Библиотека :)

Переезд 825K - Андрей Анатольевич Посняков - Тим Волков (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Тим Волков, Андрей Посняков Земский докторъ. Том 7. Переезд

Глава 1

Москва, апрель, 1918 год

Автомобиль «Минерва» модель С, выпуска 1910 года недаром считался шикарной машиной. Да, пусть и не новый, но, большой просторный, с почти бесшумным бесклапанным двигателем, он отличался завидной плавностью хода и запросто выжимал сто километров в час. Правда, не по московским булыжным улочкам.

Доктор Иван Павлович Петров (ныне — член коллегии медико-санитарного отдела Моссовета (будущего наркомата здравоохранения) и один из заместителей Семашко) возвращался домой на служебном авто. Водитель в кожаном плаще и летном шлеме, сидел в открытой кабине, собирая на себя всю апрельскую грязь от проезжавших навстречу машин и пролеток. Ивану Павловичу даже было немного стыдно за свою закрытую пассажирскую кабину — целый салон с мягким диваном и затемненными окнами. Не кабина, а просто какое-то купе в вагоне первого класса! Недаром «Минерва» пользовалась расположением коронованных особ, если, конечно, не привирал шофер. Ну, да с чего б ему врать-то? Человек солидный, уже далеко за сорок, знаток своего дела, еще и неплохой механик в придачу, звали его — Игорь Иванович Ванько.

Удобный салон, мягкий ход — можно было спокойно поработать, просмотреть акты и заявки на медикаменты, поступившие почти со всех расположенных на Девичьем поле клиник, а их там было великое множество — целый Клинический городок, расположенный к северу от знаменитого Новодевичьего монастыря, и растянувшийся от излучины Москвы-реки почти до Садового кольца.

Так… Бумаги, бумаги… запросы, акты… Госпитальная хирургическая клиника, клиника нервных болезней, клиника кожных и венерических болезней… Проблема с этими болезнями в Москве! Особенно — с сифилисом. Хотя, не только в Москве, если честно. Профилактикой нужно заниматься, вот что! Выступить завтра на коллегии… Обязательно!

Ох ты ж, снова впереди лужа! Еще и встречный извозчик… чтоб тебя — бедный шофер!

Слева, обгоняя, пронесся какой-то лихач — пролетел, словно пуля! И — да, конечно по луже — ага! Быстро какое авто — почти гоночное. Интересная модель — двухместное спортивное купе, белое, с красным капотом и дверцами. В открытой кабине — двое, кожаных шоферских шлемах и очках-консервах.

Сидевший слева водитель резко крутанул руль, нагло подрезая «Минерву». Тормознув, Ванько тут же нажал на клаксон, выругался и погрозил кулаком зачем-то обернувшемуся пассажиру. Широкое лицо, пшеничные английские усы — вот и все, что можно было разглядеть.

— Пижоны дешевые! — приоткрыв переднюю форточку, выкрикнул доктор.

Подбодрить шофера!

— Вот то и есть! — обернулся тот… — Ч-черт! Вот же ж, сволочь!

Пижонское красно-белое купе вдруг резко замедлило ход, и водитель едва успел затормозить, что было непросто — все-таки «Минерва» имела массу почти тысячу семьсот кило!

Что-то хлопнуло… Пробили колесо? Снова хлопок. Звон разбитого стекла… Круглая дырочка… Пуля!

Повернувшись, усатый пассажир на ходу садил внахлест из нагана… Вскрикнув, Ванько схватился за левую руку…

— Сворачивай! Сворачивай, Игорь Иваныч! — выхватив наградной браунинг, закричал доктор.

Как мог, прицелился… потянул спусковой крючок…

Пуля угодила в багажник. Следующая просвистела над головами пижонов — ухабы…

Купе резко прибавило ходу. Ушло, обогнав грузовик…

Водитель свернул на узкую улочку и остановил машину.

Иван Палыч выскочил из кабины:

— Иваныч! Ты как?

— Рука… — хватаясь за окровавленный рукав, простонал шофер.

— Сейчас, сейчас… — доктор вытащил из-под сиденья аптечку.

Слава Богу, нашлись и йод, и бинты…

Перочинным ножом Иван Палыч разрезал рукав… и грустно присвистнул:

— Сейчас перевяжем… И в Хирургическую…

— Может, не надо?

— Надо! Давай-ка осторожненько в салон…

— Да кровь же все заляпаю!

— Пустяки какие!

— Иван Палыч! Там вон — тряпица… подстели…

— Все, молчи! Не трать силы.

Усевшись в кабину, доктор запустил пневматическое зажигание… Двигатель завелся с полтычка и довольно заурчал. Вспомнив свой верный мотоциклет «Дукс», пока остававшийся в Зарном, Иван Палыч выжал сцепление, врубил передачку и, немного поддав газку, плавно тронулся с места.

Он уже не раз, с разрешения Ванько, ездил за рулем «Минервы», вспоминал прошлое… Свое, московское прошлое — начала двадцать первого века!

Шофер тогда удивленно свистнул:

— Вижу, водить приходилось!

Знал бы он…

Позади остановился грузовик. Что-то грузили…

Автомобили в эту эпоху уже управлялись почти так же, как и современные Ивану Па… Артему, да — Артему, известному московскому хирургу… Почтив все, кроме «Форда» — тот в управлении был уж больно специфичен, в некоторых штатах на него даже требовали особые права. Опят же — по словам Ванько.

Доехав до поворота, Иван Палыч резко нажал на тормоз — из-за угла показалось все тот же красно-белый купе! Поджидали… А не подъезжали ближе, потому как опасались людей на грузовике.

Снова выстрел!

Ах, вы так…

Доктор изо всех сил надавил на газ. На базе «Минервы» делали еще и броневики! Впереди, перед капотом, грозно торчали мощные клыки-рессоры…

Пропороть этих пижонов ко всем черту! Ударить в бок, вскрыть, как консервную банку. Фар только жалко…

Ну, что же…

А вот вам еще и пуля!

Сзади, сигналя, покатил грузовик.

Убийцы не стали ждать — быстренько ударили по газам и скрылись в апрельском мороке узких московских улочек.

Сволочи!

Выехав на Садовое, Иван Палыч повернул к хирургической клинике, где буквально только что был. Пижонское купе его больше не преследовало. Что же, преступники решили отказаться от своей цели? Или цель была — напугать, предупредить? Здесь, в Москве, Иван Палыч, будучи замом Семашко, уже успел перейти дорожку многим из нарождающейся «красной бюрократии». И еще не следовало забывать о политических противниках — «белых», меньшевиках, эсерах… да о тех же немцах тоже! Ну и бандиты… В апреле восемнадцатого этих тоже развелось в избытке — везде.

* * *

— Так, говоришь, Ванько подстрелили? Жаль, жаль… Хорошо хоть, в руку… Эх, теперь надо нового шофера искать!

Зам управделами Совнаркома товарищ Бурдаков озабоченно покачал круглой своей головою и, потеребив рыжеватые усики, неожиданно рассмеялся:

— Я так думаю — банда это была! И не ты, Иван Палыч, бандитам был нужен. И уж тем более — не шофер Ванько. Машина!

— Машина?

— Ну да, — Бурдаков повел плечом. — Ты вот заглянул бы в гараж, да спросил, сколько эта «Минерва» стоит?

— И сколько же? — недоуменно моргнул доктор.

— Пять тысяч американских долларов! — красный чиновник азартно хлопнул в ладоши. — Так что не ходи к бабке — бандиты! Мазурики.

— Ну, Михаил Петрович… — отмахнулся Иван Палыч. — Скажешь тоже — бандиты! Это ж надо так обнаглеть, чтоб средь бела дня…

— А что ты думаешь? — Бурдаков хохотнул и, пройдясь по кабинету, понизил голос. — Я тебе еще кое-что расскажу, но, смотри — конфиденциально. Помнишь, Владимир Ильич все на «Роллс-Ройсе» катался?

— Ну! Английская такая машина… «Сильвер гост».

— Вот и нету теперь «Роллс-Ройса»! Угнали, — почти весело поведал чиновник. — Ехали как-то вечерком… с Подвойским, что ли… Или с Луначарским, не суть… А тут — оп! — фургон поперек дороги. Четверо с наганами, и у одного — пулемет! Ну, «Льюис» такой, знаешь, наверное. Вот, пришлось и деньги и автомобиль отдать! Теперь за тот «Роллс-Ройс» отдуваются… Дзержинский, как глава ВЧК, и Рыков, как нарком внутренних дел.

— Найдут, — махнул рукой Иван Палыч. — Главное, членов правительства не убили…

— Да нужны они бандитам! — Бурдаков снова рассмеялся. — Другое дело — «Роллс-Ройс»… или эта вот наша «Минерва».

* * *

Кабинет заведующего медико-санитарный отделом располагался тут же, в Кремле. Николай Александрович Семашко принял доктора с явной тревогой, хотя и старался этого не показывать:

— Слы-ышал, слышал уже! Ну, ты у нас, Иван Палыч, настоящий герой! А бандиты-то совсем распоясались! Вот у меня недавно золовку… Хотя, что там говорить? Давай-ка, Иван Палыч, чайку… Как там, кстати, Ванько?

— Нормально, пулю извлекли.

— Ну, славненько… А отчеты? Просмотрел?

— Да сводную ведомость составил.

— Молодец! Молодец, Иван Палыч! — Николай Александрович выглянул в приемную и попросив секретаршу поставить чайник, поежился. Весной в Кремле не топили, экономили… Но, апрель — есть апрель. То ли весна уже, а то ли черт те что и сбоку бантик. А еще и сырость, дожди! Снег кругом тает.

— Говорил вчера с Владимиром Ильичем, — Семашко с шумом вдохнул воздух. — Будет скоро наркомат! Централизованный — здравоохранение по всей России!

— Хо! — едко хохотнул Иван Палыч. — Когда еще об этом разговор шел?

— А теперь с места сдвинулся! Уж точно!

Постучав, секретарша, худая брюнетка лет тридцати, принесла чай с колотым сахаром.

Николай Александрович улыбнулся:

— Это хороший, кяхтинский… А наркомату здравоохранения — быть! Теперь уж — дело решенное.

Медицина в России и при царях, и при Временно правительстве, и, вот, поначалу, при большевиках, считалась делом сугубо местным, и любые попытки ввести что-то централизованное натыкались на сопротивление и обвинение в покушении на земскую демократию и свободу. Преодолеть инерцию мышления было очень непросто. Но, нужно было менять мир, в том числе — и в этом.

— Да уж, вкусный у вас чаек, Николай Саныч, — доктор прищурился. — А создавать наркомат — давно пора! Давно пора все унифицировать… и не только в Москве! Если даже в глубокой провинции люди смогут беспрепятственно получать квалифицированную медицинскую помощь… Представляете, какая это агитация за советскую власть? И про раз… Про Учредительное собрание быстро забудут.

Иван Палыч хотел сказать — «про разгон…», но, вовремя прикусил язык. Товарищ Семашко, хоть и друг, но все же — начальник.

— Николай Саныч… Если вдруг супруга зайдет, вы ей про покушение не рассказывайте.

— Я-то не расскажу, — хмыкнул начальник. — Да вот в ЧК вполне могут проболтаться… Или у Рыкова в МВД.

— Ну-у, вряд и она к ним заглянет, — доктор развел руками. — Товарищ Луначарский задумал инспекцию всех московских школ. Гимназии, реальные училища… Все хотят к одному виду привести. Я считаю — правильно!

Супруга доктора, Анна Львовна, получила должность в Москве почти сразу же, и сейчас трудилась инспектором в наркомате просвещения у Луначарского. Кстати, заменить министров на «народных комиссаров» предложил Лев Троцкий, недавно назначенный наркомом по военным и морским делам. Однако, скажем, товарищ Каменев, не последний человек в Совнаркоме, был с этим категорически не согласен, и приписывал идею себе. Анна Львовна же проговорилась, что не правы ни тот, ни другой — Анатолий Луначарский как-то со смехом поведал, что они все подсмотрели у Великой французской революции.

— Ты сахар-то бери, Иван Палыч… Да! На вот, ознакомься…

Вытащим из ящика стола сложенный пополам бумажный листок, товарищ Семашко протянул его доктору.

— «Просим присмотреться к некоему тов. Петрову И. П., недавно пробравшемуся в Москву из провинции…»… — Иван Палыч изумленно вскинул глаза. — А-а… что это, Николай Саныч?

— Анонимное письмо, — как ни в чем ни бывало, пожал плечами начальник. — Есть секретное постановление — анонимки тоже рассматривать… но, не слишком придирчиво. Ты дальше-то читай! Можешь и вслух даже.

— Означенный Петров, — продолжил доктор, — … высказывает идеи, несовместимые с линией партии большевиков, а именно — поскорее закончить войну с «белыми», не воевать, а договариваться и всячески привлекать людей — даже и «белых» — на свою сторону… Хм… Так же пресловутый гр-н Петров постоянно нарушает порядок общежительства в предоставленных ему 2-х (двух) комнатах коммунальной квартиры по адресу — Сретенка, дом… приводя развратного вида женщин (курящих!), пропагандирует откровенный разврат, а еще занимается сомнительными и безответственными экспериментами в Госпитальной хирургической клинике, тем самым проявляя самоуправство и нервируя коллектив… Н-да-а!

— Ну? — Семашко поднял глаза. — Что скажешь в свое оправдание? Да шучу, шучу! Оправдываться тебе за этот бред вовсе не нужно. Но! А вдруг еще такое же письмецо поступит? Скажем, в ЧеКа?

Иван Палыч расхохотался:

— Думаю, Феликс Эдмундович лишь посмеется.

— Ну-у… так-то оно так… — склонив голову набок, хитро прищурился начальник. — Но, кто-то ведь это все написал! И я думаю, они не остановиться… Так что давай, думай — кто б это мог быть такой шустрый? Кому ты дорожку-то перешел? Да! Ты машину-то водишь?

— Вожу. А что?

— Пока Ванько в госпитале, мы другого водителя брать не будем. Так что, коли надо куда — сам за руль и поезжай. Распоряжение я подпишу.

— Спасибо, Николай Саныч!

— И да… — снова прищурился Семашко. — Ты хоть намекни — что это за безответственные эксперименты проводишь?

— Лекарство пытаюсь найти… Ну, знаете, новое. Что от него все бактерии бы — да прямо на ладан!

Вот тут Иван Павлович не соврал — в одной из лабораторий Госпитальной хирургической клиники он пытался получить пенициллин или еще какой-нибудь антибиотик. Сие многотрудное дело только еще начиналось, но уже появились помощники… и, как выяснилось, завистники и враги.

— О как! — всплеснул руками начальник. — Всех бактерий — на ладан? А ведь есть и полезные, без чего кишечнику — никак.

Молодец Николай Александрович — все правильно сказал!

— Об этом будем думать, — покивал доктор. — Машину я завтра могу взять?

— Да сказал же — бери! А в лабораторию твой тайную я как-нибудь нагряну.

* * *

От Кремля до Лубянской площади Иван Палыч прогулялся пешком, не столь уж и далеко было. Тем более, весна уже вступала в свои права, уже пригревало солнце, на кустах и деревьев набухали почки, вот-вот готовые взорваться нежно-зеленой весенней листвой. Кругом было полно людей, проносились извозчики и автомашины, а над крышами домов сияло голубизной небо, чуть тронутое палевыми перистыми облаками.

Еще в кабинете Семашко доктору пришла в голову неплохая мысль — показать анонимку Дзержинскому, так сказать — посоветоваться, а заодно — подстелить соломки на будущее — мало ли, подобная анонимка придет и ВЧК? Так пусть уж Феликс Эдмундович заранее будет в курсе. На Большую Лубянку контора по борьбе с контрреволюцией и саботажем переехала совершенно недавно, Иван Палыч там еще не был и даже адреса точного не знал. Ну, да люди подскажут, как говорится — «язык до Киева доведет»! Вот, хот эти симпатичные девушки в красных косынках:

— Че-Ка? — девчонки — интеллигентного вида шатеночка и блондинка с косичками озадаченно переглянулись.

— Ну, Чрезвычайная Комиссия, — расстегнув пальто, пояснил Иван Палыч.

— А-а! — шатеночка улыбнулась — вспомнила. — Там вам Чеквалап нужен? Чрезвычайная Комиссия?

— Да-да — ЧеКа!

— Так вон, в тот проулок… — указала рукою блондинка. — Прямо на углу.

— Спасибо, девчонки!

Поблагодарив, доктор прибавил шагу и свернул за угол… Вполне шикарный особнячок в шесть этажей, множество вывесок… Ага! Вот и нужная:

«Чрезвычайная комиссия… по заготовке валенок и лаптей»!

Что за черт? — изумился доктор. — Оказывается, даже и такая есть? Ну, точно — «Чеквалап»! Немножко обознались девчонки… бывает.

Из дверей как раз выходил какой-то ответработник в тужурке и желтых крагах.

— Молодой человек! — подбежал Иван Палыч. — А где мне ЧеКа найти?

— А, вам дороги? — парень поправил кепку. — Ну, Чрезвычайную Комиссию по охране дорог?

— Не, не дороги. Мне бы контрреволюцию!

— А, так это вам в «Якорь»! — тут же сообразил молодой человек. — Большая Лубянка, одиннадцатый дом. Красивый такой — увидите. Там раньше страховое общество «Якорь» располагалось.

На этот раз доктор не обманулся, пришел туда, куда надо. Вытащив мандат, показал стоявшему у дверей часовому.

— Товарищ, вы конкретно к кому? — поинтересовался чекист.

— К Феликсу Эдмундовичу. По важному делу.

— Проходите. Третий этаж…

Вообще-то, хорошо было бы забрать из Зарного «Дукс», — поднимаясь по широкой лестнице, подумал вдруг Иван Палыч.

Хорошо бы… Но, когда там теперь доведется побывать? Пообщаться с Гробовским, Гладилиным, Аглаей…

Дзержинский оказался на месте. Усталый, с исхудавшим лицом, он сидел за столом, уставившись в одну точку, и даже не сразу заметил посетителя. В пепельнице дымилась не затушенная папироска.

— Здравствуйте, Феликс Эдмундович, — покашляв, улыбнулся доктор. — Все курите?

Начальник ВЧК дернул шеей и помотал головой:

— А-а! Иван Павлович! Вот уж кого не ждал. Хотите запретить мне курить? O Matko Boża, tylko nie to! (О, Матерь Божья, только не это!)

Дзержинский говорил по-русски быстро, но с сильным польским акцентом, и кажется, это ему импонировало. А еще иногда вставлял польские фразы, иногда даже весьма религиозные — все же когда-то собирался стать ксендзом. Правда, потом обратился к Марксу.

— А я бы и запретил, — усаживаясь, хмыкнул доктор. — Так ведь вы не послушаетесь!

— Вот и неправда, — чекист неожиданно обиделся. — Я за своим здоровьем слежу. Только вот работы полно… Да вы и сами знаете. Так что у вас?

— Отниму минут пять? — Иван Палыч вытащил анонимку.

— Ну, дорогой мой, — глянув, негромко рассмеялся Дзержинский. — Нам не хватало еще доносы читать. А, впрочем, хорошо, что зашли. Кофе будете? Желудевый.

— Спасибо, только что у товарища Семашко чай пил. Так что насчет записки скажете?

— Я отдам замам. Пусть проработают, — со всей серьезностью пообещал глава ВЧК. — У меня, сами понимаете, времени нет совсем. Вот, кроме всего прочего, должен контролировать восстановление народного хозяйства… и борьбу с детской беспризорностью! И даже — вот…

Дзержинский протянул конверт:

— Общество изучения проблем межпланетных сообщений! — изумленно прочел Иван Палыч. — А что, есть и такое?

— Есть, — Феликс Эдмундович вытащил из портсигара папироску. — Приглашают председателем. Как думаете, стоит пойти?

— Вообще, проблема серьезная, — со всей серьезностью покивал доктор. — Но, при такой нагрузке надо совершенно точно бросить курить! Ну, или хотя бы ограничится полудюжиной папиросок в день.

— О, Иван Павлович! Chcesz mojej śmierci? (Смерти моей хотите?)… Да! А что за курящая женщина к вам приходила? — откашлявшись, вдруг спросил председатель ВЧК. — Просто интересно, знаете ли. Если, конечно, не секрет.

Глава 2

Неделю назад в Москву приезжала Ольга Яковлевна, секретарь Зареченского уисполкома. Навещала могилы родственников, и как-то заночевала у Петровых. Знали о ней лишь соседи по коммунальной квартире. Значит, они и написали донос! Но… а как же тогда лаборатория в Госпитальной хирургической клинике? О ней Иван Палыч никому не рассказывал, и даже Анна Львовна не смогла бы случайно проболтаться соседям, потому как была не в курсе.

— Ольга Яковлевна? — удивленно переспросил Дзержинский. — Пани Валецкая! В Москве? Что ж не зашла? Впрочем, понимаю — не так хорошо мы и знакомы. Она все так же дымит, как заводская труба?

Доктор расхохотался:

— Пожалуй, в этом плане с ней ни один завод не сравнится!

— Вот! — покивал Феликс Эдмундович. — А вы говорите — я много курю! Это полтора-то десятка в день — много?

На столе задребезжал телефонный аппарат, большой и эбонитово-черный. Дзержинский снял трубку:

— Да? Да-да, я… Что-что? Еду!

Худое лицо председателя ВЧК приняло самый озабоченный вид — верно, что-то случилось.

— Банду отравителей взяли! — вскочив, пояснил Феликс Эдмундович. — Ну, тех, кто детей в приюте потравил. В газетах еще писали…

— А этим разве не милиция занимается? — доктор удивленно моргнул и тоже поднялся на ноги.

— Нет. Там еще и саботаж, и теракты. Пся крёв! Эх! Лично бы расстрелял сволочей.

Сжав губы, Дзержинский накинул шинель и поднял телефонную трубку:

— Мой автомобиль к подъезду! Иван Павлович, вас подвезти? Можем крюк сделать…

— Да нет, спасибо. Я уж лучше пешочком. Погода-то!

* * *

Квартира, расположенная на третьем этаже доходного дома на Сретенке, еще не так давно принадлежала самому хозяину дома, нынче сбежавшего в Америку. Восемь комнат, просторная кухня, чулан. От Моссовета чета Петров поучила две комнаты. В одной — небольшой устроили столовую, в большой же — спальню и рабочий кабинет. Какое-то время комнаты пустовали, и ушлые соседи успели растащит мебель — какую смогли. Так что от старой обстановки остались лишь тяжеленный диван, кровать и неподъемный платяной шкаф с резной отделкой. Латунные ручки и большое овальное зеркало со шкафа, впрочем, сняли.

Остальную мебель — два небольших столика и четыре стула — пришлось докупать, точнее — выменивать на рынке, да потом еще везти домой. Хорошо, в просторный салон служебной «Минервы» вполне мог поместиться и пресловутый платяной шкаф!

Бульвары Москвы — «мокрые», как пел когда-то Вертинский — нынче выглядели, словно на пейзажах импрессионистов, какого-нибудь там Моне, Писсарро, Сислея… Подсвеченные оранжевым солнцем деревья словно дрожали, а в терпком весеннем воздухе колыхалось синеватое марево вечерних теней.

Было тепло, и доктор снял пальто, по примеру других прохожих, повесив его на изгиб руки. Не слишком было удобно, зато не так жарко. Другая рука Ивана Палыча была занята саквояжем, большим и нынче приятно-тяжелым. Выдали часть пайка: крупы, три банки американской тушенки, сухари и горох.

Сварить, что ли, гороховый супчик? — улыбнувшись, подумал доктор. Жена, наверняка, задержится в наркомате. Вечером на машине завезут… А тут и супчик! Ей будет приятно. Только бы вот еще картошки… ну да теперь уж на рынок поздно. Да и картошка ныне вялая, полугнилая, с ростками — весна! И все же без картошки как-то… Может, у соседей обменять пару клубней на кусочек сала? Есть там один невредный такой старичок, Владимир Серафимович, бывший присяжный поверенный. Он частенько на рынок ходит, обменивает книги на еду. А книг у него много, правда, почти все на немецком языке, зато тисненые золотом переплеты! Такие книги для интерьера охотно берут.

— Па-берег-и-ись! — мимо, почти по краю тротуара, пролетело сверкающее лаком ландо — ушлый московский извозчик, так же именуемый — «лихач».

— Тпр-ру-у!

Едва не сбив доктора, извозчик осадил коней напротив «Рабочей столовой». Под сей невинной вывеской скрывался некий не особо известный ресторанчик, куда еще не всякий мог и попасть. Иван Палыч про этот ресторанчик знал, поскольку от природы был наблюдательным, и здесь проходил не раз.

— Эй! Глаза-то протри! — проходя мимо, доктор сурово взглянул на извозчика. Обнаглевший «лихач» потупился и потряс бородой:

— Извиняйте, барин…

— Черт тебе барин! — в сердцах сплюнул Петров. — Накупят патентов, лиходеи. Потом давят народ!

Вылезший из ландо крепенький товарищ помог выбраться даме в сиреневом платье и обернулся:

— Тю — Иван Палыч! Чего шумишь?

— Тьфу ты! Бурдаков! — узнал доктор. — Михаил Петрович, ты что тут?

— Да вот, заехали кофию выпить… — круглое простецкое лицо Бурдакова излучало радушие и веселье, рыжие усики победно топорщились. — Это вот, знакомься — Маруся!

— Мэри! — девица жеманно протянула ручку…

Для товарищеского рукопожатия, не для поцелуя — не те уже были времена.

— А это вот друг мой и сотоварищ — Иван Палыч Петров! — торопливо представил Бурдаков. — Тоже из наших. Ответственный работник! Иван, айда с нами! Чуток посидим. У Луначарского сегодня совещание дотемна, так что пока еще жена твоя явится…

— О, да вы женаты? — Мэри-Маруся разочарованно повела плечиком. А не так уж и дурна! Смазливенькая такая шатеночка лет двадцати.

— Женат, женат! — по-приятельски похлопав доктора по плечу, ухмыльнулся Михаил Петрович. — Зато я — совершенно свободен! У-уу… моя ты мурочка… Ну, Иван Палыч, пошли!

Откровенно говоря, Бурдаков был тот еще жук, и настоящий земский доктор Иван Павлович Петров, вполне вероятно, постарался бы не иметь с ним никаких дел, но… Только не Артем!

Бурдаков знал в Совнаркоме все и всех, и буквально о каждом мог рассказать много чего интересного. Однако, язык его развязывался только в изрядном подпитии, коим, Михаил Петрович, надо отдать ему должное, не очень-то часто злоупотреблял. Опасался! Увидят, услышат — донесут. Мало ли кругом доброжелателей?

Вот и сейчас Иван Палыч хорошо понимал, почему Бурдаков зазывал его в заведение. Ушлый совнаркомовский жук Михаил Петрович никому никогда не доверял, даже — доктору. Не доверял и, естественно, побаивался доноса. С другой стороны, раз уж появилась возможность затянуть в свои сети товарища Петрова — почему бы и нет? Потом ведь можно всегда оправдаться — не один, мол, был, а коллегой. Так… инспектировали.

Да, Бурлаков много чего знал и мог быть полезен.

— Говоришь, совещание? Что ж… можно и зайти. Правда, ненадолго.

— Само собой!

Внутри заведения оказалось довольно уютно и — по крайней мере, пока — никаким развратом не пахло. Все чинно и благородно. Сидели за столиками разномастно одетые люди, ужинали, чуть-чуть выпивали. Не скандалов, ни громких разговоров, ни пьяных — со слезой да надрывом — песен.

Хотя, нет. Песни все-таки были…

Холодно, сыро в окопах

да и в траншеях не мёд.

Смежить нельзя даже око

и начеку пулемёт.

Под аккомпанемент фортепьяно, женщина лет сорока в длинном черном платье и сиреневой шали пела грустный романс из репертуара знаменитой певицы Марии Эмской. Аристократически худое лицо ее, со следами увядающей красоты, выглядело серьезным и грустным.

Судя по всему, народу такие песни не очень нравились… Вот кто-то подошел к пианисту, сутулому седовласому старику, что-то сказал. Тот кивнул, и заиграл что-то куда более веселое… правда, ненамного.

Очаровательные глазки,

Очаровали вы меня,

В вас много жизни, много ласки,

В вас много страсти и огня…

Певица сориентировалась мгновенно…

— О, Михаил Петрович! Какие люди! — подскочил метрдотель в черном фраке с манишкою. — Прошу-с… Вам, как всегда?

— Да, пожалуй… Изволь, сделай милость.

Все трое уселись за угловой столик. С электричеством были перебои — даже большевики пока еще не смогли победить продолжавшуюся с прошлого февраля «египетскую тьму». В канделябрах ярко горели свечи.

— Ну-с, Иван Палыч… водочки? — Бурдаков потер руки.

Доктор спокойно кивнул:

— Лафитничек, пожалуй, можно. И кофе!

— Ну, так само собой!

И то, и другое принесли быстро. Подали даже соленые огурчики и бутерброды с красной икрой. Правда вот кофе оказался желудевым, а водка не водкою, а махровым самогоном-первачом!

— Ну, за твое здоровье!

Иван Палыч намахнул рюмку, не глядя, и даже не крякнул.

— Вот, сразу видно, что доктор! — искренне восхитился Бурдаков. — Небось, к чистому спирту привык!

Пора уже было кое-что у Михаила Петровича выспросить… Только вот Мэри мешала.

Иван Палыч долго не думал, так и сказал — прямо:

— Миша! Нам бы с тобой поговорить… Недолго.

Бурдаков всегда был сообразительным. Кивнув, ухмыльнулся, взял девчонку за локоток:

— Маруся! Поглазей минут десять в бильярдной. Кто там да что?

— Сделаю, — не говоря больше ни слова, Мэри вышла из-за стола и ушла куда-то за сцену.

— Послушная! — хохотнул Михаил Петрович. — Ну, Иван? Рассказывай, чего хотел.

— Совета. Все по тому же делу.

Доктор пристально посмотрел на собеседника.

— Про машину, про выстрелы? — удивленно переспросил Бурдаков. — Так я ж тебе все сказал уже.

— Не про выстрелы. Про донос, — Иван Палыч понизил голос. — Анонимку, вишь, по начальству на меня прислали.

— Х-ха! — рассмеялся ответственный работник. — Нашел, чего бояться! На меня, знаешь, сколько писали? И ничего.

— Я это письмо Дзержинскому отдал.

Михаил Петрович, налив водку, покивал:

— Ну, эт правильно. Чтоб видели — ты ничего от партии и коллег не таишь! Правильно… Только особо-то не надейся.

— Что, не станут дознание вести? — отхлебнув кофе, доктор непроизвольно поморщился — тот еще вкус!

— А кому там искать-то? — снова захохотал Бурдаков. — У Феликса должностей, как у дурака фантиков, а замы его… Сказал бы я! Одни латыши да литовцы, у них на Москве завязок никаких. Петерс, говорят, не дурак… Но, они там пока друг дружку подсиживают, кто главней, выясняют. Да и сам-то Дзержинский — тоже. Ильича так контрреволюцией запугал, тот бедолага, с оглядкой ходит. Про «Роллс-Ройс», помнишь, я говорил? Так до сих пор не нашли! И не найдут. В том же уголовном сыске… Старых-то сыскарей сдуру поувольняли — и что теперь? Им бы такого, как ваш зареченский Гробовский! Леша бы враз все нашел. И угонщиков, и машину. А эти… нет.

Дзержинский влияет на Ленина, — отметил для себя Иван Палыч. Значит, если что, можно будет использовать и Железного Феликса. Кстати, и о нем было бы неплохо узнать.

— Дзержинский? Плохо выглядит? — хмыкнув, переспросил Михаил Петрович. — Так он же чахоточник, об этом все знают. И на работе допоздна сидит — имитирует бурную деятельность. Нет, в чем-то он человек дельный… но до власти — жадный. Говорю ж, сколько должностей себе набрал. Ну, да — живет анахоретом. Жена у него — без слез не взглянешь, сын не совсем нормальный — в приюте. Но Феликс его навешает, любит…

— А Сталин? — доктор закусил водку бутербродом с икрой. Слава Богу, хоть та оказалась настоящая!

— Иосиф? Он же — Коба… — задумчиво протянул Бурдаков. — Наркомат национальностей. Не, он тебе не поможет, опыта сыскного нет. Скромный такой трудяга… но — себе на уме! В наркомат только проверенных людей стягивает, своих.

Иван Палыч улыбнулся:

— Так, верно, все начальники так.

— Все так хотят, — собеседник поставил на стол опустевшую рюмку и похрустел огурцом. — Все хотят. Но, не все умеют. Сталин — умеет, да. А Феликс — нет.

* * *

— Что вы нынче поздно, любезнейший Иван Павлович, — приветствовал чаевничавший на общей кухне Владимир Серафимович, старичок-сосед. — И супруги вашей еще нет.

— Задерживаемся, — улыбнулся доктор. — Сами понимаете — служба.

— Понимаю, понимаю, — сосед покивал и вдруг улыбнулся. — Может, чайку? Правда, сахару нет.

— Чайку? С удовольствием. А сахар у нас еще, кажется, оставался с прошлого пайка… Сейчас гляну. Да! Владимир Серафимович… — доктор оглянулся на пороге. — Картошку на сало не поменяете? Если, конечно, есть…

— На сало? — старичок ненадолго задумался. — На сало — найдется! Правда, вяловатая, но есть можно, ничего.

Анна Львовна, как и предупреждал Бурдаков, явилась нынче поздно. Скрип тормозов служебной автомашины Иван Палыч услыхал под окном лишь часа во втором часу ночи. Накинув на плечи тужурку, поспешно бросился вниз, встречать — бывало, грабили и прямо в родных подъездах…

Супруги встретились на гулкой лестнице:

— Ох, милый… Это ты! А я думала, кто там грохочет?

— Я, я, — обняв, поцеловал жену доктор.

Аннушка, красивая стройненькая блондинка с большими жемчужно-серыми глазами, выглядел сейчас усталой… и чем-то встревоженной. Не шутила, как обычно, не напевала модных мотивов. Просто молча сбросила пальто, да, пройдя в комнату, уселась на диван.

— Чаю? — Иван Палыч присел рядом и обнял супругу за плечи. — Тебя что-то тревожит, милая?

— Да нет, ничего, — рассеянно отозвалась Анна Львовна.

Доктор невесело усмехнулся:

— Но, я же — врач! Я же вижу. Давай-ка, рассказывай все без утайки.

— Да что рассказывать… Вот!

Сняв жакет, Аннушка вытащила из кармана сложенный вчетверо листок, протянула:

— Читай!

— В наркомат просвещения, тов. Луначарскому А. В. Просим присмотреться…

Что за черт? Что-то знакомое…

Буквы запрыгали перед глазами.

— … просим присмотреться внимательнейшим образом к вашей работнице гражданке Петровой А. Л., бывшей эсерке…

Бывшей эсерке! Черт! Откуда они узнали? Сама Аннушка прошлое свое не ворошила, да и близких подруг у нее в Москве не было.

— … предложение унифицировать школы со старыми царскими гимназиями есть мелкобуржуазный уклон, нетерпимый в советском обществе, порыв всех идей большевизма… Однако, хватили!

От возмущения Иван Палыч принялся комментировать вслух:

— Мелкобуржуазный уклон… и подрыв еще! Обвинения серьезные.

— Я просто предложила унифицировать школу, — растерянно пояснила Анна Львовна. — И, кстати, Анатолий Васильевич меня во всем поддержал! Ты знаешь, я вспомнила! Я в детстве его пьесу смотрела, в нашем театре, в Зареченске! Называлась — «Королевский брадобрей»! Ты такую не видел?

— Не припомню. Но, это хорошо, что нарком тебя поддержал! Ладно, глянем дальше:

— … на своей квартире, в предоставленных комнатах, указанная гражданка тайно встречалась с некоей женщиной, похоже — правой эсеркой. Приметы: худая, голос громкий, курит… Да уж, нашу Ольгу Яковлевну и слепой запомнит! — доктор не выдержал, рассмеялся. — Тебе эту анонимку Анатолий Васильевич почитать дал?

— Он. А кто же еще-то? Сказал — куда хотите, туда и девайте.

— И мне мой начальник почти точно так же сказал, — расстегивая супруге блузку, как бы между прочим, поведал Иван Палыч.

Сказал, и тут же принялся целовать жену в шейку…

Тихо шурша, блузка сползла с плеч… юбка отправилась на пол…

А диван даже не заскрипел!

Старинный. Не диван, а прямо какой-то слон!

— Вань, Вань… — шептала Аннушка. — Соседи… услышал же…

— А пусть слушают. Мы же с тобой — муж и жена!

Вскоре супруги расслаблено улеглись в постели. Анна Львовна расслабленно потянулась и искоса взглянула на мужа:

— Значит, и на тебя такую же анонимку прислали? Интере-есно, кто бы это мог быть?

— А давай-ка порассуждаем! — предложил супруг. — Кто мог знать про Ольгу Яковлевну? Про то, что она к нам приходила?

— Соседи, — Аннушка покусала губы. — Кто же еще?

Соседи… Старичок Владимир Серафимович, еще одна старорежимная тетушка, София Витольдовна (именно София, а не Софья), остальные — все семейный пролетариат. Железнодорожники Сундуковы, Игорь и Лена, с двумя подростками-детьми, Юлей и Витенькой… Мельниковы… Муж, Алексей, инвалид — рабочий на обувной фабрике. Жена, Пелагея — где-то в «Пролеткульте». Молодожены, детей пока нет. Еще некий Березкин, Андрей Христофорович, кажется, тот еще тип. Одет с иголочки, домой приходит поздно, иногда — слегка под хмельком. Пролетарии его на дух не переносят. Зато гражданин Березкин мило общается с Софией Витольдовной. Пожалуй, только он один.

— Ну, и кто из них? — повела плечиком Анна Львовна. — И, главное, зачем? Жилплощадь?

— Да, это мотив! — Иван Палыч потеребил переносицу. — Тем более — в Москве-то!

— А что — Москва? — неожиданно встрепенулась Аннушка. — Врагов-то кругом — море! На севере — Антанта, на Юге — Донская армия, Добровольческая армия Деникина… Под Петроградом Юденич. Да и немцам сколько всего по Брестскому миру отдали! Выдюжим ли?

— Выдюжим! — уверено бросил доктор. — И знаешь, почему?

— И почему же?

— Потому что у большевиков, кроме единства, имеются еще и привлекательные для очень многих идеи. Понятные всем! — Иван Палыч уселся на диване и продолжал. — И эти идеи, милая, подкрепляются действиями! У так называемых «белых» же ни единства, ни сколько бы внятных идей нет! Ну, борьба, а после победы — созыв Учредительного собрания. Неконкретно как-то, неуверенно! В отличие от большевиков… Хотя, да — многие их действия торопливы и утопичны!

— Это какие же?

— Оголтелая антирелигиозная пропаганда, национализация средних предприятий и земли… Это ведь многих отталкивает! Так нельзя. Ладно, будем думать…

— Так что насчет анонимки-то? — напомнила Анна Львовна. — Считаешь — соседи?

— Не совсем так… — Иван Палыч посмотрел в окно, на сверкающие в ночном небе звезды. — Откуда соседи могу так хорошо знать, что происходит в наркомате просвещения? Или у меня, в Госпитальной хирургической клинике? А то что ты — бывшая эсерка? А, впрочем, как многие… И, тем не менее! Боюсь, здесь не только жилплощадь…

— Ох, милый. Что-то я тоже боюсь.

Супруги уснули, обнявшись, а проснулись от грохота! Кто-то от души барабанил в дверь…

— Сколько времени-то? — проснувшись, доктор глянул на часы. — Господи, полшестого. И какой же черт…

Кто-то из соседей уже открыл входную дверь… В коридоре послышались грубые голоса, шаги… стук!

— Кто? — накинув халат, нервно спросил Иван Палыч.

— Гражданин Петров, Иван Павлович? — грозно вопросил возникший на пороге красноармеец.

Доктор кивнул:

— Да, я.

— Вас приказано немедленно доставить в ЧеКа! Вот мандат. Собирайтесь!

Глава 3

Заложив руки за спину, Иван Палыч спустился по лестнице, как арестант. Впереди и позади него шли красноармейцы с маузерами в лаковых деревянных кобурах. У подъезда ждал черный «Руссо-Балт» с заведенным мотором, за рулем сидел угрюмого вида шофер — пожилой дядька в темно-серой кепке.

Садясь в машину, доктор обернулся, помахав рукой выглянувшей в окно жене. Он ни капли не сомневался — Анна Львовна немедленно начнет что-то предпринимать, и, если надо, дойдет и до Владимира Ильича! Лишь бы саму не арестовали… Ну, пока вот не тронули, и это вселяло надежду.

В наручники арестанта не заковали и вообще, конвоиры вели себя корректно. Просто попросили не задавать никаких вопросов и уселись по бокам от доктора на заднем сиденье. Один из них хлопнул шофера по плечу и отрывисто бросил:

— Едем!

Кто они были такие? По виду, вроде бы, красноармейцы: легкие шинели без погон, красные звездочки на фуражках. Знаменитую «буденовку» еще не ввели, как и красивую, с «разгонами», форму. И все же — кто? Чекисты? Милиция? Военная контрразведка? Или… из Управделами? Кто их послал, кто отдал приказ? Дзержинский, Рыков, Троцкий? Или… Миша Бурдаков? Этот тоже мог, интриган чертов! С Дзержинским, вроде как ровно все прошло, вчера только мило беседовали… Рыков? Но, никаких уголовных преступлений доктор не совершал и не намеревался. Троцкий? Может быть, и ему поступил донос? Обвинение в шпионаже… Ну да — немецкие медицинские журналы! Иван Палыч вспомнил, что отдавал их в перевод одной из секретарш в Совнаркоме. А вдруг эта секретарша — немецкая шпионка? Хотя, с Германией сейчас мир… Мир-то — мир, но немцы втихаря помогают атаману Краснову. Да, на всех углах об этом не кричат, но особо и не скрывают.

Троцкий… Презрительный прищур, желчный взгляд… неприятный тип. Создатель Красной армии, теоретик перманентной мировой революции, грубо говоря — левацкий левак, от которого можно ждать чего угодно!

Что ж, посмотрим…

Урча двигателем, автомобиль покатил по булыжной мостовой, кромсая фарами предутреннюю тьму. Впрочем, небо над крышами домов уже начинало светлеть, наступал новый день, и кое-где уже шелестели метлами дворники.

Иван Палыч еще не так хорошо знал Москву, чтоб определить, куда его везут. Ну, улицы и улицы, бульвары…

Ага, вот пошло что-то знакомое. Вычурные дома в стиле модерн, он же — ар-нуво, широкая улица… страховые фирмы…

Да это ж Лубянка! Большая Лубянка, где вчера только был. Вот показалась и площадь…

Неужели, Дзержинский? Что-то вчера понял не так… Или — новый донос?

Автомобиль остановился прямо напротив здания ВЧК.

— Выходим! — выбравшись первым, приказал красноармеец. Впрочем, теперь ясно — чекист.

Знакомая гулкая лестница, приглушенные звуки выстрелов где-то в подвале… третий этаж…

Один из чекистов осторожно постучал в дверь… заглянул:

— Товарищ Председатель ВэЧеКа, гражданин Петров Иван Павлович по вашему приказу доставлен!

— Почему — доставлен? — послышался недовольный голос Дзержинского. — Я же просто привезти просил! Ладно, пусть заходит…

Обернувшись, чекист молча кивнул на дверь.

— Здравствуйте… тов-варищи…

Доставленный несколько опешил, увидев в кабинете Дзержинского еще и своего непосредственного начальника, товарища Семашко, фактически — наркомздрава. Оба — и хозяин кабинета, и Семашко — выглядели озабоченными и усталыми.

— Иван Павлович, просич бардзо, чай себе сам наливай… Вон, на подоконнике чайник… — «Железный» Феликс махнул рукой. — Прошу извинить. Понимаю — рано, но время не терпит. Вот и товарищ Семашко…

— И от меня прими извинения, Иван Палыч, — Николай Александрович махнул рукой. — Просто сегодня еду в Петроград, а здесь дело важное. Хотелось бы разобраться. Спасибо Феликс Эдмундович — предупредил.

— Да что случилось-то? — захлопал глазами доктор.

— Случилось, Иван Палыч, случилось! — Семашко горестно вздохнул. — Помнишь, пару недель назад мы отправляли в Зареченск три вагона медикаментов?

— Да помню, конечно, — Иван Палыч уже начал догадываться, что произошло. — Перевязочные материалы, обезболивающее, салицилка… Вагон, что ли, поперли?

— Если бы… — покачал головой Николай Александрович. — По бумагам — все чисто. Но! В местную милицию и в ЧеКа поступил сигнал от одного бдительного товарища, счетовода из госпиталя. Стали разбираться — накладные все подписаны, печати стоят… А медикаментов — кот наплакал! Разворовали, сволочи… Ну, дальше Феликс Эдмундович расскажет…

Начальник ВЧК говорил недолго, но и того, что он рассказал, Ивану Палычу хватило, чтобы всерьез озаботиться судьбами близких ему людей… а заодно — и своей собственной.

Получив секретный доклад от Гробовского, Феликс Эдмундович поручил разобраться в этом деле своему заместителю Якову Петерсу, который направил в Зареченск своего человека, наделенного самыми широкими полномочиями, вплоть до применения высшей меры пролетарской защиты. Звали его Отто Янович Озолс. Несмотря на молодость — тридцать пять лет — Отто Янович сникал себе репутацию честного и бескомпромиссного борца. Прихватив с собой дюжину латышских стрелков, товарищ Озолс немедленно отправился в Зареченск, где тот час развил самую бурную деятельность, арестовав главврача, начмеда и всю госпитальную бухгалтерию. Под удар попали все без исключения медицинские учреждения Зареченска и уезда, в том числе — и бывшая земская больница в селе Зарное. Заведующая ею, гражданка Аглая Гробовская была заключена под домашний арест, а ее муж — глава местной ЧК — временно отстранен от своей должности.

Услышав такое, Иван Палыч побледнел… Аглая! Алексей! Да это чертов Озолс может натворить многое…

— И вот еще что я узнал… От своих людей, не от Петерса, — закашлявшись, Дзержинский отпил холодного чаю и протянул доктору исписанный торопливым почерком листок. — Это копия. Что сумел, то мой человек сделал. Ознакомьтесь, Иван Павлович, просич… прошу…

Это был список. Список всех тех, кого, по мнению товарища Озолса, следовало немедленно арестовать для дальнейшего разбирательства. Люди там были отнюдь не простые, и, видимо данных посланнику полномочий для репрессий не хватало.

Да уж — фамилии… должности… компромат!

Уняв дрожь в руках, Иван Палыч вчитался:

'Начальник ЧК Гробовский, Алексей — из бывших полицейских, при царизме боролся с революционерами, лично знал многих.

Его заместитель — Субботин Аристотель. Указывает в анкете, что происхождением из крестьян. На самом деле — сын известного местного кулака и богатея Егора Субботина, ныне покойного.

Некоторые сотрудники ЧК тоже вызывают весьма обоснованные подозрения. А именно:

Михайлов Николай, из бывших студентов. Указал в анкете, что учился за счет земства. На самом деле — платил отец, акционер банковского общества, ныне покойный.

Иванов Михаил, указывает, что из рабочих. На самом деле — работал в местной кадетской газете.

В милиции.

Начальник — Красников Виктор. Политически малограмотен, склонен к меньшевизму.

Сотрудники:

Лаврентьев, Петр — бывший царский пристав!

Деньков, Прохор. Урядник!

Ни тот, ни другой своего прошлого не скрывают.

В образовании. Пока что проверена школа села Зарное.

Директор — Весников Николай Венедиктович. Абсолютно аполитичен. Не видит врагов народа, окопавшихся рядом.

Учителя:

Ростовцева, Вера Николаевна, ее кузина — Ростовцева Ксения. Из помещиков. Владеют флигелем.

Чарушин, Виктор Иванович. Бывший гласный городской Думы, бывший глава местной земской управы, бывший председатель уездного комитета Временного правительства.

Пронина, Анна. Ученица, председатель отряда скаутов…'

Дочитав до Чарушина и Анютки, Иван Палыч потер переносицу. Анюта! Скауты! До детей уже добрались! А Чарушин, что же, теперь в школе? Хотя, почему бы и нет? Человек он грамотный…

Так! Не все еще:

«Гладилин Сергей Сергеевич!»

Ого!

«…председатель Зареченского уисполкома. Читает и говорит по-французски! Возможно — шпион Антанты».

В этом месте Семашко громко захохотал — от души, до слез прямо! А, отсмеявшись, замахал руками:

— Этот ваш Озолс… он что же, всех там арестовать собрался? Прыткий парнишка. Хо! Гладилин французский знает! Эка невидаль — Лонжюмо! Вон, ты, Феликс Эдмундович, по-польски говоришь… и по-литовски тоже.

— Да я и вообще поляк! И с Пилсудским в одном классе учился.

— Вот! Значит — подозрительный. И смех, и грех!

Закашлявшись, Дзержинский прошелся по кабинету и нервно забарабанил тонкими пальцами по подоконнику:

— Смех-то смехом… Ну, Яков, холера ясна! Друг называется… И где он такого черта нашел? Наверное, в этой своей Англии… Что, товарищи, смотрите? Да, да, Петерс до революции в Англии жил. На родственнице Черчилля женился! Но, как только у нас революция — тут же и прискакал, надо отдать должное. Ну, Якова я придержу… А вот Озолс… вдруг да он Троцкому бумагу напишет? Может ведь, холера, вполне. Зареченск — прифронтовая зона, «белые» рядом. Лев Давыдович как наркомвоенмор, там за все и отвечает. Zgoda (Ладно)… Напишет — будем думать, как отбиваться. А, товарищ Семашко?

— Именно так, Феликс Эдмундович! Именно за этим я к тебе и пришел.

Сделавшись чрезвычайно серьезным, Николай Александрович повернулся к доктору:

— Ну, что ж, Иван Палыч. Теперь позволь непосредственно к делу. Мы с Феликсом Эдмундовичем решили послать в Зареченск комиссию. Не от ЧК, а от Совнаркома! Владимир Ильич одобрил. Ты будешь там замом председателя по медицинским вопросам.

— Понял.

— Председателем же назначен сам управделами, Михаил Петрович Бурдаков, надежнейший и проверенный товарищ!

Вот тут Иван Палыч чуть не упал со стула. Надо же — Бурдаков! Хотя… может, оно и к лучшему.

— Михаил Петрович прекрасно разбирается во всех финансовых делах, — дальше взял слово Дзержинский. — Тем более, и Зареченск он хорошо знает — бывал.

Бывал, бывал… да уж…

Уж кого- кого, а Гробовского с Аглаей он точно вытащит! Хоть в этом подмога…

— Товарищ Бурдаков ежедневно будет телефонировать Совнаркому, — председатель ВЧК понизил голос. — И мы, Иван Павлович, тоже вас об этом попросим. Все, что выясните, сообщайте в свой родной наркомат…

При этих словах Семашко нервно поежился и помотал головой.

— Ах да, нет ведь еще наркомата, — тут же поправился Феликс Эдмундович. — Ну, значит — в этот ваш… медико-санитарный отдел.

— Все ясно, Иван Палыч? — Николай Александрович пристально посмотрел доктору в глаза.

— Более чем, — кивнув, отозвался тот.

— Ну, тогда идите домой, собирайтесь. Машина будет подана к десяти часам.

* * *

В командировку молодая супруга собирала доктора лично. Слава Богу, предупредили вовремя. Анна Львовна даже похвасталась:

— Сам Анатолий Васильевич насчет тебя предупредил. Мол, не волнуйтесь — вызвали по важному делу. Вот, даже с работы отпустил! Ах, Ваня… Завидую тебе! Едешь в Зареченск, на родину, увидишь всех наших! Передавай всем знакомым поклон.

— Всенепременно!

— Может, тебе даже удастся заглянуть в Зарное! Хотя, туда, наверное, еще не проехать — грязь.

Завязывая галстук, Иван Палыч пожал плечами:

— Может, и подсохло уже. Эвон, солнце-то! Прям июнь.

Снаружи донесся шум подъехавшего авто. Тот же «Руссо-Балт», что заезжал утром. И тот же водитель. Только чекистов не было.

Взяв саквояж, Иван Палыч поцеловал жену и бегом спустился по лестнице.

Бурдаков жил недалеко от Кремля, и уже ждал автомобиль во дворе, в компании двух своих помощников: пожилого, с седенькой бородкою, в светлом летнем пальто и сутулого белобрысого парня в накинутой поверх толстовки тужурке. Оба считались отличными счетоводами.

— Акимов, Виталий, — залезая в машину, представился парень.

— Резников, Павел Викторович, — протянул руку пожилой.

Устроившись на переднем сиденье рядом с водителем, Бурдаков по-хозяйски махнул рукой:

— Поехали!

Кивнув, водитель вырулил на Садовое кольцо… Ярко светило нежное апрельское солнышко, и легкий ветерок будто бы шептал: весна — время любви! Судя по довольной физиономии, именно так и считал уважаемый Михаил Петрович. Оказывается, он все-таки был женат, правда — гражданским. Впрочем, после декрета об отделении церкви от государства иного в стране и не признавали.

— Ой, смотрите, смотрите — свадьба! — пожилой счетовод Резников непроизвольно дернулся и показал рукой.

И в самом деле, навстречу катила коляска, запряженная парой белых коней. Кучер сидел в цилиндре, а в гривы лошадей были вплетены красные и голубые ленты. Ну и остальное все, как полагается — жених в черном смокинге, невеста в белом платье. Позади — еще коляски и даже автомобили.

Иван Палыч с любопытством обернулся поглазеть на «свадебный поезд»… и вдруг заметил позади автомобиль. Спортивное белое купе! То самое? А если бандиты сейчас начнут стрельбу?

Впрочем, «Руссо-Балт» ехал достаточно быстро, делая где-то километров семьдесят в час, и купе спокойно держалось себе сзади, не предпринимая никаких попыток нагнать или обогнать. Да и что им до какого-то «Руссо-Балта», каких, наверное, в Москве несколько десятков.

— Интересно, а много автомобилей в Москве? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил доктор.

— В газетах писали, до войны насчитывалось ровно одна тысяча двести восемьдесят три штуки! — тут же отозвался белобрысый. — А сейчас, думаю, куда как больше. Может быть, тысячи две, а то и три даже!

Резников покачал головой:

— Три тысячи! Этак скоро и совсем лошадей не останется. Будут одни авто да трамваи.

Иван Палыч снова обернулся назад: купе что-то не было видно. А, нет — вот! Э, что же они делают? А вдруг…

Доктор нащупал в кармане браунинг…

Белый спортивный автомобиль с рычанием пронесся мимо и затормозил на углу.

Не тот! Синий капот, и синие же дверцы. И водитель, кажется — девушка! Хотя… кто их там разберет? Тем более, на ходу. Из-под шлема с очками-консервами вроде как выбивались длинные темные пряди… И что с того? Парни тоже частенько с такими патлами ходят, косят под Карла Маркса. Одежда же — черная куртка из «чертовой кожи», темные брюки-галифе. Поди, пойми… Номер, ага! Вон он мелькнул на левом крыле, как и предписано недавним декретом. На белом прямоугольнике надпись «Москва» и ниже — пять черных цифр. Последние — две «пятерки».

Подъехав к Казанскому вокзалу, водитель остановил машину у тротуара, едва отыскав свободное местечко. Подхватив вещи, товарищи командировочные отправились на платформу. Подходящий поезд отходил через полчаса.

У самых дверей вокзала доктор все же обернулся, поискал глазами белое спортивное купе. Да-а, найдешь тут! И машины, и извозчики и вон, даже мотоциклет с коляской! «Дукс»! Точно — «Дукс». Такой, какой остался в Зарном… Эх, не худо б его да в Москву!

А вон, сразу за «Дуксом» — белое авто! Впрочем, нет — показалось. Не купе… что-то побольше. Или все же… Да черт-то с ним! Едут люди по своим делам, никого не преследуют, ни в кого не стреляют.

— А ведь поезда-то наладили! — проходя мимо билетных касс, хвастливо хмыкнул Михаил Петрович. — Почти до самых «беляков» ходят, и почти по расписанию. Вот что значит Викжель пол свой контроль взять.

Иван Палыч спрятал улыбку. Идею не разгонять профсоюз железнодорожников, а мягко взять его под свой контроль подсказал Совнаркому именно он, через товарища Семашко.

Нужный экспресс отходил от третей платформы. Билеты были уже оформлены, два купе первого класса. Иван Палыч с Бурдаковым расположились в одном купе, счетоводы — рядом, в другом.

— Павел Викторович… Может, партеечку в вист? Эдак по маленькой? — еще в коридоре предложил Михаил Петрович. — До ночи еще далеко, спать ложиться рано.

— До можно и партеечку, — пожилой счетовод потер руки и оглянулся на своего коллегу. — Ты как, Виталий?

— Я б лучше в шахматы, честно сказать, — отмахнулся парень. — В карты я как-то не очень. Тем более — в вист.

— А ты, Иван Палыч? — Бурдаков глянул на доктора.

Тот тоже махнул рукою:

— Я — пас. Почитаю лучше.

— Экие вы скучные! Газеты, что ли, купить?

* * *

В шахматы все-таки сыграли. Через полчасика после отхода поезда в купе заглянул Виталий с шахматной доскою подмышкой. Иван Палыч пождал плечами — что ж…

Первую партию доктор проиграл вчистую, вторую свел вничью, а третью… опять проиграл.

— Ну, Виталий! Ты прям Ласкер, чемпион мира.

Акимов ничуть не смутился:

— А я б и с Ласкером сразиться не прочь.

За окном проносились деревья, какие-то сонные городки и деревни. От нечего делать уселся за шахматы и Бурдаков. И, к удивлению доктора, выиграл!

Иван Палыч только руками развел:

— Михаил Петрович! Ну, ты удивил.

— А то! — горделиво приосанился совчиновник. — Знай наших! И мы кое-что могем.

Молодой счетовод лишь покачал головой:

— Зря я вам ладью пожертвовал. Надо было рокировку делать.

— Надо — не надо, тут, как сказать! — потер руки Михаил Петрович. — А давайте-ка, братцы, обедать! А вечером в вагон-ресторан пойдем. Он тут имеется, я уточнял. Вот только что там подают, черт его знает.

В ресторане подавали постные щи, соленые огурцы и ржавую селедку с луком и отварным картофелем. И жуткий самогон под видом водки. Что ж — уж что было. По тем временам — шикарно!

Виталий идти в ресторан отказался, экономил командировочные, так что сидели втроем. Повезло, пришли вовремя — почтив все столики были заняты делегацией обувщиков и недавно призванными красноармейцами — тех кормили по карточкам.

— Ну, за наш с вами успех! — понял рюмку Бурдаков.

Выпив, закусил селедкой… и зашарил глазами по вагону, словно высматривающий жертву хищник. И ведь высмотрел же!

— О, вот та фемина ничего… Руки, правда, толстоваты. Зато какой бюст! А и вон та брюнеточка в лисьей горжетке. Тощевата, конечно, но… Ого! А рядом-то… Вот это формы! Иван Палыч, ты только взгляни, какие тут обувщицы!

— Товарищи, у вас местечко свободно?

Вся компания разом обернулась. В проходах между столиками стояла симпатичнейшая блондиночка лет двадцати с длинными загнутыми ресницами и чудными ярко-голубыми глазами.

Глава 4

Среднего роста, изящная, стройная, девушка словно бы сошла с иллюстрированного журнала для работниц. Модная причесочка «каре», синяя, с белым воротничком, блузка, черная плиссированная юбочка, фильдеперсовые чулки, желтые весенние бурки.

— Место? Конечно же, есть! — словно охотничий пес, старый «юбочник» Бурдаков тот час же сделал стойку. — Прошу, садитесь! Товарищи, примем в нашу компанию товарища девушку? Кстати, как вас зовут?

— Черникова, Елена. Можно просто — Лена, — присаживаясь, девушка смущенно улыбнулась и одернула юбку. — Я из Вольска, знаете?

— Гм-гм, — на правах старшего представив всех, покачал головой Михаил Петрович. — Как-то не довелось… в Вольске… Может, ты, Иван Палыч, был?

— Нет, и я не был, — опустив ложку, доктор пожал плечами.

— А вы, значит, тоже с обувной фабрики? Как и они? — Бурдаков кивнул на сидевших в зале обувщиков. На конференцию?

— Нет, — девчоночка дернула шеей. — Я — текстильщица. Ткачиха… Или, лучше сказать — оператор вязальной машины.

— Надо же! — поцокал языком совчиновник. — Похвально! Похвально, что у нас такая молодежь! И куда же вы едете… вся такая красивая?

— В Зареченск, на ткацкую мануфактуру, — Лена чуть покраснела. — У нас, в Вольске, разруха пока. Фронт-то рядом. А про Зареченск я много слышала. В газетах писали — фабрики работают, порядок кругом. И места дают в общежитии.

— Ну, насчет порядка — не знаю, — вступил в разговор Иван Палыч. — Но фабрики работают, да. И место для вас, я думаю, найдется.

— А, если не найдется, так я вам помогу! — Михаил Петрович растопорщил усы и, как бы невзначай, придвинулся к девчонке поближе. — Вы, как пообедаете, заглядывайте к нам в купе… Посидим, поболтаем. Я вам расскажу про Зареченск.

— Товарищи… не знаете, тут рабочие талоны принимают? — поморгав, поинтересовалась Елена. — А то у меня денег — кот наплакал. Да и те — «керенки».

Советская власть в это время испытывала явный дефицит налички, поэтому деньги ходи всякие. Царская «мелочь», двадцати- и сорокарублевые купюры Временного правительства — так называемые «керенки» — и недавно появившиеся советские кредитные билеты разного достоинства, отпечатанные еще на оборудовании и клише все того же Временного правительства — а потому на советских банкнотах гордо красовался двуглавый орел, правда, без короны, скипетра и державы. Да и надписи были сделаны еще по-дореформенному — «с ятями» и все прочим.

— Селедочка здесь вкусная, — завидев подошедшего официанта, улыбнулся до того молчавший Резников. — Советую заказать.

— Ой… А у меня только на комплексный обед талоны…

Комплексный обед состоял из все тех же постных щей, заправленных перловкой, и пшенной каши с конопляным маслом. Впрочем, юная ткачиха уплетала все с завидным аппетитом, так что счетовод Акимов даже предложил ей прихваченного с собою сала. От сада девушка не отказалась, видать, была по-настоящему голодна.

Насытившиеся уже к этому времени мужчины принялись обсуждать последние новости: высадку фон дер Гольца в Финляндии, британскую эскадру на мурманском рейде, учреждение военных комиссариатов, декреты о потребительских кооперативах и о национализации внешней торговли. Последние два декрета — очень нужных и полезных для страны — появились не без помощи доктора Петрова. Иван Палыч сначала, как бы между прочим, обсудил их с товарищем Семашко, потом — с Дзержинским, а вскоре дело дошло и до Ленина. Таким же образом доктор хотел протащить и декрет о свободе внутренней торговли, но, вот, пока не успел. Хотя. Семашко уже был в курсе, а уж авторитет Николай Александрович имел в Совнаркоме немалый.

— Вижу, вкусно! — глядя на усердно работавшую ложкой девчонку, улыбнулся Михаил Петрович. — Ах, милая Леночка… а вы водку что же, совсем не употребляете?

— Только, когда простужусь, — Лена оторвалась от каши.

— О! Вот это правильно, — засмеялся Бурдаков, — Вот и Иван Палыч подтвердит, он же у нас доктор! Так вы все же заходите к нам…

— Ох… даже не знаю, — девушка смущенно потупилась.

— Обязательно заходите! — не отставал упертый совчиновник. — Без всякого стеснения. Еще же ведь вовсе не поздно. Едва только начало темнеть.

— Хорошо, — наконец, согласилась красотка. — Только сперва зайду в свой вагон. У меня там вещи, плацкарта.

— О, конечно, конечно!

Бурлаков задержал доктора в коридоре:

— Иван Палыч, дружище! Вынужден, как мужчина мужчину просить…

— Да понял я все, — хмыкнув, улыбнулся доктор. — У ребят в купе в шахматы поиграем. Часа два у тебя есть! Три даже.

— Вот, спасибо, дорогой! — Михаил Петрович потряс приятелю руку. — Век не забуду.

— Да ла-адно! Только смотри, осторожнее…

— Ой! Кого ты учишь-то, Иван? Да… погоди-ка… ты деньги на всякий случай прибери. А то мало ли…

Ну да, ну да… Что и говорить — опытного человека видно сразу.

Бурдаков был доктору нужен. И для безопасности, и для внедрения своих идей, да для многого. Так что, пусть себе развлекается, пусть чувствует себя обязанным…

Поиграв в шахматы в соседнем купе, Иван Палыч еще почитал газеты и ближе к полуночи вернулся к себе. Дверь купе оказалась полуоткрытой…

— Миша! — вытащив браунинг, негромко позвал доктор. — Э-эй…

Из купе донесся могучий храп.

Убрав пистолет, Иван Палыч отворил дверь…

Раскинув руки, Бурлаков лежал на диване, застеленном серо-голубым казенным одеялом, и крепко спал. Прямо в одежде, и не сняв яловые сапоги. На столике виделась початая бутылка вина и два стакана в металлических подстаканниках.

Иван Палыч быстро понюхал стаканы и хмыкнул: так и есть! Снотворное! Однако, ушлая девица… Хорошо, хоть свои-то денежки при себе! А Михаил-то Петрович — тоже еще, так глупо попался… Э-эх. Вот ведь — краткие знакомства в поездах ни к чему хорошему не приводят.

Бурдаков проснулся на рассвете. Застонал заворочался… Сел, обхватив голову руками…

— Доброе утро, — спокойно пожелал Иван Палыч.

Михаил Петрович ошарашено заморгал:

— А где же… Ох! Я кажется, задремал…

— Задремать тебе помогли, — поднимаясь, хмыкнул доктор. — Полагаю, та самая юная красотка.

Чиновник дернулся:

— Да, как же она…

— Барбитураты, — кивнув на стакан, пожал плечами Иван Палыч. — Барбитуровая кислота, открыта еще лет шестьдесят назад немецким химиком Адольфом фон Байером. В день Святой Варвары. Еще есть версия, что его возлюбленную звали Барбара — отсюда и название. У нас используются с девятьсот третьего года.

— Так это что, яд что ли?

— Снотворное. Таблетки такие — «Веронал», — пояснил доктор. — Обычно — немецкие. Но и англичане их тоже производят.

— Снотворное… — Бурлаков быстро похлопал себя по карманам френча. — Уф… документы на месте… Мандат — вот он! Бумажник… тоже на месте…

— Ты в бумажник-то загляни!

— Черт! Денег-то нету. Сперла! — с досадой сплюнул Михаил Петрович. — Вот же тварь!

— А ты думал! — Иван Палыч открыл свой саквояж. — Копалась и здесь. Но, вроде бы, ничего не пропало. У тебя-то много денег было?

— Да было, — отмахнулся Бурдаков. — А, хотя — черт с ними. Главное, документы целы. А деньги… Деньги — дело наживное… И ведь, какой кроткой овечкой прикинулась! Даже я не распознал.

— И на старуху бывает проруха!

— Уж да! И все же… Надо эту сучку найти, задержать! — вдруг спохватился чиновник. — Сейчас… по всем вагоном… Начальника поезда… проводников…

— Ага, ага, — доктор скептически усмехнулся. — Сидит она, тебя дожидается, как же! Небось, давно уже и след простыл. За ночь четыре станции по пути было! Так что, Михаил Петрович, не смеши людей. Лучше потом спокойно расскажешь все Гробовскому. А уж он кого угодно найдет.

— Вот! — обрадовано подскочил чиновник. — Именно так. Алексей Николаевич нам точно поможет. Только, Иван… ты это — рот на замке.

— Само собой. Ну, что, пошли будить наших?

* * *

Первым делом командировочные, взяв извозчика, отправились в уисполком, к Гладилину. На вокзале их никто не встречал, хотя особой тайны из поездки никто не делал. Но, и не афишировали. Заместитель Дзержинского Петерс — а вслед за ними и Озолс — все равно дознались бы.

Председатель встретил их в глубоких раздумьях. Даже вечно шумная секретарша Ольга Яковлевна на этот раз вела себя тихо, разве что курила гораздо больше обычного… хотя, куда уж больше-то?

О приезде комиссии Гладилин — один из немногих — знал, и с ходу предложил чаю с баранками.

— Баранки наши, зареченские, — самолично разливая чай, улыбнулся Сергей Сергеевич. — Вкусные! Недавно открыли артель.

— И впрямь, вкусные.

Бурдаков кивнул, попробовав и, хлебнув чайку, искоса взглянул на председателя:

— А ты чего кислый-то такой, Сергей Сергеич?

— Дела, — отмахнулся Гладилин. — Этот еще латыш, понимаешь… Да вы, думаю, в курсе. Озолс под меня копает… а, впрочем — под всех! Аглаю арестовал, Гробовского отстранил от службы. Субботина вообще услал за болота — подавлять кулацкий мятеж. Хотя, какой там, к черту, мятеж… так, мужички пошумели по-пьяни.

— А с милицией как? — поинтересовался Иван Палыч. — Красникова не отстранили еще?

— Да пока работает, — председатель уисполкома хмыкнул и покачал головой. Худощавый, с узким лицом и интеллигентской бородкою, он нынче выглядел осунувшимся и усталым. — Лаврентьев с Деньковым тоже пока на месте. А вот Гробовского Озолс бы тоже арестовал, да Феликса Эдмундовича побоялся. Как и товарища Семашко! Однако, что в больницах творит… Говорят, под пытками показания выбивает!

— Вот же сволочь! — выругался доктор. — И что, что-нибудь накопал?

— Если бы! — Сергей Сергеевич желчно прищурился и вытащил из портсигара папироску. — Деятельность развил бурную, людей похватал — а толку? Нет, чтоб на местных, на нас, опираться, так ведь… Э-э, что говорить! Чужаки есть чужаки — кто им чего расскажет? Тем более — латышам. Они и по-русски то многие — через пень колоду.

Чиркнув спичкой, Гладилин рассеянно закурил и тут же, спохватившись, предложил папиросы гостям:

— Угощайтесь, товарищи… кто курит.

— Да у нас свои, — рассмеялся Михаил Петрович. — Привет тебе, кстати, от Владимира Ильича. И от Феликса тоже.

— Спасибо, хоть не забывают, — председатель выпустил дым. — Иначе б черт этот латышский сожрал бы давно! И так краев не видит, работает грубо… как в царской охранке!

— Вот! — закурив за компанию, встрепенулся Бурдаков. — Вот, правильно ты сказал, Сергей Сергеевич! Как в охранке. Не наши, не советские методы. Это мы запомним, запишем… А методы-то как я понял, результата пока что не дали?

Гладилин неожиданно хохотнул:

— Мало того, что не дали… Мне Красников по секрету сказал — у них и изъятые документы сгорели! Гулеванили с девками… от буржуйки в кабинет пожар и… А я вот думаю — кто-то поджог! Озолс, кстати, девок тех ищет.

— Ладно, Сергей Сергеевич! Поглядим.

Поселившись в соседней с исполкомом гостинице имени Коминтерна (бывшая «Англия»), там же устроили и выездной штаб — в номере люкс места вполне хватало, тем более, можно было не беспокоиться о чае.

Озолс объявился там уж к вечеру — крепкий молодой человек с квадратной челюстью и сбитым набок носом, он чем-то напоминал боксера: так же дергано двигался и смотрел на всех исподлобья, готовый в любую секунду уклониться или отразить удар. Кожаная чекистская куртка, фуражка с красной звездой, синие офицерские галифе. На портупее — маузер в лаковой кобуре. С легкой руки запустившего эту моду Троцкого, так ходили почтив все армейские командиры… ну, и чекисты с милицией тоже. Какую-то особую форму и в Красной армии, и в милиции еще только собирались вводить. Ну, о ЧК в этом смысле речь вообще не шла — им-то зачем форма? Разве что — пограничникам.

Озолс явился не один, а в сопровождении двух латышских стрелков — молодчиков с угрюмыми лицами висельников. Латышская дивизия была создана еще в царские времена, для борьбы с немцами и, надо сказать, латыши, защищая свою землю, сражались отменно. Революция они почти все поддержали — как Февральскую, так и Октябрь. Совсем недавно, 13-го апреля 1918-го, все латышские полки были сведены в советскую Латышскую стрелковую дивизию, готовящуюся к отправке на фронт против войск Антона Деникина.

Оказавшиеся на высоких постах в ЧК латыши — Петерс, Берзиньш и прочие — естественно, перетаскивали на службу своих земляков. Латышам благоволил и Дзержинский, почему-то не доверявший полякам.

— Озолс, Отто Янович, — войдя, посланец Петерса протянул руку. — Здравствуйте, Михаил Петрович… Здравствуйте, товарищи… Что же вы не сразу ко мне? Потеряли время.

По-русски товарищ Озолс говорил бойко, но, с заметным акцентом.

— Отто Янович, — поздоровавшись, холодно улыбнулся Бурдаков. — Вот наши мандаты. Мы — представители Совнаркома, и к вам являться не обязаны. Вовсе наоборот — это вы обязаны нам докладывать! Итак, прошу, садитесь. Чем поделитесь? Что уже узнали?

Тонкие губы латыша побелели от едва сдерживаемого гнева. Пересилив себя, он уселся в глубокое кресло, вытянув обутые в ярко начищенные сапоги ноги. Улыбнулся — так улыбалась бы каменная статуя, умей она улыбаться.

— Кое-что мы уже нарыли. Завтра я пришлю подробный доклад. Сейчас же, прошу позволить…

— Нет! — тут же оборвал Бурдаков. — Все же попрошу доложить тот час же. Кратко, в общих чертах.

Отто Янович поиграл желваками:

— Ну-у… если в общих чертах…

Ничего нового он не сказал. Ничего из того, что члены комиссии уже и так знали.

— Подписи на документах подлинные, печати — тоже, — заверил Озолс. — Увы, все изъятые бумаги сгорели — пожар!

— Пожар или поджог?

— Разбираемся! Я уже арестовал некоторых… причастных…

Иван Палыч поднялся на ноги:

— Отто Янович! Что касается медицинских служащих, мне нужно со всеми переговорить. В чем и прошу вашего содействия. И как можно быстрее!

— Да хоть прямо сейчас! — развел руками латыш.

Прямо сейчас и отправились. Озолс, ничтоже сумняшеся, пользовался коричневым «Фордом» из местной ЧК, разве что сменил шофера на своего.

— А где же товарищ Карасюк? — садясь в машину, вспомнил прежнего водителя доктор. — Неужели, тоже арестован?

— Ну-у, Иван Павлович, — уполномоченный Петерса обернулся с натянутой улыбкой. — Что же мы — всех подряд арестовывать будем? Товарищ Карасюк временно переведен в часовые. Сами понимаете, в чужом городе лучше иметь рядом только проверенных людей.

Ну да, ну да… Доктор едва сдержал усмешку. Гробовского отстранили, Колю с Михаилом, верно, перебросили на другие дела. А сами с документами облажались! Кстати, в этом лучше бы разобраться самому… тем более, счетоводы сейчас запросят все, что осталось. Если осталось…

Расположившись в свободном кабинете местного ЧК, Иван Палыч, с позволения Озолса, вызвал для разговора первого арестованного — заведующего военным госпиталем — пожилого, чуть сутулого, с большими залысинами и пышными седыми усами. Воинский френч, офицерская шинель, накинутая на плечи… Звали его, насколько помнил Иван Палыч, Владимиром Тимофеевичем. Да-да — Владимир Тимофеевич Арнаутский.

— Извините, Иван Павлович… Нет ли у вас закурить? — присаживаясь, тихо попросил заведующий. — Уже третий день без курева… извелся весь.

— Да, да, конечно…

Доктор не поленился сходить за папиросами в соседний кабинет к Озолсу… Принес пару штук.

— О, «Зефир»! — обрадовано протянул Арнаутский. — Ох… извините… спички?

Спички нашлись в ящике стола. Кто-то из молодых чекистов курил — Миша Иванов или Коля Михайлов. Кажется, Иванов… а, впрочем, какая разница?

— Пожалуйста, курите! — улыбнулся Иван Палыч.

Ничего существенного ни заведующий госпиталем, ни его начмед не поведали. Да, принимали по ведомости медикаменты, не так и много — два грузовика. Три ящика салициловой кислоты, бинты, вата, даже морфин. Еще шприцы, капельницы, системы. Тут начмед оказался весьма точен и обстоятелен, дотошно указав точное количество полученного.

— Именно на это количество и были составлены накладные? — все же уточнил доктор.

— Да, да, именно так, — покивал начмед — растерянного вида толстячок лет сорока пяти с красными щеками и круглым добродушным лицом. — Я лично все принимал, ставил подпись, печать… и относил на подпись заведующему. Иван Павлович! Я точно помню, что расписывался за три коробки морфина. Но, здесь утверждают, что расписался за дюжину! Они мне даже показали накладные… Знаете…

Начмед развел руками и непонимающе моргнул:

— Мне показалась, что подпись там — моя! И печать — наша! И подпись Владимира Тимофеевича… Но, я не расписывался за такое количество, Богом клянусь!

Тоже самое, в принципе, поведали и все остальные задержанные… коих Иван Палыч распорядился отпустить. Естественно, с разрешения товарища Бурдакова, коему телефонировал уже в обед из бывшего кабинета Гробовского.

Озолс зло поиграл желваками, но чинить препятствия не осмелился.

— Что ж, коли так считаете — отпускайте. Медицина и бухгалтерия — ваша власть. Что же касается поджога… То с ним мы разберемся сами!

Они и разбирались. Лично Отто Янович и его поручные латыши. Слышно было как из подвала доносятся истошные женские крики… И с этим пока что было ничего не поделать! Разве что тактично сообщить Дзержинскому о «дискредитации светлого образа сотрудника ЧК».

* * *

— Иван Палыч… Спасибо вам! — выйдя на улицу, доктор уже собирался взять извозчика, как вдруг его нагнал коллега — заведующий военным госпиталем Арнаутский. — Спасибо вам большое! Если б не вы…

— Ну, что вы, Владимир Тимофеевич! Во всем разобраться — это мой долг. Нельзя же оставить город без медицины! Всего доброго вам. Работайте спокойно. А с аферистами… С аферистами мы разберемся!

Вот если б можно было так же поступить с арестованными девушками…

— Извозчик! Извозчик!

Эх… мимо! И вокруг, как назло, ни одной коляски! Придется идти к площади, там много… даже есть и такси.

Девушки… Интересно, как Озолсу удалось их так быстро найти и арестовать? В чужом-то городе. Ну да, дамы полусвета — можно через сутенеров, через содержательниц подпольных притонов — бандерш. Красников может поделиться информацией, да и чекисты — те же Михаил с Колей.

Да, отыскать можно, Зареченск — не Москва. Но, все же, не так быстро! Не через сутки же! А Озолс хвастался, мол арестовали уже на следующий день. Вопрос — как? Кто помог?

— Извозчик!

Господи, остановился… эх…

— Иван Павлович! Господин Петров!

Из-за угла выглянуло взволнованное девичье личико. Этакая вполне приятная дамочка лет двадцати пяти, в модном зеленом пальто и шляпке, а ля Глэдис Купер, популярная американская актриса…

Девушку это доктор где-то уже видел. Правда, давненько…

Черт побери!

Да это ж Лизанька Игозина — Егоза! Тайный агент Гробовского.

— Иван Павлович, помогите, — оглядываясь, прошептала Лиза. В больших карих глазах ее стоял страх.

— Они… они убьют меня. Как уже убили многих…

Глава 5

Лизанька «Егоза» дрожала от страха и просила помощи! Судя по ее виду, ситуация была более, чем серьезная, иначе б не обратилась бы.

— Садитесь! — махну рукой подъехавшему извозчику, доктор помог юной даме забраться в коляску.

Даже пошутил:

— Это, конечно, не мотоциклет. Не так быстро едет!

— Я помню…

Оглянувшись по сторонам, девушка натянуто улыбнулась:

— Тогда было тоже опасно… но, не так, как сейчас.

Хмыкнув, Иван Палыч велел извозчику поднять верх и, чуть подумав, велел везти на блошиный рынок. Тот самый, где когда-то обретался недоброй памяти «Букинист».

— На рынок? Зачем? — хлопнула длинными ресницами Лизанька.

— Узнаете, — шепотом отозвался доктор. — Пока же отвечайте быстро… и тихо. Кто еще был на гулянке с чекистами?

— Я не…

— Лиза! Не смотрите на меня такими честными глазками. Я им не верю! Поймите, я пытаюсь вам хоть чем-то помочь. Тем более, вы же сами просили. Не так?

Девушка сглотнула слюну.

— Тогда отвечайте!

— Маша «Цыганка», Андриана… и… и я, — выдавила из себя Егоза.

— Маша и Андриана, я так полагаю, уже схвачены? Как они вас нашли? Через сутенера?

— Да. Через него. Алексей Николаевич его знает…

— Хорошо. Как случился пожар? Сам собой?

Это был важный вопрос, на который нужно было получить более-менее вразумительный ответ. Если, конечно, эта испуганная девочка что-то видела, знала. А ведь должна была знать! Откровенных дурочек Гробовский у себя в агентах бы не держал.

— Не сам собой… В соседнем кабинете буржуйка… — негромко пояснила Лиза. Туда только Латыш заходил, больше никто. Нас, тем более, не пускали.

— Латыш? — Иван Палыч хмыкнул. — Так там так-то все латыши.

— Ну, этот их, главный… Отто.

— Ясно. Так что ты думаешь?

— Думаю, сам Латыш этот пожар и устроил, — уверенно бросила девчонка. — Больше некому. А уж зачем — Бог весть.

Цокали копыта. Проплывали дома и деревья. Стал накрапывать дождик. Доктор задумался: почему Егоза называет Озолса одним словом — Латыш. Почему других латышей никак не называет.

— Почему Латыш?

— Я слышала, так о нем говорил Азамат… Ой… Иван Палыч, Богом прошу, никому…

Девочка проболталась о своем сутенере. Что ж, бывает…

— Ну, конечно же, никому не скажу. Алексей Николаевич ведь и так его знает… нет? Как вы нашли меня?

— Случайно. Искала Алексея Николаевича, и вдруг увидела вас… там, в ЧеКа… Пожалуйста, не бросайте меня!

— Сказал же…

— Приехали, гражданин хороший! — осадив лошадь у рынка, обернулся извозчик.

— Жди, — сунув ему купюру, приказал Иван Палыч. — А ты, Лиза, оставайся здесь, в коляске. Тем более, все равно — дождь.

Припустивший было прозрачный апрельский дождик уже понемногу иссякал, нисколечко не помешав торговцам.

— Газеты! Покупайте газеты!

— «Вести», «Правда», «Зареченская Заря»!

— Совет народный комиссаров в Баку! Турки вошли в Карс!

— Покупайте газеты.

Подозвав мальчишку газетчика, Иван Палыч купил «Вести» и «Зарю», и стал пробираться дальше, туда, где торговали всякого рода одежкой:

— Пинжак, пинжак! Хороший, английский!

— Астролябия! Кому астролябию? Меняю на три фунта пшенки! На два фунта, так и быть…

До сих пор продает, однако!

— Милостивец! За фунт пшенки отдам! На перловку согласен.

— Спасибо, астролябия мне не нужна… — усмехнулся доктор. — Мне бы что-нибудь для девушки. Скажем, платок…

— Косыночка есть! Ситцевая, красная — последний писк!

— Последний писк, говоришь? Давай! Где бы еще телогреечку взять?

— А вон ту тетушку видишь?

К извозчику Иван Палыч вернулся с большим газетным свертком. Забравшись в коляску, весело подмигнул совсем загрустившей Лизаньке, и бросил извозчику — На вокзал! — лениво развалился на сиденье.

— Слушаюсь, гражданин барин! — схватив вожжи, потряс бородою возница. — Н-но!

Покатили, поехали, поднимая брызги из луж.

— На вокзал? Зачем на вокзал? — заморгав, Егоза недоуменно посмотрела на доктора.

— А помните, как у Вертинского, милая? — улыбнулся тот. — Затем, что вам надо туда, «где никто не спросит — кто вы»!

— Ой, знаю эту песенку!

— Прекрасно! А теперь слушайте очень внимательно, — Иван Палыч понизил голос. — На вокзале пойдете к кассам и купите билет до Москвы. Потом сразу в уборную. Там переоденетесь вот в это… — доктор протянул девушек сверток. — И сядете на любой поезд, идущий в сторону Зарного. Заплатите лично проводнику. Сойдете на станции, в Зарном отыщете больницу. И только там, в больнице, скажет, что вам нужен Гробовский!

— Господи! — Лизанька радостно дернулась. Так Алексей Николаевич там⁈

— Там. Расскажете ему все и будете делать все, что он скажет. Вся ясно?

— Да-да… Да!

— Деньги у вас есть?

— Немного. «Керенские»

— Вот вам еще советские… Удачи!

— И вам… Да храни вас Бог!

Выскочив из коляски у вокзала, девушка смещалась с толпой.

— В ЧеКа гони, любезный! — хмыкнув, велел кучеру Иван Палыч. — Да не переживай, заплачу! Бесплатно кататься не стану.

* * *

Доктор сделал все правильно, да и Гробовский на его месте поступил бы точно так же. Понятно, что барышень легкого поведения предоставил приезжим чекистам их сутенер Азамат, он же тех двух девчонок и выдал. И он же, с помощью своих людей, мог спокойно отыскать и схватить Лизу. Это только так кажется, что город большой — есть, где отсидеться. Ан нет! Когда все твои места известны, когда все подружки наперечет… Иди, попробуй, спрячься!

Хм… Озолс сам сжег документы? Зачем? Впрочем, Егоза спокойно могла и ошибиться… И еще интересно — известный в городе сутенер Азамат, несомненно, связанный с преступным миром, называл Озолса просто «Латыш». Почему? Что, латышей в городе мало? Да целый отряд приехал!

Одни загадки, черт побери… Посоветоваться бы с тем же Гробовским! Доктор вдруг улыбнулся: так зачем же дело стало? Зарное-то рядом! Взять у Гладилина машину да и махнуть. Тем более, повод есть — проверить больничку! Да, накладные оттуда Озолс изъял — и те благополучно сгорели вместе с другими. Но, надо же переговорить с персоналом! Только обставить все, не вызывая у латышей никаких подозрений. Просто-напросто присланный из Москвы уполномоченный делает свою работу.

* * *

В уютном трехэтажном особняке на Вишневой, обиталище уездной ЧК, царила такая же неразбериха и суматоха, как на железнодорожном вокзале во время прихода московского поезда. Двери кабинетов были открыты нараспашку, входили-выходили курьеры, проводились допросы, проверки документации… Все беспрестанно курили, кто-то что-то печатал на «Ундервуде», кто-то ругался, Бурдаков же терзал телефон:

— Москва? Это Москва? Девушка, девушка, мне Совнарком дайте! Тьфу ты! Да что ж со связью-то? А, Иван Палыч! Давай чаю попьем? Только ты нашим скажи, чтоб чайник поставили… И дверь пока прикрой. Ага…

Опустив трубку, Михаил Петрович с остервенением потянулся и крякнул:

— Ох, что-то я засиделся… Уже глаза от бумаг рябят!

— Так они ж, говорят, сгорели? — удивился доктор.

Сумрачно кивнув, Бурдаков усмехнулся в усы:

— Накладные сгорели, да. Озолс, черт латышский, не уберег! Подозреваемых, говорит, допрашивали и вот… Ага, ага, знаем! Назвали шалав, да не уследили. Те еще работнички! Шалавы, кстати, уже признались — до суда в изоляторе посидят. Лет десять получат, не меньше!

— Жаль девок, — качнул головою доктор.

— И мне жаль! Красотки… Были. Нынче в синяках уже все… Да! — Михаил Петрович вдруг всплеснул руками. — А Озолс нынче под Гладилина копать принялся! Прицепился в нарушению декрета о национализации.

— Как так? — искренне изумился Иван Палыч. — Сергей Сергеич — принципиальный большевик! Член партии еще с прошлого века. Хорошо знаком с Владимиром Ильичом, с Бонч-Бруевичем. Да с тем же Дзержинским!

— Да хоть с самим Карлом Марксом! — глухо хохотнул Бурдаков. — Дело-то керосином пахнет. Моторный завод имени Робеспьера знаешь?

— Ну!

— Так вот! Озолс считает, будто Гладилин — заметь, за большую взятку! — отдал национализированное предприятие бывшему хозяину, Левенцову. А тот уже верну старое название — «Левенцовъ»!

Иван Палыч вскинул глаза:

— Ну, и правильно сделал! Это ж торговая марка. Бренд! А сам Левенцов — толковый инженер и управленец. Прекрасно знает завод… И рабочие его уважают. Так ведь для дела лучше! И не в собственность ему завод отдан — товарищ Левенцов просто назначен директором!

— Так-то оно — так, — покачал головой Михаил Петрович. — Но, ведь, сам знаешь — как посмотреть! Как посмотре-еть… Коли ЧеКа показатели понадобятся… Ай, не стоит и говорить. Гладилину сейчас не до нас — отписывается, отбивается…

— Жаль, — доктор потер переносицу. — А я у него хотел в Зарное машину спросить. Там, понимаешь, больничный персонал опросить надо. А то латыши, сам знаешь, как… Да! Телефонная связь есть?

— Когда как! Вот ведь черт, — закурив, выругался совчиновник. — Помнишь ту деваху из поезда?

— Ну да!

— Так я в милицию обратился, к этому их, начальнику, Красникову… Ну, чтоб ту наглую шалаву нашел! Он приказанье-то отдал, но сам…

— А что сам? — Иван Палыч прищурился. — Постой, постой… Неужто, опять Озолс?

— Так и есть! — Бурдаков подпрыгнул на стуле. — В точности. Отто Янович телеграфировал Рыкову о политической близорукости Красникова, и о его кратковременном пребывании в рядах меньшевиков. Ну и том, что пригрел бывших царских сатрапов. Но, за тех сам товарищ Семашко стоит! А за Красниковым-то — кто? Только Гладилин, который и сам-то нынче в опале. Кстати, Лаврентьев ко мне заходил, обещал, что шалавку поищут. Хоть в этом бы…

— А что тебе до нее? — удивленно протянул доктор. — Ну, опоила, обнесла… Подумаешь! Не ты первый, не ты последний.

Михаил Петрович поиграл желваками:

— И все ж, хотелось бы наказать. Очень бы хотелось. Понимаешь, тут не только в моем самолюбии дело… Получается, она Советскую власть не уважает, не ставит ни во что!

— А меня вот больше Отто Янович напрягает, — честно признался Иван Палыч. — Я что-то совсем перестал его понимать. Вот честно! Ведь у него же есть вполне конкретное дело… А он что творит? Не понимаю!

— Э-э! — неожиданно рассмеявшись, Бурлаков шутливо погрозил доктору пальцем. — Да что тут и понимать-то? Все ж ясно, как Божий день. Порученное конкретное дело товарищ Озолс — в силу своей глупости — благополучно провалил! Нет, ну нашел, конечно, крайних, но… Мы-то с тобой знаем! Я думаю, он точно так же отыщет и «левых» аферистов. Которые все в перестрелке и погибнут. Ну, при захвате. Не сомневайся, дружище, так бы все гладко и прошло. Тем более, с таким покровителем. А ты — мы! И по тому же делу. И что же делать?

— Что?

— Да запутать все к чертям собачьим, чтобы никто никогда не разобрал! Создать кутерьму, видимость бурной деятельности… Отсюда все эти нападки на местных! Чтоб нам случайно не помогли. Ну, а нас Озолс всерьез не опасается. Мы же ревизоры, а не сыщики! Бумажные люди.

— А что начальник поезда-то говорит? — вдруг вспомнил доктор.

— Да ему-то что, — Михаил Петрович махнул рукой. — Вагоны с медикаментами отцепили, укатили за запасной путь. И все! Там ответственные уже местные власти. Приняли все по описи… Потом подъезжали машины, подводы… Грузили по накладным, развозили… Все! Концов не найти.

Вопрос с поездкой в Зарное Иван Палыч решил легко и непринужденно. Просто спросил авто у Озолса.

— Автомобиль? Зарное? — Отто Янович задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Ну что же… Не знаю, правда, что вы там хотите найти, но… Раз считаете нужным — поезжайте. Полдня вам, я надеюсь, хватит?

— Вполне.

— Н-ну… лаби! Хорошо. Кроме шофера, дам вам еще двух сопровождающих, отличных стрелков. Там, я знаю, беспокойнее. Линия фронта рядом, да еще бандиты в лесах. Когда уже товарищ Субботин их всех повыловит?

* * *

Товарищу Семашко Иван Павлович позвонил перед самым отъездом. Сказал пару слов, и просил помощи «в решении осложнившейся медицинской практики». Нужно было восстановить Аглаю в должности заведующей уездной больницей. Николай Александрович обещал решить вопрос уже в самое ближайшее время.

Немного успокоенный, доктор вышел на улицу и уселся в авто, все в тот же коричневый «Форд», на котором еще не так давно ездил начальник УЧК Гробовский.

— Ви знаете дорогу? Покашете? — с акцентом справился новый шофер, кудрявый бледнокожий парень в кожанке.

— Ну да, покажу, — пожав плечами, Иван Палыч уселся рядом с водителем. Конвоиры — пардон, охрана — разместились сзади.

В Зарном необходимо было действовать тонко, дабы не подвести своих. Тем более, что доктор не знал да и не мог знать, какие именно полномочия были даны сопровождающим его латышам.

— Там, за сосной, поворот — не пропустите!

— Лаби! (Хорошо)

Они проехали уже километров десять, когда один из стрелков вдруг посмотрел назад… а потом и вообще вытащил из полевой сумки бинокль и что-то по-латышски приказал шоферу.

Тот остановил машину. Чекист вскинул бинокль…

— Хм… За нами кто-то едет. Товарищ Петров, не знаете. Что за машина? Местная? Нате, взгляните…

— Хорошая штука! — взяв бинокль, заценил Иван Палыч.

Латыш неожиданно улыбнулся:

— Трофейный. «Цейс»!

— Я и говорю…

Доктор приложил окуляры к глазам…

Позади, по пыльной, высохшей после недавних дождей дороге, катил белый спортивный автомобиль, очень похожий на тот, что преследовал Иван Павловича в Москве! Только тот был с кранным капотом и крыльями. Этот же — чисто белый. В открытом салоне — купе сидело двое — в кожаных шлемах, в очках. За рулем, кажется, вообще была женщина — брюнетка. Или просто патлатый парень, Бог весть… Как тогда, в Москве, у вокзала!

Э, Иван Палыч, давай-ка, не разводи паранойю! — подумал про себя доктор. Мало ли похожих машин? Чай, не одно такое авто в России! И все же… неплохо б было проверить, установить — чья машинка-то?

— Ну, что там?

— Номер Зареченский, желтый. А машина мне незнакома.

Да, прикрепленный на левом крыле номер был желтенький, местный. Тогда ведь не было стандартизированных автомобильных номеров. В каждой губернии — свой! В Москве — белые, а где-то — желтые, светло-зеленые, бледно-голубые…

— Дайте! — стрелок забрал бинокль. — Ага… свернули… Значит, не за нами. Едем, Янис!

* * *

После официального визита к председателю сельсовета Пронину, Иван Палыч, как и положено, расположился в больнице, где со времен его последнего визита ничего не изменилось. Все те же шкафы в смотровой, все то же старое зеркало, до боли родной стол, журналы…

И. О. заведующего, Роман Романыч, как бывший студент-медик учреждение не запускал, да и Аглая навещала постоянно, хоть и с маленьким ребенком. Ну да за Николашкой было, кому присмотреть.

Латышей доктор услала в гостиницу, в трактир, ныне именуемый «Рабочей столовой». Владела им все та же вредная тетка — Аграфена Матвеевна Феклистова. Мелкий бизнес так не был национализирован, руки пока не дошли, и Иван Палыч предполагал, что и не дойдут — и слава Богу!

Латыши кстати за каким-то чертом, осмотрели всю больницу, все палаты, смотровую, даже в изолятор заглянули, правда, только с порога — Роман Романыч предупредил, что — «о-очень заразно»!

В изоляторе находилась Лизанька Игозина, «Егоза» — благодаря помощи доктора девчонка все же смогла добраться до Зарного. В сером халате, в черном глухом платке, ее сейчас не узнала бы даже родная мама. А уж, тем более — латыши!

Тем не менее, после их ухода все перевели дух.

— Ну, здравствуй, Лиза, — присев на край койки, улыбнулся Иван Палыч. — Рад, что добралась.

— Спасибо вам! — девушка искренне улыбнулась. — Если б не вы бы… Алексей Николаич велел пока здесь сидеть.

— И правильно! — покивал доктор. — Покормить-то тебя не забыли?

— Не-ет!

Роман Романыч, заглянув, тут же предложил чайку…

— Чайку? А с дороги можно! — засмеялся Иван Павлович. — Я вот баранки с собой прихватил. Наши, зареченские.

Из коридора донеслись чьи-то торопливые шаги… послышался знакомый голос:

— Роман Романыч! Чевой-то дверь-то на распашку, а?

— Да тут…

Доктор поднялся с койки и вышел в коридор:

— Здравствуй, Аглая!

— Господи… Иван Палыч! Родненький!

Старые знакомые обнялись и расцеловались. За прошедшее время юная заведующая больницей ничуть не изменилась, разве что еще больше похорошела после родов. Крепкая, с румяным, чуть скуластым, лицом и карими сияющими глазами, Аглая чем-то напоминала девушек с картин Кустодиева или Петрова-Водкина.

— Ну, Иван Палыч? Как вы там, на Москве? Как Анна Львовна?

— Да все по-добру.

— Слава Богу! А у нас тут тако-ое…

— Знаю. Давай-ка Аглая, рассказывай!

Ситуация в Зарном ничуть не отличалась от зареченской. Медикаменты привезли на двух подводах, два ящика бинтов, четыре мешка ваты, шесть упаковок морфина, шприцы, инструменты и прочее.

— С Роман Романычем пересчитывали вместе. По описи все и приняли, точь-в-точь. А потом этот черт нерусский, Озолс, приехал. Накладные показал. А там на десять подвод всего! И, главное, подпись — моя! И печать больничная, наша. А я ведь в этих накладных не расписывалась, и печати на них не ставила, Христом-Богом клянусь!

— Разберемся, — выслушав, успокоил Иван Палыч. — Муж-то что говорит?

— То же, что и вы! Сидит сейчас с сыном, думает. Ох… — девушка горестно вздохнула. — Что-то с ним-то сами теперь будет? Опять, как в прошлые разы, бирюком?

— Его тоже схарчить не дадим! — и здесь уверил доктор. — А он вообще как сам-то?

Аглая улыбнулась:

— Так ведь зайдет — расскажет.

Гробовский явился примерно через полчаса после супруги. Застучал сапогами по крыльцу, по коридору…

— Ах, Иван Палыч, дай-ка тебя обниму! Ишь ты — френч-то какой! Поди, английский? Ну, москвич, как есть москвич! В отпуск к нам? Да шучу, шучу, знаю уже — по казенному делу.

— Алексей Николаич, у тебя усы, кажись поседели! — обнимая друга, рассмеялся доктор. — Впрочем, и не удивительно — от таких-то дел. А мы тут целой комиссией! И за главного знакомец твой — Бурдаков!

— Миша!

— Он… Так что ее переживай. Во всем разберемся! Однако, мы нынче в Зарном не одни…

Гробовский скривился:

— Да видел уже… Автомобиль знакомый.

— Алексей Николаич… — потерев переносицу, вдруг прищурился доктор. — Ты ведь, я думаю, уже что-то прикинул? Фальшивые накладные… подписи, печати…

— Верно ты сказал — фальшивые! — опальный чекист пригладил усы. — Все фальшивое, и печати, и подписи… Хороший умелец делал! И я знаю, кто знает, как этого умельца сыскать!

Глава 6

— Да! — вдруг вспомнил Иван Палыч. — Алексей, тебя дружок твой, Миша Бурдаков, просил кое в чем помочь.

— Девицу отыскать? — Гробовский хитро улыбнулся и повел плечом. — Так ищем.

— Но… как ты…

— Не удивляйся, друг мой! — рассмеялся Алексей Николаевич. — Просто в Зарное, наконец, провели телефон! Установили в сельсовете. Ну, в бывшей волостной избе. Так что село теперь со связью!

Доктор покачал головой:

— И ты, значит, созвонился уже с Бурдаковым!

— Ну да, — хмыкнул опальный чекист. — Мы даже договорились встретиться. Очень уж ему понравилась Егоза! Правда, нынче Лизаньке не до Бурдакова… Хотя… У Озолса очень скоро начнутся о-очень большие проблемы! А то уж больно резвый. Уже все, что надо написано, сделано… Так вот, насчет Мишиной просьбы. Я тут кое-что Лаврентьеву подсказал…

Поезд из Москвы прибывал в Зареченск рано утром. Начиная с десяти часов вечера и до этого времени состав останавливался всего лишь на трех больших станциях — Овино, Домодеево и Рысково. На одной из этих станций юную авантюристку, кем бы она ни была, должен был кто-то встречать.

Иван Палыч вскинул глаза:

— Не факт! Может, она одиночка!

— Нет, друг мой, — снова засмеялся Алексей Николаевич. — Уж поверь моему опыту, такие дела в одиночку не делаются. Тут всегда налицо хорошо организованная шайка!

Пожав плечами, доктор молча потер переносицу. В конце концов, и правда, Гробовскому лучше знать.

На всех станциях, естественно, имелись и дежурные, и вообще, свои для милиции люди. Ну и Алексей Николаевич тоже кое-кого там знал, с прежних — еще царских — времен.

— Установили подозрительный автомобиль, — скупо похвастал чекист. — Его видели в Овине и в Домодееве. Скоростное спортивное авто… дорога там хорошая. Чуешь, о чем говорю?

— Спортивное авто… — настороженно протянул Иван Павлович. — Значит, ты полагаешь, что сообщники ждали аферистку на всех этих станциях?

— Да не полагаю, а так и было! К Домодееву наша девчонка сделала все свои дела и благополучно сошла с поезда. Ищите! Вот и ищем… Машина, кстати, приметная.

— Вот-вот! Какая же?

— Белого цвета, двухместная, с поднятым верхом и местными номерами. Ну, такие, желтенькие… Номер, конечно, никто не запомнил, но, думаю, они, наверняка, фальшивые. Марка… Ну, в марках у нас народ пока что не очень разбирается. Машину от подводы отличат — и на том спасибо.

Белый спортивный автомобиль… Доктор задумался. В Москве был такой же — с красным капотом и дверями… и еще один — с синим капотом… Так, может, это один и тот же автомобиль⁈ Просто перекрашивали… Вообще-то, хлопотно. Да и зачем? Что же, постоянно следили? А Бурдаков тогда причем?

— О чем задумался, дружище?

— Так… — протянул доктор. — Кажется, похоже авто я видел часа три назад, по дороге в Зарное. Ехало за нами, потом свернуло. Но, к селу можно и по другой дороге проехать, в объезд.

— Если так, его мог кто-то видеть, — Гробовский насторожился. — Кажется, у наших юных друзей, скаутов, сейчас идет какая-то военная игра… Надо кого-то послать… Глафиру!

Оформленная санитаркой Глафира, девушка умная и любознательная, и сама еще не вышла из подросткового возраста, и, естественно, знала всю молодежь на селе. Выслушав задание, девчонка молча кивнула, ушла…

Буквально через полчаса в больницу прибежала Анютка Пронина, известная активистка и командир отряда красных скаутов имени вождя французских крестьян Гийома Каля.

Белое спортивное авто скауты видели!

— Мы как раз высоту брали! — отдышавшись, пояснила девчоночка. — Там «желтые», а мы — «оранжевые». Да, проезжала какая-то машина. Белая… А марку… Марку вам лучше Васька, Никодима-кузнеца сын, скажет! Или Юра, бывший барчук. Они в машинах все понимают, даже альбом завели. Так их позвать?

— Да, если нетрудно, — улыбнулся Гробовский.

Два латыша так и сидели в трактире, водитель же оставался в машине, стоявшей у поворота к больнице. Скауты у московских чекистов подозрений не вызвали. Бегают себе и бегают. Лишь бы от машины чего-нибудь не открутили!

Мальчишки пришли быстро, и не с пустыми руками — сильно вытянувшийся и возмужавший Юра Ростовцев держал под мышкой фотографический альбом.

— Иван Павлович! — войдя, обрадовано закричал Василий. — А я вас издали видел… Еще подумал — вы не вы? В гости к нам?

— Считайте, что так. Как отец?

— Нормально. Все в кузне — расширяемся.

— Хорошо!

Доктор поздоровался с парнями за руку:

— Юрий, кашель не беспокоит?

— Нет, Иван Павлович, спасибо.

— А ты, Вася, как?

Иван Палыч когда-то лечил обоих, и сейчас был рад увидеть, что потратил время и силы не зря.

— Вы присаживайтесь, — махнул рукой Алексей Николаевич. — Вот, парни, какое у нас к вам дело…

— Хм… — выслушав, подростки переглянулись.

— Похоже на спортивный «Роллс-Ройс»… — шмыгнул носом Василий. — У кого-то из зареченских богатеев был такой, красный.

— А кузов открытый? — уточнил Юра.

— Закрытый. Ну, такое… купе…

— Закрытый? Тогда это не «Роллс-Ройс»… А ну-ка, гляньте…

Мальчик распахнул альбом, полный автомобилями! Фотографии, вырезки из газет и журналов, рисунки…

— Вот! — узнав, Иван Палыч ткнул пальцем.

Вытянутый хищный капот, узкие дверцы, большой покатый багажник, золоченые молдинги — шикарное авто!

— Похож? — вскинул глаза Гробовский.

— Да не похож, а он и есть! — доктор азартно хлопнул по альбому ладонью. — Нашелся, зараза!

— Ну, парни, что скажете? — хмыкнул Алексей Николаевич.

Юра покусал тонкие губы:

— Это «Уинтон», модель тринадцатого года. Хотя… нет, четырнадцатого. Если вы говорите — левый руль…

— Да-да, левый.

— Авто американское, — продолжал парнишка. — Очень редкое. У нас в Зареченске такого точно нет. В Москве, может, штуки три-четыре, и то — не уверен. Двигатель — почти девять литров! Сорок восемь лошадиных сил!

— Так… — покивал доктор. — Так, как точно-то называется?

— «Уинтон», серия двадцать. Четырнадцатого года выпуска.

* * *

Старый агент Гробовского, мастер-гравер А. П. Везенцев, слава Богу, оказался дома и, на первый взгляд, вел прежнюю размеренную жизнь. На квартире у него ничего не изменилось — все те же солидные шкафы, антикварный столик, изящное резное бюро…

— Бог мой! Алексей Николаевич! И вы, доктор… Какие люди! Ну, прошу, прошу… Алексей Николаевич, говорят, вы нынче в ЧеКе?

Мастер и сам ничуть не изменился, все такой же живенький старичок небольшого росточка, с венчиком седых волос и остроконечной бородкой, юркий и подвижный, как ртуть.

— В ЧеКа — да, служим. Так что, если что — обращайтесь, любезнейший… Аполинарий Петрович… Алексей Павлович… Аристарх Пантелеевич… — Гробовский картинно развел руками. — Клянусь, путаюсь во всех ваших отчествах-именах.

— А и не надо путаться, — ничуть не смутился старик. — Зовите меня просто — товарищ Везенцев!

— Как скажете, — чекист покивал. — Вижу, не уплотнили вас?

— Так у меня же официальная мастерская! Артель. Печати делаем, клише, вывески… Все для совучреждений! И налоги плачу — точь-в-точь. Чайку?

— Не откажемся… — улыбнулся Гробовский. — И хотелось бы сразу к делу. А дело следующее…

— Гм, гм… — выслушав, гравер задумчиво пошевелил пальцами. — Понимаете, сложно что-то думать, не видя, так сказать, образцов. Говорите — великолепны?

— Даже сами подписанты не отличали!

— М-да-а, м-да-а… А подписи? Подписи как? Перьями или оттиск?

— Потерпевшие говорят — пером. Ну, чернила…

— Пером…

На кухне закипел чайник.

— Если у вас, уважаемый товарищ Везенцев, будут хоть какие-то проблемы — пожалуйста, обращайтесь в ЧеКа! — Алексей Николаевич хитровато прищурился. — Всегда поможем. Ну, вы ж меня знаете!

Вздохнув, старик отправился за чайником.

— Был у меня один знакомый… умелец, — вернувшись, продолжил гравер. — С давних еще времен. В Москве проживал, на Большой Никитской. Дома я, увы, не помню… но, где-то ближе к Садовому кольцу. Некто Левицкий, Александр Иванович…

— Саша Печатник⁈ — Гробовский изумленно моргнул.

— Хм… Когда он Сашей-то был?

— Так что, Печатник еще жив? — Алексей Николаевич всплеснул руками. — А слушок был — в Марьиной Роще прирезали… до войны еще.

— Ну, слухи о себе любимом Иваныч всегда любил распускать, — умиротворенно промолвил хозяин. — Одно точно знаю — с год назад он уехал в Англию. Дочь у него там, в Оксфорде, что ли… Уехал. Но, ведь мог уже и вернутся. Коли стоящее дело подвернулось, а?

* * *

Вернувшись в особняк на Вишневой, Иван Палыч был поражен творившейся там суматохой. Латыши бегали, суетились и паковали вещи. Сам Озолс, покраснев, то и дело звонил куда-то по телефону и постоянно орал. На доктора он не обратил никакого внимания, да и сам-то Иван Палыч прошел мимо распахнутой двери, не здороваясь.

— Собираются! — завидев вошедшего доктора, радостно сообщил Бурдаков. — Все! Кончилось их время. Отозвали! Не зря я все кремлевские телефоны оборвал. И черт этот латышский… Уж будет теперь знать, с кем связался! А то ходит тут, зыркает.

— Неужели, и в правду, отзывают? — Иван Палыч уселся на диван, устало вытянув ноги. — А как же его покровители? Троцкий? Петерс?

— Троцкий нынче на Южном фронте комиссарит! — неприязненно хохотнул Михаил Петрович. — На царском бронепоезде укатил. Ну, да пес с ним… А Петерса Феликс Эдмундович в Петроград сплавил! Пускай там порядок наводит… пока… Ну, а потом… Кому-то и в Средней Азии советскую власть устанавливать надо!

— Ну, Михаил Петрович! — Иван Палыч восхищенно присвистнул. — Нет, всего от тебя ожидал, но, чтоб так быстро свалить Озолса…

— Не такая уж он шишка! — прохаживаясь по кабинету, горделиво хмыкнул Бурдаков. — Другое дело — Петерс. Но, и с Яковом, как видишь, сладили. Я тут Феликсу намекнул — мол, Петерс обещал Озолсу должность заместителя по Москве. Чуешь, чем пахнет? Петерс уже себя начальником чувствует, должности раздает! Феликс Эдмундович так прямо и сказал — совсем обнаглел! И потом ругался по-польски… Так что, вот. Наша теперь власть! Врагов мы свалили… Однако…

Тут Михаил Петрович выругался и, достав папироску, уселся на подоконник:

— Однако тут теперь другое дело. Что наверх докладывать будем? Ну, по той афере… У Озолса хотя бы обвиняемые имелись… путь и липовые… Ммм… Так, может и нам — их? А что? Идея.

— Я б с вашим другом посоветовался для начала, — хмыкнул Иван Павлович.

Бурдаков подозрительно прищурился:

— С каким еще другом?

— Так с Гробовским же!

— А, Алексей… Так его завтра только восстановят, — закурив, посетовал чиновник. — А сегодня еще у латышей власть. Пусть и формально, но, нагадить могут. Озолс — сволочь еще та! Наверняка, захочет подложить нам свинью перед отъездом. Наверняка…

Распахнув форточку, Михаил Петрович выпустив дым. С улицы доносились птичьи трели и пряный запах свежей весенней листвы. Гудя, проносились автомобили, ржали лошади, зазывно кричали мальчишки-газетчики и торговки подсолнечными семечками.

— Вот что! — резко промолвил Бурдаков. — Мы сегодня же встретимся с Гробовским. Но — тайно! И уж тут ты, Иван Палыч, подумай — где.

На столе задребезжал телефонный аппарат. Михаил Петрович насторожено снял трубку… и заулыбался во весь рот.

Звонил Гладилин. Сообщил, что своей властью и по указанию из Москвы отменяет все приказы Озолса, отданные им в связи с чрезвычайными полномочиями. С Аглаи Гробовской снят домашний арест, и с завтрашнего дня она восстанавливается в должности заведующей Зарненской больницей. На прежние свои места возвращаются и все прочие незаконно репрессированные руководители, в том числе — и генеральный директор моторного завода Левенцов.

Проверка, начатая по приказу Озолса в отношении учителей Зарненской средней школы, дальнейшим производством прекращена. Замначальника уездной ЧК Аристотель Субботин после подавления кулацкого выступления должен вновь приступить к своим обязанностям.

Что же касается обвиняемых в поджоге девушек легкого поведения… То, тем помогли бежать… не без участия Алексея Николаевича и Лаврентьева с Деньковым.

Последнее, кстати сказать, поведал сам Гробовский, наконец-то встретившийся с Бурдаковым в заведении общественного питания под романтическим названием «Бригантина». Там же присутствовал и доктор.

— У Озолса есть подписанные девчонками показания, — потягивая свежее пиво, пояснял Алексей Николаевич. — Мол, нам велели сжечь накладные те-то и те-то… Примерно в таком роде.

— Показания-то есть, — Бурдаков хохотнул и сдул с кружки пену. — А вот девок — нету!

— Латыши попытаются их найти, — негромко предупредил Гробовский. — Насколько хватит времени.

— Вот с этим согласен! — Михаил Петрович пристукнул ладонью по столу — Эти черти еще могут устроить каверзу. Однако, товарищи дорогие! Мне-то о чем доложить? Ну, счетоводы мои все убытки вычислили, подбили… А где аферисты-то? А нету! Гуляют себе где-то… И что мне в Совнаркоме скажут? А так и скажут — товарищ Бурлаков не сумел организовать! Ненадежный товарищ.

— Почему же не сумел? — чекист поставил кружку на стол. — Я тут накропал докладец… По твоим, Миша, указаниям! Весьма толковым…

— Ну-ну!

— Там же прописаны и дальнейшие действия, — Алексей Николаевич похрустел соленой сушкой. — Покупателей мы уже очень скоро найдем, в этом не сомневайся. Зареченск — не столица. А вот что касается организатора… или организаторов всей этой аферы — то тут следу ведут в Москву! И есть хорошие зацепки. Выйдем на Печатника — найдем и шайку!

— Э… На какого Печатника? — недоуменно переспросил совчиновник.

Чекист глотнул пива:

— В докладе про него есть… И о той наглой девке — тоже! И ее в Москве вычислим не думай.

— Да я и не думаю, — Михаил Петрович махнул рукой и вдруг оживился, распушив усы. — Кстати, о девках! Ты, Леша, мне ведь кого-то обещал! Ну, ту, журналисточку, помнишь?

— А-а, Лизаньку…

— Хм… — Бурдаков непонимающе заморгал. — Кажется, ее как-то иначе звали…

— Это — журналистский псевдоним, — пряча усмешку, пояснил Иван Палыч. — По паспорту она — Лиза.

— Лиза — не Лиза… да где же она? А, Леша? Обещал же!

Гробовский ухмыльнулся с присущим ему профессиональным цинизмом — похоже, он собирался держать московского гостя на привязи еще долгое время.

— Здесь, кажется, есть телефонный аппарат… Пойду, телефонирую. А вы пока краковской закажите, что ли…

— Ах, эта журналисточка… — мечтательно прищурился чиновник. — Какая фемина! А, впрочем, ты ее видел, Иван Палыч.

— Да, красивенькая мадам.

— Х-ха! Красивенькая… А что вытворяет в постели! Ох-х…

Алексей Николаевич вернулся минут через пять крайне взволнованный.

— Лизу похитили! — жестко сообщил он.

— Как — похитили? Кто?

— Забрали чекисты. Приехали на машине в больницу и увезли, — покусал губы Гробовский.

Бурдаков дернулся:

— Чекисты? Твои люди, что ль… Ах, да — латыши! Гад этот, Озолс.

— Да уж, — задумчиво протянул Иван Павлович. — Похоже их старший, Янис, оказался не таким уж и лопухом. И девушка в изоляторе вполне могла показаться им подозрительной. Тем более, они ее уже искали…

— Это все мне назло! — громыхнув кружкой, яростно выкрикнул совчиновник. — Ну, Отто Янович, ну, гад! Устроил все ж таки напоследок…

— Думаю, дело куда хуже, — Алексей Николаевич покачал головой. — У них теперь есть свидетель… или подозреваемая, как карта ляжет. Которая даст любые показания. А потом исчезнет. Навсегда.

Да уж, недобрая выходила картина. Все замолчали, задумались…

— Я ей обещал помощь, — мрачно вымолвил доктор. — И не сдержал слово.

— Да и я опростоволосился… — чекист покусал ус. — А ведь она мне доверяла… Вот что! Будем искать! Сейчас же. Немедленно! Возьму своих парней, а вы…

— Я с тобой! — резко выкрикнул Иван Палыч.

— И я! — Бурдаков выхватил наган. — Если надо, башку этому чертову Озолсу прострелю! Ишь, удумал…

Надо отдать должное, Михаил Петрович был тот еще жук и немного с придурью, но трусом он не был.

— Ни секунды в вас не сомневался, друзья, — сдержанно улыбнулся Гробовский. — Итак, вопрос первый. Где ее могут держать? В ЧеКа? Уже нет. Тогда где? Где у них тут еще завязки? Гостиница? Съемная квартира? Так они жили здесь же, в ЧеКа… Вряд ли они успеют снять. Допросить ее им нужно быстро. Точнее — сфальсифицировать.

— А зачем им ее вообще везти в город, рисковать? — доктор обвел собеседников самым пристальным взглядом. — Можно все обтяпать и по пути. Допросить… да там же потом и закопать, мало ли по пути урочищ? Тем более, погода хорошая, тепло…

— Браво, Иван Палыч! — хлопнул в ладоши Гробовский. — Все верно рассчитал. Нужна машина… И я знаю, где ее взять.

Не прошло и часа, как исполкомовская «Изотта-Фраскини» лихо летела по пригородному шоссе в сторону Зарного. Иван Палыч прекрасно знал здесь все места — изъездил по служебной надобности на «Дуксе»… который нынче оставался при больнице — казенный же!

— Далеко от дороги они не пойдут, — сидя рядом с шофером, вслух рассуждал Гробовский. — А проехать на машине там невозможно — заросли да и сыровато… Это здесь, на шоссе — пыль. Ищем машину! Где-то тут и дороги — наш коричневый «Форд»!

Машину трясло на ухабах. Впереди вдруг показалось желто-серое облако пыли. Кто-то ехал. Машина или гужевая коляска… Или…

— Догоняем! — Бураков махнул рукой.

Водитель прибавил скорость… и притормозил лишь на повороте на Зарное…

Что-то хлопнуло!

— Черт! Скат пробили, — выругался шофер.

Машина остановилась на обочине… И тут снова послышался хлопок. Да какой там, к черту хлопок! Выстрелы!

Просвистев рядом с доктором, пуля угодила в крыло. Вторая подняла фонтан дорожной пыли, третья разбила фару вдребезги.

Все дружно залегли и принялись отстреливаться.

— Вон! — указал стволом нагана Гробовский. — Из тез кусточков палят! А ну-ка, залпом… Ага! Заткнулись! То-то…

В наступившей тишине было слышно, как где-то рядом завелся, заворчал мотор. В сотне шагов впереди выполз из кустов на дорогу шикарный спортивный автомобиль с желтыми местными номерами. Белое купе «Уинтон» серии 20, выпуска одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Кто сидел к кабине, было не видно — бликовало солнце.

— Огонь! Огонь! — стреляя, куда попало, заорал Бурлаков.

Ага, попади из револьвера со ста шагов! В белый свет, как в копеечку.

Выехав на шоссе, «Уинтон» блеснул на солнце золочеными молдингами и, резко набирая скорость, скрылся из глаз.

Глава 7

Белый «Уинтон» быстро скрылся из виду, исчез за деревьями в дымке первой весенней листвы. Тут же снова послышался звук мотора и, там же, вдали, на повороте, вдруг показался еще один автомобиль — светло-коричневый чекистский «Форд»!

— Озолс! — Гробовский недобро прищурился. — Ну, сейчас мы их… А ну-ка, парни, ложись!

Лечь никто не успел — латыши сразу повернули к городу, и «Форд», резко прибавив скорость, исчез из виду столь же быстро, что и «Уинтон».

— Что, все уехали, что ли? — опуская наган, растерянно произнес Бурдаков. — А девчонка? Что же, они ее забрали с собой… или…

А вот это был вопрос!

Виновато вздохнув, Алексей Николаевич искоса посмотрел на доктора:

— Иван… ты ж все тут знаешь…

— Знаю! — встрепенулся Иван Павлович. — Не думаю, чтоб они далеко от дороги… Идем!

Если б уже был бы май, если б все кругом цвело и расцветало, и деревья шумели бы могучей листвой — вряд ли тогда путник заметили бы несчастную девушку, не нашли бы ее никогда! Однако, стоял конец апреля, и росшие кругом ивы, осинки, березы еще только-только оделись первой клейкой листвой, словно окутались светло-зеленой дымкой, робкой и почти прозрачной, как утренний туман, тающий в лучах золотистого солнца.

— Что-то красное! — указав рукой, настороженно обернулся Гробовский. — Вон там, за ивами, в балке…

Все трое, не сговариваясь, бросились через ивняк. Хлестнули по лицам ветки…

— Вон, вон — косынка! — Бураков махнул рукой. — Вон, на рябинке…

Доктор, наконец, увидел…

— Господи… А вот и…

Да, это была она — Лизанька Игозина, Егоза. Абсолютно нагая, девушка лежала в невысокой траве, раскинув в стороны руки. Рядом была разбросана разорванная одежда — юбка, блузка и прочее… Из разрезанного запястья на правой руке густо сочилась кровь. Глаза Лизы были закрыты, на белой шее едва заметно пульсировала тонкая жилка.

— Ее оставили здесь умирать, — протянул Гробовский. — Просто бросили, как собаку. Сволочи.

— Жива! — бросившись на колени, Иван Палыч пощупал пульс. — Жива, точно! Так… а ну, живо, рвите блузку… Надо перевязать, остановить кровь!

Доктор действовал хладнокровно и быстро: перевязав девушку, подогнал приятелей:

— Давайте, сооружайте носилки, что ли… Зарное, больница — недалеко. Донесем! Эх, жаль, машина…

Вытащив швейцарский ножик, Михаил Петрович вырубил две жердины, Гробовский снял с себя френч — вместо брезента.

— Жердины через рукава пропускай…

— Так, — покивал Иван Палыч. — Перекладываем на носилки… осторожно… Я сказал — осторожно! Черт!

— Что такое?

— Да нет, ничего… Накрыть бы ее, — сняв пиджак, доктор набросил его на девушку. — Ну, понесли уже! Тут есть короткий путь… я знаю.

Они пошли по козьей тропе, вьющейся меж осин и елок. Доктор — первым, за ним тащи носилки Гробовский и Бурдаков. Узкой нитью тропинка вилась меж осинок и елей, обходила болотце, пересекало неглубокий каменистый ручей…

— Ух, и холодрыга! — ступив в воду, невольно поежился совчиновник. — Иван Палыч! Она жить будет? Эвон, никаких признаков не подает…

Словно подслушав его слова, несчастная вдруг застонала, распахнула глаза и отчетливо попросила пить.

— Фляга есть у кого? — обернулся доктор.

Фляги не было…

— Можно сделать туес! — Гробовский покусал губы. — Осторожно…

Носилки аккуратно положили в траву. Взяв у Бурдакова нож, чекист срезал кусочек березовой коры, свернул фунтиком и, зачерпнув из ручья воды, осторожно поднес туесок к потрескавшимся губам пришедшей в себя девчонки:

— Пей, Лиза! Пей…

— Ой… Алек-сей… Ник… алаич… Доктор… — напившись, Егоза слабо улыбнулась. — А… а где эти?

— Нет уже никого! — сглотнув слюну, Иван Павлович погладил девушку по волосам. — Лежи, ничего не говори. Береги силы.

— Ага… А мы… мы куда?

— В больничку! Все, товарищи. Перекур окончен. Кого-то сменить?

— Да нет, — хмыкнул в ответ Бурдаков. — Мы как-то и не устали. Что в ней и весу-то? Донесем!

Они двинулись дальше, через кленовую рощицу и орешник, мимо буреломов-урочищ. Вокруг чудесно пели птицы: малиновка и, кажется, иволга. На тронутых зеленой травкой полянках, распушились желтые солнышки мать-и-мачехи, вкусно пахло сосновой смолой и еще чем-то сладковато-пряным, может быт — первым клевером? Хотя, нет — клеверу было еще рановато.

Вскоре впереди, за деревьями показались покатые, крытые серебристой дранкою, крыши.

— Зарное! — улыбнулся доктор. — Считайте, уже пришли… Как там наша? Молодцом!

Путники выбрались на дорогу, грунтовое шоссе, что вело от села к станции. На пути вдруг встретился патлатый велосипедист — телеграфист Викентий.

— Господи… Доктор! Иван Павлович! Какими судьбами?

— Здравствуй, Викентий Андреевич!

— Ой… а что с девушкой-то?

— Викентий Андреевич, — улыбнулся Гробовский. — Вы бы поехали побыстрее к больницу, предупредили. Ну, чтоб готовились, ждали нас.

— Да, да, — доктор поспешно закивал. — Скажи, пострадавшая с резаной раной. Они там знают, что да как…

До больницы добрались через десять минут. Аглая с Романом Романычем уже ждали у ворот.

— Там, Глафира… капельница… Несите скорей! Ох, Господи… кто ж ее так, бедолагу?

— Нашлись… добрые люди, — Алексей Николаевич недобро прищурился. — Ничего… ничего…

Сделав перевязку, пострадавшей тут же поставили капельницу с укрепляющим раствором…

— Полный покой, не волновать, — уже в смотровой инструктировал Иван Павлович. — Хорошо б ей молочка, бульону…

— Молочко-то найдем, — Аглая ненадолго задумалась. — А вот бульону… Разве что куриный!

— Очень будет хорошо!

Юная заведующая больницей все посматривала на мужа, все хотела спросить — как там сейчас в городе, и что будет дальше с ними. Хотела, но пока не решалась…

Зато решился Бурдаков. Откашлялся, встал…

— Ну, что же, товарищи… Позвольте мне, как представителю власти… огласить, так сказать! Товарищ Гробовская, Аглая… увы, не помню отчества… Начиная с завтрашнего дня, вы полностью восстановлены в должности! То же самое касается и вашего супруга, уважаемого Алексей Николаевича! Работайте, товарищи. Служите трудовому народу. Здесь, на местах, очень нужны такие, как вы — простые скромные труженики. Мы же с Иваном Палычем, увы, вскоре вас вынуждены покинуть. Сами понимаете — государственные дела!

* * *

На железнодорожном вокзале московских гостей провожали Гладилин и Гробовский, председатель уисполкома и начальник ЧК. Латыши во главе с их одиозным командиром уехали еще вчера… как и счетоводы — Акимов и Резников.

— Я только что из Зарного, — прощаясь, вдруг улыбнулся Алексей Николаевич. — Егоза молодец — уже смеется! На выписку просится.

— Рано ей еще на выписку! — доктор покачал головой и вздохнул.

— Я вот все думаю, почему они ее не убили? — глядя на подъехавший к платформе состав, тихо промолвил Михаил Петрович.

— Как раз убили! — Гробовский дернул шеей. — И очень жестоко. До утра б она не дожила бы. Волки бы загрызли… или кабаны. Заживо!

— Вот же сволочи! — выругавшись уже в который раз, Бурдаков скосил глаза на Гладилина. — Сергей Сергеич! Ты б не оставил девушку без присмотра… Не в бордель же ей обратно идти! Там ведь достанут…

— Пусть пальцем только попробуют тронуть! — резко бросил Гробовский.

Председатель уисполкома задумчиво покачал головой:

— Ольге Яковлевна давно уже помощница требуется. Ваша… протеже грамоту знает?

— Знает! — пряча улыбку, успокоил чекист. — Иначе б как она мне расписки писала?

Бурлаков похлопал глазами:

— Какие еще расписки?

— Ну, по вчерашнему делу-то…

— А-а-а…

— Кстати, Озолс здесь золото скупал! — хмыкнув, Гробовский перевел разговор на другую тему… как оказалось, куда более интересную.

— Как — золото? Какое? — вкинул глаза совчиновник.

— Обычное такое золото. Дорогое! — Алексей Николаевич повел плечом. — Портсигары, браслетики… кадила… А еще — и то, «красное», дурное… Помнишь, Иван Палыч?

— И не бояться же заразы! — воскликнул доктор. — Я — про тех, кто торгует.

— Так, могут и не знать… — Гробовский неожиданно прищурился. — Кстати Озолсу дали взятку. И очень хорошую! Иначе б на что он золотишко скупал?

— Взятку? — похлопал глазами Сергей Сергеевич. — За что? Кто?

— За что — известно, — чекист поправил фуражку. — Развалить дело. Все фальшивые накладные — это ведь Озолс сжег. Сжег и свалил на девчонок. А взятку дали через посредника, некоего Азиза Фигурина, по кличке Азамат, содержателя подпольного борделя.

— Та-ак! — радостно потер руки Бурдаков. — Значит, все же раскрыли дело⁈

Гробовский поежился:

— Да не совсем. Вчера вечером Азамат найдет мертвым в номере гостиницы «Оксфорд»… Ну, которая «Социалистическая» сейчас. И неподалеку тем же вечером видели белую спортивную машину с местными номерами. Машину ищем, но… Я так думаю — все следы вдут в Москву! Там, там главнее фигуранты. Я говорил уже — найдете Печатника, выйдете и на них.

* * *

На Первое мая всю Красную площадь затянули кумачовыми лозунгами.

— Да здравствует героический пролетариат! Слава рабочим всего мира! Пролетарии всех стран — соединяйтесь!

Ораторы повторяли с трибуны лозунги, собравшиеся на митинг трудящиеся одобрительно рукоплескали и бурно кричали «Ура».

С докладом «О текущем моменте» выступил председатель Совнаркома Ленин, следом зачитал речь товарищ Петровский, сменивший Рыкова на посту наркома внутренних дел. После Петровского слово взял товарищ Шляпников, нарком труда, член партии большевиков с 1903-го года. Выходец из рабочей среды, Шляпников долго жил за границей, в совершенстве овладел немецким и французским языками, и по каждому вопросу имел свое мнение, которое так уже умел доказывать и отстаивать, что, вообще-то, дано не многим. Невысокого роста, круглолицый, с короткой стрижкой и простоватыми усами, Александр Гаврилович так и не научился толком носить костюм… Однако, полностью поддержал идеи НЭПа, втихаря высказываемые Иваном Павловичем Петровым, заместителем наркома здравоохранения. Время сейчас было такое, когда еще можно было что-то высказывать, и это все всерьез обсуждалось без всяких обвинений во фракционности. Идею НЭПа, кстати, поддержал и Владимир Ильич, и многие в Совнаркоме. За три года до «настоящей реальности». Впрочем, что было считать «настоящей»?

Меняя реальность, Иван Палыч (Артем) первым делом хотел покончить с разрухой и Гражданской войной, путем объявления самой широкой амнистии, признания мелкой и средней частной собственности и — даже может быть — частичной реституции. За такие идеи доктора (тем более — зама наркома!) в середине двадцатых уже вышвырнули бы из большевистской партии (куда пришлось все же вступить), а в тридцатые, несомненно, расстреляли бы. И вот это все Иван Палыч собирался предотвратить… вполне себе понимая, что кругом кишмя кишат террористы, идейные противники и шпионы. Именно поэтому доктор, наряду с проталкиванием НЭПа, выступал за расширение полномочий ВЧК, в чем нашел самую горячую поддержку со стороны Феликса Эдмундовича. Они даже подружились, и иногда вместе игрывали в бильярд.

Кстати, именно ВЧК сейчас и занималось той самой «зареченской аферой», следы организаторов которой терялись где-то в Москве. Правда, насколько знал Иван Палыч, пресловутого Печатника до сих пор не нашли — по месту прежнего жительства на Большой Никитской его, увы, не оказалось, да и всю огромную квартиру поделили на коммуналки, честно оставив бывшему хозяину кабинет и спальню. Мало ли, появится?

— Соседи предупреждены, — рассказывал Феликс Эдмундович вечером в бильярдной. К слову — вполне себе частной, располагавшейся недалеко от здания ВЧК, на Лубянке.

— Если что — сообщат. Там, в квартире, кстати — телефон!

— Телефон — это хорошо, — Иван Палыч с треском загнал шар в лузу и оглянулся на шефа ВЧК. — А как, кстати, машина? Нашли уже?

— Ищут, — покивал Дзержинский, потеребив острую — клинышком — бородку. — Есть у меня один шустрый парнишка… Я тебя с ним познакомлю. Возглавляет у меня отдел по борьбе с хищениями и саботажем… А-а-а! Промазал? Ага-а-а!

Феликс Эдмундович не обманул, все ж таки познакомил, тем более, что доктора нужно было допросить в рамках все продолжавшегося дела. Начальник отдела ВЧК — «шустрый парнишка» — оказался и впрямь, еще не старым, но уже и не «пареньком», а вполне себе заматерелым молодым человеком лет тридцати. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой. Звали его Валдисом, а фамилия была — Иванов. Из семьи старомосковских обрусевших латышей и, как понял доктор по некоторым фразам («возбудить дело», «произвести дознание», «прекратить производством») — из бывших сыскных, возможно даже — из охранки! Впрочем, о своем прошлом чекист не распространялся, ив свой кабинет вызвал доктора вполне корректно — по телефону.

Что ж, Иван Палычу было как раз по пути. Оставив «Минерву» у подъезда, доктор показав часовому пропуск, поднялся на второй этаж и заглянул в дверь. Пока еще можно было вот так, запросто.

— Товарищ Иванов?

— А, Иван Павлович? Очень приятно, — чекист, потянув руку, представился. — Иванов, Валдис Константинович. Прошу!

Протокол допроса Валдис Константинович составил во всех подробностях, тщательно зафиксировав все, что произошло в Зареченске и в Зарном и кое-что уточняя:

— Значит, вы полагаете, товарищ Озолс взял-таки взятку? Ага, ага… мы запросим местных товарищей… Ну, с Печатником понятно — работаем. Как с вашим белым «Уинтоном»… Ищем! Проверяем всех частных владельцев и гаражи. Не в каждый гараж, нас, знаете ли, еще и пустят! Несмотря, а то что мы — ЧэКа! Есть ведь еще и гаражи дипмиссий — а это проблема, которую с налета не решить. Но, мы найдем, вы не думайте…

— Да я и не…

— Что же касается доносов на вас и вашу супругу… — чекист неожиданно улыбнулся, глядя, как у доктора глаза полезли на лоб. — Да, да! Товарищ Петерс передал мне все дела. В том числе — и ваше. И вот что я вам посоветую, Иван Павлович…

Чекист посоветовал доктору самое простое — повнимательнее присмотреться к собственным соседям по квартире.

— Понимаете вам это сделать удобнее, нежели нам — посторонним в квартире людям, — щурясь, пояснил Иванов. — Да, я думаю, это именно соседи. Или сами писали донос, или кому-то помогали. Слишком уж много интимного! Сами — это ясно… разберемся. А вот если кому-то… Тут бы хорошо нам это узнать! Присмотритесь Иван Павлович, присмотритесь! Для начала проверим чисто примитивно. Кто из ваших соседей вдруг резко, ни с того, ни с сего, разбогател? Ну, стал откровенно лучше жить?

— Полагаете — подкуп?

— Очень может быть. Так же может быть и шантаж. Проверим.

Честно сказать, доктор и сам давно уже склонялся к тому, что доносы на него самого и его супругу, скорее всего — инспирированы какой-то внешней силой. Ведь если бы соседи писали из зависти, желая занять комнату, как был бы один донос… ил пусть несколько — но по одному и тому же поводу. Однако, доносчики приплели и лабораторию, о которой соседи по квартире уж никак не могли знать. А еще ведь были заметки и на послушанные — явно в наркомате — разговоры. Вот их-то соседи тоже никак не могли бы подслушать! Что ж, Иванов, наверное, прав… Посмотрим.

Соседей «разбирали по косточкам» вместе с супругой, в воскресенье, объявленное в Совнаркоме выходным днем. Заварив морковный чай, уселись у себя комнате…

Из всех соседей самым подозрительным посчитали Андрей Христофоровича Березкина, судя по повадкам, того еще «жучка». Рестораны, бега, костюм с иголочки, шляпа…

— Так он всегда при деньгах! — покусав губы, резонно возразила Анна Львовна. — А тебе же сказали — разбогатеть кто-то должен резко! Нет, Березкин, конечно, жук. Но… нет вряд ли он, вряд ли… У него, скорей, другие дела — финансовые.

Остальные не разбогатели никак. Или просто этого не показывали, ловко скрывали? Железнодорожники Сундуковы с двумя детьми, молодожены Мельниковы, старичок Владимир Серафимович, и еще старорежимная тетушка София Витольдовна… Как были голь-шмоль — так и оставались. София Витольдовна как-то даже, взгрустнув, пожаловалась, что не так давно отнесла в ломбард последние серебряные ложечки… Так что ничего подозрительного…

— Постой! — вдруг встрепенулась Аннушка. — Как это ничего подозрительного? Между прочим, я сама слышала, как третьего дня та же София Витольдовна просила Сундукова принести с работы кусочек медного провода. И в ее шкафчике, на кухне, стоит банка лимонной кислоты. Я у нее даже как-то спрашивала, брала…

— Да причем же тут провод и кислота, родная?

— Ох, Ваня, Ваня… Темный ты человек! — взъерошив мужу волосы, негромко рассмеялась Анна Львовна. — Сто грамм лимонной кислоты на литр воды, плюс кусочек медного провода… Прокипятить, погрузить серебряные изделия минут на пятнадцать… протереть тряпочкой…

— Что⁈

— Да! Этим раствором как раз столовое серебро и чистят!

* * *

Обо всем этом нужно было сообщить Иванову. Иван Павлович не поленился, лично проверил все ближайшие ломбарды. София Витольдовна пару дней назад выкупила все свое столовое серебро! И даже приобрела кое-что новое.

У здания ВЧК на Большой Лубянке суетились люди.

Оставив «Минерву» невдалеке, доктор прошелся пешком и нагнал по пути Бурдакова.

— Здорово, Михаил Петрович! Ты как тут?

— А, Иван… — оглянувшись, Бурлаков протянул руку и скривился. — Да, понимаешь, отправили с поверкой от Совнаркома.

— А что? Случилось? — насторожился Иван Павлович.

Чиновник махнул рукой:

— Да уж, случилось. Уже каждая собака на Лубянке знает. Озолс из окна выбросился! Со своего кабинета, с пятого этажа. Вон, дворники с брусчатки кровь отмывают!

Глава 8

Расследованием странного самоубийства Озолса (понятно было, что никакое это не самоубийство, помогли ему выпасть из окна, только вот кто?) занялись тут же. Но как не старались, ничего не смогли обнаружить. Словно в стену уперлись. След терялся. И это говорило только об одном — люди, связанные с этим, не случайные люди, а профессионалы.

Пока искали улики и пытались найти хоть какие-то ниточки, у Ивана Павловича появилось немного свободного времени, в которое он решил заглянуть в госпиталь — пришла большая партия больных и нужно было помочь коллегам. Да и, признаться, хотелось уже заняться своим любимым делом, а не этими бумажками и беготней.

В приемной палате московского Хирургического госпиталя было шумно. Везли отовсюду, и в основном тяжелых — уездные больницы едва ли бы справились с ними. А в Московском госпитале оборудования было больше, а значит у тех, кто попал сюда, еще был шанс.

Врачи, едва увидев Ивана Павловича, тут же его и окружили — огромные знания, которыми он обладал, черпали они с жадностью и прогрессивные методы лечения доктора воспринимали, хоть и с удивлением, но внимательно.

— Что тут у нас? — спросил Иван Павлович, оглядываясь.

— Вот, — начал дежурный, молодой хирург Женя Некрасов, подводя доктора к кровати. — Молодой красноармеец с рваной раной бедра, полученной три дня назад.

Иван Павлович осмотрел раненного. Края раны уже почернели, распухшие ткани источали зловоние.

— Полагаю, ампутация? Выше колена, — спросил Некрасов, словно бы ожидая одобрения от Ивана Павловича. — Газовая гангрена. Иного выхода нет. Согласно учебникам…

Иван Павлович покачал головой.

— Позвольте, коллега. Давайте попробуем иной путь.

Все заинтересованно глянули на доктора.

— Видите эти некротизированные ткани? — его палец, не касаясь, начал водить над раной. — Их нужно иссечь. Не просто отрезать ногу, а убрать только мёртвое. Тщательно, кропотливо, как ювелир. И затем — обильно промыть рану. Не прижигать карболкой, а оросить перекисью. Она даст пену, вытеснит анаэробные бактерии. Затем — дренаж. Резиновая полоска, чтобы рана не закрывалась и гной имел отток.

— Но… — начал Некрасов, но тут же замолчал — помнил, что многие методы доктора, очень спорные, рискованные, оказались на самом деле действенными. И только и смог выдохнуть: — Опасно…

— Верно, — неожиданно согласился доктор. — Поэтому круглосуточное пристальное наблюдение за больным. С раны не сводить глаз. Едва появятся какие-то изменения — тут же звать меня.

Сергей Петрович Борода, второй врач, посмотрел на доктора так, будто тот предлагал танцевать камаринскую вокруг операционного стола. Признаться, Борода недолюбливал Ивана Павловича и в некоторой степени завидовал ему.

— Иссечение… Дренаж? Да что вы такое говорите⁈ Риск рецидива…

— Риск ампутации и гибели парня от шока — выше, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Запишите. Иссечение некротических тканей. Санация раны. А ампутировать всегда успеем.

Некрасов, поколебавшись, кивнул и потянулся за блокнотом.

— Второй пациент, — подошли к другой кровати. — Женщина с проникающим ранением в живот. Перитонит налицо — доскообразный живот, заострившиеся черты лица. Её готовим к лапаротомии, но… — он сделал паузу, совсем тихо добавил: — Шансы оцениваем как мизерные.

— Будем ревизию проводить, искать перфорацию, — добавил Сергей Петрович, снимая перчатки. — Но, боюсь, товарищ Некрасов прав, уже поздно. Инфекция победит.

Иван Павлович подошёл ближе.

— Евгений, а если после ревизии и ушивания перфорации… промыть брюшную полость? Тёплым физраствором. Обильно. Чтобы механически удалить большую часть инфекционного начала.

В палате воцарилась тишина. Промывать брюшину? Это было равносильно ереси.

— Вы предлагаете залить её соляным раствором⁈ — возмутился Сергей Петрович. — Это вызовет ещё большее воспаление!

— Нет, — спокойно парировал Иван Павлович. — Гной — вот что вызывает воспаление. Мы убираем гной. Это даст организму шанс справиться с оставшейся инфекцией. Без этого шанса у неё нет. Запишите: лапаротомия, ревизия, санация и промывание брюшной полости. Методом орошения. Все это делать в строжайшей чистоте — операционную подготовить, обработать начисто. Да вы и без меня все знаете, что делать.

Сергей Петрович, побагровев, хотел было возразить, но посмотрел на стекленеющие глаза умирающей женщины и сдавленно кивнул. «Метод орошения» был внесён в историю болезни.

Иван Павлович конечно же все понимал. Риск и в самом деле чертовски большой. Сепсис. Стафилококк. Стрептококк. Эта гадость убивала людей быстрее всяких пуль и осколков. Пули и осколки можно было извлечь, а вот добраться до невидимого врага, уже хозяйничавшего в крови, в лимфе, в каждом органе… Нужен был снайперский выстрел, прицельный и безжалостный. Нужен был пенициллин. Но его еще не изобрели.

Иван Павлович с тяжёлым сердцем двинулся дальше, к очередной койке в углу палаты. Ему показали тяжёлого сепсисного больного, поступившего накануне. Состояние безнадёжное. Источник — пулевое ранение в плечо, которое, казалось, зажило, но дало метастаз инфекции по всему организму.

Он подошёл, глядя на бледное, осунувшееся лицо с горячечным румянцем на щеках.

И вдруг дыхание его перехватило. Что-то было до боли знакомое в этом лице, несмотря на болезненную худобу и седину в волосах. Иван Павлович медленно, почти не веря, обошёл койку и посмотрел на пациента прямо.

Измождённые черты, высокий лоб, упрямый подбородок… И черная шелковая повязка, закрывающая правую глазницу.

— Глушаков? — вырвалось у Ивана Павловича сдавленным, неузнаваемым шёпотом. — Трофим Васильевич?

— Верно, — удивленно произнес Некрасов. — Вы что, знаете его?

— Знаю? Конечно знаю! Мы же с ним на санитарном поезде… Трофим Васильевич, слышишь меня?

Полубессознательный больной медленно повернул к нему голову. Единственный глаз, мутный от жара, с трудом сфокусировался. В его глубине мелькнула искорка чего-то — узнавания, изумления, горькой иронии.

— Петров? Иван Павлович? Ваня? — прохрипел он, и губы его дрогнули в подобии улыбки. — Не может быть… Приснилось, должно быть… Или я уже на том свете, и тут нас, самых назойливых, встречают старые друзья…

Штабс-капитан Трофим Глушаков, начальник медицинской службы того самого санитарного поезда, где Ивану Павловичу довелось служить… Человек, научивший его не пасовать перед ужасами войны, человек, спасший его. А теперь он угасал здесь, в этой образцовой московской палате, от той самой банальной инфекции.

— Что с вами случилось, Трофим Васильевич? — тихо спросил Иван Павлович, уже врачебным, собранным взглядом оценивая состояние: тусклая, желтоватая кожа, частное, поверхностное дыхание, характерный, сладковато-гнилостный запах от тела — почерк сепсиса.

— Пуля… дурацкая, шальная, — с трудом выдавил Глушаков. — В левое плечо… Зацепила. Зажило вроде… А потом… температура, озноб… Теперь вот… — он слабо махнул здоровой рукой, словно указывая на всё своё тело. — Говорят, сепсис. Да и не удивительно — там, где меня ранило, грязи много было, мы в ней по самую макушку сидели. Окопы… Как чувствовало сердце — нехорошее место. Там поезд наш сломался, встали в депо, на ремонт. Обстрел к вечеру начался. Мы в окопах… Вот, задело.

Он снова закрыл глаз, силы оставляли его.

Дежурный врач, подошедший сзади, печально констатировал:

— Безнадёжен, товарищ Петров. Абсолютно. Септикопиемия, множественные абсцессы. Сегодня-завтра…

Иван Павлович резко поднял голову. Эти слова, такие простые, но такие страшные, преобразили его — лицо стало жестким, угловатым, взгляд острым.

— Нет. При мне такого не говорить вслух! Я буду его лечить, лично. Принесите мне всё, что я скажу. И запишите: начинаем агрессивную инфузионную терапию. Физраствор, подкожно, круглосуточно. Чтобы «промыть» кровь. И салицилаты для снижения температуры. Прямо сейчас! Немедленно!

— Но это же не сработает! — возразил Женя.

— Не спорьте со мной! — резко, почти крикнул Иван Павлович. — Запишите! Лечение по протоколу о септических состояниях!

Доктора переглянулись, но возражать ничего не стали. Лишь Женя Некрасов тихо вздохнул, поняв, что Иван Павлович ради друга готов совершить невозможное. Только получится ли?

* * *

Опустившись в потрепанное кресло в своем кабинете при госпитале, Иван Павлович закрыл лицо руками. Запах смерти, что намертво въелся в одежду, казался теперь его собственным. Глушаков умирал. Медленно, мучительно, и абсолютно бессмысленно.

«Вот так всегда, — с горькой иронией подумал он. — Знаешь ответ, но не можешь им воспользоваться».

Пенициллин. Вот что нужно было. Так просто. И так сложно. Его еще не открыли. И до открытия еще десять лет.

Самому попробовать? Сложно. Чертовски сложно.

Но Глушаков… Что же теперь, ставить на нем крест? Нет, надо пробовать. Лучше делать хоть что-то, пытаться, чем сидеть просто так, сложа руки.

Мысленно Иван Павлович представил себе чашку Петри Флеминга. Принцип-то был до смешного прост. Обычная плесень, Penicillium, выделяет вещество, которое убивает бактерии вокруг себя. Не травит, не угнетает, а именно убивает, создавая вокруг стерильную зону. Все гениальное — просто. Но как эту «простоту» превратить в лекарство? Как достать?

Процесс получения сложен, трудоемок и вообще…

Может, попробовать принцип Флори и Чейна? Признаться, про них доктор помнил не из научных книг, а смотрел как-то фильм по телевизору… Оксфорд, 1940-е годы. Два ученых не пытались сразу наладить заводское производство. Действовали хитрей. Сначала выращивали плесень в огромных чанах с бульоном. Получалась этакая «грибная похлебка», где и плавала вся целебная сила.

Но как ее оттуда извлечь? Вот где главная загвоздка.

«Вода и масло, — Принялся рассуждать Иван Павлович. — Пенициллин, как и многие вещества, лучше растворяется в органических растворителях, чем в воде. Что-то вроде супа…»

Перед глазами встал так нелюбимый еще из детства и садика Иваном Павловичем суп, который обычной всегда, когда остывал покрывался пленкой. Приходилось ее убирать ложкой…

Постой… А ведь это идея!

Иван Павлович аж подскочил с места. Кажется, нашел!

Метод был элегантен в своей простоте. Нужно было охладить эту «грибную похлебку» и добавить туда обычный эфир. При низкой температуре пенициллин перейдет из водной среды в эфирную, словно перепрыгивая через невидимый барьер. Затем эфирный слой отделить, а сам эфир, будучи летучим, легко улетучивался, оставляя после себя драгоценный, сырой, но уже концентрированный желтоватый порошок.

«Это же гениально и примитивно одновременно! — чуть не вскрикнул он вслух. — Никаких сложных аппаратов, никаких недоступных реактивов. Эфир для наркоза в госпитале есть. Холодильник… ну, ледник со льдом, например можно использовать. Питательную среду… кукурузный экстракт… можно попробовать сварить из той же муки или отрубей. На ней лучше всего приживается плесень».

Конечно, это был не промышленный метод, рецепт кустарного, почти отчаянного производства. Но это был шанс. Единственный шанс получить хоть несколько драгоценных миллиграммов, которых, возможно, хватило бы, чтобы переломить ход болезни в организме Глушакова.

А уж потом наладить производство.

Изобретать пенициллин не нужно. Его нужно просто «украсть» у будущего, воспроизведя в московской лаборатории 1918 года метод, который станет известен миру только через десять с лишним лет. И спасет друга.

* * *

Рынок гудел, как растревоженный улей. Иван Павлович, чувствовал себя здесь абсолютным идиотом. Он пробирался между прилавками, устремляя взгляд не на свежие овощи или аппетитные туши, а в темные, пыльные углы, где лежало то, что нормальный человек обходил стороной.

За особыи товаром он тут, какой никто и никогда не берет, напротив — просит убрать это, а то и вовсе закатывает скандал, если вдруг ему это подсунут ушлые продавцы.

Но ничего, к своему удивлению, не находил. Хотя, постой. Вон торговка стоит, у нее, кажется, есть то, что ему нужно.

— Добрый день, — обратился он к старушке, у которой на краю лотка лежала сморщенная, покрытая сизо-зеленым налетом свекла. — Это… это не продадите?

Бабка посмотрела на него как на умалишенного.

— Ты что, отец, смеешься? Это выбросить надо. Чего гнилье тебе?

— Мне именно такое и нужно, — настойчиво повторил Иван Павлович. — Заплесневелое. Чем зеленее, тем лучше.

— Плесневелое нужно? — удивилась баба, округлив глаза.

— Нужно.

Смешки пошли по ряду. Торговцы зашептались, показывая на него пальцами.

— Глянь, гнилье скупает!

— Может, провокатор?

— Или белены объелся?

— Нет, этот точно провокатор. Какую-то пакость задумал.

— Нет, это жулик. У Прокфьевны такой же был в прошлом месяце — купил порченного, а потом шуметь начал, говорить, что продали гадость. Скандалил.

— Да я куплю, за деньги! — принялся упрашивать Иван Павлович, чувствуя себя максимально глупо.

Подошел коренастый мясник в залитом кровью фартуке.

— Мужик, ты тут покупателей распугиваешь. Иди-ка отсель, а то милицию позову. Нечего тут гнилье скупать.

Иван Павлович вздохнул. Он не предвидел такой поворот.

— Я врач, — попытался он объяснить. — Мне для опытов. Понимает, просто в плесени…

— Опытов! — фыркнула торговка. — Хватает нам опытов! Вон, до чего страну довели! Катись, говорят!

— Да как вы не поймете! Мне для лекарства надо из плесени сделать…

— Что же это, лекарства из плесени делать? Вот тебе и докатились! Никитишна, ты слышала, что этот говорит? Он лекарства из плесени делает! А потом нам их и продает! Вот ведь ирод! Да таких сажать надо!

— Я слышала, они еще и из крови собачьей выжимки делают, сволочи!

— Из собачьей⁈

— Ага!

В этот момент из толпы появился молодой милиционер, привлеченный шумом.

— В чем дело, граждане? Что за шум? Тут что за беспорядки?

— Да вон он, товарищ милиционер! — хором указали на Ивана Павловича. — Гнилье выпрашивает! И из него потом лекарства делает. Подозрительный тип!

Милиционер нахмурился и подошел.

— Ваши документы, гражданин. И объясните, что вы тут делаете.

Иван Павлович, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана пиджака свой мандат, подписанный самим Семашко и заверенный печатью Наркомздрава.

Милиционер, прочитав документ, вытянулся, его тон мгновенно сменился с подозрительного на почтительный.

— Товарищ врач! — он отдал честь. — Чем могу помочь?

Торговцы, наблюдавшие за сценой, разинули рты. Смешки мгновенно стихли.

— Спасибо большое, но ничем, — устало сказал Иван Павлович. — Я лекарство хочу сделать, чтобы людей спасти. Понимаете, просто в плесени есть особые вещества, которые убивают бактерии. Вот я и хочу… А тут скандал поднялся. Недопонимание.

— Слышали? — с нажимом произнес милиционер, грозно оглядывая торговцев. — Человек о вашем здоровье заботиться, а вы тут раскричались.

— Так ведь из плесени…

— Доктору видней! — отрезал милиционер. — Раньше сами чем лечились? К бабкам-травницам ходили, дерьмом мазались, да мухоморы ели. И что, помогало? А тут — наука!

Милиционер многозначительно поднял палец вверх и всех притихли.

— Я ведь и сам хотел доктором стать, — шепнул милиционер Ивану Павловичу. — Да не удалось — денег не нашлось на обучение и учебники.

Он тяжело вздохнул. Потом, тряхнув головой, словно смахивая задумчивость, сказал:

— Вы говорите, что вам нужно. А уж я разберусь…

Иван Павлович снова повернулся к ошеломленной торговке.

— Так сколько за эту свеклу? И еще, — он окинул взглядом прилавок, — нет ли у кого-нибудь заплесневелого хлеба? Особенно с белой или желтоватой плесенью?

Теперь ему уже не отказывали. Спустя полчаса в его сумке лежало несколько отвратительного вида клубней свеклы, кусок хлеба, покрытый бархатистым зеленым налетом, и, по счастливой случайности, — невероятная редкость! — заплесневевший апельсин с красивой золотисто-оливковой плесенью, которая очень уж напоминала ему иллюстрации из учебников. Penicillium notatum. Хотелось верить, что это именно то, что нужно.

— И еще, — вспомнил доктор, оборачиваясь к той же торговке. — Нет ли у вас кукурузной муки?

— Мука-то есть, — оживилась та, — но пшеничная лучше, белая!

— Нет, — упрямо покачал головой Иван Павлович. — Мне нужна именно кукурузная.

Через десять минут, с тряпичным мешочком муки и вонючим свертком с «сокровищами», он покидал рынок, чувствуя на себе сотни недоуменных и испуганных взглядов. И лишь молодой милиционер смотрел на него с уважением и почтением.

Глава 9

В лаборатории Московского хирургического госпиталя, любезно предоставленной ему администрацией, было просторно и хорошо, не в сравнение с его подсобкой в Зарном, которую Иван Павлович оборудовал когда-то давно. Впрочем, в том тесном помещении было куда как уютнее, чем здесь.

Пахло сладковато-прелым. Иван Павлович стоял перед рядами стеклянных колб и плоских эмалированных мисок, в которых на бульоне из кукурузной муки разрастались причудливые узоры жизни — бархатистые пятна белого, серого, зеленого и, самое главное, того самого золотисто-оливкового цвета. Как же хотелось верить, что это именно то самое!

Островки, бархатистые ковры и пушистые шапки колоний — десятки штаммов плесени, выловленные из гниющих фруктов и заплесневелого хлеба. Удивительно, что в этой малоприятной массе скрывается спасение к жизни. Иван Павлович надеялся, что скрывается…

Пальцы, привыкшие к твёрдой рукоятке скальпеля, теперь с ювелирной точностью управлялись с бактериологической петлёй, аккуратно подсеивая крошечные кусочки с края одной колонии на свежую порцию стерильного кукурузного бульона.

Нужно было отсеить все бесполезные штаммы, ориентируясь на цвет и текстуру, держа в голове эталонную фотографию из будущего. Память, не подведи!

— Penicillium notatum… Должен быть именно таким… Оливковый, с золотистым отливом, как заплесневевший камамбер, — пробормотал доктор, перенося кусочек самой перспективной культуры в новую колбу с питательной средой.

Иван Павлович погрузился в странный, почти монашеский ритуал, проводя долгие часы в лаборатории. Даже сам с собой разговаривать начал — это позволяло сконцентрировать мысли и отсечь от себя все внешнее, лишнее, ненужное.

Очистить культуру, перенести ее, добавить питательной среды. Поставить склянку на свет. Глянуть в микроскоп.

Затаив дыхание, Иван Павлович ввинтил тяжёлый тубус, чтобы поймать резкость. Мир тут же сузился до причудливого ландшафта, открывавшегося в окуляре: бескрайние леса гиф, похожих на спутанные нити серовато-белого войлока, и изящные, древовидные конидиеносцы, усыпанные цепочками крошечных спор.

Ну же, где ты, тот самый единственный штамм — Penicillium notatum — с его характерными кисточками-метёлочками, напоминающими миниатюрные канделябры? Доктор знал его «в лицо», — изучал на медицинском курсе, — и это знание, украденное из будущего, было его главным преимуществом, позволяя отбраковывать десятки бесполезных культур, не тратя на них недели и месяцы.

Каждый час и день, пока он возился с плесенью, состояние Глушакова ухудшалось. И доктор это понимал. Каждый раз, после очередного обхода, он возвращался в лабораторию хмурый и работал еще более усерднее. Лечение по протоколу о септических состояниях, которое он разработал сам, помогало слабо. А если быть до конца откровенным, то не помогало и вовсе. И то, что Глушаков до сих пор оставался жизнь — то заслуга не доктора, а невероятной несгибаемой воли самого штабс-капитана.

Нужно спешить. Скорее найти лекарство. И спасти друга.

Отчаяние сковывало все сильней, и казалось, что он не успеет — у Глушакова в последнее время поднялась температура до сорока, сбить которую не удавалось и состояние стало совсем критическим, — когда мелькнула призрачная надежда.

Несколько литров зловонной «грибной похлебки», настоянной на самом продуктивном штамме, стояли перед Иваном Павловичем на столе. Прозрачная жидкость стала мутной, и на поверхности плавала биопленка из той самой, драгоценной плесени. В этом бульоне — жизнь. Спасение от смерти. Penicillium notatum. Теперь ее нужно было извлечь.

Иван Павлович осмотрел лабораторию. Никаких хроматографических колонок, центрифуг или делительных воронок. До их изобретения еще очень далеко, а создавать новые… это конечно же невозможно, слишком сложные механизмы, которых доктор не знал.

Однако вместо этого были стеклянные банки, резиновые трубки, самодельный холодильник из двух жестяных тазов со льдом, принесенным с продуктового склада, и гора пробирок. Вот такая вот суровая реальность 1918 года, приходится мастерить из подручных материалов.

Иван Павлович помнил метод Флори и Чейна: экстракция органическими растворителями. Нужен был этилацетат или бутилацетат. Но где в голодной, разоренной Москве, отрезанной от мировых поставок, взять чистые химические реактивы? В аптеке лишь пожали плечами. На складах госпиталя тоже ничего подобного не оказалось. А заказать… подключить все связи, отправить людей… да, можно, только идти это все будет слишком долго. А столько времени ни у него, ни у Глушакова нет.

Значит придется рисковать.

Взгляд упал на склянку с надписью «Эфир для наркоза». Обычный диэтиловый эфир. Имелся он в каждой хирургии.

Иван Павлович нахмурился. Страшный риск. Эфир — легколетуч, его пары образуют с воздухом взрывоопасную смесь от малейшей искры. Работать с ним в такой кустарной установке — безумие. Но иного выхода нет. Это — его единственный шанс.

«При низкой температуре… — лихорадочно подумал он. — Пенициллин переходит в эфирную фазу…»

Установка была жалким зрелищем. Большая стеклянная бутыль с мутным бульоном помещена в таз со льдом. Рядом стояла колба с чистым, холодным эфиром.

Дрожащими от напряжения руками Иван Павлович начал медленно, по каплям, добавлять эфир в бульон, постоянно помешивая стеклянной палочкой.

Работал доктор при распахнутом настежь окне, но все равно едкий, сладковатый запах эфира щекотал ноздри и кружил голову.

Каждая случайная искра — от статического электричества, от трения подошвы об пол — могла стать последней. Поэтому пришлось предусмотреть некоторые элементы безопасности. К запястью доктор примотал медную проволоку. Другой конец, с небольшим грузиком на конце, он перебросил через подоконник, чтобы тот коснулся сырой земли на улице. Примитивное заземление было готово. Теперь статический заряд, который мог накопиться на его теле от трения о сухую деревянную полку или шерстяную одежду, уходил в землю, не угрожая превратить лабораторию в огненный шар.

Выглядело все это очень странно и войди кто сейчас в лабораторию, сильно бы удивился. Но доктор предусмотрел и это. Появление посторонних исключено — дверь закрыта на замок, на ручке висит объявление «Не входить! Идет важный эксперимент!»

Размешать. Еще немного. Теперь ждать, пока смесь в бутыли разделится на два слоя. Внизу — водный, с остатками питательной среды и бесполезными примесями. Вверху — прозрачный эфирный слой, который, если доктор все сделал правильно, должен был забрать у воды молекулы пенициллина.

Ага, кажется, начинается расслоение.

Теперь самое сложное — отделить эти слои. Без специальной делительной воронки пришлось действовать на глазок, используя длинную стеклянную трубку и резиновую грушу, чтобы осторожно откачать верхний, эфирный слой в другую, чистую колбу.

Предательски дрожали руки. Даже на первой самостоятельной операции так не дрожали, как тут. Одна ошибка, одно неверное движение — и драгоценная жидкость будет потеряна.

Наконец, основная часть эфира была перелита. Теперь нужно было его убрать. Иван Павлович поместил колбу с эфирным экстрактом в другой таз с теплой водой, поставил ближе к распахнутому окну. Эфир, как и предполагалось, начал быстро улетучиваться. Иван Павлович замер у окна, проветривая помещение и следя за процессом, боясь даже дышать.

Прошли долгие, мучительные минуты. И вот, на дне колбы, словно позолота, остался осадок. Небольшой, мутный, желтоватый. Его было ничтожно мало. Несколько десятков миллиграмм липкого, сырого… пенициллина? Хотелось в верить то, что это именно он.

Доктор аккуратно соскоблил осадок лезвием бритвы на стерильный кусок пергамента. Конечно, не чистота фармакопейного стандарта, однако время поджимало, нужно спешить. Грязная, примитивная вытяжка, полная примесей. Но в ней сила. Сила, которая, как он знал, могла убить инфекцию, пожиравшую Глушакова.

Иван Павлович посмотрел на этот крошечный комочек на пергаменте. Теперь предстояло самое страшное — испытать полученное лекарство на человеке.

* * *

Желтоватый порошок Иван Павлович растворил в стерильном физрастворе, наполнил шприц.

В палату пошел открыто, не скрываясь. Хотя ситуация была весьма непростой. Применять лекарство, которое не прошло клинических испытаний… за такое и посадить могут.

Глушаков лежал в полузабытьи, его единственный глаз был закрыт, дыхание — поверхностное и частое. Кожа приобрела тот самый землистый, восковой оттенок, который не сулил ничего хорошего.

— Трофим Васильевич, — тихо позвал Иван Павлович, касаясь его плеча.

Глаз медленно открылся, с трудом фокусируясь.

— Ваня?.. Опять дежуришь? Брось, иди спать… Конвейер, брат… Меня уже в утиль…

— Я не для дежурства, — Иван Павлович сел на край койки, показывая шприц. — Поговорить пришел. У меня есть… экспериментальный препарат. Никогда и никем не испытанный. В теории, он должен убить инфекцию внутри вас.

Глушаков медленно, с усилием, повернул голову, глядя на шприц.

— В теории?.. А на практике?

— На практике я не знаю, — после паузы честно ответил Иван Павлович. — Он может не сработать. Может вызвать страшную аллергию, от которой вы умрете за минуты. А может… может поставить вас на ноги. Я не могу дать вам никаких гарантий. Только выбор. Говорю предельно честно, ничего не утаивая. Поэтому и пришел сюда, к вам.

Иван Павлович ждал возмущения, страха, отказа. Но Глушаков слабо улыбнулся.

— Иван Павлович… ты где последний год был?.. Нам с тобой на фронте гарантий никто не давал… Ни на одной санитарной повозке не было написано: «Гарантированно довезем живым»… — Он замолк, переводя дух. — Я уже чувствую, как земля… на грудь давит… Что мне терять-то? Сгореть от твоего зелья или сдохнуть тут от своей гнили… Разница невелика. А шанс… шанс есть?

— Есть, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Я в это верю.

— Ну, и ладно… — Глушаков закрыл глаз. — Если ты говоришь, что шанс есть, значит действительно есть… Делай, что должен… Я тебе доверяю… И если что… Спасибо, что не бросил…

Сердце Ивана Павловича сжалось.

— Смелее… — подбодрил его Глушаков.

Иван Павлович протер кожу на руке штабс-капитана спиртом, ощущая под пальцами лихорадочный жар. Рука доктора не дрогнула. Он медленно, плавно ввел содержимое шприца.

Глушаков лишь глубже вздохнул.

— Ничего не чувствую… Только холодок…

— Спите, Трофим Васильевич, — тихо сказал Иван Павлович, все еще держа его руку. — Сразу не будет улучшений, нужно время. Теперь все от организма зависит. Боритесь. Ждать нужно.

— Подождем… — кивнул тот и сразу же обессилено заснул.

Иван Павлович сидел, не шевелясь несколько минут, наблюдая, как ровное дыхание Глушакова постепенно переходит в глубокий, истощенный сон. Первый этап был пройден. Острой реакции не последовало. Хороший знак. Теперь — томительное ожидание.

Дверь в палату тихо отворилась. На пороге возник Сергей Петрович Борода.

«Его еще не хватало», — холодно подумал Иван Павлович, пряча шприц.

Хирург не спеша вошел, и за ним, словно тени, вплыли еще двое мужчин в серых штатских пальто.

Иван Павлович присмотрелся.

«Это еще кто такие?»

Он не испугался, но внутри у него все похолодело и опустилось. Когда в комнату входят люди в штатском пальто и с такими непроницаемыми лицами, почти масками — плохой знак.

Борода остановился в нескольких шагах, его руки были сложены за спиной. Он молча, с интересом посмотрел на склянку на тумбочке, а затем перевел взгляд на спящего, точнее, погруженного в тяжелый, болезненный сон Глушакова.

— Иван Павлович, — ядовито произнес Борода. — До меня дошли слухи, что вы занимаетесь какими-то странными делами в лаборатории. Я, как руководитель той самой лаборатории, хотел бы знать, что именно там происходит и почему двери все время закрыты и вы никого, в том числе и лаборантов, туда не пускаете.

Борода конечно же все знал — в этом Иван Павлович не сомневался. Уже донесли. И теперь хотел… что именно хотел? Показать, что он тут главный?

— Я занимался исследования. Лаборатория уже свободна, если она вам нужна…

— Я, разумеется, не сомневаюсь в вашем… энтузиазме, — продолжил Борода. — Но, полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что только что совершили?

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.

— И что же я совершил? — осторожно спросил доктор, понимая — Борода все видел.

Вот ведь холера, подглядывал. И видел, как доктор вколол Глушакову кустарное лекарство.

— Вы сделали инъекцию пациенту. Насколько я знаю, в истории назначений товарища Глушакова нет никаких инъекций.

— Значит эта версия назначений устарела.

— Надеюсь вам известна статья 49 «Временных правил о врачебно-санитарной части», утвержденных Совнаркомом в январе? — продолжил Борода, словно зачитывая протокол. — Она прямо запрещает применение не утвержденных Медико-санитарным отделом Моссовета лекарственных средств и методов лечения. Особенно, — он многозначительно посмотрел на Глушакова, — в отношении беспомощных или находящихся в бессознательном состоянии пациентов.

— Он был в сознании и дал свое согласие, — тихо, но твердо парировал Иван Павлович.

— Согласие? — Сергей Петрович мягко усмехнулся. — Иван Павлович, мы с вами врачи. Мы знаем, что такое информированное добровольное согласие. Оно предполагает, что пациент находится в ясном уме, понимает все риски и альтернативы. Вы действительно полагаете, что человек в состоянии септической горячки, с температурой под сорок, способен на это? Вы предложили ему альтернативу? Или он просто, в бреду, ухватился за последнюю соломинку, которую предложил ему человек в белом халате? С точки зрения медицинской этики, а также в свете циркуляра Наркомздрава от 10 марта о недопустимости опытов на людях, ваши действия, увы, трактуются однозначно.

Он повернулся к людям в штатском, его тон стал еще более официальным.

— Товарищи, как вы видите, опасения комиссии были не напрасны. Мы имеем дело с грубейшим нарушением не только врачебной этики, но и прямых распоряжений новой, народной власти. Введение неизвестного, самодельного препарата тяжелобольному. Это уже даже не знахарство. Это — преступная халатность, граничащая с… вредительством.

Последнее слово он произнес почти шепотом, но оно повисло в воздухе тяжелым, смертоносным грузом. Вредительство. В апреле 1918-го это слово уже начинало приобретать свой зловещий, карающий смысл.

«Ах ты сволочь! — с трудом сдерживая гнев, подумал доктор. — Завистник, так решил поступить? Ну я тебе устрою…»

— Вредительство? И где же оно?

— Иван Павлович, вы отдаете себе полный отчет в юридических последствиях ваших действий? Вы сознательно нарушили не только врачебную этику, но и конкретные пункты действующих правил.

Иван Павлович медленно поднялся, его лицо было бесстрастным.

— Я отдаю себе отчет в том, что обязанность врача — использовать любую возможность для спасения жизни пациента, когда стандартные методы исчерпаны. Иногда этот долг требует принятия решений, выходящих за рамки бюрократических инструкций.

— «Выходящих за рамки»? — Сергей Петрович мягко, почти вежливо парировал. — Вы говорите о преступном самоуправстве. Опыты на людях, да еще с использованием непроверенных субстанций, категорически запрещены циркуляром Наркомздрава. Ваши действия подпадают под это определение. Вы поставили под угрозу жизнь человека.

— Жизнь этого человека, Сергей Петрович, уже была на грани, — голос Ивана Павловича оставался холодным и четким. — Врач не может быть просто исполнителем предписаний. Он должен быть готов нести личную ответственность за риск, если этот риск — последний шанс пациента.

— «Личная ответственность»? — В глазах Сергея Петровича вспыхнул холодный огонь. — Это крайне опасная философия, Иван Павлович. Она ведет к хаосу и дилетантству. Каждый будет лечить, как ему вздумается, оправдываясь «высшим долгом». А результат — подорванное доверие ко всей медицинской корпорации. Ваша… активность, ваши неортодоксальные методы и так вызывают излишнее внимание и нездоровые дискуссии среди младшего персонала.

— Обсуждение моих методов — тема для научной дискуссии, а не для настоящего разбирательства, — отрезал Иван Павлович. — Здесь и сейчас речь идет о конкретном пациенте. Я принял решение, основанное на анализе ситуации и отсутствии альтернатив. Все остальное — следствие.

Сергей Петрович выпрямился, его лицо снова стало маской служебной строгости.

— Ваше решение будет оценено компетентной комиссией. А до тех пор вы отстраняетесь от работы. Прошу вас проследовать с товарищами и предоставить все имеющиеся у вас материалы. Ваши эксперименты, Иван Павлович, приостановлены.

Один из «штатских», тот, что был повыше, кивнул, его лицо оставалось каменным.

— Гражданин Петров, — его голос был ровным и безразличным, как стук колес поезда. — Вы будете столь любезны пройти с нами. И прихватите ваши… экспериментальные препараты. Вам придется дать объяснения.

Глава 10

Иван Павлович встретил холодный, неумолимый взгляд Сергея Петровича, но не шелохнулся, намереваясь остаться у постели Глушакова. Его место здесь, у пациента, а не в каком-то кабинете для дачи объяснений. Да и кто вообще такой этот Борода⁈ Кем себя возомнил?

— Я не оставлю больного, — твёрдо заявил Иван Павлович. — Состояние может измениться в любую минуту. Все вопросы можем обсудить здесь.

Один из людей в штатском, не меняя выражения лица, расстегнул полу своего длинного пальто. Внутри, на кожаном ремне, тускло блеснула рукоять маузера.

— Гражданин Петров, — произнес гость тем же безразличным тоном, — мы настаиваем. Не заставляйте нас применять меры. Это никому не нужно.

В воздухе повисла тяжёлая, унизительная тишина. Иван Павлович почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна бессильной ярости. Он мог спорить с Бородой, он мог доказывать свою правоту главному врачу. Но против немого аргумента в кобуре он был бессилен.

Сжав кулаки так, что побелели костяшки, он коротко кивнул.

В этот момент в палату, слегка запыхавшись, вошел главный врач госпиталя — Александр Игнатьевич Воронцов, пожилой, седовласый мужчина с умными, уставшими глазами. Он одним взглядом окинул ситуацию — Ивана Павловича, торжествующего Сергея Петровича, людей в штатском — и его лицо помрачнело.

— Что здесь происходит, коллеги? — спросил он, обращаясь ко всем сразу, но его взгляд на мгновение задержался на Иване Павловиче с молчаливым вопросом.

Сергей Петрович, не дав никому опомниться, снова завел свою шарманку:

— Александр Игнатьевич, врач Петров, в нарушение статей 49 и 12 «Временных правил» и циркуляра Наркомздрава, ввел тяжелобольному пациенту неизвестный, самодельный препарат. Мы вынуждены были прибегнуть к помощи представителей власти для пресечения противоправных действий.

Воронцов тяжело вздохнул, повернулся к Ивану Павловичу.

— Иван Павлович… — тихо сказал он. — Это действительно так?

— Это так, — поспешил ответить за него Борода.

— Так-так-так… Иван Павлович, вы же понимаете… Если это действительно так, что нужно еще доказать, — на этом слове он сделал акцент, — то формально Сергей Петрович абсолютно прав. Существует протокол, утвержденные методы… Ваши действия, какими бы благими намерениями они ни были продиктованы, увы, являются грубым нарушением.

Говорил это главный врач для протокола, во всеуслышанье, чтобы притупить внимание Бороды. Сам же, повернувшись к Ивану Павловичу так, чтобы закрыть его от остальных, тихо, почти беззвучно, прошептал, шевеля одними губами:

— Иван Павлович, как же так?

— Потом объясню, — ответил тот.

— Сергей Петрович, не могли бы вы пока осмотреть товарища Глушкова? Надо убедиться в его безопасности.

Борода нехотя кивнул.

Воронцов приблизился вплотную к Ивану Павловичу, шепнул:

— Борода давно метит на мое место. У него связи в Наркомздраве. Ищет любой повод, чтобы скандал тут, в госпитале, устроить. А уже через этот скандал и меня погнать. Скользкий змей. И хитрый. Вы не переживайте, Иван Павлович, решим вопрос.

Затем, снова повысив голос и обернувшись ко всем, Воронцов продолжил, разводя руками в бессильном жесте:

— Что же… Вынужден просить вас, Иван Павлович, последовать с товарищами и дать необходимые пояснения. Уверен, всё прояснится. А мы здесь сделаем всё возможное для пациента.

Это была отговорка, и все это понимали. Воронцов не мог открыто встать на его сторону против буквы закона и влиятельного недоброжелателя. Он понимал, он знал настоящую подоплеку, и он был на стороне Ивана Павловича. Но понимания было мало.

Иван Павлович, с горечью кивнув Воронцову, последний раз взглянул на спящего Глушакова и медленно, под конвоем двух безмолвных теней, направился к выходу. Сергей Петрович проводил его взглядом, полным холодного, ничем не прикрытого торжества.

* * *

Кабинет, куда его привели, был неуютным. Стол, несколько стульев и портрет Карла Маркса на стене. За столом сидели трое: незнакомый Ивану Павловичу представитель ЧК, сухой и костлявый, с глазами-буравчиками; пожилой профессор-бактериолог из университета с седой бородкой клинышком и выражением крайнего скепсиса на лице; и заместитель Воронцова, Семен Львович Астахов, человек с влажным рукопожатием и скользким, подобострастным взглядом, который всегда смотрел куда-то мимо собеседника. Иван Павлович знал — Астахов был своим человеком Бороды.

«И когда успел всех собрать?» — подумал он, оглядывая присутствовавших.

Нет, этот цирк пора было прекращать. Понадобиться — подключить хоть самого Семашко. Только как ему сообщить о случившемся? Конечно, нужно было бы сначала подстраховаться, хотя бы формальное разрешение взять. Только, во-первых, кто бы его дал, а во-вторых, не было времени.

Ладно, придется видимо все же сначала вытерпеть этот цирк, выждать. А уж потом и разгонять клоповник.

Допрос начал чекист.

— Гражданин Петров. К нам обратился гражданин Воронцов, говорит, вы закон нарушаете? Вкололи пациенту против его воли лекарства какие-то. Объясните, что это было? — Он ткнул пальцем в лежавшую на столе записку, составленную Сергеем Петровичем.

— Не против его воли, а с согласия. И это была попытка спасти жизнь человека, — спокойно ответил Иван Павлович.

— С помощью чего?

— Я назвал его пенициллин. Активное вещество, выделяемое плесневым грибом Penicillium notatum.

— Плесенью? — нахмурился чекист. — Постойте, вы ввели человеку под кожу… плесень?

Он был удивлен и расстерян. По глазам читалось — он до конца не мог поверить, что это и в самом деле возможно.

— Именно так, — подтвердил доктор. — Но не саму плесень, а вещество, которое она выделяет и которое обладает бактерицидным эффектом.

Профессор фыркнул, поправляя пенсне.

— Фантастика! Чушь собачья! Научно не обосновано!

— Обосновано клинически, — парировал Иван Павлович. — Зона подавления бактериального роста вокруг колонии плесени — доказанный факт.

— Доказанный кем? — осторожно уточнил чекист.

— Мной. В лаборатории.

— Ерунда! — взвизгнул профессор.

— Не ерунда. Могу показать наглядно.

— Ну… допустим, — немного успокоившись, сказал профессор. — Допустим, что эта ваша плесень… Как там ее?

— Penicillium notatum.

— Вот-вот, она самая. Допустим она обладает определенными свойствами. Но ведь до создания лекарства — дистанция огромного размера! Целая цепочка! Выращивание штамма, поиски питательной среды, поиски методов! Откуда вы, провинциальный земский врач, знаете всю эту цепочку? — Он ударил кулаком по столу. — Это невозможно угадать!

Вопрос повис в воздухе. Самый главный вопрос. И очень важный. И раскрыть истинный ответ ни в коему случае нельзя.

Чекист уставился на Ивана Павловича с холодным любопытством. Астахов склонил голову набок, словно ящерица.

Иван Павлович сделал паузу, собираясь с мыслями. Пришло время для легенды.

— Я не угадывал, — начал он медленно, выверяя каждое слово. — Мне… мне подсказали.

— Кто? — мгновенно впился чекист.

— До революции, в семнадцатом году, ко мне в Зарное по распределению попал один человек. Эмигрант. Из Венгрии. Бактериолог. Имя его… Ласло. Ласло Вайда, — Иван Павлович выбрал самое простое венгерское имя, какое смог придумать.

Чекист тут же начал что-то быстро записывать.

— Продолжайте.

— Он был болен, истощен. Я его выходил. В благодарность… он поделился со мной своими идеями. Говорил, что работает над теорией антибиоза — борьбы микроорганизмов. Что плесень может быть оружием против бактерий. Он рассказывал о принципах селекции штаммов, о важности питательных сред… Он упоминал даже возможность экстракции активного начала с помощью органических растворителей. Говорил, это логика любого химика-органика — вещество нужно перевести в растворимую форму и выделить его.

— И где сейчас этот… Ласло Вайда? — спросил чекист, не отрываясь от блокнота.

— Откуда же мне знать? Уехал. Летом семнадцатого. Сказал, что пытается пробиться на юг, к своим. Больше я его не видел. Думаю, он погиб.

Легенда была шаткой. Слишком удобный мертвый свидетель. Но опровергнуть ее было невозможно. В хаосе 1917 года тысячи людей бесследно исчезли.

Профессор язвительно усмехнулся.

— Сказки! Один бродяга-эмигрант, и вдруг — такие прорывные идеи? Которые нигде в мировой литературе не описаны!

— Он не был бродягой, — холодно возразил Иван Павлович. — Он был ученым. Возможно, гением. А то, что это не описано в ваших журналах, лишь говорит о том, что наука не стоит на месте. Даже в подполье.

— А метод? — встрял Астахов. — Это тоже «логика химика-органика»? Или тоже «гений-эмигрант» вам нарисовал чертеж?

Иван Павлович посмотрел на него прямо.

— Нет. Это была отчаянная необходимость и счастливая случайность. У меня не было нужных реактивов. Был только эфир для наркоза. Я действовал методом проб и ошибок, рискуя. Мне повезло. Я не скрываю, что метод примитивен и опасен. Но он дал результат. Несколько миллиграмм вещества, которое, я уверен, спасет жизнь капитану Глушакову.

— Уверены? — переспросил чекист, откладывая карандаш. — На чем основана ваша уверенность?

— На том, что я видел, как оно работает in vitro. И на том, что после введения у пациента не наступило немедленного ухудшения. Теперь все зависит от его организма. И от того, дадите ли вы мне возможность продолжить работу, чтобы очистить препарат и сделать его безопасным.

— Что⁈ — удивился профессор. — Дать вам возможность продолжать эти жуткие опыты⁈

В кабинете воцарилось молчание.

Чекист посмотрел на профессора, потом на Астахова.

— Ваши выводы?

Профессор буркнул:

— Теория антибиоза… гипотетически возможна. Но доказательств нет. Его метод — дилетантство опаснейшее!

Астахов развел руками.

— Формально… он нарушил все мыслимые инструкции. Ставить опыты на людях… это недопустимо.

— Товарищи, давайте отставим в сторону теории и поговорим о конкретных цифрах, которые я вижу каждый день в этом госпитале, — мягко перебил Иван Павлович. Он понимал, что сейчас нужно перетащить на свою сторону хоть кого-то. — Послеоперационная смертность от сепсиса и гнойных инфекций составляет, по нашим данным, не менее шестидесяти процентов. Шесть из десяти прооперированных умирают не от самой операции, а от последующего заражения. Это — наша главная проблема.

Он сделал паузу, давая им осознать эту цифру. Профессор нехотя кивнул — с этим спорить было сложно.

— Полученное вещество, пенициллин, позволит сильно сократить этот процент. Представьте, что это такое. Раненый боец. Сейчас его шанс умереть от заражения — больше половины. С пенициллином, я уверен, мы сможем снизить эту цифру в разы. До десяти, может, до пяти процентов. Это значит, что из каждых ста раненых мы сможем спасти не сорок, а девяносто пять. Это — конкретные жизни красноармейцев, которые вернутся в строй.

Он перевел взгляд на профессора.

— Вы говорите — «фантастика». Но в лаборатории, in vitro, это работает. Плесень убивает бактерии. Это факт, который можно проверить за один день. Вся моя работа — это просто попытка перенести этот наблюдаемый факт из чашки Петри в организм человека. Да, мой метод кустарный. Да, он опасен. Но он — первый шаг. Если дать мне возможность работать, придать этому научную основу, наладить производство — мы получим не «фантастику», а стандартную процедуру. Как обработка раны йодом, только в тысячу раз эффективнее.

Наконец, он посмотрел на чекиста.

— Вы спрашиваете, зачем это нужно стране. Ответ прост: чтобы сохранить ее человеческий ресурс. Каждый спасенный от гангрены или сепсиса солдат — это штык против интервентов. Каждый спасенный рабочий — это пара рук у станка. Каждая спасенная мать — это будущее страны. Я нарушил инструкции, это да. Но я шел на осознанный риск, чтобы доказать на практике жизненную необходимость этого направления. Результат этого эксперимента — жизнь или смерть капитана Глушакова — покажет, был ли этот риск оправдан. Но даже если… даже если я ошибся в этом конкретном случае, сама идея слишком ценна, чтобы ее хоронить из-за бюрократических формальностей. Речь идет не о моей репутации. Речь идет о том, чтобы переломить ход войны с болезнями, которая уносит у нас больше жизней, чем любая другая война.

Повисла пауза. Никто не решался что-то сказать — еще бы, а что тут скажешь? Что против человека и его разработок, которые страну вперед двигают? За такое можно и самому на скамье оказаться. Все невольно перевели взгляд на чекиста. Тот нехотя медленно поднялся.

— Гражданин Петров, вы пока остаетесь отстранены от работы в госпитале. Не покидайте Москву. Ваше «открытие» будет тщательно изучено компетентными товарищами. Если ваш пациент выживет — это будет одним аргументом в вашу пользу. Если умрет… — Он не договорил, но все всё поняли.

* * *

Несколько дней, проведенные в вынужденном затворничестве, Иван Павлович использовал с максимальной пользой. Под негласным, но бдительным надзором он не отчаивался, а с упорством фанатика совершенствовал свою установку. И производил драгоценное лекарство.

Каждая новая партия желтоватого порошка была чуть чище, чуть стабильнее предыдущей. Он вел подробные записи, фиксируя каждый шаг, каждую пропорцию — теперь это была не отчаянная импровизация, а методичная, научная работа.

Дверь в лабораторию распахнулась с такой силой, что задребезжали стеклянные колбы. На пороге, с лицом, побагровевшим от гнева, стоял сам Николай Александрович Семашко. За его спиной, съежившись, маячили Воронцов и Астахов — гостей такого высокого ранга они явно не ожидала сейчас тут увидеть.

— Иван Павлович! — прогремел Семашко, окидывая взглядом царящий в комнате «алхимический» беспорядок. — Мне только что доложили о каком-то идиотском разбирательстве! Это правда⁈ Вас пытаются посадить за то, что вы… что вы работаете⁈

Не дав никому опомниться, он резко обернулся к Астахову и Воронцову, которые уже стояли за его спиной.

— Кто автор этого безобразия⁈

В этот момент из-за их спин, бледный, но с прежним надменным выражением лица, вышел Сергей Петрович.

— Николай Александрович, разрешите доложить! — начал он, стараясь придать голосу твердость. — Врач Петров грубейшим образом нарушил все мыслимые протоколы! Он ввел тяжелобольному, находившемуся в бессознательном состоянии, непроверенный, самодельный препарат! Мы были вынуждены…

— Больному? — перебил его Семашко, наступая на Бороду. — Какому больному? Где он⁈

— В третьей септической палате, — растерянно пробормотал Сергей Петрович. — Капитан Глушаков. Состояние было безнадежным…

— Ведите! — отрезал Семашко. — Сию же минуту!

Толпа в белых халатах и штатском, во главе с разгневанным наркомом, громоподобной процессией двинулась по коридорам. Сергей Петрович, предвкушая триумф, почти бежал впереди, чтобы первым продемонстрировать плачевные результаты «эксперимента» Петрова.

Он распахнул дверь в палату и замер. Его лицо вытянулось, выражение торжествующей уверенности сменилось на абсолютно недоуменное, почти идиотское.

Койка капитана Глушакова была пуста. Одеяло аккуратно откинуто.

— Он… он… — начал было Сергей Петрович, бешено озираясь.

В этот момент из-за ширмы в глубине палаты вышел сам Глушаков. В одной руке он нес жестяной чайник, в другой — две кружки. Он был бледен, исхудал, но держался на ногах твердо, а в его единственном глазу горел живой, осмысленный огонь, сменивший лихорадочный бред.

— А? Товарищи? — спокойно произнес он, видя ошеломленную группу в дверях. — Вы ко мне? Чайку, что ли, хотели? Я вот как раз согреть сходил.

Он продемонстрировал медный чайник.

В палате повисла гробовая тишина. Семашко, широко раскрыв глаза, смотрел то на Глушакова, то на побледневшего, как полотно, Сергея Петровича.

— Вы… как ваше самочувствие? — наконец выдавил из себя главный врач Воронцов.

— Самочувствие? — Глушаков поставил чайник на тумбочку и развел руками. — Да великолепно, товарищ доктор! Температуры нет. Аппетит зверский. Рана чистая, уже заживает. Слабость, конечно, еще есть, ноги не совсем слушаются… Но я же, простите, неделю почти при смерти был! А теперь — жив! Как тот феникс, понимаете? Спасибо Ивану Павловичу и его лекарству! Без этого — точно бы погиб.

Он обвел взглядом присутствующих и его взгляд остановился на Иване Павловиче, скромно стоявшем в дверях. Лицо капитана озарилось широкой, искренней улыбкой.

— А вот сам чудотворец! Вот кого я чаем обязан поить в благодарность! Ваше зелье, брат, видать, и впрямь волшебное! Выпили бы со мной чайку?

Семашко медленно повернулся к Сергею Петровичу. Его лицо снова налилось гневом.

— Борода… — произнес он тихо, но так, что у всех похолодело внутри. — Вы отстранены от работы. Ожидайте решения комиссии по факту вашего вредительства и срыва перспективнейшей научной работы.

Затем он шагнул к Ивану Павловичу и крепко пожал ему руку.

— Иван Павлович, а вы — молодец. Оформляйте все ваши наработки документально. С сегодняшнего дня ваша работа получает высший приоритет и полное финансирование. Страна нуждается в вашем лекарстве.

Глава 11

Было воскресенье, уже середина мая. Иван Палыч нынче проснулся рано, часов в пять утра. Подошел к окну и, распахнув форточку, слушал, как пели утренние птицы. Пахло юной листвой и — немного — керосином и дымом, видно, кто-то уже раскочегаривал примус. Слышно было, как во дворе шаркал метлою дворник, трудолюбивый и никогда не унывающий татарин Ахмет.

— Ты что в такую рань? — приоткрыв глаза, сонно спросила Аннушка.

И в самом деле, на обязательных выходных раз в неделю настаивал сам нарком, товарищ Семашко. Доктора этот тоже касалось, несмотря на плотную занятость в лаборатории. С другой стороны, в хирургическую больницу ноги несли его сами. Пенициллин! Он все-таки получил пенициллин! Глушаков уверенно выздоравливает. И это только начало. Теперь нужно строить завод… Да что там один завод — по всей России открывать фармацевтические фабрики! И вот тут неплохо бы кое-что взять у немцев…

— Вань…

Доктор обернулся и приложил палец к губам:

— Слышишь, как поют? Заливаются. Ах, соловьи, соловьи…

— Это иволга, кажется.

— Все равно — красиво!

— А, помнишь мы раньше часто заводили граммофон? — Анна Львовна уселась на оттоманке, белая ночная сорочка сползла с ее плечика, блеснула на шее тоненькая серебряная цепочка с крестиком.

Да, многие большевики были крещеными, и к антирелигиозной пропаганде относились не очень-то одобрительно. И это — партийцы! Чего уж о простых обывателях говорить? Ну, отделили вы церковь от государства, а школы от церкви (как скажем, в той же Франции), но церкви-то зачем рушить?

На эту тему Иван Палыч, к слову сказать, имел беседу с Дзержинским. Председатель ВЧК, хоть и сменил католичество на марксизм, однако, кое-кто не раз видел его выходящим из костела. Как-то вот случайно зацепились языками в бильярдной.

— Церкви, Иван Павлович, не мы, большевики, рушим, — ответил тогда Феликс Эдмундович. — Все эти безобразия творит народ! Те самые замордованные мужички мстят за свое унижение, за свои вековые слезы. Раньше ведь что, церковь — придаток госаппарата, и все церковники — на госслужбе. А уж царское государство простой народ ненавидел. Иначе б на революцию не поднялся!

— Но, то ведь раньше, — натирая кий мелом, возразил доктор. — Нынче же церковь — сама по себе! И, кто хочет — пусть верует, я считаю. Ведь так? Кто-то верит в мировую революцию, в коммунизм, а кто-то в Бога. Потому как, если веры нет, то все позволено!

— Говорил уже Владимиру Ильичу, — закатив шар в лузу, Дзержинский довольно хмыкнул. — Обещал вынести это вопрос на ближайшее заседание Совнаркома. Кстати, журнал «Безбожник» я давно просил закрыть.

Вспоминая сейчас этот разговор, Иван Палыч подумал, что неплохо было б напомнить о нем Феликсу… а, может быть, и сразу Ленину. Хотя нет, Владимира Ильича нужно было обрабатывать постепенно. Но, при этом варежку не разевать — иначе Ильича обработает тот же Троцкий, с его жуткими идеями типа трудовых армий. Нет, это ж надо до такого додуматься! Будущий ГУЛАГ не на голом месте родился.

— Я вот помню, как мы с тобой танцевали под Юрия Морфесси, — Аннушка тоже поднялась, встала рядом с мужем. — Здорово было!

— Могли себе позволить, — усмехнулся доктор. — У тебя в школе комната была. А там по вечерам никого кроме сторожа.

— Да, школа… Как там сейчас? Кстати, ты поклон от меня передал?

— Переда-ал, — тебя там помнят… — А здесь да, граммофон так запросто не заведешь, пластинку не поставишь! Коммунальная квартира — соседи. Одно слово — Москва!

Повернувшись, доктор порывисто обнял жену и хитровато прищурился:

— Слушай, а давай прямо сейчас потанцуем!

— С ума сошел! — ахнула Анна Львовна. Впрочем, по глазам видно было — предложение ей понравилось. — У нас же и музыки никакой нет.

— А мы сами споем! Вполголоса… негромко…

— Но… соседи же… — супруга все же опасалась. — Вдруг под дверьми подслушивают? Потом опят донос… Та же Софья Витольдовна. Кстати, ты про нее рассказал?

— Рассказал… Есть в ЧеКа один шустрый молодой человек — Иванов, Валдис, — рассеянно протянул Иван Палыч. — Правда, ему сейчас не до нас — Озолс! Вот на кого все силы брошены.

— Так это ж самоубийство! — Анна вскинула глаза.

— В ЧеКа считают — не все так однозначно. Не все… — доктор вдруг улыбнулся. — Ну, хватит об этом… Что ли, запевай?

— Так — соседи ж…

— А мы — революционное! И пускай себе подслушивают, доносят…

— Вихри враждебные веют над нами… — обняв супругу за талию, негромко затянул Иван Павлович.

Супруга тут же подхватила:

— Темные силы нас злобно гнетут…

— В бой роковой мы вступили с врагами… нас еще судьбы беззвестные ждут…

Так вот и танцевали, и пели… Правда, песня вдруг быстро прекратилась. Ибо, целуясь, совсем невозможно петь. Особенно, если поцелуи такие долгие, страстные…

Заскрипела старая оттоманка… За окном чудесно пели соловьи… или иволга…

— Старье берем, старье берем! — пение иволги (или трели соловья) перебили вопли старьевщика. — Шурум-бурум! Старье берем! Старье…

По старой пролетарской традиции даже в выходные дни многие поднимались с рассветом. Слышно было, как просыпалось квартира: зазвучали голоса, зашипел примус, полилась вода в умывальной.

— Старье берем, старье!

— Вань! — встрепенулась Анна Львовна. — Надо бы мою старую горжетку старьевщику отнести. Ну, ту, лисью… Она ведь почти новая!

— Так новая или старая? — доктор хохотнул, поглаживая жену по плечу.

— Да не в этом дело! Мне б хоть какой халатик…

— А зачем? — хохотнув, Иван Палыч стащил с жены одеяло. — Ты и без халатика чудо, как хороша!

— Вот же дурень! — рассмеялась супруга. — Мне и на кухню голой прикажешь ходить?

— А пусть завидуют!

— Старье берем! Старье…

— Ты все же отнеси, Иван! А то жалованье, сам знаешь…

Жалованье в наркоматах и впрямь, оставляло желать лучшего. Хорошо хоть выручали пайки.

— Ладно, схожу…

Быстро одевшись, доктор прикрыл дверь комнаты и зашагал по длинному коридору, по пути здороваясь с соседями.

— Здравствуйте, Лена! Как дети? Не болеют?

— Тьфу-тьфу, Иван Павлович!

— Если что — обращайтесь безо всякого стеснения!

— А вот за это спасибо!

— Пелагея Владимировна, привет! Как там в «Пролеткульте»?

— Завтра Маяковского ждем!

— Ох ты ж! Вот это здОрово!

— Хотите — приходите с женой. Он вечером выступать будет, часов в семь. Адрес знаете.

— Да уж знаю, спасибочки! Вот только со временем — беда. Так что пока — вряд ли.

Спустившись во двор по черной лестнице (парадная выходила на улицу), Иван Палыч полной грудью вдохнул волшебный воздух московского майского утра, радостного и солнечного.

Около старьевщика — пожилого седоватого татарина в длинном халате поверх пиджака — уже толпился народ. Дети приносили старые елочные игрушки, взрослые — ненужные вещи, в основном носильные. Какая-то старушка притащил клетку для попугая и просила за нее какую-то совершенно невероятную сумму:

— Ви знаете, любезный, ею когда-то владела старшая фрейлина при дворе государыни-матери Марии Федоровны! О, у нее был такой фривольный попугай. Он так ругался, так ругался…

В конце концов, старушка продала клетку за несколько соврублей и быстро зашагала прочь со двора, как видно — в лавку.

— Прошу! — Иван Палыч, наконец, тряхнул горжеткой. — Смотрите же, как искрится мех! Настоящий мексиканский тушкан… или шанхайский барс!

— Э-э, товарыщ! — погрозив пальцем, засмеялся старьевщик. — Сдается мне, это обычная лисичка! Что скажете насчет Чемберлена?

Народ уже разбежался, и старьевщик, похоже, был рад поболтать. К тому же, подошел и его земляк, дворник:

— Здравствуйте Иван Павлович!

— Доброе утро, Ахмет.

— Нынче подметал с улицы, у парадной, — закуривая папироску, посетовал дворник. — Все эти машины, авто… Савсэм на Москве воздух испортили! Не воздух — один керосин.

— Да много ли тут машин? — убирая денежки в карман, расхохотался доктор. — «Минерва» моя не мешает?

Иван Палыч частенько подъезжал к дому на служебном авто, оставляя машину у тротуара. Да и Анну Львовну подвозили из наркомата то на «Форде», а то и на шикарном «Паккарде» из царского гаража, на котором обычно ездил сам нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

— Э, дарагой мой! — выпустив дым, засмеялся Ахмет. — Вы же — интелыгенция! У самого парадного крыльца не стоите! Не то, что некоторые.

— А что кто-то проход загораживает?

— Да бывало! — дворник укоризненно покачал головой. — Такой красывый машина, бэлий, с красными дверцами.

— Та-ак… — услыхав про авто тут же насторожился Иван Павлович. — А что за автомобиль?

— Гаварю же! Красывый, бэлий.

— Такой, с большим кузовом? Как карета?

— Не, не как карета. Как коляска! Такие… одноколки… быстрые…

Иван Палыч потер переносицу:

— А номера вы, конечно, не запомнили?

— Почему не запомнил? Бэлие же такие номера. «Масква» написано…

— А цифры?

— А цифры, дарагой, извиняйте! Они мне зачем… — докурив, дворник аккуратно выбросило окурок в стоящую неподалеку урну и повернулся к старьевшику. — Вот ты, Мурадилла, говорил, что народ в нашем доме нищий. Помнишь, один старий женщин тебе серебряный ложки снесла? Как же ее… имя такое мудреное…

— София Витольдовна, — подсказал Иван Павлович.

— А! Она! Я тоже раньше думаль — бэдний-бэдний… А она серебро из ломбарда забрала — я видел! Выкупила! И гордо так несла.

Старьевщик покивал:

— И мине давно уже ничего не приносит.

— Я вам больше скажу! — вытащив из мятой пачки еще одну папироску, Ахмет заговорщически прищурился. — На том бэлом авто ее как-то раз подвозили! Прямо к парадному. Вот так! А вы говорите — бэдний.

— Так-так-так, — озаботился доктор. — И кто же сидел за рулем? Девушка?

— Пачему дэвушка? Мужчина. Пышные такие усы.

* * *

Валдиса Иванова, оперативного сотрудника ЧК, Иван Палыч неожиданно для себя встретил в наркоматовской столовой, тот брал морковные колеты с капустой и чай. Доктор тут же подсел рядом:

— Свободно? Здравствуйте, Валдис… извините, не знаю отчества.

— Да можно без отчества, — улыбнулся чекист. — Чай, не старые времена. Вы тут каким судьбами? Ах, черт… ваш же наркомат! Кстати, у меня к вам есть разговор… Впрочем, вижу — и у вас тоже. Так что — прошу!

— Ну, что же… Не буду отрицать, дело к вам имеется… — поставив саквояж на свободный стул, доктор вытащил оттуда кусочек сала, отрезал тоненько, насколько смог местным столовским ножом, не точенным, как видно, еще со времен Юрия Долгорукого.

— Прошу, не откажитесь… к чаю…

— Не откажусь, — без всяких церемоний Иванов положил кусочек сала на черный ржаной хлебушек. — Слышал, были вопросы в больнице к вам? Вроде, ситуация какая-то случилась.

— Ерунда, — отмахнулся доктор. — Былое. Сплошное недоразумение. Не про это сейчас.

— Ну, Иван Павлович? Слушаю тогда.

Доктор быстро рассказал о том, что услышал от дворника.

— Ага-а… — задумчиво протянул чекист. — Значит, вот, кто доносы писал… Вернее — информировал. Как вы сказали?

— Софья Витольдовна… И, не забудьте, белый спортивный автомобиль. Такой же, какой видели на Лубянке в момент смерти Озолса!

— Опять этот чертов автомобиль! — Иванов чертыхнулся и поковырялся вилкой в морковной котлете. — Проверяем, но медленно все идет. Старые автоучеты сгинули бесследно. Эх, знать бы хотя бы марку…

— Полагаю, «Уинтон», серия двадцать. Американский двухместный автомобильчетырнадцатого года выпуска, — усмехнулся доктор.

Чекист вскинул глаза:

— Американский?

— Ну да, — покивал Иван Палыч, добрым словом вспомнив Юру Ростовцева и его автомобильный альбом. — Объем двигателя около девять литров! Сорок восемь лошадиных сил!

— Сорок восемь… Ого!

— В Москве таких, говорят, шутки три-четыре… Отыщете?

— Спрашиваете! — Валдис хохотнул.

— А что теперь с Софией Витольдовной делать? — пригорюнился доктор. — Будете брать?

— Рано, — поправив галстук, отрезал чекист. — Лучше пока за ней последить. Вам как раз удобно!

— Мне? — Иван Палыч удивленно моргнул. — Да я и дома-то почти не бываю.

— Ладно, придумаем что-нибудь, — пожал плечами, Иванов понизил голос. — Вкусное у вас сало, Иван Павлович. Из Зарного привезли?

Доктор непроизвольно вздрогнул:

— Из Зарного. Но, откуда вы…

— Догадался. К тому же мне тамошний коллега звонил — товарищ Гробоский.

— Алексей Николаевич? — ахнул врач. — Но, он же…

— Кое-что попросил… — чекист покивал и огляделся. — Может быть, пройдемся, если вы не против?

То, о чем поведал товарищ Иванов, неспешно прогуливаясь по кремлевским аллеям, весьма озадачило доктора. После загадочной смерти Озолса, Дзержинский лично позвонил в Зареченск, Гробовскому, и попросил того откомандировать в Москву кого-нибудь из местных опытных сотрудников, ну или, хотя бы, порекомендовать кого-то в Москве, из старых своих знакомых. Вот Алексей Николаевич и порекомендовал — доктора Ивана Павловича Петрова, ныне — сотрудника наркомздрава.

— Я понимаю, это совсем не ваш профиль, — глядя на Москву-реку, негромко промолвил чекист. — Но, Алексей Николаевич абы кого не посоветует. Да и дело это, по сути-то — ваше, медицинское. Я имею в виду вредительство и аферу.

— Это все понятно, — Иван Палыч хмуро кивнул и вдруг улыбнулся. — Вы что же, знакомы с Гробовским?

— Шапочно, — пожал плечами Валдис. — Так, в двенадцатом году работали по одному странному делу. Да, еще одно… В ЧеКа слишком много скрытых врагов — левых эсеров. Совнарком не хочет войны, эсеры — хотят! Хотят раздуть пожар мировой революции, формально же — играют на руку Антанте. С таким трудом заключили с немцами мир… такой ценою. И вот они… Впрочем, о политике хватит. Знаете, даже в аппарате ВЧК нельзя никому доверять! То же убийство Озолса — без своих там не обошлось.

— Значит, все-таки — убийство? — поправ шляпу, задумчиво протянул Иван Павлович. — Ну, я так и предполагал. С чего бы высокопоставленному чекисту выбрасываться из окна?

— Да было, с чего, — Иванов хитро ухмыльнулся. — Вы ведь и сами догадываетесь! Озолс был напрямую причастен к афере с медикаментами. Почти открыто брал взятки, знал втянутых в аферу лиц… возможно, весьма высокопоставленных. Вот его и… Иван Павлович! Товарищ Гробовский характеризовал вас, как человека весьма неглупого и обладающего в высшей степени логическим мышлением. Поймите, в центральном аппарате ЧК совершенно не на кого опереться! Никогда не знаешь, друг это или скрытый враг? А уж про милицию я вообще помолчу. Туда кого попало набирали.

Немного пройдясь, Валдис посмотрел на реку и продолжил:

— Никто же не говорит о том, чтобы вы забросили все свои медицинские наркоматовские дела. Нет, конечно! Работайте себе с полной самоотдачей… Только иногда выполняйте мои просьбы. Уверяю вас, не слишком обременительные. Для начала, пригласите меня в гости! Да-да, в гости к себе домой! Скажем, завтра. Соседям представите, как коллегу из Наркомздрава. Сегодня же… Сегодня же я займусь машиной. Вы говорили, там фигурируют мужчина с пышными усами и женщина? Именно они стреляли в вас, хотели взять на испуг. Ах, Иван Павлович, чувствую — эта парочка скоро проявится. Вы им зачем-то нужны. Подумайте, чего б они от вас хотели… Хотя, для начал, узнать бы, кто они вообще? Кого представляют? С таким дорогим авто… Вряд ли это обычные бандиты.

— Валдис, вы сказали — женщина, — сворачивая на Красную площадь, негромко протянул доктор. — А я ведь так не говорил! Я сказал — девушка. Скорее всего, брюнетка… если это не парик.

— Девушка… — чекист задумался. — Не знаю, имею ли я право вам все рассказывать? Но, кое-что — да. Тем боле, кроме вас мне и посоветоваться-то не с кем! Феликс Эдмундович решением Совнаркома отправлен в санаторий.

— Это правильно, — потер руки доктор. — Это — давно пора. А кто сейчас за него?

— Некто Вацлав Менжинский, я его плохо знаю.

— Валдис! — напомнил Иван Павлович. — Вы, кажется, обещали мне кое-что рассказать! Посвятить, так сказать, в тайны мадридского двора.

Иванов усмехнулся:

— Ну, не мадридского, а чекистского — точно! Точнее, в тайны особняка страхового общества «Якорь», где ныне разместилось ЧеКа.

— Ну, ну, рассказывайте'! — доктор навострил уши.

Оказывается, еще во время постройки, в здании, по просьбе заказчика, был запланирован еще один — тайный — лифт! Потайные выходы, замаскированные под гардеробные шкафы, располагались в кабинетах начальства. Зачем это понадобилось страховому обществу — Бог весть, а вот для ВЧК было очень удобно. Тайно встречаться с агентурой, покидать здание без лишних глаз — да мало ли? Замаскированный выход из лифта находился в хозяйственном подвале, рядом с развязками водопровода и парового отопления.

Именно там, напротив подвала, во дворе, и видели белый автомобиль, предположительно — спортивное купе «Уинтон».

— А в кабинете Озолса незадолго до его гибели была женщина! — понизив голос, поведал Валдис. — Притом, что ни часовой на входе, ни сотрудники, ни секретари никакой входящей женщины не видели! Зато в кабинете, в мусорнице, я лично обнаружил вощеную бумагу, сладкую на вкус!

— Сладкую? — удивленно переспросил Иван Палыч. — Вы, что же, ее — на вкус…

— Иногда и не то еще приходится пробовать! — чекист то ли пошутил, то ли сказал истинную правду. — В такую бумагу кондитеры обычно заворачивают пирожные! Да, да, в Москве еще остались кондитерские… Даже открылись новые! Впрочем, об этом чуть позже…

Кроме вощеной бумаги, опрометчиво брошенной в мусорницу пока еще не пойманным убийцей, Иванов обнаружил в кабинете Озолса чайные чашки… еще теплые и протертые тряпкой или носовым платком.

— А зачем протирать чашки? Убрать губную помаду, вот зачем! Кстати, я все же кое-что нашел, и даже перенес на салфетку… Вот!

Вытащив из кармана салфетку, чекист показал оставшиеся на ней какие-то бурые разводы:

— Цвет, правда, какой-то странный. Никогда такой помады не видел!

Доктор спрятал улыбку:

— А вы женаты, Валдис?

— Пока еще нет, — повел плечом Иванов. — А почему вы спрашиваете?

— Вы дайте эту салфетку мне, — Иван Палыч усмехнулся. — Не скажу, что моя супруга такая уж светская дама… Но, в помаде разбирается, смею вас заверить! Посмотрим, что скажет. А вы пока поищите кондитерскую!

— Уже нашел! — горделиво хмыкнув, выпалил Валдис. — Ваша жена знает толк в помаде… а моя… гм. подружка — в пирожных. Кондитерская Аристида Никомиди! Большая Лубчанка, пять. Ну, бывший доходный дом Первого страхового общества, ныне — общежитие Пролеткульта.

Как понял доктор, любительница пирожных сразу же определила по одному лишь запаху — эклеры! Делались и продавались они сейчас, по причине дороговизны, мало где, а вот в кондитерской Никомиди — были! Да и их покупательницу, товарищ Аристид хорошо запомнил. Еще бы, все ведь брали куда более демократическую «картошку». А тут — эклеры!

— Знаете, хорошо, что не сам Озолс за ними ходил! А некая юная особа. Среднего роста, стройная такая шатеночка, с модной прической «каре».

Доктора словно ударили обухом!

— А одета как? Синяя, с белым воротничком, блузка?

— Так! — покивал чекист. — А еще — черная плиссированная юбочка, и фильдеперсовые чулочки!

— И желтые весенние бурки!

— А вот и нет! Черные туфельки.

Она! — радостно подумал доктор. Та самая зараза из поезда! Отравительница.

Глава 12

Иванов явился в гости к доктору уже на следующий вечер. Анна Львовна специально пришла с работы пораньше, и жарила на кухне картошку на сале. Запах стоял восхитительный! Соседи, с любопытством заглядывая на кухню, облизывались. Даже «мутноватый» господин Березкин хмыкнул и покачал головой:

— Картошка на сале — полезный и вкусный продукт. Ждете гостей, любезнейшая Анна Львовна?

Аннушка не стала скрывать… раз уж и спросили, знала, что и другие соседи (те, кто случился в этот час дома, а не на службе) толпились в коридоре, навострив уши. Ну, интересно же! В гости по нынешним временам ходили нечасто.

— Жду, Андрей Христофорович. Ванечкин коллега обещался зайти. Тоже доктор.

Услыхав сие, на кухне тот час же появился еще один сосед, Владимир Серафимович, сухонький любопытный старичок:

— Ах, милочка… Случайно услышал. Доктор — то хорошо, хорошо! А по каким, позвольте спросить, болезням доктор? Вот и София Витольдовна интересовалась… Что поделать — старые мы!

Ага… София Витольдовна заинтересовалась! Но, спросила не сама — через старичка-соседа.

— Ах, увольте, милейший, — Анна Львона отвечала, как была научена. — Точно я вам и не скажу. Кажется, по каким-то нервным болезням доктор.

— Да-да! — неожиданно просиял старичок. — Нынче у нас все болезни — от нервов! Сами понимаете, время такое.

— Хорошее время!

Старичок ушел, а кухню ворвались только что вернувшиеся из школы дети. Сундковы, Юля и Витенька. Юля училась в классе, наверное, седьмом, Витенька — в пятом. Девушка была с скромной серой юбке и синей блузе, с синими же лентами в косичках, мальчишка же — в костюмчике тоже серого цвета, в каких раньше хаживали гимназисты. В руках Витенька держал модель аэроплана, зеленого, с красным звездами на крыльях:

— Мы тут, на подоконнике у плиты поставим. Ничего? Анна Львовна, как думаете, быстро высохнет?

— Высохнет-то — высохнет, — помешивая картошку, задумчиво протянула барышня. — Только картошкой да салом пропахнет. Как бы крысы потом не съели!

— Да нет у нас крыс!

Вот это было правдой — коль с продуктами плохо, не было и крыс…

— Красивый самолетик, — одобрительно покивала Аннушка. — «Фарман», «Блерио», «Сопвич»?

Юля засмеялась:

— Не, Анна Львовна! Анрио-Дюпон', французский. Таких в Красной армии много. А скорее мы и сами такие будем выпускать! Так в «Правде» пишут.

На словах осуждая большевизм, Франция, по личному указанию президента Жоржа Клемансо, втихаря продала Советской России приличную партию самых современных аэропланов. Мало того, моторный завод в Зареченске даже получил лицензию на их выпуск! В Париж ездила тайная советская делегация во главе с наркомом иностранных дел Чичериным и народным директором Зареченского моторного завода Левенцовым, который лично знал Клемансо, многих французских промышленников и банкиров. В ответ на заводе «Левенцовъ» обязались поставить французам сто форсированных авиадвигателей, усовершенствованную модель фирмы «Испано-Сюиза».

И ко всему этому приложил руку Иван Палыч — Артем. Человек, знающий будущее… и мечтающий его изменить.

— Анна Львовна! А слышали, наши Ростов обратно взяли! Который на Дону! И Новочеркасск!

Ох, какими голодными глазами подростки смотрели на сковородку!

— Немцы не препятствовали, атаман Краснов с ними же и ушел. А дроздовцы почти все на сторону Красной армии перешли, даже офицеры! Сам полковник Дроздовский отпущен под честное офицерское слово. Говорят, его Брусилов уже пригласил в штаб фронта!

Знаменитый герой Великой войны, генерал от кавалерии и бывший Верховный главнокомандующий императорской армии, Алексей Алексеевич Брусилов, как и многие царские офицеры и генералы, открыто перешел на сторону красных почти сращу после Октября и пользовался большим уважением с обеих сторон конфликта.

Это Анна Львовна знала — в газетах писали. Вот только не знала, что все это произошло во многом благодаря деятельности ее скромного супруга, потихоньку проталкивавшего в правительстве все свои идеи. Идеи о будущем!

Большевики стали вести умную политику, почти полностью отказавшись от массовых репрессий. Отменив продразверстку, уже начали вводить элементы НЭПа… И народ им поверил!

— А ну, давайте-ка тарелки, — распорядилась Анна Львовна.

— Тарелки? — ребятишки настороженно переглянулись и застыли в немом удивлении.

Витенька сообразил первым: поставив модельку на подоконник, бросился к шкафчику, вытащил две жестяные миски… и про ложки тоже не забыл.

— Готово уже, — пробовав, Аннушка положила в тарелки по паре-тройке ложек. — Угощайтесь!

— Спасибо, Анна Львовна! — забыв про модель, ребята убежали к себе.

В коридоре хлопнула дверь, послышались веселые мужские голоса, и все соседи, наверняка, припали ушами к замочным скважинам! А кое-кто и выглянул — посмотреть.

— Здравствуй, милая! — одергивая френч, вошел на кухню Иван Палыч.

Сразу за ним появился бледнолицый щеголь в черном пиджаке и белой сорочке с галстуком. Нижняя часть наряда, впрочем, оставалась традиционной — синие армейские галифе и яловые сапоги, начищенные до зеркального блеска.

— Дорогая, позволь тебе представить. Мой коллега — доктор Иванов, Владислав Иванович. Из клиники кожных и венерических болезней…

Доктор едва сдержал смех, он нарочно выбрал больницу поэкзотичнее. И так ведь смешно: он — Петров, а этот — Иванов. Для полного комплекта еще не хватало Сидорова или какого-нибудь Кузнецова или Цветкова — тоже ведь весьма распространенные фамилии.

— Очень, очень приятно! Ну, что же, у меня все готово… Прошу в нашу комнату, к столу.

Появившиеся на кухне подростки сразу же бросились мыть свои миски и еще раз поблагодарили:

— Спасибо, Анна Львовна! Вкусная картошечка.

Честно говоря, картошка была так себе — вяловатая, с ростками. Что и говорить — весна! Но, по нынешним временам… Да и эту-то раздобыл для сотрудников своего наркомата сам Луначарский.

— Славная модель! — повернувшись к подоконнику, заценил чекист. — Кто ж такую сделал?

— Мы! — хором отозвались ребята.

Немного смутившись, Юля все же пояснила:

— У нас теперь в школе — уроки труда!

Вот уж это для Анны Львовны никакой тайной не являлось, сама же их и вводила, относила указ на подпись наркому. Да еще, по просьбе эксцентричного наркома соцобеспечения (тогда говорили — призрения) Александры Коллонтай, пламенной революционерки и генерал-губернаторской дочки, из программы уроков труда убрали все гендерные различия. Работе на станках (где они имелись), вождению авто и вот, авиамоделизму, обучались теперь и девочки, а мальчики, в свою очередь, вместе с одноклассницами варили борщи да каши. Опять же, если было, из чего.

— «Анрио-Дюпон»? — Иванов сходу определили марку. — Хороший самолет. Знаете, как у нас будет называться?

— Знаем! — засмеялась Юля. — «Левенцов». Или «Авион-Левенцов».

— «Левенцов-Авион», — поправил всезнайка Валдис.

Витенька восхищенно присвистнул:

— А вы разбираетесь! Как по-вашему, какой аэроплан лучше? Английский «Де Хевиленд» или немецкий «Фоккер»?

— Оба хороши, — улыбнулся Валдис. — Но, тут еще надо смотреть — какого гола выпуска.

Гостеприимные супруги уже покинули кухню, а чекист все еще говорил с ребятами, исподволь переводя беседу с аэропланов на контрреволюцию…

Анна Львовна даже вынуждена была вернуться на кухню — позвать не в меру разговорчивого гостя. Та же, после принесенной чекистом водки под жареную картошечку с салом, перешли на «ты».

— Иван Палыч… — уже уходя, задержался в дверях гость. — Соседские ребята к тебе будут заходить… иногда. Ты их не гони, а внимательно выслушай. И — если что-то важное — сразу телефонируй мне. Да, Анна Львовна, голубушка! Про помаду ваш муж не спрашивал?

— А, та, что на салфетке? — Аннушка покивала — вспомнила. — Хорошая помада. Я поначалу думала — французская. Ан нет, по цвету, вроде как не то. Француженки винные оттенки любят: темно-красный, бордовый… А англичане — ярко-красный, он у них долго под запертом был. Ну, вот и на салфетке — красный. Только, конечно, уже побурел. А так слов нет — английская помада.

* * *

Текущих обязанностей заместителя наркома с доктора никто не снимал. А их было множество! Многочисленные совещания, ревизии, управленческие дела… Хорошо, хоть водитель выздоровел, и доктор мог работать с бумагами прямо на ходу. Если б еще дороги! Впрочем, каретоподобная и громоздкая с виду «Минерва» отличалась замечательной плавностью хода.

Пару раз Иван Палыч замечал за собой слежку! Все тот же белый автомобиль, благоразумно державшийся в отдалении. Доктор даже пошел на хитрость: выскочив на малом ходу из машины, спрятался за деревьями…

Он! Белый «Уинтон» с левым рулем и… красным капотом и дверцами. Номер обычный, белый московский прямоугольник: «Москва 11231». Запомнить легко. За рулем — девушка, брюнетка с выбивающимися из-под кожаного шлема локонами.

Может быть, имело смысл ее захватить? Но, об этом опять же, нужно было толковать с Валдисом.

На очередной встрече (в пивной «Три фонаря», неподалеку от Арбата) тот ответил одно:

— Рано!

И попросил Иван Палыча «немного помочь».

— Дело недолгое. Минут на двадцать, не больше, — пояснил «московский латыш». — Просто зайдешь в одну квартиру. В белом халате, со стетоскопом, с мандатом вашим медицинским… Мол, эпидемия! Подозрение на тиф. И потихонечку так со всеми жильцами поговоришь… Об их соседе, некоем Александре Ивановиче Левицком…

— О Печатнике, что ли? — хмыкнув, негромко хохотнул доктор.

Чекист поперхнулся пивом:

— Ты и о нем знаешь? Н-да… товарищ Гробовский не все мне о тебе рассказал… далеко не все… А, впрочем, ладно!

— Так вы уже отыскали квартиру? — полущив вяленую воблу, Иван Палыч сдул с кружки пену и сделал долгий глоток.

— Давно уже… Как видишь, работаем!

— Молодцы… А я все про ту машину! — доктор вскинул глаза. — Установили?

— Кое-что есть.

Поставив кружку, Иванов вытащил из кармана блокнот…

Юный «автомобилист» Юра Ростовцев оказался прав! Автомобилей марки «Уинтон», выпуска 1914-го года в Москве имелось всего-то четыре штуки. Два экземпляра реквизировали еще в конце прошлого года, передав коммунальному «Совнардомуправу» и ремонтным мастерским 'Красный броневик. Один имелся в гараже английской дипмиссии и еще один — в неустановленных частных руках.

— У «Домуправа» машина чисто белая, с ржавчиной, не на ходу, — продолжал Валдис. — У «Броневика», в мастерских, естественно — вылизана до блеска. Кстати, с красным капотом и крыльями! Но, из Москвы она не уезжала…

— Та с синим капотом была…

— С синим — в английской дипмисси! Так просто не спросишь… — Иванов усмехнулся. — Впрочем, в гараже сказали — все время были в Москве. Машина закреплена за одним из сотрудников миссии, неким Сиднеем Рейли. Но, так же на ней ездит и сам глава — мистер Брюс Локкарт с женой.

— Он с усами?

— С темными тонкими… Ой, Иван Палыч, нет думаю, чтоб это он в тебя стрелял! Не того полета птица…

Сидней Рейли… Откуда-то Иван Павлович знал это имя… То ли читал, то ли ее что…

— Четвертая же машина — явно в какой-нибудь банде! Попробуй ее, установи на раз-два.

— Не слишком ли шикарно для банды?

— У них и ленинский «Роллс-Ройс» есть! Ничего, скоро всех прижмем…

— А номер? Номер! — нетерпеливо переспросил Иван Павлович.

Чекист развел руками:

— Номер — увы. У всех тех, что проверили — ничего общего с тем, что ты видел. Остался один автомобиль — бандитский.

А ведь бандиты вполне могли! Или сами были причастны к афере, или аферисты их наняли…

* * *

Визит доктора в квартиру Печатника на Большой Никитской оказался, увы, напрасным. Возбужденные недоброй вестью о возможной эпидемии тифа жильцы вели себя предсказуемо, но о своем бывшем соседе ничего толком сказать не могли. Да и были-то они, в общем-то, подселенцы, из рабочих и служащих. А вот в квартире напротив жила одна любопытная старушка вдовушка из «бывших» балетных див. Сухонькая, маленькая, востроглазая и еще полная сил. Говорят, некогда опекала саму Матильду Кшесинскую!

Старушка сама позвала доктора к себе:

— Говорите, тиф? Какой ужас! Кто-кто? Сосед… А который сосед? Ах, Александр Иванович! Как же, как же, помню. Ловелас, я вам скажу! Тот еще ловелас. Помнится, когда Матильдочка приезжала, он — во все глаза. Усы растопырит и — ухх! Где сейчас Александр Иваныч? Да где-то в Москве! А в свою квартиру он иногда наведывается, знаете ли! Да-да, я сама видела, и не один раз. Придет так тихохонько часиков в десять, когда все жильцы на работе, и — шасть! Ключики-то у него есть. Зачем приходит? Да Бог его знает. Может, хранит что-то у себя… да те же деньги! А там, где живет — ценности держать опасается — время нынче такое.

Как поведал все тот же Иванов, в бывшей квартире Левицкого оставленная ему комнат была опечатана… Но бумажная лента переклеивалась несколько раз! Получается, печатник, действительно, хранил там что-то очень важное, чего не доверял никому. Однако, при обыске ничего не нашли. Плохо искали?

— Так проведите повторный обыск, — при встрече посоветовал доктор.

— Нет, — усмехнувшись, чекист дернул шеей. — Есть идея получше. Поселить в комнате жильца. Обыкновенного рабочего или служащего… Профессионала со стальными нервами и мертвой хваткой, которого бы в Москве никто не знал!

Иван Палыч лишь руками развел. Кажется, он догадывался, о ком зашла речь…

* * *

Следующая встреча доктора с Ивановым произошла лишь через неделю, в середине мая. Раньше не позволяли дела. Лаборатория, подготовка к строительству фармацевтической фабрики где-то в Мытищах, операции, руководство… да и завистники, Борода, Астахов и из сторонники, продолжали писать доносы один глупее другого. Нарком, товарищ Семашко, их сразу рвал, а иногда и зачитывал доктору… так, для смеха. Николай Александрович лихо смеялся и сам.

Однако, а если бы на его месте был кто-то другой? Скажем, какой-нибудь куда более фанатичный товарищ…

— Вот, — при встрече на набережной, чекист протянул доктору синюю бумажную розочку. — Приколи в петлицу.

— Да зачем же? — удивился Иван Павлович.

— Чтобы иметь веселый и бесшабашный вид! — рассмеявшись, Валдис тут же и огорошил. — Дорогой доктор! Мы идем сегодня с тобою в публичный дом!

— Куда-а⁈

— В бордель. Естественно, в подпольный, — как ни в чем ни бывало, пояснил Иванов. — Да что ты, Иван Павлович, так волнуешься-то? В притонах никогда не был?

Доктор почему-то сразу вспомнил Бурдакова.

— Здесь недалеко, на Ильинке. Дойдем пешком. Да будь веселей, доктор!

— Я так полагаю… — шагая рядом с новым приятелем, несколько сконфуженно начал Иван Палыч.

— Правильно полагаешь! — со смехом отрезал Валдис. — Не к девкам идем, а для дела. Именно там Озолс заказывал веселых девиц! И не только он один. Бордель сей, видишь ли, отнюдь не для всех. И эти вот цветочки в петлицах — условный знак… Кое-кто его очень хорошо знает.

Вот и опять же, Иван Павлович догадался, кто этот «кое-кто». Да, собственно, тут и думать особо не надо было.

Теплый майский день, уже клонившийся к вечеру, окутывал путников мягким зеленым покрывалом. Пахло жареным луком, дегтем, отдаленным паровозным дымком и еще чем-то таким, чем может пахнуть только в большом шумном городе, до отказа забитом транспортом и людьми.

По улицам сновали машины и гужевые повозки. Звеня, проехал новенький красный трамвай, сверкающий чистыми стеклами и лаком. В скверах бегали собаки и мальчишки, сидевший на скамейках старики в летних фетровых шляпах играли в шахматы и степенно судачили о скором окончании войны и возможно приезде в Москву Ллойд-Джорджа, Клемансо и Вудро Вильсона с официальным визитом.

— О! — размахивая лорнетом, кричал оппонентам пожилой мужчина в желтом чесучевом пиджаке. — Они простят большевикам все, если речь не зайдет о Проливах! А зачем Ленину Константинополь, господа? Вернее — товарищи. Ленину Константинополь не нужен! А если еще большевики согласятся на иностранные концессии и на выплату всех долгов… Скажем, в течении хотя бы сотни лет… То, скажу я вам, у белых не останется совсем никаких шансов! Ну, что может предложить тот же Антон Иванович Деникин? У которого ни производства, ни понятной программы? Да и армия, между нами говоря, вот-вот разбежится. Большевики ведь все-таки отменили продразверстку и подтвердили декрет о земле!

— Пришли, — взяв доктора под локоть, Иванов кивнул на серый доходный дом с большим парадным. За толстыми стеклами дубовых дверей маячил плечистый швейцар с кранной повязкой на куртке.

— Товарищи, вы к кому?

— В редакцию газеты «Красный бакалейщик», — невозмутимо отозвался чекист.

— Третий этаж. Прошу!

На третьем этаже, прямо напротив лестницы, располагалась обширная приемная, украшенная революционными плакатами, алыми вымпелами и фривольными гипсовыми статуэтками под Родена. Еще там имелся огромный кожаный диван, ударные кресла и небольшой столик.

— Здравствуйте, товарищи, — неведомо, откуда вдруг возникла строгая тощая дама в золоченом пенсне и платье в пол. — Вы от кого? А, впрочем, я вижу…

Указав на синюю бумажную розочку в петлице доктора, дама доброжелательно улыбнулась и кивнула на лежавший на столике обычный фотографический альбом в коричневом коленкоровом переплете с виньетками.

— Прошу выбирать. Такса товарищам известна?

— Да, да, нас предупредили, — с готовностью заверил чекист.

— Сигареты? Сигары?

— Спасибо пока не надо.

Усевшись в кресло, Иван Палыч с любопытством открыл альбом… и передернул плечами.

— Одна-ко!

— Ой, Иван Палыч! — Иванов шутливо погрозил пальцем. — Опять из себя гимназистов строишь?

— Да ну тебя… Просто смотрю.

Не сказать, чтоб это была порнография. Скорей, эротика. Узреть порнографию в изысканных фотографиях полуголых дам могло лишь воспаленное воображение какого-нибудь депутата бывшей Государственной думы от «Черной сотни» или «Союза Михаила Архангела».

— А девушки ничего! — заложив ногу на ногу, похвалил доктор. — И фотографии замечательные! Нет правда — и красиво, и ни грамма пошлости. Фотограф — настоящий мастер!

— Выбрали? — снова подошла дама.

— Нам бы еще б и поговорить…

— Поняла… Софочка с Мими у нас те еще болтушки. Прошу за мной…

Вслед за распорядительницей борделя приятели зашагали по длинному гулкому коридору, напоминающему гостиничный, и остановились напротив двери с номером «66».

— Прошу, ожидайте! — дама предупредительно распахнула дверь.

Иванов вошел первым, за ним — Иван Палыч. Позади мягко закрылась дверь. Щелкнул замок.

Последнее очень не понравилось доктору.

— Чего это она нас заперла? И вон, на окнах решетки.

— Ничего, — успокоил Валдис. — Может, тут так принято. К тому же, мой браунинг всегда при мне.

Подумав, Иван Павлович согласно кивнул:

— Да, подождем.

Они прождали час… Потом забарабанили в дверь. Тщетно! Никто не явился.

— Ну, не голодом же он нас тут собираются уморить? — неуверенно промолвил чекист.

— Тсс! — Иван Палыч настороженно прислушался и поднялся с диванчика.

С той стороны кто-то осторожно шарил ключом в дверном замке.

Глава 13

Приложив палец к губам, Иванов вытащил браунинг. Дверь открылась.

— Товарищи, попрошу не стрелять! Я без оружия. Могу войти?

— Можно было и постучаться! — усмехнулся доктор.

— Уж, как вышло…

Улыбаясь, в номер вошел крепенький, юноша, губастый и вполне себе симпатичный, с короткой — почти под ноль — стрижкой. Белая рубашка с модным цветным галстуком, безукоризненный серый костюм, начищенные до блеска штиблеты. Экий пижон!

— Ба, знакомые все лица! — хмыкнув, неожиданный визитер прошел в комнату и уселся на диван, беспечно заложив ногу на ногу. — Валдис! Решил-таки развлечься? А вы, доктор кажется, женаты?

Чуть покраснев, Иван Павлович обиженно нахмурил брови: что это еще тут за черт?

— Так, ты, может, меня представишь? — вытащив портсигар, светски улыбнулся молодой человек.

Слишком уверенный в себе, слишком наглый для обычного парня!

— Курите, прошу! «Зефир» — хорошие папиросы.

Доктор, как не курящий, отказался, Иванов же, подойдя, закурил:

— Вот, Иван Палыч, разреши представить. Мой коллега — товарищ Блюмкин. Кадровый сотрудник ЧеКа.

— Ну-ну, старина! — рассмеялся Блюмкин. — Зачем так официально? Можно просто — Яков. Безо всяких церемоний. А вас, Иван Павлович, я как-то встречал у товарища Дзержинского. Он мне про вас и рассказал.

Вот теперь все стало более-менее понятно. Все, кроме одного…

Иванов тут же озвучил вопрос, повисший в воздухе с момента появления Блюмкина:

— А ты, Яша, зачем тут? Случайно?

— Да вовсе нет! — стряхнув пепельницу в хрустальную пепельницу, хохотнул молодой чекист. — Просто, понимаешь, это — наша контора. Все девочки доносят… Вот Матильда Гирсовна и телефонировала. Мол, пришли два подозрительных типа! С синим розочками… Это вам товарищ Бурдаков про розочки рассказал?

Чекист засмеялся, и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Подвел, подвел! Синие в прошлом месяце были, в этом — желтенькие. Ну, что, товарищи? Прошу извинить за вторжение. Отдыхайте!

— Да уж, какой там теперь отдых? — замахал руками Иванов. — Уже и время-то… Так что и мы, пожалуй, пойдем.

— Как знаете, друзья мои, как знаете!

Покинув подпольный бордель, приятели направились в пивную «Три фонаря», недалеко от Арбата. Нужно было переварить имеющуюся информацию и составить новый план действий. Иван Палыч, конечно, был сильно занят в лаборатории и на службе, однако дело сейчас вплотную касалось его самого и Анны Львовны, и доктор чувствовал — все это нельзя пускать на самотек!

Ну, а как? Дзержинского, понятно, некогда, у самого особых сыскных навыков нет… как и времени. А дело серьезное! Хорошо, хоть Иванов, кажется, человек порядочный.

— Да кто такой этот Блюмкин? — на ходу поинтересовался доктор.

— Яша? — Валдис хохотнул, как показалось Ивану Палычу — неприязненно. — Молодой да ранний!

— Это я уж заметил, что молодой! Сколько ему? Двадцать? Двадцать два?

— Едва восемнадцать! — отозвался чекист. — Да-да, восемнадцать! И уже на ответственном посту! Завотделом по борьбе с международным шпионажем. Спросишь, как он туда попал? Отвечу! Партия левых эсеров — вторая сила в стране! А кое-где — и первая…

— И что он за человек, этот Яша Блюмкин? — машинально уточнил доктор.

Фамилия вдруг показалась ему знакомой, где-то он ее уж слышал… и даже видел самого Блюмкина… еще давным-давно, в той своей, прежней жизни. Видел… хм… Как такое быть-то может? И, тем не менее, что-то вспыхивало в мозгу.

— Яша — разный, — между тем, рассказывал Иванов. — Он недавно у нас, но со всеми уже подружился, всех обаял.

— Да, улыбка у него обаятельная…

— Да и сам он кажется неплохим человеком…

Чекист вытащил папироску и остановился, попросив у прохожего прикурить. Выпустив дым, продолжил уже довольно язвительно:

— Хороший парень Яша Блюмкин! Любитель женщин, храбрец, авантюрист и поэт. Да-да — поэт. Весьма дружен с Есениным!

— Ого!

— А в бытность свою в Одессе гулеванил с неким Мишкой Япончиком. Он же сам из Одессы, Яков-то… А здесь, в Москве, уже чувствует себя, как рыба в воде! Все его знают, и он со всеми знаком. А уж деловой — невероятно! — затянувшись, махнул рукой Валдис. — Представляешь, уже подал предложение о создание контрразведывательного отдела! Наблюдать за иностранными посольствами. Небось, сам же его и возглавит! Шеф отнесся к идее вполне благосклонно.

Блюмкин… Эсеры… Посольство… послы…

Иван Палыч — Артем — лихорадочно пытался вспомнить. Начало двухтысячных… он — подросток… Еще бы жив отец, и они как-то вместе смотрели по телевизору какой-то старый фильм… Как же он… Слово еще в названии было — трест! «Трест, который лопнул»? Нет, не то… Операция «Трест»! Вот! Заговор послов, убийство германского посланника Мирбаха… эсеры, английские шпионы… Вот откуда — Сидней Рейли! И Блюмкин оттуда же — да! Ну, Яша… Левый эсер! Под личиной дружелюбного обаятельного парня скрывался хитрый, умный и коварный враг! Враг всего того, за что последовательно выступал доктор, уже много чего добившийся на этом пути. Левые эсеры… ультрареволюционеры, готовые вновь ввергнуть Россию в пекло мировой войны, использовать русских, как дрова в печке мировой революции!

— Послушай-ка, Валдис… — искоса посмотрев на приятеля, Иван Палыч замедлил шаг. — Не нравится мне что-то этот Блюмкин, честно тебе скажу!

— Я тоже не люблю выскочек, — выбросив окурок, негромко засмеялся чекист.

Блюмкин… Если он плотно опекает тайный бордель, то, под видом проститутки, вполне мог подсунуть Озолсу ту девчонку… Которая — весьма вероятно — и помогла зарвавшемуся чекисту выброситься из окна. Но, зачем Якову устранять латыша? Только в одном случае — если и сам Блюмкин причастен к афере с медикаментами! Или кого-то покрывает… Кого?

— Тьфу ты — закрыто! — подойдя к пивной, Иванов раздраженно выругался. — Попили, называется, пивка.

— Так поедем ко мне, — предложил доктор. — Тем более, скоро обед. Сейчас возьмем машину и… А после обеда я сразу в госпиталь! У меня там и пациент, и лаборатория… Исследования у самого наркома на контроле!

Шофера в наркоматовском гараже не оказалось — отправился в рабочую столовую, обедать, а потом еще — на обязательный медосмотр.

— Вы ж, Иван Палыч, сами такую идею выдвинули — чтоб все! — охранник улыбнулся в усы.

— Ну, правильно, — хмыкнул доктор. — Профилактика и прививки — во главе угла! Ничего, дайте срок — доберемся и до всех наркоматов. Чекистов давно пора привить — работа у них больно нервная.

Иванов зябко поежился и передернул плечами:

— Не уж, друг мой! Не надо в меня всякие ваши иголки совать. Уж, как-нибудь… Так будем ждать шофера?

— Нет. У меня есть разрешение и ключ… — доктор обернулся к охраннику. — Митрофаныч! Скажешь водителю — сегодня пусть возится с «Фиатом». А «Минерву» я вечером пригоню.

Аккуратно припарковав громоздкое авто у тротуара, Иван Палыч с Валдисом выбрались из кабины. Увидев машину, тут же сбежались все местные мальчишки, хотя, вообще-то автомобили давно уже престали быть в Москве чем-то экстраординарным. Однако, ребята изображали из себя знатоков:

— Это же «Рено» — издалека видно!

— Какие «Рено»? У «Рено» капот покатый — без радиатора. Это «Паккард»!

— Какой тебе «Паккард»? «Лорен-Дитрих»!

— Сам ты «Дитрих»! Говорю тебе — «Паккард».

— Как-то больше на «Руссо-Балт» похоже…

— Тю! Нашел «Руссо-Балт»! Дяденька, а это что за машина?

— «Минерва», девятьсот десятый год, — обернувшись, пояснил «знатокам» доктор.

— Иван Павлович, здравствуйте! И вы, товарищ Иванов… — подбежав, махнул рукой светловолосый парнишка в помятом сером костюмчике — Витенька Сундуков, сосед. — Товарищ Иванов! Вы мне хотели про «Фоккер» рассказать, не забыли?

— Да, да! — Иванов отозвался вдруг совершенно серьезно. — Конечно же, не забыл. Иван Палыч, идем. Похоже, сегодня мы с тобой без обеда…

Они свернул в подворотню вслед за мальчишкой.

— Софья Витольдовна только что пошла в фотографический салон! — отдышавшись, сообщил паренек. — И там — белая машина. Ну, та… Юлька за ним следит!

— Что значит — следит? — чекист строго глянул на Витеньку. — Я же сказал — самим не соваться.

— Так мы и не суемся. Просто следим.

— Хорошо… Салон где?

— В двух кварталах… где синемА!

— В машину! — доктор махнул рукой.

На синей узкой вывеске плясали белые буквы: «Фотографический салон ЛЮКС». «Минерву» Иван Палыч благоразумно оставил за углом, подальше. У салона и вправду стоял белый двухместный автомобиль с синими дверцами и капотом. И с иностранными номерами!

— Номер английской дипмиссии, — шепотом пояснил чекист. — Виктор! Ну, где твоя сестренка?

— Так в салоне же!

— Господи… И что ее туда понесло?

— Ой, смотрите, смотрите — старуха!

Витенька Сундуков указал пальцем, и все компания едва успела спрятаться за углом.

Выйдя из салона, София Витольдовна поправила на голове шляпку и, покрепче прижав сумочку, неспешно зашагала прочь. Похоже, что к дому. Почти сразу же в дверях показался высокий чернявый мужчина с трехдневной щетиной, одетый в спортивные — дутиками — штаны с шерстяными чулками, клетчатую кепку и френч.

— Мистер Сидней Рейли, — выглядывая из-за угла, прошептал Иванов. — Советник английской миссии. Думается мне, он такой же англичанин, как и мы с вами.

«Уинтон» завелся мягко, с электрического стартера, и, выпустив из выхлопной трубы дым, укатил прочь.

— Жаль, авто осмотреть не успели, — запоздало протянул доктор.

— Ничего, еще осмотрим, — чекист улыбнулся. — Ну, что? Пошли фотографироваться? Мне как раз на учетную карточку надо. Так! Виктор! Беги первым, предупреди сестру — вы нас не знаете.

— Да как же не… А! Понял…

— Стой! На вот тебе деньги… Сфотографируйтесь!

* * *

Когда приятели вошли в салон, брат и сестра Сундуковы уже снимались на фоне плаката «Из пушки на Луну».

— Так… Девочка, поправь косички… Мальчик, не шевелись… — командовал стоящий у массивной камеры седенький старичок фотограф. — Ага… Оп-па! С вами все, молодые люди. Фотографии будут готовы послезавтра. А сейчас — адьё!

— До свидания.

Дети ушли, и фотограф обернулся к новым посетителям:

— Желаете сфотографироваться, господа? Ах, извините, товарищи.

— Желаем! — сняв кепку, коротко кивнул чекист. — Мне — три на четыре. Официальную, с уголком. А вот товарищ пока подумает…

— Пожалуйста, пожалуйста, — заулыбался старик. — Присаживайтесь вот, на софу. Здесь вот, на столике, наш представительский альбом. Нынче стали говорить — рекламный.

Усевшись, Иван Павлович раскрыл альбом — шикарный, малинового бархата, правда, уже несколько «засмотренный»…

Фотографии тоже были шикарные! Сразу чувствовалась рука мастера, приятно посмотреть. Лениво просматривая карточки, доктор вдруг поймал себя на мысли, что что-то подобное он где-то уже видел. И не так давно!

Ну да — вот этот поворот головы, этот женский взгляд, несколько игривый, падающая на лоб прядь, вздернутый носик…

Черт возьми! Так в борделе же! Ну, точно такой же стиль.

— Товарищ фотограф, можно вас?

— Да-да, пожалуйста!

— У вас очень красивый альбом, — поднимаясь на ноги, похвалил Иван Павлович. — Пожалуй, приду сниматься с женой. А… кто автор фотографий? Вы?

— Ну, там и мои есть, — фотограф горделиво приосанился. — А еще — Коленькины. Весьма, знаете ли, способный молодой человек. Он раньше у нас работал, а совсем недавно перешел в какое-то государственное присутствие, в какое именно, не знаю, не спрашивал. Но, частенько заходит, не забывает старика! Бывает, иногда и подменит старика.

Дети Сундуковы терпеливо дожидались возле машины.

— Старуха Витольдовна передала чернявому записку! — тот час же доложила Юля. — Просто незаметно сунула в карман.

— Понятно. Очередной донос, — доктор невесело усмехнулся.

— Только не понятно, причем тут англичане, — задумчиво протянул Валдис. Он вообще всю дорогу выглядел задумчивым…

Выпустив детей у дома, Иван Палыч сразу же погнал машину на Лубянку — довезти приятеля, а уже потом планировал поехать в Хирургический госпиталь, да там и перехватить на бегу чайку. Хоть у того же выздоравливающего Глушакова! А что? Неплохая компания.

— О чем задумался, Валдис? — скосил глаза доктор, перекладывая руль. Мотор Минервы работал тихо, можно было поговорить и в открытом отсеке шофера.

— О фотографиях, — чекист поправил кепку. — Когда фотографировался, вспомнил. У нас в ЧеКа недавно создали фотографический отдел! Ну, преступников всяких снимать, террористов… Кстати, это Блюмкин предложил… И предложил вполне правильно!

— Наш пострел везде поспел! — хохотнул Иван Палыч.

— И не говори… Так вот! Сотрудников в отдел подбирал тоже Яков! Появился там один парень по имени Николай… Николай… А фамилия, кажется, Андреев. Да, Андреев. Думаю, тоже эсер.

Ну, точно! Пазл понемногу складывался. Левый эсер, ультрареволюционер Яков Блюмкин везде расставлял преданных себе людей… и был связан с англичанами. Через фотографический салон «Люкс», через фотографа Николая Андреева… кстати, мастера своего дела.

— Ну, Иван Палыч? — вдруг хохотнул чекист. — О чем задумался?

— В этом деле явный английский след, — сбавив скорость, доктор свернул в проулок. — Сам посуди. Сотрудник английской дипмиссии, английская машина, английская же помада… Эх, еще бы найти девушку! Эту странную шатенку-брюнетку.

— Думаю она и есть убийца Озолса, — снова подтвердил Иванов. — И провел ее в ЧеКа — Блюмкин! Тайно провел.

Притормаживая, Иван Палыч согласно кивнул:

— Как говорится — шерше ле фам! Ищите женщину.

* * *

Вторую половину дня Иван Павлович провел в Хирургическом госпитале, и спустился к машине лишь в десятом часу вечера. На улице было тепло, спокойно и сухо. Мерцали звезды, прогуливающиеся под кленами парочки радовала романтическим светом медная — со сковородку — луна, где-то неподалеку, в сквере, завели свои песни сверчки.

Доктор уселся на шоферское место и запустил двигатель. Тяжелый автомобиль мягко отъехал с места и покатил по бульвару, постепенно набирая скорость. Минут через пять «Минерва» шла уже километров девяносто в час, обгоняя ленивых извозчиков и весь прочий транспорт.

Крутят баранку, Иван Палыч думал о пенициллине, о возможности построить завод по его производству, и о том зловещем шпионском ребусе, в котором вольно или невольно оказался замешан.

Чу! Впереди, попек дороги стоял фаэтон с выпряженной лошадью. Как он здесь очутился, кто его прикатил — думать было поздно. Иван Павлович резко нажал на тормоз, остановив машину перед самой коляской.

На подножку тот час же заскочил какой-то парень в широкой кепке и наставил на доктора револьвер! Точно такой же типаж возник и на другой подножке… Даже, более того, совсем обнаглев, забрался в шоферский отсек. Ухмыльнулся, покачивая маузером:

— Ну, давай, барин, выгружайся!

За спиной вдруг гулко прозвучали выстрелы. Два. Один за другим, почти сразу.

Выронив маузер, бандит закричал и, хватившись за плечо, выскочил из машины. Второго давно уже словно сдуло ветром!

— Ох Иван Палыч! — донеслось из пассажирского салона. — Ты больше так не гони!

— Иванов! — обернувшись, радостно выпалил доктор. — Ты… ты как здесь?

— Тебе поджидал! Да вот, задремал малость, — чекист ухмыльнулся. — Иван Палыч, родненький! Снова дело к тебе. Помнишь тот дом на Большой Никитской? В квартире уже тебя знают — откроют.

— Неужели…

— Да! Он пришел! Пора брать. А в ЧеКа, сам понимаешь, телефонировать — только время зря терять. Врагов там слишком уж много!

Доходный дом на Большой Никитской улице. Покачивающийся на ветру фонарь. Гулкая парадная с широкой лестницей и перилами в стиле ар-нуво.

Подойдя к двери, доктор покрутил ручку звонка. На удивление, все работало. Впрочем, чего удивляться? Во многих домах уже давно были образованы жилтоварищества, жильцы брали управление в свои руки.

— Кто там? — донесся из-за двери скрипучий старческий голос.

— Я — товарищ Петров из наркомздрава! По поводу эпидемии тифа.

Пару секунд кто-то разглядывал визитеров в глазок, потом дверь открылась:

— А! Я вас помню, — радостно закивала старушка «божий одуванчик». — Прививки будете делать?

— Для начала смывы на кухне возьмем. Вот, с ассистентом… — кивая, доктор искренне подивился непробиваемой невозмутимости своего спутника.

По проводу «ассистента» Иванов и бровью не повел, и, войдя, строго предупредил бабулю:

— Вы, гражданочка, пока уйдите. Дело опасное! Могу быть выбросы. Микробы!

— Господи, Господи! — мелко перекрестясь, старушка скрылась в коридорной полутьме.

— Это кто это там, — спросили из дальней комнаты.

— Из наркомздрава!

— А-а-а… Вот ведь работка — на ночь глядя, бдят. Понимаю — микробы!

— Все правильно, товарищ! Всем бы так понимать.

Приложив палец к губам, Валдис дождался тишины и прошептал:

— Иван Палыч! Сиди на кухне и не вмешивайся. Не дай Бог…

— Нет уж, дудки! — обиделся доктор. — Я лучше тут, в коридорчике, постою.

— Ну, как знаешь!

Подойдя к двери комнаты Печатника, чекист осторожно постучал:

— Александр Иваныч! Соседушка, спичек не будет? А то нечем примус разжечь.

Никто не отозвался. А вот дверь медленно отворилась, словно сама собой…

Иванов медленно, с опаской, вошел… А за ним, чуть выждав, и доктор…

Тьма! Впрочем, не такая уж и полная — сквозь пыльные едва зашторенные окна в комнату проникал тусклый свет уличного фонаря.

— Похоже, никого… — прошептал Валдис.

Послышался металлический щелчок, словно бы кто-то взводил курок револьвера!

Глава 14

Доктор дернулся.

— Ну, Иван Палыч! — в полутьме вдруг прозвучал знакомый насмешливый голос. — Вечно от тебя карболкой разит!

Вышедший из-за шторы мужчина повернулся к окну.

— Гробовский! — ахнул доктор.

— Алексей Николаич, ты как здесь?

— Да! — Иванов тоже внес свою лепту. — Коллега! Мы ведь вас только через неделю ждали!

— Понятно, — усевшись на диван, Гробовский принялся разряжать наган. — Напугал всех и запутал. Ничего! Скоро все распутаем. А пока… Может, грамм по сто? Так сказать, за встречу!

Отказываться не стали — к тому же нужно было столько обсудить.

* * *

Кабинет Николая Александровича Семашко поражал своим аскетизмом. Никаких лишних предметов, лишь громадный стол с бумагами, стопка книг на полу, да карта Советской России на стене, испещренная значками госпиталей и эпидемиологических очагов. Сам нарком, несмотря на ранний час, уже излучал привычную энергию. Увидев Ивана Павловича, он отложил папку и широко улыбнулся, жестом приглашая сесть.

— Иван Павлович! Здорово, что зашел.

— Так сами же позвали.

Времени у доктора совсем не хватало — все нужно было успеть, и везде он был нужен. Но отказать самому Семашко он конечно же не мог. Вот, пришел.

— Верно, позвал. Чаю будешь? У меня хороший есть. Нет? Ну как знаешь. Да ты присаживайся. Как успехи? Хотя, что я спрашиваю! — он сам себе перебил, с наслаждением потягиваясь в кресле. — Мне уже доложили. Из пятнадцати безнадежных септических случаев, которых вы курировали с применением вашего пенициллина, одиннадцать пациентов выписаны, трое — на стадии выздоровления, и лишь один… увы. Но и тот в агонии уже доставлен был в больницу. Процент выздоровления, о котором мы с вами и мечтать не могли полгода назад!

Иван Павлович кивнул, сдержанно улыбаясь. Радость от успеха была, но ее оттеняла усталость и понимание что за этими цифрами стояло — колоссальный объем работы, который проделывался вручную, буквально по граммам. В лаборатории уже трудилось, помимо него, еще пять лаборантов — день и ночь.

— Да, Николай Александрович, результаты обнадеживают. Препарат работает против стафилококков, стрептококков, возбудителей газовой гангрены. Но проблема в объеме. Лаборатория Московского госпиталя — это капля в море. Даже на весь госпиталь…

— … не хватает, я знаю! — снова перебил его Семашко, постучав пальцами по столу. — Именно об этом я и хочу с вами поговорить. Ваши успехи, Иван Павлович, — это конечно же научная сенсация. Но не только. Еще это — стратегический прорыв. Вы понимаете, что это значит для страны? Для Красной Армии? Да чего ты застеснялся? Я ведь правду говорю, чего тут стесняться. Раненый боец, который сегодня умирает в полевом госпитале от заражения, завтра будет возвращен в строй! Буквально через две недели! Мы сможем проводить сложнейшие операции, не опасаясь послеоперационных осложнений! Это спасет десятки, сотни тысяч жизней!

Он встал и начал расхаживать по кабинету, его глаза горели.

— Я ведь тоже врач, и кому как не мне понимать перспективы твоего препарата. Но… — он сделал паузу. — Лабораторные партии — это кустарщина. Пусть и гениальная. Стране нужны не граммы, а килограммы. Центнеры! Понимаешь? Лекарство нужно людям, шахтерам, красноармейцам в каждой медсанчасти!

Иван Павлович слушал, и у него защемило сердце. Он чувствовал, к чему все идет. Его тихая лабораторная работа, его убежище, где он мог сосредоточиться на науке, заканчивалась.

— Я все понимаю, Николай Александрович, — тихо сказал он. — Но промышленное производство… это совсем иная задача. Нужны реакторы, центрифуги, стерильные цеха, квалифицированные технологи…

— И все это у нас есть! — Семашко остановился перед ним. — Вернее, будет. Мы проводим национализацию и перепрофилирование. И один завод идеально подходит для ваших задач.

Он подошел к карте и ткнул пальцем в точку где-то в Подмосковье.

— Бывший химический завод «Прогресс» в Люберцах. Немцы его строили, оборудование — первоклассное. Производство анилиновых красителей, что нам и на руку — есть опыт работы со стерильностью и органической химией. Цеха простаивают. Мы их законсервировали. Я уже подписал распоряжение о передаче завода в ведение Наркомздрава и создании на его базе Опытного завода № 1 по производству антибактериальных препаратов.

Он произнес это с такой легкостью, как будто речь шла о переезде в новую квартиру, а не о создании целой отрасли с нуля.

— Завод будет вашим, Иван Павлович. Вернее, вы будете его научным руководителем и главным технологом. Ваша задача — перенести вашу кустарную, но блестящую методику на промышленные рельсы. Наладить процесс, обучить персонал, написать технологические регламенты. Да, вам придется отойти от непосредственной работы с пациентами. Но поверьте, одна удачно налаженная вами производственная линия спасет больше жизней, чем вы оперировали бы за всю свою карьеру.

Семашко посмотрел на него прямо.

— Я не могу поручить это никому другому, Иван Павлович, сам понимаешь. Ты — автор. Ты один знаешь все подводные камни, все нюансы. Без тебя на этом заводе будут тыкаться в потемках и потратят годы на то, что ты можешь сделать за месяцы, а то и недели. Страна просит тебя об этом. Я прошу тебя.

Иван Павлович молча посмотрел в окно, на серые московские крыши, глубоко вздохнул и повернулся к наркому, но ничего не сказал.

— Иван Павлович, я все прекрасно понимаю, — поймал его взгляд Семашко. — Твое призвание — наука и практическая медицина. Но ситуация требует жертв. Стране нужен пенициллин.

— Николай Александрович, я полностью отдаю себе отчет в важности задачи. Поверьте. Я подготовлю детальные технологические регламенты. Распишу все этапы — от выращивания штамма до очистки. Все методики, все пропорции. Мои записи будут настолько подробны, что любой грамотный инженер-технолог сможет разобраться.

— В том-то и дело, что не сможет, — Семашко покачал головой. — Иван Павлович, ты изобрел этот метод не по учебнику. Ты знаешь, как поведет себя плесень, если температура в цехе упадет на полградуса, или как изменится выход продукта, если партия кукурузной муки будет чуть иного помола. Этого все в регламент не впишешь и не учтешь. Нам нужен твой глаз, твоя интуиция, особенно на старте. Ну?

Иван Павлович вновь тяжело вздохнул. Бросать силы на завод сейчас хотелось в последнюю очередь. Но разве окажешь напрямую Семашко?

— Николай Александрович, я врач, а не производственник. Я не умею управлять цехами, составлять графики, распределять людей…

— И не надо! — отмахнулся Семашко. — Ты же не кочегаром будешь работать! У тебя будет штат инженеров, мастеров, лаборантов. Даже директор будет. Ты ему все и будешь рассказывать и показывать. Что-то вроде консультанта. Твоя задача — быть мозгом и совестью производства. Объяснить, показать, направить. Поставить процесс, как часовой механизм. А когда он будет отлажен и пойдет, как по маслу, — сможешь с чистой совестью вернуться к своим пациентам и исследованиям. Но без тебя на первом, самом сложном этапе — мы обречены на месяцы проб и ошибок. А за эти месяцы, Иван Павлович, умрут сотни людей, которых мы могли бы спасти. Я прошу тебя не как начальник, а как коллега. Помоги.

— Ладно, — после паузы выдохнул Иван Павлович. — Я согласен. Но только на период запуска. Обещайте, что как только производство выйдет на стабильный режим…

— Слово наркома! — радостно воскликнул Семашко. — Как только скажешь, что система работает и может функционировать без твоего ежедневного контроля, — мы немедленно подберем преемника. Значит, договорились?

— Договорились.

— Отлично! Машина будет у госпиталя к девяти утра, — Семашко снова сел за стол, его лицо стало серьезным.

— Уже завтра?

— Ну да, а чего ждать? И еще один момент, Иван Павлович. Работа предстоит секретная. Уровень важности — наивысший. Никаких публикаций, никаких разговоров. Ваше имя и название завода не должны фигурировать ни в каких документах открыто. Понятно?

— Понятно, — кивнул Иван Павлович. Он и сам понимал, каким сокровищем они обладали.

* * *

Когда машина подъехала к проходной завода «Прогресс» в Люберцах, Ивана Павловича ждал первый сюрприз. Не полуразрушенные корпуса и заросшие дворы, а кирпичные, добротные здания с целыми стеклами, дымящимися трубами и оживленным движением. У проходной его уже ждал молодой, но с умными, быстрыми глазами человек в кожаной тужурке — директор, товарищ Рогов, как он тут же представился.

— Вас ждем, Иван Павлович! Николай Александрович лично звонил. У нас тут уже кипит работа!

Иван Павлович молча последовал за ним, и его удивление сделалось еще больше. Семашко не просто «организовал» завод — он совершил чудо административной воли. В главном корпусе, отведенном под новое производство, царила чистота. Рабочие в чистой спецодежде монтировали новые электропроводки и подвесные линии коммуникаций. В воздухе пахло свежей краской, бетонной пылью и… стерильной чистотой. Было видно, что помещения прошли тщательную санитарную обработку.

Когда успел? Неужели за один день все сделал? Ведь вызвал то Семашко его вчера.

Нет, конечно же нет. Николай Александрович знал об успешных испытаниях пенициллина загодя и уже тогда дал команду оборудовать этот завод. И только когда все основные приготовления были сделаны вызвал и его, Ивана Павловича, на беседу. Рисковый, конечно. А если бы Иван Павлович отказался? Впрочем, отказался ли бы? Отказать самому Семашко…

— Это будет основной ферментационный цех, — пояснил Рогов, указывая на огромные залы, где устанавливались внушительные стеклянные и металлические цилиндры — ферментеры. — По вашим схемам. Десять штук, каждый на пятьсот литров.

Иван Павлович вопросительно глянул на Рогова. Схемы? Он никаких схем не давал. Ну Семашко… И здесь преуспел! Украдкой самостоятельно изучил процесс получения пенициллина и сделал чертежи. Голова!

Иван Павлович подошел к одному из аппаратов, коснулся рукой прохладной нержавеющей стали. Внушительно. Это не его самодельный таз со льдом. Настоящий промышленный монстр.

— Оснастку для них делали на соседнем «Металлисте», — с гордостью сказал Рогов. — Мешалки, системы аэрации, термостаты. Все как вы указали.

Дальше — больше. В соседнем помещении уже вовсю монтировались центрифуги для отделения биомассы плесени от питательного бульона. В другом — ряды холодильных камер, где должен был храниться готовый бульон-сырец. Но самое главное ждало его в конце коридора — цех экстракции.

Здесь царила особая атмосфера. Рабочие, под руководством инженера-химика, с особым тщанием собирали систему из стеклянных и стальных колонн, теплообменников и приемных емкостей.

— Здесь будет самое сердце, — пояснил Рогов. — Система замкнутого цикла. Все соединения — на фланцах с тефлоновыми прокладками. Никаких утечек эфира. И вентиляция принудительная, вытяжка прямо под каждым аппаратом. Будет как в операционной.

Иван Павлович кивнул, чувствуя, как узел тревоги в его груди понемногу развязывается. С таким высоким уровнем организации он тут не долго пробудет.

* * *

Иван Павлович провел здесь весь день, переходя из цеха в цех, внося мелкие коррективы, объясняя тонкости; показывал, как должна быть организована «чистая зона» для посева и работы со штаммами, где требуется практически стерильные условия; требовал установить дополнительные бактерицидные лампы, настаивал на особом режиме мойки и стерилизации стеклянной тары.

К концу дня, стоя у гигантского ферментера, в котором уже вовсю булькала тестовая партия питательной среды, Иван Павлович почувствовал странное чувство. Радость? Ликование? Гордость? Завод — это уже не его маленькая, пахнущая плесенью лаборатория, а живой, дышащий организм. И этот организм должен производить жизнь.

Иван Павлович положил руку на теплый бок аппарата, словно чувствуя его будущий пульс.

«Ну что ж, — подумал доктор, глядя на свое отражение в блестящем металле. — Все только начинается».

* * *

Вечер в их скромной квартире был тихим и уютным. Анна Львовна, штопая носок при свете керосиновой лампы, с улыбкой слушала мужа. Иван Павлович, сбросивший пиджак и расстегнувший воротник, жестикулировал, вдохновленно рассказывая о гигантских ферментерах и цехах, которые уже обретали жизнь.

— … и представляешь, Аня, эти стальные колоссы уже стоят! За день установили! И все работает! И запах там не медицинский, а… промышленный. Но чистый. И люди, знаешь, горят! Инженер один, седой уже, так он мне говорит: «Товарищ Петров, мы тут для истории работаем!» Понимает всю важность дела!

Анна Львовна отложила носок.

— Я так за тебя рада! После всей той истории с Бородой… А теперь — такое доверие.

— Ну ты вспомнила про этого Бороду… — нахмурившись, буркнул Иван Павлович.

— А забывать не надо, он ведь и дальше будет… Зависть… Чуть под суд тебя не отдал. Ах, если бы не товарищ Семашко…

— Это мы еще посмотрим. Борода этот…

В этот момент в дверь раздался резкий, настойчивый стук. Не дожидаясь ответа, дверь распахнулась, и на пороге, тяжело дыша, появился молодой парень в замасленной спецовке. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты от ужаса. Иван Павлович узнал в нем одного из монтажников, Василия, что работал в цехе экстракции.

— Товарищ Петров! — выдохнул парень, едва переступая порог. — Беда на заводе! Срочно нужно!

Иван Павлович вскочил.

— Успокойся, Василий. Что случилось? Авария?

— Хуже! — рабочий сглотнул ком в горле. — Штаммы… Все культуры! В инкубаторе… они… они почернели! Все! Погибли!

* * *

Иван Павлович почувствовал, как пол уходит из-под ног.

«Почернели» — это означало, что чистейшую культуру Penicillium notatum, которую он с таким трудом отбирал и бережно размножал, поразила дикая, агрессивная плесень-загрязнитель. Конкуренция в микромире. И такое бывает. Его драгоценный, единственный в своем роде штамм, сердце всего будущего производства, был уничтожен. Без него все эти ферментеры и центрифуги — всего лишь груда бесполезного металла.

— Как⁈ Как почернели⁈ — его собственный голос прозвучал хрипло. — Как это могло произойти? Лаборатория должна быть стерильной!

— Не знаю, Иван Павлович! — чуть не плача, сказал Василий. — Дежурный лаборант говорит, что все по инструкции делал. После высевания ждали, наблюдали. А к вечеру… Лаборант проверил — а там… сплошная черная плесень. Грязь какая-то. Всюду!

Иван Павлович закрыл глаза на секунду, собирая волю в кулак. Паника была роскошью, которую он не мог себе позволить.

— Едем, — коротко бросил он, уже натягивая пиджак. — Аня, не жди. Это может занять всю ночь.

Анна Львовна понимающе кивнула.

* * *

Машина, пробиваясь сквозь ночную тьму, подлетела к проходной завода. В цехах горел свет — тревога подняла всех. В стерильной лаборатории стояла гробовая тишина. Дежурный лаборант, белый как полотно, трясущимися руками показывал на открытый инкубатор.

Директор Рогов встретил машину Ивана Павловича у проходной.

— Иван Павлович, я не понимаю… Все же было под контролем, все по инструкции… — его голос сорвался, а взгляд беспомощно начал блуждать. — Я лично проверял журналы, температурный режим в норме, лаборант — проверенный товарищ…

Вошли в лабораторию.

Иван Павлович, надев маску и перчатки, склонился над чашками. Картина была удручающей и однозначной. Бархатистые оливковые колонии пенициллина были безнадежно поглощены агрессивной черной сажистой плесенью. Она расползлась повсюду.

Что за черт? Как же так? Неужели все же где-то упустили что-то?

Иван Павлович молча проверил журналы температурного режима, записи о стерилизации. Все было безупречно. Осмотрел уплотнители на дверце инкубатора, фильтры вентиляции — все герметично, все новое. Лаборант, молодой паренек, чуть не плача, клялся, что не отступал от инструкции ни на шаг.

И тут в голове у Ивана Павловича что-то щелкнуло. Холодная, тяжелая догадка.

«Все сделано правильно, — пронеслось в его сознании. — Слишком правильно. Значит, это не ошибка внутри самого процесса. Это… диверсия извне».

Он медленно выпрямился, снимая перчатки. Взгляд скользнул по бледным, испуганным лицам рабочих, Рогову, дежурному персоналу. Враг здесь? Возможно. Где-то среди них. Или кто-то имеет доступ сюда.

— Иван Павлович? — тихо спросил Рогов. — Что будем делать?

— Полная стерилизация всего помещения, — голос доктора прозвучал глухо, но твердо. — Все, что контактировало с зараженным воздухом — подлежит уничтожению. Цех на карантин.

— А производство? — в голосе директора послышалась паника.

— Производство… — Иван Павлович с горькой усмешкой посмотрел на почерневшие чашки. — Начинаем с нуля. У меня есть резервные образцы штамма. Но их мало. Потребуется время, чтобы нарастить биомассу. Но… права на ошибку уже не будет.

Глава 15

Иван Павлович заперся в небольшом кабинете на заводе, отгородившись от суеты и паники, царившей за дверью. Воздух здесь был неподвижен и стерилен, пахло лишь слабо спиртом да старой бумагой. Тихо, спокойно. То, что нужно, чтобы собраться с мыслям. И разобраться в случившемся.

Размяв затекшую шею, понимая, что работа предстоит долгая, кропотливая, Иван Павлович принялся методично, с хирургической точностью, готовить препараты и инструменты: стеклянные шлифы предметных стекол, дистиллированная вода, пробирки, колбы, воронки, бюретки, петли.

Выглядело все достойно — дефицита в лабораторных инструментах Иван Павлович не испытывал. Семашко не скупился на это и оборудовал заводскую лабораторию выше всяких похвал.

Иван Павлович работал молча, сосредоточенно, его пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям, не дрожали. Каждое движение было выверено. Он накрыл образцы тончайшими покровными стеклами, изгоняя пузырьки воздуха, и вытер насухо края. Только когда на столе выстроился ряд идеально чистых препаратов, он пододвинул микроскоп.

Сначала малое увеличение. Поле зрения заполнилось хаотичным нагромождением темных гиф, похожих на спутанные нити сажи. Но уже здесь его взгляд, годами тренированный видеть неочевидное, зацепился за деталь. Структура была подозрительно однородной. В естественной культуре, выросшей из случайной споры, всегда есть разброс — более тонкие и толстые гифы, участки с разной плотностью. Здесь же он наблюдал неестественную монолитность, словно весь этот черный лес вырос из одного, идеального зерна.

Доктор повернул ручку, щелкнув линзой с большим увеличением. И тут же картина предстала во всей своей зловещей красоте.

— Однако… — выдохнул Иван Павлович, пораженный увиденным.

Конидиеносцы — плодоносящие структуры — были не просто многочисленны.

«Идентичны, как солдаты на параде», — хмуро подумал Иван Павлович.

Их форма, размер, угол ветвления — все говорило о клональном происхождении. Споры, усыпавшие их, словно черная икра, имели одинаковый, калиброванный размер и идеально сферическую форму. В природе такое встречается, но редко. Слишком редко, чтобы случайно залететь в герметичный инкубатор и мгновенно подавить все остальные культуры.

Подтвердилась самая плохая догадка.

Это не дикий, «уличный» штамм, случайно попавший — возможно, через грязные руки или оборудование. Aspergillus niger — а именно этот штамм сейчас видел доктор, — прошел жесткий искусственный отбор. Кто-то в лабораторных условиях целенаправленно культивировал его, отбирая самые агрессивные, самые жизнестойкие клоны, те, что быстрее всего подавляли соседей.

Иван Павлович откинулся на спинку стула. Значит, диверсия… Целенаправленная, рассчитанная и демонстративная. Кто-то, кто хорошо знал его работу, намеренно заразил инкубатор, желая навредить. Приехали…

Иван Павлович медленно прошелся по кабинету. Мысли стучались в виски, выстраиваясь в холодную, безжалостную логику. Докладывать наверх? Семашко? Подключить чекистов? Нет. Рано. Работу завода заморозят на месяцы для проверок, люди окажутся под подозрением, а главное — дух победы, та энергия, что заряжала коллектив, была бы отравлена навсегда. Нет, он не может позволить этому случиться.

Мысль созрела четкая и ясная, как скальпель. Преступника нужно поймать здесь и сейчас, на месте нового преступления. А для этого его нужно выманить. Нужно создать идеальную приманку.

Иван Павлович остановился у окна, глядя на темнеющие корпуса.

Что является самой лакомой целью для вредителя? Успех. Быстрое восстановление, демонстрация того, что его удар не достиг цели.

Значит, нужно пустить слух. Тихий, но настойчивый. Что, несмотря на инцидент, резервные штаммы уцелели. Что команда Петрова работает день и ночь и уже к концу недели запустит новую, еще более мощную партию питательной среды. Что эта неудача лишь сплотила коллектив и ускорила процесс. Враг, услышав это, не выдержит. Его тщеславие, его ярость от того, что его удар пропал впустую, заставят его действовать снова. Возможно даже поспешно и необдуманно. Он почувствует необходимость нанести еще более сокрушительный удар.

И вот тогда его можно будет взять с поличным.

Иван Павлович представил себе ловушку. Несколько колб с питательной средой, помеченных особым образом, как «перспективный основной штамм». Усиленная, но скрытая охрана. Видимость полной открытости и суеты вокруг этого «ключевого» участка. И терпение. Охота начиналась.

* * *

Затаившись в холодной тени заводского склада, он с ненавистью наблюдал за освещенными окнами главного корпуса. Оттуда доносился ровный гул работы. Не сломались, не опустили руки… Продолжают работать. И этим руководил он — Петров. Провинциальный выскочка, шарлатан, ослепивший всех своими дешевыми фокусами.

«Всего лишь плесень, — ядовито думал Борода, сжимая в кармане пальто маленький, холодный флакон. — Простая плесень, на которую он наткнулся, как слепой щенок. Повезло. Ему просто повезло».

А он, Сергей Петрович Борода, потратил годы! Годы кропотливых исследований, ночей над микроскопом, сотен испорченных питательных сред. Он искал. Искал целебное начало, мечтая вписать свое имя в историю медицины. Но его гениальные, выверенные методики неизменно давали один и тот же результат. Агрессивные, стабильные, прекрасные в своем смертоносном совершенстве штаммы плесени-убийцы. Aspergillus niger, Fusarium — идеальные патогены, способные подавить любую другую культуру. Вот и все, что у него получалось вывести. Он создавал не лекарство, а биологическое оружие, и его научные статьи, полные мрачных прогнозов, вызывали лишь скептические усмешки коллег. «Борода опять пугает своими грибками-мутантами».

И вот является этот Петров. Без системы, без фундаментального образования, движимый одной лишь наглостью. И находит то, о чем Борода мог только мечтать. Находит лекарство — пенициллин. И его, Сергея Петровича, гения, отодвигают в сторону, как отработанный материал.

Он вынул флакон и посмотрел на густую, черную суспензию внутри. Его творение. Его единственное по-настоящему гениальное детище. Да, оно не спасало жизни. Но сейчас оно поможет поставить на место выскочку.

«Ты лечишь своей плесенью? — усмехнулся он. — А я вылечу тебя своей — от твоего успеха. Посмотрим, что окажется сильнее».

Он сделал шаг из тени, направляясь к знакомому служебному входу. Чувство зависти было таким острым, что физически жгло горло. Но сейчас его перекрывало другое — холодное, сладкое предвкушение мести.

* * *

Но на этот раз нарком не листал бумаги, а сидел, пристально уставившись на Ивана Павловича.

— Ну? — Семашко откинулся в кресле, сложив руки на столе.

— Что — ну? — осторожно спросил доктор, догадавший — Семашко уже все знает.

— Иван Павлович, доложите обстановку. Со вчерашнего дня от вас ни слуху ни духу. Рогов что-то мямлит про «внеплановую профилактику». Это что, новый термин для катастрофы?

Ага, значит и в самом деле уже знает. Ничего от него не скроишь — повсюду свои люди.

Иван Павлович тяжело опустился на стул напротив. Усталость заставляла его движения быть медленными, обдуманными.

— Катастрофы нет, Николай Александрович. Есть… производственная трудность. Мы ее решаем.

— Трудность? — Семашко приподнял бровь. Его взгляд, обычно прямой и открытый, стал пристальным, изучающим. — Мне позвонил товарищ из ВСНХ. Говорит, к вам на завод внезапно прикомандировали двух инженеров-химиков из резерва, по вашему личному запросу. И запросили вы их под предлогом «оптимизации процесса стерилизации». Это что за оптимизация такая срочная, что нельзя было пройти через обычные каналы?

Иван Павлович понял, что скрывать бесполезно. Семашко не просто задавал вопросы. Он уже знал ответы и проверял его на честность.

— Лабораторная культура была заражена, — тихо сказал Иван Павлович, глядя на свои руки. — Целенаправленно. Штаммом-загрязнителем. Высокоагрессивным.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Семашко не изменился в лице, лишь его пальцы слегка постучали по столу.

— Я так и понял. Рогов не умеет врать. У него на лбу все написано. — Он помолчал. — Диверсия. Вы знаете, кто?

— У меня есть предположения. Но доказательств нет.

— Предположения! — Семашко резко встал и начал мерно шагать по кабинету. — Иван Павлович, вы понимаете, что это не частная лаборатория? Это объект государственной важности! На него уже потрачены огромные ресурсы! Лучшее оборудование, лучшие кадры! И сейчас какой-то гад ползает в тени и портит нам кровь? Нет, так не пойдет. Назовите имя. Сейчас же вызову товарищей из органов. Они разберутся за сутки.

— Нет! — Иван Павлович тоже поднялся, его голос прозвучал резко и неожиданно громко. — Прошу вас, Николай Александрович, не делайте этого.

Семашко остановился, удивленно глядя на него.

— И с какой стати? Объясните.

— Потому что если сейчас приедут чекисты, — Иван Павлович говорил быстро, горячо, — они будут копать, будут допрашивать каждого и создадут атмосферу подозрительности и страха. Люди, которые сейчас горят работой, будут бояться друг друга. Дух, который мы с таким трудом создали, будет разрушен. Производство встанет на месяцы. Настоящие, а не на бумаге. И это будет победой того, кто это сделал.

— А что вы предлагаете? Ждать, пока он повторит? — Семашко скептически хмыкнул.

— Именно так. — Иван Павлович подошел ближе. — Он уже попробовал вкус победы. Он уверен, что нанес удар и остался в тени. Его тщеславие требует продолжения. Мы создадим видимость, что мы не сломались. Что мы не просто восстановили культуру, а вышли на новый уровень. Мы пустим слух о запуске новой, решающей партии. И он не выдержит. Он придет снова, чтобы нанести последний, сокрушительный удар. И вот тогда мы его возьмем. С поличным. Без шума, без пыли, без паралича всего завода.

Семашко снова сел в кресло, уставившись в пространство перед собой. Прошла минута, другая.

— Это риск, Иван Павлович, — наконец произнес он. — Большой риск. Если он снова сорвет производство…

— Он не сорвет. Мы будем готовы. Это будет не настоящая культура, а муляж. Мы подставим ему ложную цель. Я лично отвечаю за это.

— Вы отвечаете? — Семашко посмотрел на него с нескрываемым сомнением. — А если провалитесь? Если он окажется хитрее?

— Тогда… тогда я сложу с себя все полномочия и уеду обратно в Зарное. Но я не провалюсь.

— Иван Павлович, вот только давайте без этого! Какое Зарное? Вы тут нужны, — он начал переминаться, потом тяжело вздохнул. — Понимаю, что напряжения, нервы, но… Ладно, черт с тобой. Авантюра конечно, но делай, раз считаешь, что так будет правильно. Только все же человечка одного возьми в помощь. Я прикрою тебя перед всеми инстанциями, пока ты играешь в кошки-мышки с этим… вредителем. Но если через неделю он не будет пойман, или, не дай бог, случится новый саботаж — я отдаю завод под полный контроль ЧК. И твоя роль в этом проекте на этом закончится. Ясно?

— Совершенно ясно, Николай Александрович, — Иван Павлович кивнул, чувствуя, как камень свалился с души. — Спасибо за доверие.

— Это не доверие, — мрачно поправил его Семашко. — Это расчет. Я рассчитываю, что ваш ум врача, умеющего ставить диагноз, справится и с этой заразой. Теперь идите и сделайте это. И, Иван Павлович… — он посмотрел ему прямо в глаза, — … будьте осторожны. Крысы, загнанные в угол, кусаются больно.

* * *

Черт, какой же длинный коридор! Совсем недавно он казался меньше. Нервы шалят? Да, видимо они самые.

Воронцов, Астахов… Мысли все продолжали как назойливые мухи крутиться в голове.

«Ничтожества, — с презрением подумал он. — Оба. Воронцов — старый перестраховщик, который боится собственной тени. Спрятался бы в своей скорлупе и сидел, пока мы, настоящие ученые, решаем судьбы медицины. А Астахов…»

На лице Бороды появилась гримаса отвращения.

«Подхалим и карьерист. Трясется за свою должность и готов лизать сапоги любому, от кого пахнет властью. Как они оба пресмыкались перед этим выскочкой Петровым! Как сразу приняли его сторону!»

Он сжал кулак в кармане, ощущая холодное стекло флакона. Они не оценили его, Бороду, годами оттачивавшего мастерство. Они предпочли ему какого-то деревенского коновала с его сказками о чудо-плесени. Ну что ж. Сегодня он преподаст им всем урок. Они увидят, что происходит, когда игнорируют истинного гения.

Сергей Петрович подошел к массивному ферментеру, который был сердцем нового, якобы восстановленного производства. Чан сиял в полумраке стерильным блеском нержавеющей стали.

«Опять наладили, — с ненавистью подумал Борода. — Опять суетятся, как муравьи. Но на этот раз я покончу с этим раз и навсегда».

Он с торжеством вытащил из кармана флакон. Черная, маслянистая жидкость внутри казалась живой, зловещей. Его творение. Продукт долгих месяцев исследований, который, наконец, обретал свое истинное предназначение — не спасать, а разрушать.

Он поднес его к заправочному клапану. Его вдруг пальцы задрожали от предвкушения. Еще секунда — и все их надежды превратятся в зловонную, гниющую массу…

— Сергей Петрович, — раздался вдруг за спиной спокойный, знакомый голос. — Мы ждали вас.

Яркий электрический свет вспыхнул под потолком, залив цех ослепительным сиянием. Борода зажмурился, пошатнувшись от неожиданности.

— Кто тут… что тут…

Когда он смог сфокусировать взгляд, то увидел перед собой двух человек.

Прямо напротив, скрестив руки на груди, стоял Иван Павлович Петров. Лицо спокойное. Нет в нем ни злорадства, ни гнева — лишь холодное, докторское наблюдение. А чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, стоял тот самый молодой чекист с пронзительными глазами-буравчиками, который вел первое дело против Петрова. Теперь его безразличный взгляд был устремлен на Бороду.

— С поличным, гражданин Борода, — сухо констатировал чекист, и его голос прозвучал громко в наступившей тишине.

Борода отпрянул от ферментера, судорожно сжимая флакон. Его мозг лихорадочно искал выход, оправдание, любую лазейку.

— Это… это недоразумение! — сипло выдохнул он. — Я… я проверял оборудование! У меня есть право! Я старший…

— Право? Вы ошибаетесь. Такого права у вас нет и не было. Данная работа была поручена мне господином Семашко. А вы… — невозмутимо прервал его Иван Павлович. — Вы проникли на режимный объект с явной целью саботажа. С этим, — он кивнул на флакон в руке Бороды, — тем самым штаммом, что уничтожил наши первые культуры.

Борода почувствовал, как земля уходит из-под ног. Они знали. Они все знали. Эта вся история с восстановлением… это была ловушка.

— Вы… вы не можете ничего доказать! — попытался он блефовать, но его голос дрожал. — Это просто образец!

— Образец, который вы собирались вылить в реактор с чистой культурой, — чекист мягко вынул из кобуры наган, не направляя его, но давая понять, что шутки кончились. — Этого достаточно. Сергей Петрович, будьте добры, положите флакон на пол и отойдите.

Взгляд Бороды метнулся от спокойного лица Петрова к холодному — чекиста.

Разоблачен! Пойман… как последний дурак.

Его рука разжалась, и флакон с глухим стуком покатился по бетонному полу.

К чекисту тут же подошли двое сотрудников в форме.

— Гражданин Борода, вы арестованы за вредительство и саботаж государственного объекта стратегического значения.

Они взяли его под руки и увели прочь. Борода не сопротивлялся.

Глава 16

Переведя дух, Иван Павлович облегченно опустился на стул и задумался. Угроза в лаборатории была ликвидирована. Но, оставалось еще много прочих угроз — за доктором и его супругой следили даже в собственной квартире, и это проблему тоже надо было как-то решать.

Минут через пять в коридоре послышались шаги, в лабораторию заглянул чекист с пронзительным взглядом:

— Иван Павлович! Вам привет от товарища Иванова. Он хотел бы с вами повидаться.

— Так завтра свидимся… А пока — домой!

— Там, на углу — черный «ФИАТ» с поднятым верхом. Домой вас отвезут!

Чекист улыбнулся, поправил кожаную фуражку на голове и, козырнув, вышел. С улицы донесся звук заводимого мотора…

Пожав плечами, Иван Палыч подхватил саквояж и спустился по лестнице, рассеяно кивая сторожу. Поздний майский вечер охватил доктора теплым ласковым покрывалом, ударил в голову терпким запахом цветущей сирени.

Что-то рано нынче сирень… А, впрочем — тепло же!

В фиолетовом небе ярко светила луна. Прямо напротив бывшего химического завода чернели остовы какого-то здания типичной «заводской» архитектуры — темно-красные кирпичи, глухая стена, черные провалы окон, кое-где заколоченных фанерой.

Стоявшая рядом машина мигнула фарами… Поднятый верх, салон без дверей, крылья из прямых оструганных досок — проще уж некуда.

Сидевший рядом с шофером Иванов, приподнявшись, помахал рукой. На заднем сиденье тоже кто-то сидел… Гробовский!

Кивнув, доктор забрался в машину:

— Здоров будь, Алексей Николаич. И тебе, Валдис, не хворать. Что? Курировал операцию?

— Не совсем так, — чиркнув спичкой, Иванов закурил и, повернувшись, угостил папироской своего зареченского коллегу. — Фабрику вашу «опекает» Максим… товарищ Шлоссер. С него и спрос. А мы уж так, на всякий случай.

Шлоссер, Максим… вот как звали чекиста с глазами-буравчиками…

Докурив, Валдис выброси окурок и хлопнул водителя по плечу:

— Поехали!

Ровно загудел мотор. Рывком тронувшись с места, ФИАТ задребезжал по ухабам.

— Старенькое авто, — подпрыгнув на сиденье, улыбнулся Гробовский. — Не развалился бы!

— Это оперативная машина, — обернувшись, чекист рассмеялся и подмигну доктору. — Не всем же на «Минервах» да «Роллс-Ройсах» кататься! Зато эту, если что — не так и жаль.

Все так же дребезжа, автомобиль повернул на Московскую дорогу и, чихнув двигателем, остановился на выезде, у колодца.

— Водички б подлить, — подхватив висевшее снаружи ведро, пояснил водитель.

Пока шофер набирал воду и возился с радиатором, пассажиры выбрались из машины — покурить.

Где-то рядом послышалось гулкое рычанье моторов, махнули по глазам яркие лучи фар. Мимо колодца, понимая пыль, покатили грузовик с открытой кабиной и кузовом-фургоном. За рулем сидел красноармеец в накинутой поверх гимнастерке куртке.

Несмотря на несколько забавный вид, грузовик двигался вполне уверенно и быстро. Мелькнул — и пропал, растворился в ночи.

— Хорошая машина! — закрутив крышку радиатора, похвалил шофер. — Американец! Фирма «Вайт», что значит — «Белый».

— Белые⁈ — Иванов притворно ахнул. — Ого! Только «белых» нам тут и не хватало.

— Ну, я не в том смысле, — забираясь в машину, негромко рассмеялся водитель. — В смысле, что машина — хорошая. Я на Северном фронте на такой… Бывают и капризные машины, а с этим грузовиком — и горя не знали! Одно плохо — кабины, считай, что нет… Интересно, куда это он на ночь-то глядя? Черт…

Наклонившись, шофер принялся очищать сапоги от налипшей грязи. Улыбнулся:

— Глина тут хорошая, красная. Печи обмазывать — самое-то!

Совсем скоро впереди засверкала огнями Москва, и минут через двадцать автомобиль въехал в город.

Несмотря на поздний час, по улицам проезжали автомобили и «лихачи»-извозчики. Вовсю работали рестораны, а у вокзалов даже продавали цветы! Конечно, еще тепличные.

ФИАТ, чуть тормознув, вывернул на набережную

— А мы куда едем-то? — озаботился вдруг Иван Палыч. — Если ко мне, то надо бы…

— Мы к Троицкому мосту, Иван, — Гробовский покусал губы. — К английскому посольству. Там нынче прием! Постоим у крыльца, глянем… Может, кого узнаем.

— Иван Палыч! — с улыбкою обернулся Иванов. — Ты ж супругу предупредил, что нынче поздно вернешься.

Доктор резко кивнул:

— Ну, предупредил… А вы что, ко мне заезжали?

— Нет, догадались…

Прокатив по Французской набережной, автомобиль чекистов остановился у Троицкого моста, прямо напротив посольства. Особняк был ярко освещен. Слышалась музыка. Над распахнутыми воротами с чугунной решеткой гордо реял «Юнион Джек» — флаг Соединенного королевства.

— Смотрите, смотрите! — приподнявшись, Валдис вдруг показал рукой.

Из подъехавшего авто — шикарного черного «Паккарда» — выпрыгнул ловкий молодой человек в светло-сером костюме и шляпе.

— Блюмкин! — прошептал Иванов. — Нынче у него тут встреча с агентом… По бумагам все, как надо оформлено.

— Ага, — Гробовский покивал. — То есть, он не сам по себе здесь… Однако, похоже, тут его привечают!

Легко взбежав по лестнице, Блюмкин что-то бросил швейцару. Тот поклонился и широко распахнул дверь.

— Локкарт с женой уже здесь, — всматриваясь, комментировал Валдис. — Вон, видите — серебристый «Роллс-Ройс». Рядом — желтый «Спидвелл» Алекса Чейни, второго секретаря посольства… А вот твоего любимого автомобильчика, Иван Палыч, пока что-то нет!

— Белый «Уинтон» имеете в виду? — доктор повел плечом. — Думает, появится?

— Должен, — покивал чекист. — Рейли сегодня встречается с Блюмкиным. Если что б случилось, Рейли нашел бы способ предупредить. Яков бы не явился. Кстати, они с Рейли земляки — оба из Одессы.

— Рейли — не англичанин? — удивился Гробовский.

Валдис хмыкнул:

— По паспорту — да. Впрочем, паспортов у него много…

В ворота миссии въехал еще один автомобиль, красный спортивный «Роллс-Ройс», затем еще два «Руссо-Балта». Белый «Уинтон» так и не появился!

— Хм… да ему и некуда теперь, — рассеянно заметил доктор. — Весь двор заняли!

— Это хорошо, что заняли, — Гробовский неожиданно улыбнулся и потер руки. — Надеюсь, Иван Палыч, ты нынче увидишь свою ста…

— Вон-вон! Вон! — вытянул руку Иванов. — Явились, голубчики!

Прошуршав шинами, прокатил мимо долгожданный белый «Уинтон» с синими дверцами и капотом. Посигналив, остановился у ограды. Выбравшись из машины, водитель — смуглый элегантный мужчина в черном смокинге и лаковых туфлях — галантно протянул руку своей спутнице — обворожительной в своей юности даме в бежевом бальном платье с голой спиной и плечами.

Выйдя из авто, дама поправила шляпку, и прежде, чем исчезнуть за воротами, на миг обернулась — словно бы, любясь собою, оценивала — как вам я?.. Изящная худенькая шатенка с модной молодежной прической…

— Та самая! — узнав, ахнул доктор. — Текстильщица. Из вагона.

— Ну, вот, — провожая пару глазами, Гробовский довольно потеребил усы. — Кое-что проясняется. Сейчас и еще чего-нибудь увидим… Вот, Иван Палыч! Не зря тебя привезли — узнал все-таки… А еще спорил!

— Да ни с кем я не…

— Иван, — оглядевшись по сторонам, перебил Алексей Николаевич. — У тебя щипчики какие-нибудь есть? Ну, или пинцет там… ножницы…

— В саквояже, может и завалялось что. Я ж мало теперь практикую…

Открыв небольшой саквояжик коричневой кожи, доктор вытащил оттуда ланцет:

— Подойдет?

— Вполне! — усмехнулся Гробовский. — Идем, Иван Палыч, поможешь… Валдис! Будь добр — на шухере…

Оглядываясь по сторонам, старые приятели подошли к стоявшему у чугунной ограды «Унтону». Взяв ланцет, чекист ковырнул дверцу… под синей краской оказалась красная!

— Я так и думал! — удовлетворенно кивнул Алексей Николаевич. — Это одно и то же авто! Думаю, и та загадочная брюнетка… Иван Палыч! Ты что, колесо проткнуть хочешь?

— Да нет, — доктор выпрямился и задумчиво потер переносицу, словно бы поправляя несуществующие очки. — Глянь сам! Да-да, на колеса…

— Ну — грязные, — присмотрелся Гробовский. — Черт! Это же… красная глина!

— Похоже, они езди в Люберцы… к нашему заводу! — Иван Палыч покачал головой.

Чекист дернул шеей:

— Не факт! Мало ли такой глины? А, впрочем, будем проверять. Пока же запишем в загадки.

* * *

Дома тоже был свой шпион — София Витольдовна — и, кто знает, может быть, не она одна. На общей кухне, в коридоре, и даже у себя в комнате нужно было контролировать слово и лишнего не болтать. Хорошо хоть еще супругу попалась понимающая!

Итак, высокопоставленный чекист Яков Блюмкин связан с англичанами. Не только по работе — здесь, несомненно, есть и двойное дно. Он их использует, а они могу использовать его. Ко всеобщей выгоде, как бы цинично сие на звучало.

— Как же я мало знаю! — поднимаясь по лестнице, думал доктор. Мало… Об этом вот времени! Непозволительно мало.

А, впрочем, как и любой обычный человек. Спросите у первых встречных году в 2025-м — что случилось в 1918-м году? Ну, кое-кто, может быть, вспомнит покушение на Ленина, Гражданскую войну, «красный» и «белый» террор… А вот, что такое «заговор послов», кто такой Мирбах, Локкарт, Рейли… да тот же Блюмкин… Это — вряд ли.

Дома доктора встречала жена. Бросилась с порога на шею:

— Ой, Ваня…

— Милая! Ты чего не спишь-то?

— Да задремала… Потом вдруг слышу — машина! — Анна Львовна улыбнулась, прижимаясь к мужу. — Подумал вдруг ты? Глянула в окно — точно! Ну, пошли… ужинать, что ли.

— Скорее уж — завтракать, — расслабленно рассмеялся Иван Палыч.

Утром за ним заехала «Минерва» с шофером. Доктор быстро собрался и, вместе с супругой спустившись вниз, кивнул водителю.

— Анну Львовну в наркомат забросим?

— Конечно, забросим, Иван Павлович! — трогаясь с места, улыбнулся в усы шофер.

Громоздкий с виду автомобиль плавно набрал скорость…

Высадив Анну Львовну у наркомата народного просвещения, еще заехали в недавно созданный наркомат здравоохранения — товарищ Семашко хотел обсудить с доктором что-то важное.

Однако, Николая Александровича на месте не оказалось — вызвали на срочное совещание в Совнарком.

— Ну, что же, — Иван Палыч пожал плечами. — Тогда вечером загляну. Или завтра.

Уже спускаясь, доктор встретил на лестнице запыхавшегося молодого чекиста. Того самого серьезного парня с глазами-буравчиками, который арестовал завистника и предателя Бороду! Как же его… Максим! Максим Шлоссер.

— Иван Павлович! — завидев доктора, радостно воскликнул чекист. — А я вас ищу по всему наркомату! Я понимаю — некогда. Но, показания б с вас снять…

— По Бороде?

— Да нет, не по Бороде, — Шлоссер покривил губы. — По грузовику, который вы вчера видели в Люберцах. Наших я уже всех опросил… Может, вы чего добавите? Вот можно в секретариат пройти…

— Ну-у… грузовик, как грузовик… — усевшись на кожаный диван, протянул доктор. — Фургон с отрытой кабиной… Марки… как его… шофер говорил — «Вайт». Американский.

— Да-да, знаю, — покивал чекист. — Шофера, случайно, не разглядели? А, может, еще там кто был?

— Не, не видел, — Иван Павлович развел руками. — Темновато было, да и грузовик на скорости шел. Километров, наверное, тридцать… А что такое?

— Да угнали его третьего дня от военного склада… — махнул рукой Шлоссер. — А все кражи с военных складов у нас в ЧеКа! У меня, если конкретно. Потому, как считается — саботаж и диверсия.

— Поня-яатно… И много вообще воруют?

— Да случается… — чекист неожиданно усмехнулся. — Представляете, с авиационного склада ракеты списанные поперли! Ну, для аэропланов — аэростаты сбивать. Ума не проложу, они-то кому понадобиться могли, чертовы эти ракеты?

Ракеты! В Первой мировой войне⁈ Честно говоря, у доктора это в голове не укладывалось. Ракеты…

— Они только с аэроплана запускаются… — прощаясь, засмеялся Шлоссер. — В белый свет, как в копеечку!

* * *

Подъезжая к фабричному зданию в Люберцах, Иван Палыч вдруг увидел следы автомобильных шин, четко впечатавшие в грязи. Попросив водителя притормозив, доктор выбрался из машины…

Не этот ли грузовик встретился вчера у колодца? Не его ли угнали с военного склада? Зачем? А, впрочем, мало ли в Москве и Подмосковье машин? Может, это вообще легковая проехала.

— Грузовик! — глянув, определил шофер. — И видно, груженый. Вон, какой след четкий! А вот это… — он указал рукой. — Это — да, легковая.

Грязная повертка, куда свернули машины, огибала заброшенное здание из красного кирпича, ныряла в ольховыми зарослями, и дальше исчезала в лесу.

— А куда она ведет? — осведомился доктор.

— Да Бог ее знает, — водитель пожал плечами. — Деревень тут много, городков, сел. Одно слово — Московская губерния!

— Ну да, не так и далеко от Москвы…

Иван Палыч задумчиво посмотрел на заброшенное строение, коим вот так же вот любовался и вчера. Коли оно ничье, если нет хозяина в лице какого-нибудь наркомата, так, верно, можно и разобрать его на кирпичи! А кирпичи потом использовать для расширения фармацевтической фабрики, построить побольше цехов, лаборатории, гараж…

— Хороший кирпич, — одобрительно покивал водитель. — Говорят, тут раньше скотобойня была… А, хотя нет! Скотобойня — дальше. А тут — каретные мастерские.

— А чье они теперь? Ну, здание…

— Да черт его… То ли наркомата путей сообщения, то ли — почт и телеграфа.

Иван Палыч покачал головой:

— Что же они сторожа-то не выставили? Растащат ведь! Разберут на кирпич.

— Да, ночью, верно, есть сторож…

Пригревало солнце. Бежали по небу белые кучевые облака, а сразу за развалинами, на лугу, сияли рассыпанными золотом одуванчики и купавницы.

К слову сказать — не такие уж и развалины! Чуток сложиться — и можно прямо здесь цех открыть, и лаборатории. А что? Идея!

Отпустив шофера, Иван Палыч, однако же, в лабораторию не пошел, а решил немного пройтись — голову проветрить. Невдалеке вдруг послышались крики: мальчишки играли в «казаки-разбойники», бегали друг за другом. Покричали, побегали — да скрылись из виду. Верно, местные. Из какой-нибудь ближней деревни.

Мысли Ивана Павловича вновь вернулись к угнанному грузовику, а больше того, даже не к нему, а к похищенным с авиационного склада ракетам! Воображение с готовностью нарисовало могучие грозные установки типа «Града» или, по крайней мер — «Катюши». А что, если из такой штуки бабахнут по лаборатории и цеху? Это ж в клочья все разнесут! Ну, не зря же Рейли и его спутница ездили в Люберцы на своем «Уинтоне»!

Ну да… Тут вон и место удобное — в этих вот развалинах… Впрочем, не такие уж они и развалины. Сходить, посмотреть? А вдруг? Не-ет, пожалуй, одному соваться рискованно. Проломят башку, кто тогда пенициллином заниматься будет? Хорошо бы кого-то позвать… да хотя бы парней из фабричной охраны, недавно выставленной по приказу товарища Семашко!

Потерев переносицу, Иван Павлович быстро зашагал к проходной…

Один из красноармейцев как раз сдавал пост. Парень лет двадцати, крепкий, с упрямым взглядом. Звали его Василием, а фамилия была — Краюшкин.

У него и вопросов не возникло!

— Да, конечно, товарищ доктор! Все осмотрим самым внимательным образом!

Козырнув, красноармеец закинул через плечо винтовку с примкнутым трехгранным штыком.

Ну, с такой-то охраной можно было чувствовать себя вполне уверенно, да и неведомые диверсанты средь бела дня вряд ли бы объявились. И все-таки — береженного Бог бережет! Иван Палыч хорошо понимал, что жизнь его сейчас принадлежит не только ему самому, но и всему русскому народу! Пафосно, но — правда.

Пройдя сквозь дверной проем, заросший бузиной и крапивой, доктор с красноармейцем Василием оказались в порядком-таки захламленном помещении, впрочем довольно просторном. Просто все пространство занимали какие-то доски, старые пустые ящики, катушки от провода и прочих хлам. Вот уж точно, если что и прятать, так здесь — в самый раз!

— А что ищем-то? — заглянув в какой-то ящик, обернулся Краюшкин.

Иван Палыч пожал плечами:

— Ракеты.

Сказал, и тут же спохватился — как бы объяснить пареньку, что такое ракеты? Впрочем, Василий, кажется, понял…

— А, ракеты… Они обязательно под крышей должны быть! Или в ящиках. А иначе, на дожде размокнут запросто!

— Почему же размокнут?

— Так они ж из картона!

Наткнувшись на изумленный взгляд доктора, красноармеец все же решил пояснить:

— Понимает, товарищ доктор, я с ракетами уже сталкивался, видел. Когда на Северо-Западном фронте служил. Изобретение француза Ле Прие. Да там все просто! Берется картонная трубка длиной с аршин, двести грамм пороха, да деревянный наконечник с лезвиями. Всего-то и дел!

— А… а… А зачем наконечник? — вымолвил Иван Палыч.

— Так аэростаты сбивать! А, если повезет — то и цепеллины. Французы, бывало, сбивали…

Как понял доктор, сбоку к ракете крепилась длинная деревянная рейка, что-то типа хвоста, служившая для стабилизации в полете. Пусковые установки представляли собой простые металлические трубки, приделанные к стойкам истребителей-бипланов. Пуск ракет осуществлялся при помощи электрозапала, причем можно было дать залп как всеми ракетами сразу, так и попарные запуски. Прицеливание обычно осуществлялось «на глазок».

— Ну-у… — выслушав, протянул Иван Павлович. — И насколько все это было эффективным?

— Ой… Кажется, нашел! — заглянув под сваленные штабелем доски, радостно воскликнул красноармеец.

Доктор тут же бросился к штабелю…

Два увесистых ящика, по три ракеты в каждой! К ним — еще какие-то трубки, как видно — направляющие, крепившиеся к некоему подобию небольшой эстакады.

Осмотрев все, Краюшкин восхищенно присвистнул:

— А это уже не картонки! Это зенитные ракеты. Я такие не видел, слышал только. Говорят, их использовали французы… А еще немцы — отражали атаку наших аэропланов на Винлаву! Правда, не попали ни в кого… тут зажигательная смесь должна быть!

Зажигательная смесь!

Доктор бросился к окну, оторвал болтавшуюся на одном гвозде фанерку… Прямо напротив виднелись окна лаборатории! До них было не так уж и близко — метров, наверное, сто или чуть больше.

— А вот и прицелы! — Краюшкин вытащил еще один ящик. — Обычнее, рамочные…

Глава 17

Конечно сразу же установили слежку. Но…

Неделя наблюдения за краснокирпичными развалинами бывшей каретной мастерской не дала ровным счетом ничего. Никаких подозрительных личностей, никаких попыток приблизиться к спрятанным ящикам с ракетами. Ни-че-го. Только ветер свистал по пустым цехам, да местные мальчишки изредка запускали в окна плоские камушки.

Иван Павлович задумчиво стоял у окна своего кабинета на заводе, глядя в сторону злополучного здания.

Почему никто не пришел за этими ракетам? Ведь не просто так их туда спрятали. Это же стратегическое оружие. Пусть и примитивное, но способное уничтожить если не цех, то точно лабораторию. Перепутали, думая, что украли что-то ценное, а, найдя ракеты, избавились от них таким образом? Нет, слабо вериться. Ракеты были украдены именно для тех целей, для которых и предназначались — шарахнуть по заводу.

Уничтожить лабораторию.

А вместе с ней и способность получать пенициллин. Лекарство, способное переломить ход войны, спасти сотни тысяч жизней. Кому это могло быть невыгодно? Немцам? Англичанам? Всем, кто был заинтересован в ослаблении России? Да, конечно. Но был и кто-то ближе. Гораздо ближе.

Значит, каким-то образом поняли, что установлена слежка.

Перед взором всплыло лицо Бороды — искаженное злобой и поражением. Картина его поимки теперь казалась неестественно театральной. Все сошлось слишком уж гладко. Как-то быстро его словили. Понятно, что Борода был ослеплен завистью. Но ведь в том-то и дело, что он в этом случае — идеальный кандидат в козлы отпущения. А все похоже на то, что Бороду просто подставили. Отвлекающий маневр.

Поимка Бороды была не победой. Она была… тактическим ходом противника. Ярким, шумным спектаклем, устроенным для того, чтобы у условных Иванова и Семашко создалось ощущение решенной проблемы. Мол, вредитель пойман, угроза ликвидирована, можно выдохнуть.

А что делают, когда враг пойман? Расслабляются. Снижают бдительность.

Именно в этот момент и должен был последовать настоящий, сокрушительный удар. Тот самый, для которого и готовились эти ракеты.

Ледяная волна прокатилась по спине доктора. Он подошел к столу и налил себе стакан воды. Рука дрожала.

Если Борода был «стрелочником», пусть и сам этого не понимающий, то где же настоящий диверсант? Тот, кто обладает куда большими полномочиями, доступом и терпением?

На этот вопрос предстояло найти ответ. И как можно скорее.

Чтобы хоть как-то отвлечься от серых мыслей, Иван Павлович решил пройтись по цехам. Люди, что тут работали, уже сами руководили процессом — схватывали все на лету, — но иногда все же приходилось немного поправлять их и давать, пусть и не значительные, но все же рекомендации.

В цеху царила непривычная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением ферментаторов и размеренным постукиванием насосов. Привычный кисловатый запах питательных сред и спирта ударил в нос. Иван Павлович прошел по главному залу, свернул на склад.

На длинном столе, застеленном стерильной простыней, стояли двадцать склянок из темного стекла. В них — густая, маслянистая жидкость желтовато-коричневого цвета. Первая промышленная партия пенициллина. Понадобилось некоторое время, чтобы очистить все оборудование от черной плесени Бороды и вновь запустить процесс. Но труды того стоило — лекарство получено.

Рядом со столом крутился кто-то, разглядывая склянки.

— Николай Александрович⁈ — удивился Иван Павлович, увидев Семашко. — Вы здесь?

— Ну, — кивнул тот, не поворачиваясь, с интересом разглядывая лекарство.

— Меня просто не предупредили…

— Да бросьте вы этот бюрократизм! Предупредили, не предупредили… Мы все свои. И общим делом занимаемся. Вот, после совещания выдалась минутка — решил заглянуть. Еще бы — такое дело делаем! Прорывное! Тут самому интересно.

Николай Александрович повернулся, сняв пенсне, тщательно протер стекла платком. Его лицо, обычно собранное и энергичное, сейчас выражало почти отцовскую нежность. Он взял одну из склянок, поднес к свету.

— Вот он, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти благоговейно. — Фундамент новой медицины. Не в пробирке, не в лабораторном журнале. Вот. В руках. Иван Павлович, вы и ваша команда совершили чудо. Научное, административное, человеческое. Я не ошибся в вас. Будет время — нужно журналистов пригласить. Что скажете? Пусть статью напишут. Или даже серию статей!

— Журналистов? Да рановато как-то… Это только начало, Николай Александрович, — ответил доктор чуть смущенно. — Биологический выход еще низок, процесс очистки требует доработки. Но да, он работает. Завтра партия отправится в Боткинскую больницу, в септическое отделение.

— И мы с вами поедем, — твердо сказал Семашко, бережно поставив склянку на место. — Увидим все своими глазами. От истории — к клинической практике. Один шаг. И фотографа пригласим — если журналистов не хочешь. Пусть хоть запечатлеет на фотокарточку историческое событие. И в газеты! Ну чего ты такой скромный? Пусть знают! А само лекарство… Вся эта партия, — он кивнул в сторону стола, — будет отправлена под усиленной охраной. Враги не получат ни грамма. Ни штамма, ни технологии.

— Николай Александрович, я понимаю вашу логику. Но вы не совсем правы.

Семашко удивленно поднял бровь.

— В каком смысле? Фотографировать не нужно? Наверно, ты прав. Чтобы по фото враг тоже не смог восстановить технологию. Тут ты прав.

— Я не об этом.

— А о чем же тогда?

Иван Павлович немного замялся, но все же сказал:

— Как только будут готовы итоговые отчеты об успешных клинических испытаниях, рецепт производства пенициллина, все технологические регламенты и эти самые отчеты… нужно будет опубликовать.

Семашко округлил глаза.

— Повтори.

— Опубликовать. Во всех ведущих медицинских журналах мира. Разослать в университеты, академии. Передать по телеграфу в «Ланцет», в «Нью-Йорк Таймс», куда угодно. Сделать достоянием гласности.

Комната погрузилась в гробовую тишину. Семашко смотрел на него, словно видел впервые.

— Ты… ты понимаешь, что говоришь? — наконец выдавил он. — После всего, что мы прошли? Украденные штаммы, диверсии, покушения на тебя лично! Мы создали стратегическое оружие! Оружие против смерти! И ты предлагаешь… просто раздать его? Немцам? Англичанам? Всем, кто сегодня пытается нас уничтожить? Зачем⁈

Иван Павлович сделал шаг вперед.

— Затем, Николай Александрович, что простые люди не должны умирать из-за политических игр государств. Солдат в окопах, девушки в родах, рабочих на фабриках — по обе стороны фронта. Они все имеют право на жизни. И пенициллин — это не оружие. Это лекарство. Оно должно принадлежать человечеству.

— Идиализм! — резко отрезал Семашко, ударив ладонью по столу. — Прекраснодушная, опасная утопия! Ты думаешь, они скажут нам «спасибо»? Нет! Они запатентуют твой метод у себя и будут продавать его нам же за золото, когда мы будем в нем нуждаться! Они используют его, чтобы спасать своих солдат, которые будут убивать наших!

— Они не успеют, — парировал Иван Павлович. — Публикация — это и есть наш приоритет. Первенство в изобретении уже не отнять у России. Это вопрос научного и исторического престижа, который важнее сиюминутной тактической выгоды. А что касается того, чтобы они использовали его против нас… Послушайте, Николай Александрович. Я врач. Я давал клятву. И я глубоко убежден, что бороться с тифом, гангреной и сепсисом — важнее, чем бороться с условными «ними». Болезнь — вот главный враг. Общий для всех.

Семашко отвернулся и прошелся по кабинету. Его сгорбленная спина выдавала колоссальное внутреннее напряжение.

— Ты предлагаешь играть ва-банк, Иван Павлович, — тихо проговорил он. — Поставить на кон наше главное технологическое преимущество в этой войне. Ради… человечности.

— Я предлагаю поступить не как воюющая сторона, а как цивилизация, — так же тихо ответил доктор. — Мы можем стать теми, кто подарил миру спасение, а не теми, кто его запатентовал. В долгосрочной перспективе это принесет куда больше дивидендов. И уважения. И, в конечном счете, жизней.

Семашко обернулся. Его взгляд был тяжелым, изучающим.

— А если Политбюро не согласится? Если скажут, что это предательство интересов революции?

— Тогда скажите им, что это — высший интерес революции, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Революция, которая несет миру не только новую политику, но и новую медицину, новую науку, новую этику. Которая думает о благе всех трудящихся, а не только своих. Разве не в этом наша идея? И эту идею несем мы, а не они.

Семашко молчал еще с минуту, глядя в пустоту. Потом его плечи чуть распрямились. Он медленно кивнул.

— Чертов идеалист, — произнес он беззлобно. — Опасный мечтатель. — Он подошел к столу, глянул на пробирки. — Но, черт побери… ты возможно и прав. Первенство — наше. Секрет все равно не удержать — шпионы не дремлют. А вот громкая, красивая акция… Подарок миру от молодой Советской республики. Это… это по-большевистки.

Он хмыкнул, и в его глазах вновь появился знакомый огонек.

— Ладно. Готовь свои отчеты. Как только получим подтверждения из больниц, я сам понесу их в Совнарком. Будем пробивать. Но имей в виду, — он указал на Ивана Павловичу пальцем, — если нас за это распнут, первым на крест пойдешь ты.

— По рукам!

Торжественный момент нарушил быстрый, нервный стук сапог по бетонному полу. К ним бежал красноармеец Краюшкин — тот самый, что сопровождал доктора, когда они нашли ракеты в заброшенном здании. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота. Увидев наркома, он резко замер, вытянулся в струнку, смущенно замявшись.

— Товарищ Петров, я… я… — его взгляд метнулся от Ивана Павловича к Семашко и обратно.

Семашко, нахмурившись, оценивающе посмотрел на солдата. Он уловил панику, прикрытую армейской выправкой.

— Что случилось, боец? — спросил он, отрезая возможность отмолчаться. — Докладывайте.

Краюшкин, покраснев, беспомощно взглянул на Ивана Павловича, словно ища поддержки.

— Да говори уж, Василий, — мягко кивнул доктор, хотя холодная тревога уже сжала его сердце.

— Так точно, — боец сглотнул. — Обходил я пост, у северной стены главного корпуса… Там, знаете, вентиляционные короба выходят, и трубы всякие… И вижу — в нише, между кирпичами, сверток. Тряпичный, грязный. Я сперва подумал — мусор кто кинул. А потом присмотрелся… А из-под тряпки проводочек виден. Медный, новый. Решил вот вам доложить… мало ли…

Иван Павлович перестал дышать. В ушах зазвенело. Он мысленно увидел эту северную стену. Прямо за ней — сердце завода: щитовая управления ферментерами, распределительные устройства, главный рубильник. Вывести из строя — и все производство, все эти склянки, все будущие партии — остановятся на недели, если не на месяцы.

— Провод? — переспросил Семашко, и его голос потерял всякую теплоту, став плоским и стальным. — Какой провод?

Но Иван Павлович уже не слышал. Картина сложилась в его мозгу с пугающей, клинической ясностью. Сверток. Тряпка. Провод. Дистанционный подрыв. Преступники не стали дожидаться, и про ракеты уже забыли. Они решили действовать точечно, подло, изнутри.

— Бомба, — тихо, но совершенно отчетливо произнес он.

Слово повисло в воздухе.

Семашко резко выдохнул.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Краюшкин! — Семашко повернулся к бойцу, и тот снова вытянулся. — Никому ни слова. Ни паники, ни криков. Ты понял меня? Ни единого слова.

— Так точно, товарищ нарком!

— Отведи нас к этому месту. Тихо. Не привлекать внимания.

Краюшкин, бледный, но собранный, повел их вдоль стены цеха к запасному выходу.

Выскочив на улицу, они оказались в узком проходе между корпусами. Красноармеец подвел их к глухой части стены, где в тени висели массивные чугунные вентиляционные короба.

— Вон там, — он указал на неглубокую нишу в кладке, почти у самого фундамента.

Иван Павлович, не дожидаясь приказа, присел на корточки. Сердце бешено колотилось, но руки были спокойны. Он, хирург, привык к смертельному риску. Он видел аккуратно завернутый сверток размером с кирпич. Из-под грубой серой ткани действительно торчал новый, блестящий медный провод. Он уходил в щель между плитами фундамента и терялся в темноте.

— Надо обезвредить, — тихо сказал Семашко, стоя за его спиной. — Вызвать саперов из ЧК… Но пока они доедут…

— Нет времени, — перебил его Иван Павлович. Его взгляд упал на провод. — Николай Александрович, отойдите. И уведите бойца.

— Иван Павлович! Да ты что⁈ В своем уме⁈ Куда лезешь?

— Я врач, — он обернулся, и в его глазах Семашко увидел не упрямство, а ту самую концентрацию, что бывает у хирурга перед сложнейшей операцией.

— Вот именно — врач! А не подрывник!

— Я имею дело с анатомией. И с причинно-следственными связями. Если это взрывчатка с электрическим детонатором, то провод — что-то вроде нерва. Его нужно перерезать.

Он потянулся к внутреннему карману своего халата, где всегда носил небольшой набор инструментов — пинцет, зажим, скальпель. Стальной блеск лезвия в его руке выглядел одновременно жутко и обнадеживающе.

— Это безумие, — прошептал Семашко, но сделал шаг назад, увлекая за собой Краюшкина. — Если там часовой механизм…

— Тогда нам уже не повезло, — отозвался Иван Павлович, уже не слушая.

Осторожно, кончиками пальцев, он развернул грубую ткань. Под ней оказалась деревянная коробка из-под патронов, старая, с облупившейся краской. Провод, тот самый, блестящий и новый, был пропущен через просверленное в крышке отверстие и уходил внутрь.

«Стоп, — мысленно скомандовал он себе. — Не торопись. Дай диагноз».

Итак… Коробка. Простая, кустарная. Никакого сложного литья, никаких часовых механизмов, видимых через щели. Провод тонкий. Слишком тонкий для дистанционного управления на большом расстоянии. Значит, детонатор должен быть здесь, поблизости. Электрический. Значит и в самом деле часовой механизм. Саперов не дождаться.

Иван Павлович прикоснулся скальпелем к крышке, поддел ее. Дерево податливо заскрипело. Сердце заколотилось где-то в горле. Доктор снял крышку.

И тут же выдохнул.

Внутри не было никакой сложной схемы, никаких хитроумных механизмов. В коробке, обложенный кусками взрывчатки, похожей на хозяйственное мыло, лежал обычный электрический патрон для лампочки. В него была вкручена не лампочка, а толстая нихромовая спираль, концы которой были прикручены к тому самому медному проводу. Рядом валялась старая, потрескавшаяся от фонарика.

«Батарейка марки „Гном“, завод Н. К. Власова, Москва», — прочитал Иван Павлович.

Принцип бомбы был до безобразия прост: подать ток на спираль, спираль раскалится, подожжет взрывчатку и… взрыв. Все гениальное — просто. И смертельно.

«Кустарщина, — промелькнула мысль. — Собрано на коленке. Но от этого не менее опасно».

Простота устройства говорила о многом. Во-первых, о спешке. Собирали быстро, из того, что было под рукой. Во-вторых, о том, что исполнитель — не высококлассный инженер, а скорее практик, солдат или диверсант, знакомый с основами подрывного дела.

Он посмотрел на спираль, которая должна была стать очагом смерти, и увидел в ней лишь кусок проволоки. Угроза из сложной и мистической снова стала просто инженерной задачей. А задачи имеют решения.

Лезвие скальпеля блеснуло в скупом свете. Один точный, резкий разрез — и медная жила, бывшая нервом этого мертвого организма, разомкнулась. Щелчка не последовало. Только тишина, внезапно ставшая еще громче.

Иван Павлович отстранился от свертка, чувствуя, как спина мгновенно стала мокрой от холодного пота. Опустил руку со скальпелем, и она вдруг затряслась.

Семашко молча подошел, заглянул в нишу, потом посмотрел на Ивана Павловича.

— Теперь можно звать чекистов, — хрипло сказал доктор. — И обыскать весь периметр. Я почти уверен, что это не единственная «заначка».

— Краюшкин, беги к проходной, к телефону! — отдал распоряжение Семашко. — Прямая связь с Лубянкой. Хотя, постой… я сам позвоню, напрямую.

Глава 18

С Лубянки приехали сразу трое — Иванов, Шлоссер… и кинолог с собакой, остроухой немецкой овчаркою. Звали собаку Авось, и никакого отношения к ВЧК она не имела — чекисты взяли ее в аренду у московского уголовного сыска за два мешка макарон и ящик американской тушенки. Смех смехом, но так тогда много делалось.

Незадолго до этого контору Феликса Эдмундовича навестил товарищ Семашко, и сейчас Дзержинский бросил на охрану лабораторий и будущего завода самые лучшие свои силы, которым пока еще доверял. В отличие от тех же латышей и левых эсеров. И те, и другие с каждым днем вели себя все более нагло, несмотря на то, что Петерс был отправлен в Петроград — фактически сослан. Блюмкин открыто крутил что-то с англичанами, не считая нужным докладывать якобы всесильному шефу.

Все это в двух словах поведал Валдис, когда ненадолго остался с доктором наедине. В это время Шлоссер, прихватив с собой кинолога с собакой и Краюшкина с красноармейцами, тщательно проверял цеха.

— Батарейка «Гном», завод Власова, Москва, — рассматривая взрывное устройство, вслух прочитал Иванов. — Ты, Иван Палыч, прав — самоделка, без всякого полета изящной конструкторской мысли. Дешево, сердито — надежно. Вовремя бы не заметили… Э, да что там говорить! Надо искать вражину. Тот, кто это все собирал да устанавливал, не с улицы пришел. Наверняка, работает здесь. Наверное, из новеньких.

— Да у нас все новенькие! — хмыкнул доктор. — Откуда стареньким-то быть? Только ведь начинаем! Эх… Скорей бы явить пенициллин всему миру! Тогда точно, агенты отстали бы…

Чекист скептически ухмыльнулся и покачал головой:

— Э-э, не скажи-и-и! Слышал, слышал про вашу с Семашко идею. Облагодетельствовать весь мир! Смело. И очень даже изящно. Но, не забывайте о чисто технической конкуренции. Вас ведь могут взорвать и без всякой политики. Одно слово, империализм! Что же касаемо вашего взрывника… Вашего, вашего! То хорошо бы составить его психологический портрет… чтобы примерно знать, кого искать.

О как! Психологический портрет. Иван Палыч поспешно спрятал усмешку. Нет, Иванов, конечно, человек умный и знающий, но вот, чтоб применять психологию… Впрочем, судя по дальнейшим словам Валдиса, здесь речь не только о психологии шла.

— Курить у тебя можно? — вытащив портсигар, осведомился чекист.

Доктор махнул рукой:

— Кури. Только вон, к окну отойдем.

Трое рабочих, откомандированных с вагонного завода, как раз устанавливали решетку.

— Никакая ракета теперь не влетит — мощи не хватит! — похвастал Иван Павлович. — Ну, и не залезет никто. Разве что снаряд… крупнокалиберный. Что же касаемо психологического портрета, то… Взрывник, скорее всего, человек… не то, чтобы пожилой, но, уже поживший, далеко не юнец. Сделать взрывное устройство — даже на коленке — это надо уметь. Опыт нужен, навык. Скорее всего, он бывший унтер.

— Согласен, — закуривая, Иванов кивнул и продолжил. — А еще он имел отношение к электротехнике. Вряд ли его шпионы батарейкой снабдили… с собой принес. У вас хоть обыск-то на проходной производят?

— Досмотр — да, — доктор озабоченно почесал переносицу. — Но так, не шибко… И — только на выходе. Ох, чувствую, теперь придется…

— Да! Усильте контроль. Вообще, отдел безопасности заведите, — посоветовал Валдис. — Хотя бы человек двух. Уж будь уверен, бездельничать им не придется. Отдел кадров-то у вас имеется?

— Ну, ты скажешь… — Иван Павлович растерянно заморгал. — Мы ж начинаем только… Лаборатория — и ту недавно перенесли.

— А кто ж на работу оформляет?

— Так, в наркомате пока…

— Да уж — бардак! Ладно, посмотрю, что там у вас с кадрами…

Милицейская собака Авось адских машинок на фабрике не учуяла. Зато их обнаружил чекист Максим Шлоссер! Одну — у щитовой, другую — на складе. Кто их там поставил — ищи теперь… уповая на «психологический портрет» Иванова.

— Ах, денек-то какой чудесный! Эх…

Прощаясь, Валдис посмотрел на пронзительно-голубое небо с белыми, медленно плывущими облаками, похожими на растекшуюся из опрокинутой крынки сметану, на золотистые липы, на зеленую густую траву, тронутую желтой россыпью одуванчиков…

— И все же, почему они не пришли? Я про ракеты… и про «ракетчиков». Тех, кто должен был их запустить.

Сорвав метелку «пастушьей сумки», чекист помял ее между плацами и искоса глянул на коллегу:

— Максим! Помнишь, как в детстве: «петушок» или «курочка»? А ну-ка, угадай!

— «Петушок»! — хмыкнув, прищурился Шлоссер.

Валдис протащил стебелек между пальцами:

— А вот и не угадал! «Курочка». Пиво с тебя!

Максим похлопал ресницами:

— А мы на пиво, что ли…

— Ну, не на просто же так! Скажи, Иван Палыч?

— Ах, — доктор отмахнулся, вновь погружаясь в думы, в дела…

Послышался телефонный звонок. Подойдя к укрепленному на стене аппарату, Иван Павлович снял трубку:

— Да! Да, Александр Николаич! Понял — совещание в наркомате. Буду. Нет, машину не надо… я вот прямо сейчас, с оказией.

Хорошо, чекистам ныне выделили вместительный «Паккард»! Впереди, рядом с шофером, разместился кинолог с собакой, а доктор с чекистами довольно вольготно устроились на сзади: роскошный, обитый черной кожей, диван, вполне мог стоять и в каком-нибудь кремлевском кабинете!

Водитель запустил двигатель, и сверкающий лаком автомобиль мягко выехал на дорогу. Иван Палыч никогда не переставал удивляться плавности хода некоторых авто, вот и здесь тоже восхищенно присвистнул и нагнулся к водителю:

— «Американец»?

— «Американец»! — переключив передачу, шофер улыбнулся в усы. — Хар-рошая машина! Девяносто лошадок, хо! А ход какой? Чувствуете?

— Да уж, — доктор уважительно покачал головой. — По шоссе сотню даст?

— Скажете — сотню! — расхохотался водитель. — Сто тридцать — по техпаспорту! Да и сто сорок пойдет… просто у нас дорог таких нету.

— Ого! — Иван Палыч снова присвистнул.

— Вот и мальчишки давешние точно так же свистели, не верили, — хмыкнув, протянул водитель.

— Какие мальчишки? — подавшись вперед, быстро переспросил Иванов. Его молодой коллега тоже напрягся.

— Ну, местные видать… — шофер переложил руль. — Ворота-то не заперты были, вот они и набежали, расспрашивались. Даже просились мотор посмотреть, да я отказался. Еще спорились, кто быстрее — «Паккард» или… они еще тут «американца» видели… сегодня с утра… Белый такой, спортивный… как же его…

— «Уинтон»⁈ — ахнул Иван Палыч.

Водитель одобрительно кивнул:

— Во! Точно — «Уинтон».

— Та-к… интересно… — задумчиво протянул Валдис. — Что тут за мальчишки такие? И где их искать…

— Так известно, кто — беспризорники! — кинолог — парень в коричневом пиджаке и кепку — обернулся, погладив собаку. — И искать их, известно, где. Тут у них летнее лежбище. Невдалеке от станции.

— Это куда же? — уточнил Шлоссер.

Кинолог показал рукой:

— А во-он за теми липами повертка налево будет.

— Михалыч, слыхал? — осведомился Иванов. — Давай-ка за липами — налево… Иван Палыч, ты уж не взыщи.

— Да я понимаю — оперативная необходимость.

Еще бы… Об этом чертовом «Уинтоне» доктор хотел знать все! Впрочем, и так уже немало узнали.

Долго ехать не пришлось, «лежбище» беспризорников обнаружилось сразу. За липами, у старой заброшенной риги — так называли большой молотильный сарай с печью для сушки снопов. Как пояснил кинолог — звали его, кстати, Сергей — рига эта некогда принадлежала местному мельнику, впавшему в полное разорение еще до войны.

— А что, хорошо устроились? — усмехнулся Валдис. — На станции еды поклянчат или что украдут — и грейся себе на солнышке! А коли прохладно — так и печка имеется. Красота!

— Никакая не красота, — Иван Павлович угрюмо покачал головой. — В школу им надо. В детский дом, в коммуну… Учиться, профессию получать! Я скажу Анне Львовне… хотя… Кто там у нас беспризорниками-то занимается? Нарком госпризрения товарищ Александра Коллонтай?

— Ходя слухи, на это дело Совнарком хочет какого-то авторитетного товарища поставить, — обернулся кинолог, Сергей. — Чуть ли не самого Дзержинского!

Чекисты дружно захохотали.

— Да уж, и скажете! — хмыкнул Шлоссер. — Что, Феликсу Эдмундовичу больше заняться нечем?

«А ведь Дзержинского-то на беспризорность и бросят!» — доктор едва сдержал улыбку. И уже очень скоро.

— Михалыч, давай через луг.

— Ага…

Через пару минут шикарное авто остановился у самой риги. Завидев выпрыгнувшую из машины овчарку, беспризорники настороженно вскочили, в любой миг готовые дать деру.

— Сережа, вы ее на поводке лучше… — выйдя, Иванов вытащил портсигар. — Курите, кто курит!

— Так мы все… — отозвался кудрявый похожий на цыгана парнишка в гарусном жилете на голое тело.

— Говорю ж, не стесняйтесь!

Подойдя ближе, трое пацанов осторожно вяли папироски.

Иван Палыч укоризненно покачал головой: видела бы Анна Львовна!

— Авто здесь не видели? — закурив, с места в карьер поинтересовался Валдис. — Белое, двуместное… «американец».

— Видали, — выпустив дым, важно кивнул кудрявый. — И на той неделе, и третьего дня.

— А еще — и сегодня утром! — добавил лохматый пацан с веснушками по всему лицу. — Я рано встал… Проезжали, видел.

— А кто за рулем был?

— Да мужик какой-то… на цыгана похож.

— Не-е! — возразил веснушчатый. — Мужик один раз всего был. Остальные дни — девки! То волосатая такая брунетка, то рыжеватенькая.

— Шатенка, что ли?

— Ну да.

Шлоссер впился в парнишку таким пристальным и острым взглядом, словно хотел пронзить того насквозь:

— Подробней!

— Шикарные шмары! — хором оторвались беспризорники.

«Шикарная шмара» на беспризорном жаргоне означала высшую степень женственности и сексуальности… даже где-то на грани.

— Шатенка — точно бесстыдница, — сверкнув глазенками, вдруг заявил третий парнишка, до того скромно молчавший. — Блудница!

Лохматый отвесил парнишек смачного леща:

— Сам ты бесстыдник, поповский сын! А шмара — шикарная.

— Так, стоп! — Иванов хлопнул в ладоши и посмотрела на скромника. — С чего решил, что бесстыдница?

— Загорала она… — парнишка повернулся и показал рукой. — Вон там, на холме, где вязы.

— Что, голая загорала?

— Нет. В купальнике голом.

— Что значит — в голом купальнике? — внес свою лепту доктор. — Неужели — топлесс? Ой… без верха?

— Говорю же — руки и ноги голые. Срам!

Парнишка был прав. По правилам хорошего тона, дамы в те времена должны были загорать и купаться в купальниках с рукавами, плотным воротником и штанинами! И больше никак. Правда, сейчас все очень быстро менялось.

— А, а, — засмеявшись, протянул Шлосер. — Голый купальник. Как у актрисы Анетты Келлерман! За что ее потом и позорили! А сейчас многие так купаются, я сам на Москве-реке видал.

— Циркачка она, — кудрявый вдруг улыбнулся. — Я видел, как из машины выскочила… Ловкая, как акробатка.

— Кто? — уточнил Максим. — Брюнетка или шатенка?

— Обои… Ой! — беспризорник вдруг хлопнул себя по лбу. — Так это ж, скорее всего — одна. Одна и та же, но в парике. Ну, походка, повадки… я с цирковыми дружбанился, понимаю… Одна это. Одна!

В принципе, Иван Палыч тоже что-то такое подозревал… Если в машине периодически перекрашивали капот и дверцы, то почему женщина не могла менять парики? Тем более, это гораздо легче.

Что ж, теперь стало понятно, почему никто не явился запускать ракеты. «Загоральщица» проследила, предупредила. Та самая, в «голом» купальнике. «Циркачка»…

— Так, говорите, и сегодня ее видали?

— Так да. В город поехала.

— Одна?

— Мужик с ней сидел — солдатик. Ну, в гимнастерочке. Такой усатенький, не молодый…

Пришлось отсыпать беспризорникам сигарет. Ради такого дела Иванову было не жаль ничего.

— Вон лесочек… — по пути указал рукою чекист. — Вполне подходящий. И кустов полно. Михалыч, сворачивай…

На грунтовке, словно указывая путь, виднелись свежие следы автомобильных шин.

— Стоп! — выбрав место, Валдис приказал шоферу остановиться. — Сережа, собаку пускай!

Буквально сразу овчарка закружила вокруг сваленных кучею веток, заскулила, залаяла…

Еще бы! Из-под веток торчала нога в яловом сапоге!

Кучу быстро раскидали…

— Ну, вот он, наш солдатик, — Иванов обернулся к доктору. — Иван Палыч, не подскажешь, кто?

— Как звать — не знаю… Но, лицо знакомое. Точно, у нас служил.

Опустившись на колени, доктор осмотрел раны…

— Один выстрел под сердце, второй — в голову. Профессионально, что сказать… Зачищают следы. А гимнастерка-то офицерского сукна! Точно — унтер.

— На шее у него что-то, — наклонился Иванов. — Ну да — помада!

Иван Палыч прищурился:

— Ярко-красная, английская… Такая осталась на чашке в кабинете Озолса. Когда он… Точнее — его…

— Опять английский след! Черт бы их… — неожиданно выругался Шлоссер. — Я не понимаю — почему так нагло? Почти не скрываясь, не меняя машин… Просто беспредельная наглость! Ну, разве не ясно, что при таком раскладе мы их рано или поздно возьмем? И никакой дипломатический иммунитет не будет защитой. Не расстреляем, так вышлем.

— Все им ясно, — Иван Палыч неожиданно сурово покусал губу. — А наглеют, потому что полагают, что останутся безнаказанными. Что вся власть скоро будет у их ставленников, у них!

— Левые эсеры⁈ — тут же сообразил Иванов. — Думаешь, зреет мятеж?

— Уверен! И англичане бросают в эту печку деньги, — усаживаясь в машину, доктор покачал головой. — Швыряют пачками. Потому что уже очень скоро будет их власть, новая война… и мировая революция! Ради этого эсеры живут и действуют, ради этого готовы задружиться хоть с самим чертом! Англичане же их просто используют.

Иван Павлович знал, что говорил, и хотел донести это не только до чекистов, но и до самой высшей власти.

Да, знал! До июля осталось не так уж и много. А там… Убийство Мирбаха, мятеж левых эсеров, и расстрел царской семьи. А нужно ли их расстреливать? Представлять большевиков исчадием Ада в глазах всего мира? Кому сейчас вообще нужен всеми позабытый бывший монарх, гражданин Романов? Белым? Так они же его и предали, и свергли.

И еще не забыть бы про покушение на Ленина на заводе Михельсона. Хрестоматийная «эсерка Каплан». Поставили полуслепую женщину. На самом же деле, кто стрелял? Случайно, не замечали ли у завода белый спортивный «Уинтон»?

Та-ак… с чего все начнется? С убийства Мирбаха! Блюмкин и Андреев, дружок его, фотограф. Левые эсеры. Во имя мировой революции! На английские денежки… А в Ленина спокойно могла стрелять и та девица, спутница шпиона и авантюриста Сиднея Рейли. С которой уже давно пора познакомиться.

* * *

Да, нужно было заниматься лабораторией, организовывать производство и все такое прочее… Иван Палыч все это делал… не забывая и о другом — о шпионах, о так пока до конца не раскрытой финансово-медицинской афере. Все это непосредственно касалось его самого.

С Ивановым доктор встретился уже через день, в той же самой пивной недалеко от Арбата. Чекист поведал о большом интересе Блюмкина к германскому посольству… Ну, понятно, ищут подходы. Планируют убийство посла…

— Убийство германского посла? — Валдис сдул с кружки пенную шапку. — Сомнительно… Да, Яков — авантюрист и жаден до власти. Но, не до такой же степени. Он что же, не понимает, что это означает новую войну с Германией?

Иван Павлович покивал:

— Понимает. И страстно желает этого.

— Да, да, я помню — ты говорил… — задумчиво протянул чекист. — Я поговорю с Дзержинским… Обязательно! Только вот, поверит ли? Заговор в ЧК! Английские деньги… Слишком уж невероятно!

— Понимаю, нужны доказательства, — доктор потер переносицу. — А что, если взять, наконец, эту дамочку…

Валдис грохнул кружкой:

— С ума сошел! У нее дипломатический иммунитет. Самое большее, что мы сможем сделать — просто выслать. Вместе с послом Локкартом и его подручным Рейли. Обезглавить, так сказать, шпионское гнездо!

— И оставить последователей, — хмыкнул Иван Палыч. — Как бы выразился мой старый друг Гробовский — выслать главарей и оставить на воле всю шайку! Не-ет, надо их всех брать. Сразу!

Сделав глоток, Иванов вдруг хитровато прищурился:

— Кстати, есть хорошая новость. Гробовский все же отыскал Печатника! Нет, в квартиру тот не явился — прислал своего человечка… Через него и уговорились о встрече. Не знаю, уж что там Алексей Николаевич обещал…

— О! Он много чего может придумать, — хохотнул доктор. — Так когда встреча-то?

— Вечером, в ресторане «Яръ», что Петербуржском шоссе. Такой… чем-то на вокзал и на крепость похож. Но, шикарный! Цыгане, Катя Ларина… — Валдис потянулся и вздохнул. — Только по нашей зарплате туда ходить! Эх, помнишь, в песне? Эй, ямщик, гони-ка к Яру…

— И все же, англичанку надо прощупать… Ну, проследить!

— Делаем, друг мой! Делаем. Кстати, по паспорту она Лора Холдер. Естественно, англичанка, помощник атташе по культуре. Поэты, художники и прочая богема. Кстати, с Блюмкиным ее познакомил Есенин!

Висевшие на стене солидные, с позолотой, часы, гулко пробили семь раз.

— О! — чекист встрепенулся и поднял указательный палец. — Пора и к «Яру». Сейчас будет машина… Печатника решено брать.

— Отлично! — вскочив на ноги, потер руки доктор. — Я с тобой!

— Но…

— И никаких — «но». Друзья мы или нет? Тем более, Алексея повидать хочется… В конце концов — земляк!

* * *

В машине уже дожидался Максим Шлоссер, и с ним два парня с каменными лицами, время от времени озарявшихся самым наивным восторгом от осознания важности предстоявшего дела. На этот раз чекисты решили не выпендриваться: поехали не на «Паккарде», а на старом дребезжащем ФИАТе с деревянными досками-крыльями. Едва поместились — на заднем сиденье место было мало, хорошо, не взяли шофера — за рулем сидел Шлоссер.

— Это хорошо, Максим, что ты водить умеешь, — усаживаясь, довольно покивал Иванов. — А я вот все никак не сподоблюсь. Ну, поехали, чего ждем?

— Сейчас…

Один из парней, выскочив из машины, принялся крутить ручку. Мотор запустился лишь с третей пытки. Чихнув и окутавшись белым дымом, автомобиль рывком дернулся с места.

— Эй, эй! Полегче, — Валдис едва успел схватиться за дверь.

Автомобиль ехал рывками — то ускорялся, то тормозил безо всякой надобности, а на одном из поворотов вообще выехал на тротуар — занесло.

— Максим, а ты давно ездишь-то? — переведя дух, осведомился Иванов.

— Вторую неделю!

— Оно и… Ой, Ой! Пропусти машину-то! Э…

Навстречу, из-за поворота вынырнул… белый спортивный «Уинтон». За рулем сидела брюнетка в автомобильном шлеме и очках. Та самая Лора…

От недобрых предчувствий у доктора нехорошо засосала под ложечкой…

— Скорее, Максим! Скорей, — подогнал водителя Валдис.

Новое здание ресторан «Яръ», некогда основанного французом Транкилем Яром, незадолго до войны построил архитектор Адольф Эрихсон, и снаружи оно действительно напоминало нечто среднее между торговым пассажем и провинциальным железнодорожным вокзалом. Казалось, вот-вот послышатся гудки и прямо с крыльца выскочит окутанный паром локомотив, таща за собой вагоны.

У крыльца уже собралась толпа. Наверное, все рвались послушать цыган и Варвару Панину. Даже фотокорреспонденты с громоздкими квадратными камерами!

— Смотрите, смотрите — Гробовский! — выбравшись из машины, Иванов замахал руками. — Видно, он нас и ждал.

Завидев знакомых, Алексей Николаевич тут же подбежал к ним. Бледное лицо его были перекошено от негодования и какого-то нешуточного расстройства.

— Алексей, случилось что? — потерев переносицу, спросил Иван Палыч.

— Да уж, случилось, — Гробовский в отчаянье махнул рукой. — Печатника убили! С полчаса назад, в Пушкинском кабинете.

Глава 19

— Иван Палыч! — покусав губу, Иванов обернулся. — Коли ты уж здесь, так, может, глянешь на труп? Я так понимаю, вызвали уголовку?

— Вызвали, — закуривая, кивнул Гробовский. — Как приедут, нужно все оцепить и не пускать этих чертовых журналистов!

— Ребята, останьтесь у входа! — Валдис махнул молодым чекистам. — Никого, кроме милиции, не пускать.

— Есть, товарищ начальник!

Вытянувшись, парни встали у входа с самым угрюмым видом. Чекисты и доктор прошли внутрь. Собравшаяся толпа схлынула, осталась лишь пара человек, корреспондентов каких-то изданий, все же надеявшихся хоть что-то узнать.

Внутри, в большом зале, ярко горели люстры. Посетители спокойно обедали, искоса поглядывая на сцену в ожидании хоровых цыган. Похоже, здесь и слыхом не слыхивали про только что совершенное убийство. Тогда откуда это узнали те, кто снаружи, на улице? Кто-то официантов случайно сболтнул?

Метрдотель в черном фраке угодливо изогнулся перед Гробовским:

— Прощу-с, товарищи… Желаете отужинать?

— Нет. Желаем кое-кого допросить, — оглядывая зал, усмехнулся Алексей Николаевич. — Кто узнал, кто видел, кому рассказал? Где у вас можно расположиться?

— А вот, пожалте в отдельный кабинет.

— Нам бы лучше рядом с Пушкинским.

— Да-да, господа… Ой — товарищи! Прошу-с…

Метрдотель лично проводил чекистов в кулуары. Зеленые бархатные портьеры, ковровые дорожки, приглушенный свет, бронзовые канделябры, надраенные до золотого блеска. Роскошь, что и говорить.

Пушкинский кабинет был освещен ярко, вероятно, по требованию того же Гробовского. На столе, в большом серебряном блюде жареный рябчик, что-то в горшочках, кажется — стерляжья уха, расстегаи, грибочки… Открытая бутылка хорошей довоенной водки «белоголовки», шампанское в ведерке со льдом.

Худой сильно пожилой мужчина, лысоватый, с седыми усами, раскинув руки, лежал на диванчике, обитом темно-голубым велюром, и, казалось, с самым задумчивым видом смотрел в потолок. Словно бы на минутку прилег отдохнуть. Втянутое бледное лицо, черный смокинг, манишка — видно, покойный был тот еще франт! Мог себе позволить — специалист. Общее впечатление портила лишь кровь, залившая весь левый бок.

— Ну, здравствуй, Александр Иваныч… — подойдя, с явным сожалением протянул Иванов. — Вот и свиделись. Жаль, что так…

Действительно — жаль. С Печатником были связаны все надежды на удачное завершение финансово-медицинского дела. И вот — увы! Кто-то рубил концы…

Хм… Кто-то?

— Ну-с, посмотрим…

Поставив саквояжик, доктор вытащил оттуда перчатки и ножницы с пинцетом. Потом чуть подумал, снял пиджак и закатал рукава.

— Вот его документы и вещи, — Гробовский кивнул на край стола. — Протокол кто будет писать?

— Максим, у тебя ж папочка? — прищурился Иванов. — Пиши, а мы с Алексеем пока займемся допросами… Да, любезный! — чекист обернулся к метрдотелю. — Вы так и будете здесь стоять? Давайте по одному — всех. Кто видел, кто слышал, кто мог что-то знать.

— Понял! Сделаем-с.

По-военному щелкнув каблуками, администратор покинул кабинет и приступил к действиям.

Гробовский с Ивановым ушли вслед за ним.

Проводив их взглядом, Шлоссер вытащил из папки листы бумаги и чернильницу-непроливайку с пером и неожиданно улыбнулся:

— С гимназии боюсь всей этой писанины. Как ни стараюсь — обязательно кляксу посажу… Ну вот! Нате, пожалуйста. Испортил листок!

Вид у чекиста при этом был, как у нашкодившего мальчишки. Скомкав листок с кляксой, Максим бросил его в мусорницу, стоявшую возле стола… Потом немного подумал, и, высыпав содержимое мусорницы прямо на стол, принялся там копаться, словно какой-нибудь гаврош на помойках Монмартра.

— Гм… гм… Ничего интересного! Так что тут у нас? Паспорт… на имя Козлова Никиты Мефодьевича… портмоне… совзнаки, «керенки»… А это что еще за черт? Иван Палыч, не знаете?

Доктор оторвался от трупа:

— Английские фунты!

— Ага… так и запишем — английские фунты, в количестве… сейчас посчитаем… Так, Ива Паыч! Что у вас?

— Две огнестрельные раны, — пояснил доктор. — Обе — прямо в сердце. Полагаю, первый раз стреляли в упор, второй уже с некоторого отдаления — на всякий случай. Пули вам в морге достанут — запросите.

— А пока что мете сказать?

— Думаю, браунинг. Знаете, маленький такой, женский…

— Значит, кто-то должен был слышать выстрелы!

— Не факт! — Иван Палыч покачал головой. — Стены тут толстые, портьеры. Тем более, если цыгане пели. У них сейчас, по-моему, антракт… Нет, вряд ли кто слышал. Разве что здесь в коридоре… Да и то — вполне могли приять за звук вылетевшей из шампанского пробки.

— Н-да-а… — глаза-буравчики задумчиво уставились на стол.

— Еще кое-что! — доктор подозвал чекиста. — Взгляните-ка… Вон, на правой щеке…

— Помада! — склонившись, воскликнул Шлоссер.

— Помада, — Иван Палыч кивнул. — Ярко-красная, скорее всего — английская… Отпечаток был четкий… но стерли…

— Да, я видел на салфетке… Значит, точно — женщина. Главное, и денег не взяла!

— Скорее всего, торопилась.

Закончив свои дела, доктор загляну в соседний кабинет, к Гробовскому, пока что скучавшему в одиночестве.

— Валдис официанта допрашивает, — подняв глаза, пояснил чекист. — А я цыган жду. У них как раз перерыв начался… ну, когда… В зале видели какую-то девушку, брюнетку. Матросский воротничок, синее короткое платье фасона «работница»…

— Какого-какого фасона?

— Ива-ан Палыч! Ты супругу свою давно не видал?

— Ну-у, с матросскими воротничками у нее нет.

Алексей Николаевичи рассмеялся:

— Потому и нет, что Анна Львовна — деловая женщина, в наркомате работает. А эта барышня развлекаться пришла! В парике. И платьице свое приметное давно уже скинула… выбросили или в печке сожгла. Ищите, товарищи сыщики!

— И что же теперь?

— А ничего! — развел руками Гробовский. — За подозреваемой следить будем. И на «горячем» возьмем. Иначе — дипломатический скандал, так-то! Тсс!

Чекист вдруг округлил глаза и понизил голос:

— Кажется, к нам кто-то пришел… Эй! Не стойте же, входите!

— Можно, да?

Очаровательный юный голосок! Очаровательное создание — худенькая большеглазая барышня в широкой цыганской юбке, в расшитой рубахе с монистом. Смуглая кожа, черные локоны, отливающие синевой, заколотые алой розочкой, карие, с поволокой, глаза, а в глазах… в глазах прыгали золотистые искорки!

Эстремадура, тореро, коррида, Кармен… да-да, что-то такое, испанское…

— Господи! — глянув на барышню, ахнул Алексей Николаевич. — Сама Катя Ларина!

— Вы меня знаете? — красотка обворожительно улыбнулась.

— Еще бы! Вы же на пластинках записаны… Теща обожает цыганские романсы. Да садитесь же! Прошу.

Усевшись на диван, девушка скромно сложила руки на коленях:

— А вы, значит, сыщики? Эркюль Пуаро и… этот, как его, Видок!

— Мой коллега, вообще-то — доктор, — рассмеялся чекист.

— Ага! Доктор Уотсон! Тогда вы, значит — Шерлок Холмс… Ой, — барышня вдруг смутилась и покраснела. — Вы не обращайте внимание. Я, когда волнуюсь, пытаюсь спрятаться за шутками. Порой, не всегда удачными, да.

— А вы сейчас волнуетесь? — Гробовский, наконец, приступил к допросу.

— Конечно! Убийство же. Ой, видела этого старичка, которого… жуть! Он прошел первым. А потом та девушка… жуть! жуть! Так это она его?

— Катерина! — строго прервал Алексей Николаевич. — Хотя… Катя Ларина — это ваш сценический псевдоним?

Юная Кармен улыбнулась:

— Нет. Я и по паспорту Катерина. Катерина Васильевна.

— Ну, Катерина Васильевна, расскажите, как все было? Как вы увидели, услышали, может, чего…

— Случайно. Просто перепутала кабинеты, заглянула в Пушкинскэй. А там они. Старик в черном костюме и брюнетка в матроске. У нас как раз перерыв начался, — пояснила Катя. — Мы обычно чай пьем в кабинете. Так профсоюз решил! Да, да, у нас профсоюз, а я, между прочим — профорг! Что же мы, не советские люди, что ли? А барышня та — из наших.

— Как из ваших? — удивился Гробовский. — Из цыган?

— Из хоровых… В хоровых же не обязательно одни цыгане… Я закурю, можно?

— Да, да, пожалуйста.

Вытащив из сумочки портсигар, девушка достал папироску. Алексей Николаевич галантно поднес спичку.

— Понимаете, я там слышала, как барышня говорит… Ну, когда заглянула… — артистка выпустил дым. — Вот, как я говорю — вы ничего необычного не заметили?

— Вы сказали не Пушкинский, а — Пушкинскэй, — улыбнулся Иван Палыч. — Что-то среднее между «э», «а», «и».

— Вот! Настоящий Уотсон! — Катерина рассмеялась и стряхнула пепел в стоявшую на столе хрустальную пепельницу. — Именно! Так принято у хоровых. Ну, мода такая, что ли… С до войны еще.

— Так вы полагаете, та барышня — русская?

— Ну-у… может, бессарабка… Хотя, нет! Слишком белая кожа. Из импЭрии, точно! И точно пела в каком-нибудь хоре или кабаре. Да-да! Точно! Кажется, я ее как-то в «Одеоне» видела. Ну да, видела. В «Одеоне» всегда весело было. Канкан, акробатки, песни!

Когда цыганка ушла, Гробовский и сам потянулся за папироской:

— Та-ак… Понимаешь, соседи мне сказали — третьего дня, мол, цыганка какая-то заходила, помаду предлагала купить. И так все выспрашивала про жильцов… Я вот теперь и думаю… Опростоволосились мы! Эх, Ваня… Сильные нынче у нас враги. Опытные, наглые, дерзкие. И, самое обидное — всегда на шаг впереди.

— Алексей… — чуть помолчав, доктор встал и прошелся по кабинету. — Ты говорил — на горячем' взять…

— Ну?

— Думаю, враги сейчас будут присматриваться к германскому посольству, — Иван Палыч вновь уселся на диван. — Будут искать подходы.

— Провокация?

— Да! Вполне могут убить посла.

— Англичане — да.

— И не забывай о левых эсерах! В ЧеКа, знаешь ли, не всем и не все можно говорить.

— Да знаю, Валдис предупреждал. Вот же докатились! Собственным коллегам верить нельзя.

* * *

Через пару дней Иван Павловича вновь напрягли чекисты. И это притом, что доктор был сильно занят на строящейся фабрике и в лаборатории, работал без продыху, да еще окормлял больных. И вот, доработался… Особым приказом по наркомздраву, подписанным товарищем Семашко, Ивану Павловичу Петрову были предписано отдохнуть не менее трех суток! Именно так — приказом. Кстати, не такое уж и редкое явление в те времена. Взять хоть того же Дзержинского, нахватавшего себе должностей, как драный кот — блох.

— Отдыхать, отдыхать и отдыхать! — так нарком и выразился. — Ты мне, Иван Палыч, живой и здоровый нужен. И — работоспособный. Сам же сказал — подарок всему миру! В Совнаркоме идею твою поддержали… А это уж, извини, обязывает.

Вот Иван Палыч и отдыхал. На пыльном чердаке дома номер 7 бис по Денежному переулку, что неподалеку от Арбата. В компании с Гробовским и двумя трофейными биноклями фирмы Карл Цейс. Бинокли были хорошие, сильные.

— Ну, Иван Палыч, что видишь?

— Да какой-то, честно сказать, срам! Девки на крыше загорают.

— Экие бесстыдницы, ай-ай-ай! Где, говоришь…

— Да вон, левее… Где общежитие…

— Хорошее место, удобное.

Две головы — лучше двух, а две пары глаз — куда лучше одной. Алексей Николаевич всерьез опасался, что может и не узнать ловкую бестию и безжалостную убийцу. Артистка ведь! Кабаре! Переодевается, парики меняет. Вот только помаду сменить пока что не догадалась. Так и пробуй ее, смени! Недавно милиция целую партию изъяла. Польскую, на собачьем жиру. Вот и купи такую! Вся Москва в шоке до сих пор.

— Именно англичанка в квартиру и заходила, — приложив к глазам бинокль, промолвил чекист. — Я соседей еще разок опросил. Точно — все на «э» говорила. Вот ими и показалось — цыганка. Тем более, в темном парике была… Ох, смотри, какая пухленькая!

— Да уж…

В облицованном серым песчаником двухэтажном особнячке по адресу Денежный переулок Пять располагалось германское посольство. Особняк некогда принадлежал известному промышленнику Бергу и чем-то напоминал эклектичный стиль французских городских дворцов. Кстати, именно в этот дом первым в Москве провели электричество!

Чуть наискосок от посольства, почти напротив, виднелся еще один особняк с плоской крышей, на уже трехэтажный. Второй и третий этажи занимало женское рабочее общежитие, первый — редакция газеты «Новый путь». Вот девушки на крыше и загорали, пользуясь погожим деньком! Конечно, не голышом, но в «голых» купальниках, с обнаженными руками — ногами. Впрочем, некоторые особы не стеснялись и большего — до общества «Долой стыд» под патронажем Александры Коллонтай оставалось совсем недолго.

— Вон, смотри еще идут… Не она? А, Иван Палыч?

— Ммм… Похоже! А, нет… У нашей глаза светлые, а эта — кареглазка. И — смуглая… или просто загорела уже…

— Ого! Еще фотограф притащился… С портативной камерой, — Гробовский покусал губу. — А с ним — фемина!

— Блондинка в красном платье?

— Ага. Видать, для журнала мод фотографировать будут. Ну да…

Встав на самом краю крыши блондинка картинно воздела руки к небу… По команде фотографа послушно повернулась боком…

С этой крыши было прекрасно видно все германское посольство, включая внутренний дворик!

Опустив бинокль, доктор потер переносицу… потом вновь приложил к глазам окуляры, всмотрелся и прошептал одними губами:

— Она!

— Хороша чертовка! — хмыкнул Гробовский. — Смотри, смотри — переодевается. И ведь не стесняется никого… Точно — из кабаре. Иван Палыч! Представляешь, сколько всего они могут с крыши наснимать?

— Думаю, они тут надолго… — доктор поводил биноклем. — По крайней мере — девица. Они же должны составить расписание всего дня посла. Как его… Мирбаха.

— Вот ведь, — вздохнул Алексей Николаевич. — Воевали, воевали с немчурой… А теперь вот, защищаем их.

— Не их, а Россию! Представляешь, если посла убьют, что начнется?

— Да уж… А фотографа я уже где-то видел! — Гробовский вдруг напрягся. — Ну да, видел… Где вот только…

— У нас, в ВЧК, — спокойно подсказал доктор. — Это Андреев, Николай, из фотоотдела. Друг Блюмкина и левый эсер.

— Да уж… Как я погляжу — спелись.

Как и предполагали приятели, фотограф вскоре ушел, забрав камеру и большой баул с одеждой. Шпионка же улеглась загорать, расстелив покрывало. В бесстыдном полосатом купальнике без рукавов. Вот повернулась… о чем-то поговорила с соседками… посмеялась…

— Погоди…

Высунувшись в чердачное окошко, Гробовский махнул кому-то рукой и вновь вернулся на место…

— Ага-а… Блокнотик достала… и карандаш… При всех, что ли, будет записывать?

— О, Иван Палыч! Может, она поэтессой представилась. Эта, как ее… Тэффи! Зинаида Гиппиус.

— Да уж, фантазии у нее хватит. Вообще, хорошо б было нашего человечка на ту крышу отправить.

Гробовский неожиданно рассмеялся:

— Ты, Иван Палыч, поучи жену щи варить!

На крыше, между тем появился еще один загоральщик — мускулистый парень в черных спортивных трусах и синей рабочей блузе.

— Товарищ Шлоссер! — узнав, ахнул Иван Палыч. — Что ж, снимаю шляпу. На этот раз, кажется, предусмотрели все.

Чекист тихонько засмеялся:

— А ты думал? Ну, кто запретит человеку отдохнуть в свой законный выходной?

Достав бутылочку пива, Шлоссер спокойно уселся рядом со шпионкой… Даже предложил ей сдать глоток — а та и не отказалась!

— Как бы она его с крыши не сбросила… — мрачно пошутил доктор.

— Не сбросит… Будешь монпасье?

— Давай…

* * *

Вечером Иван Палыч встретился с чекистами в бильярдной, неподалеку от Арбата. Иванов и Гробовский угрюмо тянули пиво. Доктор тоже взял кружечку. А что? На работу все равно не пускают.

— Ну? Что Шлоссер?

— Да что. Понаблюдал… — грызя соленую сушку, отозвался Валдис. — Девица — художница. В блокноте дела зарисовки… Портреты шаржи… такое все. Зовут Марта. Во ВХУТЕМАСе учится. Иногда фотографируется для журналов мод. С Андреевым познакомилась с полгода назад. Знает его, как классного фотографа.

— Да уж, фотограф он действительно классный, — вспомни бордельный альбом, Иван Палыч согласно кивнул.

ВХУТЕМАС… Высшие художественно-технические мастерские… Молодежи там много училось. Художники, архитекторы, скульпторы… мастера художественной обработки металла, керамики, росписи по текстилю, да много… То, что называется авангард.

В кружках пенилось пиво. Не очень-то свежее. Да и сушки были такие — не разгрызешь.

— Что же, выходит, обознались? — потер переносицу доктор.

— Не думаю, — Иванов сдул пену и закурил. — Максим сказал, она именно так и говорила — «маленькЭй», «звонкЭй». И еще. Студентки по имени Марта в московском ВХУТЕМАСе нет.

— Вот! Соврала же, — Иван Палыч азартно хлопну ладонью по столу. — Андреева надо трясти!

— Ага, потрясем.

Выпусти дым, Иванов еще больше заугрюмился и понизил голос:

— Подходил я к Андрееву… Так, в столовой… Хотел вызвать на разговор. Не вышло! А после обеда вызвал меня шеф. И так, знаете, заявил, что некая Марта, сотрудница английского посольства — личный агент начальника иностранного отдела ВЧК товарища Блюмкина. Проверку в отношении ее приказано прекратить.

Глава 20

Нужно было действовать на свой страх и риск. По крайней мере, пока что иного выхода из сложившейся ситуации не просматривалось. Эсер и англичане вполне могли начать действовать первыми… да они уже и начали! Атаки на лабораторию и фабрику — их рук дело. Ладно, англичане — их понять можно: открытые враги. Их чаяния — снова втянуть Россию в войну с Германией, похоронив Брестский мир. А вот эсеры… попутчики, блин…

Да, мир был «похабный», но хоть такой. «Новая» Советская Россия укреплялась — и это было видно. Строились новые заводы, причем — самые современные, открывались частные предприятия, кооперативы. НЭП, стараниями Иван Павловича (Артем) введенный года на три раньше, чем в старой реальности, приносил свои плоды, не давая стране скатиться в разруху. Объявили амнистию, поддерживали крестьянские кооперативы, кое-что отдали в концессию американцам, опять же — пораньше.

Поглядев на спящую супругу, доктор уселся на оттоманке и улыбнулся. Да, такими темпами скоро и Гражданская война закончится, тем боле, пленных чехов отправляли на Родину через Германию, их эшелоны не растянулись по всей Сибири, пленные не подняли мятеж. Пресловутый Адмирал Колчак же не имел там совершенно никакой поддержки, по всей Сибири приходили к власти коалиционные Советы из меньшевиков эсеров и большевиков. Были амнистированы кадеты и «октябристы», а о бывшем императоре никто и не вспоминал. Он и раньше-то никому не было нужен, тем более — теперь. Разыгрывать битую карту желающих не находилось, гражданин Романов давно уже не был нужен никому. Позабытый всеми, кроме своих верных слуг и доктора Боткина, свергнутый российский государь спокойно жил в Екатеринбурге, вместе с семьей и собственной личной охраной. О расстреле царской семьи в Совнаркоме пока даже не заикались, напрочь забыв про Романовых — и поважнее имелись дела.

Правда, кто-то из левых эсеров и сторонников ультрареволюционера Троцкого как-то подняли вопрос о необходимости применения превентивных мер, «дабы бывший царь не стал знаменем 'белых». На заседании Совнаркома Владимир Ильич высмеял их со всей присущей ему едкостью, и даже Лев Давыдович не нашелся, что ответить, а ведь обычно он за словом в карман не лез.

Видя возрождение России, все больше людей переходило на сторону «красных», в Красной армии уже служило больше царских офицеров, чем у всех «белых» вместе взятых. Все «бывшие» целиком поддерживали ленинцев или «новых большевиков», как их стали называть, влияние Троцкого в армии падало с каждым днем. Конечно, все понимали, что Лев Давыдович нанесет ответный удар… Для пригляду за ним было создано тайное совещание, которое возглавил надежнейший и преданный большевистской партии человек — товарищ Сталин.

Все делалось не само собой — Иван Палыч (Артем) каждый Божий день прикладывал к этому руку. Убеждал, гнул свою линию… в беседах с тем же Семашко, с Лениным, Дзержинским…

Самая большая опасность для молодого государства сейчас исходила от левых эсеров и англичан. Опираясь на латышских стрелков, поднять мятеж, свергнуть правительство, вновь втянуть Россию в войну с Германией — таков был их план. Доктор и его ближайшие друзья это видели и понимали, а вот многие в Совнаркоме — не верили!

Яков Блюмкин? Надежнейший товарищ! Латыши — верные правительству войска! Не верили. Не хотели верить. Или начали вести свою игру. И выход оставался один — действовать самим, на свой страх и риск!

Эта реальность была другой, она формировалась прямо на глазах и вполне могла скатиться к войне с Германией. После убийства Мирбаха.

Да, нужно было действовать! И следовало торопиться: ходили упорные слухи о возможном приезде в Москву известного эсеровского террориста Бориса Савинкова. Да что там Савинков! Лидер левых эсеров Мария Спиридонова, ранее поддерживающая большевиков, открыто вернулась к своим старым идеям.

— Ты что так рано-то? — приоткрыла глаза Анна Львовна.

— В лабораторию, — обернувшись, Иван Палыч погладил жену по плечу. — Спи, спи, рано еще.

— Ты ж выходной! — вспомнила вдруг супруга. — Еще на целых два дня. Или что — вызвали?

— Сам пойду. Ну, не могу я, Аннушка, без работы!

— Я тоже не могу…

Улыбнувшись, Анна привстала и обняла супруга, крепко поцеловав в губы. Доктор тут же подался на ласки… Шелковая ночная рубашка, производства фабрики имени Бабушкина, скользнув с плеча, упала на пол…

— Какая ты у меня красивая! — целуя жену, восхищенно прошептал Иван.

И впрямь — красотка! Красивая юная женщина… Да-да, юная — Анне Львовне недавно исполнилось двадцать два.

Да весь новый нарождающийся мир был юным! Тому же Блюмкину было едва восемнадцать! Начальнику иностранного отдела ВЧК! Его дружку, Андрееву — около двадцати. И таких было много! Сорокавосьмилетний Ленин считался глубоким стариком, оправдывая свою партийную кличку.

Молодой мир… Готовый разразиться новой войной и кровавыми мятежами! Блюмкин, Андреев, Спиридонова, Савинков… Безумцы! Безумцы! Мало вам Гражданской?

— Ну, хватит уже о чем-то думать! — властно прошептала Аннушка. — Иди же ко мне! Иди…

За дверью скрипнула половица… Кто-то подслушивал! Софья Витольдовна, наверняка.

* * *

Доктор расположился на той же самой крыше, крыше здания редакции газеты «Новый путь» и женского общежития. Было пасмурно, а с утра еще и накрапывал дождик — загорающих что-то не наблюдалось. Показав на вахте мандат, Иван Палыч поднялся на третий этаж и через узкое чердачное окно выбрался на крышу.

Скользкое крашеное железо казалось опасным, откуда-то с юга наползали на город низкие фиолетово-сизые тучи. В воздухе пахло грозой.

Примостившись у водосточной трубы, Иван Палыч вытащил бинокль… Вроде бы, пока все было спокойно. Однако…

Нет! Из-за поворота вылетел черный чекистский «Паккард»! Взвизгнув тормозами, автомобиль остановился на соседней улице. Шофер остался на месте. Из салона выскочили двое. Доктор хорошо рассмотрел бритую физиономию Блюмкина… Вторым был Андреев.

Опустив бинокль, Иван Палыч поднялся на ноги и помахал рукой. Тот час же наперерез самонадеянным чекистам выскочил извозчик, обычный московский «Ванька». Грязноватый фаэтон, пегая лошадка…

На колах сидел Гробовский с прицепленной бородой, в сером извозчичьем армяке и в круглой полотняной шапке. Неловко метнувшись в сторону, фаэтон сбил с ног Блюмкина…

Покатившись по мостовой, чекист, однако же, тут же вскочил на ноги и выхватил маузер:

— Куда прешь, ядрен батон? Пьяный, что ль? Коль, ты глянь только…

Яков обернулся к подельнику… А того-то уже и не было! Иванов и Шлоссер — в масках! — быстро уволокли его в подворотню, еще и накостыляли по шее, чтоб не дергался.

Да, грубо все и по-детски… Да, дурной водевиль! Но, похоже, сработало! Да и некогда было думать, следовало нейтрализовать Блюмкина.

Чем и занялся невесть откуда взявшийся милиционер в белой летней форме — молодой, слегка прихрамывающий парень с лихими казацкими усами.

— Па-апрашу гражданин, пройдемте! — ловко выбив маузер, милиционер заломил Блюмину руку и потащи в проулок.

Редкие прохожие поспешно шарахнулись в сторону…

— Да почему… Почему меня-то? Эту харю, «Ваньку» держи! Он же… Он же укатил уже! Вот же черт! — волнуясь, выкрикивал обескураженный чекист. — Я из ЧеКа! У меня мандат!

— Прошу вас, не кричите, дорогой Яков… — уже в проулке милиционер, наконец, отпустил задержанного.

— Вы… вы меня знаете?

— Я — Троян.

— Какой еще, к черту…

— Вам поклон от Бориса Викторовича!

— От какого… От Бориса Викторовича? — хлопнув глазами, облегченно выдохнул Блюмкин. — Что же вы сразу-то не сказали? И вообще — к чему весь этот маскарад?

— Мы спешили. В посольстве вас уже ждут военные! — осматриваясь, лже-милиционер бросал отрывистые фразы. — Кто-то выдал вас немцам.

— Выда-ал?

— Покушение сейчас нецелесообразно! Вы должны оставаться вне подозрений… А, впрочем — вот письмо.

Авантюрист вытащил из-за пазухи желтый конверт:

— Читайте! И попрошу вас отвернуться на пару секунд. Маузер заберете во-он на том камне.

Сказав так, милиционер положил оружие на камень и ушел, словно бы растворился в «мокрых бульварах Москвы». Вместо него появился Андреев, и вторую часть интермедии Иван Палыч с удовольствием наблюдал с крыши.

— На меня… Слышь, Яков… Какие-то морды! В масках! Думаю — пантелеевцы… Все отобрали! Бумажник, наган, саквояж… Мандат, правда, выбросили… Я подобрал… Так мы идем, или что?

— Остынь, Николай! — Яков протянул письмо. — Читай… От Бориса Викторовича.

— От Савинкова? Ого! — фотограф вчитался. — Нецелесообразно? Ага… Ну, не поймешь! Они то так, то эдак… Почему ж нецелесообразно-то, Яша? Мы же готовились, и…

— Кто-то нас выдал, Коля. Сообщил обо всем немцам! Боюсь, и не только им.

— Выдал? Кто? А-а, думаю — латыши, больше некому! Вот, никогда они мне нравились. Инородцы, что взять!

Блюмкин нервно расхохотался:

— Я сам инородец, Коля! Знаешь, хорошо, что хоть так. Молодец Борис Викторович — вовремя предупредил. Еще б немного и… Эти тевтонские сволочи пристрелили бы нас прямо на входе! Ладно, поехали… Как теперь с англичанами — надо думать. Да не боись, Коля! Спишем твой револьвер… Я же все-таки иностранный отдел, как-никак!

Незадачливые убийцы свернули за угол, к машине. Зрелище кончилось. Иван Палыч быстренько спустился вниз и, поймав извозчика, велел везти в бильярдную. Ту, что недалеко от Арбата.

Несмотря на авантюрный план, все прошло, как по маслу. Наверное, потому, что Блюмкин с Андреевым и сами были авантюристами, да еще какими. Тем более, несмотря на спешку, план был хорошо проработан.

По совету Гробовского из Зареченска вызвали Прохора Денькова. Сказавшись на службе больным, тот незамедлительно явился со своей собственной формой и блистательно сыграл московского лже-милицонера, посланца эсеровского лидера Бориса Савинкова. Кстати, тоже авантюриста, каких свет не видал.

Письмо Савинкова подделал Иванов — просто отпечатал на машинке, а подпись поставил неразборчивую. Сошло и так! Дело ведь было не в письме, а в общем давлении.

Еще и бандиты в масках — Шлоссер с Ивановым… Так сказать, для полного антуража!

Конечно, все могло раскрыться буквально втечении пары недель… И что с того? Дзержинский и Совнарком уже склонялись к силовым методам. Левых эсеров совсем скоро ждал неприятный сюрприз. Как и замешанных в заговоре латышей. А вот раздавить главный гнойник — английскую дипломатическую миссию — чекисты пока опасались. И это нужно было ускорить!

* * *

Белый «Уинтон» с сними капотом и дверцами выехал из английского миссии и направился в строну Кремля. Скорее всего, в Кремлевские казармы, где были расквартированы латышские стрелки, казавшееся такими верными революционные части… на которые сделали ставку англичане. И потратили на подготовку к мятежу немало денег и нервов.

За рулем сидела молодая женщина в спортивных — буфами — брюках и кожаном шоферском шлеме с очками-консервами. Та самая «брюнетка» — предательница, шпионка и убийца, о которой теперь чекисты знали все… или почти все.

Юлия Ротенберг, она же — Мария Снеткина, мадемуазель Элиза Дюпре и мисс Лора Уоткинс — так значилось в виде на жительство. Артистка бродячего цирка, куртизанка, певица и танцовщица кабаре… О, в «Одеоне» о ней еще помнили!

Сидней Рейли завербовал юную Юлию еще в семнадцатом, а, может, и раньше — но, это пока были только предположения. Одно выяснили точно — никакого английского гражданства у Лоры пока что не имелось, а значит, ее можно было брать без опаски нарваться на международный скандал.

— Вон, вон, сворачивает! Максим, обгоняй!

Старенький чекистский ФИАТ с понятым верхом лихо подрезал «Уинтон», так, что шпионка едва успела затормозить.

Вышла, глянула — выругалась:

— Да черт бы вас!

Бампер-то оказался погнут! Хоть и чуть-чуть, но, все равно неприятно. И, главное, кто-то ведь должен заплатить за ремонт.

Как раз и милиционер вовремя появился. Бравый такой, в белой, с иголочки форме…

Подошел, чуть прихрамывая, козырнул. Подкрутил казацкие лихие усы:

— Я все видел, барышня! Не переживает, виноваты не вы.

— Да я знаю, что не я! — сняв шлем, девушка стрельнула глазами. Длинные черные локоны рассыпались по плечам.

Красотка, этого уж не отнять. Среднего роста, изящная, стройная, словно с журнальной картинки! А как ей шел спортивный костюм! Синяя блузка с матросским воротничком, бежевые спортивные шаровары, серые короткие чулки.

— Надо бы все же составить протокол. Вот, сюда пройдемте…

Обхват запястий… Пропитанная эфиром ватка на лицо…

За эфир отвечал доктор.

Миг — и шпионку уже уложили на заднее сиденье ФИАТа. Иван Палыч уселся за руль «Уинтона», справа расположился Гробовский. Двигатель завелся сразу, загудел ровно и сыто. Все-таки, пневматический стартер — удобная вещь.

Плавно тронувшись с места, доктор быстро разогнался до восьмидесяти, оставив ФИАТ далеко позади. Однако, хоть и маршрут был известен, торопиться не следовало — мало ли что?

У выезда из города, на Люберецкой заставе, Иван Палыч остановился — подождать остальных. Было около девяти часов утра. Яркое июльское солнце золотом сверкало в радиаторе и фарах изящной машины. Рядом с заставой, в орешнике, сладко щебетали птицы.

— Пастораль! — выбравшись из авто, потянулся Гробовский. — Да где же они? А! Вот, кажется, едут…

До окраины Люберец — к фабрике — добрались быстро. Правда, потом пришлось подъехать с другой строну, со сторону восточных ворот, еще мало используемых и потому — не охранявшихся. Их просто заперли — чего охранять-то?

Покричав охрану, Иван Палыч и его сотоварищи въехали во двор, к складам. Узнав чекистов — Иванова и Шлоссера — начальник смены Краюшкин вытянулся и отдал честь.

— Какой склад у нас сейчас свободен? — выйдя из машины, быстро спросил доктор.

— Шестой… и десятый… — красноармеец ненадолго задумался. — И тринадцатый, самый дальний.

— Вот туда и пойдем. Надеюсь, окна там зарешечены?

— Зарешечены, товарищ начальник! — браво отрапортовал Краюшкин. — Недавно все обновили.

— Так! — теперь уже распорядился Иванов. — Принесите туда койку, столик. и… уборная там есть?

— В бытовке имеется.

— Хорошо… Из столовой будете приносить еду. Выставите пост. И — лишнего попрошу не болтать!

* * *

Без парика она выглядела куда беззащитнее. Худенькое полудетское личико с синими большими глазами, сама, как дюймовочка — тонкие ручки, ножки… Никак не скажешь, что перед вами сильный, ловкий и беспринципный враг, мало того — безжалостный и хорошо подготовленный убийца. Бродячий цирк, кабаре — все это формирует выносливость и ловкость. А еще задержанная была упорной! Очень.

Сколько ни бились чекисты, пока что шпионка не произнесла ни слова. Физически ее, правда, не пытали, но моральное давление оказывали. А ей, похоже, было плевать!

— Давайте, я попробую, — вернувшись из лаборатории, негромко попросил доктор.

Он все же был из будущего, и прекрасно знал, как и о чем надо сейчас говорить.

— Ну, попробуй… — Иванов пожал плечами. — Вдруг получится? Мы даже выйдем, не будем мешать.

— Только будьте осторожны! — пробуравил глазами Шлоссер. — Сами знаете, эта особа способна на все. Хорошо бы ее — в наручники…

— Не нужно, — усаживаясь на табурет, улыбнулся доктор. — Думаю, мы с Юлей найдем общий язык. Или… как предпочитаете вас называть? Мария… или Элиза?

— Меня зовут Лора Уоткинс, — шпионка дерзко повела плечом. — Я — подданная Британской короны.

— Врете! — покачал головой Иван Павлович. — У вас пока только вид на жительство. А подданство… не факт, что вам его дадут. Уверяю вас, вашим покровителям сейчас совсем не до этого. Скоро начнется штурм английской миссии. Что так смотрите? Удивлены?

— Удивлена столь грубому вранью, доктор! — Лора бесцеремонно усмехнулась, заложив ногу на ногу. — Вы и с больными так? Хотя… с некоторыми только так и нужно.

— Имели дело? — быстро спросил Иван Палыч.

— Одна моя знакомая служила в санитарном поезде… А, впрочем, не важно, — сидя на койке, шпионка откинулась к спинке. — Мне что-то наскучило с вами говорить.

— А мне так наоборот! — искренне расхохотался доктор. — Хотите, расскажу, что вы планировали и на что надеялись? По разработанному мистером Брюсом Локкартом плану, после убийства левыми эсерами Мирбаха и Эйхгорна на Украине, Германия должна была вновь возобновить войну с Советской Россией. Но, этого не случится! Немцам будет не до того — в Германии зреют семена революции! И осенью рванет.

— Вы что же, пророк? — синие глаза вспыхнули… нет, уже не ненавистью… скорей, любопытством.

— Не пророк. Но поверьте, я знаю, о чем говорю, — Иван Павлович вытащил из кармана жилетки часы, не так давно подаренные лично товарищем Семашко, и довольно ухмыльнулся. — Как раз в это время должен начаться мятеж латышских стрелков в Кремле! Напрасно ждете. Он не начнется! Мало того, сейчас проходят аресты в английском посольстве! Да-да, завтра я принесу газеты, могу даже английские… Убедитесь сами. Локкарта и даже вашего наперсника Рейли мы будем вынуждены отпустить, а вот что касается вас, милая барышня… Да! Вы, верно, думаете, Мирбах убит? Так и здесь вас разочарую…

— Понятно. Блюмкин — предатель, — казалось, шпионка ничуть не удивилась… или умело скрывала свое удивление. — Что ж, человек слаб.

— Так вы понимает, Лора, что за вас сейчас никто не вступиться? Просто нет на это времени. А вот товарищ Блюмкин я думаю, попытается вас устранить. Слишком вы уж много знаете.

Доктор чуть помолчал и выкрикнул:

— Финансовая афера в Зареченске продумана Локкартом? Отвечайте быстро! Ну?

— Рейли, — спокойно отозвалась задержанная. — Ну, вы и вспомнили.

Надо сказать, держалась она — на зависть. И мало что скрывала… А зачем?

— Озолс брал взятки?

— Да. Мы привезли ему фунты.

— Зачем ограбили Бурдакова?

— Кого? Ах, этого… Хотели потом прикормить. На будущее.

— Кто приказал устранить Печатника?

— Локкарт!

А взгляд-то вильнул! Скорее всего — инициатива сугубо личная.

— Деньги от аферы шли на подкуп латышских стрелков? Кто из командиров в доле?

— Не знаю, — девчонка безмятежно уставилась в потолок. — Нет, правда, не знаю. Этим занимался Рейли. Я вообще не понимала всех этих финансовых дел.

— Унтер с фабрики… Его — на всякий случай?

— Не понимаю, о ком идет речь.

— Есть еще взрывники? Скажете — получите папиросы.

— А вы вымогатель, доктор!

— Так и вам нет никакого смысла молчать!

Задержанная ненадолго задумалась:

— Несите папиросы.

Она назвала двух человек. Прикормленных, но еще не посвященных в дело. После чего с наслаждением закурила.

— Между прочим, вредная привычка, — вскользь заметил доктор. — Будете потом кашлять.

— Тогда обращусь к вам, — выпустив дым, Лора светски улыбнулась.

Вот так посмотришь — милая совсем девчонка! Если не знать… Ну, свой червонец она получит. От звонка до звонка. Слишком много крови на этих тонких руках.

— Доктор, а могу я здесь заняться гимнастикой? — неожиданно спросила шпионка. — Привыкла, знаете ли.

— В цирке привыкли? Или в кабаре «Одеон»?

— Вы и это знаете? — девушка задумчиво канула головой. — Читала я когда-то о Каллиостро… Да и Распутин, говорят, предсказывать мог.

— Григорий Ефимыч не предсказывал — он знал! Помню нашу с ним встречу…

— Господи… Кто же вы все-таки такой?

Иван Павлович улыбнулся:

— Много будете знать — скоро состаритесь!

— Хм… Так как насчет гимнастики?

— Да кто же вам запретит?

Лора приступила к упражнениям сразу после допросов. Сняв блузку, осталось в шароварах и шелковом кружевном лифе. Ловкая, тоненькая и гибкая. Как «Девочка на шаре» Пикассо.

Охранники прилипли к окну, щелкая языками.

— Смори, смотри, как выгнулась! Хороша чертовка!

— Бесстыдница! И тощая, как драная кошка.

— Такие как раз и в моде сейчас.

* * *

Кремль гудел, как рассерженный улей. Суматохи и сутолоки в Совнаркоме нынче было не меньше, а, пожалуй, и больше, чем в Смольном в приснопамятные октябрьские дни.

Туда-сюда сновали чекисты, Дзержинский озабоченно морщил потный лоб, то и дело ругаясь по-польски. Сам Владимир Ильич, председатель, ходил по кабинету из угла в угол, словно загнанный в тесную клетку тигр, сбросив пиджак и сунув пальцы за отвороты жилетки.

То там, то сямь трезвонили телефоны… Стучал телеграфный аппарат…

— Ну, что там, в Петрограде? Отлично! Как Локкарт? Уже арестован… Очень хорошо. А латыши? Выявили предателей? Кто-кто расстрелял? Лично товарищ Блюмкин? Ай-ай-ай, прыткий какой! А, впрочем, с врагами советской власти только так и нужно, товарищи!

Ленин сказал — «товагищи»…

Так же, картавя, он открыл заседание Совнаркома. Да, собственно, уже и нечего было заседать. Все уже разрешилось. Оставалось ждать международных последствий… которые не последуют, как точно знал доктор Петров.

Да! Оставалось решить еще один вопрос… пусть и пустяковый, и не стоящий выеденного яйца. Иван Палыч поспешно написал записку, ткну в спину Луначарскому:

— Передайте Владимиру Ильичу…

Председатель Совнаркома выбрался на трибуну — закрывать заседание…

— Товарищи, тут поступил еще один вопрос… (еще один вопГос). Относительно судьбы некоего гражданина Романова. Про которого все давно уже позабыли, честно сказать. Я вот тоже позабыл! Ну, что вы смеетесь, товарищи? Сколько уже об этом можно?

Как приятно картавил Ильич! Вполне, симпатично.

— Помнится, кто-то предлагал бывшего самодержца к чертям собачьим расстрелять от греха подальше! Дескать, может стать знаменем? Чьим знаменем, товарищи, а? Двух с повинной человек, отщепенцев, про которых тоже давно все забыли?

Ох, как ехидно умел говорить Владимир Ильич! Заслушаешься.

— Ну, расстреляем… И во всем газетах, по всему миру, раструбят про звериный оскал большевизма! Раструбят, раструбят, не сомневайтесь. Нам это надо, товарищи? Конечно же, нет. Как и гражданин Романов… который тоже не нужен. Он сам-то что хочет, кто-нибудь знает? Что-что? В Ливадию, в свой дворец? Так дворец-то давно уже не его, а народный! Да и Георг, король английский, о братце своем что-то не очень хлопочет… Товарищ Свердлов! Яков Михайлович! Поезжайте-ка, батенька, в Екатеринбург. Подскажите тамошнему горкомхозу — пусть выделят бывшему самодержцу пару-тройку комнат. И работу хоть какую-то подберут — жить-то ему на что-то надо. И семью большую содержать. Кстати, если девушки — царевны, хм — изволят учиться… или поработать в каком-нибудь советском учреждении… скажем, телефонистками — ограничивать не надо. У нас, в Советской России у каждого — равные права! Верно я говорю, товарищи?

Зал утонул в хохоте и аплодисментах…

Все уже расходись, когда вновь зазвонил телефон. Владимир Ильич поднял трубку:

— Слушаю, Ленин… Да, Совнарком. Что вы хотели, товарищ? Доктора⁈ Товарищ! Это Совнарком, а не больница… Ах, товарища Петрова… Иван Павлович! А идите-ка, батенька, сюда…

— Спасибо, Владимир Ильич… Да, доктор Петров, слушаю… Что? Как сбежала⁈ А, впрочем, черт-то и с ней. Как говорится, баба с возу — кобыле легче.

Глава 21

Наверное, нужно было бы зайти к Семашко, обсудить дела. А потом и Валдису заскочить. А потом уже и к Анне, домой, отдыхать, само собой. Все-таки август, а в августе так приятно лежат вечером на кровати с любимой женой, с распахнутыми окнами и слушать птиц…

Но все планы на вечер изменило одно письмо.

Заводской день выдался на редкость спокойным. Ферментеры гудели ровно, лаборанты, уже набравшиеся опыта, уверенно проводили замеры, а в цехе экстракции вовсю пахло сладковатым запахом амилового спирта — верный признак того, что очередная партия пенициллина уже скоро будет готова. Иван Павлович даже позволил себе погрузиться в расчеты по оптимизации выхода лизина, как в кабинет вошел секретарь.

— Иван Павлович, вам письмо. Из Московского хирургического госпиталя. Нарочный ждет ответа, говорят, очень срочно.

Сломав сургучную печать, доктор пробежал глазами по знакомому убористому почерку профессора Воронцова.

«Уважаемый Иван Павлович! Срочно требуются ваши глаза и ваше мнение. Поступила партия раненых с Северного фронта, случаи сложные. Ваш приезд крайне необходим. Жду Вас.»

Тревожный холодок пробежал по спине. Воронцов, старый военврач, прошедший Русско-Японскую и всю Великую войну, слов на ветер не бросал. Если пишет «срочно» и «сложный» — значит так оно и есть и дело плохо.

Пришлось менять планы, хотя надежды провести вечер с Анной Львовной все еще не таяли.

Через полчаса «Минерва» уже лихо заворачивала к знакомому зданию госпиталя. Обычная размеренная жизнь лечебного учреждения была нарушена. По коридорам сновали санитары с носилками, доносились сдержанные стоны, в воздухе висел тяжелый дух йодоформа, пота и крови.

Профессор Воронцов встретил его в своем кабинете. Лицо профессора было серым от усталости, но глаза горели напряженным, профессиональным огнем.

— Иван Павлович, спасибо, что откликнулись и примчались. Извините, что оторвал от дел. — Он ткнул пальцем в разложенные на столе истории болезней. — Вот, прибыли с Мурманского направления. Транспорт с ранеными попал под артобстрел. У большинства — не просто огнестрельные ранения, а сложные оскольчатые переломы бедра и большеберцовой кости. Кости раздроблены, фрагменты смещены.

Иван Павлович кивнул, мысленно представляя себе эту кошмарную картину. Без современной аппаратуры собрать такую кость — ювелирная работа.

— Я понимаю, — сказал он. — Но я же оставил вам подробную карту применения пенициллина для профилактики сепсиса при таких ранениях. Дозировки, схемы…

— И мы уже начали ее применять, и низкий вам поклон за это! — мягко перебил его Воронцов. — Но пенициллин, коллега, спасает от гангрены и заражения крови. Он не склеит осколки кости. А без этого… — профессор тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. — Без этого их ждет либо ампутация, либо пожизненная хромота и инвалидность. Молодые парни, Иван Павлович! Стране нужны они здоровыми.

— Что вы предлагаете? — прямо спросил Иван Павлович, догадываясь, к чему клонит старый хирург.

— Иван Павлович, вы хирург от бога. У вас нестандартных и уникальных идей, прорывных и дерзких — просто уйма в голове!

— Будет вам!

— Так и есть.

— И все же…

— Хирургический остеосинтез, — ответил профессор. — Вот что я хочу. Скреплять осколки механически. — Воронцов подошел к шкафу и вынул оттуда несколько странных предметов, завернутых в стерильную марлю. С металлическим лязгом он выложил их на стол. — Вот.

Иван Павлович взял в руки один из предметов. Это была пластина из тусклого, желтоватого металла с аккуратными отверстиями для шурупов. Рядом лежали несколько толстых металлических штифтов-гвоздей.

— Латунный сплав, — пояснил Воронцов. — Есть и стальные, и даже серебряные. Метод не новый, имманжелы применяли еще в прошлую войну, но… — он многозначительно посмотрел на Ивана Павловича.

— Но слишком высок процент осложнений, — закончил мысль Иван Павлович, с профессиональным интересом вертя пластину в руках. — Нагноение вокруг инородного тела, металлоз, отторжение. Без эффективной антибиотикотерапии это была лотерея, где выигрыш — сросшаяся кость, а проигрыш — сепсис и смерть.

— Именно так! Я же говорю, что вы зрите прямо в корень! — голос Воронцова дрогнул от волнения. — Но теперь-то у нас есть ваш пенициллин! Мы можем подавить инфекцию! Мы можем поставить эти операции на поток, сделать их рутиной, а не героической попыткой! Я уже провел две таких операции. Но я взял самые легкие случаи. Пока все стабильно.

— Так…

Воронцов глянул ему прямо в глаза.

— Иван Павлович, я не могу один. Мне нужна ваша помощь, ваш авторитет, ваш… ваш взгляд. Вместе мы можем создать здесь, в этом госпитале, первый в России специализированный центр травматологии и ортопедии. Спасти не десятки, а сотни и тысячи конечностей! Я уверен, вы разбираетесь в этом очень хорошо.

«Разбираюсь», — подумал Иван Павлович и, отложив пластину, прошелся по кабинету. Мысли неслись вихрем. Он смотрел на эти примитивные, с точки зрения его времени, импланты, и видел за ними сломанные жизни. Профессор был прав. С пенициллином они получали в руки недостающий пазл. Они могли совершить прорыв не только в фармакологии, но и в хирургии.

Но ведь есть и обратная сторона медали — есть риски. Из чего делать протезы? Латунь? Медь и цинк, которые будут окисляться в тканях. Сталь? Она будет ржаветь. Нужны инертные сплавы. Ванадиевая сталь? Или… Он мысленно перебрал доступные материалы.

«Ниобий? Нет, его добыча и обработка… Вольфрам? Слишком тяжел и хрупок. А если попробовать чистый тантал? Он химически инертен, как стекло. Но где его взять? Производство дико дорого.»

Он остановился у окна, глядя на санитаров, выносивших из палатки окровавленные бинты.

— Вы правы, Александр Петрович, — тихо сказал он, оборачиваясь. — Шанс есть. Но мы должны подойти к этому с научной, почти аптекарской точностью. Нам нужен правильный металл. Инертный. И чтобы стоимость производства его была не заоблачная. Также нам нужны инструменты. Специальные дрели, отвертки, шаблоны для сверления. Это должна быть не кустарная мастерская, а производство.

— Я знал, что вы меня поддержите! — просиял профессор. — Я уже договорился с инженерами с завода «Богатырь». Они готовы взяться за изготовление инструментов по нашим чертежам… по вашим чертежам, Иван Павлович. А по металлу… Я слышал, на бывшем заводе Гужона есть опытные партии нержавеющей стали. Мы могли бы испытать ее.

— Хорошо, — кивнул Иван Павлович, подивившись такой инициативности профессора. — Давайте начнем. Но с условием: первые десять операций мы проведем вместе. Я буду ассистировать вам. Мы составим протокол на каждого больного, будем вести дневник наблюдений, фиксировать малейшие изменения. Мы должны быть уверены на все сто, прежде чем тиражировать метод.

Лицо Воронцова озарилось такой радостью, что стало похоже на лицо ребенка.

— Согласен на все условия, Иван Павлович! Вы только покажите, научите. А уж я и другим докторам передам. Идемте, я покажу вам первых пациентов.

— Что, прямо сейчас⁈ — удивленно воскликнул Иван Павлович, поглядывая в окно, за которым уже царила ночь.

— Там очень тяжелые больные, — совсем тихо произнес профессор. — Некоторые и до завтра уже не доживут. На вас вся надежда.

Пришлось идти.

Они вышли из кабинета и направились в палату. Иван Павлович шел, смирившись с предстоящей бессонной ночью и уже обдумывая, какую именно марку стали можно считать наиболее биосовместимой в этих условиях, и где раздобыть хотя бы несколько килограммов тантала для экспериментов. Одна битва постепенно перетекала в другую, и на этот раз его оружием должен был стать не шприц с антибиотиком, а скальпель и кусок холодного металла.

* * *

Госпитальный коридор казался бесконечным. Профессор Воронцов шел быстрым, энергичным шагом, его белый халат развевался, и профессор походил на какого-то супергероя из комиксов. Иван Павлович едва поспевал, чувствуя, как усталость от заводских забот накатывает новой волной, теперь уже — хирургической.

— Вот они, коллега, — Воронцов распахнул дверь в большую палату, где в несколько рядов стояли железные койки. — Цветы войны. Самые сложные случаи.

Воздух здесь был густым и тяжёлым, наполненным тихими стонами, прерывистым дыханием и тем специфическим запахом гниющей плоти и антисептиков, который Иван Павлович ненавидел всей душой.

Они подошли к первой койке. Молодой парень, бледный как полотно, с заострившимся носом, смотрел в потолок стеклянными глазами. Его левая нога ниже колена была забинтована в неуклюжий, просочившийся сукровицей кокон.

— Красноармеец Степанов, — тихо, для одного Ивана Павловича, пояснил Воронцов. — Осколочное ранение голени. Раздроблена малоберцовая, большая берцовая — по типу «бабочки». Пытались репонировать в полевом лазарете, но… — Он многозначительно хмыкнул. — Теперь вторичное смещение, начинается нагноение. Ампутация — вопрос двух-трёх дней.

Иван Павлович кивнул, молча поднял температурный лист. Лихорадка. Организм проигрывал битву.

— Что скажете? — с другом сдерживая любопытство, спросил профессор.

Иван Павлович не ответил. Вместо этого аккуратно размотал бинт. Картина открылась безрадостная: нога распухшая, синюшная, с несколькими зияющими ранами, из которых сочился гной. Но самое страшное было видно на свежей рентгенограмме, которую профессор достал из картонного футляра — кость была разломана на несколько крупных осколков, беспорядочно наложившихся друг на друга.

— Так… понятно… Следующий, — сдавленно сказал Иван Павлович, не в силах больше смотреть на мучения юноши.

Вторым был мужчина постарше, с обветренным, осунувшимся лицом. Он лежал, сжимая зубы, но в его глазах стояла не боль, а какая-то обречённая ярость. Его бедро было неестественно вывернуто и укорочено.

— Командир взвода, Кожемяко, — отчеканил Воронцов. — Пулевое, бедро. Пуля прошла навылет, но кость… — Он провёл пальцем по снимку, где бедренная кость была расколота вдоль, как полено. — Интерпозиция мягких тканей. Самостоятельно не срастётся. Классический случай для штифта.

Третий пациент был без сознания. Юное, почти детское лицо, покрытое каплями пота. Правое предплечье — сплошная грязная повязка.

— Снайпер. Безымянный, документов при нём не было, — голос Воронцова дрогнул. — Мина. Лучше бы убило сразу. Лучевая и локтевая кости превращены в мелкую крошку на протяжении семи сантиметров. Кисть висит на лоскутах.

Иван Павлович отошёл к окну, глядя на госпитальный двор. Трое. Трое молодых, сильных мужчин, которых ждала либо смерть, либо инвалидность. И он держал в руках ключ. Рискованный, несовершенный, но ключ.

— Есть небольшой запас протезов… — сказал Воронцова.

— Хорошо. Берём всех троих. Сейчас. Пока не поздно. Начнём со Степанова. Ему хуже всех.

Час спустя операционная погрузилась в гипнотический ритуал подготовки. Резкий, едкий запах эфира сменился сладковатым — хлороформа. Металлические лотки блестели под светом мощной лампы. Иван Павлович, вымыв по локоть руки, стоял и смотрел, как сестра расстилает стерильные простыни. Он чувствовал странное спокойствие. Здесь, под ярким светом, не было ни шпионов, ни политики. Была лишь проблема, которую нужно решить.

Первым на стол подняли Степанова. Когда Воронцов скальпелем вскрыл старую рану, наружу хлынул густой, зловонный гной. Иван Павлович, не моргнув глазом, принялся за работу — резец, зажимы, отсос. Он искал осколки кости, промывал полость физраствором с хлорамином. Наконец, в ране обнажилась кость. Картина была удручающей.

— Пластина, — потребовал Иван Павлович.

Ему в руки положили латунную пластину.

Хирург примерил её к кости, стараясь совместить отломки. Пришлось использовать костные щипцы, чтобы притянуть их друг к другу. Звук скрежета кости о металл заставил сжаться желудок.

Иван Павлович вкрутил первый шуруп. Потом второй. Кость, послушная усилию, сложилась.

— Пенициллин, — распорядился он, и сестра подала шприц с желтоватой жидкостью. Он обильно оросил рану, ткани вокруг пластины. — Теперь только швы и время.

Операция на бедре у Кожемяко была технически проще, но физически тяжелее. Пришлось применить большую дрель, чтобы проделать канал в костномозговой полости. Звук работающего сверла и вибрация в руках были непривычными и пугающими. Длинный стальной штифт вошёл в кость с глухим скрежетом, скрепив отломки в единый стержень. Командир взвода, выходя из наркоза, первым делом потянулся к ноге, нащупал её целой и издал короткий, сдавленный звук, похожий на рыдание.

Третий, безымянный снайпер, стал самым долгим испытанием. Пришлось практически лепить кость заново, собирая мелкие осколки, как пазл. Использовали и тонкие проволочные швы, и маленькие пластинки. Рука превратилась в анатомический муляж, опутанный металлом.

Когда всё было закончено, Иван Павлович отступил от стола, чувствуя, что спина затекла, а пальцы сами собой складываются в положение, удерживающее инструмент.

Он и Воронцов молча стояли у раковин, смывая с рук кровь и запах чужих страданий. Понимали — это трое что-то вроде пробной партии. Если все получится, если пенициллин, который изготовил завод, поможет и импланты приживутся, то это будет означать… самый настоящий прорыв в медицине.

— Ну что, коллега, — первым нарушил тишину профессор, и в его голосе звучала неслыханная гордость. — Три жизни.

— Рано еще что-то говорить конкретное… Мы подарили им три шанса, Александр Петрович, — поправил его Иван Павлович, глядя на свою дрожащую руку. — Теперь главное, чтобы эти шансы не отняла инфекция. Я останусь с ними сегодня. Буду лично контролировать введение пенициллина.

— Нет, Иван Павлович, — остановил его профессор. — Вы и так сегодня сделали многое. Я сам проконтролирую. А вы идите отдыхать. Уже очень поздно. Завтра вам все доложу — как прошла ночь.

Иван Павлович спорить не стал.

Выйдя из операционной, он обнаружил, что привычный путь к выходу перекрыт — шаркающая по полу швабра санитара и расставленные ведра с известкой красноречиво намекали на ремонт.

— Обновить велено, — извиняющимся тоном сообщил санитар. — К приезду комиссии. Вам на вход? Тогда через глазное отделение.

Пришлось сворачивать в боковой коридор.

Здесь было тихо, пахло лекарственными травами и чем-то слабым, цветочным. Иван Павлович шел, глухо отбивая каблуками такт, и вдруг замер.

На дубовой скамье, встроенной в нишу стены, сидела девушка. Она была погружена в чтение небольшой книжки в потрепанном переплете. Но не это привлекло внимание доктора. Она держала книгу в нескольких сантиметрах от лица, а между страницей и ее глазами была огромная, но мощная лупа. Без нее она, видимо, не могла разглядеть ни единой буквы.

Иван Павлович, всегда относившийся к любым проявлениям неправильного обращения со зрением с профессиональной ревностью, не удержался. Он мягко кашлянул, чтобы не напугать.

Девушка вздрогнула и опустила книгу. Ее лицо, обрамленное темными, гладко зачесанными волосами, оказалось удивительно кротким. Большие, очень выразительные глаза смотрели куда-то в пространство мимо него, не фокусируясь.

— Простите, я не хотел вас беспокоить, — тихо сказал Иван Павлович. — Но, знаете, читать при таком свете, да еще и с лупой… Вы только сильнее утомляете глаза. Ночь на дворе, а вы… читаете.

Девушка улыбнулась. Улыбка у нее была какая-то беззащитная и в то же время светлая.

— Я знаю, доктор. Но иначе я не могу прочесть ни строчки. А так хочется… Это стихи. — Она слегка покраснела.

— Стихи? — Иван Павлович присел рядом на скамью, отложив в сторону свой саквояж. — Это, конечно, прекрасно. Но зрение — дар бесценный. Его нужно беречь пуще всего. Вам ведь здесь помогают?

Он кивнул на коридор глазного отделения.

— О, да! — в ее голосе послышались живые, искренние нотки. — Мне уже сделали операцию. В харьковской клинике, у самого доктора Гиршмана. А сюда меня направили для окончательного обследования и наблюдения. Говорят, все прошло успешно. Скоро меня выпишут.

— Гиршман? — уважительно протянул Иван Павлович. — Слышал, конечно. Крупнейший специалист. Значит, надежда есть?

— Да, — прошептала она. — Уже сейчас… я различаю очертания, вижу свет. Раньше был только тусклый мрак. Это кажется чудом. Я почти забыла, как выглядят лица, деревья, небо… Теперь я смогу все это увидеть снова. И вот, читать могу снова. Правда с лупой. Страсть как люблю читать.

Она говорила с такой одухотворенной восторженностью, что Иван Павлович невольно улыбнулся. После кровавой работы в операционной, после грохота завода этот тихий, искренний восторг был подобен глотку свежей воды.

— Это и есть чудо, — согласился он. — Восстановление зрения… Нет большей радости для врача. Вы обязательно все увидите. И стихи сможете читать уже без лупы.

— Вы думаете? — она снова улыбнулась, и все ее лицо озарилось изнутри.

— Я в этом уверен. — Иван Павлович поднялся, снова чувствуя тяжесть в ногах. Ему нужно было идти домой. Но этот короткий разговор почему-то вернул ему силы. Он кивнул девушке на прощание. — Берегите себя. И выполняйте все предписания врачей.

— Спасибо, доктор. Обязательно.

Он уже сделал несколько шагов по коридору, как вдруг остановился. Что-то заставило его обернуться. Простая человеческая вежливость? Желание запомнить этот мимолетный образ надежды среди больничных стен?

— Простите за бестактность, — сказал он, возвращаясь. — Мы так и не познакомились. Меня зовут Иван Павлович. Я хирург.

Девушка повернула к нему свое невидящее, но удивительно одухотворенное лицо. Ее губы тронула та же кроткая, беззащитная улыбка.

— Каплан, — тихо и четко произнесла она. — Фанни Ефимовна.

Глава 22

Иван Павлович застыл, и мир сузился до узкой полоны паркета между ним и скамьей, где сидела эта девушка. Это имя — «Каплан, Фанни Ефимовна» — прозвучало в его сознании с оглушительной силой, словно взрыв. В висках застучало, в глазах потемнело.

Каплан. Та самая. Покушение на Ленина. Ранение. Террор. Расстрел.

Первая, животная реакция — схватить ее, запереть, немедленно позвонить Валдису!

«Арестуйте ее! Она убийца!» — кричало внутри.

Но тут же, холодной волной, накатила трезвая, леденящая мысль. А что я скажу? «Товарищ Иванов, я, доктор Петров, только что из будущего и знаю, что эта полуслепая девушка через несколько месяцев выстрелит в Ленина»? Его поднимут на смех. В лучшем случае сочтут сумасшедшим от усталости, в худшем — заподозрят в провокации. И даже если, чудом, ему поверят и Каплан арестуют… Что тогда?

Он вспомнил хрестоматийные строчки из учебников. Покушение Каплан было лишь частью широкой кампании левых эсеров и других противников власти. Если уберут ее, человека-символ, на ее место придет другой. И этот другой, в отличие от полуслепой, неумелой Фанни, может оказаться метким стрелком. И тогда вместо ранения последует смерть. А смерть Ленина в 1918 году… Его мозг, хранящий знания из будущего, нарисовал мгновенную, жуткую картину: мгновенное ужесточение режима, бешеную подозрительность, волну красного террора, по сравнению с которой реальная история покажется детской игрой. Нет, арест Каплан мог не предотвратить трагедию, а лишь усугубить ее, обернувшись тысячами новых смертей.

Тут надо действовать иначе… Но как?

Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Любое действие — опасно. Любое бездействие — преступно. Он был зажат в тиски истории, как в костные щипцы.

И тут его взгляд упал на лупу, лежавшую на книге на коленях у девушки. На ее кроткое, ничего не подозревающее лицо. Она еще не преступница. Она пациентка. Она жертва. И как врач, он не мог этого игнорировать.

Собрав всю свою волю, Иван Павлович сделал шаг вперед. Его голос прозвучал чуть хрипло, но удивительно спокойно.

— Фанни Ефимовна, вы сказали, что вас скоро выпишут. Но зрение — штука тонкая. После таких операций важен не только сам факт вмешательства, но и последующая реабилитация. — Он сделал небольшую паузу, давая ей осмыслить слова. — Я, как хирург, хоть и не офтальмолог, хорошо понимаю эти процессы. Позвольте мне завтра с утра еще раз вас осмотреть. Я заеду в госпиталь по другим делам и зайду к вам. Возможно, я смогу дать какие-то рекомендации или просто проследить за динамикой. Если вы, конечно, не против.

Он посмотрел на нее, пытаясь разглядеть в этом лице, в этих невидящих глазах, хоть крупицу того фанатизма, что приписывала ей история. Но видел лишь растерянность и легкую надежду.

Фанни на мгновение замерла, словно удивленная таким вниманием. Потом ее губы снова тронула та же застенчивая, светлая улыбка.

— Вы очень добры, доктор. Я… я не против. Буду очень благодарна. Мне кажется, зрение стало немного… расплывчатым сегодня к вечеру. Я списала это на усталость.

— Вероятно, так оно и есть — тем более вы читаете книгу в полутьме. Но лучше перестраховаться, — Иван Павлович кивнул, хотя она этого не видела. — Значит, договорились. До завтра, Фанни Ефимовна.

— До завтра, Иван Павлович. И спасибо вам.

* * *

Следующее утро застало Ивана Павловича в госпитале с первыми лучами солнца. Он почти не спал. Образ хрупкой девушки с лупой и страшное имя «Каплан» стояли перед ним, не давая покоя. Он должен был увидеть ее снова, но теперь не как случайную попутчицу, а как объект самого пристального, двойного изучения — врача и человека, пытающегося заглянуть в бездну грядущей истории.

Он разыскал дежурного врача глазного отделения, представился коллегой из наркомздрава, курирующим новые методики, и попросил историю болезни Фанни Каплан. Молодой офтальмолог, польщенный вниманием такого важного человека, с готовностью вручил ему тонкую картонную папку.

Иван Павлович уединился в небольшой сестринской комнате и развернул пожелтевшие листы, исписанные разными почерками. Читал, и мороз шел по коже.

Каплан (Фейга) Ройдман-Каплан Фанни Ефимовна. 1890 г.р. Поступила для обследования после курса лечения в Харьковской глазной клинике д-ра Гиршмана.

Анамнез: В 1906 г., в возрасте 16 лет, от случайного взрыва получила тяжелейшие ожоги лица и рук, множественные ранения осколками.

Иван Павлович усмехнулся. Как сухо написано. «От случайного взрыва…»

Взрыв произошел от самодельной бомбы, которую Каплан собирала — для покушения на киевского генерал-губернатора Сухомлинова.

В условиях антисанитарии и тяжелейшего труда, состояние глаз резко ухудшилось. Отмечается помутнение роговицы в центральной зоне (лейкома), вероятно, посттравматического и дистрофического характера. Диагностирована почти полная слепота. Светоощущение с неправильной проекцией.

Вот оно. Источник ее незрячести. Не болезнь, а следствие взрыва и ужасов каторги, на которую ее сослали после. Так, что там дальше? Ага… Долго время нет никаких записей. Оно и понятно — кто ее на каторге лечить будет? А потом… Потом видимо произошла амнистия. Повезло, Временное правительство практически спасло ее.

Каплан, почти слепая, приехала в Харьков к лучшему специалисту — Гиршману. Тот провел операцию — кератопластику, пересадку роговицы. Смелая для того времени методика. И, судя по всему, успешная.

Состояние после кератопластики. Роговичный трансплантат прижился. Зрение улучшилось до уровня предметного восприятия, различает свет, очертания крупных объектов. Требуется длительная реабилитация и наблюдение.

Он закрыл папку. Общий портрет вырисовывался — даже через эти сухие медицинские записи. Перед ним был человек, сломленный и физически, и, вероятно, душевно. Не монстр, а изувеченная жертва собственных заблуждений и жестокости системы. Это понимание не отменяло ужаса от знания ее будущего поступка, но придавало ему трагическую, многогранную глубину.

Взяв с собой офтальмоскоп и несколько капель эфедрина для проверки реакции зрачков, он направился в ее палату.

Фанни сидела на кровати, все так же с книгой и лупой. Она была одна.

— Доброе утро, Фанни Ефимовна, — тихо сказал он, входя.

Она вздрогнула и повернула голову на звук.

— Доброе утро, доктор. Вы пришли.

— Как и обещал. Как вы себя чувствуете? Говорили, зрение к вечеру подводило.

— Да… все плывет. И глаза болят, когда пытаюсь что-то разглядеть.

— Это нормально, — успокоил он ее, подходя ближе. — После таких операций мышцы глаз сильно напряжены. Давайте я посмотрю.

Он попросил ее отложить книгу и сесть прямо. Включив офтальмоскоп, он направил узкий луч света в ее глаза. Она инстинктивно зажмурилась.

— Постарайтесь не закрывать глаза, Фанни Ефимовна. Мне нужно оценить реакцию зрачков.

С огромным усилием воли она заставила себя держать глаза открытыми. Иван Павлович увидел, как она сжимает пальцы в кулаки.

«Терпеливая», — отметил про себя.

Он внимательно изучил ее глаза. Роговица на одном глазу действительно была мутной, с бельмом. Но на другом он увидел аккуратный, прижившийся трансплантат — островок прозрачной ткани. Удивительная работа Гиршмана. Тем боле по этим временам.

Зрачки медленно, но реагировали на свет. Это хороший знак.

— Все в порядке, — сказал Иван Павлович, выключая прибор. — Процесс заживления идет хорошо. Но глазам нужен покой. Я сейчас попрошу сестру сделать вам прохладный компресс. Он снимет напряжение и боль.

Он вышел и через несколько минут вернулся с медицинской сестрой, которая несла тазик с водой и чистые салфетки. Пока сестра, под его руководством, аккуратно накладывала влажные прохладные салфетки на закрытые веки Фанни, Иван Павлович сидел рядом.

— Вам стало легче? — спросил он через несколько минут.

— Да… — ее голос прозвучал расслабленно. — Спасибо. Очень приятно. Как будто тяжесть снимают.

Он посмотрел на ее лицо, скрытое теперь под компрессом, и подумал о той страшной цепи, что привела ее сюда. Взрыв, каторга, слепота, чудесное возвращение зрения… и новый, готовящийся взрыв, на сей раз — политический. Можно ли разорвать эту цепь? Не арестом, а чем-то иным? Состраданием? Лечением? Или история неумолима, и он лишь наблюдает за обреченной, бессмысленно пытаясь облегчить ее путь к роковой черте?

Иван Павлович заметил книгу еще вчера, но сейчас, в свете утра и после прочтения ее истории, корешок привлек его внимание сильнее. Это был не сборник стихов, как он предположил вчера из-за ее восторженности. Политическая брошюра, изданная на тонкой, серой бумаге. Название он разглядеть не успел, но общий характер издания был ясен.

— Вы интересуетесь политикой, Фанни Ефимовна? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Она на мгновение смутилась, пальцы ее сжали корешок.

— Это… необходимость, доктор. Чтобы понимать, что происходит в стране. После стольких лет в неволе… хочется осмыслить.

— И какие же выводы? — он продолжал мягко допрашивать, сам не зная, зачем рискует. Но ему отчаянно хотелось понять ход ее мыслей.

Сначала она говорила сдержанно, но постепенно, словно прорвало плотину. Голос ее, тихий и кроткий, зазвучал жестко, в нем появились стальные, режущие нотки.

— Выводы? Выводы просты, доктор. Они обманули революцию. — Она говорила о большевиках. — Они обещали землю — развязали продразверстку, обещали мир — втянули страну в новую бойню с собственным народом, обещали фабрики рабочим — ввели на заводах казарменный порядок. Это не диктатура пролетариата, это диктатура партийной бюрократии! Они заливают страну кровью. И этот позорный Брестский мир, который распинает Россию ради утопии мировой революции!

Она говорила страстно, почти не сбиваясь. Надо же, такая хрупкая, нежная, а говорит — что валуны переворачивает!

Иван Павлович слушал, и ему становилось холодно. Это была не растерянная пациентка, а идейный боец, фанатик, чья ненависть была лишь прикрыта слабостью зрения.

— Фанни Ефимовна, — начал он, выбирая слова с величайшей осторожностью, будто ступая по тонкому льду. — Я не политик, я врач. И хотел бы вам немного возразить. Я вижу другую сторону. Я вижу, как впервые у нас появляется шанс победить эпидемии. Создается реальная, а не декларативная система здравоохранения. В наркомздраве работают энтузиасты, которые сутками не спят, чтобы наладить производство лекарств. Вот, к примеру, пенициллин…

— Лекарства! — она с силой хлопнула ладонью по одеялу, и он вздрогнул. — Чтобы лечить раны, нанесенные этой же властью? Это лицемерие! Можно ли строить больницы на костях? Можно ли говорить о светлом будущем, попирая все человеческое в настоящем? Нет, доктор! Пока они у власти, не будет ни мира, ни свободы, ни справедливости. Их путь — тупик, залитый кровью.

— Но разве террор — выход? — не удержался он, и тут же понял, что перешел грань.

Она замерла. Ее лицо, обращенное к нему, исказилось. Кротость исчезла без следа, ее сменила холодная, слепая ярость.

— Выход? Выход в том, чтобы очистить страну от узурпаторов! Любыми средствами! — ее голос сорвался на крик. — Я думала, вы врач… что вы понимаете боль и страдание. А вы… вы один из них! Или их прислужник, оправдывающий палачей! Пожалуйста, оставьте меня. Уйдите.

Она отвернулась к стене, ее плечи напряглись и начали слегка вздрагивать. Разговор был окончен. Мост, который он пытался осторожно навести, был сожжен с ее стороны дотла.

Иван Павлович медленно поднялся.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я ухожу. Желаю вам… здоровья.

Он вышел из палаты, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал в тишине коридора как приговор.

* * *

Осмотр троих прооперированных бойцов вселил в Ивана Павловича и профессора Воронцова осторожный оптимизм. Температура у всех троих пошла на спад, отеки уменьшались, а главное — не было и намека на воспаление вокруг ран. Красноармеец Степанов, вчера бывший на грани, сегодня смог проглотить несколько ложек бульона.

— Коллега, вы просто волшебник! — не удержался Воронцов, сияя. — Ваш пенициллин творит чудеса! Смотрите — ни эритемы, ни нагноения! Мы стоим на пороге новой эры в хирургии! Остеосинтез станет рутинной операцией!

— Рано радоваться, Александр Петрович, — Иван Павлович, стараясь заглушить в себе тревогу, касавшуюся совсем другого пациента, покачал головой. — Нужно наблюдать как минимум неделю. Главное — избежать отторжения импланта и поздних инфекционных осложнений.

— А я все оптимистично на это смотрю! — улыбнулся Воронцов. — И с энтузиазмом!

— Все же я не был бы так…

— Иван Павлович! Ну не скромничайте! Вы подумайте сами. До вчерашнего дня сложный оскольчатый перелом был приговором. Ампутация, инвалидность, зачастую — смерть от сепсиса. А сегодня? Сегодня трое бойцов, которых мы с вами подняли со того света, лежат в палате, и у них не только целы конечности, но и есть все шансы на полное восстановление! Без вашего пенициллина это было бы немыслимо! Мы доказали, что остеосинтез — не рискованная авантюра, а рабочая методика!

— Мы доказали, что она может сработать в трех случаях, при тщательном контроле и с мощнейшим антибиотиком, которого нет больше ни у кого, — осторожно поправил его Иван Павлович. — Это пока лишь единичные удачи, Александр Петрович. До «новой эпохи» еще далеко.

— Э, полноте! — отмахнулся Воронцов. — С чего-то же надо начинать! Вы представьте: специальные стальные сплавы, которые не отравляют ткани! Инструменты, созданные именно для этой работы! Целая отрасль! Мы сможем не просто спасать от ампутации, мы сможем восстанавливать функцию почти полностью! Возвращать людей к нормальной жизни! Это же… это переворот в военно-полевой хирургии! Да и в гражданской тоже!

Иван Павлович улыбнулся. А Воронцов прав. Далеко глядит и кажется с ним получится эту отрасль поднять на новый уровень.

— Я вас понимаю, Александр Петрович. И я верю в этот путь. Но надо…

В этот момент в палату, слегка запыхавшись, вошла дежурная медсестра.

— Иван Павлович, вас срочно просят.

— Кто? — обернулся доктор.

— Пациентка из глазного отделения. Каплан. Она… она умоляла найти вас. Говорит, что случилось что-то ужасное с глазами. Плачет, почти в истерике.

Ледяная волна прокатилась по спине Ивана Павловича. Он коротко кивнул Воронцову.

— Извините, Александр Петрович, надо идти.

— Конечно, конечно, не смею задерживать!

Иван Павлович почти бегом преодолел расстояние до глазного отделения. В палате Фанни Каплан он застал душераздирающую картину. Она сидела на кровати, закрыв лицо руками, и ее плечи судорожно вздрагивали. На тумбочке лежали снятые бинты.

— Фанни Ефимовна? Что случилось?

Услышав его голос, она резко подняла голову. Ее глаза были красными, заплаканными, а зрачки неестественно широкими, почти не реагирующими на свет.

— Доктор! — ее голос сорвался на отчаянный шепот. — Я… я не вижу! Совсем! С утра все было как обычно, расплывчато, но я видела свет, очертания… А сейчас… темнота! Такая же, как до операции! Я ослепла снова! Помогите мне, умоляю вас!

Сердце Ивана Павловича сжалось. Он подошел, взял офтальмоскоп.

— Успокойтесь, сейчас посмотрим. Расскажите, что произошло?

— Ничего! Я просто читала… потом глаза стали болеть сильнее, чем обычно, я легла отдохнуть… а когда проснулась — ничего не вижу!

Он аккуратно раздвинул веки. Картина, которую он увидел, заставила его похолодеть. Роговичный трансплантат, вчера еще прозрачный и прижившийся, был мутным, отечным. Глазное дно практически не просматривалось. Это был острый реакция отторжения трансплантата. Возможно, спровоцированная сосудистым кризом, стрессом, да чем угодно. В условиях 1918 года — практически приговор.

— Фанни Ефимовна, — сказал он как можно спокойнее. — У вас началось осложнение. Воспаление. Трансплантат… приживленная роговица, начинает мутнеть.

— Это… это лечится? — в ее голосе зазвучала надежда, смешанная с животным ужасом.

— Нужна операция. Срочная. Чтобы снять воспаление и попытаться спасти то, что еще можно спасти. Я сейчас вызову здешних офтальмологов, они…

— НЕТ! — ее крик был полон такого неприкрытого страха, что он отшатнулся. — Нет, только не они! Я не позволю им меня резать! Они… они все равно ничего не смогут! Только вы! Я вам верю, доктор! Вы вчера были так добры… Вы единственный, кто отнесся ко мне по-человечески! Умоляю вас, сделайте это сами! Только вы!

Она схватила его за руку, и ее пальцы впились в его запястье с силой отчаяния. Иван Павлович посмотрел на ее искаженное страданием лицо, на слепые, полные ужаса глаза.

Мысли метались. Он — не офтальмолог! Его специализация — общая и костная хирургия. Операция на роговице… это ювелирная работа, требующая специальных навыков и инструментов. Но он знал теорию. Знал, что нужно делать — экстренная кератопластика, удаление помутневшего трансплантата, попытка остановить иммунную реакцию. Риск колоссальный. Шансы — минимальны.

И отказ… отказ означал, что он оставляет ее в слепоте. А слепота для нее, с ее характером и взглядами, была прямой дорогой к тому самому выстрелу. Возможно, пытаясь спасти ей зрение, он пытался спасти и ее саму от рокового шага. Или это была лишь самонадеянная иллюзия?

— Я… я не специалист по глазам, Фанни Ефимовна, — честно сказал он.

— Я вам верю! — повторила она с той же невероятной силой. — Больше я никому не верю.

А что, если не одному… Ведь офтальмологи могут ассистировать. В его мозгу щелкнул выключатель. Решение было принято.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я сделаю все, что в моих силах. Но вы должны понимать — риск огромен.

— Я понимаю. Я на все согласна.

Он кивнул, высвободил свою руку из ее цепкой хватки и вышел из палаты, чтобы отдать распоряжения. Нужно было срочно готовить операционную, стерилизовать инструменты, найти ассистента. Впереди была сложнейшая операция.

* * *

Операционная глазного отделения была меньше и камерней, чем та, к которой привык Иван Павлович. Яркий луч специальной лампы выхватывал из полумрака лишь глазное яблоко Фанни Каплан, казавшееся хрупким и беззащитным. Самого пациента не было видно — его скрывали стерильные простыни. Рядом стоял молодой, но опытный офтальмолог, присланный Воронцовым для ассистирования. В его взгляде читалось скептическое любопытство — что этот «костоправ» сможет сделать в такой тонкой сфере?

Иван Павлович отбросил все мысли. Не было ни Каплан-террористки, ни Ленина, ни дамоклова меча истории. Был только пациент и патология — острый отек и помутнение роговичного трансплантата, угрожающий полной и необратимой слепотой.

Его пальцы, привыкшие к грубой работе с костью и плотью, сейчас двигались с ювелирной точностью. Он работал с микрохирургическими инструментами, которые казались игрушечными после мощных дрелей и пластин для остеосинтеза.

— Роговичный трепан, — тихо скомандовал Иван Павлович.

Ассистент подал инструмент. Иван Павлович установил крошечное цилиндрическое лезвие-трепан на помутневшую роговицу. Легкое, выверенное давление — и мутный диск трансплантата аккуратно иссечен.

— А вот и причина, — прошептал он, глядя на обнажившуюся сосудистую оболочку, которая, как сорняк, начала прорастать под трансплантат, вызывая его отторжение. Нужно было прижечь эти сосуды, остановив иммунную атаку.

— Каутер, — раздалась следующая команда.

Раскаленная докрасна игла с шипением прикоснулась нежных тканей. Воздух наполнился сладковатым запахом прижигаемой плоти.

«Аккуратно… Тут нужно уничтожить причину, не повредив при этом здоровые структуры глаза».

— Шовный материал, — потребовал Иван Павлович.

Под мощным микроскопом он начал накладывать швы. Каждый стежок был тоньше паутины, каждый узелок — меньше макового зернышка. Монотонная, изматывающая работа, требующая абсолютной стабильности руки и полной концентрации.

Прошло больше двух часов. Последний узелок был завязан. Трансплантат сидел ровно, плотно. Помутнение было удалено.

— Глаз промыть антисептиком. Наложить асептическую повязку, — устало произнес Иван Павлович, отступая от стола.

Ассистент-офтальмолог посмотрел на него с новым, нескрываемым уважением.

* * *

Прошло несколько дней. Состояние троих бойцов с имплантами стабилизировалось, и Иван Павлович, наконец, выкроил момент, чтобы проведать Фанни Каплан. Он шел по коридору с смешанным чувством — надежды, что операция даст ей шанс на иную жизнь, и глухой тревоги.

Дверь в ее палату была приоткрыта. Он постучал, не дождался ответа, вошел. Кровать была аккуратно застелена. Пуста.

Иван Павлович замер, смотря на пустое место. Холодок предчувствия скользнул по спине.

— Сестра! — окликнул он вышедшую из соседней палаты медсестру. — А где пациентка Каплан?

— Ах, доктор! — медсестра улыбнулась. — Да вы волшебник! Операция прошла блестяще! Повязку сняли вчера. Каплан видит! И, представляете, даже лучше, чем после первой операции! Говорит, мир такой яркий и четкий.

— И… где она сейчас? На обследовании?

Улыбка медсестры сползла с лица, сменившись смущением.

— Доктор… Она… она сбежала. Вчера вечером. Просто собрала свои нехитрые вещи и ушла, когда дежурный отлучился. Никому ничего не сказала.

«Вот так помог… — с горькой иронией подумал Иван Павлович, глядя на ровные складки одеяла. — Улучшил зрение той, которая совсем скоро будет стрелять в Ленина…»

Глава 23

Конечно же он сразу обратился к Валдису — попросил помочь найти некую гражданку Фанни Каплан. Иванов удивился — зачем? Пришлось соврать — из больниц сбежала, болеет, может распространить заразу. Но как ни старались бойцы Валдиса, так и не смогли ее найти. Как сквозь землю провалилась.

Ушла на дно? Возможно. О что-то подсказывало, что ее история еще не закончена.

Иван Павлович сидел в своем кабинете на заводе, безуспешно пытаясь сосредоточиться на графиках выхода пенициллина. Цифры расплывались перед глазами, уступая место навязчивым, тяжелым мыслям.

«Что будет, если завтра Ленина убьют?»

Он мысленно перелистывал страницы учебников, статей, монографий. Убийство вождя в разгар Гражданской войны, когда страна держится на честном слове и железной воле кучки людей…

Хаос. Первое и самое очевидное. Ленин сейчас не просто главой правительства. Он цемент, скрепляющий эту хрупкую, трещащую по швам конструкцию под названием Советская Россия. Его авторитет непререкаем для большинства в партии. Его исчезновение создало бы вакуум власти, в который ринулись бы все амбициозные фигуры — Троцкий, Зиновьев, Сталин… Началась бы жестокая, беспринципная борьба за наследство, парализующая и без того слабый государственный аппарат в самый критический момент.

Усиление террора. Это стопроцентно. Смерть Ленина была бы воспринята как объявление войны не на жизнь, а на смерть. Красный Террор, который в его памяти был ответом на ранение, в этом случае обрушился бы на страну с утроенной, яростной силой как месть. ЧК получит карт-бланш. Расстрелы стали бы не просто санкционированными, а массовыми и обязательными. Под подозрение попали бы все — от бывших офицеров до случайно оступившихся партийцев. Страна утонула бы в крови, и это было бы оправдано «волей павшего вождя».

Военная катастрофа. Без единого центра управления, погрязшие в интригах, как бы ни были талантливы Троцкий и другие командиры, они проиграли бы войну. Разрозненные, плохо снабжаемые армии были бы разбиты по частям белыми, которые, без сомнения, получили бы в этот момент мощнейший моральный импульс. И тогда…

…победа белых.

Иван Павлович сглотнул, представив себе это. Возвращение помещиков и фабрикантов. Расправа над всеми, кто хоть как-то сотрудничал с Советами. Его самого, как главного разработчика пенициллина для красных, ждала бы виселица или, в лучшем случае, забвение и тюрьма. Его завод был бы разграблен или уничтожен. И самое страшное — его лекарство, способное спасти миллионы, так и не пошло бы в мир. Оно умерло бы вместе с республикой Советов, которую он, человек из будущего, возможно, и не идеализировал, но которую сейчас видел единственной силой, способной удержать страну от полного распада.

Альтернатива? Могла ли победа белых быть лучше? Его знания отвечали: нет. За белыми стояли интервенты. Победа означала бы расчленение России, превращение ее в полуколонию. И никакого пенициллина, никакой системы здравоохранения, никаких ликвидаций эпидемий в этой новой, «единой и неделимой», но отсталой и зависимой стране тоже не было бы.

Перед ним был ужасный, безвыходный выбор. Смерть Ленина вела к кровавому хаосу и, с большой вероятностью, к поражению в войне и уничтожению всех его начинаний.

Он открыл глаза и уставился на карту России на стене.

Впервые за всю свою практику он стоял перед диагнозом, где любое лечение казалось смертельным, а бездействие — преступным.

* * *

Иван Павлович стоял в цеху экстракции, наблюдая, как лаборант аккуратно сливает очищенный, янтарного цвета раствор пенициллина в стерильные флаконы. Ровный гул оборудования и сосредоточенная тишина сотрудников действовали на него умиротворяюще. Здесь, среди стекла и стали, он мог на время забыть о дамокловом мече истории, висящем над заводом Михельсона.

В дверях показался директор завода, Рогов. На его лице играла сдержанная, деловая улыбка.

— Иван Павлович, сводка! — он протянул листок бумаги. — Третья партия, та, что разошлась по госпиталям неделю назад… Отзывы приходят. В Боткинской больнице — семь случаев газовой гангрены, все с положительной динамикой после применения нашего препарата. В инфекционной — снизилась летальность от септической пневмонии. Делают повторные заказы. Нам нужно срочно увеличивать мощность, коллега! Спрос превышает все наши самые смелые прогнозы!

Иван Павлович взял отчет, и на его усталом лице наконец-то пробилась настоящая, невымученная улыбка. Вот он — осязаемый результат. Не теоретические выкладки, не страх перед будущим, а конкретные спасенные жизни.

— Это… это прекрасно! Собирайте все данные, все истории болезней. Это бесценный клинический опыт.

— Уже собираем! — кивнул директор. — Скоро сможем предоставить товарищу Семашко полный отчет об эффективности. Ваше имя, Иван Павлович, скоро будет знать вся страна.

— Это не моя заслуга.

— Ну как же? Скромничаете, Иван Павлович.

— Не скромничаю. Это и в самом деле не моя заслуга, а…

В этот момент на стене зазвонил телефон. Лаборант снял трубку, послушал и тут же протянул ее Ивану Павловичу.

— Вас, Иван Павлович. Профессор Воронцов, из госпиталя.

Иван Павлович взял трубку, ожидая услышать очередной вопрос о послеоперационном ведении больных с имплантами.

— Иван Павлович, голубчик! — в трубке гремел радостный голос Воронцова. — Поздравляю! Примите мои самые восторженные поздравления!

— С чем это, Александр Петрович? — насторожился Иван Павлович.

— С первыми плодами вашего гения! Помните те чертежи, что вы мне набросали? Для стандартизированных наборов пластин и штифтов? Так вот, на опытном производстве при «Богатыре» сделали первую партию! Не из латуни, как мы пробовали, а из той самой ванадиевой стали, о которой вы говорили! Привезли мне сегодня. Иван Павлович, они великолепны! — голос профессора дрожал от неподдельного восторга. — Абсолютно инертные, легкие, прочные! И инструменты к ним — дрели, отвертки, ключи — все, как вы указали! Мы можем начинать! Мы можем ставить эту хирургию на поток! Это же… это переворот!

— Александр Петрович… — он с трудом нашел слова. — Это… это замечательные новости.

— Какие уж там новости — это эпоха! — не унимался Воронцов. — Когда вы сможете заехать? Нужно обсудить, с каких пациентов начать…

Договорившись о встрече, Иван Павлович положил трубку. Но радость довольно скоро сменилась задумчивостью.

Эти успехи, эти спасенные жизни — все это висело на волоске. Все это могло в одночасье рухнуть, если завтра на заводе Михельсона грянут выстрелы и страна погрузится в кровавый хаос борьбы за власть. Его лекарства, его протезы станут никому не нужны в аду междоусобицы.

* * *

Заводской двор, обычно оглашаемый грохотом станков и свистками паровозов, сегодня гудел по-иному — возбужденным, приподнятым гулом сотен человеческих голосов. Повсюду висели красные полотнища с лозунгами, у дощатой трибуны, сколоченной наспех у стены цеха, толпились рабочие в промасленных спецовках, красноармейцы, партийные активисты. Воздух был заряжен ожиданием.

Еще бы — такой гость ожидался!

Иван Павлович стоял у края толпы, вглядываясь в каждое женское лицо. Он знал эту дату. Знакомый до тошноты страх сжимал горло. 30 августа. Завод Михельсона. Ленин.

Семашко, стоявший рядом, сиял.

— Видишь, Иван Павлович, как народ ждет? Самый подходящий момент, чтобы рассказать о наших успехах с пенициллином и наработках с протезами! Ильич должен знать, какие прорывы совершает наша наука!

Иван Павлович кивнул, едва слыша Семашко. Взгляд доктора сканировал толпу, выискивая невысокую фигуру — теперь, благодаря ему, зрячую Фанни Каплан. Там же, в толпе, были и люди Валдиса — доктор сделал намек на то, что возможны всякие эксцессы. Да и без Ивана Павловича это было понятно. Поэтому охрану усилили.

«Фанни. Где же ты?»

Он мысленно прокручивал их последний разговор в палате, ее полные ненависти слова. Она здесь. Точно должна быть тут. Он чувствовал это кожей. Она не могла не быть здесь.

— Товарищи! Внимание! — раздался чей-то голос из репродуктора. — Сейчас к нам приедет Владимир Ильич!

Толпа зашевелилась, зааплодировала. На улице послышался шум мотора. Иван Павлович увидел, как к подъезду подкатил автомобиль. Из него вышел невысокий, крепко сбитый человек в кепке и темном пиджаке. Ленин.

Он быстрым, энергичным шагом направился к зданию завода, сопровождаемый группой товарищей. Толпа расступалась, приветствуя его. Видимо главную речь решили организовать все же не на улице, а внутри.

Иван Павлович, не отрываясь, проследил за ним, одновременно пытаясь охватить взглядом периметр. Ничего. Ни тени. Никакой Фанни Каплан. Только восторженные, улыбающиеся лица рабочих.

«Неужели… не придет? — пронеслась безумная надежда. — Может, история уже изменилась? Может, Фани арестовали? Погорела на чем-то другом? Или она передумала?»

Ленин скрылся в дверях завода. Торжественное собрание должно было начаться внутри. Толпа медленно начала расходиться, потоки людей устремились вслед за вождем.

Иван Павлович остался стоять во дворе, чувствуя странную опустошенность. Облегчение от того, что выстрелов не произошло, смешивалось с леденящим душу вопросом: а что, если она здесь, но он ее просто не узнал? Что, если она уже внутри, ждет своего часа?

Душный, пропитанный запахом машинного масла главный сборочный цех завода Михельсона давно не видел такого большого количества людей. Под высокими сводами, где обычно грохотали станки, теперь стояли, теснясь, сотни рабочих. Тряпичные флаги с лозунгами «Вся власть Советам!» и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» свисали с балок, колышась от сквозняков.

Иван Павлович, протиснулся внутрь.

В дальнем конце цеха, на импровизированной трибуне из ящиков, уже стоял Владимир Ильич Ленин. Невысокий, крепко сбитый, в темном пиджаке. Он что-то оживленно говорил подошедшим к нему заводчанам, его характерные черты оживлены, глаза прищурены, он быстро жестикулировал.

— Товарищи! — его голос, хрипловатый, но невероятно энергичный и цепкий, перекрыл гул толпы. Наступила тишина, напряженная и полная ожидания.

Иван Павлович замер, прислонившись к холодной станине токарного станка. Он слышал слова, но мозг его отказывался их воспринимать, продолжая прочесывать ряды собравшихся. Вон там, у колонны… нет, это не она. Вон в проходе… тоже нет.

— … нам говорят, что Россия не выдержит! — Ленин взмахнул кулаком. — Буржуазные спецы и прихвостни белогвардейщины вопят, что мы ведем страну к пропасти! Что без помещиков и капиталистов хозяйство рухнет! А я вас спрашиваю, товарищи: разве вы, рабочие, не есть хозяева этой земли? Разве ваши руки, ваш мозг — не главная производительная сила?

Толпа ответила рокотом одобрения.

— Им нужна старая Россия! Россия лапотная, темная, покорная! А мы строим Россию новую! — Ильич сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам перед ним. — И чтобы ее построить, нам нужна передовая наука. Нужны свои инженеры, свои ученые! Не за страх, а за совесть работающие на благо трудового народа!

В этот момент Иван Павлович увидел его. Не ее. Другого. Мужчину в такой же, как у всех, рабочей блузе, но с бледным, нездоровым лицом. Он стоял в двадцати шагах от трибуны, слегка в стороне от основного потока людей, и его правая рука была засунута за пазуху. Во все позе незнакомца, в его взгляде, прикованном к фигуре на трибуне, была какая-то неестественная, звериная собранность.

Сердце Ивана Павловича упало.

«Не она. Другой. Другому поручено совершить роковой выстрел!»

— Вот к примеру. Мы создаем новую, советскую медицину! — гремел Ленин. — Которая будет служить не кучке богачей, а миллионам трудящихся! И я знаю, что среди вас есть герои труда, которые…

Иван Павлович уже не слушал. Он видел, как рука мужчины медленно, чтобы не привлекать внимания, показалась из-за пазухи, сжимая темный… револьвер.

Расстояние до незнакомца было непреодолимым. Толпа, плотная, как стена, отделяла Ивана Павловича от убийцы. Он не успеет.

Но он все равно рванулся с места, отчаянно расталкивая людей, не видя ничего, кроме поднимающегося ствола.

— … обязательно победим! — закончил Ленин свою фразу.

Не успеет! Черт! Сейчас выстрелит. И точно не промажет, а тогда… ход истории пойдет под откос.

В этот миг, из самой гущи рабочих, стоявших прямо за спиной у бледного человека, резко выдвинулась невысокая фигура в засаленной фуфайке и кепке, нахлобученной на самые брови. Движение было молниеносным и точным. «Рабочий» рванулся не к трибуне, а к убийце, и изо всех сил ударил снизу по руке, в которой было оружие.

Грохот выстрела оглушительно прокатился под сводами цеха, заглушив на мгновение все звуки. Но рука стрелка была уже выброшена вверх. Пуля, предназначенная Ленину, с визгом ударила в металлическую балку где-то под потолком, оставив на ней свежую зазубрину.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом цех взорвался. Стрелка сбил с ног, его револьвер отлетел в сторону. Его скрутили, подняли над толпой. Крик, рев, суматоха.

Иван Павлович, замерший в десяти шагах, не сводил глаз со «спасителя». Тот стоял, тяжело дыша, отвернувшись, пытаясь скрыться в нахлынувшей волне людей. Но в этот момент чей-то толчок, чья-то рука сорвала с его головы кепку.

Иван Павлович увидел коротко остриженные, но несомненно женские, темные волосы. И знакомый, бледный профиль.

Это была Фанни. Переодетая в рабочего.

Их взгляды встретились на мгновение — потрясенный, неверящий взгляд доктора и ее — напряженный, полный какой-то странной, торжествующей горечи. Она что-то крикнула ему сквозь нарастающий гам, одно слово, которое он на этот раз разобрал:

— Видите⁈

Потом она резко развернулась и растворилась в беспорядочно мечущейся толпе, словно призрак, будто и не было ее никогда.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Земский докторъ. Том 7. Переезд

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene