивлению, спустя много лет попыток перевоспитания мысли, что я вдалбливал в эту кудрявую голову, укоренились… И вот я вижу Момо, он пытается жить порядочно и учит этому своих детей. — Он обернулся, будто желая вновь увидеть своего воспитанника.

— Не знаю, каким он был, — ответил Филипп, покачиваясь в седле, — но неужели ты веришь, что он живет лишь на жалкие монеты от своих выступлений?

— Вы так много поняли из нашей беседы? — удивился Юлиан.

Едущий с ним вровень спутник лишь вскинул многозначительно брови.

— Нет, конечно, я не поверил, — согласился с ним Юлиан. — Мне даже не требуется его кровь, дабы в этом убедиться. Никто из них не удержится от порыва украсть несколько монет. Ну, или кошель целиком. Натуру не исправить до конца. Но в чем я уверен точно, так это в том, что Момо и Дарий берут немного. Но Ирштан… Не знаю, какую судьбу он предпочтет. Он ведь не от Момо. Он действительно другой… — Вампир поднял голову. — А вот и обещанные паломниками ливни… Готовьтесь накидывать капюшон. Скоро польет и лить будет на протяжении нескольких недель.

Повеяло сыростью. Все впереди, по бокам и сверху слилось в единый черный цвет, и казалось, небо разверзается страшной черной пастью.

Во время разглядывания неба Юлиан дернулся. Его схватил приступ. Потерявшийся в боли, он с трудом спустился с лошади наземь и рухнул на колени как подкошенный. С ним рядом спрыгнул Филипп. Он только и мог, что беспомощно смотреть на корчащегося вампира и вокруг: на голые кусты, безжизненную местность и жирное небо со зреющим дождем. Ничем он не мог помочь. Некого ему было убить, чтобы все прекратить… Припадок был столь сильным и продолжительным, что с неба успели сорваться первые капли и, зачастив, превратиться в злой ливень, а Юлиан так и бился от боли на земле. У него сдвинулась куфия, отрез которой служил шарфом, и Филипп склонился над больным, размотал все до конца. Как настоящие змеи, по шее ползли полные гнилой крови вены. Продолжая осмотр, Филипп закатал рукав, увидел то же самое — из него вырвался обреченный вздох.

— А вы… чудак… еще надеялись, что лекарства помогут мне? — сцепив губы, выплюнул слова Юлиан.

— Уже не помогут, — подтвердил Филипп, вернув рукав на место. — Ведь этого не было на Рабском просторе.

— Теперь есть… Оно стало так расползаться еще до Бахро, с момента нашего бегства с помощью Халлика.

Дождавшись завершения припадка, Филипп подал руку Юлиану, и тот оперся на нее, с трудом поднялся, пошатываясь. С таким же трудом Юлиан намотал куфию и взобрался в седло. Путников обхлестало ливневыми струями, отчего они сразу промокли. Стало понятно, почему так спешили те одинокие паломники: чтобы обогнать непогоду.

В один момент Юлиан признался:

— А ведь так странно, что именно сейчас, перед моей смертью, прошлое начало настигать меня. Сначала Халлик, а теперь и Момо. Будто неспроста это все. Хотя я не верю в судьбу. Никогда не верил. Но, по крайней мере, я был рад увидеть мальчишек. Они напомнили мне о том, что не все мои поступки были разрушающими, а также о том, что рано или поздно все заканчивается, потому что они уже доживают свой срок, будучи стариками.

Отчего-то его слова остались без ответа.

Да и нужен ли он — ответ?

Филипп уронил голову, пока с капюшона на седло струились потоки воды, и пребывал в необъяснимом самому себе состоянии. Все, что поднялось в нем для борьбы, вспыхнуло, теперь размылось под дождем без остатка. Будто и не было шанса все поменять к лучшему. И не кидался он из зала Молчаливого замка, чтобы спасти сына. До сих пор он там: спустился в подвалы в сопровождении Летэ и того бесполезного щеголя, идет вниз, во тьму, по стертым веками и блестящим в середине ступеням, видит неровные стены пещеры и заходит в круг каменного стола, чтобы покончить со всем. А Юлиана так и не обнаружили. Тонкий просвет надежды… Почему он позволил себе поверить в него?

* * *

Закончилось все спустя два дня, ровно на полпути между развилкой на Байву, где отдыхали паломники, и пущей Праотцов. Как бы ни надеялся Юлиан, что успеет до порта, у него не вышло. Под нестихающим ливнем, прибивающим к земле, Филипп неожиданно услышал, как лошадь позади заржала. Обернулся. Увидев под ней замотанное в плащ тело, выпавшее из седла, он бросился к нему и выхватил из-под копыт. Он тряс Юлиана за плечи, звал, однако тот не отвечал. Только лицо его исказилось от боли, а глаза закатились под веки. Понимая, что до ближайшего поселения может быть много миль, Филипп привязал тело к седлу и свернул с дороги. Ведя за собой двух лошадей, Филипп попал в ущелье Красных гор.

Пришлось поплутать между безжизненных, как поле после страшной сечи, скал, пока он не обнаружил пещеру: со следами костров, неглубокую, с неровным полом, но зато сухую. Снаружи все поросло густым кустарником, названия которого старик не ведал. Видимо, как местом ночлега ей уже давно не пользовались.

Наконец, немного углубившись в пещеру, Филипп достал самую сухую циновку и уложил на нее Юлиана. Развести огонь пока нельзя, все промокло. Так что он присел к Юлиану почти в полной темноте, изредка разгоняемой вспышками молний, снял с него одежду и увидел: болезни отдалось все тело, и она тянула свои уродливые, скрюченные пальцы уже к голове.

Дождь все лил и лил, а Юлиан так и не пришел в себя. Старый Филипп, сцепив пальцы под подбородком, просидел над ним всю ночь напролет. С рассветом чернота подобралась к глазам, оплела их. Вспомнились слова о пропавшем Генри. Получается, что так умирал и он — первый забранный бессмертный, — и так же умрет и второй? Наступил полдень, и только тогда в свете слабого костра, отчего полутени ползли по стенам, Юлиан открыл глаза.

— Филипп… вы где… — звал он, поначалу не различая ничего вокруг.

— Я рядом, — Филипп склонился над ним.

— Где мы? Не пойму…

— Неподалеку от того места, где проезжали. К востоку от дороги Паломников. — Филипп положил руку ему на грудь, чтобы он успокоился. — Как себя чувствуешь?

Юлиан прислушался к себе.

— Я выпал из седла, да? В глазах помутнело от боли, и все… Больше ничего не видел, не слышал. Такое ощущение, что я слабее младенца. — Он попытался подняться, но у него не получилось. — Ах, вот оно как… — шепнул он. — Так и есть… Значит, скоро все закончится…

Юлиан кашлянул. По его подбородку побежала черная кровь и стекла на пол.

— Проклятие стало слишком прожорливым без лекарств… А ведь у меня даже появилось стремление добраться до Малых Вардцев, чтобы быть похороненным рядом со своей семьей. Раз уж помру на Юге… Я рад, что последним гримом из моего прошлого, после Халлика и Момо, стали именно вы, потому что нам давно надо было поговорить начистоту. В отношении вас я был больше всего неправ…

— Мы оба были неправы, — доселе твердый голос Филиппа на миг дрогнул. — Моей вины куда больше. Я был уже опытен, зрел и понимал, к чему приведут мои поступки. А кем был ты, Уильям? Юношей, ничего не знающим о жизни, совсем наивным. Что ты вообще мог знать в свои-то годы?

— Не оправдывайте меня… Моей вины это не преуменьшает, — произнес Юлиан, выдохнув. — Если бы я тогда не поддался гордыне и обиде, если бы в той заснеженной беседке поставил себя на ваше место, то, возможно, и не было бы таких разрушительных последствий для вас. Ведь вы отстаивали интересы своей семьи, а Йева — ваши, как своего отца. Поэтому я хочу попросить у вас прощения здесь… в этой пещере. И сказать спасибо за то, что вы единственный помнили, что мое имя — Уильям.

— И ты меня прости, — Филипп положил руку на руки Уильяма. — Но скажи мне, почему ты остался на Юге? Почему не вернулся с Горроном?

— Потому что в те годы я пытался быть не тем, кто есть на самом деле. После суда и разговора с графиней Лилле Адан мне показалось, что мое желание начать жизнь заново искреннее, настоящее, хотя то была лишь попытка решить все проблемы малой ценой… Я продался, как бордельная девка… А меня купили. Меня назвали Юлианом, а я согласился с этим, надеясь, что стану кем-то другим. Но никто и никогда не становится кем-то другим, просто взяв чужое имя.

Постоянно прерываясь, чтобы отдохнуть, Уильям поведал о том, как попал в Элегиар и остался в нем. Филипп выслушал его.

— Долго я пытался понять, почему меня оставили на Иллу, отпетого негодяя, который, выяснив, кто я такой, тут же попытался прибрать бессмертие. Только потом я узнал, что он жертва джиннов, который загадал им желание. Помните, вы рассказывали, что кельпи могут утаскивать в воду и просто так, но вот этот договор, власть над душой, для них как морковка для коня?

Филипп кивнул.

— С джиннами примерно то же самое… Сказки обычно лгут, но тут они правдивы, пусть и приоткрывают лишь часть правды… Джинны подчиняют себе любого, но абсолютную власть получают лишь над теми, кто добровольно отдает им душу. Эта власть наименее осознаваема для жертв, но наиболее полна. Именно поэтому, а может, и не поэтому, но это тоже имело вес, я остался при Илле Ралмантоне, не потеряв своего бессмертия. Мне кажется, загадав желание, Илла так и не прознал о своем вечном рабстве, считая, что действует из собственных соображений… А у меня возник вопрос: а не являлся ли я сам их рабом? Или моя душа была у Вериателюшки? Спасла ли она этим меня или обрекла на гибель нас обоих? Да, она погибла… — Он сглотнул ком в горле. — И это тоже из-за меня… Я стараюсь припомнить, не позвал ли я ее в тот последний для нее миг, принудив помочь? Или она и правда любила меня и пришла сама? Или просто хотела покончить со всем, устав от жизни? До сих пор я задаюсь этими вопросами, не имея на них ответов.

Помолчав, Уильям продолжил:

— Попав в услужение к Илле Ралмантону, я попутно разбирался, кто же писал мне из Элегиара. Над дворцом и мной сгущались тучи, но я отказывался от идеи побега. Я был уверен, что, будучи уже кем-то другим, неким Юлианом де Лилле Аданом, а может, даже Юлианом Ралмантоном, со всем справлюсь сам… — Он отдышался, прикрыв глаза. — А когда появился Горрон де Донталь с предложением отправиться к вам, я еще был не готов…

— Горрон рассказывал, что ты пропал после той ночи, когда он пришел к тебе.

— Дворец горел из-за предательства, я помогал Илле, после чего меня обезглавили.

— Кто это сделал? — спросил, не понимая, Филипп.

— Это… один из наемников Иллы Ралмантона… — обманул Уильям.

Конечно, перед тем как солгать, он на миг поколебался, посмотрев на сидящего рядом старика. Но стоит ли раскрывать столь опасную правду тому, кто ее не переживет?

— Он не прибрал к рукам мое бессмертие, потому что его душой владел джинн-король. — Юлиан отвернул лицо, чтобы скрыть обман. — А от него я сбежал к древнейшей демонице Раум, которая покровительствовала Илле, и предложил ей союз против Иллы. После я опять сглупил, поехал в Элегиар, где много лет спустя постиг самую страшную тайну королевского рода. Родиться в нем означало ровным счетом одно — умереть на пороге зрелости, став лампой для джинна. Когда мне открылось, что принц, которого я опекал с детства, станет следующим сосудом, что его растили с определенной целью, как и меня, я не захотел отдавать его невинную и чистую душу. Я воспротивился, поднялся против происходящего, против самого Прафиала, находившегося в теле старого короля… За что и поплатился… Мы с королевой не знали, что принц предназначался не Прафиалу, а Фойресу, оттого пребывали в уверенности, что сможем откладывать его смерть как можно дольше. Но мы не смогли…

Значит, Вериатель погибла именно тогда, понял старый граф.

— В короле сейчас Фойрес?

— Да, так что это больше не Элгориан… Это просто сосуд, из которого доносится фанатичный голос джинна, возвеличивающего самого себя.

Филипп узнал про события той ночи, после которой пуща Праотцов стала полной магии.

— Что же с тобой сделали? — спросил он с горестью.

— Я почти не помню, — признался Уилл. — Очнулся во тьме и полз по ней на ощупь, то срываясь с выступов и ломая себе кости, то проваливаясь в сон. Долго… Очень долго… Кромешная тьма. Крайне редко необычным источником, похожим на мацурок, освещалось все: стены, потолок, сотни мертвецов в дорогих одеждах и сотни гримов. Я кричал на этот свет… Кидался к нему, размахивал руками. А он ускользал от меня. Мне тогда казалось, что я окончательно сошел с ума.

— Получается, они бросили тебя в тех усыпальницах, — Филипп вспомнил свой спуск в пещеры. — Это были они? Пещеры под Офуртом?

— Да, пещеры под Офуртом… — Уилл прикрыл глаза.

— Но зачем это все джиннам? Зачем оставлять тебя в пещерах?

— А в этих пещерах то и дело я натыкался на колыбели, усыпальницы, столы, скелеты и сундуки… Целые города в камне. Там столько всего невообразимого… — продолжал Уилл, потерявшись и уже отвечая скорее самому себе. — Столько огромных костей, которыми выложены своды, столько драгоценностей, оружия, не тронутого ржавчиной, перстней и золота. Столько странных пульсирующих каменьев без имени. Но это почему-то было истлевшим, брошенным. Почему? Может, им недоставало почитания и они устремились на Юг? А потом я будто проник взглядом в прошлое. Храмы вдруг восставали передо мной светлейшими дворцами, и я видел таких же светлых правителей на тронах. Много света вокруг, так тепло и хорошо на душе… — Он потерялся в себе. — И передо мной появилась она… Вериатель… Посмотрела на меня, — не выдержав, Уилл зашелся в рыданиях. — Живая! Понимаете⁈ Будто и не было ничего. В переливающемся каменьями балахоне тянула ко мне руки, а я потянул руки к ней…

Филиппу передалась часть этой боли, и он обхватил понурую седую голову руками.

— А потом… она пропала… А я пришел в себя подле пущи Праотцов…

— Как это подле пущи? — хрипло спросил Филипп, не узнав собственный голос.

— Не знаю… Меня нашли местные. Я был тогда сам не свой… Не мог говорить. Стоило бы решить, что мне все произошедшее почудилось и меня не спускали в пещеры, но обликом я напоминал скелет, обтянутый кожей. Да и прошли долгие годы… Вначале хозяин таверны, куда меня приволокли, хотел вызвать демонологов, но мои руки украшали золотые браслеты, на пальцах сияли кольца с драгоценностями. На мне было длинное балахонистое одеяние… Все в старой крови, не знаю чьей. Их обуяло златожорство. Они держали меня, обезумевшего, в погребе связанным, пытались выяснить про клад. После того как меня отпоили кровью, с силами ко мне вернулся и голод. Я убил хозяина и всю его семью. Убил всех его слуг. Убил всех рабов. Придя в себя, я понял, что до сих пор нахожусь подле Элегиара, у той самой пущи, где… где она и погибла…

— Сколько же времени ты провел в той усыпальнице, Уильям? — поразился Филипп.

— Двадцать один год… — слова захлебнулись в новых рыданиях. Маска безразличия к жизни ненадолго спала, и под ней выпятилось страшное несчастье, граничащее с темным и опустошающим безумием. И Филипп понял, почему Уильям не побоялся выступить против Теората и Арушита: ему нечего было терять.

— А что потом, после пущи? — спросил он, стараясь, чтобы голос его не дрожал.

— Убив местных, я еще некоторое время скитался по дорогам. Почти сразу понял, что чем-то болен. Или проклят… Воспользовавшись драгоценностями из пещер, я расплатился с целителями, но никто не смог помочь мне. Только пытались обокрасть или убить… Зато помогли яды… После принятия ядов, которые заставляли бессмертную кровь гореть пламенем, я выиграл немного времени… Я хотел прийти к вам, в Брасо-Дэнто, но сначала передо мной стояло другое дело. Я последовал в Желтые горы, чтобы вернуть старый долг.

— О чем ты? Какой старый долг?

После нескольких минут слез к Уильяму вернулось самообладание, и он сказал уже куда отрешеннее, точно его это не касалось:

— Помните, я рассказывал про Раум? Так вот, в Желтых горах обитала она, а точнее, ее дитя, получившее бессмертие благодаря мне. Дитя занимало почти весь пещерный зал, больше не росло, но и не старело… Мольбами я попросил приюта, как родной отец. А потом предал ее, богиню предательств. Я вонзал в огромное брюхо кинжал, пока она билась в попытке раздавить меня и рушила зал. Некому было помочь ей: от боли она утратила контроль над сотрапезниками, а больше никого и не было в пещерах. Я ее убил, отомстил сполна за ее подлости. Пришлось задержаться в одном поселении неподалеку от Желтых гор из-за приступов. И в один день там по стечению обстоятельств заночевал Арушит…

— Как ты понял, что он Теух?

— Поначалу никак… Просто чутье на интриги… — ответил Уильям. — Мне такое скрытное передвижение показалось подозрительным. И под предлогом обучения веномансии я испробовал его крови, узнал, что Теорат задумал предать клан. Почему не предостерег вас? Боязливый Арушит проверял все письма и не отпускал меня ни на шаг. Слишком хорошо ему всё объяснили. Несмотря на мою неприязнь к клану, со временем я понял, что меня все-таки приняли, как бы мне ни хотелось думать иначе, поэтому я решил помочь вам… В последний раз…

В небесах прокатывался гром. Прядали ушами две дремлющие у входа в пещеру лошади.

Из-за того что дрова были плохо просушены, они постоянно трещали, и под этот треск Уильям вновь сомкнул веки. Даже держать глаза открытыми было для него уже непосильной задачей.

— И ты помог, — проговорил Филипп. — Не переживай, Уильям. Для тебя это не закончится в одиночестве. Я буду рядом.

— Спасибо вам за все, Филипп…

После Уильям добавил:

— Еще бы с Йевой поговорить. Жалею, что не получилось, — вспомнив о ней, Уилл с трудом выдавил улыбку, которая осветила его мертвенно-бледное лицо. — С годами я понял причину ее поступка. Как преданная дочь, выбирая между мужчиной, который был ей никем, и отцом, спасшим ей жизнь, она поступила правильно. К тому же между нами не было любви, которую я придумал себе, — только постель и симпатии. Хотя нам было бы что обсудить при встрече. А то, что Йева выбрала сына, я тоже понимаю… Но она… не должна была… — Он не закончил, тяжело задышал.

Приступ опять схватил его. Взгляд Уильяма вмиг сделался отсутствующим, и он потерял способность мыслить ясно. Приступ продолжался несколько минут, и Филипп видел, как тьма, будто живая, зашевелилась под кожей, крепче обхватила горло и поползла мимо перекошенного рта по бледной щеке все выше. Один глаз тут же целиком почернел, а второй — наполовину. А потом Уилл провалился в забытье. Не очнулся он ни утром, ни в полдень.

* * *

Все это время, на протяжении дня, Филипп сидел не шелохнувшись, точно продолжение камня. Его взгляд был прикован к умирающему, и, когда огонь костра стал гаснуть, он не подошел, чтобы подкинуть дров.

Вечером Филипп все же поднялся снять путы с одной лошади, ударил ее ладонью по крупу и вернулся на место. Там он вновь врос в камень, и его уделом было беспомощно наблюдать, как смерть берет свое. Уильям все больше терял связь с действительностью. К вечеру из него вырвался крик. Его обуял ужас, и он стонал и кричал, пока Филипп не заговорил с ним. Только тогда он успокоился. Похоже, он счел, что опять в святилищах джиннов, потому что его глаза ослепли. Порой он шептал, как молитву, одно слово: «Вериатель».

Еще позже Уильям целиком пропал в себе. Он казался неживым, отчего из-под дождя в пещеру посреди ночи медленной поступью забрел грим. В виде огромного пса он приблизился, поглядел своими черными мутными глазами на привязанную вторую обеспокоенную лошадь — его очертания подернулись. И вот уже демоническая лошадь раскрыла свою пасть над умирающим. «Вон! Прочь!» — прикрикнул на нее старик, да только он и сам понимал, что его попытки пусты. Выросши, грим вспыхнул напоследок глазами-фонарями и пропал в дожде. Долгим взглядом Филипп проводил эту призрачную фигуру, после чего отпустил и последнюю лошадь.

«Вериателюшка…» — шепнул свои последние слова Уилл.

Смерть явилась за ним перед рассветом, когда умирающий вдруг распахнул глаза. Филипп пододвинулся ближе. По лицу Уилла расползлась чернота. А затем, вздрогнув, ничего не видя, он медленно закрыл их… и умер. Его сердце перестало биться. За пещерой хлестал дождь, а Филипп без всяких слов сидел и глядел. С обреченным вздохом он уронил седую голову между пальцев. Время шло. Филипп был прикован к камню. Дождь продолжал заливать все вокруг, стекать с гор, и ясно слышался этот размеренный шум, сплетенный с громом. Пещера была на возвышенности, но из темноты Филипп видел, как внизу бежали бурные воды. Точно так же бурлил, перекатываясь, сель много лет назад, когда Теодд лежал с остекленевшим взглядом. Точно так же лежал на берегу реки и Леонард, с лица которого сорвало повязку. Филипп уставился в неровный каменный пол пещеры слишком сконцентрированным взглядом.

Ночь перетекла в утро. Утро — в день. День сменился очередной ночью, а южные дожди и не думали стихать.

Уильям был неподвижен, как и прошлые сыновья. Черная струйка сбежала по щеке, оставив след и засохнув. Наконец усилием воли Филипп поднялся, заставил свои отяжелевшие ноги и руки двигаться. Он замотал мертвеца в льняник, которым укрывал Уилла, и отнес вглубь пещеры, где заботливо положил в небольшую выбоину. Выбоину он наглухо заложил камнями, чтобы зверье не смогло добраться до тела и порвать его. Потом сел в бессилии. Так и сидел он, не имея решимости покинуть пещеру, ставшую склепом. В холодном сыром воздухе разнесся запах гнили, плывущий от выбоины. Бледному Филиппу весь оставшийся путь до Йефасы казался невообразимо длинным. Сколько ему еще ехать до нее? Почему Йефаса не за этой скалой, почему завещание осталось там, в замке?

День. Два дня.

Три дня. Только под конец третьего старый Филипп поднялся, собрал суму, повесил на пояс одну саблю, так как вторая вместе с пустынным кинжалом легла рядом с телом как дань тому, кто спас весь клан от гибели. Перекинув суму через плечо, он вышел прочь из пещеры. Ему в спину дышало нестерпимым, удушливым смрадом — труп вовсю гнил.

Глава 6 Рассвет после страшной ночи

Пробравшись мимо ощетинившихся кустов, Филипп спустился с пригорка. Ноги скользили. Так же они скользили и много лет назад, когда сошел сель, а он мчался на биение сердца. И действительно, размеренный шум дождя донес до него одиночный стук. Филипп мотнул головой сам себе. Перед ним проносились картины былого. Снова стук, точно судорожный вдох того, кто тонет, погружаясь в толщу вод. Замедлившись, вампир прислушался, различил лишь тишину и пошел дальше. «Мы переносим прошлые образы на новые лица», — вспоминал он собственные слова, обращенные к сэру Рэю. Тогда он тоже верил, пока не обнаружил: ему все показалось. Надежда обманывает чаще всего прочего.

Чувствуя, как прибивает к земле ливень, он остановил свой шаг, потом ринулся назад — это затишье без стука сердца пугало его.

Филипп вернулся в пещеру в кромешной тьме, освещаемой лишь вспышками молний. Его обволок душный запах. Внутри царило зловещее безмолвие. Подойдя к камням, закрывающим труп, он еще постоял перед ними, чувствуя, что дышать вблизи почти невозможно. Посмотрел на руки — какие-то чужие руки — и принялся откидывать на пол камни с глухим стуком, и крупные, и мелкие, пока не увидел закутанного в одеяло мертвеца.

Мертвец не шевелился. А Филиппу опять почудился одинокий, с трудом вырвавшийся из груди стук. Он потащил мертвеца наземь с этой каменной «полки». Когда молния вспыхнула резкой, прорвавшей тьму пещеры, волной света, Филиппу открылось белое лицо, без намека на жизнь. Некоторое время он вглядывался в застывшие, но не испорченные разложением черты, думая, что ему мерещится. Однако мертвец был все равно мертв, как ему и полагалось. Не понимая, Филипп положил его на колени, коснулся свободной рукой своего лба и уронил голову, пытаясь обуять это темное безумие. «Я безумен… Безумен… Опять этот сель…» — думал он, помышляя, уж не разбить ли себе голову о стены, чтобы ничего не слышать. Увидь граф себя со стороны, сразу бы сообразил — лишился рассудка! То пугающее, давящее безумие легло на его неподвижное лицо, такое же неподвижное, как у мертвеца. Он продолжал держать тело, когда опять этот стук… Опять! А потом, пытаясь вернуть себе глас разума, с силой оторвав взгляд от этого лица, в котором он видел сразу нескольких своих убитых сыновей, Филипп приподнялся. Из-за этого приподнялся и мертвец. Изо рта вдруг заструилась густая черная кровь, причем толчками. Черная кровь лилась и лилась, пока Филипп уставился на это широко раскрытыми глазами. Он перевернул тело на живот для ускорения процесса. Уже разлилась озером кровь, источавшая этот запах, а сам мертвец судорожно вдохнул, как тот, кто все-таки вынырнул из объятий страшной реки смерти и без сил рухнул на берег. Сердце учащенно заколотилось. Наблюдая, как бессмертная кровь, которая сгнила, не затронув тела, покинула его, Филипп перевернул Уильяма, чьи веки задвигались, и отчаянно прижал к себе. А снаружи продолжал лить дождь, сокрывший громкие рыдания от всего мира.

* * *

Согретый костром Уильям лежал на циновке. Он так и не очнулся. Если бы не едва слышное дыхание и то опускающаяся, то поднимающаяся грудь, можно было бы счесть, что он так и не ожил, но Филипп хлопотал над ним. Он раздел больного целиком, омыл от черной гнилой крови. К ветвям, наломанным еще несколько дней назад, он докинул в огонь и мелкие шишки с куста, чтобы обдымить все и избавиться от гнилостного запаха. После Филипп склонился и осмотрел Уилла. Чернота, которая расползлась змеями по телу, начала бледнеть, хотя еще отчетливо виднелась. Ребра его торчали изломанными палками, а лицо казалось слишком рельефным из-за худобы, отчего глаза укрылись в тенях. И выглядеть Уильям стал старше, будто эти три дня смерти состарили его на десяток лет.

С наступлением утра черные вены почти пропали, а кожа едва порозовела, лишившись пугающей белизны. Казалось, жизнь постепенно вдыхает в Уильяма краски, но делает это слишком медленно.

После рассвета, ближе к полудню, многодневный дождь неожиданно закончился. В пещеру просочился слабый свет, и Филипп ненадолго выбрался наружу, чтобы собрать еще дерева для костра. Красные горы переливались мириадами лежащих на скалах капель. Воздух был сыр. Пахло мокрым камнем. Ближе к вечеру, когда темнота вновь сгустилась, но уже тихая, разбавленная лишь треском костра, оживший мертвец все так же продолжал спать.

* * *

На протяжении нескольких дней опекая больного, как наседка цыплят, Филипп поддерживал костер, видя, как Уильяму приятно тепло. Четырежды он резал свою ладонь, чтобы напоить кровью.

А позже он убедился, что остатки черноты целиком исчезли, и решил: Уильям скоро очнется. Однако вместо этого у Уилла воспалился изнутри рот. После прощупывания красных кровоточащих десен у Филиппа в руках остался клык, который вышел из своего лона, словно из пышной земли выдернули неприжившийся росток. Он с подозрением рассмотрел клык, затем обнаружил, что следом за ним уже лезет обычный зуб. Сам он провел языком по своим клыкам, ощущая жажду. Из-за исцеления множества ран жажда пришла раньше времени. За пару дней беспробудного сна у Уилла выпали еще один клык и задние заостренные зубы. Остальные пока держались. Разглядывая непробуждающегося Уильяма, Филипп все более понимал, что крови с его разрезанной ладони недостаточно: губы больного так же сухи. Тогда, стоило с неба пролиться недолгому дождю, он вернулся с набранной в ладони водой, напоил ею. Воду тот выпил не подавившись. А к исходу третьего дня, когда небо уже голубело над горами, лицо больного осунулось.

Взяв саблю и кинжал, Филипп покинул пещеру, предварительно подкатив к входу несколько камней, чтобы скрыть его. Уже посреди ночи он вернулся. Его плечо было разодрано до крови, бок пропорот, но туше на его спине это явно не помогло. Вампир пробрался в сухую пещеру. На пол упал огромный мохнатый демон, напоминающий мордой помесь кота и собаки — его имени Филипп не знал. Мех отливал красным под красную местность, а длинный хвост, как и уши, заканчивались пушистой кисточкой. Клыки у демона были длиной с мужской палец, белоснежные, острые, и когти так же смертоносны. На них осталась кровь того, кто принялся разделывать хищника, которому, когда он еще был жив, показалось, что под скалой идет слабая добыча, хотя та добыча прекрасно слышала каждый шаг хищника и поджидала, притворяясь беспечной. Вскоре шкура сушилась на сделанной наспех из ветвей сушилке. Мясо жарилось на вертеле. Редкий жир капал в костер, отчего огонь шипел голосом погибшего кота. Сам Филипп, понимая, что, вероятно, у него не будет возможности выйти к людям, сосал из сырого мяса кровь и облизывал пальцы.

Как только граф расправился с тушей, он вышел под ночной дождь, стянул рубаху и омыл раны от когтей. Не думал он, что демон будет так быстр, но и демон не предполагал, что добыча окажется бессмертным хищником.

Перед Филиппом раскинулись красно-бурые горы, почти черные от дождя. Вспоминая байки о Юге, Филипп позволил себе слабую улыбку и направился к ближайшей реке, где обнаружил глину. С куском он вернулся к костру, где его старые длинные пальцы слепили чашу. Он принялся обжигать ее в костре.

* * *

Очередной дождь прекратился к утру, и Филипп вышел наружу. Видя чистое, без единого облака небо, он разложил костер снаружи. Пока граф возился с огнем, до него донеслись шлепки босых ног. Из пещеры Уильям вышел завернутый в льняник, щурясь от еще яркого осеннего солнца. Лицо его выражало непонимание. Он оглянулся, и недоумение сменилось хмуростью. Затем он заметил Филиппа и направился к нему, спускаясь с пригорка еще слабыми ногами.

— Садись, — Филипп указал на камень.

Уильям послушно присел.

Ему дали в одну руку глиняную миску с набранной в нее дождевой водой, а в другую вертел с кусочками мяса.

— Что это… — шепнул хрипло Уилл. Руки его тряслись от тяжести чаши и вертела.

— Ты забыл за долгие десятилетия, как выглядит еда? — вскинул брови Филипп. — Так пора вспоминать. Ешь!

Но больной не откликался.

— Я давал тебе кровь, — объяснил Филипп. — Ее хватает лишь для того, чтобы утолить жажду, но не голод.

— Какого черта здесь происходит?..

— Все позже! Сначала попробуй, сможешь ли есть. Ты слишком слаб для дороги к порту.

Еще некоторое время Уильям глядел на вертел, сделанный из прута, и принюхивался. Пока не коснулся пальцами своих растущих зубов. Острых клыков больше нет. Тогда он едва надкусил мясо, проглотил, но его моментально стошнило наземь.

— Еще раз, — настоял Филипп.

По своей многолетней привычке брюхо отторгало любую твердую пищу, пока все-таки не приняло ее, без позывов к рвоте.

С хмурым видом Уилл неторопливо принялся есть.

— Мы все знаем, что, со слов джиннов, у них не получилось с Генри, — предположил Филипп. — Ему уготовили смерть через несколько десятилетий. Скорее всего, тебя настигло то же, что и его, но ты ожил, хотя дар в тебе погиб.

— Как долго я был мертв? — только и спросил Уилл.

— Три дня, — ответили ему.

— Что же это… Почему, когда жизнь для меня стала тем открытием, от которого хочется избавиться, я вдруг не смог ничего сделать… — произнес Уилл тусклым голосом. — И почему надо мной так поглумились?

После трапезы он поднялся. Его покачивало. Будто не желая видеть что-либо вокруг, он вернулся в пещеру. Там он присел на камень и обхватил голову в раздумьях, пока его бедра укрывало одеяло. Затем он посмотрел на место своего захоронения, понимая, что Филипп был около него даже после смерти на протяжении нескольких дней. Его это, кажется, только опечалило. В Уильяме не чувствовалось ни подъема духа, ни толики радости оттого, что смерть взяла его в свои объятия, чтобы тут же отпустить. Жизнь так и не вдохнула в него до конца краски, и он ходил тусклый, блеклый, как картина, которую долго хранили в подземелье.

В состоянии апатии он прилег на циновку и, укрывшись одеялом, уснул, перед этим немного рассмотрев сохнущую на расставленных ветках шкуру.

Проснулся он уже посреди ночи. Присев и укутав свое нагое тело одеялом, чувствуя, как силы возвращаются к нему, он побрел к свету снаружи. Все за пределами огня, у которого сидел Филипп, а также сама пещера, откуда вышел Уилл, сокрылось в темноте, почти непроницаемой взору, так что Уильям понял: зрение у него теперь человеческое, а не вампирское.

Он присел, посмотрел на шкуру, которую перетащили поближе к входу.

— Вы хотите сказать, я ел сираниса? — спросил он.

— Ага, вот, значит, как его называют… — ответил Филипп. — Ни разу не слышал о таком демоне.

— Сиранис очень редкий. Причем настолько, что когда его пожелал заиметь один из членов королевской семьи — некий Фитиль, — то его не добыли даже за сотню золотых сеттов. А ведь желающих было предостаточно. Впрочем, пропало их в этих горах тоже немало… Говорят, он имитирует любые звуки, вплоть до женского сладкоголосого пения, дабы заманить и напасть так, как ни один хищник не способен. Вы обнаружили его след? Или он пытался завлечь вас женским пением?

— Нет, это было лошадиное ржание, — улыбнулся Филипп. — Но уж его-то я отличу. Наслушался за долгие годы. Чтобы не бегать за сиранисом или как там ты его назвал, я подставился, а он прыгнул. Не так уж он и быстр, хотя голос действительно похож. — Он поправил рубаху и заключил: — На этом Юге даже дикие демоны не умеют вести себя прилично в отношении других демонов.

— Почему-то я так и думал — в россказнях любят всё приукрашивать… — голос Уилла звучал отстраненно. Думал он точно не о сиранисе.

Филипп отечески похлопал его по плечу.

— Поспи еще. Тебе надо набраться сил, — сказал он. — Скоро шкура окончательно просохнет, и, раз она такая дорогая, продадим ее на тракте, расплатимся за лошадей и проезд через залив. Нам пора домой, Уилл.

Ближе к полудню, выспавшись и наевшись, Уильям оделся и обулся. Ему вернули его пустынный кинжал, и Уилл с интересом рассмотрел его, вспомнив слова Халлика. Он последовал за Филиппом, который взвалил свернутую шкуру и тюк на свои плечи. Они покинули пещеру, ставшую для обоих как воплощением страшнейших кошмаров, так и освобождением от них. Солнце стояло высоко. Вскоре они уже двигались по тракту — на север. У Уильяма больше не было бессмертной неутомимости, так что им пришлось сделать пару привалов. Отвыкший от человеческих слабостей, он теперь вспоминал, как это: уставать, хотеть есть и спать.

* * *

Вечером, пока Филипп отправился поискать что-нибудь съедобного на ужин, Уильям занимался костром — все для него терялось во тьме, выгнавшей его из своих объятий. Он напрягал глаза в попытке хоть что-нибудь различить. Скоро пламя вовсю сыпало искрами, а он расстелил циновку и почувствовал страшную усталость.

Уже когда Уильям задремал, ему вдруг показалось — приступ. Почти такие же ощущения, накатывающие волной, однако вместо боли прямо перед ним, у пламени, появился силуэт девушки в темном балахоне. Силуэт был размыт. Вот взгляды их встретились, и Уильям подскочил, простер руки, чтобы обнять Вериатель, которая ему что-то шептала. Но образ пропал. У костра было пусто. И снова обрушились воспоминания. Уилл присел обратно, обхватил голову руками, глядя в никуда: «Вериатель… Я надеялся, что в этой смерти встречу тебя, но ничего, кроме пустоты, я не нашел. Лучше бы тогда погиб я, нежели ты. Лучше бы я…»

Затем он поднялся, дошел как во сне до своей сумы и достал оттуда замотанные в ткань три синеватые упругие ягоды размером с горошину. Он нашел их по пути. Вернувшись к огню, он рассмотрел и покрутил их. Его пальцы уже растерли мякоть одной, когда из темноты бесшумно ступил Филипп с тушками зайчат. Уильям сразу же спрятал ягоды.

Вскоре Филипп разделал тушки, они жарились над костром, и то с одной, то с другой стороны их поворачивали.

— Долго нам еще до порта? — спрашивал граф.

— Пару недель, если пешком, — ответил Уилл. — Можно попробовать продать шкуру сираниса у пущи Праотцов, чтобы купить лошадей и добраться до порта уже на них.

— Посмотрим, нужны ли нам лошади, — сказал Филипп. — А все же плодородное место, этот Юг. Все родится и растет быстрее, чем у нас, — он показал на тушки. — Считай, поздняя осень, а выводок зайчат совсем молодой.

— Так, может, обоснуемся неподалеку, в Полях Благодати? Будете снимать по два урожая пшеницы за год. Представляете? — Уилл пытался пошутить.

— Нет. Надо нам с тобой возвращаться домой, в Брасо-Дэнто.

— К вашему возвращению там уже могут захватить власть.

— Я им захвачу! — Филипп погрозил кулаком. — А Юг, пусть и жирен, и богат, мне не по нраву. Нет в этих землях никакой основательности. Здесь все решает удача, и на нее полагаются все местные, пытаясь взять как можно больше.

Перед глазами Уильяма вновь промелькнул образ девушки, буквально на мгновение.

— Вы же почти нигде не были, чтобы судить о всем Юге… — в смятении проговорил он, лишь бы поддержать беседу.

— Кстати, Гиффарду тоже не понравилось здесь, — продолжил Филипп, не слушая. — Помнится, я много спрашивал его о Юге, и в его словах всегда было невольное признание богатства этих земель, но вместе с тем и недовольство. По словам Гиффарда, он побывал и в Нор'Мастри, и в Нор'Эгусе, и в Айрекке, и в Элейгии и сетовал, что Юг для него оказался пустым. И ходил потом с недовольным видом. А теперь и ты будешь как он? В твои-то всего лишь сотню лет?

— К чему вы это, Филипп?

— А ты не понимаешь? Убери эти чертовы ягоды из сумки! — отрывисто крикнул граф. — Избавься от их!

Уильям вздрогнул от неожиданности.

— Как вы догадались, что они ядовиты?

— Что же я, по-твоему, совсем старый дурак и не понял, зачем ты их собрал втайне от меня⁈

— Насчет старого не знаю… Но в местных ягодах точно не разбираетесь.

— Да на этом Юге ядовито все! Выкинь ягоды, я тебе сказал! Не то сам выброшу.

Уильям опустил руку на холщу сумки и вспылил:

— Какого черта вы пытаетесь сподвигнуть меня на жизнь? — поднял голос он. — Зачем мне сдалась эта никчемная жизнь, без цели, без… — Он запнулся, вспомнив про Вериатель. — Без смысла⁈

— Заканчивать жизнь так — недостойное дело! И уж тем более принимать решение об этом в одиночку, наплевав на всех!

— Да с самого начала вся моя жизнь была длинным самоубийством! — вскрикнул Уильям. — Это вы всегда были Филиппом фон де Тастемара, даже, подозреваю, когда вас еще не усыновили. А я теперь сам не понимаю, кто я! Юлиан Ралмантон? Я перестал быть им, как только покинул дворец. Юлиан де Лилле Адан? О-о-о, — его голос дрогнул. — Это довольно долгая роль, которую я отыграл весьма неплохо, но она, чувствую, лишь проходная. Выходит, я опять Уильям из Малых Вардцев? Но я хотел покинуть эту жизнь с этим именем, понимаете? И теперь я опять здесь, хотя мне это не нужно!

Крики их разносились по пустоши.

— Ты нужен нам! Не смей бросать нас всех! Даже если там все обошлось, поделишься своими знаниями в Йефасе, расскажешь, что делать, чтобы подобного, как на пире, не повторилось. Ты понял? Ты больше всех знаешь об этом дрянном Юге!

— Ну а дальше что?

— Поедешь со мной в Брасо-Дэнто!

— А дальше? Ну же⁈

— Помогать мне будешь.

— Сотни лет справлялись сами, а тут без меня вдруг никак? — обозлился Уилл. — Нашли причину!

— Точно как Гиффард… — выдохнул граф.

В один момент он махнул рукой и присел на камень, поставил жариться другой вертел.

— При чем здесь Гиффард⁈ — не унимался Уилл, который не на шутку разгорячился.

— Он тоже вечно искал во всем смысл, — ответил устало Филипп. — Привез с Юга кучу книг и ходил погруженным в себя. Ничего не слышал. Рассуждал о назначении каждого, о цели жизни, о многом таком, что придумал сам себе. Постоянно в нем сменялись порывы жить с желанием тотчас эту жизнь закончить. Ни к чему хорошему эти философствования не приводят, Уильям.

— Но до своих восьмисот лет он все-таки дожил, в отличие от меня. Почему одни из вас оставляют за спиной и восемьсот лет, и полторы тысячи, а другим в тягость и сотня?

Филипп растерялся от такого вопроса.

— Не знаете, да? — усмехнулся Уилл. — А я так и думал.

— Раз хочешь побеседовать об этом, то я действительно не знаю, — пробормотал Филипп в седую бороду. — Я всю жизнь жил, как меня учили: выверенно, по чести, дабы не посрамить предков. А духовные поиски — то, чем занимался Гиффард, — меня никогда не волновали. Я вникал в суть вещей, не более того, и всегда знал, чем займусь и завтрашним днем, и через десяток лет, и через сотню. — Он выдохнул и поделился: — Хочешь мое мнение о Гиффарде? Для меня он был другом и наставником. Но он постоянно хандрил! Когда он меня воспитывал, мне приходилось слушать его стенания про Ройса. Я перенял дело отца, а он так и не прекратил хандрить уже в отношении всего прочего, в том числе меня. Мог неделями сидеть в покоях запершись, а потом выйти со слезами на глазах из-за особенно красивого заката. Мог купить у заезжего торговца книги, бродить с ними повсюду и нахваливать, чтобы позже в ярости сжечь. Зачем сжигал? Только ему одному известно. Так что то, что ты тоже живешь этими… этими поисками… Я это понимаю… Но не для того ты получил жизнь, чтобы так бездарно потерять ее.

— Вы забываете, что жизни во мне на несколько десятилетий. Не умру от этих ягод синих бо, так умру от чего-нибудь другого. Рано или поздно смерть придет ко мне. Никуда не денется… Помру как есть, Филипп.

И все-таки Уильям достал оставшиеся две синие ягоды и, покрутив в пальцах, выбросил как можно дальше. Филипп удовлетворенно кивнул и, перед тем как снять с огня вертел и передать его Уильяму, который от голода уже исходил слюной, строго попросил:

— Пообещай мне не поступать как Гиффард!

— Слишком многого вы от меня требуете.

— Я не слышу обещания, Уильям!

Они встретились взглядами.

— Черт с вами, — вздохнув, сказал Уилл. — Даю вам слово, что продолжу жить. Хотя Гиффарда я понимаю, как никогда ранее.

— Вот и славно. На том и порешили. Как мясо?

— Зайцы здесь и правда жирные.

Больше они ничего не обсуждали. Филипп слушал окрестности и иногда любовался шкурой сираниса, пропуская красно-коричневый мех между пальцами, а Уильям, успокоившись, доел мясо и прилег поспать. Ему даже показалось, что ненадолго непоколебимость его собеседника передалась и ему. «Наверное, Гиффард чувствовал в нем несокрушимую поддержку, опору для своей вечно колеблющейся души. Слишком разные, но стали лучшими друзьями», — изумлялся он.

Его бросало, как и было сказано про Гиффарда, то к слабому желанию жить, то к апатии и безволию.

Что касается самого Филиппа, то тот считал, что если из пещеры он вышел с душевным подъемом, то его обязанность теперь — вывести за собой и Уильяма. То, как Уильям порой глядел в никуда, говорило, что он частью сознания так и остался там, в заваленной камнями выбоине. О том, что приступы продолжаются уже в виде безболезненных, но навязчивых видений, старый вампир не знал. И чем дольше они находились в дороге, тем видения становились четче и ярче. И невыносимее.

* * *

Наконец через три дня путники показались у восточных пределов пущи Праотцов, самого обширного леса на Юге. Пока не сбросившая листву пуща дышала сыростью от недельных проливных дождей. С тех пор как в 2172 году ее озарила вспышка, этот лес стал местом поклонения. Поначалу даже по ночам он светился, как опустившееся солнечное облако, отчего сюда собирались все, кто только мог: помолиться, излечить неизлечимые болезни или просто узреть чудо своими глазами. А после того как обнаружилось, что заклинания в пуще становятся в разы сильнее, чем в других магических источниках, здесь обустроилась и часть магов из академии Байвы и Багровых лиманов, где зачаровывали артефакты.

Чтобы связать Багровые лиманы, Дивинарбер, пущу Праотцов с прочим миром, был построен город Шуджир, а потом и порт.

С годами сияние в пуще ослабло. В темноте оно напоминало больше мягкий серебристый свет звезд, чем дневное солнце. Приблизившись, Филипп с любопытством рассмотрел, как и деревья, и ветки со скудной листвой, и крыши домов поселения переливаются мириадами капель. В поселении, куда они подъехали, не имелось ни одного фонаря — оно полагалось исключительно на магическое сияние.

По улицам расхаживали стража и местные маги. Паломников было немного, большинство из них уже подъезжало к Бахро, а у пущи ночевали самые неторопливые или не собирающиеся в Бахро на церемонию с королем. Явившихся путников направили к таверне, которая одним своим боком подпирала мокрый лес, а другим — невысокие дома.

Тавернщик встретил их неприветливой физиономией:

— Да осветит солнце ваш путь.

— И твой. Нам комнату, — вышел вперед Уилл. — И скажи-ка, где здесь можно купить кровь и продать ценную шкуру?

— Кровь у меня под запись в журнал. Три серебряных сетта за большую кружку. Вы оба вампиры? Только старый? О нем надо доложить страже, чтобы проверили. Ну а шкуру… Ее за углом, если открыто еще, — ответил тавернщик и показал рукой направление. — Что за необычная шкура… — Он оглядел ее с любопытством. — Никогда не видел такую. Что за зверь-то?

— Сиранис из Красных гор.

— Да ладно? Настоящий сиранис?

— Сам не видишь? Где его продать можно?

— Да в нашем поселении, наверное, нигде… Это вам в сам Шуджир. Но как вы убили его⁈

— Не твоего ума дело, — обрубил Уильям. — Дай комнату на одну ночь. И все.

— Ладно. Только на одну, не больше.

— Почему же? Таверна почти пуста.

— Говорят, прибудет много магов. Большой сбор… У себя-то не поместятся все, обычно у меня и селятся.

— А что произошло?

— Да мне откуда знать? — развел руками тавернщик. — Мне главное, чтобы все заплачено было. Так что монеты вперед, почтенные! И шкуру… Можно ее потрогать хотя бы? — Он пощупал прекрасный мех. — Эх, некому здесь такую купить, да и сколько такая стоит, одному Фойресу известно.

Расплатившись тем, что оставил в их сумах Халлик на прощание, Уильям ненадолго покинул Филиппа и решил пройтись — узнать про шкуру. Найдется ли у кого золото на такое сокровище? Но никого не встретив, Уильям купил два дорожных костюма и вернулся. На него этот костюм сел как родной, потому что слишком долго он проходил в южных одеждах, отчего и двигался неприметно, свободно, немного ссутулившись. А вот Филипп своей прямой, как палка, спиной напоминал уж никак не путника, а, скорее, аристократа с Севера, тайно навестившего Юг и имевшего дела с самим королем. Да и взгляд у него был соответствующий: строгий, оценивающий, — отчего проверившая заселившегося вампира стража поначалу вздрогнула с мыслью: уж не прибыли к ним самим с проверкой?

* * *

Позже Уильям сидел в углу таверны, глотая ложку за ложкой обжигающе горячий суп, от которого валил густой пар. Филипп был рядом, следил за входом, сложив локти на столе и думая о том, к чему могло привести побоище в Молчаливом замке и в каком состоянии они застанут клан. Брови его были сведены на переносице, губы сжаты в одну твердую линию, отчего тавернщик кидал пугливые взгляды.

Между тем под своды здания вдруг вошел одетый в пелерину и длинную мантию маг — миролог, если судить по полосам на его лице. Он поздоровался с тавернщиком, как с хорошим знакомым, и, оглядевшись, направился прямо к путникам.

— Чего надобно? — спросил Уилл, оторвавшись от трапезы.

— Вы, верно, прибыли из дальних краев? — поинтересовался маг, смутившись от такого прямого вопроса.

— Не отрицаю.

— А откуда конкретно? В журнале вы записаны как с Севера, но город не указали.

— Для тебя просто с Севера. Я представляю интересы одного купца, а вампир — мой охранник, — ответил Уильям, показав на Филиппа. — Остальное считай торговой тайной, которую я обыкновенному мирологу раскрывать не обязан.

— Кхм, но все же, сами-то где родились и выросли? На Дальнем Севере же, да?

— Зачем тебе это, почтенный? Уж не за соглядатаев ли ты нас посчитал? — сыпал вопросом на вопрос Уильям.

— Нет, нет, и мысли нет, — замахал руками маг. — Просто вы до того черноволосы и синеглазы… В доме охраны мне подсказали, что в городе остановился чистейший северянин, а я такого ищу который день! Я хочу попросить вас об одолжении… Это ненадолго, буквально до полуночи… Нужно послушать северную речь и перевести на рассиандский язык.

— Мне это неинтересно.

— Но это дело первостепенной важности, понимаете? Возможно, даже королевской!

— Какое у тебя, простого миролога, может быть дело королевской важности? Нет таких законов, обязывающих меня помогать подданным других королевств. А у тебя и указа никакого нет! Сказали же тебе отвалить, чего непонятного? Иди поищи других знатоков языка, — глаза Уильяма вдруг загорелись злобой. Он сцепил зубы, вперился исподлобья в чародея, который даже отступил.

Решив не наживать проблем с такими недоброжелательными путешественниками, чародей уже собрался было пойти прочь, как в таверну забрели три громких стражника. Они заказали по кружке пива. Тогда маг забавно приосанился и попытался еще раз:

— Попрошу заметить, что указов у меня нет, но если не хотите проблем — а я могу придумать причину задержать вас, знаете ли, — советую вам помочь мне. Возможно, это оценит сам король.

— Плевал я на вашего короля! Дай поужинать!

— Да что с вами? — опешил чародей. — Почему вы так злы? Да еще нашего короля, мудрейшего и светлейшего, так обругивать… Услышит кто, проблем не оберетесь, почтенный. Будьте потише, прошу вас…

Тут вмешался Филипп. Он положил руку на плечо Уиллу.

— Уильям, успокойся, — одернул он, потом проговорил с акцентом на рассиандском: — Послушать меня, почтенный маг. Он устал. Нужен перевод?

— Да это не займет много времени, — кивнул растерянный маг. — Я буду вам благодарен от лица всех мирологов королевства, пусть нас и осталось не так много.

В конце концов Уильяму пришлось согласиться, так как ситуация могла обернуться плачевно, вмешайся стражники, которым бы донесли на оскорбление святейшей особы. К тому же эта вспышка ярости, поразившая его самого, пропала так же быстро, как появилась. Уильям сам не понимал ее причин. Выбрав последние две ложки горячего супа, он расплатился за еду, и они с Филиппом ступили под начавшийся дождь, где их поджидал маг, накидывающий капюшон пелерины на голову.

Их провели по улочкам, где то и дело попадались местные, но чаще — паломники. Через несколько кварталов, отдалившись от леса и обходя лужи, они наконец попали в обнесенное высокой каменной оградой здание.

— Что за северянин? — спрашивал Уильям.

— Это вам и предстоит выяснить. От него одни проблемы, — посетовал маг. — Судя по всему, он как-то связан с недавним поджогом пущи Праотцов.

— Были же сильные дожди.

— Были… — вздохнул маг. — Но часть пущи, северо-западнее, все равно каким-то образом умудрились сжечь до пней.

Здание, куда они попали, называлось Домом зачарований. Здесь десяток магов-зачарователей плели заклинания над амулетами: защитными, лечебными, разрушительными и охранными. Таких домов вокруг магического источника было не счесть, в каждом поселении, и обитали здесь только чарователи и мирологи. Остальных магов — боевых или демонологов — давно разогнали из-за законов о сохранности магии.

Так что Уильям шепнул Филиппу, что в этих стенах им ничего не угрожает.

А когда им открыли дверь в дальнюю комнату, бывший склад пустышек-амулетов, наспех оборудованный в камеру, оказалось, что речь шла не о северянине — о северянке. В углу сидела скованная кандалами женщина. Она прятала лицо под водопадом черных длинных волос. «Вериатель…» — то ли испугался, то ли обрадовался Уильям. Впившись в нее взглядом поверх макушки мага, из темноты коридора, он понял, что ошибся, потому что пленница подняла лицо. Весьма молодая, хотя юной ее назвать ни в коем случае нельзя было, с подвижными и полными жизни чертами лица, она увидела чародея и сдавила губы в проявлении негодования, чем напомнила ребенка. Зыркнув так же негодующе, она вдруг разразилась руганью.

Маг развел руками, рукава его мантии взметнулись. Он так привык к тишине в этих стенах, что обернулся и сдавленно улыбнулся, как бы извиняясь за дурной нрав пленницы:

— Опять ругается… Нам нужно понять, кто она, и почему подожгла пущу Праотцов, и, главное, каким образом смогла это сделать. А она кричит на нас. Не успокаивается… Принесли ей еду, так она ее всю съела без остатка, а потом плюнула в принесшего. Представляете?

В подтверждение сказанного девушка, раз слова не помогают, решила плюнуть. Плевок был меткий, но, увы, не долетел.

Маг упер руки в бока:

— Вот! Опять! Ведет себя как пустынный верблюд, хотя вроде симпатичная такая женщина! Пройдите хотя бы за порог, поговорите с ней.

— Я не узнаю ее языка, — ответил Уилл, рассматривая лицо из полутьмы коридора.

— Вы же тоже северянин! — не поверил маг.

— У нас не говорят на таком.

— А что ваш спутник скажет?

Филипп пожал плечами.

— Тоже не слышал такого за все свои годы, — вместо него ответил Уильям.

— Что, даже на Дальнем Севере?

Маг поник, услышав очередной отказ. Он так рассчитывал на разрешение всех вопросов одним махом.

— Почтенный, но на каком языке ей еще разговаривать, если она такая же черноволосая и белокожая, как и вы? Пройдите внутрь, попробуйте! У нас больше нет возможности с ней поговорить! А поговорить надо. — И он шагнул за порог, в коридор, чтобы уступить место.

Незнакомка продолжала браниться. Однако стоило ей увидеть, как внутрь зашел Уильям, вполоборота препираясь с магом, она разом умолкла и точно поперхнулась, уставившись в изумлении. Глаза ее, большие, ярко-голубые, какой бывает только краска на одеждах богатых господ, живущих подле моря и подражающих ему, но перестаравшихся в этом деле, расширились. Уильям и пленница обменялись долгими взглядами. Все в этой ситуации ему на миг показалось знакомым, точно он где-то видел и ее, и ее глаза, и эту комнату, и кандалы. «Да что же это такое, опять меня не отпускают видения о Вериатели…» — подумалось ему горестно, отчего вновь накатила волна равнодушия.

— Не понимаем мы ни слова из сказанного ею, — пробормотал он. — И не обманываю я тебя. Не говорят на таком языке даже в далеком Офурте, откуда я прибыл. Так что не держи нас здесь, почтенный, это бесполезно.

— Попробуйте, прошу!

— Ты глухой? — раздраженно сказал Уилл. — Или глуповат? Так вроде миролог, должен иметь ум в некотором количестве.

— Нам это нужно, пойми! — просил чародей. — Скоро соберутся маги из Байвы, а мне до сих пор нечего им рассказать о ней.

Напоследок Уильям опять повернулся к пленнице. Та не сводила с него взгляд. Может, пыталась понять, о чем он толкует? Потом незнакомка что-то негромко сказала, голос ее нарастал, речь стала сбивчивой, будто она пыталась торопливо объясниться.

— Вот! Она заговорила с вами! — обрадовался маг, всплеснул руками. — Видимо, своих распознала!

— Какой смысл, если я ее не понимаю? Нет, пустое это… — И Уилл махнул рукой, развернулся и пошел обратно по длинному узкому коридору.

Вслед ему продолжала что-то кричать пленница, и крик был отчаянным, предупреждающим, как кричат во время шторма, завидя, что корабль несет на скалы.

* * *

Уже на постоялом дворе Уильям опять захотел есть и устроился за столом. Подле него было несколько тарелок, и, обглодав кости жареного гуся, он принялся за дорогую, но сытную баранину. Местные поглядывали в его сторону с изумлением. Филипп слушал дождь снаружи и с удивлением наблюдал, как еда исчезает в утробе, как в бездонной пропасти.

— Для человека ты ешь слишком много, — начал он. — Даже мои гвардейцы на спор, предложи я им мешок золота, не смогли бы столько проглотить.

— Голод. Ничего не могу с собой поделать. Вы помните первые недели после обращения в старейшину?

— Да, но ты, наоборот, старейшиной быть перестал. Монет-то у нас хватает благодаря твоему Халлику, а для переправы через залив припасена шкура, которую, видимо, мы продадим только в Шуджире. Но меня сейчас беспокоит другое. Во-первых, все съеденное тобой переваривается у тебя в брюхе без остатка, потому что ты ни разу не отходил по нужде.

Уильям пожал плечами. Если бы он знал, что с ним происходило. Вспоминая ту северянку в кандалах, Уилл лишь продолжил есть, нехотя привыкнув к тому, что челюстями приходится жевать, а не вгрызаться и втягивать кровь. Хотя порой он все еще тянул из жареного мяса соки, помогая себе языком.

— Во-вторых, та северянка.

— А что с ней? — спросил Уилл.

— Она тебя узнала. Откуда?

— По правде говоря, я плохо помню, где видел ее. Подозреваю, конечно, но развивать мысль не намерен.

Филипп сложил руки на груди, задумавшись.

— Давайте я продолжу ход ваших мыслей, — произнес Уильям. — В-третьих, я перестал быть старейшиной, но человеком не стал. Да?

— Так и есть, — вздохнул Филипп тяжко. На смену одной проблемы пришла другая.

— Что еще заставило вас так думать? Только лишь бездонное брюхо?

— Нет. Ты не пахнешь человеком. Точнее, уже ничем не пахнешь. Я чувствую запах твоей одежды: сгнившая листва, на которой ты постелил циновку, сама циновка, сдоба и мясо. Но твоего личного запаха кожи нет, он пропал спустя время, как ты вышел из пещеры.

— А та северянка… С ней то же самое?

— Она тоже не имеет запаха. Ей повезло, что в Доме зачарований нет вампиров, иначе бы заметили.

— Послушайте, Филипп… Я не хочу во все это вникать. Больше не хочу, — в голосе Уилла отчетливо слышалось болезненное безразличие. — Они забрали у меня все. Превратили мою жизнь в сплошную череду предательств. Растили, как ягненка, на убой. И вот теперь я должен пытаться понять, что со мной сотворили?

— И ты просто не собираешься ничего делать? Оставить ту северянку в кандалах и ничего не выяснить? — печально поинтересовался старый вампир.

— Пусть сами придут и расскажут, а я больше не пособник в их планах! Мы с вами поедем в Йефасу, где разберемся с последствиями. Пообщаемся с Горроном де Донталем, — Уильям ухмыльнулся, но его спутник не понял причины. — А после в Брасо-Дэнто. Может, посещу и Варды. Хочется посмотреть, что с ними стало, с Большими и Малыми. Вы сами рекомендовали мне не мучить себя размышлениями, чем я и занимаюсь. Плевать я хотел на судьбу, плевать на планы вышестоящих сил. Да, в общем, на все плевать!

В таверне стало многолюдно, будто всему поселению захотелось выпить и обсудить события. Поговаривали о пожаре в пуще Праотцов. О поджигателе упоминали обобщенно, не зная, что это женщина, из чего Уилл сделал вывод, что маги о ней не распространялись. Тут внутрь зашел все тот же миролог, который ранее просил их помочь. Он скинул капюшон, снял башмаки на высоком каблуке, которыми пользовались во время дождей, и, приблизившись в мягких в туфлях, спросил:

— Послушайте, почтенные, вы же еще не собираетесь спать?

— Собираемся. Чего тебе опять? — недовольно заметил Уилл.

Но миролог все равно присел за их стол.

— С тех пор как вы показались, почтенный, девушка места себе не находит. Требует вас! Кричит как умалишенная!

— Ну и что? Какое вам дело до простой поджигательницы? Мало ли что она кричит.

— Да непростая она, — признался маг шепотом. Он огляделся, чтобы их не услышали. — Нам ее привели прямо из глубин пущи Праотцов, где ее нашли неподалеку от прогалины с десятками сгоревших до головешек деревьями. Понимаете? Посреди ливня, вода стоит лужами. А все сгорело. И девушка взялась не пойми откуда. Дралась как амбарный черт. Кричала на непонятном языке. Как укусила Крухия — мы ее и в комнату под амулетом щита. А она прошла сквозь щит, будто и нет его. Так и узнали, что ее не берет никакая магия. Вообще никакая! Я выслал в Байву, а также в Элегиар послания, а ее мы сковали магическими кандалами, благо есть еще те, кто помнит, как это делать… Сюда вот-вот прибудут мудрые мужи, а мне бы разобраться во всем хотя бы отчасти… Она тебя требует, пальцем тыкает в место, где ты стоял. Может, хотя бы жестами с ней объяснишься?

— Не пойду я с тобой, как ни проси, — пожал плечами Уилл. — Завтра мы отправляемся в дорогу с моим спутником, так что разбирайтесь со своей поджигательницей сами.

Обидевшись, маг поднялся и, попрощавшись скорее по привычке, покинул таверну, едва не забыв заново надеть башмаки. Дверь за ним захлопнулась. Остались только звуки чавканья, грохот кружек по столу, скрип отодвигаемых стульев и запахи пива.

Позже Уильям поднялся в комнату. После сытного ужина он почувствовал навалившуюся на него слабость, поэтому моментально уснул. Глубокая ночь осела на постоялый двор. Филипп поглаживал рукоять прислоненной к кровати сабли и выглядел озадаченным: он понимал, что с воскрешением все не закончилось, а только началось. А пока граф раздумывал над тем, что происходит, Уильяму снился сон.

Надо сказать, сны его, в отличие от тех дней, когда он был вампиром, стали яркими и насыщенными. В первом перед ним опять предстала девушка в длинной рубахе. Однако теперь то была не Вериатель, а умоляющая северянка в кандалах. Ее он не понимал, да и не хотел понимать, отчего отогнал от себя видение. Во втором сне он был ребенком, и перед ним развернулись его родные, прячущиеся среди сосновых лесов Большие Варды. Над всеми домами высится храм. Внутри на скамье сидит старый жрец Ямеса, чьи глаза напоминают молоко, и зажигает одну свечу за другой. Однако в его руках пусто. Пламя занимается само по себе, вспыхивает и пляшет точками в темноте. Это случайно видит другой жрец, отец Уилла, который тут же зовет всех, тычет в старика пальцем: «Демон!» Старик понимающе улыбается, поднимается со скамьи. А потом сон дрожит, как пламя свечи, и вот уже храм объят гудящим огнем, в котором сгорает до пепла все, что могло бы раскрыть страшную тайну. Или так и было задумано? От храма валит удушающий черный дым, и Уильяму на миг кажется, что дым разделяется на две части, одна из которых принимает форму птицы и улетает в леса. В лицо ребенку пышет жаром, и на месте здания остается только обгоревший остов вместе с трупами старого учителя, отца и друга, пока вокруг кричат люди.

* * *

Уильяму, когда он открыл глаза, ударило в лицо волной огня. Лопнуло со звоном холодное стекло, а стоящий у окна Филипп, который и разбудил Уилла криком, отшатнулся. Его глаз повредило осколком. Сам он ненадолго ослеп. От толчка Уилла швырнуло с кровати, и он, подскочив рывком с пола, кинулся к графу в тот момент, когда тот упал.

Сквозь выбитое окно полыхало осевшим на землю жаром, точно был разгар лета и жатвы. Тогда Уильям понял: надо бежать. В одной рубахе, босой, он схватил Филиппа за руку и повлек к выходу.

Когда они были на первом этаже, крыша заходила ходуном и осела под чем-то громадным. Позади них с грохотом упали балки, перегородив лестницу.

Все вокруг рушилось, но два северянина покинули таверну, обогнули ее, укрывшись под навесом, и побежали к хрипящим лошадям, часть из которых убило или ранило пламенем.

Что-то покинуло крышу и улетело, хлопая крыльями. В тот же миг таверна целиком обвалилась, став могилой для всех, кто был в ней. Существо унеслось в ночь. Еще один поток пламени ударил сверху вниз — и запылали дома в той стороне, где жили маги. Отвязывая лошадь, лягающуюся от страха и боли, Уилл увидел, как в снопе разбрасывающихся искр над соседним зданием вдруг поднялась огромная черная стена. И раздался страшный рев — пронзительный и громкий, — точно заревела гора. Вскрикнув, Филипп схватился уже за ухо, со стоном припал к лошадиному загривку: едва не разорвалась его голова, поскольку он не успел приглушить свою чувствительность к звукам. Сзади вновь поднялось до неба пламя, а за ним и дым. Повсюду страшно извивались человеческие тела, а в дымной завесе задвигалось нечто злое; многочисленными крыльями забили языки огня, ползущие по крышам. После уже деревья леса скрыли все происходящее. Уилл и Филипп мчались в одних рубахах на лошадях на север! Прочь!

* * *

Чуть позже

— Как вы? — спросил Уилл.

— Не помру. — Филипп, согнувшись, стоял у дерева. От его ушей тянулись следы запекшейся крови, а из развороченного правого глаза бежал ручей свежей.

В слабом мерцании магического источника, подле которого они ехали, Уильям вгляделся в изрезанное и омытое дождем лицо старика.

— Слабо вижу, но, похоже, в вашей правой глазнице стекло. Надо достать. Потерпите. — Он нащупал его и потянул под стон раненого. — Еще немного… Почти… Так, большой осколок я извлек, но надо будет на хорошем свету осмотреть рану — скорее всего, там что-то осталось. Левый тоже плох.

— Не стоило мне подходить к окну. И напрягать слух. Так что не переживай за меня, поедем дальше. Ты сам как?

— Со мной все в порядке. Отдышитесь сначала, потом поедем. Тяжело, когда слишком хорошо видишь и слышишь. Так что это было?

— Птица… большая… — прохрипел Филипп, когда его усадили на мокрые корни. — Я бы сказал, слишком большая для птицы. Я издалека услышал шум ее крыльев, потому и разбудил.

— Птица? Не феникс ли это?

— Мне никогда не доводилось его видеть, Уилл, — улыбнулся в гримасе боли Филипп. — Это только ты у нас встречаешься по порядку со всеми существами, которые описаны в демонологиях как редкие или исчезнувшие. Но может, да, феникс… Я как раз пытался рассмотреть его, как все вокруг полыхнуло огнем, и мне ничего увидеть не удалось.

— Раз мы у Красных гор, — рассуждал Уилл, — то это точно фениксы. Наверное, собрат Уголька.

— Какого Уголька? — хрипло переспросил граф.

— Одного из них при встрече я назвал Угольком. Правда, они должны жить гораздо севернее, ближе к Рабскому простору, где тогда один феникс и вступил в схватку с птицами рух и пал раненым наземь, с перебитым крылом. Там же его и подобрали юронзийцы. Но утверждать, что они не перелетные, не берусь. Они, скорее всего, и не гнездятся.

— Понятно… И что им понадобилось здесь?

— Вы меня спрашиваете? Я знаю не больше вашего! Скажите, вы видите правым глазом?

— Нет, совсем нет… Только левым, и то мутно…

— Вам бы отдохнуть, чтобы быстрее исцелиться. Вы слишком плохи. Однако здесь оставаться неразумно. Утром я осмотрю вас получше. Поехали!

Побоявшись остановиться на ночлег так близко, они еще некоторое время ехали под дождем, отчего рубахи пристали к телу, а волосы облепили лицо. Позже дождь прекратился. Остаток ночи был промозглым, пробирающим до костей.

Когда они уже отдалились и оставшееся позади поселение стало едва видимой полоской зарева, сокрывшись за холмами и деревьями, Уильям все-таки предложил сделать привал: Филипп почти ничего не видел. В совершенно мокром лесу, где с ветвей и листвы продолжало капать, будто дождь еще не кончился, Уилл помог Филиппу спуститься и сесть к стволу. В свою очередь, Филипп потребовал, чтобы Уильям вздремнул, пока он покараулит, приходя в себя. И уже когда ночь отступала, он услышал: к ним идут со стороны сгоревшего поселения. Уши его различили, что шаг был легким, женским.

Спустя несколько минут из-за деревьев показалась та самая пленница из Дома зачарований. Впрочем, ее кандалы никуда не делись. Она прижимала их к себе, дрожала в своей единственной рубахе и грубых шароварах, потяжелевших от влаги и облегающих силуэт. Затвердевшая от холода грудь виднелась под тканью. Вид у девушки был в целом жалкий. Раненная в плечо, отчего темно-багровое пятно растеклось до самого низа рубахи, она увидела Филиппа и поначалу подалась назад. Но, заметив спящего Уилла, засомневалась и направилась к ним. Ее губы что-то шепнули.

Окровавленный Филипп наклонял голову и так и эдак, чтобы получше рассмотреть ее, потом покачал головой в непонимании.

Обойдя его полукругом, как пусть раненого, но опасного хищника, девушка вновь поглядела на спящего Уильяма и устроилась поближе к нему, у другого дерева. Она принялась изучать свое плечо, из которого сочилась кровь. Похоже, пленница воспользовалась неожиданным нападением, чтобы сбежать из обрушившейся темницы, но в ходе побега пострадала. Рядом тек ручей, родившийся во время дождя. В рассветных сумерках она подползла к нему по грязи, свесив длинные волосы, завязанные в растрепанную косу.

Поглядывая в сторону Филиппа, пленница обмыла рану холодной водой. Видимо, пожалев старика, она пошла было к нему с намерением помочь, но он опять качнул головой. Тогда она вернулась к оливковому дереву, устроилась прямо у ствола, прислонившись к нему спиной. Они с Филиппом молчали. Оба не знали языка друг друга. Так они и просидели, пока девушка, изнуренная произошедшими событиями, понимая, что ее никто не собирается убивать, что седовласый старик глядит уже скорее с явным интересом, не попыталась сорвать с себя кандалы. Впрочем, бесполезно. Это была магия. Наконец, бросив последний взгляд на Уилла, она свернулась клубком и провалилась в сон. У нее было очень живое лицо, и на протяжении всего сна на нем отпечатывались то неизвестные горести, постигшие ее, то усталость, делающая лицо взрослее из-за складки между бровей, то радость. Впрочем, радость была совсем недолгой и проскальзывала на губах улыбкой лишь на миг.

Поутру, когда Уильям открыл глаза от стекающих по спине ледяных капель, он увидел пленницу. Брови его взлетели в недоумении. Он выжидающе поглядел на графа:

— Как она здесь очутилась? Вы же сказали, что разбудите, если что.

— Пришла ближе к утру. Не прогонять же ее, — Филипп пожал плечами.

— Черт с ней. Давайте лучше я вас осмотрю. — Он подошел к Филиппу, который так и сидел на одном месте. — Посмотрите вверх. Плохо дело, тут еще осколки… И в левом глазу есть, хоть и небольшие.

— Не трогай левый! — предупредил Филипп. — Я могу ослепнуть на два глаза — и ты останешься с немощным калекой.

— Но не терпеть же вам боль!

— Потерплю, пока не начну видеть правым. Вытащи из него все, что можно, чтобы начал исцеляться. Куда потянул руки к левому⁈ Делай как приказано! Слушай меня!

Согласившись, Уилл исполнил приказание, достал из правого глаза россыпь стекла, потом почистил и лицо. Все это время Филипп сдерживал крик, хотя порой из его груди и вырывался болезненный стон. После этого Уилл, оставив старика приходить в себя — его глаз опять обагрился кровью и пульсировал болью, — занялся подпаленными лошадьми, периодически кидая на пробуждающуюся незнакомку равнодушные взгляды, под которыми очень умело сокрыл интерес.

Наконец девушка поднялась с мокрой земли. Затем что-то сказала, но никто вновь ничего не понял. Она продолжала говорить и говорить, пока не показала пальцем туда, откуда пришла, и сложила ладони, помахав ими, точно крыльями. Интересный у нее был говор, но совершенно непонятный, и даже Филипп задумался, почему он не слышал ничего подобного за свои пять веков.

— Ты оттуда? — Уилл перебил ее. Он показал в сторону севера.

Обернувшись, девушка подумала и затем кивнула. Она уже проверила свою рану, переплела косу и теперь, поднявшись, вдруг пошла вперед, решив стать проводником. Она позвала их за собой движением руки. А потом ткнула пальцем в себя и бросила коротко, с акцентом: «Дейдре».

— Это твое имя? — спросил Уилл.

Девушка пожала плечами, не понимая.

— Так дело не пойдет. — И Уильям вдруг задал вопрос на Хор'Афе: — Тебя зовут Дейдре?

Девушка даже подпрыгнула, поглядела на него с раскрытым ртом.

— Ты заговорил на моем языке⁈

— Можно сказать и так. Так ты Дейдре? — усмехнулся Уилл. Видимо, незнакомка сама не поняла, как перешла на Хор'Аф.

— Да. Но как ты… так быстро выучил мой язык?

На ее лице было написано столь большое изумление, как у невинного дитя, что Уилл и Филипп переглянулись. Им обоим вспомнился тот день, когда Уильям тоже впервые заговорил на этом древнем языке, доступном лишь высшим демонам. А ведь язык почти никто не знал, хотя некоторые демоны и помнили смутно фразы на Хор'Афе как нечто давно утерянное.

— Получается, она не человек, как и ты, — подвел итог Филипп. — Знать позабытый северный язык, но не знать, что ты можешь говорить на Хор'Афе… Откуда ты, дитя?

— Оттуда, конечно же! — она показала на север. — А что за Хор'Аф?

— Из какого ты города? — не прекращался допрос.

Дейдре растерялась:

— Эм… Я из небольшого поселения.

— Как же ты попала сюда, на Юг?

— На наше поселение напали… — Кажется, Дейдре была не готова к тому, что с ней смогут поговорить. Она всмотрелась в лицо Уильяма, не нашла в нем того, что искала, и ответила после заминки: — Меня взяли в плен, а потом я оказалась за большой водой, сама не понимаю как.

— Ты приплыла на корабле?

— Это те большие лодки на большой воде? С большими светлыми полотнищами?

Филипп кивнул.

— Да, на них и приплыла. Была ночь. Много огней. Нас было много, ну, девушек. Вот я и ускользнула, когда на одну из них отвлеклись, — голос ее окреп. Дейдре посчитала, что ее речь весьма убедительна.

— Вот только девушек перевозят в цепях и… — подытожил Филипп.

Но Уильям не позволил ему привести еще доводы, чтобы разоблачить столь незатейливую ложь:

— Подождите, Филипп. Подождите… Кто знает, как она выскользнула? При всех цепях и толпе магов рабы все равно убегают, причем довольно часто. Так что оснований не верить нашей гостье я не вижу. Может, там я тебя и увидел? — Заметив осторожный кивок, точно девушка не уверена, он продолжил: — Но как ты добралась до пущи Праотцов?

— В этот лес? Просто пришла.

— И долго ты шла? — Уильям сказал это вкрадчивым голосом.

— Не помню, несколько дней точно. Сначала были черные, как грязь, поля, потом холмы, на которых большие стада щипали траву. А затем начался этот лес. — И Дейдре перевела разговор на другую тему: — Но разве важно, как я попала сюда? Помоги с оковами, они наполнены магией, и я не могу их снять. А потом нам нужно уходить отсюда!

— С оковами никак.

— Но почему? — Дейдре осмотрела их, видя, как они едва сочатся магией.

— Их не снять без заклинания. Или подождать — и само рассеется. Скорее всего, заколдовывали их наспех и ненадолго. Впрочем, нам действительно пора в путь… Если хочешь идти с нами, Дейдре, то не прогоним. Мы ведь только рады интересным спутникам, не так ли, Филипп? — Глаза Уилла издевательски блеснули, но для девушки этот блеск остался незамеченным, и она не поняла, что над ней насмехаются.

Переглянувшиеся Филипп и Уильям сели верхом и направились на север. Дейдре поплелась следом за ними. Когда Уильям поумерил ход лошади, она поравнялась с ним и посмотрела снизу вверх. А он ответил встречным взглядом. В противовес ей его взгляд был равнодушным, преисполненным некоего то ли пренебрежения, то ли презрения, отчего Дейдре погрузилась в размышления.

Дейдре выглядела типичной северянкой: белокожей, черноволосой, носатой и достаточно высокой, чтобы выделяться на фоне южных низкорослых барышень. Однако волосы ее у макушки будто припорошили снегом. С виду ей было около двадцати — двадцати пяти, и она имела остатки юношеской красоты, которые уже приобретали зрелость форм, что выражалось в немного впалых щеках. Если глаза Вериатель напоминали Уильяму бездонные темные озера, то у Дейдре же были цвета неба в летний день, без завлекающей глубины и загадок… А еще она порой поджимала губы в своей простоватой и упертой манере, отчего Уильям, рассмотрев эту простоту, усмехнулся и больше не обращал на девушку внимания.

Их путь лежал к порту Шуджира, который должен был показаться из-за холмов спустя пару дней. Шуджир связывал Юг и Север — с недавних пор они так породнились, что, будь в этом мире те силы, что некогда подняли Ноэль из морских глубин, можно было бы поднять и остальной залив, дабы объединить уже почти что единое. Однако залив до сих пор разделял их, и материки напоминали две ладони, разведенные в порыве для хлопка, но так и не хлопнувшие. Поэтому, стоило трем путникам добраться до развилки, соединяющей Багровые лиманы, порт, Шуджир и дорогу Паломников, как их встретило множество торговцев и простого люда, густо населяющего земли вдоль берега залива.

* * *

Ближе к полудню они оказались у храма Фойреса, подле которого располагался небольшой гостеприимный дом, предназначенный для паломников: непритязательный, с одним общим залом и лежанками вместо кроватей. Для уставших путников это было возможностью восстановить силы. В одних рубахах, босые, насквозь продрогшие, они представляли собой жалкое зрелище даже верхом на лошадях. У Филиппа непрестанно слезился левый глаз, а правый и вовсе закрылся. И хотя Дейдре упрашивала идти дальше, ее не послушали.

Жрецы Фойреса приняли их благодушно, были добры и милостивы. Их напугала история о сгоревшем поселении. Выделив три кушетки и место во дворе для лошадей, они накормили Дейдре и Уилла похлебкой и дали им несколько яблок. На кандалы Дейдре они покосились, но то, что на щеке девушки не имелось клейма, их успокоило. Кандалы, однако, снять не смогли.

Чтобы не отправляться дальше босоногими, Уильям выменял у них одну лошадь на несколько комплектов одежды, сумки, обувь, охотничий лук с десятью стрелами и одно копье. В торгах жрецы оказались не так добры, как в помощи. Так что больше Уилл получить не смог: ему намекнули, что, дескать, лошадь-то, скорее всего, чужая и была позаимствована во время нападения, поэтому дадут немного. «Самые милосердные и вместе с тем самые жадные люди — это посредники Божии. Банкирам надобно у них поучиться», — бросил тогда Уилл, но препираться не стал.

Позже, с наступлением темноты, в гостеприимный дом стали стекаться и другие беглецы из пылающего поселения. Такие же насквозь промокшие, они рассаживались в общем зале вокруг очага. Их все прибывало и прибывало. Позвякивая значками на шляпах, кое-где почерневшими, они делились рассказами о страшной ночи. У одного старика обгорело плечо, и он обрабатывал его мазью из коры дуба.

— Спасибо еще раз, добрые жрецы, что дали приют. Да осветит вам путь сам Фойрес! — благодарил старик, пряча мазь в суму. — Эта ночь была полна огня, о котором мы читали лишь в пророчествах Инабуса!

— Расскажите, что случилось, — спрашивали жрецы. — Эти люди, — они показали на Уилла, Филиппа и Дейдре, — говорят, что ничего не видели.

— Признаться, мы сами-то видели немного… Но услышали достаточно! Мы расположились на ночлег в гостеприимной обители, в храме, где принимают всех богомольцев. Это по соседству с Домом зачарований. Посреди ночи все проснулись от жуткого рева, а потом стена неожиданно накренилась и погребла нас под собой, однако, не до конца… — Старый паломник продолжил: — Под завалами мы провели всю ночь. И пока молились, страшное создание за стенами рылось в завалах, им же учиненных. До нас доносился скрежет его страшных когтей, совсем рядом. А после крика какого-нибудь выжившего, извлеченного из-под камней, его незамедлительно пожирали. Так что мы хоть и нашли лаз между стенами, но не воспользовались им до самого утра…

Дейдре прятала кандалы в широких рукавах плаща, переданного жрецами, и слушала разговоры, хоть и не понимала. Ей было неуютно в этом гостеприимном доме, темном и сыром, да еще полном множества мужчин. Многие из них разглядывали ее, молодую и высокую, без стеснения.

Чуть позже Филипп поднялся и вышел на улицу, а она продолжала стоять у стены, подле Уилла, втягивая шею в плечи. Потом она в волнении тронула Уилла за руку.

— О чем они говорят? О чудовище? — спросила она на Хор'Афе.

— Не смей говорить здесь на этом языке… — процедил сквозь зубы Уилл, внимательно слушая.

— Но… — она скромно воспротивилась.

— Умолкни!

— А что было утром? Оно улетело? — продолжали расспрашивать жрецы.

Старый паломник кивнул:

— Судя по всему, раненым! У Дома зачарований, где оно копалось, как оборотень, ищущий мертвечину, мы обнаружили стражника. Его прокусили вместе с доспехами. В его руках было окровавленное на половину длины копье. Нанес ли он свой предсмертный удар, будучи извлеченным из-под развалин? Или напал сам, поступив как герой? Мы не знаем, но чудовище улетело в сторону гор, издав столь жуткий вопль, что у почтенного Маврия отказало сердце и он отдал Фойресу душу.

— Почему они так воодушевлены? — опять шепнула Дейдре. — Что там случилось?

Уилл отмахнулся от нее.

— Что же говорят? — настаивала Дейдре.

— Демона ранили… — ответил он, пока паломник сыпал молитвами Фойресу.

— Сильно? — спросила девушка. Голос ее дрогнул.

— Видимо, да, раз улетел в сторону гор.

Только тогда Дейдре кивнула. Лицо ее, доселе мрачное, посветлело — точно все думы, что тяготили на протяжении последних дней, ненадолго отступили. Она разжала пальцы, высвободив руку Уильяма, в которую вцепилась, не сознавая этого, и покинула круг греющихся вокруг очага паломников, вышла наружу. Не понравились ей многочисленные обращенные к ней взгляды, да и Уильям был так холоден, что она чувствовала себя всеми брошенной.

Между тем старый паломник молился, и к нему присоединились другие, голоса которых слились в хор: «Хвала Фойресу, Праотцу нашему Великому, Праотцу возрождающемуся. Даже во сне своем он посылает нам видения Конца Света, предупреждая. Да спустится с неба истинное дитя Фойреса о четырех конечностях. Да махнет оно огненной своей рукой и явит знак отца своего…»

— Провинились ли мы перед отцом нашим? — схватился за седую голову старый паломник.

— Грядет Конец Света! Мы разнесем эту новость в порту Шуджира, чтобы о ней знали все остальные. Может, молитвы спасут нас?

— Фениксы возненавидели нас? Они ли это были? — стонали паломники.

— Хотелось бы знать… — пробормотал Уилл сам себе.

Паломники горячо обвиняли во всем: в непрестанных дождях, в плохом урожае, в грубости крестьян, которые принимают их на ночлег, стиснув зубы, в возросшей плате за посещение священных мест — всех прочих. Всех, кроме себя. Им было все не так, во всем они видели лишний повод для наступления Конца Света. Им искренне верилось, что если столь желанный Конец Света все-таки и наступит, то он выжжет только тех, кто не молился их отцу Фойресу. Разве не пророчил Инабус, что после Конца Света настанет Золотой век, в который войдут только очистившиеся от зла и скверны люди и демоны? Уильям продолжал слушать эти речи, задумавшись о чем-то своем.

* * *

Стоило Дейдре покинуть гостеприимный дом, как она выдохнула с облегчением. Стены на нее давили. Она прошла на задний двор, немного углубилась в лес, вздымающийся за храмом. Накрапывал мелкий дождь. Увидев, что за ней никто не идет, девушка устроилась на большом камне и попыталась скинуть оковы. Била их, пока не поняла, что бесполезно. Набрав липкой грязи, она обмазала ей себе руку и попробовала уже просто стащить.

С одной рукой у нее получилось — оковы упали наземь, отчего она радостно воскликнула. А вот вторые не соскальзывали.

Так Дейдре и возилась, и зло ругалась, пока не обернулась. Оказывается, все это время за ней наблюдал из полутени Филипп, один глаз которого был закрыт припухлостью.

От неожиданности она невольно вздрогнула.

— Боишься меня, дитя?

Дейдре честно кивнула.

— Боишься, что выпью твою кровь? — его голос был серьезным, но уголки губ едва приподнялись в улыбке.

— Разве вампиры так не поступают? — храбро спросила девушка.

— А скольких вампиров тебе уже довелось видеть? — сдерживал улыбку Филипп, разговаривая с ней как с ребенком.

— Немногих… Не знаю сколько… — Дейдре поднялась с колен, отряхнулась. — Хотя я сначала не догадалась, что вы вампир, потому что прячете клыки. Но вы не едите, не пьете, как эти охочие до крови чудовища… — Она посмотрела на израненного старика и прикусила язык. — Простите, не хотела обидеть вас.

Филипп подошел к ней — девушка уперлась спиной в шершавый ствол дерева — и взял ее руку в свою. Его длинные пальцы ухватились за железные оковы, он попытался разломать их, но и у него ничего не вышло, хотя силы было приложено столько, что хватило бы и свернуть шею быку.

— И когда же магия рассеется? — Дейдре потерла запястья.

— Не знаю, надо пробовать по несколько раз в день. Или найдем какого-нибудь мага в Шуджире, — ответил старый Филипп. — Скажи-ка мне, Дейдре, куда ты отправишься после возвращения на Север? У тебя остался кто-нибудь из семьи?

— Никого…

— А твои матушка и отец? — ненавязчиво поинтересовался старый вампир. — Что с ними?

— Отец умер, когда я была совсем малюткой. А матушка… Поначалу она спаслась, но потом я потеряла ее и до сих пор не знаю, что с ней стряслось.

— А братья или сестры в других поселениях? Где-то же должны быть родственники, хотя бы дальние. К кому нам тебя отправить, Дейдре?

Со скорбным вздохом Дейдре покачала головой и поникла:

— Не к кому… Все мои близкие в Сумрачном Хорренхе. Даже те люди, которые заботились обо мне, — их всех со злобой убили. Все пошло не так, как должно… Я не знаю, что делать и куда бежать… Наверное, лучше на Север, потому что там горы, много лесов. А тут равнины. И даже этот лес какой-то неправильный: редкий, жидкий, как волосы на макушке старика. Не спрятаться.

— Сумрачный Хорренх? — насторожился Филипп.

— Да. Это место, куда души отправляются после смерти тела.

— Хм… Дейдре, а ты умеешь читать?

— Совсем чуть-чуть, — пожала плечами Дейдре, будто это умение она считала ненужным.

Она вдруг обнаружила для себя, что старик теперь говорит так спокойно, так кротко, что последний страх перед ним начал пропадать. Именно поэтому девушка добавила уже куда отважнее:

— Из нашей общины никто не читал руны, кроме шаманов. Да и зачем, если можно все просто пересказать? Это шаманы… то есть маги, держащие меня в оковах… Вот они вечно скребли своим пером по пергаменту. Видно, разговаривать друг с другом не умеют! Да и как можно довериться бумаге, которая вспыхнет от искры? Ну? — Она улыбнулась такой понятной ей истине и даже вскинула густые брови.

— Но ты сказала, что немного умеешь читать. Как научилась?

— А я приглянулась сыну шамана. Маркду так хотел мне понравиться, что показывал мне руны.

— Вот оно как… Хм… Что же, я его хорошо понимаю, Дейдре. Ты очень привлекательная девушка.

Зардевшись румянцем, Дейдре вскинула свои большие голубые глаза, от которых в дождливой роще даже посветлело. Видя, что его простой комплимент так тепло отозвался в сердце девушки, Филипп не сдержал отеческой улыбки.

— Это вы мою маму не видели еще. Вот она настоящей красавицей была, — ответила покрасневшая Дейдре. — А я больше в отца: и черным волосом, и ростом. Отец влюбился в матушку с первого взгляда, как только увидел в чужой общине. Она в те дни, по ее словам, была красивее всех женщин, вместе взятых, и носила серебристые косы до земли. Дал за нее трех коз, увез к себе. К сожалению, красота не помогла ей спасти семью, когда на нас напали… Так… зачем вы спросили про руны?

Филипп начертил палкой на грязи письмена. Вот будто человечки стояли гурьбой у реки, а вот поднималась гора, за которой они пропали. За всеми гнался перевернутый человечек с ножом в руке. Это было очень примитивное письмо, точно рисунки ребенка, часть из которых уже потеряла свой первоначальный вид и обратилась рунами. Вчитываясь в них, Дейдре лишь качала головой, и Филипп понимал, что его догадка не подтвердилась.

Но тут девушка склонилась ниже и задумалась.

— Да вы неправильно все написали, — сообразила она наконец. — Так с первого взгляда и не разобрать ничего.

— Почему это? — спросил старый вампир, припоминая руны.

— Мы пишем, как змея ползет — сверху вниз и снизу вверх. А вы переписали все одинаково сверху. Да, да… Это же наши алгуры! Вот это алгура великим духам, которые вернулись из Сумрачного Хорренха. А тут восхваляется солнечный дом под горой, который они построили и где им подносили дары. В эти дома могут попасть только предназначенные духам люди, которых те приближают к себе или делают подобными себе.

— Дом под горой? И солнечный?

— Не такой уж и солнечный! — вырвалось у Дейдре. — И люди там не уподоблялись духам, а становились бездумными чудовищами, которые забывают, кто они есть и кем были. Они могли растерзать своих же близких… И… в общем, это алгуры… — Дейдре захлопнула рот оттого, что сболтнула лишнего.

— А перевернутый человек с ножом — дух?

— Он не с ножом, а с шаманским посохом для обрядов. Да, он… Он гонит людей под гору, где они будут поклоняться ему и подносить дары, — разглядывая человечка, девушка приуныла.

— Вот оно как, значит… Хм, спасибо тебе, Дейдре, за помощь… Удружила старику своими рассказами.

Больше Филипп ничего не сказал, только заскреб подбородок, обросший за долгое время путешествия бородой. Думая о чем-то своем, он поглядывал на Дейдре единственным целым глазом. Той поначалу захотелось уйти, но потом она обратилась к нему в порыве сочувствия:

— Может, я могу как-то помочь вашим несчастным глазам? Они у вас постоянно исходят слезами, и вы страдаете.

— За меня не переживай, — сказал Филипп. — Лучше позаботься о себе.

Узнав о Дейдре слишком много из этого непринужденного разговора, старый вампир принялся разглядывать ее с интересом, к которому вскоре примешалась и легкая грусть.

Девушка заметила его изучающий взгляд и спросила:

— Но почему вы так смотрите на меня? Вам все-таки нужна помощь?

— Просто ты очень добра и наивна, Дейдре, хотя сама этого не понимаешь. Этим ты напомнила мне одного… хм… человека, с которым я познакомился много лет назад.

— А что с ним стало? — Дейдре опустила глаза.

— Будучи таким же добрым и наивным, он перестал быть таковым с годами, потерял стремление к жизни и глядит в смерть. Причин тому множество, все они кроются в прошлом. Вот и размышляю я, Дейдре, как не допустить повторения прошлых ошибок? Как поступить в дальнейшем?

По-старчески нахмурившись, Филипп направился обратно к очагу в храме, пока ему вслед смотрели с сочувствием, не понимая, о ком было сказано, но слыша в голосе старого вампира печаль.

Между тем паломники успели и напиться, и наплакаться из-за происходящего, и воодушевиться им же. Они перестали обсуждать страшную ночь и забылись сном, чтобы позже отправиться дальше и разнести вести о скором Конце Света.

Пока Уильям беседовал с оставшимися, Филипп отдыхал на соломенном тюфяке и размышлял: письмена, которые он начертил на грязи, были на колоннах у входа в пещеры, откуда вылезла бестия много лет назад. Дейдре смогла их прочесть… А ведь ранее этого не смогли сделать даже древнейшие из старейшин, прожившие полторы тысячи лет. Их будто случайно встретившаяся гостья оказалась полна тайн, которые раскрывались в каждой фразе и каждом ее взгляде. Да и складывалось ощущение, что гостья и сама была бы рада поделиться этими тайнами, но что-то ее сдерживает. Филиппа не отпускало предчувствие, что скоро перед ним встанет выбор, который отзовется последствиями на долгие годы. И как он поступит в этот раз? Насколько мудро рассудит?

* * *

Уильяму опять приснилась Вериатель… В тяжелом балахоне для церемоний, украшенная драгоценными каменьями, бряцавшими при каждом шаге, она шла рядом с ним, на границе тени от ламп. Пахло прогорклым маслом. Тени и свет плясали по лицам участников церемонии и по коридорам, на которых едва светились письмена. Уильям то ли двигался сам, то ли его несли… В рыданиях, обливаясь слезами, чувствуя страшную пустоту внутри себя, он тянул к своей возлюбленной руки, желая вновь сплестись с ней душами. Кажется, Вериатель это смущало, и она то поглаживала его, чтобы утешить, то отворачивалась.

Коридоры становились ниже, но шире. Древняя тьма нехотя рассеивалась, сгущаясь в углах огромного зала, куда они в конце концов попали. Уильяму тогда почудилось, будто в углах его поджидает сама Раум: противно толстая, распухшая в боках и шевелящая отростками. Потом Раум поползла к нему, ее прислужники вышли из тьмы с тупыми лицами. Уильяму захотелось напасть, чтобы спасти возлюбленную. Его обнимала за голову Вериатель, успокаивая. Она была уже нагой, а ее длинные черные волосы струились по груди. Факелы вспыхнули ярче. Все забилось языками иссушающего пламени, и он стал задыхаться.

Проснулся Уильям весь в поту и тут же захотел покинуть гостеприимную обитель, где спал на лежанке посреди десятков других тел. Ему было невыносимо душно в помещении, так что он переступил через укрытых плащами паломников и выбрался наружу, чтобы вдохнуть прохладного воздуха. Пусть видения и покинули его, но сны душили прошлым.

Утренние сумерки рассеивались. Отдышавшись среди мокрого леса, он собрался было вернуться, как ему навстречу из темноты проема показался Филипп, правый глаз которого понемногу восстанавливался. Он сообщил, что пора выдвигаться, и Уилл лишь кивнул.

— Вы с Дейдре побеседовали вчера? — спросил он хрипло, пока перед глазами стоял сон с картинами прошлого.

— Довелось…

— Наша таинственная гостья что-нибудь рассказывала?

— Она перевела руны со спуска в пещеры бестии, — произнес задумчиво Филипп. — Это один из забытых языков шиверу, поэтому ее и не понимали ни южане, ни мы.

— Вот как, — ухмыльнулся Уильям.

— Дейдре чего-то опасается, потому и пытается покинуть Юг. О том, почему сожгли поселение, думаю, она достаточно осведомлена, как и о том, кто его сжег. Но почему она, зная тебя, делает вид, что нет, мне непонятно.

— Посмотрим, надолго ли хватит ее и меня, потому что мне эта ситуация порядком надоела.

До рассвета они покинули обитель при храме и двинулись дальше. Им не хотелось ехать в компании паломников, часть из которых ринулась не на юг, в Бахро, на церемонию с королем, а к порту, чтобы разъехаться по домам. Случившееся многих напугало и взбудоражило. Приближаясь к Шуджиру — вокруг теперь были не щербатые стволы дубов и платанов, а вновь пустые равнины, — трое путников думали, что впереди еще никто не ведает о страшном демоне. Однако, как выяснилось, несколько городов западнее тоже лежали в руинах, сожженные дотла, так что навстречу двигались богомольцы с такими же новостями. Южный материк походил на разворошенный палкой улей, и в каждом поселении, коих на их пути теперь попадалось предостаточно, рассказывали об одном и том же. Поговаривали также, что, дескать, чудовище по пути сжигало не все подряд, а больше храмы. Причем разрушало их до остова.

В следующем поселении Уильям и Филипп оставили спутницу на постоялом дворе, чтобы не привлекала к себе внимания. А сами, закутавшиеся в плащи из-за дождя, подходили к растягивающим развалины местным и интересовались, что же конкретно случилось. Никто ничего не знал. Нападение произошло посреди ночи. Что-то такое же черное, сливающееся с небом обрушилось на возвышающийся над домами храм с неистовой злобой. Храм был развален. Погибли жрецы, послушники, женщины — их или раздавило под обломками, или сожгло в поднявшемся столбом огне. А потом все закончилось так же быстро, как и началось; демон пропал, оставив после себя горы трупов и расползающийся по улицам страх, потому что некоторые жители оказались еще живыми, но поломанными так, что скоро испустили дух и стали, как им и полагается, мертвецами.

Правда, один караульный, помогающий разбирать завалы, уточнил, что демон напал не сразу. Дескать, хлопки крыльев послышались незадолго до случившегося — над храмом некоторое время кружили.

Об этом Уильям рассказал Филиппу, еще плохо понимающему беглую южную речь.

— Если судить по пути разрушения, то демон прилетел с северо-запада. А там что? Там ничего, кроме залива, который он пересек, и нашего Севера, — рассуждал Филипп, осматривая груду камней, что некогда была храмом. — Это не фениксы.

— Не они, хотя больше некому. Тем более фениксы живут стаей, — согласился Уилл.

— А ты заметил, насколько демон избирателен в разрушениях? Что нападает в основном на храмы?

— Полагаете, если стражник прав, то демон мог некоторое время кружить над зданием, чтобы убедиться в том, что это именно храм? А потом со страшной яростью пожрать всех внутри, порушить стены, сжечь и улететь, получив то, что нужно? — Увидев кивок, Уильям закончил: — Если так, то это демон разумный, причем с человеческим разумом, ведь ему нужно знать, что такое храм. В таком случае этот демон многократно опаснее, нежели живущий простыми инстинктами, вроде питания и размножения… — В последний раз бросив взгляд через плечо на тело пожилой послушницы, раздавленной стеной так, что только ее юбки и торчали из-под завала, Уилл решил, что демон действовал не как голодный зверь, а будто нарочно принес несчастье в этот город.

На постоялом дворе Дейдре не оказалось, а их вещи остались без присмотра. Обозлившись, Уильям отправился искать девушку и обнаружил неподалеку у ручья. Она пыталась избавиться от последних оков, опять прибегнув к грязи, но у нее не получалось.

Увидев его, она улыбнулась.

— Почему ты ушла из комнаты? — строгим голосом спросил Уилл.

Девушка по-детски просто подняла руку, показывая этим жестом, чем занималась.

— Я понимаю, ты хочешь избавиться от них. Но мы сказали тебе следить за нашими вещами, копьем и луком, а ты все бросила. Их могли украсть!

— Ой… Об этом я не подумала, — улыбка сошла с лица Дейдре.

— Не сомневаюсь…

— У нас в общине просто… никто не воровал…

— Так уж и никто?

— Никто. Никто не будет красть у своих же близких.

— У вас что, вся община состояла из родственников? — спросил Уильям с равнодушием.

— Да. Несколько дворов… Так или иначе, но все приходились друг другу родственниками, разве что невест брали из других общин.

— Но здесь не твоя община, Дейдре.

Девушка поджала губы и принялась отмывать руку от грязи в холодной воде. Уильям недолго постоял подле нее, пока не пересилил себя и не натянул лживую кривую улыбку. Он коснулся кандалов — их крепление было подвижным. Чары почти рассеялись. Кандалы раскрылись.

Девушка тут же засветилась радостью и заулыбалась.

— Спасибо! — поблагодарила она с чувством.

— Всего-то нужно было подождать, пока магия рассеется до конца. Ничего особенного.

— Нет времени ждать, Уильям. — Потом Дейдре добавила: — Нам повезло, что у нас появились несколько дней, может, больше, чтобы покинуть Юг. Без оков я хоть что-то могу сделать. А если бы не повезло?

— Что бы тогда произошло? О чем ты хотела меня предупредить, когда была пленницей в комнате магов?

— Ты… Неужели ты… — Она растерялась и отодвинулась.

— Что такое? Говори!

— Ничего, все равно это ничего не изменит. Потом, все потом… — выдохнула она.

Но Уильям не отпускал ее, подошел поближе и наклонился.

— Расскажи мне, — его голос стал вкрадчивее. — Что ты недоговариваешь? Я недостоин твоего доверия?

Кажется, его настойчивость Дейдре только спугнула. Сразу же она поджала губы в своей привычной манере и ничего не ответила, только отстранилась. Как согнанная с ветки коршуном встрепенувшаяся птица, она развернулась и быстрым шагом пошла к постоялому двору. В комнате девушка уснула в шароварах и белой рубахе, заправленной в них. То, что ее одели как мужчину и к тому же поселили с двумя мужчинами, отчего местная прислуга, оглядев ее непритязательный вид и простое поведение, разом решила: «Спутница для утех в дороге», — ее не беспокоило. Не знала она, что каждой приличной девушке подобает быть с рабыней, как, впрочем, не знала и многого другого об этом мире. Поведение Дейдре, а также ее в чем-то детская непосредственность раздражали Уильяма. Так что он последовал за ней в комнату, но при отдыхающем Филиппе больше не приставал с вопросами. Вел он себя с ней подчеркнуто сдержанно, хотя порой позволял себе злые шутки. Когда они покинули двор поутру, он больше не разговаривал с ней, и она тяготилась этим. Казалось, она не понимала, почему с ней так поступают. А ему все чаще вспоминалась Вериатель, что распаляло его и злило, потому что он шел рядом с той, кто мог быть виновен в ее смерти.

* * *

На следующий день они наконец достигли цели своего путешествия — Шуджира. Это был большой, сильно раздавшийся в стороны город, от которого вилась к порту длинная дорога, и по ней без устали сновали повозки с паломниками и товарами. Ни дворцов, ни каких-либо величественных зданий тут не имелось. Шуджир возвели на пустыре несколько десятилетий назад с одной-единственной целью — принимать паломников со всего света, чтобы они могли отправиться куда угодно: в Багровые лиманы, в Элегиар по дороге, прижатой к побережью, в пущу, чтобы подышать ее целебным воздухом и помолиться, или по дороге Паломников к святыням. После основания в Шуджир прибыло множество переселенцев, часто молодых и ищущих лучшей доли, так что очень быстро он, начавшийся с храма Фойресу, оброс невысокими домами, торговыми прилавками и постоялыми дворами. Вообще, в этой части Юга постоялых дворов было больше, чем где-либо еще.

О постигшей соседей беде в Шуджире уже знали. Когда три путника спустились вечером на первый этаж постоялого двора, внизу уже собрались местные из близлежащих кварталов, чтобы обсудить, как избежать участи быть сожженными и сожранными. Нестерпимо ярко горели светильники. Людей набилось внутрь больше нужного, поэтому Уилл, Филипп и Дейдре с трудом нашли место в углу.

— Со сгоревших храмов и начинаются страшные трагедии и войны! — обсуждал народ.

— А если демон нападет и на нас?

— Говорят, он улетел в другую сторону…

— Нужно молиться Фойресу!

— А не потому ли это случилось, что мы молимся лишь Фойресу, забыв про остальных? Вон, храм Прафиалу собираются перестроить в бани, — едва слышался в гаме старческий голос того, кто еще помнил о праотце Прафиале.

Проголодавшийся Уильям ждал, пока принесут еще еды. Он слушал разговоры и переводил их Филиппу. Не понимая ни слова, Дейдре откровенно скучала и торопливо давилась кашей.

— Надо отправить к королю гонца! Рассказать о наших бедах! — твердили более рассудительные.

— Надо молиться! — воскликнули менее рассудительные.

Но им лишь махнули рукой, считая, что раз молитвы не помогли соседям — пусть и не столь добродетельным людям, — то нужно подготовиться к тому, что не помогут и Шуджиру.

Между тем Уильям шепнул Филиппу:

— Одни собираются решать проблемы молитвами, а другие — гонцом к королю. И те и другие глупцы, потому что надеются на кого-либо, но не на себя. Безропотное жалкое большинство… Если им уготовано умереть, они умрут. И король, как истинная и единственная воля, определяющая ход событий, и глазом не моргнет. Потому джинны и правят веками.

— Не Фойресом ли наслан этот демон?

— Разорять свои же земли, которые дались многолетним устройством браков трех королевских родов, неразумно, — Уилл нахмурился. — Если только цели Фойреса не находятся за пределами разумного… Он же фанатик… Мы примерно понимаем, чем руководствуются другие джинны, но чем же этот, молящийся самому себе?

— Фанатики всегда опасны, потому что не знают меры, — согласился Филипп. — Поэтому покинем Юг как можно скорее. Завтра продадим оставшуюся лошадь и окупим проезд на Север. Плохо только, что потеряли шкуру сираниса, из-за этого добираться нам через столько земель с одним никудышным луком и худым копьем.

— Мне тогда было не до шкуры сираниса. Я спасал вашу с моей, — напомнил Уилл.

Между тем Дейдре перестала ковыряться ложкой в чечевичной каше. Она ничего не понимала ни из разговоров своих спутников, ни из местного собрания. Для нее все сливалось в одну неразделимую фразу, так что она отставила посудину и засобиралась в комнату.

Но Уильям, видя, как она поднимается, взял ее за локоть и придержал:

— Куда ты, Дейдре? — спросил он.

— Я здесь лишняя. Пойду присмотрю за вещами.

Он положил руку на ее талию, посадил назад.

— Побудь с нами. В комнате тише мыши, слова не вытащить, — его глаза блеснули. — Ты так и не сказала, что будешь делать после того, как вернешься на Север.

— Вы постоянно спрашиваете меня об этом. Я же говорила, что пока не думала, — качнула головой Дейдре. Она убрала руку со своей талии, хоть щеки ее и покраснели.

— Не может не быть мыслей насчет будущего, — продолжал спрашивать Уилл.

— Я правда не знаю… У меня ни дома, ни семьи.

— Выходит, ты у нас бездомная сирота? — сказал Уильям.

Она подняла на него глаза, взглянула строго, пытаясь распознать — издевка ли это над ней? Или сострадание? Однако Уильям был до того опытен в интригах, что улыбнулся той располагающей и мягкой улыбкой, в которой каждый видит желаемое, поэтому, приняв сострадание, Дейдре послушно присела и уставилась в пустую миску.

За заигрыванием Филипп наблюдал со скрытым неодобрением, однако не вмешивался.

Уильям еще поспрашивал девушку. На все она отвечала неопределенно, не называя ни поселения, где жила, ни имени родителей, ни обстоятельств, при которых ее лишили свободы. И пока она давала свои ответы, во многом расплывчатые, Уильям держал на ее талии руку, которую уже не сбрасывали, и поглаживал пальцами сквозь рубаху ее кожу. Выбрав удачный момент, когда таверна наполнилась гамом, он склонился к уху Дейдре, будто желая быть услышанным, дотронулся до ее шеи и, едва не поддавшись порыву укусить, поцеловал. Дейдре, почувствовав обжигающее дыхание, задрожала. Не справившись с чувствами, она выскочила из-за стола и метнулась к лестнице. Перед тем как пропасть на втором этаже, она обернулась на миг, не дольше, и глаза у нее были как у трепетной, испуганной лани, а щеки пылали румянцем.

Местные ненадолго обратили внимание на высокую северянку, которая была выше любого мужчины в таверне, кроме тех, с которыми прибыла. Но потом вернулись к жаркому обсуждению.

* * *

Стоило ей уйти, как Уильям как ни в чем не бывало вернулся к трапезе.

— Не принуждай ее, — произнес Филипп.

— А это и не понадобится. Она вспыхивает от одного мужского касания, — усмехнулся его собеседник.

— Она неопытна. И, скорее всего, невинна. Что это как не принуждение?

— Зато я все разузнаю. Надоели мне эти игры, понимаете? Положите женщину в постель — и она вам расскажет все о своей жизни, выложит любые тайны. А больше-то мне ничего и не нужно. Потом прогоню на все четыре стороны. Или вы собираетесь выступить защитником ее добродетели? Ее, чью мать собственными руками и убили?

— Этого ей знать не стоит! — предупредил старый вампир. — Не вздумай говорить!

— И не собирался. Но вы тоже догадались, от кого она к нам явилась, да?

Филипп качнул головой:

— Не сразу… С самого начала меня не покидало ощущение, что где-то я уже видел такие же глаза, как у Дейдре. Но понял все только после нашего разговора, когда она проговорилась про внешность ее матери.

— А я догадался после того, как заметил ее в Доме зачарований. Слишком долго я видел эти голубые глаза, хотя хотел бы забыть. Слишком они мне неприятны. А может, пойти к Дейдре и вместо ласк вырвать у нее правду другим способом? У нее нежное белое тело. Отрезать пару пальцев, выколоть один красивый голубой глазик или отравить на крайний случай. И она во всем признается от боли. Что? Вы против? — Уильям хохотнул, потом добавил уже с оттенком раскаяния: — Что поделать, если Илла Ралмантон, этот негодяй, слишком многому научил меня?.. Я был бы и рад забыть эти уроки… Но и продолжать участвовать в играх джиннов в качестве их жертвы не собираюсь.

— Дейдре такая же жертва, как и ты. Она не заслуживает подобного отношения.

— Вы поверили ее россказням?

— Она почти ничего и не рассказала. Только проговорилась про Сумрачный Хорренх, свою семью и назначение тех пещер, куда я спускался с гвардией.

— Тогда почему вы ее защищаете? — недовольствовал собеседник.

— Послушай меня, Уильям. Когда погиб Гиффард, я решил, что имею дело с заговорщиками, присвоившими его дар. Обнаружил я не заговорщиков, а тебя, ничего не знающего, но втянутого в эту ситуацию против твоей воли.

— Это другое! Вы сами сказали, я ничего не знал! — ответил Уилл. — Дейдре же знает многое, но скрывает от нас и меня в первую очередь. Обманывает, да причем неумело. Какая из нее жертва? Она пособница заговора! Якобы случайно попалась нам на пути, тащится за нами и дожидается чего-то: то ли вмешательства богов, то ли повторного нападения того демона. Видели бы вы, как она отреагировала на новость о том, что его ранили. Почему я должен ей доверять⁈ — вспылил Уильям, сам поражаясь той ярости, что поднялась в нем. — И уж тем более почему я должен быть с ней добр? Даже если вдруг окажется, что она знает не сильно больше нас, то и здесь у меня нет желания таскать ее за собой.

— Поговори с ней открыто. Она во всем признается, — настоял Филипп.

— Со мной вы не колебались вплоть до самого суда, на протяжении полугода, а Дейдре, значит, мысленно пощадили спустя всего лишь пару дней знакомства? — заметил Уильям. — Что с вами стало, Филипп? Почему вы с годами так смягчились и стали жалостливым?

— Не упрямься, Уильям, а послушай моего совета, иначе все плохо кончится!

— Да плевать на все! Я добуду из девки ответы, даже если придется задушить ее в постели. И не вмешивайтесь, ради всех богов, чтобы они были прокляты! Это мое личное дело, вас не касающееся!

И Уильям, криво усмехнувшись, поднялся и решительно пошел к лестнице, оставив гудящие голоса позади. Набившись в здание как сельдь в бочку, местные жители спорили о возможном прилете демона. Его уже между собой прозвали «Местью Фойреса», что вызывало у ярых верующих лишь позывы к повторным завываниям и молитвам. Стоило Уильяму пропасть на втором этаже, Филипп против своей воли обратился в слух.

* * *

У окна, слушая шум дождя, сидела Дейдре. Не имея под рукой гребня, она прочесывала черные и густые, как грива, волосы своими тонкими пальцами, чтобы за долгое путешествие не растерять приличного вида. Ее лицо уже практически остыло от стыдливой краски, но легкая румяность еще грела щеки и придавала облику живость. Когда Уильям вошел в комнату, она повернулась к нему.

Чтобы не спугнуть, Уильям сначала подошел к окну, скрестил руки на груди.

— А где Филипп? — поинтересовалась Дейдре, чувствуя себя более защищенной в присутствии графа.

— Слушает разговоры местных, — солгал Уилл, не отводя взгляда от вида за окном — другого дома. — Местные боятся, как бы демон не напал на них.

— И правильно боятся.

— Почему же?

Снова нет ответа.

Уильям наблюдал за девушкой краем глаза, пока не дождался, когда она, не зная, как поступить, все-таки завела разговор первой, пусть и на отвлеченную тему. Это-то ему и было нужно. По его губам змеей скользнула ухмылка, оставшаяся незамеченной.

— Скоро мы сядем в большие лодки? — задала она первый пришедший в голову вопрос.

— Мы так неприятны тебе, Дейдре?

— Нет же… Вовсе нет! С чего ты так решил? — Ее легко было ввести в заблуждение, и Дейдре подняла взгляд к Уильяму.

— Путешествуешь с нами уже почти неделю, но я до сих пор не узнал, кто ты, откуда… — Уилл отошел от окна, подсел на край кровати. — Не называешь имени поселения, имени своих родителей. — Уилл заправил прядь ей за ухо. Скрываешь от меня все.

— Я не… Я… — Мысли Дейдре стали расплывчаты, и она попыталась сосредоточиться. — Нам нужно быстрее пересечь большую воду. А когда мы будем слишком далеко от этих плохих мест, я поделюсь с тобой…

Он потер ее пальцы своими, пока она сидела на кровати, растерянная. Прежде всего она была растеряна от собственных нахлынувших чувств.

— Расскажи сейчас, Дейдре…

— Мне нужно понять…

— Что же? Чем я провинился перед тобой, что до сих пор в неведении и сам не знаю, что мне делать дальше? Разве я зол по отношению к тебе?

Придвинувшись, он поцеловал ее в шею, прошелся поцелуями до самой пульсирующей вены. Уильям жалел, что потерял возможность впитывать воспоминания через кровь. К чему были бы тогда эти театральные заигрывания? Он достал края ее рубахи из шароваров, запустил под одежду руки. Они жарко приласкали ее грудь. И вот Дейдре, поддавшись страсти, которая всегда затмевает рассудок, протяжно вздохнула. Под этим темным искушающим взглядом она потеряла всякую волю и понимание, что с ней делают. У Уильяма были темно-синие глаза, но в этой синеве лежали на дне тени, будто глаза его — бездонные озера, где внизу, под водами, притаилась тьма.

— Ты ведь искала встречи со мной, да? — шепнул он хрипло, целуя.

— Да… я… — только и ответила она, прикрыв глаза.

— Но зачем, Дейдре? Что ты хотела от меня?

Ее раздевали, и в последней попытке отказа Дейдре схватилась за свои шаровары, на которых уже развязывали кушак ловкие пальцы, но Уильям только настойчиво убрал ее руку.

Раскрасневшаяся Дейдре ненадолго пришла в себя и вдруг заколебалась. Она метнула взгляд к окну, попыталась мягко отстраниться с испуганным шепотом: «Подожди… Сейчас не время». Однако Уильям на просьбу не отреагировал. Он стащил с нее шаровары, задрал длинную рубаху, полностью обнажив белое тело. Дейдре попыталась оттолкнуть его, уже сильнее, но ее усилия привели лишь к тому, что на нее навалились сверху. Охватившая Дейдре с макушки до пят приятная истома пропала, ее будто окатили холодной водой из бадьи. Она поняла, что с ней собираются сделать, отчего перепугалась и принялась вырываться.

— Что же ты теперь противишься, Дейдре⁈ — потерял терпение Уильям и повысил голос. — Поначалу таскалась за мной, а теперь… Куда ты поползла?

— Выслушай меня! Нам надо уходить, потому что он рядом!

— О! Я все выслушаю! — Уилл подтащил ее к себе. Девушка попыталась спастись — ударила его по лицу, но вышла всего лишь неумелая и по-женски слабая пощечина. Не оставшись в долгу, Уильям замахнулся сам, и Дейдре рухнула обратно на кровать, в страхе пряча лицо.

— Как звали твою мать, змея?

Дейдре вскрикнула от страха.

— Как звали ее⁈ Отвечай!

— Хеоллея!

— Хеоллея, значит? — Уилл зло рассмеялся. — Она же Мариэльд де Лилле Адан! Ты думала, я не узнаю эти демонические глаза, передавшиеся и тебе? Я видел их тридцать лет — слишком долго, чтобы забыть!

— Не трогай меня! Отпусти!

Она закричала, истошно и громко, но это сокрылось в гуле народного собрания на первом этаже, на что и рассчитывал Уилл. Он схватил ее за плечи, пристально вгляделся в перекошенное лицо и начал спрашивать:

— Рассказывай все! Попытаешься обмануть — придушу, гадина! С самого начала все! Как ты дожила до наших дней, что не знаешь ни одного языка⁈

— Уильям… — расплакалась она.

От второго удара у нее носом пошла кровь, щека побагровела, Дейдре перестала сопротивляться и забылась в боли. Только закрывала лицо руками. Она была достаточно запугана, поэтому достигший своей цели Уильям придвинулся ближе и тихим и опасным голосом повторил:

— Где ты так долго скрывалась?

— Спала…

— Где ты спала?

— В горах… в храме… Матушка наказала, что мне придется уснуть, пока не настанет нужный день. За мной должны были присмотреть шиверу… Меня оставили на них, пока не разбудили… Уильям, послушай меня! — Она снова попыталась что-то сказать, захлебываясь слезами.

— И почему тебя разбудили? — Уильям навис над ней. Она боялась его.

— Для уподобления духам. — Дейдре закрыла глаза руками и уткнулась в колени.

— Что за уподобление⁈

— Они привели Генри… Его так звали… Использовали меня, чтобы он стал таким же. Мы выхаживали его, пока его не забрали, посчитав, что с ним не получилось… Он… терзался страшными болями… Меня оставили в храме, а через время ко мне опять пришли юстуусы, уже без матери. Они потребовали, чтобы мы повторили уподобление духам под темными горами, откуда ушел свет. Будто бы Генри погиб… Матушки с ними не оказалось, поэтому я не хотела, но они требовали и требовали… Угрожали, что я ее больше не увижу… Тебя, плачущего, отчего-то обнимающего меня, уподобили под теми же темными горами.

— Так в пещерах внизу была ты? — Уильям подорвался с постели. — Не Вериатель? Я надеялся до последнего, что она не погибла. О-о-о, почему ты, а не она? — Он тоже закрыл глаза ладонью, лихорадочно заметался из угла в угол.

Снизу все так же продолжало шуметь народное собрание, и гул от него доносился даже на второй этаж в комнаты.

— Знаешь, почему ты не нашла мать? Потому что ее не было! То не Хеоллея!

От этого Дейдре подняла в непонимании заплаканные голубые глаза. Как же Уильям ненавидел эти глаза! Ему хотелось выколоть их, выдавить или что-нибудь еще сделать с ними, чтобы больше не видеть, потому что они напоминали ему о случившемся. И он, чувствуя, как его переполняет ярость, кинулся к их обладательнице.

Вскрикнув, девушка опять спрятала лицо за перекрестьем рук, ожидая удара, но он пересилил себя и только схватил ее за локоть.

— Нет ее больше! Ее тело прибрал к рукам демон, нашедший ее на пепелище твоей общины. Все эти годы тебя обманывали и управляли тобой через нее! Твоя мать, Хеоллея, давно мертва!

— Что ты такое говоришь… — Слезы бежали сквозь пальцы Дейдре.

— Говорю, что ты дура, которой пользовались так же, как и мной. Что твоя мать — не мать, а лишь один из джиннов, которому понадобилось зачем-то ее тело! Зачем? Зачем это нужно было ему! Она была провидицей, да?

— Да… После того как духи снизошли из Хорренха, ей стали сниться сны, которые оказались пророческими…

Размазывая слезы по лицу, она всхлипнула:

— Ты тоже сходишь с ума, как и Генри… Я так и знала… Потому и молчала, и следила…

— Это я-то схожу с ума⁈ Ты, что же, надеялась, что я приму тебя и помогу, после того как ты стала причиной всей затеи джиннов? Думала, к тебе я ринулся в объятия в пещерах? Да знай я, что то была не Вериатель, а ты, мои пальцы сплелись бы вокруг твоей шеи лишь с целью сломать ее! Посмотреть, как ты сдохнешь и все закончится!

— Уильям! — донесся крик из коридора.

К ним вбежал Филипп. Уже по тому, как он был серьезен, Уильям понял: дело плохо. Увидев проем, Дейдре воспользовалась моментом, соскочила с кровати и ринулась в коридор. Граф отодвинулся и пропустил ее.

С нарастающим рыданием, натянув рубаху до колен, девушка едва ли не перепрыгивала ступени лестницы, хватаясь мокрой от слез рукой за перила, чтобы не упасть, и там под удивленными взглядами мужчин прорвалась сквозь замершую толпу — и пропала из таверны. Ее рыдания стихли. Народный гул тоже умолк, понимая, что на втором этаже происходит нечто странное.

— Какого черта вы ее отпустили! — вскрикнул Уильям. — Я не все узнал у нее!

— Собирайся, уходим!

— Что случилось?

— Демон кружит над городом.

Уильям сразу же остыл. Он все понял.

— Этот демон и есть Генри! Он тоже ожил после смерти!

* * *

Между тем Дейдре бежала по лужам под дождем, пока не притаилась за углом дома. Она села наземь, обхватила колени и уткнулась лицом в них, давясь слезами. Ее забил озноб, но не от дрянной погоды, а из-за того, что вокруг происходило. А потом она подняла голову навстречу дождю, слепо вглядываясь во тьму, — в ее рыданиях зазвучала безысходность. Не слыша, но ощущая, что над городом летает нечто огромное, девушка поднялась и попробовала постучать в ближайшие двери. Нужно было спрятаться, как и раньше. Однако никто не открывал. В домах остались женщины и дети, пока мужчины ближайших кварталов проводили собрание. И все-таки одна из пожилых хозяек соизволила приоткрыть дверь, но, увидев в щель незнакомку, к тому же в одной лишь рубахе, почти нагую, лишь фыркнула что-то на южном — явно неприличное — и закрылась.

Брошенная всеми, Дейдре помчалась по улице к высящемуся зданию из темно-красного камня. То был храм, но Дейдре об этом не знала: храмами в ее времена были либо пещеры, либо рощи, либо лесные прогалины, либо дом шамана, но никак не рукотворные строения. И даже прошлый храм, где они ранее нашли приют, она посчитала за чей-то большой дом. Девушка исступленно заколотила кулаками в дверь, пока оттуда не вышел полусонный жрец Фойреса. Жрец на собрании не присутствовал. Он был слишком стар и далек от городской суеты, тем более искренне верил, что единственный выход во всем — молиться. Дейдре попыталась ему все объяснить. Она тыкала пальцем в небо, молила помочь, но старый мужчина глядел лишь на ее грязные ноги и отчитывал за распутство.

В осознании, что ее называют шлюхой, она накричала на старика, затем и вовсе плюнула ему в лицо. С несвойственной столь почтенным сединам бранью он отшатнулся. Дверь захлопнулась. Обессиленная Дейдре уже было устремилась прочь из города, где никто не желал протянуть ей руку помощи, как неожиданно на крышу трехэтажного храма приземлилось нечто громадное. Чтобы не выдать себя, она прижалась к стене. По зданию поползли трещины. Темно-красная кровля посыпалась к ногам, но Дейдре не шелохнулась. Справа расправилось черное кожистое крыло, и в крышу вонзились длинные, как колья, когти. Девушка побоялась, что храмовая дверь сейчас отворится и противного старика съедят, однако он уже быстро ковылял в подвал, рассудив, что молитвы молитвами, но свою жизнь он любит больше.

Передвигаясь вдоль стены, девушка пригнулась и проскользнула под крылом к соседнему дому. В узкой щели между ставнями лился свет, а уставшая мать внутри укладывала капризное дитя. Дейдре понимала, что если не покинет город, то он будет погребен под завалами и сожжен.

Так она и переходила от дома к дому, а демон все сидел на крыше. А потом из его глотки донесся рык. Рык нарастал и нарастал, становясь с каждой минутой все громче, точно гора загудела. Не успела Дейдре покинуть даже центр, на башне неподалеку зазвенели колокола — это караульные подали сигнал тревоги. Из зданий начали выходить мужчины. Дракон яростно завизжал и хлестанул хвостом вокруг себя, как бичом. Дома вокруг посыпались, и Дейдре выглянула — над тем местом, где мать возилась с дитя, поднялось облако пыли. Едва не вскрикнув, она вновь спряталась за домом, а дракон принялся оглядывать улицы. Его хвост замер, обвившись вокруг осевшего храма. Cам дракон вытянул длинную, укрытую лохматой гривой шею и заглянул туда, где минуту назад находилась Дейдре.

Пока к центру стягивалась стража, демон с высоты храма рыскал по округе глазами, не атакуя, но, впрочем, и не унимая своего рыка. Поначалу бесплодными были его поиски, пока в конце концов он с трудом не рассмотрел вдалеке женскую фигурку, перебежавшую под навес магазина.

Как чувствуя, Дейдре обернулась — они с драконом встретились взглядом. В глазах последнего на миг алмазом воссиял разум, и он притих и потянулся в только ему понятной просьбе, однако девушка уже убегала прочь. От этого серые глаза дракона загорелись черной обидой, рассудок помутился, и, взревев по-звериному так, что птицы вспорхнули из крон деревьев стоящей неподалеку рощицы, он бросился следом, круша дома своим телом и сминая людей, точно траву.

* * *

К тому моменту, как Шуджир стал полем страшной битвы, Уильям и Филипп уже покинули его и двигались к порту. Дорога проходила по пустырю, сквозь тонкую полосу леса, облюбовавшего кряж, и уже затем спускалась к берегу залива, где на воде покачивались корабли.

— Плохо, что не успели обзавестись монетами, — сказал Уильям. Он будто не обращал внимания на то, что происходило за спиной. — Придется спешно договариваться с капитанами какого-нибудь судна, чтобы нас взяли на борт. Если, правда, там вообще найдутся суда. Кто мог, уже должен был выйти в море от такого рева… Да и к тому же может быть шторм…

Филипп держал в руках замотанный лук, за спиной у него висел колчан со стрелами. Сам он постоянно оборачивался и вглядывался в россыпь домов и сидящий на храме черный силуэт.

— Дракон еще больше, чем мне показалось поначалу. И похоже, он почти не видит в ночи, — наконец произнес он.

— Ему и не нужно, — отозвался Уильям.

— А еще его недавно ранили — бока подраны.

Филипп прищурился и смахнул слезу с еще слабых глаз. Перед ними порой вставала дымка.

— Видимо, заслуга стражника, — сказал Уилл.

— Нет, раны непохожи на следы от копья, — покачал головой вампир. — Это чьи-то когти… Кто-то подрал Генри одним-двумя днями ранее.

Когда дорога привела их к тонкой полосе деревьев, за которыми начинался спуск к порту, двое мужчин увидели, как в воздух поспешно взлетела драконица. Крылья, что исполинские паруса, хлопнули, и она ринулась в дождливое ночное небо, чтобы убраться прочь. Однако разъяренный дракон настиг ее в полете, прыгнул на спину. До Филиппа и Уильяма донесся грохот ее рухнувшего тела, а после и шум борьбы. Из-за домов то и дело виднелись оскаленные драконьи морды.

Полгорода моментально превратились в развалины, а также могилу для большинства жителей. Наблюдавший за завязавшимся боем Филипп заметил:

— Он ее убьет. — Голос у него был тревожным.

— Сомневаюсь. Скорее, придушит до той степени, чтобы взять, как похотливый зверь. — Уилл тоже глядел с холма, как два дракона извивались змеями посреди домов.

— Он не в себе. Действует не как зверь, а как бывший человек, — не согласился Филипп. — Не просто так Дейдре от него убегала и пряталась. Генри не успокоится, пока она не перестанет дышать.

— Нам-то что? Даже наоборот, это забавно, — качнул плечами Уилл. — Посудите сами. Джинны так долго все устраивали, держали драконицу во сне сколько времени, чтобы потом пробудить, свести ее с перерожденным драконом. А тут дракон загрызет ее, как бешеный пес, и порушит все многовековые планы. Хотя борется она бестолково, — добавил Уилл чуть погодя. — Вместо того чтобы бить хвостом по глазам, она лупит его по бокам. Нет чтобы вцепиться зубами в горло снизу… Она кусает сверху, где грива, рога и гребень. Пусть они примерно одного размера, но Дейдре уже проиграла, как всякая женщина, которая в подобных ситуациях теряется и действует больше во вред себе.

— В тебе слишком много ненависти к Дейдре, и ты не слышишь голоса разума из-за этой ненависти и жажды мести.

— А в вас не слишком ли много смирения? — вспылил Уильям и признался: — Я был бы и рад избавиться и от ненависти, и от желания мести… но не могу… Понимаете? Сжигает оно меня изнутри! — Он потер в области сердца, где действительно жгло. — Пусть Дейдре перегрызут глотку! На этом все прервется, и план джиннов станет бессмысленным, как все мое существование. Погодите, что вы делаете? Зачем разматываете лук? Черт вас побери, Филипп! Что вы творите⁈

— Оставайся здесь…

— Я не ваш слуга, чтобы подчиняться! — отрезал Уильям.

— Останься у деревьев! — приказал Филипп, не терпя возражений. Он снял колчан из-за спины и перевесил на пояс для удобства. — Если не убить Генри здесь, в ночи, пока он открыт и почти слеп, его не получится убить вовсе. Некому этого будет сделать, понимаешь? Покончит с Дейдре, сожжет город и рано или поздно заявится и к нам, в Йефасу или Брасо-Дэнто, посреди дня, чтобы излить безумие на свой бывший клан. Этого я ждать не намерен! А ты ни в коем случае не показывайся. Единственный, кого он пожелает убить еще сильнее, чем Дейдре, — это ты.

— Филипп, не смейте! Ваши глаза еще плохи!

Однако вампир уже оставил его с лошадью на границе небольшой рощи, облюбовавшей цепь холмов, и пропал в направлении города.

* * *

Драконица билась изо всех сил, будучи загнанной в угол. Ей подрали бок и спину, отчего кровь окропила пару-тройку домов, но и ее клыки тоже сделались алыми. Ее крылья оглушали, подобно молоту, а своим хвостом она пользовалась как копьем. И все же наблюдавший за боем с холма Уильям оказался прав — она проигрывала. Не было ни единого шанса выстоять против такого бешеного безумия и натиска, каким обладал ее противник.

Вся восточная и северо-восточная часть города лежала в развалинах. Храм накренился, осыпался и погреб под камнями множество людей, которые нашли здесь убежище и молились Фойресу.

Двух огромных демонов поливала стрелами местная стража, но делала это издалека. Наконечники лишь соскальзывали по чешуе, не причиняя вреда, так что кровопролитный бой не прекращался и на миг, и очень скоро городу грозило полное разрушение.

Укусив дракона, драконица выбралась из-под него, оттолкнулась от земли и тяжело поднялась в ночное небо. Она уже мало что понимала. Ее морда была в грязи и крови. За ней погнались. В нее, обессилевшую и с раненым крылом, вцепились, и, перекрутившись в воздухе, она рухнула на краю города. Вопли и звуки боя были до того громкими и пугающими, что спрятавшиеся в домах люди уже не молились Фойресу, а просто рыдали. Когтистой лапой драконицу придавили к земле, вгрызлись в ее извивающуюся шею и так и грызли, вырывая клоками гриву и куски мяса, пока челюсти не схлопнулись капканом. Хрипя, она клубилась змеей и в конце концов замерла. Ее душили с такой злостью, что смерть была уже на подступе.

Первая стрела впилась в плечо демону, который поначалу ничего не понял и продолжал сжимать челюсти. Но когда вторая стрела вошла аккурат ему в глаз, он с визгом бросил придушенную жертву, у которой уже вывалился язык. Тут же полетела и третья, принадлежащая этому же лучнику, посмевшему отправить первые две, но цели она не настигла и лишь пропала в водяной завесе.

Слившись с ночью, Филипп переместился за другой дом, чтобы сделать следующий выстрел смертельным. В его колчане осталось не так много стрел.

Здание, за которым он прятался перед этим, с грохотом развалилось. На него обрушилась громадой черная тень. Пока демон ревел и крутил головой в поисках обидчика, сквозь дождь пролетела четвертая стрела и попала в морду, причинив страшную боль. Но не убила. Полет пятой прервался в огне, изрыгаемом зубастой пастью. Как облаком, дракон окружил себя пламенем, дабы и защититься, и найти в ярком свете лучника. Правда, след того простыл. Так дракон и бросался на все дома подряд, не способный ничего сделать тени, которая била его в самые болезненные места с разных сторон, точно телепортируясь. В неистовстве он ревел, рычал и визжал. Только он сжигал какого-нибудь стражника, сочтя за неприятного обидчика, как в него вонзалась очередная стрела.

В итоге он так рассвирепел, что взлетел в небо и начал поливать Шуджир огнем. В городе до небес поднялось пламя, запахло паленым мясом, и отовсюду сходились дымные призраки, чтобы попировать душами.

Но Филипп уже покидал город, понимая, что оставаться там дольше опасно. Он собирался притаиться в одной из небольших рощ подле драконицы, которая приходила в себя и медленно отползала от города. Он знал: дракон обязательно к ней вернется. С собранными с трупа по пути запасными стрелами он дождется удобного момента и попадет во второй глаз огромного дракона. А там расправится с ним без опаски. Когда он уже был на окраине города, посланный наугад огонь зацепил его. Одежда вмиг затлела, но тело осталось целым. А вот тетива на луке лопнула. Клацнувшему клыками Филиппу пришлось повернуть назад в поисках другого оружия. Пламя обступало стенами со всех сторон. Дышать почти невозможно, и даже благодатный дождь прекратился. Задержись вампир дольше положенного — бессмертие его не спасет, и он зажарится заживо вместе с жителями, которым не повезло перебраться в Шуджир в поисках лучшей доли. Удалось найти целый лук. Вырвав его из сжатых пальцев раздавленного обломками стражника, вампир заторопился было прочь, как дракон из-под небес вдруг заметил силуэт лучника. Яростно взревев, он полетел к нему. Пасть его разверзлась, загорелась красно-оранжевым цветом, но Филипп уже укрылся за домом. Огонь непрестанно лился сверху вниз, сжигал улицу за улицей. И одна из его волн все же настигла Филиппа, окатила с ног до головы.

Разве можно что-нибудь сделать против целого моря пламени, что плещется в городе от края до края, как в чаше? Так что вампир вскрикнул от боли, но попыток уйти не оставил. Следующая волна — демон увидел его — слизала с него все волосы и одежду. Лук сгорел. Так и не выбравшись из города, лучник упал. Огонь был до того горяч, обжигающ, что бессмертная кровь начала закипать.

А дракон уже спикировал на крышу рядом и склонил голову на длинной шее, убедившись, что противник более неопасен. Из его пасти родился еще огонь. Потом еще и еще… Вскоре на том месте, где был вампир, лежало скрюченное тело. Оно выглядело обугленным, коричнево-черным, лишенным и капли жизни. Так бы дракон и заглотнул его целиком, отомстив за выбитый глаз, но в этот момент драконица окончательно пришла в себя и попыталась взлететь. Оставив труп, дракон набросился на нее с такой свирепостью, какой не было доселе. В отчаянии перепуганная драконица забила крыльями. Впрочем, в этот раз помочь ей было уже некому, так что земля вскоре стала багрового цвета от ее крови, а визги сменились стонами, а потом и полной тишиной. Драконица лежала без части морды, откуда торчали наружу зубы, и одного изогнутого рога.

* * *

Время тянулось. Огонь распространялся вширь и вдаль. Как назло, черное небо — точно закоптившееся — больше не проронило ни капли, и лишь немногим жителям посчастливилось покинуть Шуджир. Большинство либо задохнулись в дыму, либо сгорели, либо погибли под завалами, либо были ранены и изувечены. К рассвету от этого города останется одно пепелище. Ну а пока дракон неторопливо уродовал драконицу, не подающую признаков жизни. Его ярость ушла вглубь. Некому было распалять ее и подкидывать в горнило углей. Драконица больше не сопротивлялась. Чувствуя пустоту от потухшей злости, дракон то и дело налетал на какого-нибудь ненароком попавшегося ему на глаза человека и пожирал его целиком: подкидывал в воздух и ловил широко раскрытой пастью. С воплем несчастный пропадал в горячем брюхе и сразу сгорал до пепла.

В поисках жертв дракон поводил перемазанной кровью мордой вокруг, по городу и окрестностям, вперился в темную стену деревьев спустя миг после того, как длинноногая фигура скрылась там вместе с иссушенным трупом, некогда носившим имя Филиппа.

Драконьи ноздри раздулись, как кузнечные меха. Ветер не доносил никаких запахов. Редкая листва шелестела, но, кроме нее, не было никаких звуков. Платановая роща казалась вымершей. Так что, не обнаружив там ничего, что можно было бы сжечь и поглотить, демон вернулся к уродованию и так почти мертвой драконицы, когда из-за дерева выглянула наполовину сокрытая стволом высокая фигура, различимая в зареве пожара.

— ЭЙ! ГЕНРИ! — позвала фигура.

В демоне разом поднялась ярость, которой он существовал последние годы и которая питала его помешательство, но, услышав свое имя, дракон замер и вперился в рощу. Впрочем, фигура не торопилась показываться оттуда. Тогда он оставил неподвижную драконицу и пополз в сторону высоких деревьев, испуская из пасти слабое пламя, готовое вмиг обратиться бурей. Уже подле рощи с его губ сорвалось легкое пламя, застелилось вверх по холму и лизнуло ноги фигуры, ненадолго высветив ее из полутьмы. Сандалии и часть шаровар истлели, но Уильям остался невредимым.

От этого драконий взгляд приковался лишь к нему.

— Зачем жрешь и сжигаешь всех подряд? Зачем рушишь храмы? Чувствуешь, что тебя лишили божественного света и благодати? — крикнул ему Уильям из рощи.

С шумом перебирая крыльями и покачивая хвостом, дракон продолжал свой путь по склону вверх. Рычание его обратилось гулом.

— Чего не отвечаешь? Или змеиный язык не позволяет полноценно высказаться? — Видя, как глаза демона горят безумием, Уильям продолжил: — Поделился бы, как отдал жизнь людям и богу, который был для тебя всем. Всем помогал, лечил. Что ты хотел этим доказать? Что лучше прочих? Душой светел и чист? Но теперь брошен и богами, и Дейдре, и им плевать на твои страдания и то, что ты ради них перенес!

— КТО-О-О ТЫ-Ы-Ы-Ы??? — донеслось из драконьей глотки.

— А как ты думаешь? — раздразнил его Уильям. — Раз ты оказался настолько бесполезным, должны же они были взять кого-то, кто не подведет их. Кого-то куда более добродетельного, способного и полюбившегося Дейдре!

Обернувшись ненадолго, дракон посмотрел на лежащую драконицу. В его спутанном сознании родилась догадка, куда она улетала от него, и в глотке заклокотало:

— ОНА-А-А! Я-А-А!!! ТЫ-Ы-Ы-Ы! — Он вперился в своего, как посчитал, единственного, но опасного соперника, в котором увидел причину, почему от него все отвернулись.

Уильям так и продолжал стоять за стволом дерева и наблюдать, как к нему бросились с ненавистным громким ревом, чтобы проглотить живьем. Он не шевельнулся.

— Похоже, думать, Генри, у тебя получается хуже всего. Тем лучше! Закончим все здесь и сейчас! — сказал Уильям и изогнул губы в неприятной, злой улыбке, под которой притаилось напряжение.

Стоило дракону приблизиться настолько, что даже в ночи можно пересчитать в его раскрытой пасти все острейшие зубы — каждый длиной в полуторный меч, — Уильям показался из-за дерева и резко отвел руку для броска. Все это время он прятал копье. И оно стремительно понеслось в цель. Взревевший дракон уже было опомнился, полыхнул огнем, но опоздал. Копье вошло глубоко в его глотку. Пусть нынешний противник, в отличие от прошлого, седого лучника, был не так скор и силен, но он оказался куда коварнее. Со сдавленным визгом дракон заклубился от боли, когда из него потоком хлынула почти кипящая кровь.

* * *

Развернувшись, Уильям скрылся среди деревьев, чтобы в безопасности переждать предсмертную агонию. В глубине рощи, под сырой листвой, им был припрятан обугленный мертвец. Он отомстил за него сполна. «Оживет ли Филипп после сожжения?» — переживал Уильям. Несмотря на вопли за пределами рощи, он сосредоточился на том, как действовать дальше, потому что пребывал в уверенности: дракону не выжить. Однако, спалив копье и растеряв остатки рассудка, тот бросился на деревья, чтобы сломать их своим огромным телом и добраться до ненавистного врага.

Крепкие деревья пока сдерживали его натиск.

Надолго ли?

По роще проносился огненный вихрь, сжигал все на своем пути. Сжег он и одежду на Уильяме, которому оставалось уповать лишь на то, что в конце концов дракон выдохнется и издохнет. Уильям хмуро вслушивался, как почерневшие стволы падали с треском, а неподалеку ползал рычащий демон, впиваясь своим единственным глазом в высвечивающийся в пламени силуэт. Больше прятаться негде. Южнее рощи — пепелище, что было Шуджиром, западнее и восточнее — пустыри, а севернее — порт, в котором корабли уже отчаливали от берега. И даже лошадь, которую он захватил из города, лежала бездыханной с тлеющей шкурой. Оценив ситуацию, Уильям пошел прочь от места, где был похоронен Филипп, чтобы дать крохотный шанс хотя бы ему. За ним ломился дракон. Вот его окровавленная морда пролезла между деревьев, клацнула совсем рядом. «До чего живуч. Сколько безумия в нем… — думал обреченно Уильям, слыша рев позади. — Что можно сделать такой неистовой злобе, если даже копье его не погубило? С такой злостью только и сжигать мир целиком».

Платаны заканчивались. Дракон проламывал деревья грудью и прокладывал себе путь огнем. Уильям увидел впереди яркий просвет между стволами — там полыхал Шуджир. Дальше идти некуда. Конец рощи. Тогда он замер и поглядел вперед, слыша, как рев, вопли и грохот позади приближаются. В спину ему ударило пламенем, но и тогда он не обернулся, хотя и вздрогнул против воли.

— Да гори оно все огнем! Будь оно все проклято с самого начала! — крикнул он в сердцах, а потом расхохотался. Его гибель больше не казалась ему апатичной. Она пылала безумием, и за все годы он так неудержимо и зло не смеялся, как в последние минуты перед тем, как сгинуть в драконьей пасти. Он продолжал любоваться горящим городом, по которому бродили гримы, находил в этом свою прелесть, когда зубы лязгнули, как капкан, уже над самым ухом. Никаким смрадом не пахло, только сухой жар. После раздался громкий рев. Уильям потер оглохшее ухо. Когда же все закончится? Когда же⁈ Рев будто отдалился, но Уильям так и стоял, и посмеивался.

Ну же⁈

Почему это не заканчивается⁈

Все же он повернулся к своей погибели. Позади никого не оказалось. Неподалеку на дракона кидалась птица, явно уступающая в размерах. Небо прорезал столб пламени, но птица пролетела сквозь него невредимой. Не веря увиденному, Уильям вскрикнул. С драконом бился феникс. С драчливым клекотом он растопырил когти и вцепился в уже располосованную морду, пока дракон все огрызался и порывался броситься на стоящего посреди черной рощи беззащитного соперника. В нем он видел своего первейшего врага. Его не пускали. Как мог феникс перетягивал внимание на себя. Так они и бились, пока дракон не поднялся тяжело в воздух следом за птицей. И уже там завязался последний бой. Феникс был сильно меньше, но до чего же задирист, напорист. Тем не менее даже эта задиристость не приближала его к победе.

Уильяму казалось, что он не вынесет стольких смертей тех, кто ему дорог. Если бы он мог помочь. Если бы знал, как отбросить человеческий облик. Но его очертания лишь едва подернулись, и он рухнул на колени и вырвал клок собственных волос.

Дракон с фениксом вновь схлестнулись. Первый постепенно побеждал второго, несмотря на сильные раны.

Из застлавшего небо плотного дыма вдруг показались еще одиннадцать птиц, ранее не вмешивающихся, но вынужденных помочь своему пылкому собрату. Разных размеров, они присоединились к сражению в небесах. Самый крупный — предводитель — рухнул на спину огромному врагу и впился когтями-кинжалами в его хребет. Визжащий от боли дракон перекрутился и сбросил птицу с себя. Другой феникс, поменьше, не столь матерый, также спикировал сверху. Его схватили за горло. Клацнули зубы — и птичья голова отделилась от тела, полетела с ним наземь. В это время остальные фениксы облепили дракона. Тот уже не рычал, а визжал на сто голосов. Ему выклевали оставшийся глаз. Кожистое крыло изорвали: сначала левое, потом правое. Его хребет перебили, отчего он ударился о землю и подмял под себя одну неаккуратную птицу. К нему слетелись, рвали острыми клювами и когтями, пока наконец дракон не издал ужасающий последний вопль. Огромный демон издох.

Но и тогда убийцы не оставили змеиного тела и принялись рвать его на части. Их предводитель с увечной лапой, на которой было не четыре когтя, а три, ненадолго обратил внимание на приходящую в себя драконицу и присвистнул. Когда она подорвалась в небо, за ней не погнались. Припадая на раненое крыло, истекая горячей красной кровью, она растворилась над ночным заливом в направлении Северных гор, с трудом держась над водной поверхностью. Вслед ей смотрел Уильям. «С такими ранами драконица может и не долететь до другого берега», — думал он. Отвлекло его то, что фениксы накинулись на своего собрата: он сильно повредил крыло и не мог летать. Добив его, истошно клекочущего, они опять вернулись к своим делам — уже поеданию дракона. Заглатывали целиком куски размером с овцу, набивали брюхо, чтобы, отдохнув, опять потрапезничать.

К Уильяму подскочил самый молодой из фениксов и приветствовал свирелью.

— Уголек… Это ведь ты? — улыбнулся Уильям со слезами на глазах. Ему пришлось задрать голову, чтобы разглядеть птицу.

Выделывая кульбиты, расправляя широкие крылья и выкидывая ноги, Уголек заскакал вокруг. Показывал, как он быстр, как прекрасен и доволен, что успел спасти своего друга в самый последний момент. Потом он склонил шею и позволил себя обнять. Чувствуя, что силы и выдержка покинули его, Уильям в рыданиях шептал слова благодарности на Хор'Афе, на южных языках и северных, но это не отражало и малой доли того опустошительного чувства, что накрыло его с головой. Ему казалось, что он сходит с ума, но уже от счастья. Еще раз клекотнув на прощание, Уголек развернулся и запрыгал к мертвому дракону, чтобы поучаствовать в пире.

Пиршество продолжалось долго. И будет продолжаться вплоть до рассвета. И даже выжившие городские жители, ставшие свидетелями грандиозной битвы, побоятся помешать птицам и помолятся им на коленях издалека.

Два погибших феникса вспыхнули кострами. Чуть погодя на их месте остались лишь горстки пепла, а от громадной туши, пропитавшей землю кровью, отделились сразу несколько птиц. Как раз начался сильный дождь, потушил пылающий Шуджир. Фениксы в тревоге заклекотали, склонились над пеплом сородичей, расправили свои крылья, соорудив своего рода шатер, и нависли так, чтобы пепел не промочило. Спустя, может, час, а то и два из первой горстки вдруг донесся писк. Что-то там задвигалось. Фениксы разворошили ее клювом, достали синюшного птенца. Вскоре то же самое они повторили со второй горсткой. С восходом солнца они заботливо подхватят птенцов в свои когтистые лапы, поднимутся и улетят обратно в Красные горы, откуда преследовали дракона на протяжении нескольких дней с тех пор, как он показался им. Сам дракон, точнее, то, что от него останется: груда осклизлых костей, с которых объели мясо, длинный позвоночник, пробитый в нескольких местах череп, а также моря крови, — будет оболочкой ни к чему не пригодной, такой, в которой уже не может поселиться душа.

Пока птицы пировали, совершенно нагой и почерневший от копоти Уильям потащился в остатки рощи. Он без сил упал на колени над обугленным мертвецом.

— Вот зачем… — шепнул Уильям тусклым голосом, блуждая по нему взглядом. — Зачем вы напали на дракона, твердолобый баран? Ведь дело не в защите клана. Это из-за того, что Дейдре напомнила вам дочь? Или вы думали, что если спасете ей жизнь, то мне будет от этого лучше? Вам стоило всего лишь ничего не делать, и тогда фениксы сами бы разрешили проблему как прислужники и дети Фойреса. Что мне теперь делать с вами? Что, если вы погибли окончательно?

Прикрыв покрасневшие глаза ладонью, Уильям глухо разрыдался в который раз. Достаточно горя уже выпало на его долю. С пустой надеждой он бережно взял на руки своего друга, наставника и отца и побрел к погибшему дракону, пока его кровь не размыло дождем, чтобы напитать ею мертвеца.

Глава 7 Срывание масок

Спустя три месяца

В тот день у Молчаливого замка скопилось множество телег. С них по очереди откидывали полотнища, чтобы достать мебель. От замка и к замку тянулись вереницы шкафов, сундуков, кресел, кроватей и прочего. Выносили все старое, чопорное и помнящее прошлых хозяев. Заносили внутрь резную изящную мебель, яркую, как заморская птица, чтобы создать впечатление, будто тут живет одинокий холостяк, любящий женщин и вино.

— Значит, это не слухи, — заметил Филипп, разглядывая повозки.

— А вы что думали? Что Горрон де Донталь не приложит свою руку и к убранству замка?

— Надо у него все и разузнать… Поторопимся…

Озадаченный Филипп тронул бока коня пятками, и тот, фыркнув, пошел к распахнутым воротам. Зеленела молодой листвой роща. Старик скинул капюшон. Волосы у него только начали отрастать, а кожа едва розовела и нездорово блестела на солнце. Сам он был худым и костлявым, подобно мертвецу. Только недавно он смог самостоятельно сидеть в седле, а до того его вез Уильям.

В весеннем саду возились слуги, засеивая полностью голый и выкорчеванный сад. Вывернутые деревья лежали корнями вверх, и с них сыпались комья земли.

Встретил прибывших незнакомый слуга.

— Вы к кому? — вышел он навстречу. — Гонец чьей воли вы? — Он не увидел на гостях дорогих украшений.

— Своей, — ответил Филипп.

— Вы к герцогу Донталю? — продолжал слуга, стараясь не глядеть на розовую кожу гостя.

— Он опять герцог?

— Конечно. Герцог Йефасский, советник самого короля Кристиана! Очень скоро Его Величество почтит нас своим визитом!

— Даже так? — вскинул брови Филипп. — Не терпится поговорить с ним. Доложи ему, что прибыл его родственник, граф Тастемара, да побыстрее. И проводи нас к нему без задержек.

Вскоре их провели через сад, который готовили к приезду короля. Каждый из слуг работал кто во что горазд, необыкновенно воодушевленный. Причем, как подсказал Филипп своему спутнику, слуги-то поголовно люди.

Затем гости прошли по высоким коридорам, по которым расхаживала пышно одетая старшая прислуга. Тоже человеческая. Шаги больше не отдавались эхом, а тонули во всеобщем гаме. Нынешний замок больше никогда не будет зваться Молчаливым. Назовется он теперь просто Йефасским, и в нем с шумом будут выплясывать на пирах так, что от топота ног трястись будет вся округа. Из хозяйственных комнат выбежала стайка хохочущих служанок, несущих светлое постельное белье, чтобы застелить кровати. Со стороны оборудованных под кухни залов доносились запахи жарящейся птицы. Из двери по пути следования Уилла и Филиппа выносили старые затхлые ковры, чтобы выбить их на улице. Следом за коврами и слугами показался и прижимающий накрахмаленный платок к носу Горрон, который до этого, видимо, чихнул пару раз. А за ним, точно хвост за павлином, потянулась свита из молодых вампиров, которые стелились за герцогом, едва не припадая к туфлям губами.

— А что, если заставить охотников настрелять цапель? Его Величество их очень любит! — предложил один, в ярко-красных шароварах. — Я бы даже сказал, что он их любит больше других блюд.

— Отдаю это на ваше попечение, виконт, — кивнул с улыбкой Горрон.

Виконт радостно кивнул и продолжил:

— А что с винами?

— Какие вина предпочитает наш король? Южное ли «Огненное»? Или «Шажжо»?

— Вы знаток в винах, герцог! — польстил виконт, поклонившись. — Как раз от них король и в восторге. А еще он не терпит сквозняков, мерзнет. Так, может, подготовить больше одеял и побеспокоиться о том, чтобы ему было тепло?

— Все знаете, виконт, — по губам Горрона пробежала обаятельная улыбка. — Вкладываю это в ваши руки. Вы справитесь, как никто другой.

Похоже, человеческая торопливость осадила этот замок, заполонила его весельем, предвкушением пиров и желанием показать себя. И если Уильям был к этому привычен, то Филиппа, как старика, чудные перемены настораживали. Горрон разоделся, будто самый настоящий глеофский аристократ: обшитые золотыми нитями узкие шаровары, высокие сапоги из телячьей кожи, такой же расшитый золотом желтый табард. Он надел маску изящного и изнеженного герцога, и, кажется, эта маска была ему по душе. Он сверкал белизной клыков, улыбался, и от него изливался сладкий запах розы.

К нему подбежал слуга, показал на гостей, и, увидев пропавших вампиров, герцог воскликнул:

— Ах, это вы… Как я рад!

— Неужели вы мне рады? — спросил Уильям, скрестив руки на груди.

— Я рад тому, что мы с вами теперь говорим, Уильям, на равных. Сколько воды утекло с последней наши встречи, правда? — произнес бодро герцог. Потом он посмотрел на обожженное и скуластое лицо родственника и пошутил: — Друг мой, что с тобой? Тебе не понравилось горячее южное солнце?

Он шагнул к Филиппу и заключил его в объятия, после чего заново уткнулся в свой надушенный платок в стремлении избавиться от запахов дороги и лошадей.

— Вас нужно переодеть! В лучшее! — сказал он с чувством. — Но для начала, раз у тебя, Филипп, стоит в глазах вопрос, предлагаю уединиться. Я расскажу вам все, что случилось с момента вашего исчезновения. Ведь всем хочется узнать, почему сюда едет сам король Кристиан, а я готовлюсь принять его со своей пышностью? И почему замок полон людей? И где прочие старейшины? Вы выслушаете меня, оба, и поймете, почему так. Пойдемте! А вы, почтенные… — обратился он к свите. — Я надеюсь на ваше участие. И не забудьте про вина!

* * *

Наконец Горрон вместе с одним слугой довел гостей до пещер. Те же стертые столетиями ступени. Тот же коридор, ведущий в темный зал под замком, где проходили всевозможные собрания и суды. Каменные двери с именами погибших в Кровавой войне старейшин были распахнуты настежь, выпуская тьму, которая уже не внушала священного трепета.

Поставив масляный светильник на пол, слуга убрался прочь. Граф с герцогом привычно присели на скамью, на свои места, в то время как Уильям только оперся о стол, но остался стоять.

— Зачем в пещеры? — спросил граф, оглядывая запустелый зал.

— Только тут осталась тишина. Я порой пользуюсь ей, чтобы поразмышлять над прошлым, настоящим и будущим. Место склоняет к этому, согласись, — признался участливо герцог.

— Расскажите же, как так вышло, что клан распался, клятва была разорвана, но замок продолжает стоять, а вы вновь герцог, да к тому же советник самого короля? — перешел к делу Филипп.

— Мне пришлось пойти на многое, чтобы спасти клан, — печально улыбнулся Горрон.

Гости молчали в ожидании объяснений.

— Соглашусь, выглядит подозрительным, что я принес вассальную клятву джиннам, с которыми мы вели ожесточенную войну. Но этому есть объяснение! Понимаете, в нас изначально не видели настоящих врагов… Мы неопасны для джиннов, поскольку более всего из всех высших демонов приближены к человеку. — Горрон переставил светильник на стол. — Но почему они ввязались в войну против нас? Похоже, их, конкретно Гаара, интересовало лишь наше умение переживать любые раны и исцеляться. — И он потянул носом воздух. — Уильям, вы уже все знаете сами, потому что больше не пахнете ни человеком, ни вампиром. И хоть держите губы сомкнутыми, думаю, острых клыков там не отыскать. Кто вы теперь?

— Продолжайте. Не отвлекайтесь, — сухо отозвался Уилл.

Горрон улыбнулся. Его улыбка была отеческой. Герцогу ясно виделось, что за долгие годы рыбачок сильно поменялся. Он сказал:

— Если быть точным, то с нами воевал лишь Гаар, а остальные джинны просто помогали ему. Назовем их уже джиннами, а не изжившими себя велисиалами. Времена меняются. Так вот… Контролировать Север и Юг легче с двух сторон, поэтому я предполагал, что Морнелий — джинн, как и Кристиан. Чтобы подтвердить догадку, я отправился к нему. Пообщавшись, выяснил, что вы, Уильям, во дворце и вас держат в качестве запасного варианта. Большего мне не объяснили. Я помог бы вам в ту ночь. Но… — Герцог вздохнул. — Я давал вам выбор, Уильям. Прими вы мою руку, я бы добрался с вами к Филиппу и спрятал. Получись у них с Генри, вас оставили бы в покое. Однако вы отказались… Сами… Мне поведали, что стало с вашей возлюбленной демоницей. Мне жаль… От всего сердца жаль…

Он склонил голову в знак сочувствия:

— Но разве я не предупреждал вас? Впрочем, что тут скажешь. Вы уже вкусили последствий. После того как обстановка обострилась и Филипп укрыл Мариэльд от взора Гаара, мне пришлось сделать вид, что я готов предать. А я никогда не предавал клан! — Горрон страдальчески улыбнулся, точно мученик. — Я вымолил у Гаара клятву для нашего спасения. Тебя, Филипп, не тронули, хотя собирались… Что было бы, не сделай я этого? Все мы прекрасно понимаем, что и тебя, и твою дочь, и весь клан убили бы. Ведь Гаар мстителен… При своей холодности от тоже живет страстями, как бы ни пытался демонстрировать обратное. Однако одержанная мной победа была не победой, а просто отсрочкой от погибели: клятву дали, точно бросили, без деталей и уточнений. Вопрос нескольких десятилетий, когда нас бы стерли с лица Сангомара. А кто убережет от мстительного джинна? — продолжал герцог. — Правильно, только другой джинн! Понимая, что у них нет предводителя, что не все относятся к нам с предубеждением, я переговорил с несколькими из них. Конкретно с Ямесом и Фойресом, которые, похоже, приходятся друг другу братьями или… двумя половинами одного целого. Они поведали, как произошло Слияние, как их Мать рассеялась повсюду. Этот мир не единожды переживал Слияния! Они готовятся к следующему витку! Ямесу не хватает сторонников, которых не сведет в могилу болезнь или старость, — пришлось примкнуть к нему в обмен на покровительство и защиту всего нашего клана.

— Зачем ему покровительствовать нам, если это настроит Гаара против него? — только и спросил граф, который доселе хранил хмурое молчание, давая герцогу возможность объясниться.

— Потому что они видят в нас сторонников при следующем Слиянии, а вот Гаар — нет, — пояснил герцог. — Я скрывал эти договоренности. Они бы не нашли поддержки в клане. Летэ слишком стар. Пайтрис слишком безразлична. Теорат слишком мелочен. Марко слишком неуступчив. Амелотта слишком обижена. Барден слишком недоверчив. А твои чувства к джиннам я понимаю и принимаю.

Филипп покачал головой:

— Мои чувства не имеют никакого значения. Раз вам удалось уберечь наш клан, то это стоило того. Надо полагать, что вас как нового главу избрали на всеобщем собрании?

— Какое собрание? О чем ты? — Горрон не смог сдержать улыбки. — Летэ мертв. Пайтрис мертва. Никому нет дела до клана! В тот же день, когда мы перебили и захватили в плен южан, Барден предложил мне заняться кланом. Причем даже не предложил. Скорее, пригрозил… Он помогает, но, скажем так, в пределах своего грозного характера, и норовит уехать. В твоем Солраге, а также в землях Теората Черного и Амелотты де Моренн уже мои наместники. Так, о ком я еще не упомянул? Марко пока здесь, и он не против моей кандидатуры. Ольстер во всем согласен с Барденом, но порывается передать дар кому попало, лишь бы передать его. Остальные… Ну, остальные ничего не возразили. Считай, единогласным молчанием одобрили… — И он развел руками.

— А клятвы на крови вы уже принесли? — граф забеспокоился, что все пропустил.

— Нет, Филипп! Клятвы не спасают от предательств! Такие, как Теорат, всегда найдут способ, сколько правил ни выдумывай. Если я направлю клан по старой дороге, то она опять приведет нас к обрыву, так что жить как прежде не получится.

Нельзя сказать, что Филиппа это обрадовало. Он не представлял, как теперь быть вне клановых законов, как договариваться со смертными людьми, которые доселе казались ему птенцами, выпадающими из гнезда и разбивающимися, так и не научившись летать. Разве можно жить, полагаясь на отношения с ними, а не на вампирский свод правил? Разве можно отказаться от тысячелетних обрядов и клятв на крови? Однако пусть сердцем он был не согласен, но ясным умом понимал, что Горрон де Донталь поступает правильно.

Выслушав, как Горрон прибрал к рукам золото пленников, часть которого не успел вывезти Теорат, получил выкупы и не только расплатился по клановым долгам, но и изрядно пополнил казну, старый Филипп поблагодарил его. Он поднялся из-за стола. На его лице читалась беспокойная усталость. И дело даже не в том, что он не до конца оправился после сожжения драконом, а в том, что утомился скорее душой, так что покинул пещеры Филипп в первую очередь, чтобы побыть наедине с собой и подумать над переменами в клане и мире.

* * *

Уильям и Горрон дождались, когда слуга проводит Филиппа из зала и пройдет немного времени. В глазах молчаливого Уильяма явно читалось желание поговорить, поэтому, будучи вампиром деликатным, герцог сидел и глядел на стены вокруг себя, чтобы убедиться, что их точно не услышат. Позже он поднял глаза на гостя, который развязно облокотился о стол рядом, и спросил:

— Что такое, Уильям? Вы хотите поговорить о чем-то?

— Знаете, — сказал Уильям, — все в вашем рассказе красиво, господин Донталь. Такого, как вы, благородного правителя, искреннего и доброго друга, не найти во всем мире. Я согласен с тем, что поступил глупо, не приняв вашу руку помощи во дворце Элегиара. Я — кузнец своих несчастий. Но ведь даже прими ее, я бы все равно погиб от вашей же руки.

— О чем вы? Не понимаю, — ответил герцог. — Почему вы должны были погибнуть от моей руки?

— Понимаете… Все вы понимаете… По вашим словам, вы стали сторонником Ямеса и Фойреса совсем недавно, но у меня складывается впечатление, что это длилось еще с давних времен… Как так получилось, что именно в вашем герцогстве Донт был один из входов в усыпальницу джиннов, где меня переродили обрядом? Веками вы не покидали этих земель. Правили ими. А в определенный момент отодвинулись от трона, отчего ваше личное королевство сразу попало к Ямесу. Помимо этого, вашими же усилиями Филипп вышел на тропу вражды с Мариэльд де Лилле Адан и получал от вас сведения, как поступать дальше. Сами же вы оставались в стороне, с чистыми руками, пока Филипп выполнял за вас всю грязную работу. К тому же Ямес не только не убил его, но и подсказал насчет сущности Мариэльд. Вы действовали с Ямесом, а точнее Фойресом, сообща, не так ли?

Уильям увидел, как герцог попытался воспротивиться, но не позволил ему:

— Подождите. Это еще не все. Все эти годы вы носите на безымянном пальце кольцо — символ родства с семейством Тастемара. Но ведь это непростое кольцо. Во время отравления на пиру вы скинули его. Оно разбилось. Теорат оказался неглуп и показал его магам. Те подтвердили, что его зачаровали. А если мы проверим ваше новое кольцо, — он бросил взор на похожее кольцо на пальце герцога, — не окажется ли оно таким же, а? Не прячьте руку, я стал чувствовать магию куда тоньше, поменявшись. С этим кольцом вы позвали на помощь, — Уилл склонился поближе к Горрону, нависая над ним. — Джиннов никто не застал, но это не значит, что их не было в замке. Однако вернемся к предательству Теората. Вы воспользовались им, причем так умело, что клан теперь полностью в руках Ямеса и Фойреса. К тому же не скрепляли родства кровью, чтобы принимать и исключать членов клана по своему усмотрению. Как удобно будет передавать преданным сторонникам Ямеса и Фойреса бессмертие, чтобы они исполняли чужую волю веками! Единственное, чего я не понимаю, зачем вы убрали Мариэльд де Лилле Адан и, судя по всему, Гаара? Чтобы поделить власть между собой? Или они помешали вам?

— Иногда совпадения просто совпадения, — Горрон улыбнулся.

— А иногда это результат умелых интриг, особенно когда интриганам тысячи лет и они знают в этом толк…

Горрон покачал головой:

— Уильям… Уильям… Все это следствие вашего пребывания во дворце… После такого интриги придумываются даже там, где их нет, а искренность принимается за актерскую игру. Я всегда был милостив с вами, вы важны Филиппу! Я был одним из ваших друзей. И ладно, если бы вы принесли доказательства. Так вы оговариваете меня одними лишь догадками, без подтверждения… Тем более я показывал свою память и нашему Филиппу, и Летэ, и они получше вас разобрались во всем.

— Обряд памяти не работает в отношении вас. Вы сами как-то упомянули об этом.

— Поясните-ка.

Улыбка герцога стала натянутой, как нить, грозящая порваться.

— После суда надо мной вы предлагали мне вкусить вашей памяти ради прощения Филиппа. Вы понимали, я откажусь. Просто вы любите надевать маску спасителя. Но тогда вы ненароком подсказали мне, что из памяти можно вылавливать только нужные воспоминания. Было такое? А ведь если освоить это умение, особенно когда в распоряжении сотни лет, то можно даже при Гейонеше показывать лишь то, что пожелаешь. Поэтому, когда я прибыл в замок с предателями, первым делом попробовал вашей крови. И, даже будучи мнемоником, я ничего не увидел, а то, что увидел, было столь наигранно, столь демонстративно, будто выступление самолюбивого лицедея на сцене. Даже для Мариэльд и Гаара вы исполняли свою роль, скрывая союз с Ямесом и Фойресом. Причем исполняли прекрасно, так что Гаар ни о чем не догадался.

— Вы рассказываете какие-то сказки, которые ничем нельзя подтвердить, — пожал плечами герцог.

— А сказку про таких, как я, тоже нельзя подтвердить⁈ — вспылил Уильям, подался резко вперед и ударил кулаком по столу. Глаза его запылали огнем и злобой.

Впрочем, сколь быстро он разгорелся, так быстро и остыл. Вспышки чувств стали при его нынешнем состоянии обычным делом, и он старался их контролировать, хотя они порой и прорывались, будто лава из вулкана. Его очертания всколыхнулись на миг, не дольше, обнажив нечто угольно-черное.

— Ты знал, что со мной сделали! — резко произнес Уилл. — Потому и пригласил нас в подземелье, где я не смогу обратиться! Ведь насколько я в своем уме, неизвестно, да⁈ Должно быть, ты надеялся, что я никогда больше не встречусь с Филиппом, а то и вовсе забуду о нем, как несчастный Генри почти забыл о своем прошлом!

— Почему же ты не рассказал Филиппу о своих догадках? — спросил герцог, чья учтивость также пропала.

Его собеседник отошел от стола и хмуро взглянул из-под бровей.

— Сделай я это, Филипп будет окончательно сокрушен тем, что ближайший его родственник, его любимый брат, которому он доверял даже тогда, когда верить никому нельзя, был предателем с самого начала, что этот же брат загадал желание джиннам и теперь прислуживает им. Ему придется противиться Ямесу и тебе, хотя меньше всего он хотел бы этого! У него не получится отказаться от участия в последней, самой кровопролитной войне против тебя и джиннов. Север расколется на части. Дальний Север пойдет за легендарным Тастемара, Белым Вороном, благодаря которому, собственно, ты и держал эти земли в узде. В последней войне примут участие старейшины, у которых еще есть честь: Барден Тихий, Ольстер Орхейс, Марко, Винефред, Сигберт и другие. И без шансов они падут в ней.

— Какая у тебя развитая фантазия, Уильям, — ответил Горрон, и губы его растянулись в уже куда более расслабленной улыбке. — Я никогда не загадывал желания джиннам. Но я согласен с тем, что не стоит тебе делиться с Филиппом такими невероятными и ничем подтвержденными догадками. — Он добавил участливо: — Брат устал и измучен… Больше всего я хочу, чтобы остаток жизни он провел в покое и конца этого мира не застал.

— Я сказал тебе это не ради твоего одобрения, — ответил Уильям твердым голосом. — А затем, чтобы ты знал. После смерти Филиппа, даже позабыв все, лица родных и друзей, твоего лица, Горрон, я никогда не забуду. Никогда! И последним, кого ты увидишь в своей слишком долгой жизни, буду я.

Высказавшись, Уилл взял светильник и оставил герцога в темноте. Он не боялся поворачиваться к нему спиной — его не посмеют тронуть.

— Так вы останетесь на пир, который я хочу устроить вечером? — вдогонку крикнул тот, чем подтвердил теорию о неприкосновенности.

— А как же король-джинн? — кинул через плечо Уилл.

— Он прибудет лишь послезавтра, поэтому вы избежите неудобных встреч с ним. Сначала я окажу почести вам как нашему спасителю и моему брату, которого почитаю.

— Раз вы пригласили, господин Донталь… — Уильям обернулся в последний раз, растянул губы в гадкой улыбке.

В ответ Горрон тоже улыбнулся, обаятельно, как привык, хотя краешек губ его и подернулся. Уже когда в пещерах воцарилась тишина, он некоторое время сидел за монолитным столом один, часто постукивая пальцами по камню. На лице его читалось явное беспокойство за себя. Уильяму он сделать ничего не мог как порождению Фойреса. Так что решил, что позже обязательно что-нибудь придумает. Отряхнув шаровары, он поднялся следом и опять стал по очереди примерять свои золоченые маски, каких у него скопились множество за добрые полторы тысячи лет.

* * *

В этот раз в том же зале, где недавно текла реками кровь, было поразительно шумно и ярко. Свет разливался повсюду: на столах бронзовыми канделябрами, в виде железных корзин с углями, в ажурных светильниках и даже в глазах герцога, сидящего во главе стола. О былой мрачности напоминали разве что черные с красной окантовкой гобелены под потолком, откуда их пока не сняли, хотя и они, если бы могли, наверное, выбелились.

Поверх столов разлетался веселый естественный смех. С грохотом отодвигались кресла и лавки. Постоянно падали ножи, которые затем поднимали и в спешке вытирали, чтобы попробовать очередное блюдо. А блюд было много. То жаренный с брусникой поросенок, то множество дичи, выложенной на золоченых подносах в виде горы и политой чесночными, виноградными и рыбными соусами. Для сладкоежек подготовили груши и яблоки в меду. Пили все в основном вина. То и дело звенели женские голоса, в которых чувствовалось желание увлечь и влюбить в себя. И для многих красавиц целью был Горрон де Донталь, благодетельный, одетый в украшенные золотой тесьмой пурпурные одежды.

Горрон оглядывал зал с острозубой улыбкой. Рядом с ним восседала и тоже складывала в улыбку свои чувственные губы прекрасная, цветущая, как вечная роза, Асска фон де Форанцисс. Кем она была для нового хозяина замка? Любовницей? Несомненно. Женой? Вряд ли бы ей позволили таковой стать даже при ее требованиях. Помощницей? Вполне может быть. В любом случае она удивительно ловко приспособилась к изменениям и, похоже, по погибшей родне сильно не горевала. Она всегда была такой: пустой внутри и оттого принимающей любое содержание окружающей ее жизни за родное.

За столом Горрона сидели несколько старейшин. В отличие от Асски и герцога, они чувствовали себя так, словно им эти перемены не по душе, если она еще осталась у них. Барден Тихий своей волосатой лапой сжимал кубок и зыркал на кровь в нем. Потом он зыркал на сидящих по бокам от него Уилла и Филиппа, пока неподалеку не поставили еще один подсвечник.

— На кой черт, — вдруг грохнул кубком ярл, — тут столько света, Горрон⁈ Даже больше, чем на том чертовом пиру! Чтобы все лучше видели твою самодовольную морду?

— Ладно тебе… — посмеялся герцог.

— Чего «ладно»? Темнее сделай! Вот уедем, там и будешь сиять своей физиономией! Понял⁈ Потом распустишь свой павлиний хвост!

Вытянув лицо, Горрон все же подозвал слуг. Несколько свечей на столе потушили. И все равно в зале осталось слишком много света. Да уж, доселе в этом замке подобного не случалось. Но с недавних пор он, зовущийся теперь просто Йефасским, распахнул свои двери и похвалялся шикарными пирами, подобающими королевским особам. Времена меняются, и перемены настигают даже такие ледяные, темные, пахнущие сыростью склепы, как этот, пусть самим мертвецам это не по нраву, а свет с шумом раздражают их. Как никогда ранее, замок напоминал обычный человеческий, хотя кубки некоторых гостей были наполнены вовсе не вином. Вампиры уже прочно обосновались на Срединном Севере, не скрывая своей сущности и позволяя себе открытые улыбки.

Ярл Барден, в своем котарди, сквозь которое рвалось брюхо, успокоился, когда к нему прислушались, и теперь сидел и разглядывал Уильяма. Тот посмотрел в ответ, потом вернулся к трапезе. Перед ним на столе стояла целая цапля, запеченная с яблоками, и он руками рвал ее на куски и отправлял в рот, запивая кровью и вином. Порой ярл опускал глаза и к ней. Брови его сводились в одну линию, и он будто размышлял: что же такое произошло в этом мире, что в замке даже бывшие вампиры теперь едят по-человечески?

Время от времени он зыркал и на слишком молчаливого Филиппа, у которого новая кожа отливала розовинкой в свете огней.

— Так кто тебя так обжег? — буркнул ярл.

— Пустынные жители на костре, — ответил Филипп.

— Недурно, мать его, тебя подпалили! — согласился Барден. — Я всегда говорил, что на Юг не надо нам соваться! Своих проблем хватает. Те же чертовы оборотни… Все жду, когда вылезут.

— А что с ними? — спросил вампир Марко, на котором висели, как на ветке, новая рубаха и шаровары, выданные ему в замке. — Пока не спустились с гор?

— Ни у меня, ни у Филиппа так и не показались. Черт разберет, куда они делись.

Он шумно выдохнул и махнул ручищей. Доконало его ожидание. Чуть погодя ярл все-таки опять добрался до Уильяма, невозмутимо жующего рядом с ним.

— Давай хотя бы ты расскажи, почему Филипп выглядит так, будто из него пытались в сыродутной печи крицу выплавить, а? Уж слишком сильно обгорел, причем со всех сторон. Вижу же, недоговаривает. А я терпеть не могу этого!

— Что вы хотите знать? С головы или пят засовывали Филиппа в костер? Был ли вертел? Или как долго продержали в огне? — поднял брови Уилл, отодвигая пустое блюдо. Его руки потянулись к следующему.

— Хамишь, малец, — рыкнул Барден.

— Малец у вас в штанах, — ответил Уилл. — Допытываетесь до правды за столом, но не рискуете пойти и узнать, куда делись оборотни. Только распинаетесь перед всеми о них.

Барден умолк. Прекратили беседу и соседи. Тишина затянулась. Потом, хохотнув в свою рыже-седую бороду, Барден хлопнул в порыве чувств Уилла по спине так, что того едва не переломило пополам.

— А я говорил, храбрости у тебя не отнять! — воскликнул Барден. — Оборотни… Сучьи отродья! Да я бы пошел, Уильям, и узнал, где они. Но сдохнуть от их когтей не хочется. — И он поглядел на Филиппа. — Да не томи. Ведь что-то случилось между захватом вас сраными южанами и схождением с трапа в Глеофии? И не южане тебя подпалили!

Его друг лишь качнул головой:

— От кого скрываешь? От меня, твоего старого друга⁈

Филипп и Уильям лишь переглянулись, но не ответили, решив сокрыть их общую тайну.

— Будем делать вид, что ничего не замечаем, что мы дубоумы, — с обидой пробурчал Барден и выпил крови. — А Теорат — подлец. Ты же слышал, что он до сих пор не пойман?

— Он что, не погиб в пустынях? — нахмурился старый граф.

— Как только ты пропал, Горрон отправил соглядатаев туда, куда должен был открыть портал маг. Они искали тебя. Не нашли. Зато нашли Теората в одном из южных городов, где он дожидался, пока у Шауни, которого он приволок, вырастет голова.

— Почему его упустили?

— Мне откуда знать? Уж мы бы с ним поговорили. Я б ему голову сам оторвал вот этими руками! — Барден поднял руки, которыми деревья бы ворочать. — Продавать своих соратников, как скотину, за монету на рынке… Надо его отыскать! Как и этого Арушита с дерьмовым цветом кожи!

— Не надо… — подал голос герцог.

— Надо! — пробасил ярл. — Если бы не наш рыбак, сдохли бы мы уже все. Я такого прощать не собираюсь!

— Надо сосредоточиться на том, Барден, чтобы выстроить новые союзы, которые и будут оберегать нас, а не бегать и карать старые. Теорат остался без сторонников. Без репутации. Без чести. И без золота, потому что, насколько я выяснил, южный король прибрал его к своим рукам и часть вернул Фаршитху, который и без нас обязательно найдет Теората, чтобы расплатиться с ним уже иначе. Арушита пусть никто и не видел с тех пор, но без Теората он ничего не сделает.

— Вот сам и займись этим, а не языком трепли! — обозлился Барден. — Ни черта не понятно в этой сраной жизни, что делать теперь. Раньше понятнее было. Те — враги, эти — друзья. Знай, гни свою линию! Мы так тысячелетия жили! А теперь вон как перемешалось, что свои же предают, а чужие — спасают! К чему это все? — Потом он посмотрел с уважением на Уильяма и опять с пренебрежением на Горрона.

— К переменам в мире, — ответил герцог.

Ярл Барден лишь исподлобья взглянул на него. Он всегда недолюбливал Горрона, и его воцарение ему не нравилось, пусть он и понимал, что герцог, пожалуй, единственный, кто не позволит клану развалиться до конца, отчего сам и предложил ему заняться этим. Однако, не желая видеть это улыбчиво-слащавое лицо, точно намазанное медом, над которым вот-вот закружат мухи, он обратил взор к бывшему рыбаку:

— А ты, Уильям… Чем займешься?

— Меня любезно к себе пригласил Филипп. Поживу у него, помогу с управлением землями.

— Насколько долго?

Уильям пожал плечами.

— И тут недоговариваешь. Почему выглядишь старше и ничем не пахнешь? Вообще ничем!

— Сам что будешь делать? — Филипп вмешался и перевел разговор на другую тему.

— Сговорились? Ну ладно. Пойду залюблюсь с южанами! Ведь так хочется! — И ярл недовольно зыркнул на притихших околоюжных господ. — Да глаза б мои их не видели! Вернусь к себе в горы со своими топорщиками. Порядки там наведу. Да и что мне еще здесь делать, когда Горрон всем заправляет? Мне главное, чтобы в мои горы не лезли, понимаешь? Оборотней хватает! Но их пока нет! Да и не позволю волосатому демонью бродить по моим поселениям! — Он грохнул кулаком по столу, осклабился клыками.

К ним присоединился рыжеволосый Ольстер Орхейс, ближайший родич ярла. Он подсел к пирующим за стол, но к кубку перед ним не притронулся. Поглядел только подозрительно на кровь, всколыхнул ее постукиванием пальца, нахмурился, как бы раздумывая, есть ли там яд.

— Пейте без опаски, — подсказал Уилл. — Яда нет.

— Ты проверил? — поинтересовался Ольстер.

— Нет, я больше не могу. Просто из этого кувшина наливали вашему ярлу. Яд бы уже подействовал, — сказал Уильям, в которого въелась привычка отслеживать, кто и откуда пил.

Ольстер хмыкнул в бороду:

— Благодарю. И за это, и за то, что спас нас. Я, конечно, собирался со всем покончить, но не таким позорным образом. Оно, знаешь ли, помереть хочется, но с достойным преемником. Ну и чтобы физиономия в момент передачи была подобающе благородной, кхм. Я тут чего подумал-то… — Он поскреб подбородок. — Пока ты тут, Уильям, надо показать доверенным вампирам эту… Как ее там… Веномансию.

— Вот еще, — мотнул головой Барден, неприязненно относившийся ко всему неизведанному. — Забудь об этой чепухе! Со мной на Север поедешь, там такого дерьма нет!

— Этому учиться не день и не год, а больше десятка лет, — улыбнулся Уильям. — Это Арушит самонадеянно считал, что чуть понюхал отравы из моих рук и стал мастером. Но если вам нужна лишь защита от таких ядов, как зиалмон и ксимен, чтобы пить кровь без страха, так я помогу. Вопрос месяца-двух. Правда, всегда нужно помнить: в любой момент могут обнаружить другой яд, к которому невосприимчивости уже не будет.

— То есть невосприимчивость только к определенным ядам? — Ольстер в этом совершенно не разбирался.

Ему кивнули.

— И правда дерьмо! — Ольстер махнул рукой. — Зачем мне тогда эта веномансия?

— Лучше отправляйтесь с ярлом на Дальний Север, — посоветовал Уилл, — куда, я вам гарантирую, веномансеры не доберутся еще долго. Наука, точно теплолюбивый цветок, не терпит необитаемых холодных мест, ее следует сдабривать золотом и подставлять под свет королевского покровительства.

— Дело говорит Уильям. Со мной поедешь! Не вышло со столькими преемниками, забудь о передаче дара! — рыкнул одобрительно седобородый ярл.

— Да что ж такое… — только и развел руками Ольстер.

Примирившись с тем, что жизнь не отпускает его из своих слабых, но многовековых объятий, он напился крови до опьянения и принялся танцевать. Вся башня содрогалась от грохота его ног и раскатистого смеха. Старый Филипп смотрел на него с пониманием того, что долго еще походит по этому свету развеселый Ольстер Орхейс, несмотря на все свои усилия получить обратное.

— Ты назвал ксимен и зиалмон, но не упомянул некую белую розу, хотя Гаар при обмене принес отравленные ею тела, — спросил вдруг Филипп, вспомнив. — А что такое белая роза?

— О белой розе не знает никто, кроме меня и Гаара, — объяснил Уильям. — Ее первооткрывателем был Вицеллий, мой учитель, чьи воспоминания присвоил Гаар, но, судя по всему, состав никому не передал. А я разгадал его, но унесу с собой в забвение. И знаете что? Нужно быть прежде всего не веномансером, а философом, чтобы разгадать состав, ведь ответ кроется в причине двойственности нашего мира, населенного демонами и людьми. Думается мне, рано или поздно какой-нибудь философ в ходе размышления задаст себе всего лишь один правильный вопрос о нашем мире. А там последует еще один вопрос. И еще один. Тогда его идеи разовьются, веномансеры применят их в своей сфере — и белая роза раскроет свой бутон. Но пока этого не произойдет, потому что от последних требуют лишь запоминать составы и вынюхивать яд. Поэтому Вицеллий и высмеивал их всех, лишенных широты мысли… — Чуть погодя Уильям добавил уже скорее себе: — Как жаль, что я не успел пообщаться с Вицеллием достаточно. Слишком поздно обнаружил, что он был одним из умнейших вампиров своего времени, а я его слушал только по поводу ремесла. И не больше.

Филиппа объяснение вполне устроило, да и не тянуло его к философии и веномансии, так что вскоре он говорил уже с Барденом о защите пограничных поселений от набегов филонеллонцев.

Уильям обозревал шумный зал. Вампиры и люди пировали бок о бок. Действительно, раздумывал он, они ладят, несмотря на то что их целью должна быть вражда. Ведь даже белая роза, опаснейший яд, состоит, как оказалось, из одного-единственного ингредиента — выкидыша от союза демона и человека. Не дано порождениям двух миров, Хорра и Сангомара, иметь потомство, если только речь не идет о некоторых видах демонов, склонных к оборотничеству, вроде мимиков и кельпи. Однако порой это происходит. В таком случае дитя погибает еще в утробе, будто природа пытается поскорее исправить свою оплошность. После соответствующей обработки его плоть, которую продают на черных рынках, становится ядовита оттого, что отторгаема всеми. Потому такой яд одинаково убивает и людей, и демонов.

— Выпьем-ка за нашего Уильяма! — по залу прокатился голос Ольстера. — Вот он, сидит за столом. И только благодаря ему мы тоже до сих пор можем пировать и любоваться закатами и рассветами!

Он опрокинул в себя кровь из кубка, жадно проглотил. К нему присоединились прочие в зале. Вот все кубки — золотые и серебряные — были подняты к потолку, и часть рубиновых напитков расплескалась на столы. Один лишь Горрон вскинул свой слегка — так, чтобы не отставать от празднества, но не более.

Пригубив крови, Уильям одобрил тост кивком головы. Еще долго он участвовал в пиршестве, словно и не угрожал ранее хозяину этого замка. В свою очередь, тот тоже делал вид, что все замечательно. Они оба, и Уильям, и Горрон, были умелыми интриганами, мастерами улыбок, комплиментов и бесед ни о чем, так что за весь пир никто не догадался, что спустя много лет они встретятся, чтобы один в ярости убил другого, проглотив живьем и отомстив за всех тех бессмертных, кто плясал на этом пире, в том числе за Бардена с Ольстером. В остальном пир был роскошный. Не уступал королевскому. Его участники обсуждали, как император Кристиан захватил весь Север, не трогая бессмертных вампиров. Остался лишь прибрежный Альбаос, куда уже идут войска. А еще поджоги городов вдоль гор прекратились. Уильям и Филипп не стали рассказывать, что в этих поджогах виноват, скорее всего, дракон. До сих пор история с Шуджиром была до того неясной и мутной, что никто не знал, что за существо напало на город, почему его убили фениксы и как оно вообще выглядело, ведь остались от него лишь белеющие под солнцем кости и чешуйчатые пластины. Да и те растащили как трофеи. Да и вообще, в легендах Юга драконов не было и в помине. Лишь северяне еще помнили о них и передавали знания детям в виде сказок и небылиц.

А еще этот пир станет для Уильяма последним, и дело даже не в том, что он пообещал Горрону воздать за все, а в том, что он начинал забывать. Что забывать? В том и дело, что он не знал. Когда они переплыли залив, он неожиданно для себя обнаружил, что не сразу припомнил имя собственной матери, а позже и некоторые другие имена поселян. Его тогда взяла оторопь, и он догадался: с ним происходит то же, что некогда, похоже, с Генри.

До самого утра Уильям успел переговорить и с пьяным Ольстером, который жаловался, что его пятого преемника убили, причем жаловался так обыденно, точно уже решил, что поживет все-таки еще — уж до того любопытны перемены в мире. Говорил и с ярлом Барденом, который рычал, как медведь в берлоге, но преемника Гиффарда принял и за спасение был искренне благодарен. Уильям приглядывался, как лицо Филиппа смягчилось после тягот, выпавших на их долю во время путешествия. Филипп фон де Тастемара пил понемногу и рассказывал соседям по столу о диком нраве южан и о верблюдах, о том, какие крошечные ноги у южан. Время от времени он погружался в раздумья: видимо, переживал за то, как теперь им быть. Все в этом вечере было беззаботным, однако умелый глаз различал разницу между говорливыми молодыми старейшинами и древними. Они были точно два мира, единые лишь благодаря длинному дубовому столу. Эти два мира сейчас одновременно и соприкасались, и точно нарочно разделялись. Молодые боялись смотреть на старых, а если и делали это, то встречали лишь отчужденные лица. На них самих взирали безразлично, как на пыль, что скоро рассыплется, — таково было отношение старейших, выживших после предательства. «Эти старики уже до того устали от всего, что им ничего не хочется, — думал Уильям. — Плевать они хотели на новых старейшин и на новый мир. Его уже для них не существует, как не существует подрастающих чужих детей для стариков, вспоминающих свои детство и молодость друг с другом и живущих за счет этих воспоминаний. Что для них спасение? Лишь отсрочка от смерти, которая позволит им умереть достойно. Как говорил Ольстер, благородно. Думаю, я вернул им долг за то, что они проголосовали за мою жизнь на суде. Я вернул свой долг им всем. В конечном счете джинны все равно победили, но пусть старейшины как можно дольше считают, что это не так».

Уже ближе к рассвету, когда тьма неотвратимо таяла, Уильям почувствовал: его глаза смыкаются. На него навалилась неприятная слабость, к которой он так и не привык до конца. Попрощавшись, он покинул зал, и стоило этому случиться, как Ольстер и Барден накинулись с расспросами на захмелевшего Филиппа.

В покоях, которые отвели гостю и откуда открывался вид на засаженный заново парк, было студено. Отослав слуг, Уильям в сумраке рассвета зевал и неторопливо, засыпая на ходу, переодевался. Когда он стаскивал с себя верхнюю рубашку через голову и поднял руки, рукав нижней опустился — и стало заметно черное пятно на локте, резко контрастирующее с белой кожей. Уилл замер, потом быстро разделся до конца и вгляделся. На руке пробивались сквозь кожу чешуйчатые пластины: гладкие и черные.

«Значит, одной памятью дело не ограничится. Не было ли так и с Генри?» — мелькнула у Уильяма мысль. Уронив голову, он опустился на постель и поддался думам. Что, если у Генри пустое демоническое сознание взяло верх не сразу? Где он пропадал все эти годы? Не искал ли исцеления? Затем Уилл поднес руки к лицу, прищурившись, но они пока казались нормальными. После схода с трапа в порту, когда ему стало дурно и они с Филиппом нашли уединенное место, все и началось. Тогда он в первый раз пережил обращение, долго не мог сбросить личину, как змея старую шкуру, и они потеряли почти неделю, пока он пытался вернуться к человеческому облику. После этого Уилл и начал все постепенно забывать. В полутьме он разглядывал всего себя, наплевав на сон. Пока ничего. Только на локтях прорвалась чешуя. Может, на этом все и закончится? Но что-то ему подсказывало, что нет. Слишком хорошо он теперь ощущал дрожание магии, отчего сразу понял: кольцо-то у Горрона де Донталя зачарованное. Так Уильям и простоял некоторое время, поглядывая то на резко зачесавшиеся руки, то за окно, пока мысли о том, как все повернулось, не обожгли его злобой, потом затухли, точно уголь, едва вспыхивая. После того как мысли уступили место холодящей пустоте, он прилег в ледяную постель, укрылся и уснул.

Глава 8 Прощание

Спустя два года, осень,

Брасо-Дэнто

Переодевшись, Уильям сразу спустился в кабинет. Сидящий за столом Филипп был всецело занят корреспонденцией, так что, отодвинув гардину, Уильям ждал и наблюдал, как прислуга хозяйничает во дворе: выносит ведра с грязной водой после мытья замка, выбивает пыльные ковры и чистит конюшни в преддверии зимы.

— Что со слугами? — спросил Уилл. — Копошатся, как муравьи в муравейнике.

— Я приказал вчера высечь двоих, — ответил граф, не поднимая головы. — Напомнил им, что они слуги, а не амбарные крысы, которые только на то и годны, что растаскивать хозяйские припасы. — Затем добавил с ворчанием: — Совсем обленился род людской…

Видимо, письмо, которое писал Филипп, предназначалось кому-то важному, потому что он сразу вернулся к бумаге. Уильям отодвинулся от окна, вгляделся и различил имя императора.

Так получилось, что, пока хозяин этих земель пропадал на Юге, присланный столицей наместник натворил дел. Мало того что он сделал проезд через Солраг беспошлинным для столичных купцов, а банкирам уменьшил налог, так еще и заменил всех слуг и чиновников. Прибыв в свой замок, Филипп вышвырнул наместника вон. Своих людей и вампиров он вернул, беспошлинный проезд и льготы для столицы отменил. Этим он показал: старый хозяин не уступит королевской длани. Позже ему пришлось справляться уже с последствиями собственной слабости, когда перед Сирриаром он отпустил бразды правления и все медленно разваливалось, как дом без хозяйской руки. Надо понимать, что ни наместнику, ни столичным торговцам такая бурная деятельность не понравилась. Они уже вкусили сладость ситуации, поэтому на протяжении двух лет граф вел ожесточенную переписку то с императором, требующим вернуть все в отношении налогов, то с Горроном, который просил не препираться.

Письма, однако, Уильям прочитать не успел — бумагу скрутили. Старый Филипп уже плавил сургуч, чтобы проставить свою гербовую печать и отправить послание прямиком к императору, причем как можно быстрее, чтобы тот прочел жесткий ответ.

— Это же письмо императору Кристиану? — спросил Уилл.

— Ему самому, подлецу, — подтвердил граф.

Уильям глубоко вдохнул.

— Послушай меня, Филипп. Графство Солраг больше не аванпост Дальнего Севера, а лишь одна из центральных провинций Глеофской империи. К тому же император с тебя много не спрашивает и почти не трогает, придерживаясь договоренностей. И все равно ты содержишь постоянные войска, из замка делаешь казармы, а сам препираешься с императором по всяким пустякам.

— Противнику нельзя доверять, — покачал головой Филипп. — Сегодня он не трогает, а завтра, усыпив бдительность, нападает.

— Но ты же понимаешь, что джинны получили свое. На кой черт им нападать? — Уильям глядел, как граф плавит сургуч. В кабинете разлился резкий запах. — Прекращай жить в ожидании войны. Пора привыкнуть, что на дворе мир.

— Еще раз говорю: мира не бывает. Есть лишь передышка от войны, не более.

— А я говорю тебе, — не унимался Уильям, — что долгое время прожил в большом дворце! Следовательно, и опыта в интригах у меня поболее. Я участвовал в собраниях консулата, определял дальнейшую жизнь вампиров в Элейгии, проводил все значимые обряды и даже был вхож в покои самой королевы.

— То, что ты воин другого клинка, я уже понял.

Но Уилл не отвлекся на ироничную поддевку.

— Ты привык все обрубать на корню, — убеждал он. — Раньше это работало. Но теперь твои земли — часть империи. Никуда не денешься. Под императора не прогибайся, но прекращай конфликтовать с ним по каждому поводу.

— Опыта поболее, значит? — Филипп поднял глаза, перестав плавить сургуч над свечкой.

— Безусловно, — кивнул якобы серьезно Уилл и поддался улыбке. — Надеюсь, ты не оскорбил Ямеса? Вдруг назвал его тупоголовым ослом? По лицу же вижу, что высказался сполна! Дай почитать, что написал, а то, может, выгляну завтра из окна, а в меня летит «Птица Фойреса» из требушета.

— Дошутишься у меня! — И граф пригрозил пальцем. — Я правил этими землями, когда твои деды еще не родились! И ты смеешь указывать, как мне поступать? Потомок Гиффарда… — бурчал он по-стариковски и поскорее вылил сургуч на бумагу, поставил печать перстнем, чтобы с текстом не ознакомились. Там действительно имелось достаточно брани. — Думаешь, Гиффард не поучал меня? Дескать, надо быть более деликатным. Надо бы ввести еще пару чинов. Камердинера, например. И платье я ношу не по моде, позолоты мало, кружев, видите ли, нет. Может, мне и лицо белить перед сражениями? Или каблуки надевать?

— Не сомневаюсь, что победа все равно будет за тобой, — хохотнул Уилл.

— Да, противники умрут. От хохота. — Стараясь из последних сил выглядеть серьезным, Филипп продолжил: — Походил он по дворцу, значит, наслушался всяких философов, плясунов и прихвостней и теперь поучает меня?

— Учу. Чего б не учить? — Уильям знатно развеселился.

— Ну-ну… Любят дворцовые усложнять жизнь не только себе, но и другим… — Филипп не выдержал и также издал короткий смешок. Но при взгляде на письмо лицо его опять сделалось требовательным, и он заявил: — Я джинну помыкать собой не позволю! Давай к делам! Я посылал тебя на тракт Далмона. Ты выяснил, кто убивал путников?

— Местные разбойники.

— Много их было?

— Семеро. Мы как на их след вышли, я в сумерках слетал за ними самостоятельно.

— Тебе уже проще перекидываться в дракона и обратно?

— Как сказать… Проще-то проще, но я начинаю чувствовать, где Дейдре, чего мне не надо… — Не желая развивать тему, Уильям продолжил: — С шайкой проблем больше не возникнет. По зареву пожара местные обнаружили их лагерь, а я засобирался с гвардией назад.

— Если это были разбойники, то куда же делись высшие оборотни? Я на них думал, кхм. Давно должны были спуститься с гор со своим вечно голодным племенем и начать все выжирать. Где же они?

— Скорее всего, об этом тоже позаботились джинны. Раз уж они получили свое, зачем им разорять собственные земли? Правильно? Как разобрались с безумным драконом посредством фениксов, так и на оборотней нашли управу. Так что живи спокойно, Филипп… Война закончилась… В твоих землях процветание и благой мир. Насколько долго, не знаю, потому что насчет вечного мира ты прав: его не бывает.

И действительно, спустя два года, кажется, все в Солраге вернулось к процветанию, за исключением того, что графство теперь входило в империю Глеоф, а не в королевство Крелиос. Все так же проезжали по трактам купцы, поля колосились от золотой пшеницы, реки разливались по весне и даже мост через Мертвую Рулкию порой смывало.

В итоге жизнь все равно брала свое. В центре империи лишенные войн жители Солрага вспомнили, что ими правит знаменитый Белый Ворон, а не некий засевший в замке безучастный ко всему лорд. В тавернах запели песни и баллады о его подвигах и битвах. Стоит заметить, к этому отчасти приложил руку Уильям, щедро одаряя менестрелей, чтобы те надрывали глотки дни и ночи напролет. Ему так хотелось. Как сын заботится о старом отце, Уильям заботился о Филиппе — дарил беззаботную старость и избавлял от ощущения грядущего конца. Слишком хорошо он видел, какой след произошедшее оставило на графе. Прежней энергичности и настойчивости больше не было, и Филипп стал тише, мягче и будто бы смиреннее. Вечерами он делился воспоминаниями о своей давно умершей семье: о жене, сыне и внуках. Вспоминал с любовью и Йеву. Имени Леонарда он, однако, не называл, по понятным причинам, и Уильям разделял это нежелание.

Часть обязанностей по разъезду по Солрагу Филлип переложил на Уильяма, а сам чаще или отдыхал в покоях, или в полутемном кабинете, оставив за собой право переговоров с императором и посылая ему гневные письма по старой привычке отстаивать свое.

А еще, помимо вышеперечисленного, Уильям понял одну вещь за долгие годы. Можно сколько угодно жить в предчувствии беды или смерти — величайшей и последней беды, — но, когда она наступит, это все равно будет неожиданностью. Пусть и графство, и сам граф доживут свой срок, не зная про предательства того, кто был их покровителем, — Горрона де Донталя. Пусть что и довлеет над этими землями, так только большой урожай, тяжесть ветвей в садах и скука оттого, что нечем занять себя.

Так Уильям и думал обо всем сразу и ни о чем одновременно, когда заметил, что Филипп принялся за второе письмо.

— Кому ты пишешь? Галлению? — удивился Уильям, разглядев обращение вверху бумаги. Речь шла о преемнике, выбранном ранее герцогом.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Филипп. — Я мельком увиделся с ним на том пире перед приездом императора. Он внушает уважение. Вампир толковый, словами не раскидывается попусту. Он сейчас в Глеофии, куда его определил Горрон, но двор ему надоел.

— И давно ты ведешь переписку с ним? — спросил Уильям. Видимо, старик скрывал это до поры до времени.

— С Граговки. Приглашу его сюда.

— Даже так… — Уильям улыбнулся против воли.

— Его в Глеофии не приставляют к делу. Там достаточно военачальников, хотя и неумелых, зато цепко схватившихся за свое место и убирающих Галления подальше. Ему с ними в лизоблюдстве не тягаться. Пусть погостит у нас недолго, давно надо было пригласить его.

— Ну да, столько времени уже прошло с того пира, — задумчиво произнес Уилл. — Раз мы с тобой бунты усмирили, порядки навели в графстве. Да и жатва подошла к концу. Пожалуй, наведаюсь в Малые и Большие Варды, пока тракты проходимы.

Граф только и спросил:

— Сколько тебе дать людей?

— Никого не надо.

— Что значит «никого»? — Филипп недовольно посмотрел.

— Лошадь возьму. Этого достаточно.

— Возьми людей. Погулял уже один умелец без сопровождения. Знаем, чем все это закончилось!

Уилл отмахнулся.

— Не отмахивайся мне! Возьми людей! — голос графа стал требовательным, хотя под ним скрывалось беспокойство.

— Меньше всего мне там нужны закованные в металл вояки. Я туда еду не затем, чтобы на меня все смотрели… А кому захочется напасть, тот сам пожалеет об этой затее…

— Кинжал в бок — и ты мертв! И не успеешь обратиться! Делай как велено! Не с твоей внешностью сейчас разгуливать по городам!

Опять махнув рукой, Уилл отправился в город. К вечеру, когда он вернулся, их спор продолжился. Филипп был непреклонен, но и у его друга хватало упертости, поэтому они препирались так до самой ночи, пока не пришлось признать, что даже если гвардейцы и отправятся, то от них улетят. Все было бесполезно. Уильям пообещал, что быстро вернется обратно. Когда он уехал поутру, Филипп все-таки отправил следом за ним небольшой отряд, десятерых, чтобы они двигались неторопливо к Вардам и, если что, помогли в пути.

* * *

С тех пор как Уильям покинул Большие Варды в качестве Юлиана де Лилле Адана, миновало восемьдесят лет. К месту своего рождения он приближался с осознанием, что его не вспомнят. Впрочем, и сам он начинал помнить куда меньше. Сколько имен и лиц прошлого он потерял? Сколько позабыл отцовских нравоучений или теплых слов, сказанных матерью? Были ли у него друзья? Кто любил его в поселении? Воспоминания утекали из него не бурной грохочущей рекой, которую издалека распознают по шуму, а тихим и едва журчащим ручейком. Врытый у ворот камень Ямеса почти пропал. Его глаза с нахмуренными бровями медленно уходили под землю, и настанет день, когда от него не останется и следа. Этому камню много-много лет. Поговаривают, его приволокли сюда при строительстве храма, вырезали на нем божественный лик как защиту от демонов и долго молились ему, пока не переместили свой религиозный пыл на новый камень в самом поселении.

А где же сам храм? Его Уилл помнил слишком хорошо, хотя и был бы рад позабыть. Спустившись с лошади, он забродил по пустырю среди пожухлых трав. Пришлось постараться, чтобы обнаружить развалины стен. Точно так же их поглощала в себя земля, поэтому путник ходил туда-сюда и разбирался, где был зал для подношений и молитв, где пристройка, откуда он некогда забрал книги.

И только потом, восстановив детали страшного пожара, он вошел в ворота. Воздух был еще теплым. Затухающее за горой солнце, готовое вот-вот пропасть, грело остатками лета. По широкой улице Уильям попал на площадь. Сразу заметил, что дом, подаренный его брату, обветшал, а постоялого двора и вовсе нет. Вместо него подбоченились друг к другу два добротных дома. Другой постоялый двор, пониже, красовался яркой вывеской на противоположной стороне площади. Туда путник и повел лошадь под уздцы. Вглядываясь в лица играющей ребятни, он ловил себя на мысли, что пытается узнать их, точно и не прошло столько лет. На него же глядели со спокойным любопытством, как на простого путника, коих в такое время достаточно. Все вокруг было каким-то другим: здания, жители, их одежда, их говор, — и Уилл раздумывал, дело ли в том, что он многое позабыл, или так сильно все поменялось.

Из постоялого двора уже бежал навстречу слуга.

— Коня вашего принять, уважаемый? — приблизился он к прилично одетому путнику, поклонился.

— Прими, позаботься о нем как должно, дай хороший денник. Это солрагский конь, понимаешь? — спрашивал его Уилл. — Ему надо выказывать почтение не меньше, чем высокородному господину.

— Все понял! — кивнул слуга. — Конь и правда диво!

Позже, оставив вещи в комнате, Уильям уже интересовался у тавернщика, который давал распоряжения по блюдам для богатого гостя:

— Подскажи-ка, а куда делся прошлый постоялый двор?

— Какой такой прошлый? — вытянул лицо тавернщик. — Всю жизнь у нас один был… наш! — Он на всякий случай ткнул в потолок, показывая.

— На другой стороне площади был большой постоялый двор, который принадлежал купцу… Имени его уже и не вспомню… У купца было несколько сыновей и дочь Лина… — Ему даже в голову не пришло, что он мог некогда любить эту дочь купца. — Слышал о такой семье? — Он поглядел на тавернщика.

Тот лишь мотнул головой.

— Не припомню такого… А давно это было? — наморщив лоб, спросил тавернщик.

— Почти восемь десятков лет назад.

— Ого! Ничего себе, — всплеснул руками мужчина. — Да это ж, поди, целый век!

— Так и есть. Моя прабабка некогда жила здесь, вот и интересуюсь. Подготовь кушанья, я голоден с дороги. Заплачу хорошо. А еще отыщи мне стариков, которые помнят былые времена, хочу поспрашивать у них насчет постоялого двора.

Уильям уже пошел наружу, чтобы размять ноги после долгой езды верхом и поглядеть на вернувшихся с поля и из леса людей, как озадаченный тавернщик его остановил.

— Подождите! — Он чесал лоб. — Вот я сейчас конюха позову, он вам ответит. Он много знает о наших Вардах. Эй, Брендон! Поди сюда! — И выглянул на задний двор, где слуга, взявший ранее коня, теперь возился с ним и обтирал соломой. — Брендон! — позвал он громким голосом.

Вскоре Брендон стоял перед гостем и оттирал руки тряпкой в попытке убрать лошадиный запах. Был он высоким даже по местным меркам. Поначалу Уильям не обратил на него никакого внимания, как господа обычно не обращают внимания на грязную прислугу, глядя сквозь, но теперь присмотрелся: юное лицо конюха показалось знакомым.

— Расскажи ему, Брендон, какой постоялый двор тут был раньше? — сказал тавернщик.

— Где? — похлопал глазами юноша.

— Вон там, через площадь. Если смотреть сквозь позорный столб, — Уильям указал направление рукой в перчатке.

— А-а-а… — протянул юноша. — Был вроде один постоялый двор много лет назад… Во владении богатого купца Осгода. Как помер, сердцем был слаб, так и перебралось все его семейство в Офуртгос. Зажиточная семья была… А сыновья открыли свои лавки в Офуртгосе.

Уильям принял ответ.

— А кто сейчас живет в том доме? — Он с порога показал на одно из соседних зданий, старенькое, но большое. В этом здании некогда поселился его брат.

— Так… Это… — Конюх замялся. — Мы же и живем…

— И давно? — спросил Уильям.

— Со времен отца моего деда…

Еще раз посмотрев на юношу перед собой: замызганного, простодушного, но темноволосого и белолицего, — Уильям догадался, что перед ним, скорее всего, стоит его дальний родственник. Получается, потомки его брата до сих пор обитают в доме, купленном на выигранный у сэра Рэя кошелек?

От столь пристального взгляда Брендон покраснел. И мысли у него не появилось, что этот богатый зрелый незнакомец, разодетый в шарфы, перчатки, высокие сапоги и закрытую одежду, отчего одно его лицо было обращено к миру, повязан с ним кровными узами. Да и глаза у незнакомца были пронизывающими, как ледяные иглы, — не посмотришь в такие долго. Именно поэтому слуга снова поклонился, во второй или уже третий раз, лишь бы избежать дальнейшего разговора.

«Значит, передо мной мой дальний племянник», — заключил Уилл.

— Расскажи-ка о своем прадеде.

— Да чего рассказывать о Балине… — Юноша переступил с ноги на ногу. — Понемногу тем был, потом этим. Всю жизнь тут прожил, как есть. Любил выпить, отчего его бабка ругала. Ее, кажись, Нанеттой звали… — Заметив интерес у незнакомца, который оживился при этом имени, он разъяснил: — Крепкая была бабка. Померла, когда я вовсю бегал уже. Столько у нас в Вардах никто никогда не жил. Вынянчила четвертых внуков и семерых правнуков. Кто-то из них разъехался, вон жили в Малых Ясеньках, раньше приезжали, пока не померли. Остальные тут. А их дети и внуки соседи нам… Четверо, поди, у нее внуков было… — Он загибал пальцы, не умея считать.

— Нанетта, значит… — сказал Уилл скорее сам себе.

— Да, ее так звали.

— А как жизнь свою закончил ее сын, отец твоего прадеда? — спросил Уильям о своем брате.

Юноша лишь пожал плечами:

— А как его звали вообще?

— Маликом звали.

— Ладно, а твой прадед?

— Помер в эту жатву. Жарко было очень.

— В эту жатву? — переспросил Уильям.

— Ага… Ночь душная была. Вот и нашли его утром на лавке, не проснувшегося. — Брендон грустно вздохнул. Деда он любил, от него и узнал столько о поселении и его истории. Брендон вообще любил побольше всего узнавать о мире вокруг себя.

«Немного не дожил до моего приезда», — подумал Уильям. Впрочем, никаких чувств по этому поводу он не испытывал. Старика Балина — имя постоянно ускользало от него, как рыба в реке, — он смутно помнил еще младенцем, пускающим слюни у него на руках. Даже успей они повидаться, говорить им было бы не о чем. Последними нитями, связывающими его с Вардами, были брат и матушка, да и тех он уже почти позабыл. Главное, что они прожили долгую жизнь: не в достатке, но и не в нищете. Тень от поступков Уильяма, видимо, не упала на них, чему он и обрадовался.

— А был ли у твоего прапрадеда брат? — вдруг спросил Уилл у конюха, который уже порывался вернуться в денник.

— Кажется, был… Там темная история… — наморщил лоб юноша. — Мало об этом брате говорили. Мол, причастен он как-то к тому, что демоны злые давно нагрянули в деревню. Запугали, дескать, народ… Привел он их. В общем, о нем не вспоминают. Да и не надо. Чего зло дергать лишний раз, уважаемый господин. Правда же?

— И то правда, — подтвердил Уилл. — Держи-ка, юноша, монеты. — И он с покровительственной улыбкой передал ему один из своих кошельков. — Не таращи глаза. Считай, что порадовал меня своими рассказами. Отнеси домой. Этих серебряных монет хватит и тебе, и твоим родителям, и твоим детям, и, надеюсь, вы не потратите их впустую.

От счастья и неверия юный слуга едва не сполз по стене. Он прижал тяжеленный кошелек к груди, пробормотал какие-то нелепые слова благодарности и растерянно побрел прочь, оглядываясь. Мало ли, вдруг передумают?

Ему вслед смотрел раздувшийся от зависти тавернщик, свербил взглядом.

— Эй, тавернщик! Ты лучше стол мне накрой! — одернул его Уильям. — Хорошо послужишь, может, и тебя вознагражу. Ну, чего встал?

Еще никогда тавернщик, мужчина в теле, так быстро не бегал. Ругал служанок и жену на кухне, сам выносил поднос за подносом с мясом, медом, яблоками и грушами и поражался тому, как ненасытен его гость. В его брюхе еда пропадала, будто в бездонной пропасти.

— Еще чего-нибудь вам, господин? — любезно спрашивал тавернщик. — Может, вам женской ласки хочется? Наша служанка Евросия очень красива и чиста, не замужем.

— Лучше подлей вина… — Уильям поглощал блюдо за блюдом.

— Может, я прикажу погреть вам кровать? Ночи уже холодные, промозглые…

— Хорошо, — согласился Уильям. — Только чтобы греющая кровать девица дольше положенного не задерживалась. Я предпочитаю спать в одиночестве.

Тавернщик спустя час обслуживания покрылся испариной с непривычки столько раз сгибать спину.

— А изволите ли, — спрашивал он льстивым голосом, — дать вам в услужение шустрого мальчишку? Вы только слово! Или скажите, куда едете, высокородный господин? Может, я советом подсоблю?

— Тебя не касается, — отказал гость. — Передай мои благодарности хозяйке на кухне. Было вкусно. Завтра вознагражу сполна, если сейчас не будешь надоедать и скакать вокруг, точно сам готов погреть мне постель. — Уилл понимающе ухмыльнулся, когда тавернщика буквально сдуло от его стола.

Уже поздней ночью, плотно поужинав, он отдыхал в своей комнате. Открыв ставни, рассматривал площадь, наблюдал заинтересованно за окнами окаймляющих ее домов, откуда лился свет лучин и очагов.

На самом деле, поселение не очень-то и поменялось за почти сто лет. Поменялись лишь люди, однако и те существуют одними и теми же заботами, проблемами и мечтами, что и прошлые поколения. Им бы есть посытнее, кровать потеплее, жену подобрее и покрасивее, детей крепких, чтобы помогали. Уильям вовсю глядел на Большие Варды и пытался запомнить их. Все его близкие и родные уже сгнили в погребальных корзинах с самими корзинами, но их образы поднимались им, обретали плоть и силу, и он старательно отыскивал этот ускользающий ручей, выуживал из него камешек за камешком. Он не знал, сколько пройдет времени, когда он забудет и это…

Постояв немного у окна, чувствуя пустоту в душе оттого, что рядом нет Вериатели, Уилл принялся раздеваться: жаркие перчатки, потом удушающий шарф, плотные рубахи и обмотки, скрывающие тело. В конце концов, сняв все до нижней рубахи, он улегся в постель. Его руки и ноги уже были уродливо черны от прорывающихся пластин, которые, захватив их, ползли по шее и скоро собирались добраться до лица. Так он и уснул, вспоминая черты Вериатели и ее демонический взгляд. Для него это было, пожалуй, самым ценным воспоминанием, которое он больше всего боялся потерять.

* * *

Малые Вардцы встретили тишиной. Правда, тишина эта прерывалась пением птиц, шумом протекающего поблизости ручья и потиранием веток кустов друг об друга. Все здесь было во владении природы. Она поселилась среди развалин домов, порушила стены и теперь ползла иссохшими лозами по останкам, оплетая их, чтобы скрыть под пологом блеклых листьев. Остывающее в преддверии осени солнце поднялось над горами.

Спрыгнув с лошади, Уильям повел ее за собой. Неожиданно та испуганно забила копытом: из-под развалин одного дома, принадлежащего некогда дровосеку, выскочила стайка чертят. Вихляя своими тощими задами, они со стрекотом ринулись к соснам, где и растворились среди темной хвои.

Костей нигде не лежало. Некоторые здания выглядели свежее прочих. Видимо, Малые Вардцы пытались заселить заново несколько семей, которые навели порядок, но что-то им помешало, отчего поселение вновь опустело. Твердым шагом Уильям прошел через крохотную площадь, завернул за угол, пока не увидел обломки своего дома. Отсюда и началось то, что вскоре закончится. Покосившиеся стены, сгнившие балки — все было таким же. Однако, к удивлению, вместо насыпи камней над Гиффардом стоял настоящий камень Ямеса с выдолбленной на нем надписью, кто здесь похоронен. А рядом располагалась лавка. Поблекшие ленты, видимо когда-то украшавшие камень своей пестротой, вились выцветшими змеями. Кто-то постарался над могилой. Уж не Йева ли, подумал Уильям? А ведь больше некому. Видимо, графиня иногда навещала это место, поэтому облагородила. Может, она была благодарна Гиффарду за то, что он своим примером показал, как выбирать судьбу самостоятельно, вне зависимости от данных обещаний и обязательств?

Уильям присел на небольшую лавку, затем снял перчатку и погладил растрескавшуюся за долгие годы доску чешуйчатой рукой. Точно так же сидела некогда и Йева. Солнце светило ему в лицо. Он едва прищурил веки, поглядывая на захоронение, потом сплел пальцы под подбородком. Так путник и просидел некоторое время. Какие-то речи, обращенные к Гиффарду, рождались в его мыслях, но не находилось причин, чтобы произнести их вслух. Тут же следом рождались другие, и их постигала та же участь. В итоге Уильям решил, что все уже сказано. Лучшее, что он может сделать на могиле того, кто передал ему бессмертие, — промолчать. И в этой долгой тишине, разбавленной попискиванием любопытных чертей, ему казалось, что он понимает Гиффарда как никогда. «Вот таков естественный ход вещей. Жизнь, а затем смерть…» — только и шепнул он одними губами. И продолжил сидеть, глядя в никуда. Он знал, что пришел к этому месту в единственный и последний раз.

В конце концов, поднявшись, он обломал лозу с камня, навел вокруг порядок и развесил ленты. На прощание он приложил ладонь к камню, отдал честь костям. Перчатку он сразу надел, чтобы скрыть уродливую руку и огрубевшие ногти, почти когти. Отвязав лошадь, он взобрался на нее. Путь его лежал не назад в Большие Варды, а в другую сторону, туда, где тропинка терялась за соснами, чтобы завести в самую гущу. Да и не было там уже тропы… Заросла она, стерлась, и лишь звери пересекали ее порой, не ощущая присутствия человека, однако Уильям мог бы пройти по ней с закрытыми глазами.

* * *

Когда Уильям вышел на ту самую полянку, солнце уже поднялось высоко. Прохладный ветер то налетал, шумел рогозом, то срывал с деревьев подсохшие листья и улетал с ними прочь. Оставив лошадь с краю бора привязанной, Уильям в легком беспокойстве зашагал к воде.

Старой ивы уже не было. Даже пня от нее не осталось.

Порывом сильного ветра всколыхнулись черные как смоль волосы, и Уильям развязал намотанный на шею шарф, отчего стали видны пластины, ползущие от затылка к плечам.

Перед ним лежало озерцо, плоское, как блюдо. После жаркого лета оно обмельчало и заросло ряской. В отличие от Малых Вардцев, настоящая осень уже коснулась этого места своим осушающим перстом, и все, что видел Уильям, было безжизненным. И брошенным… Точно об озере уже не заботились. Дойдя до неподвижной воды, Уилл уставился на нее. Так он и глядел, неподвижно и долго, пока не уронил голову и не обхватил ее. Слезы закапали на каменистый берег. Вериатель… Уж лучше бы это произошло с ним… Но не захотела она расставания, побоялась опять остаться одна после стольких лет. Что может быть хуже душевного одиночества? Нечем заполнить ту дыру, зияющую чернотой и пожирающую, как демоническая тварь, все радости и светлые моменты.

— Мафейя… — в голосе была боль. — Мафейя! Мафейя! Выйди ко мне, прошу!

И опять запустелая тишина. К нему никто так и не вышел, хотя он простоял больше часа, задеревенев, колыхаясь под порывами ветра, как окружавшие его ивы. Ветер окреп, набежали тучи. Все накопленное за эти годы одиночество вмиг заполонило Уилла, и, чувствуя пустоту и разъедающую его тоску, он развернулся и побрел нетвердым шагом к бору.

Тут до него донесся всплеск. Уильям весь задрожал. Все в нем отозвалось вспыхнувшей любовью и воспоминаниями. Он обернулся. Но то лишь плеснула рыба у берега. Уильям поглядел, как, ударив хвостом о воду пару раз, она пропала. Сердце его сжалось, и он с бледным лицом зашагал к лошади.

* * *

Спустя три года

После больших городов вроде Элегиара Уильям воспринимал небольшой Брасо-Дэнто с пренебрежением, словно аристократ, заглянувший после сверкающего дворца в сарай. Со временем позолота и блеск драгоценностей, белизна мрамора потеряли для Уильяма прелесть, и он поменял свое мнение. Город Брасо-Дэнто — из серого камня, со строгими квадратными формами, без изысков — предстал перед ним в другом свете. Как и тогда, много лет назад, вросшая в гору твердыня вновь поразила его своей величественностью, потому что величие зачастую не про размер, а про внутреннее чувство, поднимающееся в душе. Все здесь было на своем месте. Каждому свое дело. Никаких заигрываний с роскошью. Под стать месту таким же величественным казался и его владыка.

Больше пяти лет Уильям пробыл при Филиппе фон де Тастемара. Как и раньше, до суда, он помогал в правлении. Разве что тогда его впереди ждала целая жизнь, длинная и счастливая, а сейчас он оборачивался и глядел изнуренно назад — все осталось там, за спиной. Тело его уродовалось, скрючивалось, и от прошлого Уильяма только и остались, что синие глаза на белом лице, которое, как проплешинами, облеплено чешуей. Длинные волосы частично выпали, и на черепе висели отдельные пряди. Пальцы изломались. Сами ногти огрубели, почернели, чем напоминали когти. Ходить Уильям мог, мог даже ездить на лошади, хоть и с трудом, однако каждому открывалась неестественность его движений.

В один из дней, когда он стоял у окна, сгорбившись, позади него раздался голос. Однако Уилл смотрел скорее не во двор, а в себя, поэтому не ответил.

— Уильям… — еще раз окликнул его Филипп.

— Да? — он пришел в себя.

Старый Филипп находился за своим любимым столом. Одет он был в свое зеленое котарди, седые его волосы обхватывала лента, а сам он хмуро читал письмо от Галления, с которым последнее время все чаще и по-дружески переписывался. Отложив бумагу, он поднялся из кресла и приблизился. На лице его читалась озадаченность:

— Галлений написал. Месяц назад всю южную королевскую семью, в том числе и самого Элгориана, жестоко убили. Королеву Каргону, по его словам, изнасиловали, придушили и вывесили нагой из окна башни. Спасся только сын Элгориана — младший Саддак. Он бежал через залив к императору Глеофа. Там Галлений с ним познакомился и узнал, что Саддак просит вернуть ему трон.

— А каков этот Саддак, не писали? — ответил отстраненно, точно издалека, Уилл. — Должно быть, самый добродетельный и верующий из всех сыновей?

— Ты думаешь, это Фойрес? Или Фойрес сейчас в новом короле Юга?

— Скорее всего, джинну хочется династию священных королей, молящихся лишь ему. Он в Саддаке. Больше негде, — отозвался Уилл. — И резня, кстати, устроена им, чтобы избавиться от бесчисленных отпрысков в очереди на трон. Неспроста же выжил самый набожный сын… Заметь… Или просто Каргона, довольно умная женщина, поняла суть своего супруга и не захотела с этим мириться? Но все равно джинны берут свое… Любые изменения они впишут в план. У них есть для этого все рычаги влияния.

Все произошедшее для простых людей было лишь цепочкой идущих друг за другом непреднамеренных событий. Но для тех, кто прознал про джиннов, как, например, Уилл, эта цепочка раскладывалась на продуманные эпизоды, выверенные вплоть до каждого действия участников истории.

Даже если происходила случайность, то ее подстраивали под какой-то большой план, довлеющий над всем миром.

— А к чему вообще Галлений написал вам об этом? Сообщает о войне? Или ему дали возможность блеснуть на поле боя? — поразмыслив, уточнил Уильям.

— Местные военачальники ему не позволят. Трясутся за свои места. Если император все-таки развяжет войну в помощь Саддаку, то скоро ко мне прибудет гонец от него. Меня обяжут предоставить конницу. И я предложу Галлению встать в ее главе. Он талантлив и опытен, заткнет за пояс всех местных военачальников, — с одобрением произнес Филипп и добавил, раскрыв свой замысел: — А мне не придется ехать в Глеофию и общаться с этим императорским кабаном.

— Хм, правда ли, что император так отъелся, что напоминает одетую в шелка пузатую бочку? До меня доходили слухи, будто его как-то выкатывали из зала, где он и уснул во время пира от вина и еды, обрыгавшись между делом.

В презрении граф качнул головой:

— Не собираюсь в том убеждаться! Я повязан с императором договором, который подписал много лет назад у Балготта, но под знамена императора меня не затащат. Ладно, со своими проблемами я разберусь сам… В крайнем случае попрошу Горрона, он не откажет. Сейчас же давай поговорим, Уильям.

— Я тебя слушаю, Филипп.

— С каждым днем в тебе все меньше тебя. Недолог тот час, когда ты перестанешь быть Уильямом, но станешь как Генри или дорвурдская бестия.

— Это произойдет нескоро, — голос Уилла звучал эхом. — Пока я в ясном рассудке и даже припадков или видений не происходит.

— Пока да… Но в итоге это случится, — сказал граф.

— В таком случае я доверюсь тебе. Ты покончишь со всем, чтобы не пострадали ни замок, ни город, — Уильям устало вздохнул.

— Да что с тобой? Я не об этом! Плевать на замок! Камень всегда можно поставить заново. Ты что, не понимаешь? Тебе не место в человеческих жилищах, в стесняющих тебя стенах. Тебе нужно отыскать Дейдре, пока ты не забыл сам себя. Ты упоминал, что чувствуешь, где она. Найди ее! Поговори с ней искренне.

— Не собираюсь! — отрезал Уилл.

— У тебя нет выбора! — напирал граф.

— Есть! И я его сделал! Дейдре мне ничем не поможет.

— И уж тем более не помогу тебе я! Ты думаешь, я жажду стать твоим палачом? Не для того я вытаскивал тебя с Юга, чтобы потом глядеть в твои опустевшие глаза и окунать руки в твою кровь! Достаточно с меня всего… Перед тем как сойти с ума, Генри где-то долго бродил и только потом принялся искать Дейдре, которая осталась человечной спустя века. Тебе нужно сделать то же самое, пока не поздно!

— Это я от тебя слышу? От тебя? — Впрочем, Уильям умолк, не в состоянии поверить.

Граф склонил седую голову и на удивление смиренно произнес:

— Это будет самым правильным решением в сложившейся ситуации, Уилл.

— Передо мной точно грозный и непоколебимый Белый Ворон? Упрямец, об лоб которого раскалываются камни? Тот, кто объявил войну самим джиннам, не побоявшись? — поразился Уильям. — И теперь он собирается завершить план джиннов, таким образом став их соратником⁈

— Я воевал, чтобы отстоять свое, — продолжал кротким голосом граф. — Вся наша жизнь, Уильям, — это череда войн с короткими передышками, но никогда я не развязывал войны без цели, ради утоления жажды крови или тщеславия. От этого меня предостерегали еще отцы. Даже выстели я землю трупами, я ничем тебе не помогу. Генри был добросердечным, но изначально слабым. Сродни плохо выкованному клинку с трещиной, который сломался в самом начале боя. Ты сильнее. Ты не сломаешься. Но тебе нужна помощь.

— Ничего не получится, Филипп! — качал головой Уильям. — Если ты так настойчиво меня выгоняешь, я исполню твою волю, но потом вернусь ни с чем.

— Возвращаться будет некуда.

От этих слов Уильям в потрясении оторопел. Он бросил быстрый взгляд на стол, где лежали письма от Галления. И все понял. Все эти годы Филипп то приглашал Галления к себе, разъезжал с ним по графству и показывал свои земли и конюшни, то отправлял его в потасовки с какими-нибудь местными разбойничьими шайками, проверяя в бою, постоянно переписывался, когда гость возвращался в Глеофию. Значит, неспроста. В Галлении он видел не только родственную душу, но и преемника.

— Я не прогоняю тебя, а отпускаю, Уилл, — произнес старый граф. — Для меня скоро все закончится, потому что нет возврата после того, что я делал. Но для тебя, Уильям, все не закончено, пусть ты и считаешь иначе.

— Отпускаешь⁈ Филипп! — не выдержал Уильям. Потом резко умолк и продолжил потускневшим голосом: — Филипп… Чего угодно я от тебя ожидал услышать, но не такого… Черт, да что с этим миром происходит?.. Ты взял с меня клятву жить дальше, а сам…

Уронив голову, он уставился на недавно отшитые и еще поскрипывающие перчатки, в которых пальцы казались длиннее человеческих. Там, за окном, кипел жизнью город Брасо-Дэнто, а во дворе о чем-то препиралась прислуга, но Уильям не обращал на это внимания, пока наконец не положил руку на плечо рядом стоящего друга. Тот ответил тем же. Наступило время прощаться.

* * *

Всякая необычная история, как плохая, так и хорошая, начинается прежде всего с необычной встречи. Однако заканчивается она всегда расставанием с теми, кто стал близок, причем это расставание часто преисполнено печалью и пониманием, что жизненным путям больше не суждено пересечься.

Когда Уильям с Филиппом покидали Брасо-Дэнто и проезжали городские ворота, Уильям ненадолго приостановил коня.

Он поднял глаза к полукруглой арке, на которой рука каменотеса, сохраняя выверенность и чистоту линий, выбила ворона. Камень был светло-серый, и, казалось, распахнувший крылья ворон, которому до́лжно быть иссиня-черным, на самом деле белого цвета. Губы Уильяма сложились в улыбку. Почему он раньше не замечал этих символов?

Филипп терпеливо дождался, пока его друг мысленно попрощается с городом, — и они продолжили путь с небольшим сопровождением.

Так они и ехали между полей, где уже горела золотом пшеница, мимо дремлющих мельниц, и тени ползли за ними следом и удлинялись.

Солнце заходило за горизонт.

Оставив сопровождение у развилки, Филипп и Уилл свернули на небольшую проселочную дорогу, которая вилась сквозь осиновую рощу к деревне. Стволы заслонили их от любопытных глаз. То и дело в густой траве вспыхивали светлячки, так что притороченный к седлу фонарь не пригодился.

Впереди была небольшая поляна. Только Уильям спешился и собрался скинуть с себя длинный плащ, что скрывал уродства, как его одернул Филипп. Чуть погодя заскрипели несмазанные колеса. Спустя пару минут с той же стороны, откуда пришли путники, показались крестьяне, чью телегу тянула костлявая кобылка. Они явно спешили в деревню. Заметив силуэты богато одетых господ, а затем, прищурившись, и герб ворона, они в почтении попадали на колени.

— Еще кто остался на поле? — строго спросил граф.

Крестьяне замотали головами.

— Мы ж последние… — пролепетали они. — Домой, к женам и ужину идем, господа…

— Тогда прочь отсюда! Скажи своим, чтобы никто в рощу до утра не заходил. А то повешу!

Устрашенные крестьяне залупили лошадь по тощему крупу лозиной, и она, обреченно уронив морду, потащила за собой скрипящую, точно гарпия, телегу.

Филипп и Уилл стояли молча, пока снова не остались наедине. Они поглядели на тропу, за поворотом которой пропали крестьяне. Охриплые голоса вдалеке стихли.

— А этим все равно, что происходит с миром и какие войны разгорятся за горами, — заметил Уилл задумчиво.

— Простой народ всегда живет простыми чаяниями, — ответил Филипп. — Мы закончим свою жизнь, мир обратится в пепел, рощи этой не станет, а они все будут продолжать понукать тощую кобылу, чтобы поспеть быстрее к ужину. Простолюдины… Что с них спрашивать…

— А потом я слышу от тебя, что ты не склонен к философии…

— Это не философия, а простое понимание жизни, — не согласился граф. — Плащ не понадобится? — спросил он, принимая верхнее одеяние и скатывая его в валик.

— Нет, с ним перекидываться нельзя. Нужно, чтобы одежда прилегала как можно плотнее.

— А с плащом что будет?

— Не пробовал… Интуитивно отторгается… Я всегда прятал его под ветвями. Любая одежда — пожалуйста, да и то почему-то пока не получается делать ее новой. Такая же потасканная выходит… А вот с плащами и широкополыми шляпами никак.

В роще застыла тишина. Все тонуло в ночи.

Разматывая шаперон, отчего обнажилась уродливая голова, лишь частично укрытая волосами, Уильям поглядел на стоящего рядом графа и признался:

— Знаешь, Филипп, в один момент мне показалось, что я набрался опыта и разобрался в тебе. Ты представлялся мне грубым, как простой тесак, воякой. Делаешь что должно. Не думаешь, о чем не следует. Все в твоей жизни однообразно, подчинено правилам и заветам предков. И после всего… Ни с кем я так не ошибался, как с тобой… Не знаю, где только в тебе сокрыто это странное понимание, как поступать порой вопреки всему. Нет этого понимания ни в заучивающих мудрые асы паломниках, ни в поэтах, воспевающих героев и мудрых правителей, ни в самих правителях, вокруг которых с детства вьются толпы наставников, ни даже в философах. Разве что кроме одного, с которым я дружил. Но и он был большим исключением из всех прочих якобы философов, которые премудростью, может, и владели, но пользоваться ею не умели. Так откуда в тебе взялась мудрость, если ты этому не учился?

— Ты пытаешься увидеть то, чего нет, — улыбнулся граф.

Они подошли друг к другу, крепко обнялись.

— Прошу тебя напоследок, Филипп. Не упрямься сильно с императором, не разрушай это хрупкое перемирие. Тогда и графство будет процветать, и мир обещан.

— Позаботься лучше о себе, — ответил Филипп, зная, что еще не раз испытает терпение джиннов. — Найди Дейдре!

— Она мне будет не рада, но ничего не поделать, — сказал Уильям.

Густая ночь уже была над Солрагом.

— Достаточно ли темно, чтобы меня не увидели твои крестьяне? — Уильям вгляделся в облака над головой.

— Достаточно, — кивнул граф. — Прощай.

Еще раз обнявшись, в последний раз Уильям зашагал к середине поляны, прочь от старого графа, который держал за узду двух лошадей. Обернувшись снова, Уильям постарался запомнить сухощавую фигуру, зная, что больше не увидит. Потом облик его потерял четкость, как отражение в старом зеркале, свернулся в ком, почернел и развернулся большим телом, отчего земля под ним осела. Хлопнули крылья с такой силой, что деревья разошлись волной, потеряли часть листвы, затрещали ветвями и натужно заскрипели стволами. В испуге лошади заржали и забились, но Филипп удержал их крепкой рукой. Оттолкнувшись от земли, иссиня-черный дракон поднялся над рощей, отчего под его крыльями деревья вновь постелились, подобно степным травам под могучим равнинным ветром. С каким облегчением вздохнула земля, когда ее покинула такая громада. В конце концов огромный демон с разметанной гривой слился с ночью, подходя ей по цвету; пышные облака сошлись, скрыв его.

Еще долго Филипп вглядывался в небо. Спустя время хлопки отдалились в сторону восточных гор. Ветер, порожденный крыльями, стих. Деревья с поредевшими кронами вновь стали неподвижны, как им полагается. Все смолкло. Граф Тастемара повел лошадей за собой из рощи и вернулся к поджидающей его гвардии.

* * *

Поутру Базил, управитель замка, обходил этажи, проверял работу слуг. Дряхлый, а оттого согнутый, с трудом передвигающий ногами, он очень походил на своего деда Него, разве что характером был спокойнее и добрее, чем порой пользовалась прислуга, чтобы поменьше и полегче работать.

Связка ключей в его руках громыхала на весь замок, так что слуги, давно уже к этому звуку приученные, делали вид, что вовсю трудятся, когда он шел неподалеку.

К тому моменту, когда Базил шаркал ногами, путаясь в мантии, переодевшийся после поездки граф покинул покои и спускался по лестнице. Навстречу ему поднимался, тяжело дыша, управитель.

— Базил… — вспомнив кое о чем, граф обернулся на лестнице.

Управитель не услышал.

— Базил! — голос графа стал громче.

— А? Что такое, господин⁈ — старик обернулся и вытащил тощую шею из плеч, где она постоянно пряталась. — Чего прикажете?

— Ключи от запертых покоев у тебя?

— Кхм, это вы про какие покои? Про «те»?

— Да. Моей супруги и моего сына, — подтвердил граф.

Дряхлый управитель приблизил связку с ключами к облюбованным морщинами глазам, принялся перекидывать ключи по железному кругу, выискивая нужные.

— Да вот они, господин… Всегда при мне, хоть и заржавели слегка…

— Займись сегодня запертыми покоями. Замени сгнившую мебель, выброси одежды и постельное. В общем, приведи все в порядок, чтобы можно было принимать гостей.

Граф Тастемара уже прошел было мимо по лестнице, как ему вслед спросили испуганным голосом, дрожащим от готовых излиться слез:

— Господин… — Базил расплакался, как дитя. — Мне прибрать перед вашим отъездом в Йефасу? Вы передадите дар, да? Мы останемся без вас? Как же та-а-к…

— Передам, но не так скоро, как ты думаешь, — успокоил его граф. — Просто подготовь комнаты. Негоже им простаивать.

Столь же быстро слезы высохли, и Базил с надеждой уточнил:

— Так вы пока с нами?

— Пока да. На твои годы хватит… — улыбнулся граф.

— А где уважаемый Уильям фон де Аверин, который уехал с вами вчера вечером? — Старик похлопал глазами, огляделся на лестнице, точно Уильям должен стоять рядом.

— Он отправился в долгий путь. К слову, прибери и его комнату. Будь добр.

Граф спустился по лестнице, пропал за поворотом.

Управитель Базил Натифуллус присел на стертую веками ступеньку, положил связку ключей и опять разрыдался, вытирая рукавом лицо. Разрыдался он уже от облегчения, став слишком чувствительным на склоне лет.

— Базил! — донесся повелительный голос снизу. — Прекращай вести себя как малое дитя! Приступай к обязанностям! И не давай послаблений слугам!

Базил еще некоторое время рыдал, позволив себе такую слабость, затем высушил морщинистое лицо тем же рукавом и поднялся. Шаркающей походкой он побрел наверх, чтобы отпереть двери, которые так долго стояли запертыми, что не поддавались. Пришлось позвать слуг. Базил провозился до самого вечера, и слуги только и делали, что выносили старую мебель, которой граф пользовался несколько веков назад, когда еще были живы его жена, сын и внуки. Всю комнату вычистили и вымыли от толстого слоя пыли. Лишь единожды граф поднялся, чтобы осмотреть опустевшие комнаты со спокойствием во взгляде.

Глава 9 Забытье

Спустя год

С позабытого филлонелонского языка горы Фесзот переводились как «старый» и были названы так за то, что, по преданиям, когда произошло Слияние, они уже были согбенными. К тому моменту их черты подстерло время. Поэтому казалось, что нет в них ничего необычного, что вся магия таится в новых горах, которые разрезали Север на королевства. Если что и имелось тут, так лишь воющий ветер. Вершины, округлые, бугристые и мягкие, будто складки на старом теле, не рвали здесь небо.

А еще горы эти глядели на людской мир лишь западной стороной. Другой же уходили в бесконечность. Только филлонейлы — рыжеволосые люди — забредали так далеко, что порой достигали их края. И они же утверждали, что Фесзот на самом деле не старик, а старуха. Говорят, мол, к людям она повернута горбатой спиной, а вот лицо ее обдувается страшными ревущими ветрами, вымывается пеной морской, по которой скачут кельпи, поэтому оно уродливо. С восточной стороны морщины до того глубоки, а кожа покрыта, как оспинами, выбоинами и пригодна лишь для природы. Природа — она ведь тоже стара. Так не это ли ее лицо? Не узнается ли ее лик в этих потаенных землях, куда почти не ступает нога человека?

Именно сюда и прилетел Уильям. Неба, покорившегося ему, в горах было даже больше, чем всего остального, поэтому он надеялся найти в них пристанище. Просьбу Филиппа он не выполнил. Вместо того чтобы отправиться туда, где поселилась Дейдре, дракон выбрал себе другую часть Фесзота. Минуя горные поселения, которыми правил ярл Барден Тихий, в конце концов он уперся в темное море — край мира. Не решившись пересекать большую воду, он отыскал себе широкую пещеру почти под самым небосводом и свернулся в ней. Долго Уильям дремал, и снились ему картины прошлого, будто просматривал их раз за разом, перед тем как позабыть окончательно. Дни для него стали просто днями. Если поначалу он все-таки пытался подсчитывать их, хоть и изредка, то вскоре отпустил жизнь. И зажил восходами и закатами, дождями и солнцем. Так, наверное, он бы окончательно обосновался на этом краю света, но его стало мучить чувство жжения в сердце. То была злость… Он и раньше ощущал ее, но присутствие Филиппа помогало ему, отчего он даже поверил, что справился с припадками и сменил их на апатию. Теперь же день ото дня он сгорал необъяснимой злостью на все и ни на что одновременно и сгорел бы, не будь устойчив к огню. Выхода для нее не имелось. Порой клокочущее в груди пламя пропадало, и вместо него оставалась лишь холодящая пустота. В конце концов сны — сменяющаяся череда гнетущих воспоминаний, прерываемая резкими пробуждениями, — не даровали облегчения, а доводили до неистовства.

Стало понятно, почему обезумел Генри. Уильяму ясно виделось, что еще с десяток лет — и он повторит его судьбу. В конце концов, уставший, но желающий разобраться со всем, он почувствовал, в какой стороне находится Дейдре, и полетел к ней. Филипп оказался прав: без нее он не справится. Злость была стихией, что обрушивалась на него, закручивала, а он — листом на ураганном ветру, кораблем в бушующем море или несчастным человеком во время землетрясения.

* * *

Пришлось постараться, чтобы отыскать Дейдре. Перелетая от одного места к другому, Уильям то явно ощущал ее след, то терял, и приходилось начинать сначала. Некое внутреннее чувство, как компас, вело его. Похоже, точно так же некогда следовал за ней и Генри. В один из летних дней посреди безлюдных гор показалась небольшая точка, оказавшаяся девушкой. Резко обрушившись перед ней черной стеной, дракон напугал ее. Обдуваемая ветром Дейдре тогда вздрогнула, уронив разлетающуюся охапку желтых цветов. Со вскриком она прикрыла лицо руками, а потом увидела, кто это, и отвернулась.

— Зачем прилетел? — зло крикнула она.

Она была в длинной рубахе с наброшенной поверх накидкой, а ее талию обнимал кушак с золотыми фигурками. Они звенели между собой. Дейдре где-то отыскала клад — ее усеивало золото в виде обручей и браслетов. Уильям заговорил с ней, но слова искажались в глотке, и сперва он выплюнул лишь нечто шипящее и неразборчивое.

Ответом Дейдре его не удостоила. Она собрала цветы, не поворачиваясь, и стала спускаться по холму.

— Не знаю, что тебе от меня нужно… — заявила она. — Но ты этого не получишь!

Он полз следом за ней.

— ДЕЙДРЕ… — выдавил он. Речь пока давалась ему с трудом.

— Уходи туда, откуда пришел! — бросила она яростно через плечо.

— РАССКАЖИ… МНЕ…

— Не собираюсь. Разбирайся со всем сам!

Поджав губы, она поспешила прочь по лугу, усыпанному желтыми, синими и розовыми цветами. Запах стоял одурманивающий, несмотря на то что было ветрено, и рубаха Дейдре постоянно подлетала, точно раздуваемое порывами крыло. Ее черные волосы то и дело выбивались из косы, а пояс мелодично позвякивал от каждого движения.

Обратившись в человека, Уильям двинулся за ней, укрытый одеждами: теми, в которых покинул Филиппа. Только глаза его, холодные, как шумящее неподалеку море, и виднелись. Он покачивался с непривычки, но вскоре вспомнил, как ходить, и догнал Дейдре.

— Если не хочешь, чтобы я перегрыз тебе глотку, как Генри, так помоги! — потребовал он, когда она ускорила шаг. — И я не побеспокою тебя больше! Куда уходишь, глупая девица? Думаешь, когда я вернусь за тобой, уже обезумевшим, сможешь так легко отвернуться от меня? Забыла Шуджир?

Догнав, он схватил ее за руку, призывая к ответу. Букет опять упал в траву. Уильям развернул Дейдре, но она прикрыла лицо, и он сквозь растопыренные пальцы увидел ее обезображенное рубцами лицо. Нет, конечно, про Шуджир она не забыла. Память о нем всегда будет на ее лице в виде этих уродств, оставленных Генри.

— Не трогай меня! Не прикасайся!

— Мне на тебя и твои уродства плевать… Трогать не буду. Не отворачивайся, — обрубил Уильям. — Мне нужны лишь сведения. Расскажи, как обезумел Генри? С чего все началось?

— Не хочу с тобой говорить! Уйди!

— А придется. И лучше сделать это по-хорошему, Дейдре!

— Прочь! — возопила она и побежала по лугу.

Будь его воля, он бы улетел от безграмотной девушки, неспособной заглянуть дальше своего носа. Но у него не было выхода. Надо что-то решить, так что, пройдя сапогами по букету, Уилл двинулся за ней. Так они и пересекли луг. Осторожно ступая, Дейдре спустилась, воспользовавшись вырубленными самой природой ступеньками. Уильяму открылся уводящий вниз вход в пещеру, где висели вырезанные из дерева трубочки, которыми играл ветер и наполнял их протяжным пением.

Дейдре скользнула внутрь, как ящерица в норку. Уильям за ней.

— Ни шагу! Тебе нельзя! — раздался крик из темноты.

— Еще бы я спрашивал, куда мне можно, а куда нельзя… — ответил Уилл. — Ты, Дейдре, не зли меня. Ничего хорошего из этого не выйдет, сама знаешь.

Она появилась на пороге пещеры, преградила путь и раскинула руки в стороны.

— Я не хочу видеть тебя!

— Ты живешь здесь? — он понял, что это непростая пещера. — Что это за трубочки над входом подвешены?

— Прочь! Сгинь!

— Я сам решу, когда сгинуть. — Уилл направился внутрь, но она вновь встала перед ним. — Сначала расскажешь мне обо всем, и только потом разойдемся, если твой ответ меня устроит.

— Ты не пройдешь. Не сможешь! — в ее глазах появилась злая искра победы.

— Почему это? — хмуро поинтересовался Уилл, замерев.

— Это… — Дейдре подняла палец к трубочкам, — атанкар! Он защищает от злых демонов и не позволяет им навредить хозяину жилища. Так что уйди к себе и живи как хочешь, но меня ты не побеспокоишь. Атанкар не позволит!

Не собираясь заниматься детскими глупостями, Уильям с раздражением прошел под пятью деревянными трубочками, которые бились друг об друга и играли свою музыку ветра. Как и следовало ожидать, с ним ничего не произошло. Дейдре поджала губы. После яркого солнца Уильям ненадолго ослеп. Пещера ширилась, ширилась, пока не превратилась в сухую комнату. Кроватью служили теплые овечьи шкуры. На каменном выступе, подходящем для полок, стояла разнообразная посуда, а на полу еще потрескивал углями очаг, над которым на треноге стоял небольшой котелок. Воздух тут, под землей, был холодным, но Дейдре прохлады не боялась. Она присела на постель вполоборота, достала веретено и принялась прясть нить из вычесанной овечьей шерсти. Всем своим видом она показывала, что разговаривать не собирается.

— И долго ты все обустраивала? — спросил Уильям, оглядывая комнатку.

Дейдре молчала. Она делала вид, что сосредоточена на том, как нить накручивается на веретено. Щеки ее горели возмущением, но выгнать гостя ей было не по силам.

— Вижу, много труда вложила в этот дом. Одежда из шерсти местных овец. Красители нашла. Цветы, что были у тебя в руках, — это вайда. Она и придает одежде синий цвет, и мы торговали этим красителем в Ноэле. Руки твои в мозолях, значит, сама все делаешь. Бо́льшая часть посуды из глины, но откуда этот котел? — Он рассмотрел рисунок на нем. — Принадлежит филонеллонцам. Как и рог для питья… Он из-под руки горного мастера, изобразившего ярла Бардена в виде клыкастого медведя с топором. Да и откуда украшения на тебе? Это не клад? Ты разорила их поселение?

— Я никогда не нападаю на людей! — только и ответила Дейдре, опять отвернувшись.

— Тогда откуда это все?

Ее разозлил его приказной тон. Она вспыхнула, но сдержалась. И гордо, как настоящая северянка, ответила, точно плюнула:

— Я выменяла это у горных людей на Севере два года назад… Отдала им золото, которое отыскала в одном из заброшенных храмов, а в обмен получила все, что было у них и у их шамана. Отнесла за скалу, завязала в одеяла и принесла сюда.

— Ты что, выходила к ним в человеческом обличье? — нахмурился Уилл.

— Да! Они меня не поняли, но, увидев золото, отдали посуду и некоторые вещи.

— Зачем⁈

— Ну, я не умею работать с металлами… — растерялась Дейдре. — Меня этому не учили… Некоторые предметы пришлось попросить у людей, у которых есть кузня.

— Спрашиваю, зачем к людям шла в человеческом обличье, глупая девка? Тебе жить надоело? Тебя могли принять за кого угодно, вплоть до высших оборотней, которые тоже перекидываются в человека! И убить!

— Тебя не касается! — огрызнулась она. — Захотела и обустроила себе дом! Это всяко лучше, чем жить, как демон, в пещерах и мазать морду в крови животных!

Уильям не выдержал и рассмеялся. Смех у него был неприятным, блеклым, как предрассветные сумерки. От этого Дейдре дернулась, но стерпела — продолжила работу. Он же походил по единственной, но сухой комнате со скудным бытом, покрутил в руках филонеллонскую посуду, гребни для волос с изображением медведицы с медвежатами, черпаки и кубки, а также разглядел несколько рубах, где женская рука вышила чудной узор: точно не филонеллонский. Зеркальных поверхностей, в которые так любят смотреться красавицы, тут не имелось. И видимо, не просто так.

— Мне доводилось встречать много невинных душ, Дейдре. Но ты превосходишь их все. В своей глупости… — подвел он итог осмотра.

— Уходи! — возмутилась девушка, сдерживая слезы беспомощности. — Видеть тебя не хочу! Пришел просить помощи, а сам ведешь себя как свинья!

— Не огрызайся, Дейдре! Я тебе говорю по делу, а не из желания оскорбить. Ты устроила дом в пещере с неукрепленным потолком, способным обвалиться в любой момент, он у тебя уже провис. Вход всегда открыт, — он загибал пальцы в перчатках. — И случайному ли человеку, или демону, или даже хищному зверью не составит труда убить тебя посреди ночи, когда будешь спать. Даже если ты успеешь проснуться, то не сможешь обратиться, потому что пещера мала. Твоя смерть по глупости — вопрос времени. Или надеешься, что здесь никого нет? А вдруг оборотни?

— Твое какое дело, Уильям⁈

— Совершенно никакого… — безразлично произнес тот. — Дуракам везет, но недолго. Если так хочешь, я обрушу твою пещеру прямо сейчас, чтобы не пришлось ждать, но сначала расскажи мне про Генри. Что с ним происходило?

— Если я тебе расскажу, ты оставишь меня в покое? — спросила она, разглядывая потолок, лишь бы не разглядывать Уилла. О том, что потолок может обвалиться, она и не подумала.

Уильям подтвердил.

— После того как Генри переродили, он жил со мной при храме… — проговорила Дейдре, желая как можно быстрее избавиться от неприятного гостя. — С нами был друг матушки, юстуус. Он наблюдал за Генри. Поначалу Генри чувствовал себя хорошо, относился ко мне с почтением, ласково и кротко, как никто до этого… — Она поджала губы. — Он пробыл при мне пару зим, после чего заболел: кровь его почернела, точно у умершего животного, и его скручивала сильная боль…

— Мне нужно знать, что с ним происходило после смерти, а не до.

— Ему подурнело… Друг матушки забрал его. Больше я Генри не видела… Только почувствовала, но слишком поздно, когда он вернулся уже другим. Сжег храм. Убил всех… Я улетела прочь. Пряталась в человеческом облике, так труднее найти меня. А друг матушки пропал. Я не знала, куда идти, пока не почувствовала тебя. На этом все. Я рассказала все, что знаю. — И Дейдре добавила срывающимся голосом: — Оставь меня в покое!

— Этого мало… Вспомни, что тебе говорили про Генри после того, как он ожил.

— Ничего. Я выполнила свое условие! Разбирайся со своими проблемами сам!

— Похоже, ты не понимаешь, Дейдре, что я не трогаю тебя, потому что ты мне безразлична! Но никто не знает, что случится через пару лет, десять или даже двадцать, если я не найду решения… Так что это не только моя проблема, но и твоя!

— Вон из моего дома! — последовал резкий вскрик.

Взвинченная Дейдре вся внутри тряслась от страха, что ее так просто не оставят, что попытаются опять принудить к ответу, которого у нее не было. Достаточно она настрадалась и от Генри, и от Уилла, и от юстуусов, превративших ее родню в чудовищ. Но, к удивлению, Уильям лишь кивнул и, окинув пещеру долгим обреченным взглядом, точно в последней надежде найти несуществующее решение, стремительно пошел прочь с опущенной головой. Он не причинил ей вреда. За пределами пещеры хлопнули крылья — и девушка опять осталась наедине с собой. Она отложила веретено, с облегчением вздохнула и переплела косу, тихо напевая, как всегда пела мать, когда занималась ее волосами.

* * *

Спустя два года

Наступила осень. За стенами пещеры шумел дождь. Дейдре свернулась калачиком под большим шерстяным одеялом, которое соткала себе за лето, и, сопя, смотрела сны, пока высоко над головой раздавались раскаты грома. Порой она просыпалась, оглядывалась — чтобы понять, что она в своем доме, — и засыпала дальше.

Так и тянулось это сновидение, напоминающее скорее кошмар, пока не послышался странный шум. Следом девушку придавило сбоку что-то тяжелое, и она проснулась со вскриком, почувствовала, как ее закидывает землей и камнями. Она попыталась подняться, но не смогла. Ей подумалось, что так она и погибнет. Ее засыпа́ло и засыпа́ло. Спустя время все прекратилось. Она вырвалась из плена земли, которая обрушилась сверху.

Ничего не понимающая Дейдре в ужасе обвела происходящее взглядом. Над ней зияло черное небо, по ней хлестали струи дождя, а сама она стояла среди полуобваленной пещеры. Спасло ее только то, что лежанка находилась подле деревянного столба, которым она подперла потолок после слов Уильям о слабом своде. Не будь опоры, пещера обвалилась бы целиком и погребла девушку под собой. Дейдре шатало из стороны в сторону. До самого утра она просидела у входа, в единственном сухом месте, укрывшись одеялом, которое смогла вытащить. После того как дождь прекратился, она долго копалась в завалах. Порой приходилось обращаться драконицей, чтобы откинуть особо тяжелый камень. Однако дом был загублен… Никакого шанса на восстановление. Небольшую часть вещей получилось спасти, но остальное разбилось и смялось. Едва ли не в рыданиях Дейдре так и просидела до самого обеда, очищая от грязи свой пояс с золотыми фигурками медведей, козлов и птиц.

После всех этих бед, свалившихся на нее, она вспомнила свой сон перед обвалом: в нем был обезумевший Генри, прилетевший в храм. Тогда Дейдре ощутила его и вышла вместе с шиверу навстречу, чтобы поприветствовать, но он с рычанием напал на них и начал чинить разрушения. Перепуганной Дейдре удалось улететь, пока всех шиверу сжигали заживо. «Не стал ли Уильям таким же?» — подумала Дейдре. После поступка Уильяма она и слушать его не желала, но, поразмыслив, поняла, что он прав: его проблема опять станет и ее проблемой. «И что теперь делать?» — думала она. Напевая под нос для успокоения, она собрала спасенные вещи в одну кучу, чтобы перебраться с ними в новый дом. Действительно, не будь опоры, девушка бы задохнулась под куда большим обвалом, размышляла Дейдре, разглядывая столб при свете дня. Может, все-таки убедиться, что ее страшные кошмары — это всего лишь кошмары? Она знала, что Уильям на каком-то острове неподалеку от большой воды, где сосны усеивают высокие и крутые берега.

Все собранное она уложила в уцелевший котел, ничуть не пострадавший, а сам котел — в распоротую рубаху, рукава которой завязала сверху узлом для удобства. Перекинувшись в драконицу, она схватила когтями узел и полетела в сторону, где жил Уильям. И все-таки, как бы она ни была уверена в том, что у столь противных личностей, как этот северянин, бед быть не может, потому что они сами создают беды другим, ее точил червь сомнения. В последнее время он слишком часто снился ей, как и Генри, перед тем как явиться в храм и сжечь его. По правде говоря, Дейдре очень боялась повторения ночи в Шуджире, поэтому решила удостовериться, что ей ничего не угрожает. А еще ее не отпускали слова о том, что ее мать была юстуусом, поэтому она собиралась узнать обо всем подробнее.

* * *

Отыскать Уильяма Дейдре оказалось просто. Слишком хорошо она чувствовала потоки магии и связанных с ней существ, поэтому уже скоро приземлилась на краю большого острова. Остров этот располагался подле входа в залив, делящий Север и Юг пополам. К кораблям он был неприветлив, имел высокие скалистые берега, такие, что и не причалишь. Омывали его злые течения, а обдували такие же злые ветра. Остров вечных штормов, не иначе. При сильном ветре — а он здесь редко бывал слабым — скалы выли так, будто пес оплакивает погибших, так что среди моряков остров прозвали Песьим.

Дейдре об этом не знала. Она разглядела исполинский остров, обжитый лишь козами. Козы гуляли по скалам, как по равнине, щипали остатки трав, причем их было так много, что они, казалось, покрывали остров подобно лесу. Море обхлестывало остров со всех сторон, а в черных тучах тонули вершины многовековых сосен, усеявших его. И никаких человеческих следов. Но девушка все равно спрятала свои пожитки между камней. На всякий случай… Свой звенящий пояс она поначалу хотела снять, но потом передумала. Не будет она бояться Уильяма! Так что каждый ее шаг отдавал звоном, и она гордо шла по горному лабиринту, взбираясь и спускаясь по камням, устилавшим путь к середине острова. Обдуваемая ветрами, отчего низ ее рубахи напоминал колокол, Дейдре приблизилась к пещере.

В сгущающихся сумерках она подошла к ней. Точно страшное войско, с востока наползали тучи, обещая затяжные ливни. Неприветливым был этот остров, и Дейдре боялась представить, как высоки тут бывают волны во время штормов. Ничего не было видно. С замершим сердцем Дейдре всматривалась в непроглядную тьму. Она точно знала, что Уильям там… Ее внутреннее чутье вело ее сквозь тьму даже точнее созвездий на небе, которыми пользуются моряки. Однако как плохо, что масляная лампа из ее дома разбилась при обвале — так бы она осветила путь. Помявшись, переборов нежелание встречаться с Уильямом, девушка двинулась в черноту, прощупывая все под собой, чтобы ненароком не упасть на мокрых камнях. Заметно похолодало, расщелина резко увела вниз. Дейдре передернула плечами и пошла дальше. В конце концов ей показалось, что тьма перед ней ожила. Дейдре прильнула к стене, но, вместо того чтобы произнести заранее подготовленную речь, растеряла последние навыки говорить и только смотрела, стараясь даже дышать как можно тише. Тьма действительно шевельнулась. Напоминающий котел большой глаз распахнулся, немного осветив тьму. И ничего. Обладатель глаза застыл, как змея перед броском, сжался весь — и перестал шевелиться. Тугой ком звериного безмолвия. Казалось, даже время перестало течь.

За расщелиной свирепо рассекал скалы ветер, но внутри даже воздух казался густым и вязким. Дейдре повторила сухими губами:

— Уильям… Ответь, это ты?..

— Кому быть еще? — раздалось громкое шипение. — Ты пришла проверить, Дейдре, не ш-штал ли я нашей общей проблемой? Да?

— Да, — призналась она.

— И что ты хочешь?

Дракон раскрутился в своей расщелине, по-змеиному шелестя по камням сухим брюхом. Не было в нем человека, даже бывшего, — складывалось впечатление, будто он родился в этой демонической шкуре. От этого Дейдре почувствовала себя скорее одной из коз, которыми он питался, нежели равной ему. Придвинувшись, дракон уставился на нее неподвижным глазом-фонарем.

— Так зачем ты приш-ш-шла?

Раз Уильям оказался в порядке, Дейдре попыталась узнать про мать:

— Помнишь, ты спрашивал про Генри… Просил рассказать о том, как все произошло, — начала Дейдре, понимая, что вся ее речь превратилась в бессвязное бормотание.

— И-и-и-и… Ш-ш-ш…

— Я могу рассказать тебе все остальное: обо мне, моей общине, о появлении драконов… И даже о том, каким был мир после Слияния. Небо тогда переливалось золотом, как наши обрядовые украшения. Из ночных пустошей, точно травы, вырастали горы… Из них духи возводили себе великолепнейшие дома. Я не думаю, что об этом знают, ведь человек доверился бумаге. А она портится и горит… — Девушка вскинула брови, придав себе уверенный вид. — Так что никто, кроме меня, о Слиянии не знает. Больше никто такого не предложит!

— Как щедро с твоей ш-штороны… А как же твое требование оставить тебя в покое в маленькой норке, Дейдре? Как твоя нора? Не обвалилась? — в змеином голосе звучала ирония.

— Нет! С ней все хорошо, — соврала Дейдре. К ее щекам прилила кровь.

— Так возвраш-шайся туда, Дейдре… Живи в своей норке, питайся козьим молоком, лепи посуду из глины, занимайся прядением, как настоящий человек. Зачем тебе мне что-то раш-ш-шказывать?

— А я делаю это не просто так! Взамен мне нужно знать все о моей матери.

— Ах вот оно ш-што…

Дракон пополз к ней. Глаза его светились от бурлящего внутри, как в печи, пламени.

Поддавшись порыву, Дейдре хотела отступить, но сдержалась. Демон навис над ней, поглядывая то левым глазом, то правым, отчего грива покачивалась из стороны в сторону.

— Расскажи мне все первым, а потом уже я. После всего того, что ты сделал, это будет справедливо! — Дейдре стала пряма и напориста.

— Мне не нужен твой раш-шказ…

— Как это? — опешила Дейдре.

— Улетай к себе…

Глаза дракона потухли, он развернулся и опять улегся в расщелину, закрыв ее собой, как пробка бутылку.

— Тебе не может быть неинтересно, что произошло. Этого нигде нет! — требовала она. — Ни на бумаге, ни в людской памяти!

Никакого ответа не последовало. Дейдре поверить не могла, что ее задумка не сработает, поэтому все в ней вскипело, и она сказала так громко, растеряв всякий страх, почти вскрикнула, что эхо прокатилось по всей расщелине:

— Мне надо знать! Ты вообще понимаешь, что такое мать? Тебе, может, на свою мать и было чихать, но для нас родители священны! Все время я думала, что это была она, Хеоллея, что ее шершавые руки гладили меня, что она пришла ко мне много лет спустя и улыбнулась! — голос дрогнул, и она продолжила втрое яростнее: — А теперь я должна довольствоваться тем, что ты мне сказал в том большом доме⁈ Оставаться в сомнениях? А может, ты обманул меня и матушка еще жива?

— Иной раз лучше оштаваться в неведении… Улетай…

— Так не делается!..

Дейдре еще много чего говорила, даже топала ногой. Но дракон был безразличен и глух к ее просьбам. Прикусив губу, Дейдре со злостью посмотрела на него и плюнула — правда, под ноги, — но дракон так и продолжил лежать неподвижно, с прикрытыми веками, размеренно дыша. Ни злобы, ни безумия в нем не было. Ничего в нем не было… Он точно слился с расщелиной, став ее частью, и только нечастый стук сердца выдавал в нем остатки жизни. Вернувшись в грот, Дейдре уже было взялась за свои пожитки, чтобы убраться с острова, раз Уильям не обезумел. Но история матери и то, откуда ее знал Уильям, не давали ей покоя. Она знала, что спала слишком долго и пропустила слишком много, хотя до этого ей казалось, что мать осталась такой же, сидела подле нее, спящей, и ничего не поменялось в ее жизни.

* * *

— Что мне предложить тебе, чтобы ты рассказал о матушке? — в отчаянии требовала Дейдре на следующий день. — Я не могу покинуть остров, не узнав о ее судьбе!

— Она не твоя мать. Я уже говорил тебе, — сказал дракон сквозь дремоту, но глаз не открыл.

— Тогда мне надо попробовать упокоить ее дух, запертый в теле, чтобы он отправился в Хорренх. Иначе он будет беспокойным и несчастным. Это мой дочерний долг. Я не могу иначе! Пойми же!

— Даже от джиннов проще ш-шкрыться, чем от тебя… Я не знаю, где Хеоллея… Да и не все нужно знать… Сохрани образ любящей матери в своей памяти и ж-живи с ним дальше.

— Если в тебе осталось что-то человеческое, помоги! Я готова рассказать все первой, а уж потом ты. И мы больше не увидимся! Даю слово!

Приоткрыв глаза, дракон посмотрел на нее сверху вниз. Глаза его зажглись во тьме пламенем, тут же погасли, но он не отрывал взгляда, отчего Дейдре смутилась, не зная, означает ли это согласие.

— Так ты согласен? — уточнила она с надеждой.

— Я сомневаюсь, что ты расскажешь что-то такое, что удивит меня. Но если потом оставишь меня в покое, я готов выслушать что угодно… Единственное, чего я желаю, так это покоя. Тишины…

Посчитав это за согласие на сделку, Дейдре торопливо присела на камень. Она вытянула ноги в сандалиях и принялась рассказывать о своей жизни, чтобы потом получить ответы уже на свои вопросы:

— Ну вот мы с тобой и договорились. Слушай! Мой отец Патруппин был вождем общины, но я почти не помню его, потому что он вскоре умер от старости. Я его единственная дочь. Матушка моя, Хеоллея, помогала моим братьям, которые уже имели свои семьи. Ну а я… Незадолго до того, как все случилось, Енрингред, младший из моих братьев, отправился с матушкой в отдаленную общину для женитьбы. В те дни духи и пришли на нашу землю… Я тогда была еще дитя. За одну ночь с небесами, с землей и деревьями, с травами и животными, даже с людьми что-то произошло. Воздух заискрился голубым, походя на воду, а небеса озолотились и затрепетали, как ленты на ветру. И даже земля… Нагребя ее наутро, я понюхала, и она пахла не землей или прошедшим дождем, а цветами. Наш шаман тогда воздел руки и расплакался, что духи благословили нас и урожай будет богатым, скотина — жирной, а женщины — плодовитыми. Матушка вернулась с Енрингредом через несколько недель. И она поведала, что когда они уезжали из другой общины, то увидели, как из небесной щели, уходящей глубоко в землю, появились светлые духи, демонэ, и разлетелись, как пух одуванчика. Матери, Енрингреду и его новой жене пришлось блуждать в густом золотом сиянии несколько дней. С того момента по ночам от матери исходило едва заметное золотистое сияние, а самой ей снились яркие сны. О них она рассказала лишь мне.

Несколько лет мы жили спокойно. Небеса странно переливались золотом, иногда появлялись странные путники, выглядящие точно не от мира сего. Шаман говорил, что это вернувшиеся из Хорренха духи. Мы встречали их, кормили. Иной раз они даже не умели есть и набивали рот так, что едва не задыхались, или ходили под себя, отчего их отмывали и переодевали, как детей. А потом они, как один, покидали нас… До нас доходили слухи, что не везде эти гости были добродушны и безобидны. Начали происходить странные, а порой и страшные события. Постоянно тряслась земля, птицы падали с неба мертвыми, горели леса и соседние общины. За неделю на месте, где едва виднелся зеленый холм, могла вырасти скала до облаков. Да и люди стали не такими, как раньше. Другими… Дочка моего брата Моллуда как-то разожгла костер, просто пожелав этого. Тетушка моя научилась перешептываться с птицами, а брат мог день и ночь охотиться, не прикрывая глаз. Собака моя ни с того ни с сего вдруг потеряла шерсть, но стала послушна, будто понимала, о чем я говорю, хотя и прожила она после того недолго. И пусть много чего необычного происходило вокруг, мы продолжали жить, чтя традиции. Шаман молился за нас предкам, мужчины охотились, занимались скотом и землей, женщины рожали детей, а меня, подросшую девочку, готовили к браку — я понравилась Маркду, сыну шамана. Через нас проезжали люди из соседних общин вроде Высокого леса, холмов Ульхирра, поселения Дунуй или общины Водяных Лошадей. И они рассказывали все более пугающие вещи: по окрестностям бродят безобразно-зловещие создания, пожирая людей, а порой общины пропадают полностью, потому что на них нападают другие люди.

По осени напали и на нас. Их звали прислужниками юстуусов. Юстуус — это дух, демонэ, вернувшийся в мир живых из Хорренха. Шаман уверял, что они могут быть нашими предками. Но точно ли это были они? Теперь я понимаю, что нет. Нельзя быть таким жестоким к собственным потомкам, даже если не все они чтили обычаи. Енрингред, мой любящий брат… Пользуясь покровом ночи, он пытался вывести свою жену с ребенком, матушку и меня за пределы поселения. Ничего не получилось… Его ребенка убили. Брат не дался прислужникам, погиб за нас в бою, а подле него осталась раненой и моя матушка. А меня с его женой… Всех нас, кто не убежал, согнали в кучу и повели за собой, оставив не похороненными трупы наших братьев, отцов, матерей, сестер и детей.

Дейдре часто задышала от воспоминаний, которые ожили перед ее глазами. Она едва не подскочила с камня, но сдержалась, не желая показывать свою впечатлительность. Дракон так и не шелохнулся. Придя в себя, Дейдре продолжила рассказ:

— Нас со связанными руками вели несколько дней и ночей по равнинам. Подошли мы к огромным горам, выросшим непонятно откуда на месте общины, куда мои матушка и брат отправлялись за женой. Этими горами был дом духов предков, прозванный ими же дворцом. Сейчас он обвален и обитаем лишь тенями, но раньше… «Эти золотые дворцы вырваны нашими божественными духами из глубин земли», — твердили наши захватчики с придыханием. Внутри гора сверкала златоносными рудами, переливалась в гранях драгоценных камений, и залетавший внутрь ветер вмиг теплел и делался летним. Там всегда горел ослепительно-яркий свет, а его источником были стены, расписанные нашими обрядовыми молитвами. Божественные духи… Так назвали их… Когда нас завели внутрь, наши окоченевшие из-за холода тела обогрелись. Всем на миг почудилось — беды закончились. В таких светлых и величественных залах мы обретем блаженство… Но потом мы вспоминали убитых, размозженные копытами тела, горящие соломенные крыши — и чувства наши смешивались… Благоговение перед теми, кому мы молились, переплеталось с темнейшим горем.

И все-таки Дейдре потеряла над собой контроль. Она недолго посидела в полном молчании в окутывающей тишине и темноте, где лишь едва были различимы очертания дракона. Тот, провалившись в дремоту, неожиданно пробудился и посмотрел на рассказчицу, точно требуя продолжения истории.

— Говорили, нам выпала честь уподобиться божественным духам. Духам нужны лишь юные и молодые, без увечий или недостатков, с красивыми, чистыми лицами… И нас, столько человек, сколько пальцев на ногах и руках, отобрали и оставили в большой теплой комнате. Нас накормили сладчайшими фруктами, вкуснейшим мясом, после чего дали отдохнуть. Нас обмыли. Переодели, повели по дворцу. Потолки там высились до неба, стены сочились солнцем. Нам довелось увидеть набитые до верха сундуки с алмазами, изумрудами и жемчугами, дивные украшения, мечи и кинжалы с разбухшими от яхонтов рукоятями.

— Так, значит, это горы Офурта… Я ползал там несколько десятилетий… Темные пещеры без жизни… — прошипел дракон, все-таки удивленный рассказом.

Дейдре обрадовалась, что ей удалось завладеть его вниманием.

— Да, это они! Но тогда они были другими! И там жило столько людей, прекрасных и стройных, сколько я никогда не видела. Вот столько… — девушка показала свои десять пальцев много раз, не умея считать. — У них были блестящие струящиеся одежды, золотые браслеты, серьги и обручи. В одних залах они пили брагу из нескончаемого рога и ели мясо кабанов, чьи кости оживали и становились новым кабаном. В других залах непрестанно танцевали и пели, а в третьих — сливались в страсти. Пока мы шли, эти люди подходили и угощали нас. Мы миновали зал за залом с открытыми ртами. Жена Енрингреда расплакалась от счастья, что нам уготовили такую прекрасную жизнь. Она уже позабыла к тому моменту о своих муже и ребенке, до того восхитилась.

— И я ее понимаю, — сказал дракон. — Это похоже на сказку, Дейдре. Уж не выдумала ли ты эти волшебные подробности?

— Думаешь, я рассказываю сказку? Я говорю все, как помню… Но если ты называешь это сказкой, пусть будет сказкой!

— Хорошо, продолш-шай, — прошипел дракон. — Невероятны были те времена. Куда же вас повели?

— В очень большой зал. Там, окруженную ярчайшим светом, мы увидели дивную птицу. Она была огромна, до самого потолка, очертания ее неясно подрагивали, как у облачка. Птица неторопливо обернулась к нам и… Я никогда не забуду эти глаза, тысячи глаз! Наши ноги подкосились. Перед нами был юстуус, божественный дух! В своем величии он пылал живым огнем, таким, к которому хочется протянуть руку. Он раскинул свои крылья от одного края зала до другого, воспарил ввысь без единого движения, не отворачивая глаз, которые не мигали, а напоминали странные костры, будто скопление солнц.

— Фойрес… Это он…

— Да, так его и звали прислужники. Божественный дух Фойрес.

— Получается, за вш-ше годы у него было одно имя, — дракон переложил шею поудобнее. — Он не менял их, лиш-шь пропал из летописей на несколько веков, чтобы потом вернуться. Но почему?

Дейдре пожала плечами: она не знала. Для нее этих веков не существовало, она провела их во снах.

— Продолжать? Прислужники рухнули на колени, а божественный дух подлетел к нам, — произнесла она, поправив подол рубахи. — Ни разу его крылья не дрогнули в движении. Он вспыхнул куда более ярким огнем. Мы ослепли, взмолились в осознании собственной ничтожности перед этим пламенным величием и всесилием, способным сотворить такие чудеса. — Дейдре вздохнула. — Но нам не причинили вреда… Сложив крылья, божественный дух слился с одним из прислужников. Глаза того стали как костер. Прислужник поднялся. С радушной улыбкой он погладил по волосам мою сестру, что расплакалась в порыве чувств. В душе у нас разлилось тепло. Жест божественного духа был добр. Мы же сами не поняли, как уснули. Проснулись уже в другом месте: светлом, но холодном, как зимний день, где стены дышали льдом. Мои пальцы окоченели. Я не могла ими пошевелить. Все мои близкие, как и я, лежали на каменных алтарях. Знал бы кто, сколько крови прольется на них… На нас надели балахоны, расшитые каменьями, такие же, какой был и на тебе, Уильям. В свете стен все это переливалось и мерцало. Придя немного в себя, я услышала голос… Неподалеку от меня стоял тот самый прислужник. На руках у него извивался небольшой крылатый змей. Фойрес прижимал его к себе, гладил, как любимое дитя, а тот испускал из ноздрей дым и шипел.

Дейдре пересела поудобнее и продолжила:

— Многого я не помню. Сколько прислужников там было… Или как долго я приходила в себя… Однако эту речь, обращенную к змею, запомню навсегда. «До чего же ты прекрасное создание… До чего сильно твое тело, безупречно по пропорциям, до чего зорки твои глаза, белоснежны и остры зубы, а сам ты чувствуешь дрожь и земли и неба. Тебе подвластен огонь, но ты не горишь в нем. Зато очищаешь все им, перед тем как поглотить добычу…» — так восклицал этот Фойрес. Змей оцарапал его, подрал ему балахон и вцепился зубами в ладонь, злобно изгрыз ее так, что полилась кровь. Но Фойрес продолжал гладить его: «Для величия тебе не хватает ни размера, ни разума, ни долгих лет. Твоя власть над огнем так скромна… Но ты послужишь мне, прекрасный аспид, дабы подарить свои достоинства тем, кто их лишен. И все же, сколько в тебе огня! Поразительно, как этот мир смог породить столь малое, но столь расположенное к величию создание еще до моего появления здесь. Не для того ли ты и был порожден им столь малым, чтобы дожить до Золотого века?»

— Я так и думал, ш-што Фойрес — истинный фанатик, — сказал дракон. — Лишь фанатик пытается породить то, чего нет в природе, сотворить из обычного нечто идеальное. Не знаю, что они задумали с драконами, но ничего хорошего не выйдет.

— Из-за него погибла вся моя община, — сказала Дейдре. — Но в его жестах было столько любви, милосердия… Поначалу я верила, что он действительно один из наших предков, который отобрал достойные души.

— Фанатики всегда краш-шочны, Дейдре. Они умеют вести за собой посредством горячих речей и эффектных жестов. И они же сжигают во имя своей любви всех, считая, что так будет лучше сожженному. Не верь речам. Не верь ж-жестам — смотри на поступки, — доселе пристально глядя на гостью, дракон отодвинулся от нее. — Продолжи рассказ уже, пташка… Мне нужен покой, чтобы дожечь в желудке пару-тройку козлов.

— Тебя только это и интересует?

Дейдре не понравилось, как ее назвали, но она стерпела.

— Что еще меня должно интерешовать? — вопросом на вопрос ответил дракон. — Ш-удьба мира? Шостояние дел в королевстве? Не испытывай мое терпение. Как проводили обряд?

— Помню смутно. Нас раздели. Положили нам на грудь таких же едва шевелящихся аспидов, — уже куда более поспешно, не вдаваясь в подробности, сказала девушка. — Много боли… И липкой, как пот, крови… Кровь затопила собой весь зал. Аспид на моем алтаре проснулся от боли, изрыгнул на мою грудь огонь. И так продолжалось долго… Я то видела все сверху, то сбоку, то чувствовала, что умираю, то возвращалась к жизни. А потом меня коснулось что-то ледяное, но неистово злое, как… Не знаю, как что… — Она нахмурилась. — Не было боли невыносимее, чем это прикосновение ко мне, точно меня окунули в речные воды зимой. Потом друг матушки объяснял мне, что то было касание души змея — животной души. И что это же стало причиной неудачи Фойреса, который желал нам разума, но не учел, что звериное возобладает над человеческим.

— Какими же были обряды со мной и Генри, если аспидов больше нет? И почему ты говоришь, что была юна, если сейчас ты — молодая женщина? Ты постарела после обряда или долгого сна?

— И после обряда, и после сна… Но постепенно… А обряд делали через меня… Не так болезненно… И ваши души были теплыми, как вода в речной заводи в жаркий день, — девушка едва зарделась румянцем, признавшись. — И мне тогда почти ничего не объяснили — просто сказали, что так надо и…

— Дош-штаточно. На сегодня хватит, — прошипел огромный змей, укладываясь поудобнее. — А теперь мне надо вышпаться… — Внутри его брюха вспыхнула искра.

— Но я не закончила! — Дейдре оглянулась назад, откуда из-за поворота сочился слабый свет.

— Приходи завтра…

И дракон спрятал голову под крыло, сразу уснув. Растерянная таким скорым завершением разговора Дейдре встала на ноги, которые сами повели ее прочь. Она вернулась к своим котелкам и занялась пряжей, спасенной из-под обвала. В смешанных чувствах раздражения и сомнений Дейдре провозилась сначала с пряжей, потом и с костром до поздней ночи, пока не уснула. Остров был неприветлив, и то и дело до нее доносились страшные завывания ветра, шум далекого прибоя и ворочание огромного тела в расщелине неподалеку.

* * *

— Ты упоминала об общ-щине Водяных Лошадей, — прошипел дракон, когда гостья вновь появилась в его темном ущелье.

— Да… — кивнула Дейдре. — А что?

— Расскажи-ка подробнее.

— Она была неподалеку от нас, у реки Торнбах. Они разводили коней и часто приезжали к нам для обмена шкур, копытного рога или конского волоса. Они гордые. Высокомерные. Смотрят с лошади вниз, точно правят всем миром. Мы недолюбливали их… — призналась Дейдре.

— Гм, понятно… — прошипел дракон.

В пещере воцарилось молчание. Дракон о чем-то размышлял, положив большую голову поверх крыла.

— А тебе доводилось видеть их женщин?

— Да, — подтвердила Дейдре.

— Каковы они?

— Такие же гордые и высокомерные. Или даже больше. Одна такая Водяная Лошадь едва не зарезала девушку из нашей общины, когда та застенчиво улыбнулась ее мужу. Я тогда была мала, но хорошо запомнила, как они поругались с моей матерью, как Водяная Лошадь смеялась над нами. У нее были немного раскосые глаза и волосы черные и густые, как грива. И лошадь у нее была черная, украшена бусинами. — Дейдре продолжила: — Их прогнали, не захотели торговать с ними, но до чего надменно они держались — двое против всей нашей общины!

— Как мне знакомы эти гордость, надменность и ревность… — Дракон уткнулся в холодную стену и прикрыл глаза. Он отрешился от всего, стал глух и нем.

Но Дейдре не обратила внимания на дракона, посчитав, что это очередная непонятная ей причуда.

— Давай я продолжу рассказ. После обряда мы пришли в себя в светлейшей комнате. Дивные блюда на подносах утолили наш голод. Но не всех из нас я увидела. Уже потом мы узнали, что остальные не пережили обряда. Нас одели в переливающиеся золотом одежды, мягкие как пух, но гладкие, точно поверхность озера. Долгое время я с родными жила в этом золотом дворце. «Вы уподобились духам… Вы достойны этого места», — улыбались прекрасные юноши и девы из залов. Они были духами — сами в этом признались. Они забавляли нас рассказами о своем Сумрачном Хорренхе, откуда появились. — Дейдре с печалью заметила: — Не было добрее и светлее существ, нежели эти… Друг матушки упоминал, что с ними, беспечными, первыми произошло что-то темное и ужасное, отчего дворец стал заброшен. Но потом… Это бедствие настигло их уже после того, как я покинула дворец. До этого же люди из моей общины пели и плясали с духами на столах. В общем, также веселились. Кажется, все они, кроме меня, отринули от себя скорбь по усопшим. Они позабыли о злом мире снаружи или по крайней мере сильно хотели его позабыть. Сам Фойрес порой смотрел на танцы и вел с нами беседы. Во дворце царило вечное лето. Время от времени к нам приходили гости, рассказывающие о пожарах и войнах снаружи. Не знаю, как долго мы пробыли во дворце, но с нами начало происходить нечто… Фойрес обрадовался тому, что он назвал… — Дейдре наморщила лоб от непонятного слова. — Метаморфозами… Наш голод усиливался, тела грубели, чернели и покрывались чешуей. Мы уподоблялись не духам, а аспидам! И похоже, это нравилось Фойресу. Но помимо внешних перемен, люди из общины менялись и внутри. В их глазах то и дело я видела блеск безумия, сначала слабый, а затем лихорадочный. Я ничего не понимала… Буквально недавно я считала этих людей своей большой семьей, но теперь они пугали меня неразборчивым бормотанием и злобными припадками. Менялись все, Уильям! У них отрастали когти, которые они пытались сгрызть, но у них не выходило. Сгорбившиеся люди рыскали по залам то угрюмыми, то озлобленными, порой доведенными самими собой до невыносимого, сводящего меня с ума хохота… — Дейдре поднялась со своего каменного сиденья и заходила туда-сюда. — Нет у меня цели очернить мою общину. В ней жили добрые, чтящие предков люди. Я выросла с этими юношами и девушками, но… Они сходили с ума, бросались друг на друга в ожесточении, душили и даже убивали ножами, которыми доселе резали еду на блюде. От такого духи или убегали в испуге, или, наоборот, подвигались ближе с интересом, отчего и их порой убивали в пылу. А в один из дней мой двоюродный брат первым перекинулся в дракона, после того как подрался с другим братом за кубок из золота.

— Почему ты говоришь, что тоже подверглась метаморфозе, если твое тело белое и не тронуто чешуей? — спросил дракон, ненадолго покинув свои думы.

— Эти метамор… метаморфозы происходят, когда я долго не обращаюсь в дракона, — объяснила девушка. — А после перекидывания в дракона и обратно они пропадают. Я же человек… — она сказала это с неуверенностью, почти шепнула. И тут же, желая доказать что-то самой себе, повторила уже громче: — Я человек! Поэтому меня не коснулись ни безумие, ни уродство!

— Что сделал Фойрес с обезумевшими драконами? — спросил дракон, пропустив ее гордое заявление мимо ушей.

— Ничего, — ответила Дейдре. — Приходил все реже и реже. К тому дню в моих соплеменниках мало что осталось человеческого. После моей мольбы местные духи утаили меня в укромном месте, потому что по залам, как у себя дома, бродили уже не люди, а чудовища: вечно голодные, забывшие, кем были, полные дикой злобы и похоти. Я боялась. Не показывалась им на глаза. Погодя большинство из них… Я не могу назвать их уже своими родственниками… Или даже людьми… Драконы вырвались из дворца в мир, перед этим убив всех, до кого дотянулись, превратив горы золота в оплавленную руду, полные веселья залы — в пустошь, где столы изломаны, еда сгнила, а духов больше нет. Духам уже не хотелось веселиться в окружении тупой злобы. Дворец ненадолго будто опустел. Магия не убирала последствия разрушения, а прислужников либо съели, либо они не показывались в залах из страха.

От воспоминаний прошлого на лице Дейдре отразилась печаль. Ей было жаль людей из общины.

— После того как дворец покинул последний дракон, я показалась в залах. Меня отвели к Фойресу, но тот лишь погладил по волосам и отпустил к пирующим. Все стало как прежде… Ведь беззаботные духи заскучали по веселью и пляскам. В залах заиграла волшебная музыка. Опять появились гости издалека — их усаживали за столы и сытно кормили, после чего показывали Фойресу. Вот только большинство из них я больше не видела. Но в любом случае, когда пришедшим гостем стала моя матушка, все поменялось. До этого я долго просила Фойреса отпустить меня в родную общину похоронить кости родных. Я всегда оставалась Дейдре, дочерью Патруппина и Хеоллеи. Залы духов были мне не по душе… Но меня не отпускали… Я уже подумывала о бегстве, хоть и боялась Фойреса, но в один из дней во дворец пришла матушка вместе со своим другом-юстуусом. Поначалу, когда она появилась в зале, поглядела на меня своими голубыми глазами, я сочла это за видение. Но она стояла передо мной. Улыбалась. Тогда я уже научилась определять, кто человек, а кто — юстуус в теле человека, поэтому поняла, что передо мной родная мать. Живая! Вскрикнув, я бросилась к ней и обняла. Для меня закончились все тяготы, когда она в ответ обняла меня, пусть и неуверенно. Будто не сразу вспомнила, кто я… — Дейдре отвернула лицо и смахнула слезу. — Мы покинули дворец, вернулись с матушкой в общину и похоронили кости родных как следует: напели душам путь в Хорренх, доложили им посуды, одежд и украшений в надежде, что душа не останется обездоленной. Повсюду за нами следовал юстуус. Позже матушка привела меня в храм. Они убедили меня заснуть, чтобы проснуться, когда земли придут в себя после разорения, землетрясения утихнут и наступит мир.

— А тебя не смутило, что твоя матушка повелась с юстуусом?

— Нет. Тогда нет… — Дейдре качнула головой. — Она не сочилась магией, как юстуусы. Я поняла, что она стала не совсем человеком, когда этот друг опаивал ее кровью, но разве это отменяет то, что она моя любимая мать?

Дракон тоже качнул головой.

— Я полагал, ты хотя бы отчасти понимала, что тебя положили в сундук, как вещь, чтобы достать, когда понадобишься. И ты дейш-штвительно понимала это. Однако продолжала слушаться во всем и Фойреса, и мать… Что это? Желание чувствовать себя человеком? Тоска по счастливому прошлому, когда ш-шемья была жива?

— Я выполнила уговор, — перебила его Дейдре. — Теперь ты расскажи, что произошло с моей матушкой? Где она была? Куда пропала?

Оставив ее без ответа, дракон раскрутился и пополз к выходу. Окаймляющая его шею и часть морды лохматая грива задела Дейдре, прижавшуюся к стене, чтобы не быть раздавленной. Дракон покинул расщелину, протиснувшись в ней и цепляясь крыловым когтем за стены. Его брюхо было остывшим, и он хотел подкинуть в него еды.

— Погоди! — крикнула вслед Дейдре. — Куда ты? Ты должен рассказать мне про мать!

— Не должен.

— Но я же открылась тебе! Ничего не утаила!

— Я не просил тебя. Ты сама пош-шла на это, — обернувшись, прошипел дракон. — Тебе ведь надо было кому-то излить душу? Я выслуш-шал, как и полагалось. Тебе стало легче?

Девушка взмахнула руками:

— Но так нечестно! Ты должен!

— Ещ-ще раз повторяю: ничего я не должен…

— В тебе не осталось ничего человеческого, раз так поступаешь!

Дракон расхохотался, хотя это походило больше на судорожные вдохи и выдохи. Не приспособлена была его демоническая глотка, изрыгающая страшный рев вперемешку с огнем, для такого действия, как смех.

— Потому ты и ведешь себя так, пташка? — поинтересовался он с иронией. — Считаешь, что демоны принесли в этот мир зло и пороки? А твой долг противиться демоническому в тебе, оставаясь человеком? Потому ты и не сошла с ума?

— Да! — прямо сказала Дейдре. Глаза ее пылали обидой. — Так и было! И Генри, в отличие от тебя, противился этому демоническому куда дольше, пусть и не справился.

— Потому и не справился. Хочеш-шшь, я открою тебе еще одну тайну, которую постиг? — хохотнул дракон. — Демоны, какими мы их знаем, есть плод этого мира. Алчность, ж-жлоба, кровожадность, хитрость… Вш-ше это демоны переняли от человека. Я даже больше ш-шкажу, Дейдре. Еш-шли взять историю нашего мира, то никто не принес больше бед человеку, нежели другой человек. Именно он развязывал войны, разрушал ш-шозданное другими, ненавидел другого за иноверие, за то, что кто-то богаче, красивее или счастливее. Ничего хуже, чем человек, никто никогда и не придумал.

— Не может такого быть… Ты сам не понимаешь, что говоришь!

— А ты напряги память, — вкрадчиво шепнул ей змей. — Неужели до того, как мир Хорр слился с твоим, никто не нападал на общину? Никто не крал? Не убивал? Не лгал? Да, вы пережили вш-шплешк магии, и приход демонов стал для вас штрашным бедствием. Но разве до этого у вас не было других бед, пусть и более мелких? Человек и человечность, Дейдре, между собой похожи, как ш-шлова, но человечность не всегда ходит рядом с человеком.

Дейдре оцепенела и теперь только нерешительно оглядывалась, будто не понимая сказанного ей.

— Боишься поверить, пташка… Но я прав… Теперь я точно знаю, что прав.

— Послушать тебя, так что демон, что человек — все одно! — не выдержала девушка, топнув ногой.

— Не всегда, но чаще так и еш-шть. — Дракон обполз ее по кругу, высясь, как гора. — Не пытайся познать все, Дейдре. Как только это произойдет и ты постигнешь, что случилось с твоей матерью и какая тебя ждет участь, тебе вмиг станут противны и твой пещерный дом, и твои жалкие попытки оштаться… Так кем оштаться?

Ему не ответили. Дейдре ринулась прочь от дракона. Она долго бродила по лабиринту скал, не замечая странной человеческой тени, скользящей следом, пока не очутилась у своего грота. Подвешенный к входу, играл с ветром атанкар — оберег от демонов. Поглядев на него, Дейдре вздрогнула и коснулась лица, будто желая удостовериться, что там нет чешуи. Пальцы ее дотронулись до уродливых шрамов. Стало так дурно, так тошно, что она разрыдалась и проплакала полночи.

* * *

В предрассветном сумраке по расщелине прокатилось эхо шагов. Сквозь сон дракон мотнул большой головой, посчитав, что Дейдре опять пришла требовать свое. Однако звона пояса не было слышно, а нога опускалась на камень уверенно и без промедления.

Тьму разогнал рассеянный желтый свет, и дракон окончательно проснулся.

Из-за поворота показался человек, над плечом которого повисла светлая точка. Как из треснувшего кувшина, из него сочилась и оседала на земле магия, отчего глазу, способному распознавать магию, сразу виднелось: в этом человеке джинн. Гребни на спине дракона поднялись и заострились. Его хвост в сдержанной ярости заплясал по дуге, так что, заметив хозяина острова и его настрой, гость поначалу замер. Потом подошел ближе, остановился на почтительном расстоянии, чтобы продемонстрировать, что намерен лишь поговорить.

— Не так просто отыскать тебя, — сказал гость, кивнув в холодном приветствии.

Из драконьей глотки донеслось только приглушенное рычание.

— Уильям, нам надо обсудить наши общие дела, — гость с ходу приступил к беседе, чем выдал себя.

Не стоило сомневаться, что перед драконом стоял не кто иной, как Гаар. Слишком много в нем было гордыни и самоуверенности даже для джинна.

Подняв свет повыше, Гаар оценивающе поглядел на пугающие демонические очертания: оскаленную пасть с острейшими зубами, на которые натекала слюна, черную гриву, притертую в боках от узости лаза, длинное змеиное тело в крупных пластинах и подрагивающий хвост. Так он и продолжал разглядывать с ледяным интересом, подобно ученому, перед которым впервые показался результат его исследований, когда раздалось куда более раздраженное рычание.

Гаар поспешно продолжил, чтобы не испытывать терпения хозяина острова:

— Мне известно, что ты сохранил и рассудок, и навыки речи, в отличие от Генри. Так что поговорим без задержек — у меня не так много времени. Спустя столетие или два мир сгорит дотла в первой и последней войне между нами — теми, кого вы называли и юстуусами, и велисиалами, и джиннами. Доселе мы не враждовали. Разногласия между нами устранялись посредством клятв перед Светлой Матерью. Но чем дольше мы живем здесь, тем больше походим… — лицо Гаара исказилось в гримасе презрения, — на людей… Вплоть до того, что один из нас нарек себя нашим королем и Богом. Никогда мы никого, кроме нашей Матери, не признавали. И не признаем! Поэтому Фойрес дожидается, пока Светлая Мать ослабнет до той степени, что не вмешается в расправу над нами, отказавшимися согласиться с правлением. Это будет война, но для человечества она станет Концом Света.

Гость прокашлялся в кулак. В пещере было сыро и холодно. Дракон не реагировал. Тогда гость опять продолжил:

— Подготовка идет полным ходом. Небо еще не горит, а горы не стираются до степей. Но это обязательно произойдет. Мы отчасти предвидели подобный исход, полагая, что дело в очередном Слиянии, а также в том, кто явится из других миров. Для того я и помог Фойресу возродить драконов, но с условием, что они будут разумны, а не как прочие родичи Дейдре. В давние годы драконы выжгли пол-Севера, нанеся такой ущерб, что у нас не оставалось другого выхода, кроме как уничтожить всех до единого. Всех, кроме Дейдре. — И Гаар объяснил: — Дейдре получилась другой, потому что ее мать, Хеоллея, происходила из племени шиверу. Но шиверу не осталось: большинство из них сожрали обруги, а те, кто уцелел, не приходились Хеоллее родней. К тому же больше не было и того сосредоточия Матери, чтобы помочь людям пережить обряд, при котором тело рвется на части и перестраивается. Я искал потомков Хеоллеи или ее дальних родственников и наделял их бессмертием, дабы бессмертная кровь не дала им умереть. У вас — Дейдре, Генри и тебя — близкая друг другу кровь, которая позволила вам сопротивляться озлоблению, и вы должны были помочь нам, если на прибывших из другого мира после Слияния не подействует магия.

— Или ш-тать сосудами для вас, если над человечеством нависнет угроза вымирания? — поинтересовался дракон, впервые подав голос.

— Или сосудами, — согласился Гаар, не поведя бровью. — Но все закончилось тем, что пророчества Фойреса оказались ложью. Не будет Слияния. Будет Великая война, или Конец Света! Вот что ждет всех. Фойрес использует нижнее Святилище. Остатки Матери там темны и зловещи, и даже наши души боятся спускаться туда, к самому Шву, где до сих пор бушует первородный вихрь. Стоит Светлой Матери ослабнуть, как начнется война и до неба взметнется столько пламени, порожденного Святилищем, что оно захлестнет волнами и Север и Юг. Негде будет спрятаться. Спасутся лишь те, кого захочет спасти Фойрес, получившие контроль над Святилищем. Долго у него получалось скрывать свои намерения благодаря Горрону, который интригами претворял их план в действие, — лицо Гаара подернулось.

— Горрону я вш-ше припомню, в швое время, — прошипел змей. — Но почему ты, говоря о Фойресе, не упоминаешь Ямеса?

— Ямес — это и есть Фойрес. Это его часть, причем не самая лучшая, которую он отделил от себя при покидании усыпальниц, чтобы следить за ними.

— Значит, вот откуда ш-штрасть Ямеса сжигать все?

Гаар лишь едва кивнул.

— И чего ты хочешь от меня? Чтобы я пошел против Фойреша?

— Если не сделаешь этого, то после пламени от Святилища остатки человечества погибнут уже в драконьем пламени, — сообщил Гаар. — Для того Фойрес и вернул драконов. Вся твоя жизнь была разрушена им: от пожара в храме до обманов и предательств со стороны родных и близких. Все твои уродства и неспособность жить в человеческом обществе от него, а я лишь помогал ему. Не в твоих силах остановить Большое пламя, но ты можешь не позволить Фойресу спалить все дотла.

Джинн добавил:

— От тебя и Дейдре не должно быть потомства. Если из двоих драконов останется лишь один, то и потомства не будет. Убей Дейдре. Так ты спасешь остатки мира!

— Почему ты сам не ш-шделаешь этого? — поинтересовался дракон. — Она на этом ош-штрове, собирается покинуть его. Иди, шделай что должно, гордый джинн…

— Думаешь, я бы пришел к тебе в таком случае⁈ — высокомерно ответил Гаар. — Ты не глуп, Уильям, и должен понимать, что меня держат клятвы Фойресу не трогать его детей. Я дал эти клятвы, когда забрал Дейдре. Но они действуют лишь до поры, пока Мать следит за этим. Убей Дейдре, а я обеспечу тебе со своей стороны неприкосновенность в войне. Ты переживешь Конец Света и увидишь итог войны, будучи долгоживущим демоном, что для людей приравнивается к бессмертию.

— Как ты милосерден, Гаар, что предлагаешь мне жить в этой демонической страшной шкуре столетиями.

— Если она тебя обременяет, я помогу тебе вернуть человеческий облик, — предложил джинн. — Чего ты хочешь еще? Скажи сразу, обсудим на месте.

Раскрутившись, дракон выполз из своего угла и приблизился к Гаару. Его когти едва слышно оцарапали стены расщелины, а в глазах заплясало злое пламя, сорвалось с кончика раздвоенного языка.

— Скажи-ка мне, джинн. Я правильно понимаю, ш-то против Фойреса и Ямеша будешь сражаться не только ты, но и другие джинны?

— Само собой.

— И много вас? Много ли джиннов на твоей стороне?

— Достаточно, но к нашему с тобой делу это отношения не имеет, — заметил джинн. — Они не тронут тебя по моему требованию.

— Отчего же не имеет? Ш-штаршие вервольфы и левиафаны — они принадлежат твоей штороне в войне?

Гаар промолчал.

— Ну же? Они принадлежат другим джиннам, ведь так? — вкрадчиво спросил змеиный голос.

— Да, они принадлежат нам, — нехотя согласился Гаар. — Химейес, Меликерт и прочие мои сторонники контролируют их.

— Почему же ты умолчал о них, хотя мне известно, что их все больше и больше. Из-за левиафанов морская торговля уже невозможна. А что будет, когда племя вервольфов ш-шпустится с гор? Сколько людей будет шожрано ими? И это только те существа, о ком я знаю. А сколько еще припрятано вами? Если я убью Дейдре, ты дашь мне клятву, что точно так же не дадут потомства и другие детища джиннов, ш-штобы шпасти ош-штатки мира?

— Исключено, — отказал Гаар. — Ты предлагаешь остаться нам без оружия, беззащитными перед Фойресом.

Дракон залязгал пастью. С нее обильно закапала слюна, которую джинн с недовольством отер со своего плеча.

— Так и знал. А как все благородно начиналось, — прошипел змей то ли злобно, то ли насмешливо. По его голосу тяжело было распознать. — Ты предлагал мне спасти человечество, стать мучеником, но ш-шам утаил за спиной множество других детищ, которые во время войны принесут столько же бед, если не больше. Гордый, выш-шокомерный, такой же самолюбивый джинн, как и все прочие… Плевать тебе на человечество, сукин сын! Ты хочешь только лишить Фойреса в войне его оружия, чтобы нанести удар своим. Ты ничем не лучше Фойреса!

— Следи за своим змеиным языком! — ответил джинн в сдержанной ярости. — Если не подчинишься, то так и будешь жить в этой шкуре, делающей тебя чудовищем в глазах всех прочих.

— А я и есть чудовище, — громкий шипящий голос прокатился по расщелине. — Я плод дерева ошибок и пороков. Так что не пугай меня обликом, который достоверно отражает мою душу.

— В таком случае недолго тебе ходить и таковым! Я убью тебя лично, но перед этим убью и все твое потомство. Мне не нужны сон, еда и оружие, чтобы добраться до вас, ты знаешь это… Так что даю тебе последний шанс…

Но он не успел договорить. Взревевший дракон бросился к нему, раскрыл огромную пасть и целиком заглотнул человеческое тело. Со вскриком оно проскользнуло вниз по глотке, которую обдало изнутри волной жара.

Потемнело. Магический светильник пропал. Однако чуть погодя расщелина вновь засветилась, джинн раскинулся и поднялся до самого верха, уперся головой в скалы. Все его тысячи глаз-звезд злобно вперились в дракона, который в слепой ярости изрыгал струями огонь, однако вреда духу не нанес. Так и глядел джинн, и его очертания дрожали, пока он не развернулся и не покинул узкую расщелину, а там и остров посреди моря.

Еще долго дракон рычал и кидался на стены от кипящего в нем желания убить джинна и наконец, придя в себя, уснул.

* * *

Когда в расщелине вновь послышались шаги и звон золотого пояса, дракону подумалось, что на этом пустом острове, где он искал покоя, стало слишком многолюдно. Шажочки, нерешительные и скорые, приблизились. Выйдя из-за поворота, Дейдре первым делом настороженно посмотрела на приоткрывшего глаз дракона, шагнула к нему, потом еще раз, точно убеждаясь, что все в порядке.

Стоило ему обратить на нее внимание, Дейдре опустила голову, чтобы скрыть свои шрамы в полутьме.

— Почему ты не покинула остров? — прошипел дракон, тряхнув гривой.

Дейдре в сомнениях ответила:

— Собиралась с рассветом, но услышала тебя… И по небу, над деревьями, проскользнул юстуус… Это же Гартромехор, друг матушки, заботившийся обо мне… Он летел от тебя? Чем он тебя разозлил?

— Лучше забудь о его появлении. Улетай с острова, как и планировала.

— Снова забыть. Лечь спать. Ничего не знать. Как я устала от этих тайн, замалчиваний, разговоров за спиной и загадок, — не выдержала Дейдре. — Мне стоило последовать за Гартромехором, а не идти к тебе!

— И добилась бы от него лишь очередной порции лжи, — дракон разглядывал ее очертания в вечной темноте ущелья. — Ты сама это хорошо понимаешь. А я тебе врать не намерен. Все же Филипп был прав, и тобой польж-жовались, как и мной. Но правды, Дейдре, тебе знать не стоит.

— Почему⁈ — вырвалось у той.

— К ней надо быть готовым. А ты еще так молода и наивна, что она тебя сломает.

— Молода? Да я старше тебя!

Дракон содрогнулся от смеха:

— Сколько же тебе столетий, птичка?

— Не знаю. — Дейдре топнула ногой, отчего пояс звякнул. — Много! Больше, чем тебе! Я жила задолго до тебя, еще во времена Слияния.

— Но сколько ты прожила из этих столетий? А сколько проспала? Достаточно ли лет, проведенных вне сновидений, чтобы ты считалась уже старой женщиной? Ведь истинный возраст определяется не годами, Дейдре, а прожитыми горестями и потерями близких и родных.

На лицо Дейдре легла тень упрямства. По привычке она поджала губы, точно ребенок, и приготовилась противиться дальше, но дракон остановил ее своим громовым голосом:

— Не бориш-шь со мной, птичка. Все равно не одолеешь. Тебе это не по зубам. Раз так просишь, я раш-шкажу и о твоей матери, и о Гааре, он же Гартромехор. Только потом не плачь, что лучше бы ты этого не знала и что не хочешь жить. Твоя мать, Хеоллея, взяла имя Мариэльд де Лилле Адан, и я жил при ней сыном… — дракон начал свою прерываемую непроизвольным шипением речь.

С распахнутыми глазами Дейдре слушала. Упрямство на ее лице сменилось недоверием, потом непониманием и уже в конце потрясением, когда речь зашла о том, что сделали с телом ее матери.

— Ее лишили возможности видеть, слышать и звать на помощь. Для замедления тока крови Филипп вырезал ее ш-шердце, которое превратилось в пыль. С руками и ногами то же самое, а к обрубкам пришили ткань, чтобы не получилось излечиться. Потом его люди отнешли и спрятали ее в самую отдаленную пещеру в горах, завалили камнями, ветками и снегом. Без сомнения, Мариэльд страдала. Должна была страдать. После того как Филиппа обманули с обменом Мариэльд на меня, он оставил ее там… — Дракон посмотрел на Дейдре, которая сделала шаг назад. Его голос напоминал змеиный, но в нем проскользнул оттенок человеческого сочувствия. — С самого начала Филипп догадывался, что ты ш-шостоишь в родстве с Мариэльд.

— Но откуда столько жестокости? — только и выдавила Дейдре, отворачиваясь. — Нельзя так поступать с человеком, даже бывшим… — Она расплакалась. — А Филипп разговаривал со мной по-отечески… Утешал… Я доверилась ему и рассказала о матери. Получается, все это время он просто слушал, зная все? Почему он так поступил?

— Филипп ввязался в войну против Мариэльд, чтобы ш-шпасти меня. Он относился ко мне как к сыну. К тому же Мариэльд кинула тень на его доброе имя.

— Но… И где? Где теперь искать ее тело или хотя бы то, что от него осталось?

— Нигде. Потому я и говорил тебе, чтобы ты лучше не узнавала правды. Подумай, Дейдре, хочешь ли ты продолжения уже про Гаара и его приход ко мне?

Дейдре навалилась телом на скалистую стену. Ее платье казалось черным от темноты, а не собранные в косу волосы небрежно разметались по плечам. Перед драконьим взглядом на миг мелькнул знакомый и любимый образ, и он болезненно дернулся.

Дейдре не замечала, как ее разглядывают со страшной печалью одиночества.

— Что ты мне расскажешь? Что и он оказался обманщиком? — Она протерла влажную щеку, глядя под ноги. — Я поняла это, когда к нам в храм прилетел Генри. Убил всех. А Гартромехор… то есть Гаар… Ах, да неважно, как его зовут! Он не помог мне, будто не хотел.

— Порыв Генри убить тебя может быть связан с приходом к нему Гаара, — заметил дракон, повернув голову к стене, чтобы отогнать образ Вериатель. — Мы не ж-жнаем, что он нашептал ему и что думал Генри, преследуя тебя повсюду. Уж не спасал ли он, по его мнению, мир от драконов?

— А к тебе Гаар пришел за тем же? Хочет, чтобы ты убил меня, да?

Дракон прошипел утвердительно.

— Гаар обещал, что будет заботиться обо мне. И матушка, то есть юстуус в ней, тоже обещал, что присмотрит за мной. И Фойрес обещал, что мое превращение сделает меня прекрасной и чистой. И Генри обещал, что никогда не причинит мне вреда…

— Не понравилась тебе правда, птичка, о чем я и говорил…

Дейдре отерла слезы и обернулась, подняла голову и шепнула:

— Ты много чего говорил, но единственный ничего не обещал, был прям и откровенен с самого начала. Мне казалось, что ты дурной человек, раз так поступил со мной. Однако как все поменялось в конце концов, что те, кому я доверяла, оказались предателями… Почему так? Чем я это заслужила? В чем провинилась перед предками?

И Дейдре побрела прочь. Перезвон ее пояса смолк. Вслушивающийся дракон устроил голову под крыло, и выглядело все так, будто он забылся сном, хотя на самом деле сон все не шел к нему, и он раздумывал о словах Гаара, о Дейдре и Вериатели, о которой так стремился забыть в последние годы, забившись в эту темную щель.

* * *

Когда Дейдре опять спустилась в расщелину, где уже знала, как ступать, чтобы не поскользнуться, внутри никого не оказалось. Ее это так поразило, что она не сразу попробовала сообразить, куда пропал дракон, — только глядела в опустевший темный угол.

Дракона она обнаружила на западном краю острова. Здесь всем правил ветер, взлохмачивая шерсть местных стад, поглаживая травы, дуя на бескрайнюю воду, завывая у берегов уже голосом куда более гулким. Здесь скалы вздымались высоко над морем, разбивающимся об их основание белой пеной. Здесь природа была во всем ее проявлении: первобытна, шумна, полна и нетронута, — и черный дракон казался ее детищем от мира демонов. Стоило Дейдре выйти из сравнительно тихой глубины острова, как ветер накинулся на нее. К огромному дракону Дейдре шла, хватаясь за подол рубахи, вмиг промокшей от насыщенного водой ветра, и ее косу сразу небрежно растрепало.

Дракона порой обдавало брызгами от высокой волны, но он лишь выдувал их из ноздрей и не шевелился. Прикрыв веки, он глядел на воду, как та бурлила и пенилась внизу. К Дейдре он лишь едва повернул голову, склонил ее и приоткрыл большой глаз.

— А ты все здесь, птичка, — прошипел он и тут же вернулся к созерцанию воды. — Зачем пришла сюда, где тебя ш-шмоет в море в твоем человеческом облике?

— Я подумала над тем, что ты рассказал, — почти прокричала сквозь ветер девушка.

— Ага, вот как… — теперь он целиком обратил на нее внимание, оторвался от моря. — Будешь ругать меня за то, что я рассказал тебе всю правду? Или, того больше, решишь найти Филиппа, чтобы отомштить за мать?

Глаза Дейдре были опухшими от долгих и горьких слез, но она призналась:

— Я не в обиде на Филиппа, потому что он не знал матушку такой, какой ее знала я. Она всегда была доброй, любила нас, заботилась даже о неродных детях, как о своих. И пусть это было ее тело, но ее поступками уже правила не ее душа, а юстуус. Поэтому я буду молиться за ее душу и тело, может, хотя бы так она найдет дорогу в Сумрачный Хорренх… — Дейдре поправила прядь. — Я постараюсь запомнить ее такой, какой она была со мной.

— Рад, что ты так решила. Ты неглупа, птичка. Пусть и наивна.

— Почему ты меня так называешь? Какая я тебе птичка? — произнесла она, поджав губы.

— А какой из тебя дракон? — поинтересовался дракон. — Ты не пользуешься данными тебе крыльями в полной мере, ютишься в своей норке и подставляешься опасностям. На этом острове раньше жили гарпии. Питались козами и тем, ш-што прибьет к берегу. Я сжег часть из них… Прочие убрались восвояси. Но что, если какая-нибудь дерзкая гарпия нападет на тебя? Что предпримешь?

— Ты беспокоишься обо мне, Уильям? — попыталась поддеть его Дейдре. — Разве ты не говорил, что тебе все равно? Так не трогай меня и мое обличье!

— Я прош-то заметил, что Гаару не штоит прилагать таких больших усилий, чтобы избавиться от тебя. Ты и ш-шама с этим прекрасно справишься и избавишь его от себя.

Дейдре сжала губы в одну линию, но не ответила на поддевку. Не ей было тягаться с драконом в остроте языка и ума. Она подошла ближе, постоянно поправляя волосы, чтобы они не разлетались слишком сильно, показывая шрамы на лице, или не лезли в глаза.

— Называй как хочешь! Но я пришла не ругаться, а сказать тебе, что… — Она замялась, потом продолжила уже громче: — Я прощаю тебя, Уильям, за твои обидные слова и поступки, потому что ты тоже не знал мою мать такой, какой ее знала я.

— Видимо, надо рассказать тебе больше правды, Дейдре, раз ты так просто ее приняла и решила жить дальше, как и до этого, ш-ш-ш-ш… — саркастически ответил дракон. — Но чего ты хочешь добиться этим прощением?

— Мне от тебя ничего не нужно, но так действительно проще жить, когда ты честен перед другими и в первую очередь перед собой, — заверила его девушка, не различив сарказма.

Пока они беседовали, солнце уже подкатилось к горизонту и окрасилось в ярко-оранжевый цвет. Опять налетел порыв ветра, и Дейдре, поправив волосы естественным движением, без намека на кокетство, изумилась тому, как играет пламя светила на море, как крепчает ветер и накатывает волнами, переливающимися огнем в угасающих лучах. Девушка тоже прониклась этим видом нетронутой, монументальной природы, отчего в ее душе поднялось необъяснимое и загадочное чувство. Природа обладает той единственной красотой, которая не приедается даже привередливому глазу, изыскивающему во всем недостатки, чтобы утомиться и назвать рассматриваемый предмет пустышкой. Нет, природа в этих краях, какая бы она ни была — зимняя, летняя или весенняя, — каждый раз поражала.

Поэтому Дейдре с драконом некоторое время разглядывали закат со скал.

— Одного я не понимаю, — произнесла Дейдре и присела, надвинув платье так, чтобы оно не задралось. — Люди не примут меня такой… Страшной… уродливой… К тому же не знающей их языка… Поэтому я поселилась в горах. — Она неосознанно дотронулась пальцами до шрамов. — Но почему ты прилетел сюда, в горы, если у тебя есть старый охотник, который считает тебя сыном?

— Почему ты называешь Филиппа охотником, Дейдре?

— А кто он еще? Ходил с луком, шел впереди нас и выглядывал все, слушал лес. Так ведут себя охотники общины, причем самые старые и опытные.

— Понятно. — Дракон переложил голову поудобнее, на другое крыло. — Филиппу осталось не так много лет. Он уже может быть мертв. Но Филипп не хотел, чтобы я позабыл себя, поэтому отправил меня искать решения. А я поступил согласно его просьбе, чтобы не лишать его надежды на то, что у меня получится.

— Но у тебя же получилось. — Дейдре поморщилась от налетевшего ветра. Солнце почти село в море, за далекие горы. — Почему ты не вернешься? Вдруг он еще жив? Он обрадуется тебе!

— А ты не догадываешься, птичка, в чем причина?

Не понимая, Дейдре вскинула взгляд на лежащего рядом дракона, который продолжал глядеть в воду, точно выискивая в ней что-то.

Некоторое время Дейдре думала, в чем же подвох и почему Уильям не может жить среди людей, язык и обряды которых знает, как вдруг ей в голову пришла страшная мысль.

— Ты не можешь обратиться в человека⁈ — воскликнула она, подскочив.

— Не могу с прошлой ош-шени, — подтвердил он.

— Как? — не поверила девушка. — Ты же заходил ко мне в дом! Хотя ты был так одет, с ног до головы, и двигался необычно… Получается, с тобой произошло то же, что и с Генри и с моими родичами?

— Можешь порадоваться, что твой оберег от злых демонов вш-ше-таки подействовал. Как он там назывался? Атанкар? — дракон скрыл за иронией свои печали. — Что каш-шается Генри… Глупец Генри сходил с ума, стремясь быть человеком, но таковым не являясь. В постоянных перекидываниях в человека, боряш-шь с демонической, драконьей, частью и не принимая ее, он боролся с самим собой. Потому и обезумел. Вш-ше дело в яростной борьбе, в противостоянии с собой же. Слишком долго я шел к этому пониманию, отчего единственным выходом стало полностью отказаться от обличья человека. Только я сделал это, как безумие отхлынуло от меня темной водой, оштавив часть воспоминаний. Правда, хм, я не знаю, какую часть мне оставили — бо́льшую или меньшую.

Он свесил голову со скалы, чтобы получше рассмотреть в сумерках бурлящую пенистую воду. Ненадолго он попытался вспомнить место, где родился, свою семью, да и вообще, как жил, когда был человеком, но у него не получилось. Единственное, что он помнил, — это одурманивающий запах хвои, горы и шумящие воды рек. Потому и пришелся ему по душе этот остров, где он поселился. А еще в его разуме вспыхивали обрывки прошлого, как он правил Ноэлем, как путешествовал по Югу, изучал яды и боролся с джиннами, но все это казалось ему чем-то бесконечно далеким, точно и не принадлежащим ему.

Солнце село за море, за горы вдали, что виднелись при хорошей погоде. Вмиг все вокруг потемнело. Тряхнув большой лохматой головой, дракон отполз от края скалы, и Дейдре, поднявшись следом, приблизилась к нему.

— Может, не все потеряно? — спросила она с сочувствием. — И ты когда-нибудь опять станешь человеком?

— Ты, похоже, птичка, не ш-шлушала, что я говорил про демонов и людей. Я такой, как есть… Демон… Чудовище… Я помню слова Фойреса, когда встретил его давным-давно. Тогда я не понял, но теперь их смысл мне приоткрылся. Все происходит так, как предвидел Фойрес.

Дейдре понуро опустила голову, пошла следом за драконом, который готовился к взлету.

— Скажи мне, — спросила наконец она. — Должна ли я покинуть твой остров именно сегодня?

— Зачем спраш-шиваешь? — прошипел дракон, обернувшись. — Чего ты хочеш-шь?

— До чего же ты любишь отвечать вопросом на вопрос… — пробормотала Дейдре в смятении. — Я пока не знаю, куда мне направиться. Южнее? Там эти злые огненные птицы. Севернее? Рубахи мои прохудились, надо дошить новые. Если позволишь остаться ненадолго, буду тебе благодарна.

Дракон склонил голову набок, разглядывая девушку со звенящим поясом. На остров почти осела ночь, и в темноте Дейдре перестала прятать лицо в своих длинных волосах. Дракон рассматривал ее прямой, горящий взор. Дейдре было много-много лет, но на самом деле душой она еще пылала, как солнце в зените. Ему вдруг ясно представилось, что точно так же, как он смотрит на Дейдре, возможно, некогда и Вериатель смотрела на юного рыбака перед собой. Не привлекли ли ее эти наивность и преисполненность верой в будущее?

Именно поэтому, подумав, демон ответил с нарочитым зевком:

— Раз тебе так нужно, прогонять не ш-штану. На этом оштрове еш-шть все, что тебе понадобится для пути. К тому же нигде, кроме как здесь, ты не увидишь одновременно и закаты во всей их красе, и море, и не почувствуешь такого густого запаха сосны, которая растет в центре острова. Так что оштавайся… А там, как потеплеет, полетишь, куда душа понесет…

Прошипев это, дракон оттолкнулся от скалы и отправился к себе в расщелину, где не так шумно и ветрено, как на этой скале, так и названной им — скалой Ветров.

Вслед ему смотрела девушка, которая не понимала, зачем поддалась порыву остаться. Впрочем, ей думалось, что с пришедшим теплом она действительно определится, в какую сторону отправится со своими скромными запасами вещей и посуды. А пока их нужно было привести в порядок, пополнить скарб.

* * *

Поздним летом

Васильки кланялись, усеивая поредевший из-за позднего лета небольшой луг в северо-западной части острова, где не так ветрено. По этому лугу шла Дейдре в сине-фиолетовом венке. То и дело порывы ветра пытались сорвать его, но девушка удерживала венок рукой, уже привыкнув к буйному нраву острова. Вот она поднялась по выступам, спустилась, миновала каменный лабиринт и выбралась к самой западной точке, устроилась подле темной скалы и, подобрав под себя ноги, залюбовалась на пламенеющий горизонт. Небо над ним горело красно-оранжевым, расстелившись над горами, выглядывающими из-за моря.

Скала шелохнулась. Тряхнув гривой, дракон потянулся и с интересом посмотрел на гостью и на ее венок.

— Ты опять шла пешком, потратив уйму времени? — его голос был насмешливым, но беззлобным.

— А у нас его так мало, что я не могу себе позволить пройтись? — только и ответила Дейдре вопросом на вопрос, научившись этому у дракона.

Так они и смотрели вдвоем, как солнце медленно опускается за горы. Вот оно сокрылось наполовину — и линия горизонта сузилась до небольшой ярко-красной черты, готовая поблекнуть и растаять, как иллюзия, оставив после себя лишь быстро сгущающиеся сумерки.

— Ты влюблена, Дейдре? — послышалось шипение.

— Что? Почему ты так решил? — девушка вздрогнула от неожиданности.

— В твоем венке васильки и поздние фиалки… Мне почему-то кажется, что это символы любви и чистоты там… где родился.

— Ах, совсем нет… — выдохнула Дейдре и спрятала венок в коленях, залившись краской. — У нас их вплетают для почтения памяти кого-либо. Я вспоминала о матушке. А васильки… Это же цветы, которые поцеловало небо… Да и вообще… Знаешь, я тут подумала…

— Звучит как угроза. Что же ты надумала?

Но она не отреагировала на шутливый тон.

— Уильям… — позвала она.

— Да? — он повернулся к девушке.

Между тем море внизу все так же неизменно билось о скалы, пытаясь захлестнуть их целиком. Кто знает? Может, когда-нибудь это и случится? Но пока дракон, отвернув от ледяной воды морду, глядел на девушку, на которую лились остатки солнца. Пальцы ее перебирали венок, заботливо поглаживая васильки, где каждый лепесток горел в закатных лучах.

— Уже лето… — шепнула Дейдре. — Мне давно пора покинуть остров, отправиться дальше…

— Если надумала, лети, птичка. Рубахи ты сшила новые, пош-шуду наделала, и даже фигурки на поясе у тебя появились новые, пусть и не золотые. К пути ты подготовилась.

Дейдре опустила глаза к венку, и ветер тут же застлал ей лицо ее же волосами. Она наконец-то нашла силы сказать то, что давно тревожило ее:

— Я не понимаю, Уильям… Поначалу я приходила к тебе, рассказывая обо всем том, что ты прозвал сказками, после чего уже ты прилетал ко мне, чтобы послушать их окончание. Я пела тебе, и тебе нравилось. Но только наступила весна, ты прекратил это делать… Точно отдалился. Почему так? Какую правду ты мне не открыл? Или этот подлец Гаар наговорил тебе что-то, о чем ты вспомнил по весне?

— Он не ш-шказал ничего, чего бы я не знал сам. Или о чем, по крайней мере, шмутно бы не догадывался. Это игра джиннов, или юстуусов, но ш-шуть этой игры в том, Дейдре, что, как бы я ни поступил, я неизбежно дарую победу одной ш-штороне, — прошипел дракон. — Посмотри на солнце, Дейдре… Мы с тобой живем на краю мира, и в один из дней этот закат может стать последним не только для нас, но и для всего остального. Какая роль отведена нам? Неужели ты не задумывалась об этом? Не уготовано ли нам сжечь его или стать сосудами для тех, кто сделает это? И пош-шле всего ты спрашиваешь меня, почему я так поступаю по отношению к тебе?

Дейдре молчала и разглядывала венок, прикусив губу.

— Не тешь себя иллюзиями, Дейдре, — продолжил дракон, и его глаза мерцали огнем заката. — Конец у нас с тобой будет всяко трагичным, поэтому лучше улететь тебе, птичка, подальше, чтобы потом было не так больно нам обоим.

— И лишиться счастья из-за далекого несчастья? Не любить только лишь из-за того, что любовь когда-нибудь закончится? — ужаснулась Дейдре.

— Ты не можешь любить меня… Во мне уже перегорело то, что зовется страстной и полной чувств любовью, какую ищут такие молодые, как ты, — прошипел с грустью дракон. — А в тебе это все пока есть. Для тебя любовь — ш-шолнце и жар, для меня — ничто. Для тебя жизнь — распускающийся после бури цветок, для меня — пепел, под которым ничего не вырастет. У тебя впереди будущее, которое воображается тебе бесконечно долгим, а потому обнадеживающим. У себя же я вижу за спиной прошлое, как короткий миг.

— Ты любил ту Вериатель, про которую упоминал, да? — спросила Дейдре, посмотрев на него. — И она погибла?

— То не любовь, а проклятие. Мы были сплетены душами оттого, что…

— Но разве любовь — это как раз не сплетение двух неполных душ, желающих стать одной? — перебила Дейдре в порыве чувств. — Жить лишь воспоминаниями о любви, о прошлом, о том, какие ошибки сделаны, — вот настоящее проклятие! Остается только броситься в море со скалы, чтобы все прекратить!

— Ты рассуждаешь не разумом, а ш-шердцем, — заметил дракон, хотя по нему пробежала дрожь, и он даже мотнул головой, отгоняя прочь желания. Не оттого ли так долго Вериатель скорее не любила его, а пользовались им, что боялась желать счастья для них обоих?

— Но разве это плохо — хотеть счастья и любви? — Дейдре будто прочла его мысли. — Тогда почему ты не отказал мне в моей просьбе остаться ненадолго? Почему ни слова не сказал, когда вышел срок? Разве мы оба не хотим одного и того же?

— Ты не понимаешь, чего я хочу… А когда поймешь, будет пож-ждно… Я не человек, Дейдре, и любви, какую воспевают в сказках, ты от меня не дождешься. Ты получишь лишь проклятие, которое сделает тебе больнее, чем любая рана.

— Да и пусть! — вскрикнула она. — Тогда и я перестану быть человеком!

Неожиданно Дейдре сорвала с себя платье, сорвала пояс, на котором звенели звоном золотые фигурки, сорвала колечки, распустила косу и, нагая, в решимости швырнула ворох одежды и украшений со скалы.

Некоторое время дракон вглядывался в то, как одежду подхватил ветер, закружил и унес в воду, а очередная высокая волна подхватила — и поглотила. Будто и не было. Будто природа не терпит ничего человеческого здесь. Из драконьей глотки донеслось приглушенное рычание, но Дейдре, ослепленная любовью, приблизилась к дракону и обняла его шею руками.

— Не нужен мне дом, если в нем никого, кроме меня! Одежд мне не надо и украшений. Откажусь от имени, как отказался ты! Зачем оно мне, если мы откроем друг другу души? Лучше так, любовь к жизни через любовь к кому-то, чем… — Дейдре осеклась оттого, что почувствовала, как ее открытую душу в одно мгновение, точно змея, давно изготовившаяся для броска, оплела невыносимо ледяная голодная душа. На нее будто дыхнуло холодом снежных пещер. Она так и стояла, дрожа, пока душа ее не оттаяла. В воздухе появилась искра, быстро погасла. В ней виднелся знак грядущего Конца Света, потому что Дейдре поняла, о чем толковал ей Уильям, но чего она не хотела слышать в своем исступленном желании любить и быть любимой. Будь у нее шанс, передумала бы она? Полетела бы прочь с острова как можно быстрее? Но за все приходится платить, и уж тем более за любовь, связывающую крепкими проклятыми узами, обрывание которых грозит смертью обоим несчастным, рискнувшим пожелать счастья. Так и будут Дейдре и Уильям измерять время, проведенное друг с другом, восходами и закатами, дождями и зноем, радостями и печалями, пока не настанет день последнего заката в их жизни.

Эпилог

Спустя несколько лет

Перед менестрелем стояли блюда: несколько перепелов, свежие груши и яблоки из осеннего сада, мед позднего лета и кубок с хорошим вином. Взявшись за кубок, менестрель пригубил напиток, не сводя почтительного взгляда с седовласого графа.

В кресле на пьедестале сидел Филипп и подпирал кулаком заросшую щетиной щеку. На лице его застыло задумчивое выражение, и менестрелю оставалось лишь догадываться, какое у хозяина замка настроение и понравилась ли ему только что пропетая баллада.

— Ты ешь с моего стола, а сам кормишь меня выдумками? — наконец спросил граф. — Откуда там взяться дракону?

— Клянусь Ямесом, пою о том, что видел своими глазами! — заверил менестрель. — Наш корабль бросило на скалы. В тот момент, когда нас на волне поднесло так близко, что мы различали даже глубину трещин в камне, мы и поняли — на скале сидит нечто огромное.

— Много людей это видело? Зачем вы вообще плавали за пределы залива?

— Да все… Все видели дракона. Понимаете ли… Наше плавание оплачивал… — Гость надкусил яблоко. — Кхм… один богатый придворный при короле Кристиане. Вы слышали о том, что грядет? Предсказания о Конце Света?

Старый граф склонил голову:

— Раньше эти слухи распространялись лишь среди паломников, но теперь они нашли отклик и у знати. То один, то другой, воспринимающий их всерьез, пошлет корабль исследователей, наймет и матросов, и капитана, и записывающее все сопровождение вроде меня. Вдруг есть еще земля, о которой мы не знаем и где можно спрятаться от Конца Света?

И менестрель неуклюже рассмеялся, показывая, что он в эти слухи не верит.

— Но второй корабль разбился в том шторме, так что мы не рискнули плыть дальше, — закончил он. — Вокруг тех островов, особенно вокруг Песьего, Малого и Большого, такие течения, так крутит, что успех затеи маловероятен. К тому же… Думается мне, пора называть те острова Драконьими… Если, конечно, глаза меня не подвели… — Менестрель помолился, вспомнив ту ночь.

— Ты уже сказал, что другие также видели дракона, — Филипп внимательно посмотрел на побледневшее лицо гостя.

— Я не о драконе, точнее, не о большом. А о других, во тьме… Впрочем, мне, видимо, показалось…

Граф подался вперед и потребовал:

— Ну-ка расскажи!

Менестрель и правда был не уверен, поэтому для надежности выпил еще вина.

— Был шторм. Ветер выл, точно пес по мертвым… Нас в это время сильно швыряло из стороны в сторону, поэтому видели только то, что под носом. Или что молния высветит. И… — Увидев строгий взгляд графа, он торопливо сказал: — Они сидели на скалах неподалеку, на выступе, куда не доставала пенистая высокая волна. Это были дети… Двое… Они глядели на нас. Без одежды! Совсем голые! И они хохотали. Сквозь вой бури я слышал перезвон их смеха, будто им наша трагедия что представление, которым они забавлялись, как зрители, пока мы были лицедеями, — замялся менестрель. — Нас тогда понесло к большому дракону на скале… Извините, я не уверен, что действительно это было так…

Менестрель опять помолился, отер пот. В зале было жарко, осень походила на лето.

— И что было дальше? — спросил граф: — Говори, что видел!

— Ну, когда большой дракон пролетел над нами в сторону острова… Я помню эту страшную огромную морду, эти два огненных глаза размером с жаровни! Буря тогда ревела, будто поддерживая этого демона! Я посмотрел в то место, где дети… Их не было там. Скала опустела… Но мне почудилось, будто вспорхнули в небо две крылатых мелких тени. Граговская ночь!

— Ты никому не рассказывал об этих детях?

— Рассказывал, само собой, — признался менестрель, доев яблоко. — В Глеофии. Как же мне не рассказать все тому придворному, что платил мне? К сожалению, он не намерен отправлять следующую экспедицию. Да и кто в здравом уме поплывет мимо Драконьего острова? Так что, ваше сиятельство, я сейчас свободен. И если вы хотите послушать еще историю-другую, то я к вашим услугам.

Заметив, как хозяин замка призадумался, менестрель посчитал правильным поскорее доесть перепелов и допить хорошее вино. Он и не догадывался, что его длинный язык сослужил ему службу — не выложи он все в деталях придворному, не покинул бы Брасо-Дэнто — или даже этого стола — целым и невредимым.

В зал, где граф Тастемара беседовал с менестрелем, вбежал молодой управитель, уже не Базил.

— Ваше сиятельство! К вам прибыл граф Ройс Хромоногий из Офуртских земель!

Филипп приподнял голову, доселе опущенную.

— Даже так? — удивился он. — А какова причина прибытия? Где его гонец?

— Он прибыл без гонца.

— Хорошо. Раз без гонца, то веди его сразу сюда, без предоставления покоев и переодевания. А нашего музыкального гостя, наоборот, проводи до двери и дай с десяток даренов в дорогу.

Давясь вином, чтобы допить до дна, менестрель еще попытался напроситься на приют, но под взглядом графа сразу поник и потащился слегка пьяной походкой за управителем.

Зал опустел. Недолго седой граф походил по залу, тем самым выдавая внутреннее волнение, пока не вернулся к креслу и не уселся в него.

— Ох, дочь моя… — шепнул он, прикрыв лицо рукой. — Зачем ты передала свой дар такому топорному простолюдину, как этот? В нем ни почтения, ни ума. Вероятно, выведал каким-то образом, что в конце осени тут будет править другой Тастемара, потому и прибыл предъявить права на что-нибудь, на что изначально прав не имеет, но считает своим из-за жадности и недостатка ума.

* * *

Ройс, сын Йевы фон де Артерус, должен был войти в зал тяжелой, точно молот в кузнице, походкой, ведь он был крепок и широкоплеч, как лесоруб. Но появился из коридора ссутуленным, вяло таща за собой ногу. За это его и прозвали Хромоногим. Судя по всему, хромота его останется с ним на всю бессмертную жизнь.

Как бы то ни было, Ройс Хромоногий — в отороченном мехом плаще, пыльном от долгой дороги, — по-вурдалачьи поглядел на хозяина замка. Вместо полноценного приветствия он лишь едва поклонился.

— Зачем явился? — спросил граф.

— Прибыл гонец, — сказал Ройс.

— Куда? Какой гонец?

— Ко мне, гонец от императора Кристиана… — Похоже, Ройс вообще был не любитель и не умелец говорить больше пары-тройки слов.

Ройс умолк и сделался хмур. Он не знал, как говорить и что говорить в таких залах. Тут же он точно позабыл, зачем явился, и вскинул голову, с уважением рассмотрев, какой высоты потолки в зале. Его, привыкшего к крохотному замку и лесам, поражал такой простор. Филипп от этого хоть и поморщился, но виду не подал, лишь выждал и, только когда прошла примерно минута, а Ройс так и продолжал пялиться вокруг, как деревенщина, заметил с пренебрежением:

— Разве моя дочь не должна была воспитать тебя, Ройс из Офуртгоса?

Наконец гость сосредоточил взгляд на графе и буркнул:

— Моя мать хорошо меня воспитала.

— Я и вижу… — ухмыльнулся граф. — Ждать я не намерен. Говори, зачем явился? Император потребовал от тебя клятву?

— Да, — только и сказал Ройс.

Затем он потоптался на месте и, кажется, смутился:

— Но я приехал, чтобы… Ну… — Говорить речи длиннее приказов седлать коня Ройс действительно не умел. — Император Ямес… точнее Кристиан… Он прислал письмо. И в нем всякое писали. Что вы, э-э-э, будете передавать дар следующему вампиру, военачальнику империи Глеоф. И что мне надо явиться в Глеофию… — На его лбу появились складки от излишней сосредоточенности. — И принести вассальную клятву императору как первому сюзерену.

В зале повисло напряжение.

— Но бумажки императора мне что подтереться… — вдруг закончил Ройс.

— Что? — не понял граф.

— Я приношу вам клятву верности!

И, уже смущаясь, точно мальчишка, большой Ройс с трудом опустился на колени и склонил голову. Какое-то время он простоял покорно на коленях, а потом воздел взгляд к Филиппу.

— Чего ты хочешь добиться таким образом? — опять спросил граф куда жестче.

— Что непонятного? — буркнул басовито Ройс. — Мои предки, Хемарт, Хемарт Второй и Саббас фон де Артерус, преклоняли перед вашим родом колени… Вы всегда были сюзеренами, мы — вассалами. Мать рассказывала мне о добром многовековом союзе. А я чту мать. Когда ко мне явился гонец… Я лизать джинну, этой толстой свинье, сапоги не намерен! А вы… Если вас смещают силой, я выступлю за вас! Короче, я все сказал!

Филипп был искренне удивлен.

— Так что, принимаете клятву? — переспросил Ройс.

— Сколько у тебя воинов? Какой сейчас доход по тальям и проездным?

— С тысячу пехоты наберется. Конных с двести. Доход… С пятьсот золотых.

— Всего-то? Для такого графства, как твое, слишком мало.

Впрочем, это было много больше, нежели выходило некогда у Йевы.

— Если надо, вооружу даже стариков! Талью повышу!

— Надо не стариков вооружать, а готовиться к этому заранее! И следить за сборщиками налогов и казначеями. Говоришь, мать тебя многому научила? — сам Филипп вздохнул при этом. — Так произнеси полную клятву, как полагается.

Ройс поморщил лоб, вспоминая уроки из детства. Обучение его всегда тяготило, потому что он был дитя лесов, глуши и темных синеватых елей, под которыми дремали его вурдалаки, чьими глазами он видел. Ступи какое войско в его леса — и не станет этого войска. Но вот налаживать хозяйство Ройс Хромоногий терпеть не мог до зубовного скрипа. И даже бессмертие, коим наделила его мудрая любимая мать, не дало ему того, чего у него не имелось изначально.

— Я, Ройс фон де Артерус, потомок Йевы фон де Артерус…

— Фон де Тастемара, — исправил Филипп.

Ройс зажевал губу, но смирился.

— Йевы фон де Тастемара, потомка Райгара Хейм Вайра, потомка Саббаса…

— Ты пропустил Мараули, — граф был непреклонен.

Итак, клятву все-таки произнесли, пусть и с запинками и со злостью из-за этих запинок. Ройс был груб, прост, но, что удивительно, он действительно чтил традиции. И, в конце концов согласившись переночевать в замке — ему не терпелось уехать в тот же день и вернуться к своим лесам, — Ройс обошел весь замок вместе с хозяином. Он поковылял вниз, в подземные тюрьмы, поражаясь их размеру, потом вверх, где были другие тюрьмы, построенные еще первым графом, который, видимо, рассчитывал, что войны будут затяжными и плодотворными на пленников. Обошел он и кухню, где стояли огромные печи, на которых можно было изжарить целого кабана, и бани, и первый этаж, где жила прислуга, и второй, где находились кабинет и высокопоставленная прислуга: управитель, казначей, их семьи. На третьем этаже, зная от матери про закрытые навеки двери, он не обнаружил их следа. Все покои, кроме хозяйских, были подготовлены под приезд нового графа.

— А что с даром? — спросил после обхода Ройс. — Вас принудили передать его военачальнику Глеофа?

— Нет, — граф вел его по лестнице вниз. — Я передаю добровольно, так что по весне появись здесь вновь, чтобы принести клятву и Галлению, как полагается.

— Хм, хм, как скажете… — только и ответил Ройс и кивнул большой головой.

Следующим днем Ройс фон де Артерус, которому неуютны были раскинувшиеся на запад и восток поля, а милее сдавленная долина, его вотчина, покинул замок. Глядя, как он взобрался верхом и выехал за пределы замкового двора, как тяжело опустилась за ним и его сопровождением всего из двух вампиров решетка, Филипп покачал сам себе головой оттого, как сильно Ройс напомнил ему немногословностью Райгара Хейм Вайра и вместе с тем Саббаса фон де Артеруса, но уже нелюдимостью и преданностью. Почему он так долго не соглашался с тем, что потомки одного дара похожи друг на друга не просто так?

А потом Филипп подумал об Уильяме. Как бы Уильям ни противился плану джиннов, но не получится у души, долгое время сплетенной с другой душой и потом разорванной с ней, терпеть пустоту. Его с Дейдре союз был предопределен союзом с Вериателью. Раз кораблям позволили уплыть, Уильям не потерял ясности рассудка. Однако осталась ли при нем его память, задавался вопросом Филипп? Или это уже не Уильям? Размышляя, что произойдет с этим миром через пятьдесят, сто, а может, и двести лет, он пошел к себе в покои для отдыха. То, что грядут перемены, он понимал, но это его уже не касается. Ему хотелось покоя, который среди людей зовется смертью.

* * *

Спустя много лет

В этот жаркий удушливый день у дворца собралась вся знать. Толкаясь, смахивая пот со лба, все тянули шеи и приподнимались, чтобы рассмотреть легендарного южного короля, прибывшего к новому императору Глеофа. А посмотреть было на что. Сухой, как пустыня, скромно одетый, он походил скорее на паломника, нежели на величайшего и богатейшего человека в мире. Его и правда можно было счесть за простого путешественника с его опаляющим взором. На губах старца лежала добрая улыбка, придающая глубоким морщинам мягкость, но его глаза горели огнем — таким, что все придворные, стоило кому-то встретиться с ним взглядом, в почтительном страхе опускали головы. У каждого, кто видел эти глаза, появлялось чувство: они заглядывают в самую душу, видят ее насквозь со всеми пороками.

Старец прошел к распахнутым дворцовым воротам сквозь толпу, но перед ними развернулся и обратился ко всем:

— Почему опускаете глаза, люди и демоны? Вы встречаете меня учтиво, но мое присутствие вас страшит. Чего вы боитесь? Того, о чем все говорят? Поселившихся на острове драконов? Конца Света? — его голос был старым, но теплым и ласковым.

Он улыбнулся:

— Так не бойтесь этого, дети мои… — он обвел всех взглядом. — В нашем мире обитает очень много демонов, изначально чистых, но обросших пороками, которых они за собой не признаю́т. Гордыня. Гнев. Алчность. Безразличие. Они отдались этим порокам и вредят миру, прибирают невинные души к своим рукам и пожирают их, как волк — овцу. И потворствуют они тем, кто также лишен чистоты помыслов, чтобы посредством их возвышать себя и приносить в мир еще больше тьмы, — вдруг он посмотрел на придворного в толпе и спросил его, обращаясь вместе с тем ко всем сразу: — Так чем же закончится такой порядок вещей? Приведет ли он к всеобщему благу? Конечно же нет. Никогда не будет всеобщего блага при таком порядке вещей, и когда этот старый мир, точно одряхлевшая Анка, решит переродиться через Слияние, то он перенесет часть недугов и застарелых болезней в новый мир. Захотите ли вы вкушать мир, что похож на испорченное и червивое яблоко? Захотите ли вы власти темных демонов и их приспешников?

Придворный, с гордой осанкой и высокомерием в глазах, пристально смотрел, но не отвечал. Они со старцем обменялись взглядами — непокорный и горделивый против мудрого и пламенного, — и придворный, в котором притаился Гаар, в один момент вдруг заскрежетал зубами, отодвинулся в гущу толпы и пропал из виду.

— О нет, люди и демоны, вы не хотите этого! — даже не проводив его взглядом, старик простер к толпе руки в широком жесте. — И Фойрес не хочет этого, потому что желает всем блага. Фойрес желает чистоты и света! Так нечего бояться тем, кто несет в сердце истинную веру в Ямеса или Фойреса, что есть один Бог. Нечего бояться и тем, кто если и превосходит всех остальных, так не золотом и чином, а благочестием и хорошим нравом. Прекрасен тот человек, кто, сталкиваясь со злом, подчиняет его и не позволяет взять верх. Для таких Конец — есть начало Золотого века. Ни ложной веры, ни лживых пророков — не будет этого в Золотом веке. Только Единый и Светлый Бог. И драконы, как символ торжества разума и порядка!

Притихшая толпа внимательно слушала его, проникшись речами.

— Так чего страшиться вам? Победы над несправедливостью и темными демонами, не склонившими голову перед Светом и Богом? Очищения от грязи Священным Пламенем? Процветания и благоденствия для всего мира?

Из глубин дворцовых залов к южному королю вышел северный: молодой и веселый. Его сопровождали статный граф Тастемара, военачальник Глеофа, и герцог Донталь. Пока старец произносил свою пылкую проповедь, в которой невиданным образом сплетались человеколюбие, смирение и беспощадность, и толпа затаила дыхание, Галлений, наоборот, все больше и больше хмурился от услышанного, находя в нем противоречия.

— Так готовьтесь и готовьте своих детей к веку, где не будет скверны и порочных созданий, — закончил старец. — Только чистотой и светом мы добьемся того, что мир переживет очередное Слияние и восстанет из пеплоса Золотым веком! Именем Фойреса! Фойреса Пророчащего и Чистого!

И, склонив голову в почтении, он ступил во дворец, оставив придворных в раздумьях и с ощущением божественной наполненности, точно они прикоснулись к чему-то вне их понимания. Следом за двумя королями, старым и юным, последовал Горрон де Донталь, на губах которого блуждала загадочная улыбка, никем не разгаданная. Похоже, Горрон опять играл с самой судьбой, будучи непоколебимо уверенным в том, что в очередной раз пройдет через пламя живым и невредимым. Через время в залы дворца вернулся и Галлений, явно ощущающий, что всех ждут большие перемены и мир вскоре столкнется с огнем и демонами, которые до этого жили лишь в сказках.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Демонология Сангомара. Драконий век

Оглавление

Глава 1 Праздник Сирриар

Глава 2 Прибытие Теух

Глава 3 Игры смерти

Глава 4 Путешествие по Югу

Глава 5 На пути к смерти

Глава 6 Рассвет после страшной ночи

Глава 7 Срывание масок

Глава 8 Прощание

Глава 9 Забытье

Эпилог

Nota bene