Библиотека :)

Убей тамплиера 611K - Александр Васильевич Чернобровкин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Александр Чернобровкин Убей тамплиера

Информация

УБЕЙ ТАМПЛИЕРА

Тридцать второй роман (сороковая книга)

цикла «Вечный капитан».

Второй том романа «Убей крестоносца».

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

39. УБЕЙ КРЕСТОНОСЦА. УБЕЙ ТАМПЛИЕРА.

© 2025

1

В последней трети августа Салах ад-Дин понял, что приехавшие из Франции пилигримы не собираются участвовать в местечковых войнах, и приказал выдвигаться к крепости Атара, которую тамплиеры строили возле брода Иакова. В прошлом году он пытался договориться с ними, предложил сто тысяч золотых динаров за отказ от строительства — и был послан чисто конкретно. Поэтому двадцать четвертого августа к вечеру мусульманская армия подошла к высокому холму у излучины реки Иордан возле брода Иакова и Дороги моря, идущей из Египта в Месопотамию и обустроенной римлянами. На его вершине появилась крепость не совсем правильной прямоугольной формы, с закругленной северной стороной, длиной метров сто двадцать и шириной от тридцати до тридцати пяти. Насколько я помню, пятнадцать веков назад там уже была меньшего размера. Наверное, на ее развалинах построили. Стены высотой метров пять сложены из плохо обработанных, одноразмерных блоков, скрепленных раствором. Пока что в крепости одни ворота в южной стене, к реке, по узкой калитке в остальных трех и донжон высотой метров двадцать в юго-западном углу. Это должна была быть внутренняя часть крепости. Еще одну линию стен только начали возводить. Наверное, поэтому не было рва, даже сухого. Приди Салах ад-Дин сюда через пару лет, увидел бы мощную, неприступную крепость. Нынешний вариант таковым назвать нельзя.

Мы расположились на холмах с трех сторон от нее и внизу у реки выставили заслон, чтобы осажденные не смогли добраться до воды, хотя не сомневались, что запасы ее велики. Наверняка, услышав о нашем приближении, навозили и заполнили резервуары и другие емкости. Внутри вместе с рабочими около полутора тысяч человек. Большая их часть стояла на стенах и наблюдала за нами. Они предполагают, что осада не будет продолжительной, потому что обязательно придет на помощь армия крестоносцев. По результату сражения или будет снята осада, или гарнизон сдастся на милость победителя. Я еще подумал, что Салах ад-Дин осадил ее, чтобы спровоцировать короля Балдуина на вынужденную, плохо подготовленную атаку. Отказался от этой мысли, когда увидел, какими силами и с каким старанием соорудили деревянную защитную галерею и начали делать подкоп под восточную стену. Видимо, место было заранее подсказано разведчиками, причем не самыми опытными в осадных работах. Эта стена стояла на крепком фундаменте. Чего не скажешь о северной, которую, как полагаю, возводили в спешке. На фундамент то ли времени и сил не хватило, то ли были уверены, что с этой стороны мы не сунемся, потому что там склон покатый, подкоп придется делать длинный и глубокий.

Наверное, я не лез бы со своими советами, если бы не увидел Салаха ад-Дина, подъехавшего к крепости с восточной стороны на красивом соловом арабском жеребце типа сиглави, самого утонченного, можно сказать, самого «арабского». Еще есть более крупный и менее красивый тип кохейлан и самый крупный и наименее аристократичный хадбан и два смешанных, которые некоторые считают вне породы. Жеребец такой идеальной стати и редкой масти тянет на несколько десятков тысяч золотых динаров. Обычно султан редко выходит из шатра. Он из категории кабинетных руководителей. Если прибыл посмотреть, значит, для него это очень важно.

Подъехав, я, вопреки привычке начинать с неприятных новостей, похвалил коня:

— Какой красавец! Давно не видел таких!

— Его подарил эмир Медины, а ему подарил кто-то из паломников, — молвил польщенный Салах ад-Дин и спросил меня, хотя понятия не имел, разбираюсь ли в осадных работах: — Как думаешь, сможем захватить крепость до подхода армии франков?

— Если будем делать подкоп с этой стороны, то нет. Здесь фундамент крепкий, вряд ли обвалится, — ответил я. — Советую сделать с северной. Там больше работы, но и результат будет лучше.

— Делать с этой стороны посоветовал архитектор из Дамаска, очень образованный человек. Он был здесь весной, когда мы ненадолго осадили крепость, — сообщил правитель.

— Я не так хорошо образован, как дамасский архитектор, поэтому не буду оспаривать совет такого уважаемого человека, но людей у тебя много, инструментов и дерева тоже. Так почему бы не сделать сразу два подкопа? — предложил я. — Если второй не пригодится, ты ведь ничего не потеряешь.

— Пожалуй, ты прав, хитрый франк! — улыбнувшись, произнес он. — Я выделю тебе людей и материалы. Копай, где сочтешь нужным.

Инициатива наказуема исполнением.

К работе выделенные мне люди приступили во второй половине дня, после полуденного отдыха. Сперва в указанном мною месте установили крепкие высокие щиты, чтобы арбалетчики со стен не мешали нам. Впрочем, они беспокоили нас не так назойливо, как тех, кто копал под восточную стену. Видимо, тоже были уверены, что с этой стороны у нас ничего не получится. Они не знали, что за дело взялся доктор технических наук, в свое время преподававший сопротивление материалов. Точных инструментов у меня не было, но я сумел примерно рассчитать расстояние до стены по наклонной и кубатуру помещения, выжигание которого гарантированно приведет к обрушению, как минимум, части стены.

Нам предстояло сделать раза в полтора больше, чем конкурентам, поэтому работали в три смены под охраной крупного отряда пехоты. Я по несколько раз в день проверял направление и наклон штольни. Она узкая, разойтись можно только боком, и невысокая, под некрупного аборигена, работающего кайлом. Грунт — известняк, сравнительно мягкий, не сравнить с гранитом. Проходчики работали, часто меняясь, чтобы поддерживать высокий темп. Нарубленное выгребали по цепочке и выбрасывали под щиты, укрепляя их. Со временем образовались надежные защитные валы. Крепления начали делать только под стеной. Я тайно надеялся, что просядет раньше, чем натаскаем дрова и разведем огонь, и именно в этот момент меня под ней не будет.

Выбравшись из штольни, я долго выплевывал пыль изо рта скрипевшую на зубах, и выковыривал из носа, приговаривая любимую донбасскую речовку:

— Проклятые рудники!

На третий день вышли под стену. Там, по мере расширения камеры, начали работать сразу несколько человек, темп ускорился. Одни шли влево, другие вправо, третьи углубляли, четвертые выковыривали отверстия в потолке, чтобы мог выходить дым, была тяга. Как только пробили первую дыру, сразу стало светлее и дышать легче.

На четвертый день ближе к обеду подожгли дрова в подкопе под восточную стену. Я приказал своим не останавливать работы и пошел посмотреть, что получится у конкурентов. Несмотря на то, что их удача обернется неудачей для меня, желал, чтобы у них получилось. Мне уже надоело играть в шахтера, лазить по узкой штольне. В детстве много времени проводил в подвале под домом, а там было много узких лазов, по которым протискивался с трудом. Мне до сих пор снятся кошмары, что застрял в одном из таких. Знаю, что выберусь из этой эпохи живым, но все равно напрягался в штольне, когда рядом начинали сыпаться мелкие камешки, предвестники больших неприятностей.

Горело у конкурентов тускло. Не знаю, они пробили такую узкую щель или ее вообще нет, и дым сам сумел как-то протиснуться, но горело у них плохо. Я знал, что результат будет нескоро, поэтому ждал в тенечке. Мои соратники наоборот приготовились чуть ли не мгновенному обрушению стены. Неподалеку от нее собралась почти вся наша армия. Осажденным было не менее интересно. Зрелищ сейчас мало, каждое в цене, даже смертельное для зрителей.

Прошел час, второй, третий… Дыма становилось все меньше, а стена продолжала стоять, как ни в чем не бывало. Как говорили в годы моего детства, факир был пьян, и фокус не удался. Зрители на стене начали расходиться. Вскоре их примеру последовали и наблюдавшие с другой стороны ее.

Ко мне подошел мамелюк из личной охраны правителя с приказом прибыть к нему. Салах ад-Дин, одетый во все белое, сидел на высоком стуле под натянутым для него белым тентом. Босые ноги со сравнительно светлыми ступнями стояли на белой подушечке, положенной на четырехногую табуреточку. В левой руке держал серебряный кубок с шербетом из свежих яблок, судя по аромату. На лице не просто разочарование, а детская обида на пьяного фокусника.

— Сколько тебе надо времени на завершение работ? — спросил он.

— Дня два-три, — ответил я, хотя можно было бы уложиться и в одни сутки.

Салах ад-Дин, видимо, почувствовал это, приказал:

— Надо обрушить стену завтра. Если получится, каждый рабочий получит по сто динаров.

— Попробую после полудня поджечь, — пообещал я.

Когда вернулся к своей штольне, там уже знали результат, поэтому не удивились приказу и обещанию своего правителя.

— Поднажмите, парни, — потребовал я. — У вас появился шанс стать богатыми.

За сто золотых динаров можно купить дом в Дамаске или большой сад в деревне и рабов для его обслуживания, что позволит не работать всю оставшуюся жизнь. Это голубая мечта любого аборигена.

Они услышали меня. Когда я пришел утром, камера под стеной была расширена больше, чем за предыдущие сутки. Я приказал убирать крепления и заносить ячменную солому, которой нам навезли с полей, расположенных неподалеку. На нее положили сухие ветки, поверх которых наколотые дрова и сверху чурки, расколотые на четыре части или две половины. Последние затолкали под потолок. Не помешало бы облить оливковым маслом или добавить битума, но и то, и другое, что нашли в Панеаде, было использовано нашими конкурентами, которые сейчас расширяли выгоревшую камеру, собираясь завтра наполнить ее новым горючим материалом и поджечь. Следовательно, мы повторим послезавтра, если фокусник опять подведет.

Подожгли после полудня, когда большая часть осаждавших и осажденных разошлась отдыхать. Я предупредил, что ждать придется несколько часов, поэтому зрителей было всего с полсотни. Расположившись в тени от запасного деревянного щита, откуда северная стена не видна, я собрался покемарить часок-другой. Помешали зрители, которые начали подходить и громко и эмоционально обсуждать увиденное. Наш подкоп горел хорошо, испуская много дыма, который вырывался из трех отверстий и как бы заползал неспешно наверх по крепостной стене и там рассеивался юго-восточным ветром. Это зрелище раззадоривало осаждавших и вгоняло в тоску осажденных.

Первый результат появился часа через полтора. По стене слева от закрытой дымом части побежали трещины, сперва тонкие, напоминающие паутину. Увидев их, воины нашей армии заорали радостно, и многие побежали облачаться в доспехи и брать оружие. Их крики донеслись да шатра Салаха ад-Дина, расположенного километрах в двух от крепости. Вскоре оттуда выдвинулась конная группа в сопровождении спешенных мамелюков. Когда они подъехали, закопченная часть стены уже просела немного и наклонилась наружу. От нее начали отваливаться куски, пока небольшие, а дым, пусть и не такой густой, как раньше, все еще продолжал вырываться наружу. Напротив северной стены уже стояли воины в доспехах и с оружием наготове.

Ждать им пришлось еще с полчаса. Трещин на стене становилось все больше и они расширялись, а потом она вдруг наклонилась сильно наружу и словно бы отшвырнула большую часть себя, избавляясь от непомерной тяжести. К дыму добавилось облако светло-коричневой пыли. Когда она осела, стало видно, что в северной стене образовался проем шириной метров десять и высотой над уровнем земли около полутора метров, и к нему вел пандус из обломков.

Без приказа сотни воинов-мусульман с громкими криками побежали к нему. Растерявшись от неожиданности осажденные не сразу организовали защиту. Первые атакующие уже были в проеме, когда в них полетели арбалетные болты, а во дворе появилась шеренга копейщиков. Уверен, что они понимают, чем все закончится, что для многих этот бой будет последним. Все больше осаждавших прорывалось во двор, растекались по нему, атакуя защитников с разных сторон. Те, кто мог, отступали к донжону, а остальные погибали или, в основном рабочие-строители, бросали оружие и молили о пощаде.

Я был без доспехов, которые остались в шатре, собирался надеть после сиесты, потому наблюдал издали. Типа смотрел кинуху про Средневековье, в которой актеры играли батальные сцены без каскадеров. Сценарист был бездарным, никакой интриги. Режиссер-постановщик тоже не лучше, потому что стычки были короткими, никаких продолжительных и безрезультатных маханий мечами и саблями. Наши воины налетали вдвоем-втроем на одного крестоносца — и он тут же падал мертвым или сдавался. Отважные рыцари дорожили своей жизнью не меньше, чем их противники. Тамплиеры сдавались реже, но на кой им такая нищая жизнь⁈

Уцелевшие защитники крепости, кто успел, забились в донжон, забаррикадировавшись там. Штурмовать их, неся потери, наши воины не захотели. К башне начали приносить солому и дрова, заготовленные на два подкопа. Когда куча стала большой и выше входной дубовой двери, расположенной, как обычно, на втором ярусе, ее подожгли. Во дворе, на сторожевом ходе по обе стороны от донжона и рядом с ним за пределами крепости собрались лучники, которые стреляли по узким окнам на верхних ярусах и по тем воинам, которые выбирались на самую верхнюю площадку с мерлонами по краю, похожую на шахматную туру. Чем лучше разгорался костер и выдавал дыма, тем больше воинов скапливалось наверху, а после того, как сгорела входная дверь и горячий воздух ворвался внутрь донжона, их там собралось столько, что не могли спрятаться, закрывались щитами, вскоре ставшими похожими на ежиков. Видимо, пожар начался и внутри донжона, потому что дым повалил из окон.

Боль от огня самая невыносимая. Чтобы избавиться от нее, люди готовы умереть или рискнуть. Крестоносцы один за другим начали сигать с донжона, а это, как минимум, высота шестиэтажного дома. Они, кто молча, кто с криком, летели «солдатиком», гулко или звеня хауберком ударялись о камни и падали, перекатываясь. Кто-то на сторожевой ход, до которого лететь метров на пять меньше, кто-то во двор, а кто-то за пределы крепости, добавляя себе восхитительные мгновения полета. Их принимали на всех трех позициях, паковали. Поломавшихся отволакивали метров на пять-десять и оставляли там до поры до времени, а тех, кто мог ходить, выводили за пределы крепости к другим пленникам, сидевшим плотной группой на каменистой земле на одинаковом расстоянии от нее и белого навеса, быстро натянутого рабами для Салаха ад-Дина, который, сидя на высоком стуле и попивая шербет, смотрел ту же кинуху.

Я ушел из «кинотеатра» раньше. Из-за жары сильно захотелось пить, а рядом не было никого, кто угостил бы шербетом. Отвлекать мелкой просьбой главного зрителя я не решился. Мой шатер стоял неподалеку от реки Иордан. Утолив жажду белым вином, которое Тинта сильно развела водой, потому что осталось его мало, я долго купался в реке, смывая грязь с тела и неприятные воспоминания с памяти о прыгунах. Переодевшись в чистое, лег в тени от шатра на расстеленную женой подстилку из желтовато-белой толстой поскони. Чувствовал себя вялым, разбитым из-за того, что не поспал в сиесту, но сон не шел.

Из этого вялого состояния меня вывел рослый чернокожий мамелюк, который привел солового коня, которым я восхищался пять дней назад, и важно, что при сильном акценте делало слова смешными, объявил на арабском языке:

— Наш великий повелитель дарит его тебе.

— Передай, что я поражен его неслыханной щедростью! — искренне произнес я.

Надо было видеть восхищенные глаза Тинты. Для нее, дочери кочевника, конь — мерило человека. Поскольку самый красивый и дорогой конь на земле принадлежит мне, то и она, как моя жена, самая красивая и дорогая.

2

Крепость Атару разрушили настолько, чтобы восстановление заняло много месяцев. Камни скатывали вниз по склону к берегу реки Иордан. Все, что могло гореть, сожгли. Оставалось только посыпать солью, чтобы на этом месте больше ничего и никогда не выросло. После этого наша армия вернулась к Панеаде, откуда по одной трети ее, чередуясь, совершали налеты на вражескую территорию. Впрочем, грабить было нечего. Начавшаяся в прошлом году засуха не собиралась заканчиваться. Погода стояла жаркая и сухая. За лето прошел всего один жиденький дождик

Я, как обычно, расположился за пределами города, поэтому начальству на глаза попадался редко, но иногда это случалось. Я возвращался с Тинтой и Чори с охоты. Мы везли пару газелей и кобеля-салюки, который сильно устал, гоняясь за ними. Сука осталась у шатра с щенками. В этом году в помете их восемь. Гарик сидел на крупе солового жеребца. Тинта и Чори везли по газели каждый. Оба считали, что моего коня нельзя пачкать кровью. На подъезде к городу мы догнали кавалькаду человек в двести — Салаха ад-Дина и его охрану. Они тоже возвращались с охоты, и тоже с двумя антилопами, что для такой большой оравы было слишком скромно.

Я поравнялся со своим работодателем, который ехал на арабском сером жеребце, таком же красивом, как мой, только цвет более распространенный. Поздоровавшись, поздравил его с успешной охотой. Хоть что-то ведь добыли, не зря съездили.

Салах ад-Дин отнесся к моему поздравлению с юмором:

— Это тебя надо поздравить, а нам впору плакать! У нас нет такой хорошей собаки, как у тебя.

— Могу подарить щенка, когда подрастет. Моя сука принесла восемь штук. Купишь ему пару от других родителей, — предложил я.

— Некогда мне с ними возиться. Других дел хватает, — отмахнулся он. — Лучше подскажи, как мне склонить правителя франков к миру?

— Нанеси удар там, где он не ждет, лиши дохода. У тебя в Египте стоит без дела большой флот. Направь его в Акру, — посоветовал я. — Город не обязательно захватывать. Достаточно ворваться в гавань и сжечь там корабли и пакгаузы. Туда скоро должен прибыть торговый флот франков с зерном нового урожая и оружием и взять в обратную сторону специи и благовония. Если ты уничтожишь и то, и другое, в следующем году крестоносцам не на что будет воевать. Они только говорят, что воюют за веру, а на самом деле ради денег, добычи. Разве что безмозглые тамплиеры готовы погибать бесплатно, но их мало, чтобы на равных воевать с тобой.

Судя по улыбке, услышанное очень понравилось Салаху ад-Дину, который сделал вывод:

— Они сделали большую ошибку, поссорившись с тобой!

Через день наша армия отправилась в Дамаск на зимние квартиры. Из-за засухи грабить было нечего, поэтому султан решил распустить большую часть воинов по домам, на самообеспечение.

Меня распределили на постой к богатому купцу, который жил неподалеку от цитадели, освободив крыло, в котором жил старший сын с семьей. Они перебрались на зиму в центральную часть к родителям. Купец помнил меня по визиту сюда с караваном венецианцев. Узнав, что я сейчас старший командир в армии Салаха ад-Дина, сильно удивился.

— Зарабатываю деньги, как умею! — шутливо объяснил я.

Купец правильно понял, что в каждой шутке есть доля шутки.

В начале ноября до Дамаска добралась новость, что египетский флот, внезапно ворвавшись в гавань Акры, два дня наводил там шорох. Странно, что франки прощелкали его. Уж слишком много галер было. Купцы такими большими караванами не ходят. Наверное, сработало то, что раньше не было нападений с моря. В результате налета в лучших пиратских традициях были уничтожены все военные корабли, нефы и часть галер, которые не смогли забрать с собой. В придачу ограбили и подожгли прилегающие к гавани дома, захватили много рабов. По закону подлости для потерпевших в то время большая часть тамплиеров и госпитальеров находилась в Галилее, готовились отразить нападение мусульманской армии. Оставшиеся первый день сидели в своих замках, любовались пожарами и только на второй организовались и начали оказывать сопротивление. К тому времени египетский флот уже выполнил свою задачу и отправился восвояси с богатой добычей. Салах ад-Дин, как обычно, взял себе только знатных пленников для обмена и десять тысяч золотых динаров в награду мне за дельный совет, а всю остальную добычу оставил тем, кто ее захватил.

Награду выдал, пригласив меня в цитадель, в высокий большой зал с колоннами и арками и стенами, выложенными плиткой с многоцветными геометрическими узорами. Вручил вексель на известного дамасского ростовщика, которому, по слухам, должны все, кроме правителя и эмира.

— Не думал, что предложенная тобой авантюра окажется такой результативной, — признался Салах ад-Дин. — Франкская армия убралась из Галилеи, разошлась по своим замкам. Во всех приморских городах усилили гарнизоны. Жаль! Я собирался отправить приказ, чтобы мой флот напал еще на какой-нибудь порт.

— Это нетрудно организовать. Отправь по суше большой отряд грабить Галилею. Король обязан будет собрать подданных и отправиться на помощь. Как только он пойдет туда, отряд пусть вернется в Дамаск, а флот нападет на какой-нибудь приморский город на юге. Франки поспешат туда, а мы нападем по суше на Сайду или Бейрут. Уверен, что королю Балдуину быстро надоест мотаться туда-сюда, запросит мира, — посоветовал я.

Мне и самому надоела уже служба на суше. Ладно бы воевали постоянно, а то большую часть времени ни живого дела, ни добычи. В Бейруте я занимался обучением еще пяти с лишним сотен кавалеристов-копейщиков. Салах ад-Дин решил довести их количество до тысячи. Часть заменит погибших в сражении в Долине Источников. Новички прошли за два месяца базовый курс подготовки под руководством сотников и десятников из первого набора, после чего перемешал их с опытными воинами и разделил на десять сотен. До весны погонял всех вместе, обучая таранному удару строем «свинья» и линией. Почти половина моего отряда уже имела боевой опыт, поэтому обучение заходило легче. Воины понимали, что и зачем они делают.

В апреле в Дамаск прибыло посольство от иерусалимского короля Балдуина. Прокаженный просил перемирия. Ему выдвинули условия: не вторгаться на мусульманские территории, не нападать на купеческие караваны и паломников, не строить на спорных землях крепости. Заодно обговорили обмен пленными и выкуп за знатных в размере сто пятьдесят тысяч золотых динаров за каждого. За Гуго Галилейского заплатила его мать, графиня Триполи, а Бодуэн поклялся на Библии, что выплатит все сполна сам, когда вернется в свои сеньории Мирабель и Рамлу. Третий знатный пленник великий магистр тамплиеров Одо де Сент-Аман к тому времени завернул ласты в дамасской темнице, где ему была отведена отдельная келья. Последние месяцы своей жизни он провел именно так, как и положено члену монашеского ордена — в постоянных молитвах.

Франкское посольство сгоняло по-быстрому в Иерусалим и вернулось с согласием короля Балдуина на все условия Салах ад-Дина. В мае было подписано перемирие на два года с возможным продлением на такой же или больший срок. После двух подряд поражений у крестоносцев осталось слишком мало воинов. Для того, чтобы вырастить собственных, потребуется лет десять-пятнадцать. Разве что подтянут помощь из Европы. Желающих пока что мало. Там уже поняли, что хорошие земли расхватаны, а за плохие придется постоянно сражаться. Расходы будут намного выше доходов. Есть еще толпы младших сыновей, согласных и на такие условия, но у них нет денег, чтобы добраться до Ближнего Востока. По суше долго и очень опасно, по морю быстрее, но слишком дорого.

Договор этот нужен был и Салах ад-Дину. Зима и весна выдались сухими и теплыми. Третий год подряд урожай озимых будет очень плохим, на уровне сам-один (сколько посеяли, столько и собрали). Да и яровые, скорее всего, окажутся не лучше. На подвластные ему территории надвигался голод, что могли вылиться в бунты. Нужен был подвоз зерна из Египта, а наиболее удобные пути пролегали через Латинское королевство. Теперь они заработали. Нефы пизанцев, венецианцев и генуэзцев привозили большие партии ячменя в Акру и другие порты, откуда переправлялись по суше вглубь материка. Что-то оседало и у франков, у которых тоже были проблемы из-за засухи, пусть и не такие большие.

Не знаю, какие планы на лето были у Салаха ад-Дина, Алеппо или Мосул, но направились мы в сторону тюркского Румского султаната, расположенного примерно в центре полуострова Малая Азия, на землях, отвоеванных у ромеев. Муххамед Нур ад-Дин, эмир Хиси Каифы, попросился под его руку. Ранее он был вассалом султана Кылыч Арслана, У эмира возникли разногласия со своим сеньором, который выдал за него свою дочь Сельчук-хатун. Дочери султанов по определению писаные красавицы, но эта, видимо, была настолько ослепительна, что ей предпочли какую-то певичку. Тестю такое обращение с его чадом не понравилось, потребовал вернуть приданое — удел Ханзита с городом Хартперт. Зять отказался и попросил помощи у, как он считал, самого сильного в этом регионе. Не ошибся.

Когда наша армия зашла на территорию Румского султаната и начала пополнять продовольствие и улучшать собственное материальное положение за счет грабежа и захвата рабов, на подходе к городу Самосата прибыло посольство от Кылыч Арслана, у которого были сложные отношения с ромеями, поэтому война на два фронта с такими сильными противниками в планы не входила. Кстати, Кстати, его матерью была внучка киевского князя Святослава Ярославича от германской принцессы Оды Штаденской, поэтому считает себя еще и родственником Генриха, герцога Саксонии. Султан очень гордится этим, не знаю, правда, почему. О существовании Руси и Саксонии здесь мало кто знает. Может быть, именно поэтому: очень далекое всегда лучше, чем то, что рядом.

При помощи Салах ад-Дина тесть и зять помирились. Последний пообещал, что сделает над собой усилие, даст певичке выходной и навестит ночью Сельчук-хатун, чтобы зачала наследника. В итоге был заключен договор между четырьмя сторонами — примазался еще и Сейф ад-Дин, эмир Мосула и союзник румского султана — о перемирии на два года. В этом бурном регионе планирование на более длительный срок считается заведомо провальным.

Пока шли переговоры, Рубен, правитель Киликии, у которого тоже появились проблемы из-за засухи, уверенный, что будет война Кылыч Арслана, его северного соседа, с Салахом ад-Дином, решил воспользоваться ситуацией и напал на румских тюрок-кочевников, захватив много рабов и скота. Поэтому в мирный договор вошел пункт о совместных военных действиях против агрессора. Салаху ад-Дину тоже не нужен был по соседству беспокойный союзник крестоносцев. В итоге наша армия повернула на запад, на Киликию. С севера наступала румская.

Мы успели ограбить приграничные территории, пополнить запасы провианта, когда в обе наступающие армии прибыли делегации от Рубена Киликийского осознавшего свою ошибку и покаявшегося. Все захваченные в плен тюрки-кочевники были отпущены. Им был возвращен скот и заплачена удовлетворившая их сумма монет из драгоценных металлов, какая именно, осталось тайной. После чего с ним был подписан трехсторонний двухгодичный договор о ненападении.

Наша армия вернулась в Дамаск в ноябре. Салах ад-Дин решил, что все проблемы в этом регионе улажены, отправился в Египет. Я поехал вместе с ним, передав командование тысячей конных копейщиков его племяннику Иззе ад-Дину. В Каире мне придется за зиму обучить еще одну тысячу мамелюков, после чего по весне мы расстанемся. Войн в ближайшее время не предвиделось, а торчать в Египте мне надоело.

3

В Каире зимой теплее, чем в Дамаске и при этом нет засухи. Цены на продукты очень низкие и выбор очень большой. Сюда свозят их не только со всего Средиземноморья, но и из Аравии, Индии и даже малость из Китая. Рис потихоньку входит в кухню мусульман, но пока доминируют пшеница, ячмень, просо. Много речной рыбы, которую Тинта не жалует. Предпочитает крокодила карпу, хотя в тех местах, где она выросла, не водятся оба. Часто ездили с ней на охоту, поэтому условно бесплатное свежее мясо в доме не переводилось, ешь — не хочу.

В марте Тинта перестала сопровождать меня в поездках за город. Сначала я не обратил внимания. Не хочет — и не надо. Мне спокойнее. Она в охотничьем азарте носится, не глядя. Салюки тоже не переутомятся, если будут ездить на крупе моего коня по очереди. Потом заметил, что Тинте очень хочется поехать, но почему-то отказывается.

— В чем дело? — спросил я.

— Мне сказали, что не могу забеременеть потому, что езжу верхом, как мужчина, — выдала она.

Маразм сейчас, конечно, ядреный. Впрочем, у баб он всегда такой, когда дело касается продолжения рода. Во все эпохи каких только идиотских примет я не слышал. Особенно интересно было, когда выдавали их дамы с высшим образованием, включая медицинское.

— Ты не беременеешь не потому, что ездишь на лошади, а потому, что я пока этого не хочу, — попробовал я успокоить.

— Это от тебя не зависит. Детей дают боги, — уверенно заявила она.

— Значит, твои боги не ладят со мной, — высказал я предположение.

Поверила и задала следующий вопрос:

— Почему ты не хочешь иметь детей?

— Потому что жду, когда ты станешь взрослее, окрепнешь, чтобы родила здоровых детей, — ответил я.

На самом деле причина была в том, что, если появятся дети, придется осесть где-нибудь, а пока не решил, где именно.

— Я уже взрослая! — обиженно заявила Тинта, но на охоту все равно не ездила.

До середины весны я обучил еще тысячу конных копейщиков и передал их Салаху ад-Дину. В награду за это он отвалил мне десять тысяч золотых динаров в кожаных мешочках с розовыми печатями и, как обещал, обеспечил материалами и мастерами для ремонта шхуны. За почти два года она порядком рассохлась. Пришлось законопатить по новой. Хорошо, что здесь не было проблем с битумом. Рашид ибн Памбо, который все еще служил в Александрии, обеспечил меня всем, что потребовалось, причем делал это без взяток и откатов.

— Меня предупредили, что буду наказан, если ты останешься чем-нибудь недоволен, — признался он. — Ты ведь не пожалуешься?

— Пока не на что, — серьезно произнес я, потому что аборигены воспринимают мягкость, как предложение сесть тебе на шею.

К концу июня шхуна была спущена на воду и переведена в порт, где ее трюма до отказа набили черным деревом, слоновой костью, шкурами крокодилов и других экзотических животных, папирусом, благовониями и пряностями. Это уже был серьезный груз серьезного купца-судовладельца, которому ни к чему наниматься к кому-либо в перевозчики. Отвезу его в Венецию. Оттуда ближе к королевствам Центральной Европы, где самые высокие цены на эти товары.

На главной палубе перед первым трюмом сделали четыре временных стойла для лошадей: верхового, боевого и двух арабских кобыл типов кохейлан и хадбан. Им сделали бандажи, подвесив немного туловище, чтобы во время качки не падали и не уставали перебирать ногами. Если получится, куплю латифундию неподалеку от Венеции и займусь коневодством. В Европе таких лошадей очень мало и потому стоят очень дорого.

Матросов нанял из тех, кто был в порту. Навигация галер уже началась, так что остался невостребованный сброд. Выбрал коптов-христиан, чтобы в Европе меньше было проблем. Раньше работали на галерах или рыбачьих лодках. Польстились на высокую зарплату, предложенную мной. Помощника себе так и не обнаружил. Взял пизанца и генуэзца, по их версии отставших от своих нефов, в надежде, что хотя бы из одного из них смогу сделать себе подмену, но они, бестолковые матросы-пьяницы, даже вдвоем не тянули на эту должность. Придется самому все делать.

Снялись с попутным юго-восточным ветром, горячим, наполненным пылью, принесенной из пустынь, которая оседала на парусах, постепенно придавая им светло-коричневый оттенок. Тинта впервые вышла в море, поэтому торчала на палубе до тех пор, пока берег не скрылся из вида.

— А как мы здесь найдем дорогу? — испуганно спросила она.

— Точно так же, как твои соплеменники находят дорогу в пустыне, — ответил я так, чтобы ей было понятнее.

— Там все разное, а здесь одинаковое, — возразила она.

— Это тебе так кажется, потому что выросла не на море, — сказал я.

Тинте хотелось поспорить чисто из женской вредности, но не стала, потому что с каждым днем задержки, которая длится уже третью неделю, отношение ко мне меняется в лучшую сторону. Пока не признаётся, боится, наверное, сглазить, а я делаю вид, что ни о чем не догадываюсь. Мужчина должен быть туповатым в таких вопросах, иначе женщину не проймет мания величия.

К концу вторых суток плавания мы добрались до Апеннинского полуострова. Ветер сменился на северо-западный. Пошли курсом крутой бейдевинд, а после пролива Отранто — галсами. К восточному берегу не прижимались на всякий случай. Я не уверен в команде, чтобы вступать в бой с пиратами. На траверзе Анконы нас прихватил жесткий бор а с порывами ветра метров двадцать в секунду. Спрятались от него за мысом у порта, где встали на якорь. Кстати, название город получил от греков, основавших его, из-за этого мыса, похожего на локоть. Пока добирались до укрытия, Тинта рассталась со съеденным за завтраком, отправив всё за борт на корм рыбам. При этом улыбалась счастливо. Она не знает, что такое морская болезнь, считает, что тошнит из-за беременности. Я не разочаровываю.

Анкона — независимая аристократическая республика, как и многие крупные города северной части полуострова. Лет восемьдесят назад освободилась от власти Папы Римского, а шесть лет назад выдержала осаду армии Фридриха Барбароссы. У города, расположенного на холме, мощные крепостные стены разной высоты, от шести до девяти метров, восемь башен разной формы и трое ворот. С тех пор, как я бывал здесь в римские времена, Анкона сильно разрослась.

Из порта приплыла двухвесельная лодка с худым суетливым таможенным чиновником, который постоянно ерзал на носовой банке, словно она утыкана иголками. На нем была плотная, не по теплой погоде, зелено-красная котта. То ли боялся, что продует, то ли, что сдует без тяжелой одежды.

Ответив на мое приветствие, спросил строго:

— Кто такие и с какой целью встали здесь на якорь?

— Рыцарь Александр де Беркет. Плыву из Акры с товарами в Венецию. Решил подзаработать на жизнь, — представился я. — Переждем штормовой ветер и пойдем дальше.

— Что за товары везешь? — поинтересовался он.

Я перечислил.

— Можешь у нас продать. Заплатим больше, чем венецианцы, — предложил он, надеясь, наверное, получить хорошие пошлины. — Я пришлю большую лодку, которая отбуксирует вас к причалу.

Я фаталист. Если судьба что-то предлагает, пусть и незнакомое, соглашаюсь.

Баркас был восемнадцативесельный. Управлял им шустрый толстячок. Я заметил, что люди такой комплекции или спокойные, малоподвижные, или живчики, напоминающие резиновый мячик на лестнице, для которых жизнь — это скатиться с какого-то там этажа до самого низа. Нас взяли на короткий буксир и оттянули к довольно приличному каменному причалу. Раньше галеры выгружались на галечном берегу, протискиваясь к нему там, где на дне не было больших камней. Теперь дно подчистили и из вытащенных камней соорудили причалы с деревянными грузовыми стрелами, прикрепленными к каменным вертикальным столбам.

Дело было к вечеру, но на судно тут же пришла дюжина купцов. Я показал им список товаров, назвал цену, которую хочу получить, накрутив на ту, что мог бы иметь в Венеции процентов десять. Они поторговались немного и разобрали всё, распределив между собой. Договорились, что утром начнем выгрузку. Если качество товаров будет соответствовать заявленному, то расплатятся со мной местными серебряными монетами, которые называются агонтано. Они диаметром восемнадцать миллиметров и весом чуть более двух грамм. На аверсе крест с перекладинами на концах в круге и надписью над ним «DE ANCONA», а на реверсе фигура святого Кириакия, покровителя города, одетого, как ромейский епископ, и вокруг головы нимб, который, как и нижняя часть ног, выступает, разрывая, за пределы круга, над которым надпись «PP. SQVIRIACVS».

Собирались купить и лошадей, особенно солового жеребца, но я отказался продавать, объяснив:

— Привез их на племя. Собираюсь заняться разведением лошадей.

— Где именно? — поинтересовался один из купцов.

— Пока не знаю. Подыскиваю подходящее место, где мне будут рады, продадут латифундию. Собирался в Венеции осесть, — ответил я.

— Там одни жулики живут! Лучше не связывайся с ними! — уверенно заявил второй.

Во время недавней осады города венецианцы помогали войскам императора, блокируя порт, перекрыв подвоз продуктов и подкреплений. Такое не забывают.

— Можешь купить у нас. Неподалеку от города много хороших пастбищ, и стоят недорого. Никто не хочет работать на земле, все торгуют, — посоветовал третий.

— Если надумаешь, поговори с нашим Советом. Они помогут тебе, — предложил четвертый.

4

На следующее утро началась выгрузка. Покупатели убедились, что товар непалёный, высокого качества. После чего я приказал свести по трапу на причал застоявшихся лошадей и вместе со слугой поехал осматривать город и окрестности.

Анкона оказалась компактной и хорошо защищенной. Большую часть домов составляют двухэтажные, но присутствуют в небольшом количестве копии римских инсул в три-пять этажей. Есть фонтаны с чистой питьевой водой, подведенной по акведукам, и закрытая канализация, поэтому в городе не так сильно воняет, как, допустим, в Венеции, не говоря уже о каком-нибудь Париже или Лондоне. Обнаружил остатки амфитеатра. Его, не догадываюсь, что в будущем станет главной достопримечательностью города, за ненадобностью потихоньку разбирают на камни, из которых строят новые здания. Увидел на холме рядом с башней арку Траяна на высоком постаменте, построенную из мрамора, привезенного с острова Мармара в Мраморном море, благодарными жителями Римской империи за помощь в расчистке и расширении порта. Как мне сказали, раньше на ней были бронзовые статуи конного императора, его жены и сестры, но три с половиной века назад их сперли сарацины во время нападения на город. Анконцы этого не забыли. Как утверждают венецианцы, анконцы помнят всех, кто им должен, поэтому им должны все.

Судя по тому, как на меня пялились горожане, они уже знают, кто я такой. Стоило мне остановиться, как сбегались зеваки полюбоваться соловым конем. Судя по восхищенным возгласам, такого красавца здесь никогда не видели. Я чувствовал себя новым русским из буйных девяностых, приехавшим на длиннющем лимузине в родную деревню.

Местность рядом с городом была холмистой с большими долинами. Заселена не очень плотно. Много виноградников, но хватает и садов, в первую очередь оливковых, полей, на которых собрали озимые зерновые, огородов с разными культурами. На западе высились горы, защищавшие от ветров западных румбов. В общем, места красивые, живи и радуйся. К тому же, Анкона находится миль на двести ближе от пролива Отранто, чем Венеция, что при преобладающих здесь северных ветрах, сильно облегчит мою жизнь. Плавание короткими галсами по Адриатическому морю — не самое приятное развлечение.

В бытность гражданином Венеции, а это случится через век с небольшим, я часто проходил мимо на разных судах, не обращая на Анкону внимания. Оказалось, что город-государство не так уж и плох, просто со временем опять станет частью Папской области и, потеряв самостоятельность, окажется в тени богатого соседа — Венеции, выпадет из глаз историков и большей части туристов. Меня ни те, ни другие не интересовали. Поэтому, вернувшись на шхуну, я поделился с купцами, принимавшими товар, желанием поселиться в Анконе.

Мне тут же выделили слугу, чтобы проводил до здания городского совета. Анкона разделена на три части, называемые терциями: Порто, Сан-Пьетро и Каподимонте. Каждая избирает пожизненно двух Синьоров, которые вшестером составляют Совет, являющийся верховной властью в республике. Они по очереди на год становятся старшими, получая дополнительный голос при решении вопросов и отвечая за всё, что случится во время его правления. Если косяков становится много, терция выбирает замену.

Совет располагался в двухэтажном здании рядом, как меня просветил слуга-проводник, с главным городским собором Иуды Кириака. Этот хитрый иудей, объявленный святым, показал Елене, матери императора Константина, где закопан крест, на котором был распят Христос. Судя по тому, что крест выглядел, как новенький, и оказался четырехконечным, а римляне распинали на Т-образных, тот еще жулик. Собор построен два века назад. Я не большой специалист по истории архитектуры, но мне показалось, что он ближе к православным храмам, чем к католическим. В городе чувствовалось сильное влияние Константинополя, с которым вели оживленную торговлю.

Меня сразу провели к нынешнему главе республики Джакомо Стракко — пятидесятивосьмилетнему старику, довольно рослому и крепкому, с седыми острыми длинными усами и короткой бородкой, облаченному в белую камизу и пурпурную котту. Этот краситель добывают здесь в небольшом количестве из местных моллюсков. Сидел он на стуле с высоченной спинкой за длинной стороной стола, за боковыми которого расположились по писцу в темно-коричневых коттах. Наверное, каждый документ составляется сразу в двух экземплярах.

Джакомо Стракко уже знал, зачем я пожаловал. У меня сложилось впечатление, что никто из анконцев не сомневался, что я поселюсь в их городе, и все мне рады, по крайней мере, пока богат.

— Ты хочешь поселиться за городом? — сразу спросил глава республики.

— А можно купить и латифундию, и дом в городе? — задал я встречный вопрос.

— Конечно, можно, если хватит денег! — радостно объявил он. — Если не хватит, наши ростовщики с удовольствием выдадут тебе кредит!

— Уверен, что обойдусь без них, — уверенно заявил я, благодаря чему еще больше понравился собеседнику, и поинтересовался: — Здесь можно будет обналичить векселя венецианских купцов или лучше получить с них наличкой? Они мне задолжали.

— Конечно, можно. Мы с ними работаем через наших деловых партнеров — купцов из Флоренции и Лукки, — подтвердил он и полюбопытствовал: — А кто именно тебе должен, если это не тайна?

— Мне нечего скрывать, — не смутившись, заявил я. — Когда жил в Акре, вел дела с Якопо Тьеполо и братьями Градениго, Агостино и Пьетро. Не успел произвести окончательный расчет с ними из-за нападения сарацинов.

Джакомо Стракко прямо таки засиял от восхищения:

— Их векселя заберет любой наш купец, даже я готов!

Как догадываюсь, вражда между республиками — не повод для отказа от совместного ведения выгодных дел.

— Если хочешь, я сегодня же сообщу всем, что ты подыскиваешь дом и латифундию. Люди сами придут к тебе на твой неф, такой странный, но, как мне сказали, очень быстрый, — предложил он.

— Не откажусь, — согласился я, — только сразу предупреди, что платить втридорога не собираюсь. Я расспросил, какие у вас цены. От них и буду отталкиваться во время торга.

— Это само собой разумеется! — тут же заявил он.

Не знаю, что именно он сказал гражданам Анконской республики, но те, кто в следующие два дня приходили ко мне с предложением купить их жилье, явно считали меня богатой буратиной. Я бы еще понял, если бы цена была накручена процентов на тридцать или даже пятьдесят, чтобы потом сбавить во время торга. Нет, в два и более раз. Чем хуже было жилье, тем больше хотели на нем наварить. При этом обижались, когда говорил им, что этот сарай мне и бесплатно не нужен.

На третий день я съездил за город, посмотрел латифундии, выставленные на продажу. Точнее, это были не те римские сельскохозяйственные комплексы, как в мою предыдущую эпоху, а просто большие земельные участки с домом для жилья круглый год в деревнях по соседству. После распада Римской империи стало опасно жить вдали от защищенного населенного пункта, в котором можно сообща отбиться от небольшого военного отряда или разбойничьей шайки, что, как по мне, одно и то же. Вариантов было несколько, и цену не задирали. Жители сельской местности прагматичные, с трудом верят в халяву.

Ни одно из предложений не устраивало меня полностью. Зато были два в Варано, расположенном на холме километрах в пяти от Анконы, рядом со старой римской дорогой Фламиния, все еще приличной, особенно в сравнение с нынешними, и в паре километрах, если по прямой, от берега моря, которое было видно с холма. Село защищено крепостной стеной высотой метров пять. Есть церковь на вершине холма. Во время недавней осады Варано было захвачено и разграблено. На обоих участках, предложенных мне, на пологих склонах невысоких холмов росли пятилетние виноградники, посаженные взамен вырубленных имперцами, и на одном на сравнительно ровной части было поле, с которого скосили пшеницу, а на другом — оливковый сад с пятилетними деревьями, только начавшими плодоносить. Вместе с ними шли и два дома, большие, двухэтажные, с закрытыми дворами, стоявшие на одной улице на северной стороне холма. В одном, который был немного больше и новее, не жили с момента осады, что и определило мой выбор. Я предложил обоим владельцам продать мне земельные участки и нежилой дом, но с условием, что куплю именно в таком комплекте. Один участок с одним домом или два с двумя мне не нужны. Они посовещались и попросили небольшую надбавку. Мы сошлись на ста двенадцати тысячах агонтано, что было примерно равно трем тысячам двумстам пятидесяти золотым динарам, за два шпалерных виноградника, на которых в разной пропорции росли белый и черный технические сорта, общей площадью в шесть и три четверти руббио (двенадцать с половиной гектаров), оливковый сад в без малого два руббио (три и шесть десятых гектара), поле в три с небольшим руббио (пять с половиной гектаров) и двухэтажный дом с двором и подсобными помещениями.

На следующий день в Анконе были составлены договора государственным нотариусом (писарем), парнем лет восемнадцати, имеющим красивый почерк и очень внимательным, ни одной ошибки не сделал, на листах папируса в двух экземплярах каждый, подписаны всеми сторонами и зарегистрированы в канцелярии Совета республики. Продавцы получили от меня векселя местных купцов, расплатившихся за купленные товары, на указанные в договорах суммы, заплатили пошлину в десять агонтано каждый. После чего все трое в прекрасном настроении разошлись в разные стороны.

Я вернулся на шхуну, где меня поджидала очередная партия домовладельцев, пожелавших быстренько разбогатеть. Сообщил им, что купил дом в деревне Варано, где и буду жить, не уточнив, что не все время. Давно на меня так не сердились люди, которым я ничего не сделал, ни плохого, ни, тем более, хорошего. Предполагаю, что вся Анкона, затаив дыхание, ждала, на какую сумму разведут залетного лоха, а тут такой облом.

К полудню закончили выгрузку судна. Я отвел шхуну на рейд возле мыса, закрывавшего от северных ветров, поставил там на два якоря. После чего вместе с Тинтой и Чори отправился смотреть нашу новую собственность. Лошади ждали в конюшне рядом с портом, где я арендовал четыре стойла, разрешив выгонять на ночь на пастбище только боевого коня. Если украдут солового, спрашивать будет не с кого, потому что у хозяина конюшни таких денег нет. Я поехал на верховом жеребце, слуга — на боевом, а жена, одетая под мальчика — на кобыле.

Места здесь, конечно, красивые, прямо таки петь хочется от восторга. Наверное, именно поэтому в Италии так много хороших певцов и мало плохих. В других странах такого безобразия нет. Сперва заглянули на виноградники, в оливковый сад и на поле. Чори очень впечатлился, а Тинта осталась безразлична. У нее, кочевницы, нет любви к земельной собственности. Там, где она выросла, вся земля была общая. Ее род кочевал вслед за отарой баранов и табуном лошадей. Сегодня были здесь, завтра — в другом месте. В каком-то смысле плавание на шхуне было ближе Тинте, чем жизнь в городе или деревне.

Зато дом ей понравился. Обошла весь, обнюхала, как кошка. Особенно ее впечатлил большой камин на кухне, даже залезла в него, заглянула в трубу, где были крючья и полки, на которые вешают или раскладывают мясо и рыбу для копчения.

— Здесь лучше, чем там, — сделала она вывод.

Там — это в Каире. Новая столица Египта не нравилась Тинте. У нее душа не лежит ни к какому городу, но к Каиру, куда ее привели и продали, особенно.

Пришли односельчане, которых мне вчера рекомендовали продавцы. Я договорился с ними, что отремонтируют дом. Показал им фронт работ, объяснил, что хочу получить на выходе, оставил аванс. Они должны будут оштукатурить стены внутри и снаружи во всех помещениях, включая подсобные, заменить в жилых комнатах пол, выложенный плитами из местного серого камня, на мраморные, которые привезут из Анконы, вырубить новый большой винный погреб, а в старом сделать борта для закладки льда, чтобы служил холодильником, починить крышу.

Кстати, черепица все еще римская, даже цвет такой же. Из-за подобных мелочей мне иногда кажется, что я все еще в предыдущей эпохе, что в Риме меня ждут. Интересно, остался там хоть один мой потомок?

5

Я думал, не смотаться ли в Венецию по суше? Не хотелось корячиться на шхуне против ветра. Как вдруг задул редкий в этих краях южак. Мы тут же снялись с якорей и понеслись на север. Были в балласте, поэтому разгонялись узлов до четырнадцати. Ночью ветер поутих, но поутру опять раздулся, и мы ещё до обеда добрались до рейда Венеции. На галерах этот путь занимал не меньше четырёх дней. Для двух матросов из Анконы, которых я нанял, уволив генуэзца и пизанца, такая скорость казалась невероятной, посматривали на меня с подозрением: не якшаюсь ли с нечистой силой⁈ А я думал обучить их в помощники.

Судно у меня приметное. Только встали на якорь, как приплыл на гондоле Пьетро Градениго. Наверное, решил, что опять привез ему груз из Акры. Поняв, что это не так, немного расстроился, хотя старательно скрывал это.

— Увидев твой неф, я сильно удивился. Мне написали, что ты принял ислам, служишь Саладину, — признался он.

— Эту гадость придумал великий магистр тамплиеров Одо де Сент-Аман, за что бог и наказал его. Гореть ему в аду! — якобы с обидой на старого дурака произнес я и перекрестился.

Пьетро Градениго тоже перекрестился и сообщил:

— Стараюсь держаться подальше от тамплиеров и брату советую, но он не слушает меня.

— Мне тоже подозрительны люди с тягой к нищете, — поддержал я и перешел к делу: — Надеюсь, ты не аннулировал долг, потому что я стал мусульманином?

— Мы никогда не обманываем деловых партнеров, какого бы вероисповедания они ни были, — строго заявил он. — Долг получишь сполна, но без процентов. Не знал, когда ты вернешься, поэтому не пускал в оборот.

Тут он, конечно, соврал. Мои деньги сделали венецианского купца немного богаче, однако виноват в этом я, потому что не явился за ними вовремя. Мы договорились, что получу долг товарами. Цены в Венеции примерно такие же, как в Анконе, кроме изделий из стекла, одной из основных статей городского экспорта, которые производят на острове Мурано. В мастерских из-за печей по плавке стекла часто случаются пожары, поэтому их все выселили на этот остров. Пусть там поджигают друг друга. Именно стеклянной посуды я и набрал на весь долг. Остальное — дубовые доски и крицы железа — закупил за золотые динары, которые венецианские купцы брали с охотой. Венецианская республика пока не чеканит свои монеты, пользуется чужими. Наверное, отказ от открытия собственного монетного двора лоббируют менялы, которых в городе несчитано.

Как только мы встали к причалу под погрузку, на шхуне нарисовался мой бывший старший помощник Джованни Дзено. Судя по поношенной, пусть и чистой, одежде, дела у него не ахти. Навигация в самом разгаре, а он сидит без работы.

— Что так? — поинтересовался я.

— Наши купцы заказали в Акре новый неф, похожий на твой, назначили меня капитано. Только встали под погрузку, как в гавань ворвался сарацинский флот и сжег его и остальные, что были там. Я еле успел убежать, спрятаться у госпитальеров. Иначе бы в рабстве оказался, как многие мои знакомые. Теперь никто не хочет меня брать на работу. Считают, что это я накликаю огонь на суда, — пожаловался он.

— Ладно, возьму тебя своим помощником, — решила моя лень.

Отправились мы в Александрию. Там у меня всё схвачено. Ветра были попутные: сперва северный, потом северо-западный. На шестой день увидели руины Александрийского маяка, похожие издали на сломанный зуб. Матросы из Анконы уже не удивлялись скорости шхуны. Джованни Дзено популярно объяснил им, что чертям не до нее, сама справляется. Ему поверили сразу, несмотря на то, что венецианец.

Рашид ибн Памбо встретил меня, как близкого родственника или даже лучше. Родственники ведь не подгоняют ему откаты. Изделия из стекла я продал сам, а пиломатериалы и железо реализовал через него александрийской государственной верфи, на которой строили военные корабли. Салах ад-Дин готовился к войне с крестоносцами. Как рассказал мне Рашид ибн Памбо, несмотря на перемирие, Рено де Шатильон захватил богатый купеческий караван и перебил несколько групп паломников, следовавших в Мекку. Обращение к королю Балдуину не помогло. Сеньор Трансиордании продолжал беспредельничать. Никто ему не указ.

Я мог бы набить полный трюм благовониями и специями, но тогда бы цена на них в Италии сильно просела. Я предпочел расширить ассортимент. На дно трюмов легли тяжеленные доски и брусья черного дерева, на них — слоновьи бивни и рога носорогов, дальше — шкуры животных, папирус и на самом верху — благовония и специи.

Списав пару ленивых матросов, отправился в Анкону галсами против северо-восточного ветра. В открытом море было пусто, хотя нефов уже много настроили и компасы магнитные есть, пусть и примитивные. Средиземноморские моряки пока предпочитают плавать вдоль, пересекая море в самых узких местах. В общем, недалеко ушли от галер.

В Анкону прибыли на десятый день. По нынешним временам фантастическая скорость. Галеры за навигацию успевают сделать две ходки в Александрию, двигаясь вдоль Апеннинского полуострова, Сицилии, оттуда к берегу Африки и дальше вдоль него, а нефы — три, в лучшем случае четыре, срезая напрямую от острова Крит.

Подоспели вовремя, потому что вот-вот должна была прибыть флотилия галер из Константинополя. По такому случаю в Анкону съехались купцы из Флоренции, Лукки и Рагузы, которую славяне называют Дубровником — города на восточном берегу моря, делового партнера и союзника в войне с Венецией. Они мигом раскупили всё, что я привез.

Двум местным купцам дал товарный кредит под залог их домов на три месяца под пять процентов, то есть двадцать процентов годовых. Становлюсь потихоньку ростовщиком. Договора были заверены в мэрии, как я называю здание Совета. В этом плане Анкона — очень продвинутая республика. В ней четкое торговое законодательство, прописанное в «Статутах мореходства» и «Статутах таможни». Права торговцев блюдутся строго. Контракты стандартизированы с зарубежными, в том числе православными и мусульманскими. У республики есть в Константинополе свой фондачи — колония со складами, жилыми домами и даже церковью святого Стефана. Собираются открыть на Кипре, в Акре и Александрии. В последнем случае я пообещал поспособствовать.

После чего я приобрел у местных купцов дубовые и сосновые доски, железо в полосах и готовые изделия их него: топоры, наконечники копий, кинжалы, ножи, скобы. гвозди… Кстати, последние сейчас не круглые, а квадратные, точнее, трапециевидные.

Оставив Джованни Дзено заниматься погрузкой, съездил с Тинтой, Чори и салюки в Варано посмотреть, как идет ремонт дома. Жена не сомневается, что беременна, поэтому примет не боится, спокойно ездит верхом. Взяли всех лошадей, застоявшихся в конюшне. Одна кобыла гуляла, и соловый покрыл ее. Морда у него во время процесса была такая, словно должен продырявить ее насквозь, чтобы сдохла. Это очень не понравилось боевому, который рвался искусать и отлягать соперника, но был привязан к дереву крепко.

Нанятые мной рабочие оказались добросовестными. Все-таки мы теперь односельчане. Как они предполагают и не напрасно, буду нанимать их еще не раз, так что халтурить не стоит. Облицовку помещений и здания почти закончили. Осталось работы на несколько дней. Больше предстоит потрудиться над винным погребом, который вырубают в известняке, и возведением над ним служебных помещений, в том числе горна и фундаментов под пресс и маленькую ветряную мельницу. Сколько уже раз показываю, как можно получать муку высокого качества, без песочка и больших затрат физического труда, но рацуха всё никак не приживется. Может быть, дело в том, что жернова бронзовые, а такие по карману только богатым, которым, в общем-то, плевать, сколько работница потратит времени на помол зерна, а к хлебу, поскрипывающему на зубах, они привыкли с детства, даже не подозревая, что может быть какой-нибудь другой. Я заплатил им за проделанную работу, раздал умные советы, которые выслушали с отсутствующим видом: мели, Емеля, твоя неделя. Рабочих больше интересовали мои красивые лошади и диковинные собаки.

На обратном пути салюки загнали красно-бурого с черными полосами и белой мордой серну-самца, спустившегося с гор попастись на полях. Держали его крепко. Когда мы подскакали, Тинта спрыгнула первой и с пугающей меня радостью схватилась левой рукой за короткий тонкий черный рог и правой перерезала животному горло, покрытое желтовато-белой шерстью. Она, как пламенная комсомолка, всегда ходит с ножом. Тушу отдали матросам, которые разделали ее и запекли мясо на вертеле прямо на причале. Шкуру пообещали выделить, чтобы Тинта возлежала на ней во время переходов. Она пользуется любовью экипажа, потому что проста и пряма, как шест, которым охаживает слишком нахальных. Мне не жалуется, но я сам вычислил, кто это, и нанял четырех матросов-анконцев, которые, обучившись во время перехода, заменят их в Александрии. В следующем рейсе спишу последних коптов, останутся только мои нынешние сограждане. Так будет удобнее. К тому же, они более работящие, чем африканцы, которые всё делают на полусогнутых. Итальянцы станут такими лет через семьсот-восемьсот.

6

До начала сбора винограда и оливок мы сделали еще три рейса. Туда возили стратегические товары, запрещенные Папой Римским, обратно — колониальные, как я называл в шутку. В итоге сильно приподнялся по деньгам, отбив все расходы на покупку земельной собственности, а также дома и ремонта его. Часть товаров раздал в кредит. Это было выгоднее, чем давать в рост под шесть-восемь процентов годовых.

Для шхуны изготовили кильблоки, установили их на берегу, а потом затащили на них шхуну после выгрузки. Пусть отдохнет до весны, высохнет. Нанял двух сторожей, которые будут дежурить на ней сутки через сутки, получая два агонтано в месяц. Работы зимой в городе мало, поэтому желающих нашел быстро, причем из членов экипажа. Уж они-то проследят, чтобы с судном ничего не случилось.

Я с Тинтой и Чори перебрался в свой новый дом. К тому времени основные работы в нем уже закончили. Осталось накрыть красновато-коричневой черепицей крышу нового сеновала над конюшней и довести до ума горн и ветряную мельницу. Этих же рабочих и их жен я нанял для сбора винограда и оливок. Еще две женщины получили постоянную работу: одна стала горничной, а вторая — поварихой и заодно помогала первой. То, что готовит Тинта, не устраивало не только меня, но и Чори.

Сад и виноградники были молодыми, урожай с них собрали не ахти. Как бы там ни было, оливкового масла надавили, оставили себе на год, а остальное, большую часть, продали. Мои односельчане оценили пресс, решили скинуться и сделать себе пару таких же. Пользоваться моим за плату постеснялись, наверное. Не хотят баловать.

Наделали и вина, красного и белого, разлили по огромным кувшинам, просмоленные снаружи. Когда будет готово, разольем по огромным дубовым бочкам, которые лежат на помостах в деревянных ложах, напоминающих кильблоки. Мне советовали добавить в сусло разные травы и специи, как делают сами, но я отказался. Предпочитая пить чистое. Получится плохим, продам александрийским коптам. Они не шибко разбираются. Лишь бы не уксус, лишь бы вставляло.

После чего сад и виноградники были обрезаны по моим указаниям, а не так, как здесь принято. Односельчане отнеслись к этому, как к придури богача, не разбирающегося в сельском хозяйстве так же хорошо, как они. Я уже настолько привык в подобной недооценке моих знаний и умений, что даже не обижаюсь. Урожай по осени посчитаем. Деревья и лозы были покрыты бордосской смесью, неведомой здесь. Тоже сочли придурью, хотя тех же зайцев здесь валом, и следы их зубов на стволах видел неоднократно. Я уже не говорю о менее заметных насекомых-вредителях и грибках. Теперь всем им древесина будет не по вкусу. Заодно добавили ржавчины под корни лоз, потому что заметил листья, пораженные хлорозом.

Поле засеял люцерной, семена которой купил еще в Дамаске, когда понял, что пора где-нибудь осесть. На Апеннинском полуострове люцерну пока не жалуют, хотя для нее хорошо подходят местные известковые почвы. Поле и междурядья в саду и на виноградниках обработали с помощью плуга с железными вставками в лемех, изготовленного в Анконе по моему заказу. Он пахал глубже и отваливал пласт, что улучшало структуру почвы, перераспределяло плодородные слои, насыщало воздухом, избавляло от сорняков и в конечном итоге повышало урожайность. К моему удивлению, это оценили, и хозяин арендованных мной волов, заодно выступавший в роли пахаря, попросил в счет оплаты за них перепахать его поле, с которого был собран урожай чеснока. Оно было меньше моего раза в три и явно нуждалось в мульчировании. Я рассказал хозяину, зачем и как это сделать с помощью пшеничной или ячменной соломы, которой здесь много, или опавших листьев, собранных в лесу.

Со временем надо будет завести пару собственных тягловых животных. Они пригодятся и для транспортировки грузов из Варано в город и обратно. Здесь много дубовых рощ, заготавливают доски и брусья, которые продавали, в том числе, и мне, но с посредническими накрутками. Подумал, что неплохо бы завести собственную лесопилку, работающую от ветряка. Задувает здесь постоянно и неслабо. Крылья будут вертеться часто и быстро.

До холодов появились всходы, довольно крепкие. Значит, в следующем году у моих лошадей будет качественная добавка к рациону. Сейчас они щиплют сухую траву и пробившуюся после осенних дождей молодую на холмах, где их пасет Чори, а зимой будут давиться пшеничной соломой. В Варано, как я понял, заготавливать сено не принято. Зима короткая, скот в хлеву стоит недолго, так что хватит и соломы.

В селе был хороший столяр, которому я заказал мебель. Пока что она убогая у аборигенов, что деревенских, что городских. В городе я купил красивые столы, стулья, кресла, комоды, кровати. Все остальное изготовил местный мастер: шкафы для одежды и посуды, тумбочки, этажерки и, самое главное, диван с кожаными подушками, набитыми конским волосом. К моему удивлению, ничего подобного здесь до сих пор нет. Это притом, что каждый мужчина с рождения является защитником дивана, при каждой возможности закрывает его своим телом от любых посягательств и в любом положении — сидя, лежа на боку, кверху задницей или пузом — охраняет этот предмет мебели денно и нощно. Только изощренное женское коварство или грубая мужская сила могут отвлечь его от этой, не побоюсь сказать, святой обязанности.

Затем столяр сделал по моим чертежам десяток ульев. Я решил опять заняться пчеловодством. Мне не хватает сладкого. Сахар уже появился в Индии, но до Европы добирается редко и в малых количествах. К тому же, мед намного полезнее. Деревянные разделительные решетки я заказал в Анконе, чтобы никто не догадался, как устроены ульи. Городскому мастеру сказал, что нужны для сортировки черного перца, отбора крупных горошин. Он в пряностях разбирался плохо, поэтому поверил запросто.

За делами и заботами я не забывал посещать воскресную мессу. Народец сейчас шибко набожный, и за мной, как новеньким, пригляд особый. Я человек занятой, часто ходить в церковь не могу, но по воскресеньям обязан. Поскольку я судовладелец, землевладелец и просто самый богатый в селе человек, место мне в первом ряду. Я по скромности не придал сперва этому значения, сел сзади, спрятавшись, как двоечник, за чужими спинами, чтобы учитель (падре) не заметил, что не слушаю его, думаю о своем.

После службы падре Игнасио — пожилой старик с брылями, как у бульдога, и сочными алыми губами, как у влюбленного юноши, попросил меня задержаться и указал на два места в первом ряду сразу справа от прохода:

— Будет правильнее, если ты вместе с женой будешь сидеть здесь, — и поинтересовался: — А почему она не пришла? Чувствует себя плохо из-за беременности?

Я уверен, что он прекрасно знает, что Тинта не христианка. Такое не утаишь от двух служанок, а если знает одна баба, знает вся планета. Ранее я общнулся с падре Игнасио на латыни, выдал байку, что, как младший сын, готовился к церковной карьере, поэтому воспринимает меня почти, как коллегу.

— Моя жена язычница. Выкупил ее у мусульман, — выдал я секрет полишинеля. — Не тороплю ее, иначе заупрямится. Норов у нее дикий. Пусть сама придет к истинному богу. После родов, когда оправится, начну приводить Тинту на мессу. Тогда она будет мягче, не такой строптивой.

У нынешних людей, что христиан, что мусульман, навязчивая идея переманить в, по их мнению, истинную веру представителей других конфессий и религий. За это им пообещали прощение всех грехов, как совершенных, так и будущих. Хороший стимул, потому что люди без грехов ничто, как и они без нас.

Падре Игнасио оказался ничем не лучше, поэтому радостно заявил:

— Правильное решение! Мы всей общиной поможем ей обрести истинную веру! — и пообещал: — Я попрошу прихожан, чтобы не занимали место, предназначенное для твоей жены, и проконтролирую, чтобы никто не давил на нее!

Тинта родила в начале февраля мальчика, получившего при крещении имя Джакомо в честь крестного отца Джакомо Стракко, передавшего к тому времени обязанности главы следующему члену Совета. Я выдал ему два крупных товарных кредита, последний из которых он погасил в начале января, приехав ко мне в гости. Увидев, что Тинта скоро должна родить, выказал желание стать крестным отцом ребенка. Я не устоял от возможности породниться со знатным и богатым семейством. Сейчас крестный отец считается таким же родственником, как и кровный. В свою очередь Джакомо Стракко теперь первый в очереди на получение товарных кредитов, что поможет обогащаться, не имея оборотного капитала.

После окончания процедуры у меня дома состоялась славная пирушка в кругу старших людей Варано, включая падре Игнасио. Гостям подали блюда римской кухни, забытой потомками, которым я научил свою повариху: салат моретум из мягкого овечьего сыра, оливок, чеснока и оливкового масла, растертых в кашицу, гороховую похлебку с колбасой и ветчиной, курицу в соусе с тимьяном и финиками, зайца в винном соусе, свиные эскалопы, выдержанные в винном соусе в течение четырех часов, запеканку из разных сортов рыбы, либум — сырный кекс, обильно посыпанный маком, который язычники-римляне приносили в жертву богам. Ко всему этому были лепешки из чистейшей пшеничной муки, чему подивились гости, и местное красное сладкое вино, как по мне, не самое хорошее, но остальным понравилось.

Разомлевший после пира крестный отец пересел на диван с такой естественностью, будто охранял его уже много лет, и посоветовал мне, занявшему место рядом:

— В центре города есть разрушенный дом. Хозяева его погибли во время осады, а наследник, младший сын, уехавший в Рим еще молодым, до сих пор не объявился. Может, его уже нет в живых. Развалины портят вид и служат пристанищем для всякого отребья, поэтому Совет принял решение выставить участок на продажу. Вырученные деньги будут переданы наследнику, если объявится. Ты мог бы принять участие в торгах.

Я так и сделал, и всего за две тысячи восемьсот серебряных агонтано стал владельцем большого участка неподалеку от здания Совета. После чего нанял рабочих и приступил к строительству. Внешние стены были в хорошем состоянии, а внутри все равно надо переделывать, чтобы получился дом моей мечты. В первую очередь в нем должны быть приличный санузел и система отопления. Зимы здесь нехолодные, поэтому дома обогреваются слабо. Хватает чадящих жаровен, которые мне не нравятся. Из-за запаха дыма снятся пожары. Вдобавок я с детства привык, чтобы в доме было натоплено, хоть в одних трусах ходи, и форточка нараспашку.

Первый раз Тинта пошла в церковь из любопытства. Неожиданно для меня ей очень понравилась обрядность, которая была намного красочнее и сложнее, чем языческие ритуалы. В итоге форма оказалась ценнее содержания.

— Как красиво! — сделала жена вывод после мессы и спросила: — Ты хочешь, чтобы я приняла твою веру?

— Я уже говорил тебе, что мне без разницы, но нам здесь жить. Если ты будешь одной веры с местными жителями, будут относиться к тебе и нашему сыну намного лучше, — ответил я.

Довод сработал. Тинта еще с месяц походила на мессы, после чего сказала падре Игнасио, что готова стать христианкой. Крестили ее через неделю после Пасхи. Праздновало все село, потому что каждый считал себя сопричастным к этому великому событию. Да и это был первый такой случай у них. Раньше иноверцы не попадали в Варано по доброй воле и становиться католиками не собирались.

7

Люцерна перезимовала хорошо, подсевать не надо было. Когда потеплело, я выставил по краю поля ульи и нанял крестьянина присматривать за ними. На рынке в Анконе продается мед, значит, этих краях есть дикие пчелы, есть бортники и есть шанс, что хоть какой-нибудь рой да залетит.

К тому времени шхуна уже была подконопачена и ниже ватерлинии покрыта новым слоем битума, привезенного последним рейсом из Александрии. Из Венеции на перекладных прибыл с семьей Джованни Дзено. Я предупредил осенью, что заходить в его родной порт вряд ли будем. Если хочет почаще видеться с женой и пятью детьми, пусть перебирается в Анкону. Жена его опять беременна. Время в отпуске мой помощник не терял даром. Местные отнеслись к нему спокойно. Он был венецианцем, пока жил в Венеции, а теперь анконец.

Я оставил Тинту с сыном в Варано, хотя рвалась в плавание, несмотря на морскую болезнь. Она теперь, как и положено неофитке, по несколько раз в неделю ходит в церковь. Язык аборигенов, что-то промежуточное между латынью и будущим итальянским, знает пока плохо и не понимает и половины того, что говорит или читает священник. Может быть, поэтому ей так нравится слушать его. По дому ей помогают две служанки, с которыми отменно ругается. Им будет не скучно.

Нагрузил шхуну, как обычно, железом и дубовыми досками и брусьями, добавив вино в бочках. Мы будем в Александрии первыми в этом году, так что и на хамрный напиток спрос будет высоким. Экипаж теперь полностью из анконцев. Я платил не больше, чем другие судовладельцы, но, благодаря большему количеству рейсов за навигацию, каждый матрос сможет прилично заработать на перевезенном грузе, в первую очередь из Африки. Благовония и специи стоят очень дорого и весят очень мало. За каждый рейс оттуда можно сделать состояние по меркам бедняков. Нанял и еще одного помощника капитано с нефа. После покупки земельной собственности у меня поутих морской зуд, захотелось позаниматься сельским хозяйством. Да и за строительством дома надо приглядывать. Городские работники оказались на такими прилежными, как сельские, а у последних посевная, не до заработков на стороне.

Ветер был попутным и свежим. До Александрии добрались в конце пятого дня. Сразу направились к причалу. В порту пусто. Галеры вытащены на берег, на них ведутся подготовительные работы. На зашедшее в порт судно смотрели удивленно. Навигация еще не началась, поэтому никто не ждал гостей.

Утром первым прибыл на подобии портшеза Рашид ибн Памбо, как самое заинтересованное лицо. И правителю послужит, достав материалы на постройку военных галер, и откат получит нехилый, равный его полугодовому жалованью. Я познакомил его с Джованни Дзено, объяснил, что дальше буду торговать через своего помощника. Если вдруг будут какие-нибудь непонятки, приплыву. Египетскому чиновнику было плевать, кто ему заплатит. Мы обговорили, что надо привезти следующими рейсами. Заодно спросил, не против ли он будет, если анконцы заведут здесь свой фондачи.

— Каждое судно будет привозить определенное количество досок и полос железа, — подсказал я, почему предложение следует принять. — Я могу написать Салаху ад-Дину, договориться с ним напрямую, но, уверен, что ты и сам порешаешь этот вопрос и заслужишь благосклонность своего правителя.

— Ты прав, я сам все согласую. Нашему флоту постоянно не хватает материалов. Мы будем рады нашим друзьям-франкам, которые помогут нам бороться с другими франками, осквернившими наши земли! — пафосно пообещал он.

Когда провожал Рашида ибн Памбо до его носилок с тентом, на причале уже были местные купцы. Я знал, сколько стоит вино весной, они тоже, поэтому торговались недолго. В счет оплаты, добавив, накупил полные трюма колониальных товаров, которые будут доставлены на причал, когда шхуна разгрузится. Договорился, что и по какой цене будет покупать мой помощник в следующие заходы в Александрию, разделив на два периода: до прибытия первого каравана и после, когда спрос подпрыгнет. Египетские купцы ведут себя со мной скромно. Они знают, что я в фаворе у их правителя, причем настолько, что не плачу налоги и пошлины и меня побаиваются чиновники. Они свое возьмут на других европейских купцах.

Я сходил на рынок и приобрел десять сабель из дамасской стали. Их хорошо покупают купцы из Рагузы и перепродают венграм. Затем отправился в ту часть рынка, где продавали скот, в том числе и лошадей. Купил там двух молодых арабских кобыл-кохейлан. Вывоз их в христианские страны запрещен, как и оружия из дамасской стали, но для меня сделали исключение.

Обратный путь занял почти в два раза больше времени. Я даже обрадовался, что не надо будет ковыряться еще несколько дней против ветра до Венеции. В Анконе все никак не привыкнут к скорости моей шхуны, удивляются ее быстрому возвращению. Даже спрашивали у матросов, точно ли мы побывали в Александрии, а не отоварились на Кипре или вовсе в каком-нибудь ромейском порту на западном берегу Балканского полуострова?

Я быстро распродал весь привезенный груз. Часть отдал товарным кредитом на три месяца. За это время отвезут во Флоренцию и продадут со стопроцентной накруткой. Это их риск, их прибыль. Я взял свое на доставке из Александрии, накрутив от трех до пяти концов (триста-пятьсот процентов прибыли). Помог и своему «родственнику» Джакомо Стракко. Пусть заработает много. Не люблю бедных родственников, которые считают, что ты разбогател только для того, чтобы сделать их жизнь лучше.

Пока шли грузовые работы, каждый день навещал стройплощадку. Работали на ней не спеша, хотя платил я сдельно. Или мне так казалось, потому что хотел, чтобы закончили быстрее. Предупредил, что заменю на других. Сработало до конца дня. На следующее утро опять было слишком жарко, чтобы вкалывать быстро и хорошо. Они ждут начала навигации, чтобы устроиться на галеры и нефы и заработать так же много денег, как и мои матросы, которые привезли небольшие мешочки специй, продали и стали богачами, по мнению заклятых друзей.

Нагрузив шхуну на Александрию и добавив Джованни Дзено деньги на покупку товаров, проводил их с причала и отправился в деревню охляпкой на купленных на племя, молодых, арабских кобылах. Когда надолго уезжаешь, кажется, что в твое отсутствие случится много всякого-разного. Переступаешь порог дома — и убеждаешься, что в нем все по-старому, как будто не было тебя всего несколько часов.

Первым делом я посетил пасеку. Видимо, в этой местности живут правильные пчелы, потому что восемь ульев из десяти оказались заселенными. В двух рои появились позже, когда их еще раз смазали мятой и переставили на удачные места. Наверное, у местных пчел остро стоит квартирный вопрос. Крестьянин, нанятый мной в сторожа, удивился, когда это случилось. Они всем селом были уверены, что ничего у меня не получится. Теперь считают, что на далеком и холодном острове Британия, откуда якобы прибыл я, живут опытнейшие пчеловоды. Жаль, что никогда там не побывают и не убедятся в обратном, а будут и дальше рассказывать эту бредовую выдумку.

На следующий день набрал крестьян, которые после посевной остались без работы, отправил в Анкону на строительство дома. Заменил ими ленивых горожан. Новым строителям придется сделать перерыв, когда придет время сбора зерновых, но, уверен, все равно получится быстрее. Им в городе тяжко. Попасть гребцами на галеру не светит. Да и землю свою бросать не хотят. Она всегда прокормит. Поэтому постараются закончить быстрее и получить хорошие, по их меркам, деньги.

Подошло время первого укоса люцерны. До косы пока что не додумались, используют серпы. Занимаются косьбой женщины. Им абы где раком постоять. Я нанял большое количество работниц, в первую очередь жен тех, кто работает на строительстве дома. Поперемещаются в интересной позе целый день — и мужика не надо. После уборки сена, которое даже в здешнем жарком климате сохло долго, выпускал ненадолго на скошенное поле пастись лошадей. Обе кобылы жеребые, им надо много белка, но в большом количестве люцерна, особенно свежая, вредна для лошадей.

Несмотря на то, что находился рядом с дорогой, холм, огораживавший мое поле с северо-востока, был необработан ввиду сложного рельефа. Как неугодья, считался общинной собственностью. Сельчане рубили на нем деревья и кусты на дрова, пасли свиней. Весь он мне был не нужен, а вот часть вершины между моим полем и дорогой, которая хорошо видна из окон моего дома, потребовалась для моих проектов.

Я поговорил со старостой, пожилым и болтливым мужичком маленького роста по имени Витале Адорно, который до моего появления в Варано был самым богатым землевладельцем и относился ко мне настороженно, боясь, что отниму у него должность. Объяснил ему, что старостой становиться не собираюсь, хотя бы потому, что зимой буду жить в городе, и предложил общине уступить мне за небольшую плату часть холма. Эти деньги пойдут на ремонт крепостных стен, о котором всю зиму шли разговоры, но все никак не соберут нужную сумму. Сказал, что собираюсь заняться разведением лошадей и для этого построю на холме конюшню, сеновал, лесопилку и омшаник — зимний дом для ульев с пчелами. Идея с коневодством ему очень понравилась. Оба мои жеребца работают за нескромное вознаграждение, как производители, не покладая членов. В том числе соловый покрыл невзрачную кобылу старосты. Посмотрим в следующем году, что из этого получится. Небось, Витале Адорно надеется, что принесет ему жеребца-красавца, как отец, а это такие деньжищи…

То ли староста неправильно меня понял, то ли сельчане оказались умнее, подсчитали быстро, что заработают на строительстве, а потом кого-то из них найму в конюшню и на лесопилку, а плачу я хорошо и, что очень здесь важно, вовремя — и с радостью уступили мне сразу весь холм. Так больше настрою, и им больше перепадет. Из-за их щедрости пришлось мне менять свои планы в сторону грандиозности.

8

В Азии вертикальные мельницы уже обыденность. Там мало быстрых рек и много крепкого ветра. Крестоносцы увидели их и начали строить в своих странах. Говорят, что в северных регионах уже появились горизонтальные. Сам пока не видел. На Апеннинском полуострове, где много горных рек, предпочитают водяные мельницы, и изредка попадаются вертикальные ветряные. Я решил построить горизонтальную, причем с поворачивающейся башней. О таких здесь еще не слышал. Надеюсь, мне позволят ускорить прогресс. В первую очередь она будет распиливать дубовые стволы на доски и брусья, а во вторую молоть зерно. Начал ее строить на самой верхней точке холма у крутого склона, ведущего к дороге, на котором соорудим желоб, чтобы по нему отправлять готовые доски, а не гонять арбы вверх-вниз. Башня будет каменная, а поворотная часть — деревянная с выступающим прямоугольным хвостом, благодаря которому сама будет поворачиваться в нужную сторону.

Рядом одновременно начали возводить амбар и склад для пиломатериалов. Немного дальше построю большой конный двор, огороженный с трех сторон конюшнями: отдельно для жеребцов, кобыл и подросших жеребят. С четвертой слева от въезда будет большой сеновал, а справа — хлев для волов, маленький омшаник и рядом над ними вторым этажом жилые помещения для персонала. Лучше нанимать семью, а со временем две и даже три, если табун разрастется, чтобы жили, работали и охраняли круглые сутки.

С холма, на котором находится Варано, видно море и суда, которые идут на небольшом удалении от берега. Когда появляется приметная шхуна, глазастая пацанва тут же сообщает мне. Вестник получает какое-нибудь угощение от моей поварихи. После того, как я сделал первый сбор мёда со своей пасеки, наградой стал он. На другую пацаны теперь не согласны. Я отправляюсь в город встречать свое судно. Останавливаюсь там в своем доме, который быстро достраивают. Одна из комнат уже готова, в ней стоят кровать, стол и два стула. Если бы в конце июня рабочие не отправились собирать урожай, закончили бы в середине июля, а так новоселье отодвинулось на август.

Товар возим на заказ. Так что мне остается только взять деньги или векселя у покупателя и расплатиться с продавцами за поставки железа и пиломатериалов. Всем остальным занимается Джованни Дзено, который после третьего рейса как бы между прочим спросил у меня цены на недвижимость в Анконе. На такой линии надо быть совсем тупым лузером, чтобы не разбогатеть. После начала навигации галер цены сильно просели, но даже такие позволяют за рейс удвоить, а то и утроить вложенный капитал. Тем более, что я разрешаю членам экипажа примазываться к моим оптовым покупкам в Александрии, а продавать в Анконе в розницу. Устроиться на шхуну теперь считается божьим поцелуем.

Я тоже богатею помаленьку. Денег стало больше, чем нужно для торговых операций, поэтому часть отдаю в рост под семь-восемь процентов годовых в зависимости от стоимости залога. Летом продал созревшее вино, оставив себе на год и на первую весеннюю ходку в Александрию. Получилось, по моему скромному мнению, лучше, чем у аборигенов. Они, привыкшие к настоянному на травах или специях, так не считают.

В Варано я кинул клич, что куплю поле и не одно, если сойдемся в цене, Мне нужна собственная солома для лошадей. Ее здесь в обрез. Зерновые мало кто сажает, потому что виноградники и оливковые сады выгоднее, а скота много. Зимой, до первой травы, держат лошадей и волов впроголодь на скудном подножном корме. Да и урожаи собирают не ахти, сам-пять, сам-шесть. Как и Венеция, Анкона сильно зависит от поставок ячменя и пшеницы из Сицилии и с восточного берега Адриатического моря.

Первым ко мне подкатил с предложением Витале Адорно, перехватив у церкви после мессы. Он был с довольно рослой женой, на голову длиннее него, и младшими сыном лет пятнадцати и дочерью года на два моложе, которые тоже перемахали отца. Все четверо в желтых льняных камизах, темно-красных котах без рукавов и сандалиях на босу ногу. Видимо, закупают отрезы ткани сразу на всю семью и шьют сами. Вид у них был такой же благообразный, как у Тинты, но она, неофитка, точно чувствует себя после службы возвышенно-восторженно, а вот насчет семейки, которая Библию знает не хуже падре, у меня большие сомнения. По слухам, староста — большой пройдоха, а оливки от оливы далеко не падают.

Махнув жене, чтобы шла с детьми домой, он сперва похвалил падре Игнасио, который на паперти провожал прихожан и слышал, а потом перешел к делу:

— До меня дошли слухи, что ты подыскиваешь поле большое.

— Если предложат по хорошей цене, почему бы не взять⁈ На морской торговле накопил немного денег. Надо во что-то их вложить, чтобы не лежали без дела, — сказал я и добавил шутливо: — Они от безделья худеют.

Он улыбнулся и сообщил:

— Могу предложить свое поле в четыре с третью руббио (чуть более восьми гектаров). По цене договоримся, но я хотел бы получить не деньгами, а товарами, которые привозит твой неф, по ценам, по которым ты продаешь другим нашим купцам.

Видимо, протиснуться между ними у него нет возможности. Чужих к кормушке не подпускают.

— Можно и так, — согласился я, — но со следующего рейса. На тот, что прибудет на днях, товар уже раскуплен. Надо заказывать заранее.

— Я согласен подождать! — радостно заявил он.

Цену, действительно, не завышал, договорились на ту же, по какой купил у наших бывших односельчан, которые перебрались в Анкону. В итоге после следующего рейса я стал собственником еще одного поля с высокой стерней от ячменя. Срезали только колосья, а стебли оставляли для скота, который пасся там до посева озимых, заодно удобряя.

Убедившись, что я не обманул старосту, ко мне подтянулись еще два односельчанина с предложением приобрести их небольшие огороды, менее руббио каждый, но расположенные рядом, так что образовывали участок почти в три с половиной гектара. В оплату захотели перец и ладан. Подогнал им то и другое, благо суммы были небольшие. Остальные купцы «поделились», пусть и с неохотой. А что им оставалось делать⁈ Перебивать цену не захотели, потому что договорились не делать это. Чем больше имеют, тем сильнее давит жаба.

За навигацию я сильно приподнял их всех. Раньше как было. Караваны из нескольких десятков галер со специями и благовониями приходили три раза в год из Константинополя, где цены высокие, с местной накруткой, два раза из портов Ближнего Востока, где были чуть ниже, и один раз из Александрии с самыми лучшими. Привозили товара много. Анконские, флорентийские и луккские купцы покупали большими партиями, на сколько хватит своих и заемных денег, и продавали долго, в течение нескольких месяцев, возвращая долги с процентами. Шхуна привозит в разы меньше, но часто. Купцы брали небольшие партии на свои и продавали быстро, до следующего прихода судна, экономя на процентах с заемных денег.

Вдобавок в Константинополе случился очередной бунт. Мария, дочь правителя Антиохии, жена почившего императора и регентша при новом, своем несовершеннолетнем сыне, увлеклась покровительством соплеменникам. Это очень не понравилось горожанам, склонным к мятежам, в результате чего были уничтожены или проданы в рабство все франки, включая анконцев, а их имущество разграблено. Уцелели только венецианцы. Эти хитрецы умудрились попасть в тюрьму при предыдущем императоре ромеев. После бунта их выпустили на свободу. Кто-то ведь должен покупать товары у константинопольских купцов.

В итоге Анкона превратилась во второй после Венеции рынок колониальных товаров в Адриатике. Теперь купцы из глубины полуострова сперва ехали к нам, а если не хватало товара, отправлялись дальше на север. А это пошлины и налоги в городскую казну, работа и доходы для горожан, даже не причастных к торговле. Анкона начала стремительно богатеть. Где деньги, там и переселенцы. Цены на дома и участки под застройку подросли почти до того уровня, по какому пытались всучить мне год назад, и перестали казаться дикими.

9

Мой городской дом закончили отделывать в начале августа. Рабочих я перевел на строительство ветряной мельницы и конюшни и занялся заполнением нового жилья новыми предметами мебели. Первым въехал диван, заказанный заранее у того же мастера, что сделал предыдущий. Есть диван — будет и хозяин, есть хозяин — будет и хозяйка, есть хозяйка — будут и дети, есть дети — хана дивану. Постепенно доставили и остальную: кровати, столы, стулья, кресла, шкафы, буфеты, комоды и даже трельяж, но пока без зеркал. Сделаю их к зиме. Заметил, что этот предмет мебели заставляет жен молчать, как минимум, пару часов в день. Не знаю, как трельяж это делает, но результат выдает без сбоев. Я нанял одну служанку, которая до зимы приходила только для того, чтобы протереть пыль.

Село не отпускало меня. Сперва все внимание забирали стройка и пасека. В конце августа люцерна в очередной раз собралась зацвести, но я приказал запахать ее на сидерат. В конце сентября, когда пойдут дожди, засею это поле озимой пшеницей, а два других — люцерной. На большем так и будет расти в течение нескольких лет, давать сено. На меньшем весной запашу ее, как сидерат, и посажу яровую пшеницу. Обеспечу себя зерном и соломой и продам излишки. Пшеницу перемелю на своей новой мельнице, когда ее закончат, и продам анконцам. Среди них ходит невероятный слух, что я умею делать муку без песочка, не скрипящую на зубах, не стирающую их. У многих пожилых бедных аборигенов во всех нынешних странах зубы словно сточены сверху. В этом виновата плохая мука, из которой пекут основной их продукт питания — хлеб. У богатых рацион многообразнее, поэтому зубы немного лучше.

В конце октября на пустыре возле города неделю шла ярмарка. В основном продавали собранное на полях, виноградниках, в садах, но были и другие товары. Я прикупил на зиму овощей и фруктов и оставил в кладовых в городском доме. Прогуливаясь между приехавшими туда арбами. притащенными деревянными столами, расстеленными на земле кусками брезента с товарами случайно наткнулся на селитру. Ее сейчас используют для консервации продуктов вместо соли, потому что стоит намного дешевле. Где ее добывают, мне отказались сообщить. Купил всю. Эра пороха уже близко.

Заглянул и в ту часть ярмарки, где продавали скот, чтобы присмотреть пару молодых крепких волов, и вместе с ними купил шесть кобылиц-трехлеток сухого, легкого типа экстерьера, который присущ верховым лошадям. Пусть их покроет соловый жеребец. Глядишь, хотя бы один из шести жеребят пойдет в отца. Обе мои первые арабские кобылы уже произвели от него потомство, которое пошло, скорее, в мам, что тоже неплохо. Если вырастут крепкими, сделаю их боевыми жеребцами. Тоже дорогой и очень востребованный товар.

С сада и виноградника собрали урожай больший, чем в прошлом году. Через два-три года должны выйти почти на полную производительность. Надавили масла, бо́льшую часть которого я сплавил по оптовой цене старосте Витале Одорно, который перепродал его в Анконе. Виноградный сок перебродил и отправился в погреб созревать. После чего стволы деревьев и лозы были обрезаны и побелены бордосской смесью.

При этом я почти каждый день контролировал строительство башни для ветряной мельницы. К концу октября ее закончили. Весной установим оборудование и запустим. Рабочих отправил в помощь тем, что строили склады, амбар и конюшни. Там все знакомое им, мое постоянное присутствие не требовалось.

Больше в деревне делать было нечего. Караваном из трех нагруженных арб и двух верховых, меня и Чори на соловом и боевом жеребцах, отправились в Анкону на зимовку. Суеты было столько, будто ехать нам не час с небольшим, а не меньше недели. Кобыл с жеребятами я оставил в Варано. Ночевать будут в конюшне моего дома, а днем их будут пасти нанятые мной люди. Я теперь буду наведываться не в город, а в село, контролировать строительство конюшен и выпас лошадей.

Тинта внимательно обследовала свое новое городское жилье. Вела себя так, будто фыркнет, если не понравится, и пойдет пешком в Варано. Я специально сделал дом частично похожим на наш сельский. Площадь была намного больше, поэтому появились и новые помещения. В одном рядом с застекленным окном стоял трельяж с зеркалами. Я привез их с собой и уже здесь собрали неведомый аборигенам предмет мебели. Тинта зависла возле него до вечера. Трельяж помог ей примириться с переездом в город.

Вторым фактором, сделавшим ее счастливой, был расположенный неподалеку собор Иуды Кириака. Он и больше, и красивее, и падре моложе и с певческим голосом. Прихожанки млели, когда он пел псалмы. В первый наш совместный приход заняли свободные места сзади. По окончанию службы к нам подошел «родственник» Джакомо Стракко и заявил, что нам негоже сидеть среди оборванцев, что лучшие люди города, не уточнив, кто именно, посовещались и решили подвинуть некоторых членов общины и выделить нам постоянные места во втором ряду. В первом сидят члены Совета республики с женами и детьми. Пришлось вернуться в собор, где нам показали наше место возле параши, точнее, амвона.

Моя жена посещала собор чуть ли не каждый день. Благодаря ей, не замечали или замечали, но помалкивали, что я бываю не каждое воскресенье. Ссылался на занятость, стройку в селе, а на самом деле в выходные ездил вместе с Чори на охоту. Заодно выгуливал жеребцов и салюки.

Иногда обследовал местность с геологическим молоточком. В горах всегда можно что-нибудь найти, но редко попадается что-то действительно стоящее. Обнаружил небольшие месторождения серы, горючих сланцев, пирита (железного колчедана, он же золото дураков), сидерита (железного шпата с примесями карбонатов), магнезита (карбонат магния), пиролюзита и родохрозита, содержащих марганец, и киновари (сульфид ртути), а также много лигнита — молодого бурого угля, который буду использовать, как удобрение. В нем много элементов, полезных для растений, и еще удерживает воду, что немаловажно в засушливых районах.

Зима прошла удивительно скучно, несмотря на то, что в Анконе было, чем заняться и с кем пообщаться. Меня приглашали на разные пирушки деловые партнеры, где между бокалами вина выпрашивали для себя льготные условия. Я никому не отказывал, но и ничего не обещал. Тинте очень понравились религиозные шествия и прочие мероприятия по большим праздникам. Она уже отметила одну Пасху в селе, но в городе все было намного ярче. Мне показалось, что Тинта начала выделяться своей религиозностью даже на фоне истово верующих итальянцев. Еще немного — и ее объявят местной святой.

10

В начале весны в башне на холме возле Варано был установлен и налажен механизм мельницы. Крылья, обтянутые толстой просмоленной парусиной, вращали горизонтальный вал, передававший энергию вертикальному, который в свою очередь крутил или верхний бронзовый жернов, или, быстрее, двигал вверх-вниз большую пилу с железным полотном. От бронзовой я отказался. Она хороша для резки камней, а на мягком материале будет быстро тупиться. Циркулярную пилу даже не стал пробовать. Нужных, очень высоких, оборотов мой механизм обеспечить не в силах, а вращаясь медленно, будет застревать. Провели испытания. Пилила нормально, брала даже очень толстые стволы и при этом работала быстрее и не уставала, могла трудиться хоть сутки напролет, был бы ветер.

Я нанял людей, которые занялись производством дубовых брусьев и досок. Стволы по столу приходилось двигать вручную с помощью деревянных рычагов и железных крючьев. Зато производительность была в разы выше, чем у такого же количества работающих ручными. Пиломатериалы отвозили в Анкону и складировали рядом со шхуной, стоявшей на берегу на кильблоках. Когда ее спустили на воду, перегрузили в трюма.

Весна выдалась ранняя. Я подтянул матросов, заставил заменить несколько досок, проконопатить и обработать битумом корпус, особенно тщательно подводную часть. В начале марта шхуну спустили на воду и начали потихоньку наполнять купленными полосами железа и моими досками и бочками с вином, которые привозила моя арба, запряженная молодыми, крепкими волами.

На одном новом поле молодая люцерна была запахана на сидерат и посажена яровая пшеница. Крестьяне подвились моей расточительности. Они понятия не имеют, что эта трава, как бобы или горох, наполняет почву азотом, не нужны удобрения. Говорить им бесполезно. Делают, как их предки много веков. Больше никто им не указ. Возле того поля, на котором осталась люцерна, я выставил улья, в том числе десять новых. Пчелы уже начали летать, хотя пищи для них мало. Пока обильно зацветут цветы, полазят по сортирам. Зачем-то пчелам нужны человеческие экскременты. Из-за этого знания у меня теперь печальное отношение к меду.

Закончив с сельскохозяйственными работами, я отправился в рейс на шхуне. Надо было узнать цены в Александрии, договориться с купцами. Если доверить это Джованни Дзено, то богатеть будет он, а не я. Вышли рано утром в четверг. Ветер был попутным, шли ходко. Шхуна, застоявшаяся за зиму, показывала, на что горазда, тихо поскрипывая. Казалось, что она живая, что-то говорит мне. Жаль, что не понимаю ее язык. Уверен, что узнал бы много интересного и о ней, и о себе.

Рашид ибн Памбо обрадовался мне. Мы засели в моей каюте и за серебряными бокалами, наполненными вином, обсудили наши дела, обменялись новостями. Как и положено правоверному мусульманину, мой деловой партнер употреблял хамр с чувством вины, но в большом количестве. К концу застолья его здорово развезло, разболтал много лишнего, что не положено было знать франку. Впрочем, он считал меня своим, другом правителя, который не навредит. Он почти не ошибался. Я не передам франкам полученную информацию, если мне это будет невыгодно, а с теми, кому она была бы интересна, я не веду дела.

Из услышанных новостей меня заинтересовали о Рено де Шатильоне. Оказалось, что этому авантюристу мало было грабить караваны на суше, подался в пираты. На своей территории он построил пять галер, после чего их в разобранном виде доставили на берег Красного моря и опять собрали. Две галеры осадили замок Аилу, расположенный на острове напротив одноименного порта, который позже станет иорданской Акабой, и начали захватывать суда, прибывавшие туда, а три отправились дальше на юг, грабя все на своем пути. Весть об этом донеслась до Салаха ад-Дина, который приказал своему флоту в Красном море найти и уничтожить морских разбойников. Что и было сделано. Сперва военный флот под командованием Хусамы ад-Дина расправился с галерами возле Аилу, а потом обнаружили основные силы, которые возвращались домой с награбленным. Пираты оказались жидковатыми для морского сражения с многократно превосходящими силами, высадились на берег, бросив добычу. Франкские галеры были захвачены. Экипажи отогнали в горы, где их настиг эмир Сайф ад-Дин, брат султана, который управлял этим регионом. В итоге пираты были перебиты или, сто семьдесят человек, захвачены в плен. Сбежало всего с десяток, включая Рено де Шатильона. Видимо, рыцари, на которых хватило лошадей. Пленных разослали по крупным городам мусульманского мира, где провезли под бой барабанов по улицам, посаженными на верблюдов лицом к хвосту, после чего казнили с особой изощренностью, в каждом городе по-своему. Те, что попали в Мекку, были принесены в жертву вместо баранов. Салах ад-Дин, который перенес свою резиденцию в Дамаск и в Египте больше не появлялся, объявил Рено де Шатильона врагом всех мусульман и поклялся, что убьет его лично, а заодно запретил всем немусульманам торговать на Красном море. Сейчас армия готовится к походу в Трансиорданию, собирается захватить ее, расчистить путь для купеческих караванов и паломников.

— Если хочешь, можешь присоединиться к ней, — предложил мне Рашид ибн Памбо.

— Сейчас не могу, дел много, обустраиваюсь в Анконе, — отказался я.

На самом деле мне не хотелось торчать летом в пустыне. Это то еще удовольствие. К тому же, я видел крепость Керак — резиденцию Рено де Шатильона. Она расположена на треугольной вершине крутого холма, образованного руслом высохшей реки. Там и раньше была крепость, потому что рядом пролегал путь из Дамаска к берегу Красного моря, по которому почти круглый год шли купеческие караваны. За двадцать лет крестоносцы возвели там крепость, от одного взгляда на которую пропадало желание ее осаждать.

Нормальный западноевропейский феодал сидел бы в ней тихо-мирно, собирал пошлины с купцов и радовался жизни. То ли у Рено де Шатильона кукуха поехала во время продолжительной отсидки в халебской тюрьме, то ли, несмотря на заверения Балдуина, короля Иерусалимского, в обратном, его специально туда воткнули, чтобы подрывал экономику врага. Жадность западноевропейцев не знает предела. Они хотят захватить весь мир. Веков через семь у них почти получится. Обломаются на России. Предполагаю, что именно сдвиг по фазе от ненависти к мусульманам и помог Рено де Шатильону получить приграничную сеньорию. Это он отморозок, а все остальные франки ни при чем, они хотят жить в ладу с соседями, пока не станут сильнее их. Так что спрашивайте с Рено де Шатильона, если сможете.

— Как закончишь, приплывай. Я помогу тебе перебраться в Дамаск, — предложил Рашид ибн Памбо.

В ответ я поменял тему разговора, спросив:

— Ты сообщил в Дамаск султану о моей просьбе по поводу организации здесь торговой базы для моих нынешних сограждан?

После погрома в Константинополе анконские купцы боялись возвращаться туда. Требовалась новая база, и лучше, чем Александрия, сейчас не найдешь.

— Ты меня обижаешь! — шутливо рассердился он. — С большой радостью я доложил нашему повелителю (полные горсти комплиментов) о твоем предложении, и он дал положительный ответ. Завтра пришлю тебе его фирман. Вам выделят участок рядом с портом за пределами крепостных стен, на котором сможете построить нужные вам здания и жить там по своим законам, не нарушая, конечно, наши. Друзья нашего друга — наши друзья!

Особенно, если будут привозить стратегические товары, так необходимые для поддержки египетского флота в надлежащем состоянии. Договариваясь о создании фондачи, я пообещал, что, вопреки требованию Папы Римского, в каждом караване пятую часть груза или больше будут составлять железо и дубовые или сосновые доски и брусья. Союз будет очень выгоден обеим сторонам, так что дружба здесь ни при чем. Как бы там ни было, мой статус в Анконской республике сильно подрастет, хотя, казалось бы, куда выше⁈

Продолжение подписывайтесь и читайте здесь: http://author.today/u/a_cherno

11

По возвращению домой я вручил Совету фирман, выданный султаном Аль Маликом ан-Насиром Салахом ад-Дунья ад-Дином Абу аль-Музаффаром Юсуфом ибн Аюбом ибн Шази аль-Курдом, который давал согласие на размещение в порту Александрия представительства города Анкона. Именно города, потому что пока никто не знает, что такое республика. Это не мешает существовать сразу нескольким, причем не только на Апеннинском полуострове. Документ был написан на двух языках, арабском и французском. На последнем с массой ошибок. Впрочем, даже французы двадцать первого века делали их не меньше, потому что запомнить все лишние буквы в словах мало кто умудрялся.

Получив фирман, жители города сразу стали формировать купеческий караван. На нем будут доставлены в Александрию вместе с семьями те, кто займется постройкой зданий новой фондачи и организует процесс обмена товаров и монет с местными купцами. Каждый анконский обязан был внести денежный вклад на строительство жилых домов и пакгаузов, согласно которому будет иметь те или иные привилегии. Моим вкладом было получение фирмана, но я еще пожертвовал дубовые доски и брусья, которые можно будет использовать, как часть товаров, которые обязан привозить каждый караван, так и для строительства.

После чего вместе с семьей я перебрался в Варано и занялся сельским хозяйством и заготовкой пиломатериалов, а также производством на личные нужды стекла, зеркал и душистого мыла. Изготавливать в промышленных масштабах не хотел. Слишком много мороки будет с организацией производства, а как только наладишь его, наемные рабочие выведают секреты и продадут их или уволятся и организуют собственное и начнут жестко демпинговать. Зачем работать на меня, если можно работать на себя⁈ Шхуна возит мне больше денег, чем успеваю тратить. Да и ростовщичество, виноградники, сад, поля, огород, мельница-лесопилка и конюшни дают вместе почти столько же. Вдобавок жена у меня не мотовка. Она лишь недавно привыкла к тому, что надо ходить обутой и тунику можно менять каждый день, а то и по несколько раз.

В середине июля Джованни Дзено оторвал меня от мирных хлопот. Увидев лицо, с каким он встречал меня на главной палубе ошвартовавшейся к причалу шхуны, я решил было, что он сильно подмочил товар или лоханулся во время расчетов с продавцами или покупателями.

— Что случилось? — после обмена приветствиями поинтересовался я.

— Перед проливом Отранто на нас напали три галеры, вроде бы, сицилийские, от западного берега шли. Хорошо, что мы вовремя заметили, легли на обратный курс и оторвались с попутным ветром. Пришлось пролив ночью проходить, а против ветра, сам знаешь, как опасно. Чуть на ромейский берег на выскочили, — выпалил скороговоркой капитано.

Судя по эмоциональному накалу, с каким поведал об этом происшествии, перепугался он здорово. Нападать на единоверцев в мирное время запрещено Папой Римским. Каждый правитель обязан следить за этим, иначе схлопочет отлучение от церкви, индивидуальное или всей страной. В последнем случае все культовые сооружения будут закрыты, производство всех церковных мероприятий приостановлено, даже крещения и отпевания. Для нынешних христиан это, как заблокировать все социальные сети и месенджеры в двадцать первом веке, а то и вовсе отключить интернет. Поэтому пираты, чтобы некому было пожаловаться, экипажи из единоверцев убивают, а суда сжигают после выгрузки в укромном месте. Так что лучше попасть в плен к ромейским или мусульманским пиратам. Будет шанс остаться живым и после выкупиться.

У экипажа шхуны есть на такой случай арбалеты, но анконцы — те еще воины. Только с женами умеют воевать и то постоянно проигрывают. В один прекрасный день подойдут к проливу при слабом ветре и не смогут сбежать. Так что проблему надо было решить быстро и кардинально.

— В следующий рейс пойду с вами. Потолкуем с морскими разбойниками, — решил я.

Экипаж знает, что я рыцарь, то есть профессиональный вояка, но не уверены, что один справляюсь сразу с тремя галерами, даже с их помощью. Я предложил тем, кто сомневается в этом, остаться на берегу. Найму вместо них более смелых. Как обычно, победила жадность. Никто не захотел расстаться с таким доходным местом. За один рейс они имеют столько, сколько на берегу заработаешь за несколько лет. Причем придется покорячиться, а не валяться на палубе брюхом кверху во время перехода при попутном ветре. Да и при встречном не так уж и часто приходится переносить паруса с борта на борт. Единственные непродолжительные периоды, когда им приходится вкалывать, это грузовые работы в порту.

К проливу Отранто подошли вечером. Я приказал лечь в дрейф, хотя могли бы проскочить его в темноте. Пролив достаточно широк, берега высокие, хорошо заметные лунными ночами. Утром пошли дальше малым ходом, только с поставленным брифоком, который разгонял шхуну узлов до трех при попутном северном ветре. Вдобавок я приказал взять ближе к западному берегу, полуострову Салентина, так называемому «каблуку» Апеннинского. Будем живцом для ловли крупного хищника.

Он появился из-за мыса, который греки называли Япигий, а римляне — Саллентин. Какое сейчас он носит имя, члены моего экипажа не знали. Это самая южная точка полуострова. В будущем на нем будет стоять симпатичный высокий белый прямоугольный маяк. Берег невысокий и обрывистый, поэтому спрятать за мысом галеры не составляет труда. Их было три: две собирались пересечь наш курс одна по носу, другая по корме, а третья только отошла от берега. По конструкции напоминали скоростные либурны. На первых двух по тридцать шесть весел, на третьей тридцать два. Надводные части покрашены в темно-красный цвет. Кто-то не пожалел денег на краску, которая сейчас очень даже недешевая.

— Поднять грот! — приказал я.

Подравняем скорости, чтобы догнали нас не одновременно. Через час-полтора какая-то галера, на которой самые жадные или азартные, вырвется вперед.

Две передние галеры взяли малый угол упреждения и вскоре оказались у нас за кормой. Теперь одна заходила по правому борту, а другая по левому. Третья отставала от них на милю или больше. Видимо, на ней служат разгильдяи. Я заметил, что этот недостаток часто спасает жизнь, потому что опаздывают под раздачу. Чтобы не передумали гнаться за нами, приказал взять рифы, уменьшить скорость.

Нам не надо махать веслами, поэтому время тянулось медленно. Галера, решившая прислониться к нашему правому борту, вырвалась вперед. На ее бак вышли трое. Судя по хауберкам, рыцари или сержанты. Без шлемов и щитов, только длинные мечи на поясе. Дистанция между судами пока что большая, арбалетная стрела не долетит.

— Покажи им, что мы скоро сделаем с ними, — приказал я разбитному матросу, балагуру по характеру или судьбе.

Он вышел на полуют и, приплясывая и кривляясь, продемонстрировал сицилийцам жесты, понятные представителям любого народа, включая потомков викингов, которые захватили эти земли около века назад и стали правящим классом. Один из пиратов, обладатель длинной русой бороды, пригрозил кулаком, после чего все трое ушли по куршее на корму, где у черного шатра стояли еще человек десять. Зря они не поверили моему матросу.

Галеры медленно и уверенно догоняли шхуну. Когда дистанция сократилась до пары кабельтовых, я сходил в каюту, облачился в доспехи, взял щит, пику, лук и два колчана со стрелами, хотя уверен, что с лихвой хватит одного. Затем два самых сильных матроса осторожно вынесли и поставили на палубу две широкие корзины, в каждой из которых стояло по семь — шесть по кругу и один в центре — небольших, литра на два, глиняных, тонкостенных, узкогорлых кувшинов с ручкой сбоку, заткнутых деревянными чопами. Одну поставили у левого фальшборта, вторую — у правого. Сосуды наполнены моим вариантом напалма, который сейчас называют греческим огнем: сланцевая нефть, калиевая селитра, сера и немного магния, полученного из магнезита, найденного в горах, чтобы температура горения была выше.

На корму подошли матросы с арбалетами, заняли места по штатному расписанию. На галерах есть их коллеги, шестеро из которых расположились на баке, сев возле фальшборта, чтобы в бою стрелять из-за него, а на корме выставили принесенные из трюма, большие, деревянные щиты, сколоченные из толстых досок и снабженные двумя опорами для устойчивости. Как я заметил, арбалеты у сицилийцев простенькие, с деревянными плечами, натягиваются с помощью поясного крюка: наклонился, зацепил его за тетиву, разогнулся, натянув ее. У моих оружие со стальными плечами и натягивают с помощью «козьей ноги», а это значительное преимущество в скорости перезарядки и полета, дальности, пробивной силе. Враги не догадываются об этом, не прячутся, предполагая, что находятся на безопасном расстоянии. Я распределяю цели, сам беру лук и, дождавшись удобного момента, командую начать обстрел. Я мог бы завалить какого-нибудь рыцаря или сержанта из стоявших на корме, но отправил три стрелы в арбалетчиков, которые могут помешать в дальнейшем. Двое стояли спиной ко мне и один полубоком. Последний успел уклониться, после чего довольно резво нырнул за щит. Там же спрятались часть рыцарей и сержантов, а остальные скатились в трюм, причем один поймал мою стрелу в левое плечо. Она напомнила им, что кольчуга, конечно, хороший доспех, но вряд ли спасет от стрелы или арбалетного болта. Тех, что были на баке, мои люди укокошили всех. Можно было бы достать и гребцов, но я приказал не стрелять по ним. Иначе галеры не приблизятся на нужное мне расстояние, задуманное мной.

Несмотря на потери, ближняя галера продолжала догонять нас. Два рулевых, выглядывая из-за щитов, уверенно вели ее курсом на сближение вплотную. Когда нос галеры оказался метрах в двадцати от кормы шхуны, я дал отмашку двум самым сильным матросам, с которыми перед выходом в рейс провел учения на берегу. Там получалось хорошо. Да и здесь не хуже. Они поменяли в двух кувшинах с ручками деревянные затычки на тряпичные, смоченные нефтью, которые подожгли. После чего поднялись по трапу на полуют и быстро метнули каждый свой снаряд на бак галеры, который был ниже метра на два, с темной, давно недраенной палубой. В римском флоте за такой бардак наказали бы строго. Один кувшин разбился о палубу, расплескав темную жидкость, которая сразу полыхнула, второй — о внутреннюю сторону дальнего фальшборта. Оба метателя задержались на полуюте, чтобы понаблюдать за результатом. Пришлось прикрикнуть, иначе бы поймали по болту арбалетному. Уцелевший стрелок на корме галеры уже выглядывал из-за щита.

Я приказал отдать пару рифов, чтобы идти примерно с той же скоростью, что и почти догнавшая нас галера. У нее на баке потихоньку разгоралось. Экипаж пока не обращал внимания. Наверное, надеялись, что само потухнет. Как бы ни так! Пламя, коптя, быстро расползалось. На бак вышли два матроса, попытались сбить его кусками брезента. Мои арбалетчики тут же завалили обоих, причем каждому досталось сразу по паре болтов. Они упали на огонь, который побежал по их одежде, поджег волосы на голове. Один матрос был еще жив, пытался сперва сбить пламя, а потом сползти в трюм, но не смог. Так и горел, свесив голову и руки в трюм. Никто из соратников даже не попытался стащить его вниз. Галера резко ушла вправо. Наверное, решили потушить огонь, а потом опять догнать нас и отомстить за всё, за всё…

Я приказал взять рифы на брифоке, чтобы нас быстрее догнала вторая галера, мостившаяся к левому борту шхуны. Ее экипаж не сделал никаких выводов из неприятностей, постигших соратников. Мы опять смели с бака и проредили на корме самоуверенных арбалетчиков. Когда приблизилась, закинули три кувшина. Один из первых двух залетел в трюм. Я подумал, что там гореть будет слабо и приказал промахнувшемуся матросу повторить. Что они и сделал, чуть не получив болт в спину.

— Ложись! — увидев летящий в него снаряд, заорала половина экипажа.

Он успел упасть в самый последний момент. Наверное, болт над головой прошуршал. После чего матрос сполз по трапу на главную палубу, где сел у переборки полуюта, улыбаясь дурковато. Мы опять добавили хода, наблюдая за врагами.

У первой галеры, повернувшей к берегу, носовая часть уже полыхала, испуская черный дым. Наверное, была основательно промазана битумом, которого на Сицилии пока что много. К ней шла на помощь третья галера. На второй быстрее поняли, что будет дальше, и передумали догонять нас, начали разворачиваться.

— Поворачиваем через правый борт! — скомандовал я.

Шхуна легла на обратный курс, крутой бейдевинд, погналась за галерами. Роли поменялись. Теперь мы охотники, а они добыча. Жаль, против ветра идем медленнее, чем они на веслах, но у нас ничего не горит, нигде не припекает. К тому же, у первой галеры носовая половина охвачена пламенем. Гребцы, побросав весла, столпились на корме вместе с другими членами экипажа. Стоят впритык друг к другу, ждут, когда к ним приткнется носом третья галера. Мы туда не успеем, поэтому я приказал идти за второй, которая неслась к берегу по кратчайшему расстоянию. Встречный ветер раздувал пламя, охватившее ее носовую часть. Черный дым опускался в трюм, добавляя гребцам острых впечатлений, или там был свой очаг возгорания. В какой-то момент гребцы бросили весла, выскочили на корму. Галера по инерции прошла еще пару кабельтовых, замедляясь и поворачиваясь бортом к ветру. Дым начало сносить, и я увидел, что полыхает не только носовая часть, он и в трюме. Столпившиеся на корме сицилийские пираты с надеждой смотрели в сторону третьей галеры, которая снимала экипаж с первой, объятой пламенем почти полностью.

Мы словно бы перерезали нити надежды, пройдя между второй и третьей галерами, начав разворачиваться и убирая паруса. Теперь мы на ветре по отношению к сицилийцам. Можем маневрировать, как захотим. Если третья галера пойдет на помощь, встретим горячо. Ее экипаж решил, видать, что собираемся атаковать их. Галера, перегруженная людьми, сидящая очень низко, полетела к берегу. Против ветра мы ее не догоним, поэтому и не пытались. Мы лежали в дрейфе в кабельтове от второй галеры и наблюдали, как красиво она горит, жирно дымя, громко потрескивая и разбрасывая искры, в том числе на столпившихся на корме пиратов. С нее спустили и подвели под корму маленькую четырехвесельную лодку, на которую, чуть не перевернув, спустились с кормы по канату шесть человек без хауберков, хотя уверен, что это рыцари или сержанты. После чего она отошла от горящего судна и попробовала проскочить мимо нас. Вслед им понеслись проклятия тех, кому предстояло сделать вывод: сгореть или утонуть.

Наверху, то есть с палубы полуюта шхуны, услышали их пожелания. Я всадил стрелу в гребца на первой паре весел и следом на второй. Оба, выронив весла, наклонились вперед, словно хотели что-то разглядеть у ног. Мои действия одобрили радостными криками оставшиеся на горящей галере. Убитых отправили за борт, еще раз чуть не перевернув лодку. На их места перебрались два других смертника.

— Гребите ко мне или перебью всех! — громко крикнул я.

Меня поняли и направились к шхуне, которую, развернувшуюся бортом к ветру, сносило в их сторону. Мои матросы выкинули за борт штормтрап, приготовились встречать пленников.

Я тоже подошел к фальшборту с саблей наготове, приказал сицилийцам:

— Оружие оставить в лодке!

Они поднялись по одному. Все четверо рослые и белобрысые потомки викингов. Обыскав, их посадили у фальшборта, пока мой матрос спустился в шлюпку, передал найденные на ней мечи и кинжалы, после чего топором проломил днище и поднялся на борт.

— Ставим брифок, поднимаем грот, стакселя и кливера, ложимся на курс! — скомандовал я.

Полопотав поднимаемыми парусами, шхуна резво понеслась на юго-юго-восток. Позади догорали две галеры. От первой осталась только небольшая часть кормы, а от второй около трети. Большая часть сицилийцев выпрыгнула за борт. Утонуть не так больно, как сгореть. Может, кто-то, прихватив доску побольше, все-таки доберется до берега. Вода сейчас очень теплая, до мыса миль семь, виден хорошо. Мне кажется, я бы догреб и без помощи доски. Хотя у них нет таких навыков плавания, как у меня.

Я подошел к пленникам и спросил:

— Вы рыцари?

— Да. Мы заплатим выкуп, — ответил за всех обладатель вытянутой лошадиной морды, которая показалась мне знакомой.

— Само собой, — согласился я и поинтересовался: — Где видел тебя раньше?

— Во время осады Александрии. Я доспех твой запомнил, приметный, — сообщил он.

— Это когда вы бросили нас на растерзание сарацинам? — задал я ехидно уточняющий вопрос.

— Решение принимал не я, — произнес он в оправдание.

— Это неважно. С тех пор у меня нет доверия к сицилийцам, поэтому вас поместят в кубрик для матросов. Будете сидеть там под охраной, пока не прибудем в Александрию. За малейшее неповиновение — смерть, — проинформировал я, после чего их отвели в носовой кубрик, рядом с которым денно и нощно дежурили два матроса, вооруженные короткими копьями и кинжалами.

Члены экипажа спят на главной палубе, потому что в помещениях душно. Из Анконы возят мало груза. По большей части это небольшие предметы из железа. Навар от них маленький. Вот на обратный путь кубрик будет забит до отказа специями и благовониями.

Терпеть пленникам пришлось всего четверо суток. В Александрии я в первый же день загнал их Салах ад-Дину через Рашида ибн Памбо по пять тысяч золотых динаров за голову. Столько дают за бедного рыцаря. Как минимум один из пленников явно из богатых, так что сделка для султана выгодная. Обменяет сицилийских рыцарей на кого-нибудь из своих поданных. Две трети денег я забрал себе, а остальное поделил по паям между членами экипажа, сделав их сказочно богатыми. Теперь они будут с нетерпением ждать следующего нападения пиратов. Уверен, что такое случится нескоро. Удравшие от нас сицилийцы предупредят коллег, что на странный неф лучше не нападать. Весть эта разлетится по всей Адриатике и прилегающим водам.

12

Из Египта я привез еще трех кобыл и осенью прикупил трех местных. Теперь у меня большой табун лошадей. Все три конюшни заполнены. Скоро начну продавать подросших жеребят. Пасутся кони на большом лугу, выкупленном у односельчанина. Я обнес территорию забором, частью, со стороны дороги, каменным, частью, со стороны поросших лесом холмов, из жердей с каменными столбами. Расплатился за луг бартером — колониальными товарами. Метод срабатывает безотказно. Ко мне выстроилась очередь из желающих продать так свои сады, виноградники, поля… Что-то покупаю, что-то нет, постепенно превратившись в самого зажиточного землевладельца в этом районе, а может быть, и в республике. Каждый мечтает разбогатеть быстро, и я предоставляю такой шанс. Одной порции шальных денег хватает, чтобы расчетливый крестьянин слетел с катушек. Решают, что теперь горы могут свернуть, перебегают в купцы, где совершенно другие правила игры. Выживают единицы. Самые хитрые, как староста Витале Адорно, умудряются сидеть на двух стульях: и торгуют, и с сельским хозяйством не расстаются, держат пару виноградников на черный день.

Проигравшие остаются в городе, перебиваются случайными заработками, надеясь опять схватить удачу за челку. Зачем горбатиться на поле, если можно провернуть одну торговую сделку — и стать богачом⁈ Кому-то удается, пусть и не за одну. В этом году анконцы сделали две ходки в Александрию большими караванами, привезли много товаров и продали выгодно. Заработали даже простые гребцы на галерах, проявившие минимальные торговые навыки. Со всей Италии в Анкону потекли деньги, распределяясь порой самым непредсказуемым образом.

Это немного подрубило мои доходы от шхуны, потому что после прихода караванов цены сильно проседали. При тех поступлениях, что имею от разных сфер предпринимательства, мне это уже неважно. Только ростовщичество стало приносить почти столько же, сколько шхуна. Скоро и сельское хозяйство подтянется до того же уровня. Собранную со своего поля пшеницу я перемолол на своей мельнице с бронзовыми жерновами, получив муку отличного качества. Оставил себе на год, а остальную продал в два раза дороже, чем у конкурентов. Расхватали всю. Тот, кто попробовал хлеб без песочка, скрипящего на зубах, не захочет есть другой. Осенью я засеял озимой пшеницей два поля. Если урожай будет хороший, с каждого после переработки зерна в муку получу, как за ходку шхуны. Все-таки сильно сказывалась разница в уровне знаний, умений и опыта между мной и людьми этой эпохи.

Анконцы поняли это. В декабре у старшего сына Джакомо Стракко родился внук, которому назвали Никколо в честь святого, выпадавшего на соседнюю дату. Мне предложили стать крестным отцом. Я, атеист, побывал таковым почти во всех христианских конфессиях, начав с православия, потому что отказаться — оскорбить смертно. Зачем обижать людей, пытаться объяснить им, то, что в их головах не поместится, даже если сильно и долго утрамбовывать⁈ Пусть это будет их проблема. Кстати, мой атеизм и принадлежность к другой конфессии аж никак не повлияли в отрицательную сторону на судьбы моих духовных детей. Все отбыли обычную, тусклую жизнь, что по нынешним временам можно считать за счастье. Надеюсь, такая же будет и у Никколо Стракко, крикливого и верткого. Обряд крещения проводил старый епископ, у которого дрожали руки и голос. Мне казалось, что он вот-вот брякнется на пол, испустив дух. Пригласить священника рангом ниже не позволял статус члена Совета. Старик справился. Обряд у католиков отличается тем, что присутствуют родители ребенка, не окунают трижды в купель, а поливают голову святой водой, и крестный отец после священника рисует крест на лбу. Купил младенцу свечку, которую зажгли во время обряда. С ней он пойдет на первые причастие, исповедь и венчание. Как здесь принято у богатых, подарил младенцу золотой крестик на золотой цепочке. Оказалось, что есть гендерные различия. Для девочек предпочтительнее серебряный и более обтекаемый.

Из собора все вместе, включая епископа, которого понесли в паланкине, отправились в дом родителей младенца, где славно попировали. Стол был П-образной формы и короткая часть располагалась на возвышении. Там сидели хозяин, справа от него епископ, слева — я, а по краям два его брата. Все остальные — за внешними сторонами длинных перекладин, согласно весу в обществе. В большинстве случаев физический вес совпадал с социальным. С внутренних сторон стола подходили слуги с большими блюдами с разной едой и кувшинами с разными винами и давали или наливали гостям, кто что захочет. Перемен было десятка два, причем никакого порядка. После рыбы могли предложить десерт, а потом мясо или соления. Если что-то понравилось, можно было потребовать, чтобы принесли еще, если, конечно, осталось.

К концу пиршества осовевший дед и закинул мне предложение, явно обсосанное в узком кругу посвященных:

— У нас есть список кандидатов на место в Совете. Мы хотим включить в него и тебя. Как только освободиться какое-нибудь — все мы смертны! — будет проведена жеребьевка. Если богу будет угодно, ты станешь членом Совета.

Вот только этого мне и не хватало, поэтому отказался, не раздумывая:

— Это большая честь для меня, но тогда придется все время находиться в городе, а я люблю путешествовать. Давай отложим это на время. Стану старше, спокойнее, тогда и поговорим.

— Мы тоже спорили, не слишком ли ты молод⁈ Ты сам сказал то же, что и некоторые члены Совета, что говорит, что наш выбор правильный! — радостно сообщил Джакомо Стракко. — Мы подождем, когда ты станешь старше и мудрее, и тогда добавим в список кандидатов.

К тому времени будут новые члены Совета, для которых я стану одним из многих. Хотя, кто знает? Может, лет через пять мне станет скучно, захочется порулить. Тогда и посмотрим, что укажет жребий, если, конечно, он действует самостоятельно.

Зимой я занимался прикладной химией. Изготовил зерненный дымный порох и немного бездымного для крепости. Хлопка для нитроцеллюлозы сейчас много. Его начали выращивать везде, где есть возможность поливать. Это очень влаголюбивое растение. Кстати, и шелка теперь много. В наших краях основной поставщик Сицилия. Огнестрельное оружие решил не делать, не обгонять прогресс, но глиняные бомбы, начиненные картечью, изготовил. Глядишь, пригодятся, как и напалм, для борьбы с пиратами. Сицилийские больше не нападали на шхуну, но и без них хватает добрых людей.

Из доходивших до нас новостей узнал, что Салах ад-Дин дважды осаждал крепость Керак, но так и не смог захватить ее. Во второй раз, в прошлом году, на помощь осажденным пришла иерусалимская армия. Султан пободался с ней безрезультатно для обеих сторон, после чего они подписали мирный договор. Освободившуюся армию Салах ад-Дин направил на север и северо-восток, захватив Алеппо и принудив эмира Мосула стать вассалом. Теперь нападений с той стороны он мог не бояться, сосредоточиться на подготовке к войне с крестоносцами.

Те тоже времени зря не теряли. По всей Западной Европе, включая Апеннинский полуостров, шлялись монахи, призывавшие к священной войне с мусульманами, к новому крестовому походу. Находились авантюристы, желавшие получить феод на отвоеванных у неверных землях или просто награбить побольше, и полезные идиоты, готовые умереть за выдуманную идею. В Анконе считалось хорошим тоном взять на борт несколько паломников, перевезти на восточный берег моря, в Рагузу, или даже на Кипр. Торговля с Александрией абсолютно не мешала им помогать врагам своих деловых партнеров и наоборот.

13

Следующие два года я занимался сельским хозяйством, расширяя свои владения, торговал колониальными товарами, давал деньги в рост. Когда их становится больше, чем надо для хорошей жизни, наступает момент, когда на меня наваливается скука. Я не иудей и даже не янки, не рожден для тупой рубки бабла. Есть всё, что надо для жизни, есть подушка безопасности, значит, можно поискать приключений на пятую точку. Тем более, если они сами постучали в дверь, пусть не дома, а каюты.

Весной тысяча сто восемьдесят седьмого года я прибыл первым рейсом в Александрию, чтобы, как делаю это каждый год, узнать цены на египетские товары, заключить договора с местными купцами. Ко мне, как обычно, пришел Рашид ибн Памбо за откатом и не только.

— Наш правитель (тонна комплиментов) объявил военный джихад крестоносцам из-за Рено де Шатильона, захватившего в конце прошлого года купеческий караван, в котором следовала в паланкине сестра султана, и обесчестил ее. Такое не простит ни один уважающий себя человек! — пламенно поведал он и продолжил немного спокойнее: — Мне прислали голубиной почтой послание с приказом узнать, не пожелаешь ли ты опять наняться к нему на службу, обучить еще одну тысячу мамелюков? Его щедрость не будет знать границ.

На всей территории, подвластной Салаху ад-Дину, работает наземная курьерская служба и голубиная почта. Что интересно, птицы тоже преодолевают не весь маршрут, а определенный участок. В среднем между почтовыми станциями километров двести-триста, которые голубь преодолевает за три-четыре часа. Там у уставшей птицы забирают послание и крепят на другую. Так получается быстрее. Из Александрии или Каира в Дамаск почта доставляется за один световой день.

Я знал, что война с крестоносцами будет, что Салах ад-Дин победит, пусть и не всех. Каждый человек желает помочь победителю и разделить с ним славу и добычу. Я не исключение. До холодов проведу интересно время, а на зиму вернусь домой. Заодно породистых лошадей привезу, которых попрошу в награду. В Европе таких не купишь ни за какие деньги, а у султана их много, поделится. Ему еще надарят холуи.

— Я сплаваю домой, улажу там дела, назначу управляющего и следующим рейсом прибуду сюда со своим боевым конем. Мне нужны будут два верховых для меня и слуги и один вьючный, — сказал я.

— Обеспечу всем, что скажешь! Когда приплывешь, тебя будут здесь ждать и лошади, и продукты на дорогу, и галера, которая отвезет к границе с землями франков, где ты присоединишься к каравану, — радостно пообещал Рашид ибн Памбо.

Такой подход порадовал меня. Заодно чиновник помог уладить вопросы с купцами. Им довольно бесцеремонно указали, что и по какой, довольно низкой, цене продавать моему капитано, и потребовали очень быстро выгрузить привезенные товары и загрузить купленные. Это приказ султана. Свое возьмут на других франках, а не на друге их повелителя.

Египетские купцы отнеслись с пониманием. На Востоке шутить с властью не рискуют. Народ здесь горячий, эмоциональный. Сперва отрубят голову, а потом подумают, правильно ли сделали? В итоге умрешь быстрее, чем успокоятся и поймут свою ошибку.

Вернувшись в Анкону, я договорился со старостой Витале Адорно, что побудет моим управляющим в Варано. В оплату за это будет получать часть груза, привезенного шхуной. Если угробит доверенное имущество, отлучу от колониальной сиськи навсегда. Он заверил, что приумножит мое богатство, то есть сам будет воровать, но другим не позволит. Меня такой вариант устраивал. Присмотром за распределения остального груза и оплатой за него займется мой «родственник» Джакомо Стракко. Помогу и ему стать богаче. У старика тяга к баблу прямо таки юношеская. Я заметил, что она увеличивается по мере потери интереса к бабам. Старея телом, молодеешь жадностью. Сказал ему, что обязан отработать за фирман, разрешающий организовать фондачи в Александрии.

— Сам знаешь, если ты попросил человека об услуге, то задолжал ему равноценную, — сказал я. — Теперь меня попросили оказать услугу. Если откажусь…

— Да-да, я все понимаю! Мы проследим, чтобы с твоей семьей и имуществом все было в порядке! — искренне пообещал он.

Тинте сказал, что меня наняли на службу в Каире, где, как и раньше, когда мы жили там, буду обучать мамелюков. За это мне пообещали породистых лошадей. Моя жена обожает этих животных, поэтому с пониманием отнеслась к моему желанию сбежать надолго из дома. К тому же, она опять беременна, чему безмерно рада. Специально выпячивает пузо, чтобы все видели, что скоро станет матерью во второй раз. Нынешние женщины, независимо от сословия, конкретно заточены на производство детей. Если их нет или мало, считают неудачницей, а у Тинты всего-то один сын.

Джованни Дзено был проинструктирован, что возить в Александрию и обратно, по какой цене покупать и продавать, за что отвечает он, а за что Джакомо Стракко, и, самое главное, ждать моего возвращения, даже если это будет после окончания навигации. Наверняка Салах ад-Дин позволит воспользоваться его голубиной почтой, предупредить, когда я прибуду в Александрию, а уж довести шхуну до Анконы в любое время года для меня не проблема.

В Александрии меня, действительно, ждали три лошади довольно приличного качества и тридцатидвухвесельная галера, очень похожая на римскую либурну. Такое впечатление, что вернулся на двенадцать веков назад. Каждый раз, когда попадаю в Египет, кажется, что время здесь если не остановилось, то сильно запаздывает. Даже в двадцать первом веке появлялась уверенность, что попал в шестидесятые двадцатого, а вместе со мной и несколько дорогих автомобилей из будущего, от которых все старые шарахались, как от танков. Врежешься в такую — жизни не хватит, чтобы расплатиться. Хозяин-то наверняка в высоких чинах, сдерет три шкуры. В Египте в любую эпоху высокопоставленный чиновник — это богатый человек и наоборот.

Как только мы погрузились, галера тут же понеслась по пока что мелкому Нилу против слабого течения. Лошади стояли в трюме, где положили и два тюка провизии для меня и слуги из расчета на месяц пути: мука, булгур (крупа из пшеницы), бобы, вяленая говядина, порезанная тонкими овальными ломтями, напоминающими подошвы сандалий, и кефаль без внутренностей, изюм, курага, сушеный инжир и свежий чеснок. Мне отвели место в шатре, установленном на корме, который буду делить с капудан-раисом (командиром галеры) — обладателем круглого и почти безволосого лица, как у тюрка-кочевника. При этом говорил на египетском языке без акцента, на арабском с сильным, а на тюркском знал всего несколько слов. Почему выбрал эту должность, стало понятно, когда он сел в тени под навесом на низкое раскладное кресло типа шезлонга и провел в нем в полудреме, изредка вставая только для того, чтобы отлить за борт, до вечера, когда галера была вытащена носом на берег реки возле какой-то деревушки. После чего лег спать в шатре. И так все три дня перехода. Со мной распрощался, как с лучшим другом. Наверное, потому, что я не приставал с разговорами и спал не в шатре, а на кормовой палубе в компании обоих салюки, которые считали своей святой обязанностью лечь рядом со мной.

В новой столице Египта мы застряли на четыре дня. Ждали попутный караван. Жили в казарме городского гарнизона, причем мне выделили отдельную комнату, как старшему командиру. Правда, на довольствие не поставили, приходилось ходить в харчевню, которых рядом с казармой было несколько. Видимо, многим солдатам не хватало бесплатного пайка. Кое-кто из воинов помнил меня, точнее, мои доспехи и собак. Для них все франки на одно лицо. Спросили, не я ли обучал мамелюков, после чего относились ко мне с уважением, как к командиру тысячи.

Караван получился большой: пара сотен навьюченных верблюдов, немного меньше мулов, причем некоторые были запряжены в небольшие двуколки, в которых ехали важные люди. Кроме купцов с полутора сотнями охранников, в нем следовали три сотни конных воинов и не менее полутора тысяч пеших ополченцев, в основном босых негров из южных территорий Египта. Они были вооружены короткими, метра полтора, копьями и кинжалами. Щиты круглые из лозы, обтянутой кожей. Из доспехов только чалмы и стеганки, набитые хлопком или овечьей шерстью. Только у командиров от сотника и выше были металлические шлемы, которые везли в обозе. Они уверены, что на такую грозную силу франки не посмеют напасть, так что нефиг париться в доспехах. Не надели их даже после того, как караван пересек границу Иерусалимского королевства, по восточному краю которого пролегал наш путь.

Я ехал в хвосте каравана, растянувшегося на пару километров, перед пехотой, передвигавшейся неплотной толпой. Языком, на котором переговаривались негры между собой, я не владел, а они, за редчайшим исключением, знали всего по несколько слов на египетском и арабском, в основном команды и ругательства — самое главное, что надо знать для службы в армии. Чори ехал за мной, ведя на поводу лошадь с припасами и двумя шерстяными одеялами, на которых мы спали ночью. Салюки бежали рядом или гоняли мелкую дичь по пустыне, после чего отдыхали, запрыгнув на круп лошади. Пехотинцы удивлялись и смеялись над этой их привычкой, а потом полюбили. Съесть всю газель, добытую на ужин с помощью собак, мы со слугой не могли, поэтому большая часть туши доставалась неграм. За ними шли прибившиеся к нам по пути паломники, возвращавшиеся из Мекки. По приказу командира воинского подразделения их подкармливали, выдавая продовольствие, как солдатам. После хаджа считаются чуть ли не святыми.

Дорога была изнурительной. К полудню начинает припекать так, что тело под доспехом становится мокрым. Хотелось снять его, наплевав на безопасность. Пустыня здесь не песчаная, а из голых холмов серовато-светло-коричневого цвета, между которыми попадаются вади — русла высохших рек. Где-нигде можно увидеть зелень, потому что еще весна, не все выгорело. Местность однообразная. Пейзажи повторяются. Даже мне, хорошо умеющему ориентироваться на местности, иногда кажется, что мы кружим на одном месте. Только солнце, которое светит большую часть дня нам в спину, убеждает, что движемся на север.

Когда проходили мимо крепости Керак, которая была видна вдалеке, по каравану разнесся приказ быть готовыми к бою. Я пересел на боевого коня, натянул тетиву на лук, развязал колчаны и приказал Чори ехать справа от меня с пикой наготове, чтобы отдал ее мне в случае надобности. Длинные копья для таранных ударов я не взял с собой. В одиночку ими не повоюешь, а в Дамаске выдадут. Там еще при мне было налажено изготовление их для тех конных копейщиков, что остались служить в гарнизоне.

Шагавшие следом за мной пехотинцы первые полчаса были готовы к бою, то есть несли в одной руке копье, а другой придерживали щит, который висел на ремне, перекинутом через шею. Это им вскоре надоело. Опять закинули копье на плечо и перевесили щит на спину. Кто-то им рассказал, что это за крепость, судя по тому, что, когда подошли ближе, поглядывали на нее и что-то горячо обсуждали. Наверное, за сколько дней или даже часов захватили ее, дай им волю.

Я было подумал, что зря напрягался, что пора снять тетиву с лука, но увидел впереди очередное вади и решил подождать, когда минуем его. Оказалось, что не напрасно. Крестоносцы напали по нему и по второму, который выходил к дороге с километр впереди. Как предполагаю, собирались разбить караван на три примерно равные части и среднюю, состоявшую из нагруженных верблюдов, отнять, угнав по дальнему вади.

В ближнем к нам отряде было с десяток рыцарей и с полсотни сержантов. Первых определил по гербам на щитах. У последних были кресты тамплиеров, хотя я уверен, что к религиозному ордену никакого отношения не имеют. Уж кто-кто, а Рено де Шатильон тяги к нищете не имел. Скорее, наоборот. Они поскакали, поднимая светло-коричневую пыль, в нашу сторону, но не очень быстро. Видимо, должны были задержать пехоту, пока среднюю часть каравана будут угонять по дальнему вади, имитировали атаку. Пехотинцы, следовавшие за мной, начали с громкими истеричными криками выстраиваться к бою. То есть сбиваться плотную толпу. Ума или смелости напасть на всадников у них не хватало.

Когда приблизились на дистанцию метров двести, я, не слезая с лошади, начал отстреливать рыцарей. Использовал стрелы с шиловидным наконечником, которые запросто прошивали хауберк. Успел поразить четырех в разные части тела, пока они заметили, что что-то пошло не так. Скорее всего, следили за нами, определив, что лучники есть только в передовом отряде, а более опасных арбалетчиков нет вовсе. Вот и нападали без боязни, а тут такой облом. Отряд придержал коней и закрылся щитами, пытаясь понять, откуда исходит опасность. Это стоило им еще двух рыцарей.

— Вперед! Убейте их! — махнув рукой с луком в сторону крестоносцев, крикнул я пехотинцам сперва на египетском, а потом и на арабском языке.

Видимо, именно этого словесного пинка им и не хватало, потому что с громкими, визгливыми криками понеслись в атаку. Едва крестоносцы опустили щиты, встретить пехотинцев, как стрелу получил еще один рыцарь — длинный верзила, размахивавший мечом и что-то оравший, наверное, командир. Стрела попала ему в горло, заставив заткнуться и, как предполагаю, забулькать кровью. Он уронил меч и выдернул ее, несмотря на то, что была с зазубринами. Алая кровь из раны хлестнула так, будто изнутри выплеснули ведро, наполненное ею. Зрители впечатлились и, развернув лошадей, поскакали в сторону вади. Каков поп, таков и приход. Рено Шатильон отличался тем, что смело бросался в бой и не менее отважно уматывал, когда начинало пахнуть жареным. Пять замыкающих сержантов свалились на скаку, получив стрелы в спину, и два увезли их в своем теле. Одному попала в район живота, так что протянет недолго.

Я отдал Чори лук, взял пику и, обогнав бегущих пехотинцев, которые собирались завернуть в вади и пробежаться вслед за удирающими галопом всадниками, прокричал на двух языках приказ:

— За мной! В атаку!

Большая часть дальнего отряда крестоносцев, не сильно напрягаясь, отбивалась от караванных охранников и подоспевших им на помощь всадников из нашего передового отряда, а меньшая, сержанты, гнала нагруженных верблюдов в вади, из которого напали. Я налетел на ближнего врага, принявшего меня за своего из-за розы ветров на щите, которая похожа на крест. Острый короткий наконечник пики запросто пробил хауберк на груди, влез в тело сантиметров на десять. Во взгляде сержанта из-под нижней кромки шлема, надвинутого на брови, было больше удивления, чем боли. Только когда я выдернул пику из его тела, дернулся и скривил рот от боли. Казалось, что орет, но беззвучно.

Второй уже понял, что я, хоть и похож, но не из их муравейника, и закрылся щитом, попытавшись уколоть меня копьем. Отбив хорошо надраенный листовидный наконечник щитом, я сделал очень больно его мерину, который и так бесился, чуя ядреную вонь верблюдов. Даже у меня порой нос срывает, когда задерживаюсь возле них. Раненый жеребец, решивший, видать, что его укусила эта вонючая громадная скотиняка, вскинулся на дыбы, показав мне серовато-черные, порепанные и неподкованные копыта. Сержант, не ожидавший такой подляны, позабыл обо мне, опустил щит, схватившись за переднюю высокую луку седла — и получил пику в брюхо, которая скинула его на землю. Лишившийся наездника, жеребец рванул подальше от верблюдов, взбрыкивая на скаку.

Следующие два сержанта, оценив, как быстро я расправился с их соратниками и количество подбегавших пехотинцев-негров, оставили в покое нагруженных верблюдов, рванули в сторону вади, увлекая за собой остальных из меньшей части отряда крестоносцев и громко крича:

— Засада!

С чего они так решили, не знаю, но их крики услышали и приняли к сведению в большей части отряда. Там сперва начали перестраиваться, чтобы отбить нападение пехоты, но быстро поняли, что удары с двух сторон не выдержат, поскакали за меньшей частью, огибая завернутых в вади верблюдов. Я догнал одного сержанта, тоже принявшего меня за своего, и всадил ему пику в спину. Целил в незащищенную шею, но промазал немного. Крестоносец увалился вперед, а метров через десять выпал из седла вправо. Правая ступня застряла в стремени. Конь проскакал еще метров тридцать, волоча мертвое тело по земле, словно хотел посильнее выпачкать своего мучителя в светло-коричневой пыли, и забирая вправо, пока не уперся в крутую стену вади и остановился.

Я тоже остановился. Не стоит зарываться. От возможности напасть толпой на одного не устоит ни один рыцарь. Я подъехал к остановившемуся коню и ударом плашмя древком пики по крупу заставил развернуться и потащить труп к дороге. Мне навстречу вылетели всадники из нашего передового отряда, не сразу, но поняли, кто я такой, придержали коней.

— Гоните верблюдов на дорогу! — приказал я им.

Пока я гонялся за крестоносцами, слуга Чори защищал добытые мной трофеи. У пехотинцев-негров было собственное представление о том, кому они принадлежат — кто схватил первым. Коней мой слуга смог отбить, а хауберки, длинные копья и мечи забрали позже, на стоянке. Они крупные, не спрячешь. Щиты и мелочевку я не стал требовать. Боевых коней я сразу продал по хорошей цене хозяевам погибших верблюдов, чтобы было на чем увезти груз. Иначе потеряют еще больше. Выписали мне векселя на дамасского ростовщика. Хауберки, кроме одного, доставшегося Чори, со скидкой перешли к воинам из передового отряда. Договорились, что рассчитаемся в Дамаске. Увезти все мне было не на чем. Мечи и копья тоже немалый груз. Я бы и их продал, но никого не заинтересовали. Предпочитают сабли и более короткие и легкие копья, а бросить жадность не позволяла. Она дама настырная. Два клинка, принадлежавшие ранее рыцарям, были из дамасской стали. За один такой можно купить дом почти в центре Анконы.

14

В сентябре прошлого года умер девятилетний иерусалимский король Балдуин, племянник предыдущего, своего тезки, почившего от проказы в возрасте двадцати четырех лет. Королевой была назначена его мать Сибилла при условии, что разведется с мужем Ги де Лузиньяном, бедным рыцарем, одним из младших сыновей вассала графа Пуату, изгнанным сюзереном с родины за то, что подло убил из засады графа Солсбери. Отличался красивой внешностью, сладкими речами, малым умом и нерешительностью, благодаря чему и получил в жены принцессу, вдовствующую к тому времени уже три года. Она обязаны была быть замужем, но иметь мужа-ничтожество, чтобы его не поддержали бароны в случае династических неурядиц, которые были неизбежны из-за болезни проказой тогдашнего правителя. Сибилла согласилась развестись, но оговорила условие, что следующего мужа выберет сама. Что и сделала, выйдя после коронации во второй раз замуж за Ги де Лузиньяна.

Иерусалимское королевство погубили прекрасные дамы, которые выбирали мужей сердцем, а не умом. Две по очереди вышли замуж за Рено де Шатильона, сделав сеньором захудалого агрессивного рыцаря, сумевшего настроить против франков всех соседей, третья — за бесхребетное ничтожество Ги де Лузиньяна, потерявшего большую часть королевства, после чего оно и угаснет. Крестоносцам бы пожить в мире с соседями двадцать лет, пока был у власти Салах ад-Дин, дождаться его смерти и внутренних разборок у мусульман, набраться сил, накопить денег на войну, после чего завоевать по частям все его владения. У них были для этого все возможности, благодаря постоянному притоку пассионариев из Западной Европы, контролю над всеми портами на восточном берегу Средиземного моря, через которые проходили торговые пути из Аравии, Индии, Китая, и изначальному нежеланию предусмотрительного, если не сказать трусливого, египетского султана воевать с ними, которого, как предполагаю, сильно испугали воинственность и сила франков, когда посидел в осаде в Александрии и после потусовался с ними. К тому же, Салаху ад-Дину хватало внутренних разборок. С большой долей уверенности предполагаю, что, если бы его не провоцировали, если бы сеньор Трансиордании вел себя скромно, богатея за счет пошлин с торговых караванов, султан сам не напал бы на Иерусалимское королевство. Видимо, гнойный нарыв под названием Иерусалимское королевство был приговорен ходом истории, и эти тупые бабы были лишь слепым скальпелем его.

Двадцать шестого июня, в пятницу, после всеобщей молитвы армия под командованием Салаха ад-Дина пересекла реку Иордан, вторгшись на вражескую территорию. Под его флаг собралось только конных лучников и копейщиков около двенадцати тысяч и на четверть больше пехотинцев. Среди последних было много полезных идиотов — фанатиков, решивших погибнуть на священной войне, чтобы отправиться на оттяг к гуриям, которые не в курсе, что есть такая опция. К вечеру армия добралась до Галилейского озера, где и встала лагерем. Я командую тысячей копейщиков из Дамаска, которых в свое время обучил и испытал в бою. Мое подразделение входит в правый, атакующий, фланг армии под руководством моего старого другана эмира Таки ад-Дина. Центром командует султан, а левый фланг доверен Музаффару ад-Дину, бывшему полководцу Сейф ад-Дина, который во время сражения возле Халеба прорвал наш левый фланг, что, если бы не я со своим отрядом, могло привести к поражению нашей армии,

Утром началось разорение графства Триполи. Его сеньор Раймунд подписал с Салахом ад-Дином мирный договор на четыре года. Обе стороны соблюдали его. В конце апреля султан попросил у графа разрешение на проход отряда по его землям, чтобы перехватить Рено де Шатильона, который по данным разведки должен был проследовать из Иерусалима в свои владения. Раймунд разрешил, предупредив своих поданных, чтобы посидели день за крепостными стенами. На его беду в это время в Назарете находился Жерар де Ридфор, нынешний великий магистр ордена тамплиеров с десятью рыцарями. К ним присоединились отряд из семидесяти госпитальеров под командованием великого магистра Роже де Мулена, десятка четыре местных придурков, сотни три сержантов и тысячи полторы пехотинцев и напали на семитысячный отряд мусульман, которым командовал восемнадцатилетний сын султана Али ибн Юсуф. Конные лучники, обстреливая крестоносцев, ложным отступлением выманили рыцарей и сержантов за собой в засаду, где и разбили до подхода пехоты, которая, увидев, как удирает выскочивший из засады великий магистр тамплиеров, рванула следом, кто успел. Уцелели еще два тамплиера и три госпитальера, которые поскакали вслед за Жераром де Ридфором. Его характеризуют, как имеющего всего две способности: создавать катастрофы и выживать в них. Попавшие в плен были тут же обезглавлены. Салах ад-Дин издал указ, согласно которому все рыцари религиозных орденов объявлялись вне закона. После этого Раймунд, граф Триполи, опасаясь обвинений в предательстве, расторг мирный договор. Теперь пришло время заплатить за эту ошибку.

Я не принимал участия в рейдах. Не дело тысяцкого грабить крестьян. Мои подчиненные привезут мою часть добычи. Мы с эмиром Таки ад-Дином проводили время в беседах и игре в нарды или шахматы, которые арабы называют шатрандж. У первых правила такие же, как будут в двадцатом веке, когда я научусь играть в них, у вторых ферзь ходит только на одну клетку по диагонали, самая слабая фигура, а слон — через одну, нет рокировки и проходная пешка становится только ферзем. Поскольку я постоянно забываю об этом, хожу, как в будущем, не играю в них, чтобы не расстраиваться.

На шестой вечер похода Салах ад-Дин созвал всех старших командиров на совет. Пригласили и меня, хотя ранее никогда такого не делали. Совещались, сидя за низким овальным столом, заставленным сладостями на серебряных блюдах и шербетом из черешни и шелковицы. Султан восседал на низеньком кресле. Остальные выбирали между табуреточкой или собственными пятками. К удивлению присутствующих, кроме моего другана-эмира, я выбрал второй вариант, причем чувствовал себя вполне комфортно. Это сразу расположило ко мне остальных командиров. С некоторыми я встретился впервые в этом походе. Ближе к правителю стояла большая серебряная чаша с сушеным инжиром, из которой брал только он, хотя плодов было с горкой. Я нарушил этикет и взял полную горсть, чем нивелировал симпатию, заработанную ранее у некоторых сотрапезников. Салах ад-Дин понял это, усмехнулся и молча подвинул чашу ближе ко мне, предлагая брать, сколько пожелаю, и заодно всем остальным. Никто больше не осмелился. Восточная лесть — она такая.

— Мои разведчики сообщили, что франки собрали большую армию, готовятся встретить нас на удобной позиции возле замка Сефория. Хочу услышать ваше мнение, что нам делать: ждать их здесь или напасть самим? — начал совещание султан.

— Напасть! — тут же выпалил его сын Али ибн Юсуф, который после недавней победы счел себя великим полководцем.

Его горячность не понравилась отцу.

Это заметили, и эмир Музаффар ад-Дин сказал:

— Франки сильны в обороне. Лучше выманить их на наши крепкие позиции.

— Как это сделать? — задал вопрос Салах ад-Дин.

— Как обычно: нападать на них небольшими отрядами и уводить за собой, — предложил командующий левым флангом.

— А если они не попадутся на эту уловку? — ехидно спросил эмир Таки ад-Дин, который недолюбливал его.

— Лучше осадить Тиберию. Там сейчас Эшива, жена Раймунда, графа Триполи. Если она пошлет гонца с просьбой о помощи, иерусалимский король обязан будет прийти вместе со своей армией, а мы встретим их на пути к городу и проводим под градом стрел к тому месту, где нам удобнее дать сражение. Стрел потребуется много, — подсказал я и не удержался и поделился своими мыслями: — Бабы — слабое место франков — погубят их.

Последняя фраза понравилась присутствующим, загомонили все сразу и радостно. Для жителей Востока западноевропейцы — сплошь бесхребетные подкаблучники, неспособные даже одну женщину держать в узде ни днем, ни ночью. Что уж говорить о гареме!

Салах ад-Дин тут же распределил роли: кто будет осаждать город, кто атаковать франков на переходе, кто займется засыпкой колодцев на их пути, кто приготовит позиции для сражения, которое решили провести на равнине возле селения Хаттин. Мимо него проходила старая римская дорога на Дамаск, так что враги обязательно придут туда, если отправятся снимать осаду с Тиберии, названной так в честь моего старого знакомого императора Тиберия. В этой эпохе я, находясь за тысячи километров от Рима, постоянно натыкаюсь на нити, связывающие меня с предыдущей.

15

Рядом с деревней Хаттин есть холм высотой метров тридцать с раздвоенной вершиной — выходами скальных пород, который носит название Рога. По преданию на нем проповедовал Иисус. Не знаю, кому, потому что жителей здесь раз-два и обчелся, и зачем для этого надо было карабкаться на одну из вершин, а история умалчивает, на какую именно. Верующие не ищут в жизни легких путей и другим не позволяют делать это. Именно здесь, где кратчайшая, южная дорога от замка Сефория до Тиберии начинала спускаться к озеру, и расположился Салах ад-Дин.

Иерусалимское королевство растянулось вдоль берега моря на сотни километров, но, за исключением южной, пустынной части, очень узкое. До границы рукой подать. Крестоносцам надо было пройти до Хаттина всего километров двадцать. Это неполный дневной переход купеческого каравана. При условии, что ничто и никто не мешает. С этим франкам не повезло. Во-первых, стояла влажная жара, выматывающая, через час чувствуешь себя вареным, а если облачен в металлические доспехи, такое впечатление, что влез в раскаленную духовку. Даже в моих, разработанных и для таких вот условий, было тяжко. Во-вторых, на всем их пути не осталось ни одного источника воды. Об этом мы заранее позаботились. Враги взяли с собой мало ее. Предполагаю, что из-за самоуверенности и плохого знания местных условий. Среди них было много прибывших сюда недавно. В-третьих, спокойно идти им не давали наши конные лучники, легкие, с большим запасом стрел. За день до этого в лагерь прибыл караван, в котором семьдесят верблюдов были нагружены только этими боеприпасами, собранными со всех арсеналов поблизости.

Я командовал одним из таких отрядов численностью в пятьсот человек. Сам напросился. Захотелось пострелять из лука на скаку, а то без постоянной практики начал навыки терять. Правда, стрелы были плохого качества, но мишень крупная, промазать трудно. Таких отрядов было десятка полтора. Нападали, сменяясь, с разных сторон. Подскачем метров на двести, до дистанции поражения из арбалетов, обсыплем стрелами по навесной траектории и, как только нас попробует атаковать конница, отступим. Впрочем, попытки отогнать нас были только первые пару часов. Поняв, что ближнего боя не будет, крестоносцы перестали реагировать. Они прекращали движение, пережидая налет и отдыхая, или шли, закрываясь от стрел щитами, которые быстро становились похожими на ежей. Палящее солнце добавляло перца. В доспехах жарко, без них смертельно. По моим прикидкам, свою цель находила, как минимум, каждая тридцатая стрела. Особенно первое время, пока франки не приспособились и остались только самые опытные и умелые. Растянувшаяся на несколько километров армия, в которой по моим подсчетам было под двадцать тысяч воинов, медленно ползла под палящим солнцем, оставляя за собой на дороге и обочинах лошадей, мулов и людей, мертвых и тяжело раненых. Последних добивали мусульмане, в том числе и мои подчиненные, забирая трофеи. Вскоре у всех позади седел взамен больших пучков запасных стрел были приторочены тюки из захваченного барахла и оружия. Их оставляли в лагере, когда возвращались туда, чтобы пополнить запасы стрел.

Авангардом армии крестоносцев командовал Раймунд, граф Триполи. Может, мне так показалось, но, поскольку двигалась армия на помощь его жене, темп был удивительно низкий, даже с учетом остановок из-за обстрелов. Король Ги де Лузияньян, точнее, принц-консорт, муж королевы Сибиллы, следовал в середине колонны. Именно туда и летела большая часть стрел. В арьергарде следовала конница Рено де Шатильона, тамплиеры во главе с великим магистром Жераром де Ридфором и госпитальеры с Вильгельмом де Борелем, исполняющим обязанности, потому что предыдущий великий магистр погиб два месяца назад, а нового пока не выбрали из-за военных действий. Я считал, что это самая опасная часть вражеской армии, поэтому атаковал со своим отрядом именно ее.

Мы расположились на невысоком холме метрах в ста пятидесяти от дороги, растянувшись цепочкой, чтобы не мешать друг другу. Выданные нам стрелы немного короче моих, поэтому натягивал тетиву не до уха. На такой дистанции этого вполне хватало, чтобы не только запустить стрелу по навесной траектории, но и бить по прямой. Как только мы приступили к делу, рыцари подняли щиты, наклонив верхний край на себя, чтобы закрывали от стрел, падающих под углом сверху, и открылись в районе пояса. Да и о лошадях забыли. Если хорошо открывался человек, стрелял в него. Наконечники были трехгранные, широковатые, не всегда пробивали кольчугу. Зато незащищенные с боков кони были прекрасной мишенью. Жалко их, конечно, но другого способа вымотать вражескую армию не было. Спешенный рыцарь слабее конного, хотя и не так плох, как кочевник. Я старался попасть в шею, если повезет, в яремную вену. Тогда коню хана. Если угадывал в переднюю ногу или корпус, тоже неплохо. На хромом, раненном коне не повоюешь.

Я поднял прозрачное забрало, чтобы не так душно было. Пот тек по лицу ручьями. Иногда, выстрелив, сперва стирал правой ладонью капли, натекшие на глаза, иначе картинка размывалась, а потом доставал стрелу. Бил результативно. Почти всегда попадал в цель, хотя серьезное ранение наносил редко. Лошади взбрыкивали от боли. Рыцари осаживали их, а потом выдергивали стрелу и выбрасывали, матерясь, наверное. Пока занимались этим, сверху прилетала другая.

Расстреляв весь запас стрел, отъехал на противоположный склон холма, где снял шлем, чтобы мокрая голова подсохла. Понимаю, что так она нагреется сильнее, но обманчивое впечатление свежести важнее. Там уже была большая часть моего отряда. Они стреляли, не целясь, быстрее.

— Настырные! Идут, несмотря ни на что! — похвалил крестоносцев один из моих подчиненных, немолодой, бывалый.

— Уступчивые дома сидят. Сюда путь дальний, тяжелый, только упрямый одолеет, — высказал я свое мнение.

— Зачем они сюда едут⁈ — удивился он. — Оставались бы у себя. Воины везде нужны.

— Не везде можно стать богатым быстро, как здесь, — возразил я.

— Ты тоже за богатством приехал? — как бы без подколки, задал вопрос немолодой воин.

В моем отряде почти все из Мосула, поэтому не знают, кто я такой, но подчиняются, потому что командир, назначенный эмиром Таки ад-Дином.

— Я уже богатый, больше не надо. Меня позвал Салах ад-Дин. Не мог отказать ему, — ответил я почти правду и понял, что мне поверили. — Да и с тамплиерами у меня свои счеты.

— Ты разве не одного народа с ними? — поинтересовался он.

— Нет, я живу севернее, где полгода земля покрыта снегом, как вершины высоких гор. Мы постоянно воюем с франками, — сказал я правду, в которую им трудно поверить.

На склон приехали конные лучники, которые ездили добивать раненых врагов и собирать трофеи. Потом поделят на всех. Я отказался от своей доли. Мне грязные, окровавленные, вонючие тряпки не нужны. Мы трусцой поскакали к своему лагерю, стараясь держаться от дороги метрах в трехстах и более.

Вернувшись в лагерь, первым делом пили воду, пока не раздувались, как бочки. Ее постоянно подвозили обозные в больших кувшинах на арбах и мулах. Подозреваю, что набирали прямо из озера. Плевать, годилась любая жидкость, утолявшая жажду хоть ненадолго. Отдохнув в тени под навесом из брезента, отправлялись за стрелами. Они лежали большими кучами из пучков по десять дюжин в каждом в тех местах, где скинули с верблюдов. Бери, сколько хочешь. Развязав пучок, набивали колчаны, а потом привязывали два-три к седлу, положив на круп коня.

— Поехали? — произнес я, когда все заправились, и, не дожидаясь ответа, тронулся первым.

К вражеской колонне ехали медленнее, экономя силы. Чем ближе к полудню, тем жарче. В последние эпохи я жил в теплом климате, в том числе и в этих краях, вроде бы, должен был привыкнуть, но нет. Тело, покрытое липким потом, требовало покоя и холода. Навязчивой идеей стало желание замерзнуть хоть ненадолго.

Опять направились к арьергарду, хотя меньше сил ушло бы на нападение на авангард, как делала большая часть отрядов. Зато у нас был бонус — трофеи. Вражеская армия уже еле брела, уставшая от жары, жажды и обстрелов. Что люди, что кони с трудом переставляли ноги, несмотря на то, что прошли всего километров десять. Увидев наш отряд, не повели ухом, хотя утром заранее поднимали щиты. Если бы были слева от меня, выпустил бы по ним несколько стрел на ходу, а останавливаться и поворачивать коня поленился.

Мы расположились на длинном пологом склоне придорожного холма, дожидаясь, когда подойдет арьергард армии франков. Мне очень хотелось определить, кто из рыцарей Рено де Шатильон, и убить. К сожалению, никогда не видел его. Попал в нескольких, может, и в него тоже, но точно не знал. Для начала угодил в шею над кожаным пейтралем, защищавшим грудь, красивому боевому коню вороной масти. Он резко вскинулся на дыбы, выкинув из седла одуревшего и словно бы растекшегося рыцаря. Рухнул, как сломанная игрушка, звякнув оружием и доспехом. Жеребец вдобавок лягнул, угадав в ехавшего следом собрата, и поскакал по склону холма по ту сторону дороги. Подошли два арбалетчика с закинутыми за спину щитами, чтобы помочь рыцарю подняться. Каждому досталось по стреле: одному в голову, второму в плечо. После чего сразу забыли о добрых делах, закрылись щитами.

Подключились мои подчиненные, засыпав врагов тучей стрел, которые поднимаются вверх, замедляясь, а потом падают, разгоняясь, и втыкаются в цель примерно с той же скоростью, с какой оторвались от тетивы. Одномоментно в воздухе находится несколько сотен. Уклониться от них невозможно, только спрятаться под щитом и слушать их перестук. Мне надоело выцеливать, присоединился к ним, отправляя одну стрелу за другой. Монотонная работа и утомительная. Минут через пятнадцать начинает болеть пальцы правой руки, натягивающих тугую тетиву, и левое предплечье, по которому раз за разом она щелкает. Оно закрыто кожаным щитком, но после сотни несильных ударов начинает реагировать болезненно.

Работая на автомате, я перестал контролировать ситуацию. Выпустив очередную стрелу, наклонил и тряхнул голову, чтобы слетели капли пота, натекшие на глаза. Именно в этот момент сильно стукнуло по шлему у нижнего края. Секундой раньше — и в лицо впился бы арбалетный болт. Он срикошетил и упал на землю справа и сзади меня. Я посмотрел в ту сторону, откуда прилетел, но так и не вычленил обидчика из сбившихся плотно врагов. Повернул коня, отъехал за своих подчиненных, якобы чтобы переложить стрелы из пучка в колчан. На самом деле меня подташнивало от страха. В голове навязчиво, по черт знает какому кругу вертелись мысли, что было бы со мной, попади арбалетный болт? В переносицу? В рот, выбив зубы? В глаз? От любого варианта становилось дурно, несмотря на то, что знал, что выберусь из этой эпохи живым и здоровым. Это не отменяло возможность побыть калекой часть ее.

Спрыгнув с коня, отвязал полный пучок, набил оба колчана, привязанные к седлу справа. Оставшиеся связал и приторочил к седлу по новой. Эта привычная работа немного успокоила. Глупые мысли отстали.

Ко мне подъехал тот самый немолодой воин и сказал:

— Видел, как в тебя арбалетный болт попал. Подумал, что ты все.

— Повезло: голову наклонил в тот момент, — сказал я.

— Муаккибат (ангел-хранитель) был с тобой, — сделал он один вывод, а потом и второй: — И шлем у тебя крепкий, хоть и не железный.

— Изготовлен в Индии из шкуры дракона, — соврал я.

В такие залепухи верят сейчас запросто. Мой собеседник не был исключением.

— То-то я думал, богатый знатный воин, а доспех так себе. Оказывается, он только с виду слабенький, а на самом деле крепче железного, — похвалил мой подчиненный.

Вернувшись на позицию, я занялся истреблением арбалетчиков. Раньше не обращал на них особого внимания, предпочитая отстреливать рыцарей. Как я понял, арбалетчиков привел Рено де Шатильон. Их было легче нанять и обучить для защиты его крепостей. Если оружие у них было более-менее приличное, то на доспехах сеньор сэкономил. Лишь на нескольких арбалетчиках были стеганки, не знаю, чем набитые, но мои стрелы пробивали их запросто. Сперва подсократил ближних. Кто-то из них покушался на меня. Надеюсь, какая-то из моих стрел нашла героя. По крайней мере, больше в меня не прилетало.

После полудня армия крестоносцев добралась до холма Рога и остановилась возле засыпанного колодца. Я подумал, что хотят отдохнуть перед рывком к Галилейскому озеру, до которого осталось всего-ничего. Если бы у них получилось, то проблем стало бы меньше. От самой главной — жажды — точно бы избавились. Нет, не решились, начали устанавливать шатры и натягивать тенты, чтобы спрятаться от солнца.

Заметив это, я сказал Таки ад-Дину, с которым на правом фланге нашей армии ждали, что франки пойдут на прорыв, готовились встретить их:

— Мы победили.

— Ты уверен? — не поверил он.

— Да, — подтвердил я. — Если не дадим им добраться до воды, к утру сильно ослабеют и люди, и особенно кони. Останется доломать их.

Поняв, что сражения сегодня не будет, Салах ад-Дин разрешил армии вернуться в лагерь, отдохнуть, но быть наготове на тот случай, если крестоносцы попробуют ночью прорваться к озеру. Конным лучникам он приказал окружить вражеский лагерь со всех сторон и до темноты беспокоить обстрелами и псевдоатаками, а ночью следить, чтобы никто не выскользнул.

Я больше в этом не участвовал, потому что за день сильно вымотался. Мы поужинали с эмиром Таки ад-Дином в его шатре. Он предлагал переночевать там, но я предпочел лечь на свежем воздухе, пусть и на твердой земле, на которую были постелены слугой Чори попона и одеяло из верблюжьей шерсти. Была мысль наведаться ночью в лагерь крестоносцев, поработать ножом. Я запомнил, где расположились тамплиеры. Удержала мысль, что могут по ошибке грохнуть мусульмане, приняв за франка, пытавшегося улизнуть. Да это и не мой нынешний уровень понтов.

В лагере крестоносцев было тихо, а в нашем распевали веселые песни. Никто из мусульман не сомневался в победе. Наверное, чтобы стало еще веселее, подожгли сухую траву, и пал пошел на вражеский лагерь. Вреда нанесли мало, потому что гореть тут нечему, все обскубано скотом, но посуетиться среди ночи заставили. Недосып даст знать о себе утром в придачу к жажде.

16

Солнце уже взошло, но еще не жарко. Я расположился на левом фланге тысячи копейщиков. Позади нас две тысячи конных лучников. Этими подразделениями я буду командовать во время сражения. Левее, метров через триста — еще один отряд такого же состава и численности. Мы являемся правым флангом армии мусульман, которым командует эмир Таки ад-Дин.

Он с небольшой свитой подъезжает ко мне со стороны ставки султана на красивом арабском сером жеребце. На эмире остроконечный шлем с красной метелкой конских волос, обмотанный с боков белой чалмой, кольчуга из маленьких колец, поверх которой белая накидка из тонкой льняной ткани, закрывающей сверху и кожаные штаны с железными поножами. Щит овальный с зеленым полем, на котором в центре белый полумесяц, а по краю полукругом написана куфийским стилем басмала — фраза, с которой начинается каждая сура Корана: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного». Таки ад-Дин старается казаться спокойным, но заметно, что напряжен, напоминает сжатую пружину. Я понимаю его. Даже меня, поучаствовавшего в сотнях сражений, каждый раз навещает мандраж, пока не начнется. Дальше будет не то, чтобы не страшно совсем, но по-другому, конкретнее, что ли. Опасность будет реальной, понятной.

— На нас пойдет в атаку Раймунд, граф Триполи. Мы пропустим его со свитой и нападем на остальных, — тихо проинформировал Таки ад-Дин и добавил с презрительной насмешливостью: — Ночью он договорился с дядей. Опять наш союзник. Хочет стать королем.

— Может, и получится, когда королевство сократится до размеров его графства, — пренебрежительно молвил я.

— Думаешь, мы освободим все захваченные франками территории⁈ — не поверил он.

— Не все сразу, но со временем крестоносцев здесь не будет. Так мне сказал провидец на моей родине, когда узнал, что поеду сюда, — не моргнув глазом, соврал я.

— И ты все равно приехал, — сказал Таки ад-Дин.

— Еще он пообещал, что здесь стану богатым, что и случилось, — улыбнувшись, продолжил я вешать лапшу на уши, после чего попросил: — Предупреди моих воинов, а то подумают, что я помогаю соплеменникам.

— Да, надо это сделать, — согласился он. — Следуй за мной.

Мы остановились перед строем, и эмир громко произнес:

— Строго выполняйте приказы вашего командира, даже если они покажутся вам странными. Так надо. Так приказал наш повелитель. Кто ослушается, будет казнен.

После чего я проводил его к подразделению, стоявшему левее, где он будет находиться во время сражения, и вернулся на прежнее место на левом фланге своего. Ждал сигнал к атаке. Было понятно, что крестоносцы собираются сражаться от обороны, а не попробуют проломить наш строй, прорваться к озеру. Я бы выбрал атаку, но нас с конем не мучает жажда.

Сражение началось странно. От вражеской армии поскакали в нашу сторону шестеро всадников. Судя по гербам на щитах, рыцари. Приблизившись в первой шеренге нашего центра, бросили на землю щиты, копья и мечи и начали орать на французском языке, что сдаются, вставляя через слово имя Саладин. Их правильно поняли, окружили и отвели к большому белому шатру, стоявшему возле деревни Хаттин. На парламентеров они не были похожи. Значит, решили, что лучше быть живым шакалом, чем мертвым львом. Хороший маркер боевого духа крестоносцев. Не знаю, что с ними было дальше. Минут через двадцать загудели трубы, забили барабаны — и наша армия медленно начала приближаться к противнику, который расположился у холма Рога, имея его в тылу.

Правым флангом крестоносцев, который был напротив нашего левого, командовал, судя по знамени — желтый простой крест на красном поле — Раймунд, граф Триполи. Значит, пока что все идет по плану. В центре стояла пехота: впереди копейщики, которые должны были принять удар нашей конницы, если таковой последует, а за ними, выше по склону, арбалетчики. Как сообщили пленные, захваченные вчера, среди последних много моряков с венецианских, генуэзских и пизанских судов, которые стояли в портах королевства. Их отправили в поход в добровольно-принудительном порядке. Еще выше был красный шатер Ги де Лузиньяна, мужа иерусалимской королевы. Правым флангом, судя по большому количеству тамплиерских крестов, командовал их великий магистр Жерар де Ридфор.

Вторым необычным моментом стало то, что, когда до первых шеренг вражеской армии оставалось метров пятьсот, ее пехота вдруг побежала вверх по склону холма, огибая красный шатер и находившихся рядом с ним рыцарей. Сперва сдрыстнули арбалетчики. Их пример оказался заразительным, побежали и копейщики. Рыцари пытались остановить, даже кого-то зарубили, что придало остальным скорости. На вершине холма не остановились, помчались дальше, надеясь, наверное, прорваться к озеру. На той стороне холма их встретят наши заслоны.

Воспользовавшись суматохой, Раймунд, граф Триполи, повел в атаку конницу своего крыла, построенную «свиньей». В первых шеренгах, судя по гербам на щитах, были самые знатные. Удар нацелил в просвет между двумя подразделениями правого фланга. Скакали настолько быстро, насколько способны были лошади, измученные жаждой.

Когда «рыло» вражеского клина протиснулось без помех между нашими подразделениями, я заметил, как двинулись вперед всадники, которыми командовал Таки ад-Дин, и заорал:

— В атаку!

Целью выбрал крайнего рыцаря в третьей шеренге. Он скакал настолько целеустремленно, что не замечал меня. Даже не попробовал закрыться красно-бурым щитом, на котором нарисовано что-то синее, то ли облако, то ли какое-то животное. Наверное, сопляк, первый бой. Мое длинное копье воткнулось в него в районе живота и вышибло из высокого седла, не сломавшись. Я отбросил ненужное оружие, потому что мой конь вклинился во вражеский строй. Длинным копьем в толчее не повоюешь. Продев руку в кожаную петлю, приделанную к рукоятке шестопера, висевшего справа, и накинутую на высокую переднюю луку седла. Деревянная рукоятка замысловато оплетена узкими полосками кожи. Чори постарался. Первым ударом — отмашкой вправо — я раскровянил усато-бородатую рожу рыцаря, притиснутого ко мне напиравшими сзади его соратниками. Несмотря на то, что глаза врага округлились, я понял, что одного удара мало, и добавил. Рыцарь опустил голову в округлом шлеме с наушниками, обмотанном грязной, когда-то белой тряпкой, а потом наклонился вперед, к шее гнедого коня, словно хотел поцеловать ее на прощанье. Больше ни до кого дотянуться я не мог, поэтому какое-то время просто смещался вперед и вправо из-за давления сзади и слева моих соратников. Буцефал сперва сцепился с гнедым, потом куснул саврасого, заставив уступить дорогу. Мы протиснулись вперед, и я дотянулся до оказавшегося ко мне спиной рыцаря в хауберке без рукавов и грязном сюрко с простым красным крестом, врезал шестопером по левому плечевому суставу, не закрытому щитом. Судя по тому, как раненый быстро оценил ситуацию и свалился с коня вправо, присев там, чтобы спасти жизнь, это вассал графа Триполи. Пусть сидит там. Трусливых врагов надо беречь, чтобы морально разлагали своих соратников. Мы с конем протиснулись еще немного вперед. Слева появился проход, по которому с радостью выскочили из толчеи.

Я увидел с десяток всадников во главе с Раймундом, графом Триполи, которые скакали вниз по склону к Галилейскому озеру. Перед шатром султана Салаха ад-Дина стояла тысяча отборных мамелюков, которые могли запросто перехватить эту группу, но никто не соизволил сделать это. Дальше на дороге были заслоны, выставленные с вечера, чтобы никто из крестоносцев не смог прорваться к воде. Они тоже проигнорировали удирающих рыцарей. Договор сработал. У меня появилось подозрение, что граф поскачет не в Тиберий спасать жену. Город уже почти взят, графиня с уцелевшими воинами заперлась в цитадели. Не знаю, какая у Раймунда договоренность с султаном, но его жена или погибнет, даже если сдастся в плен, или останется жива, даже если с мечом в руке кинется на сарацинов.

Не сумевших прорваться всадников перебили, взяли в плен, кроме задних, которые, трезво оценив ситуацию, рванули в обратную сторону. Их черед еще придет. За ними погнались несколько конных лучников, но тоже быстро сообразили, что лучше вернуться к своим. Я нашел свое копье, торчавшее в теле юноши, лицо которого было покрыто жидким белесым пушком. Для него военная карьера закончилась, не успев начаться.

16.2

Эмир Таки ад-Дин кричал своим воинам, чтобы вернулись в строй. Я последовал его примеру. Мы задерживали продвижение нашей армии, которая ждала, когда закончится бой на правом фланге. Надо было спешить, потому что крестоносцы начали перемещаться на холм Рога. Ударить бы по ним сейчас, во время маневра — и побежали бы без оглядки.

Мы не успели. Красный королевский шатер перенесли в ложбину между «рогами». Возле него поставили Крест животворящий, тот самый, который хитрый иудей втюхал императрице Елене, матери римского императора Константина. Это был обычный крест, а не Т-образный, на которых распинали римляне. Наверное, именно поэтому и не помогал несущим его. Или потому, что, как нам сказали пленные, привезли его из столицы внебрачные сыновья Ираклия, патриарха Иерусалимского, епископы Акры и Лидды, рожденные во грехе от любовниц. Уверен, что именно этот символ будут защищать крестоносцы, а не Ги де Лузиньяна. Значит, впереди жаркий бой. Фанатики не сдаются. Фанатизм — одна из форм самоубийства.

Правый фланг построился, и наша армия широким фронтом двинулась на врага. Основной удар будут наносить центр и левый фланг. Против нашего никого не осталось. Уцелевшие во время прорыва крестоносцы присоединились к центру своей армии.

Сражение началось вяло. По крайней мере, так показалось мне. Складывалось впечатление, что у вражеской пехоты нет сил сражаться, а у нашей — желания. Как бы там ни было, бой шел. К нашей пехоте присоединилась конница левого фланга, попробовавшая ударить во фланг. Как обычно у Музаффара ад-Дина, начало было хорошим. Его всадники, не обращая внимания на арбалетчиков, которые хорошенько так выкашивали их, смяли первые ряды вражеских копейщиков. Казалось, еще немного — и исход сражения будет решен. В этот момент во фланг нашей конницы ударила вражеская, которой было намного меньше, но оказалась более эффективной. Опять-таки, как обычно, конница Музаффара ад-Дина не выдержала удар, начала отступать. За ней побежала и наша пехота. Крестоносцы приободрились, начали преследовать. Опять показалось, что исход сражения решен.

— В атаку! — крикнул я и первым поскакал на врага, потерявшего строй, растянувшегося.

Не знаю, поскакали за мной сразу или после, когда увидели, что двинулся весь правый фланг. Было так шумно, что вычленил стук копыт за спиной только через несколько минут, когда атаковал первого врага — плотного рыцаря на буланом коне, выскочившего к нашему краю. Его копье оказалось короче моего. Вылетел рыцарь из седла так, будто подкинула катапульта. Мое копье треснуло, но не сломалось. Все равно выкинул, достал из ножен саблю и занялся пехотой. Среди нее больше полезных идиотов, которые решили, что выполняют священную миссию, а не служат расходным мясом для обогащения знати. Выбирал не тех, кто остановился и изготовил копье к уколу, а тех, кто бежал за нашей удирающей пехотой. На большинстве ни шлема, ни кольчуги. В лучшем случае стеганка, которую моя сабля рассекала запросто. Косым ударом сносил голову или отрезал руку, которой пытались закрыться.

Наш удар отрезвил врагов, начали быстро откатываться на исходные позиции, причем рыцари и сержанты удрали первыми. Наша пехота добежала до деревни Хаттин, где ее остановили мамелюки из личной охраны султана. Не церемонились, убивали трусов, как франков. Своих должны бояться больше, чем врагов. Я тоже не повел свое подразделение на крестоносцев, занявших позиции на склоне холма, приказал отойти. Надо вооружиться копьями, чтобы атаковать их. Меня услышали только те, кто был рядом. Остальные все еще гонялись за одиночными врагами. Постепенно к нам присоединялись другие воины, в том числе и из первого подразделения правого фланга. Второй раунд закончился вничью.

Нам подвезли длинные копья не лучшего качества. Не приживается это оружие у мусульман. Им привычней быть лучниками, не вступать в ближний бой. Я выбрал не самое плохое. После чего поехал навстречу Таки ад-Дину, который возвращался с поля боя очень довольный собой, хотя сражение еще не выиграно.

— Здорово мы надавали им! — произнес он, восторгаясь самим собой.

— Рано радоваться. Сражение еще не закончено, — произнес я.

— Ничего, мы их дожмем! — уверенно произнес он.

— Не сомневаюсь, — согласился я и предложил план: — Когда наша пехота опять побежит, на помощь придешь только ты, а я со своим отрядом зайду им в тыл, ударю с противоположной стороны холма.

Третий раунд начался с атаки нашей пехоты, которую собрали и построили. С одной стороны это уже не те идейно мотивированные бойцы, какими они были перед битвой, но теперь знают, что сзади стоит заградительный отряд из мамелюков. Убьют франки или нет — большой вопрос, а свои точно порешат без жалости. Да и конница поможет, если дела станут совсем уж плохи.

Я повел свое подразделение в обход холма. Как только стали не видны крестоносцам, пришпорили лошадей. Судя по звону оружия и крикам, сражение возобновилось. Натиск был коротким. После чего опять стало тихо. Или это мы слишком далеко отъехали и просто не слышим.

С холма засекли движение нашего отряда. Не знаю, что решили. Наверное, что мы удираем, потому что первое время удалялись от поля боя. Во впадине между рогами не суетились, тревогу не понимали — и ладно.

Подниматься на холм мы начали, когда в четвертый раз услышали рев труб и бой барабанов, зовущих в атаку.

— Наша цель — красный шатер. Его надо завалить, чтобы те, кто внизу, подумали, что правитель франков убит или сбежал, — проинструктировал я перед началом движения и поскакал первым.

Вроде бы невысокий холм и подъем не крутой, а лошади быстро устали, потеряли скорость. К вершине мы добрались почти шагом. Там все внимание было обращено на сражение у подножия. Крестоносцы опять продавили пехоту. Нас заметили в самый последний момент и, как мне показалось, не сразу поверили в свое невезение. Я сумел подогнать коня и сбить с ног длинным копьем спешившегося рыцаря с щитом с белым крестом на синем поле, который собирался уколоть своим моего коня. Поскакавшие мгновениями позже мои подчиненные посбивали остальных. Я выхватил саблю и, срубив пару сержантов в стеганках, прорвался к шатру из темно-красной плотной ткани, принялся разрезать растяжки. С моего края он обвис. Мне кто-то помог, потому что шатер вдруг завалился, открыв стоявших по ту сторону рыцарей вместе с их королем. Они смотрели на нас, как на привидения. Затем быстро сплотились, образовав стену из щитов, закрыли своего правителя.

— Сдавайтесь или всех убьем! — заорал я на французском языке и повторил на арабском, чтобы поняли мои подчиненные, которые уже наседали на них.

Пауза длилась секунд пять. Выбор у крестоносцев, охваченных полукругом моими воинами, был между плохим сразу или позже — сдаться или отступить вниз по склону навстречу бегущим к ним пехотинцам и сделать то же самое там. Именно в это время один из моих воинов свалил Крест животворящий, стоявший рядом с шатром, что, как догадался, стало для них символично.

— Мы сдаемся! — громко произнес Ги де Лузиньян, муж королевы Сибиллы, и приказал своим поданным: — Сложите оружие!

Они с удовольствием выполнили приказ. Уже ясно, что битва проиграна, а умирать никто не хотел.

— Окружите их и ждите приказ повелителя, — приказал я.

Внизу поняли, что произошло. Мусульмане заорали радостно и быстрее побежали вверх по склону, атакуя. Крестоносцы приуныли и начали бросать оружие. Лишь небольшая группа конных тамплиеров и госпитальеров попробовала прорваться к Галилейскому озеру через наш левый фланг. Им что так, что так умирать. Их уставшие, измученные жаждой лошади еле переставляли ноги. Конные лучники эмира Музаффара ад-Дина быстро догнали этот отряд и кого убили, кого взяли в плен.

17

Никто не пересчитывал трупы, не до того было, но по самым скромным подсчетам погибло около семнадцати тысяч крестоносцев и их союзников. Самое главное, что среди убитых в бою и казненных позже был весь цвет иерусалимского рыцарства, около четырех с половиной тысяч. Всем плененным тамплиерам, кроме их великого магистра Жирара де Ридфора, госпитальерам и наемникам-туркополам отрубили головы. Последним за то, что отреклись от ислама, перешли в христианство. Они пытались убедить, что никогда не были мусульманами, но проверка проводилась быстро: обрезанный — лишить головы, необрезанный — продать в рабство, если не сможет выкупиться. Сберечь жизнь удалось мало кому, поскольку почти все местное население, в том числе и некоторые христиане, делает обрезание в чисто гигиенических целях: в сильную жару при отсутствии воды для омовений можно запросто заработать воспаление закрытой головки члена.

Казнен был и Рено де Шатильон. Таки ад-Дин рассказал мне, что, когда доложил дяде, кто именно попал в плен, Салах ад-Дин аж вскрикнул от радости. В свое время он поклялся, что лично казнит этого негодяя. Одни говорят, что именно так и сделал, другие — что доверил это своей охране. Племянник сам не видел, а рассказам других соратников я не шибко верил. Любят они приукрасить.

Из госпитальеров спасся сержант по имени Иштван. Видимо, судьба у меня вытаскивать его из задницы. Я проезжал мимо не отсортированных пленных, сидевших на земле. Они все были без сюрко с крестами, чтобы не догадались об их принадлежности к религиозным орденам. Кто-то, действительно, обычный пехотинец. У таких в большинстве случаев даже стеганки не было, и их сразу отделяли для продажи в рабство. Облаченных лучше будут проверять. Среди пленных найдутся предатели, которые примут ислам и продадут бывших соратников.

— Сеньор, спасите! — услышал я знакомый голос и не сразу узнал венгра-госпитальера.

Голова у него была выбрита. С голым черепом сам себя не узнаешь в зеркале.

— Опять ты! — весело воскликнул я и приказал: — Иди за мной.

Мусульманские воины, охранявшие пленных, ничего не сказали. Для них я знаменитый эмир-франк. Вместо них много чего наговорил Чори, которому пришлось перебинтовывать раненую, правую руку Иштвана.

Среди знатных пленников были Амори, брат Ги де Лузиньяна, коннетабль королевства, и Онфруа де Торон, муж принцессы Изабеллы, младшей сестры королевы Сибиллы, отец которого когда-то посвятил Салаха ад-Дина в рыцари — очень женственный юноша, предпочитавший, по слухам, бороться под одеялом с мужчинами. То есть в руках султана оказались нынешний правитель королевства и второй кандидат на трон, который год назад отказался от борьбы за него. С такими картами на руках оставалось только без спешки довести игру до победы. Это Салах ад-Дин умел делать.

На следующий день Эшива, графиня Триполи, сдала Тиберий с условием свободного выхода с личным имуществом. Через день Музаффар ад-Дин с налета захватил город Назарет, в котором остались всего два рыцаря-калеки. Все остальные, как и из других городов, отправились в поход на неверных, а оказалось, что решение было неверное.

На четвертый день наша армия стояла под стенами Акры. Это второй, а в чем-то и первый город Иерусалимского королевства; это ближайший порт от Дамаска; это торговые ворота в Аравию и Месопотамию; это такой источник доходов, о каком может мечтать любой правитель. Командовал гарнизоном сенешаль королевства Жослен де Куртене, мой дальний родственник по жене в бытность князем Путивльским. За высокими и крепкими стенами можно было бы даже с маленьким гарнизоном и помощью горожан просидеть пару месяцев, но ясно было, что так быстро помощь не придет, а в случае захвата города штурмом пощады не будет никому. Сенешаль прислал посла к султану с предложением сдать город в обмен на свободный выход жителей с имуществом. Это обычная сейчас практика. Сдаетесь без боя — идите, куда хотите. Первый штурм — опция исчезает. День переговоров — и десятого июля, через шесть дней после победы у Рогов открылись все городские ворота, и жители, нагруженные барахлом, начали уходить кто на север, кто на юг. Это не считая тех, кто уплыл на кораблях, стоявших в порту.

Я не знал, в городе Арлета де Бодемон или нет. Она могла после смерти мужа еще раз выйти замуж и переехать в другой город или вовсе уплыть в Европу. Поэтому возле самых северных Госпитальных ворот, от которых начиналась дорога на Тир, бывший Сор, поставил Чори, который видел ее, узнает, а сам расположился возле Генуэзских, от которых уходила дорога на Хайфу. Ждали мы напрасно. Я подумал, что уплыла на корабле. Когда поток схлынул, заехал в Акру, чтобы посетить, так сказать, места боевой славы и разузнать об Арлете де Бодемон.

Ворота ее дома были нараспашку. Посреди двора сложены узлы и набитые с верхом корзины. Из дома, где раздавались истеричные женские голоса, вышла пожилая служанка с очередной порцией барахла. Увидев въезжающего всадника, вскрикнула, уронила ношу и забежала внутрь. В доме стало тихо. Представляю, что сейчас творится в женских головах, способных плодить страхи на ровном месте, а уж в сложной ситуации…

— Эй, кто-нибудь выйдите во двор! Надо поговорить! — позвал я, слезая с коня и привязывая его к коновязи — одному из трех железных колец, закрепленных в стене конюшни возле того места, где по ночам спал сторож.

Вышел Шимун, смуглая кожа которого посветлела от страха. С перепугу не сразу узнал меня, поздоровался на арабском.

— Переводчиком заделался⁈ — насмешливо поинтересовался я на арамейском языке, после чего спросил: — Куда госпожа уехала?

— Ой, сеньор, это вы⁈ Не узнал вас! — воскликнул он, перейдя от радости на французский язык, и заорал восторженно: — Госпожа, ваш сеньор приехал!

За девять лет, что мы не виделись, Арлет де Бодемон немного пополнела, но все еще красива, даже несмотря на то, что светлые волосы были гладко зачесаны и связаны сзади в пучок. На ней нижняя белая туника с длинными узкими рукавами и сверху вторая, скромная, темно-серая, более короткая и с рукавами до локтя. На ногах кожаные туфельки темно-красного цвета, наверное, самые дешевые из ее гардероба. Момент узнавания и слезотечения у нее случились одновременно. Громко всхлипнув, она метнулась ко мне, повисла на шее, громко зарыдав. Ее теплое мягкое тело подрагивало в моих объятиях, вызвав прямо таки патологическое влечение. Я готов был овладеть ею прямо во дворе и стоя.

Арлета почувствовала мое желание и забормотала, обдавая мою шею горячим дыханием:

— Я молилась богу, чтобы помог нам — и он услышал, прислал тебя!

— Я бы все равно пришел, даже если бы не молилась. Подождал у ворот, а потом подумал, что уплыла на корабле, — возразил я.

— Я договорилась о месте на пизанской галере, заплатила вперед, а она уплыла, не дождавшись. Пришлось возвращаться домой. Хотели уйти вместе со всеми, а у нас столько вещей и совсем нет вьючных животных. Я думала, что уплывем, продала коня и мула, — поведала она. — Ты поможешь нам?

Это она здорово придумала — заплатить вперед пизанским купцам. Они даже на фоне беспринципных генуэзских и венецианских выглядят жуликами. В конечном итоге это и погубит их, как торговый город.

— Тебе не надо никуда уезжать. Тебя не тронут. Прикажи все занести назад, — успокоил я и добавил, сжав левой рукой ее мягкую ягодицу: — А нам надо с тобой… поговорить.

Она правильно поняла меня и заалела лицом, как девица, увидевшая голого озабоченного мужчину. Поскольку знает, что надо сперва ублажить, а потом уже что-то от него требовать, ничего не сказала, молча пошла к входной двери в дом. Там в первой комнате стояли слуги, мужчины и женщины, и смотрели на нас с надеждой.

— Заносите все в дом, — приказал я им и отдельно Шимуну: — Возьми кого-нибудь в помощь и пройдись по соседним пустым домам, собери все ценное. Если придут сарацины, никого не впускай, говори им, что здесь остановился эмир-франк. Они знают меня.

— Будет сделано, сеньор! — радостно гаркнул он и убежал во двор.

Следом за ним выпулились и остальные слуги. Посреди комнаты остался белобрысый сероглазый мальчик лет девяти, облаченный в белую камизу с длинными узкими рукавами, темно-синюю котту с красным кантом по вороту и подолу и черные штаны, заправленные в черные кожаные полусапожки. Он смотрел на меня с тем любопытством, с каким дети разглядывают вооруженных вояк.

— Это наш сын Гуго, — представила его Арлета, сделав ударение на слове «наш».

Я не сразу въехал, спросил:

— Сколько ему лет?

— Восемь, — ответила она и добавила многозначительно: — Он родился через семь месяцев после твоего… отъезда.

Тут до жирафа и дошло.

— Надо же, и не подозревал! — признался я.

— Я не знала, жив ли ты и где находишься, не могла сообщить, — произнесла Арлета.

— Воевал, — коротко ответил я. — Кажется, видел твоего мужа во время сражения у брода Иакова.

— Он там погиб, — сообщила она и посмотрела на меня с вопросом.

Я отрицательно помотал головой:

— Увидел его случайно среди убитых, но не понял он это или нет. Мертвые не похожи на себя. Или живые.

— Ты рыцарь? — вмешался в разговор Гуго.

— Конечно, — подтвердил я.

— А почему ты вместе с сарацинами? — продолжил он допрос.

— Потому что, когда тебя предают свои, друзьями становятся их враги, — заумно ответил я.

— Рыцарь всегда должен быть против сарацинов! — упрямо заявил сын.

— Рыцарь всегда должен быть на стороне добра, — поправил я. — Позже расскажу тебе, в чем разница, а пока покатайся на моем боевом коне, но со двора не выезжай. Сейчас в город будут заходить сарацины.

— Я их не боюсь! — с вызовом заявил он и выбежал из дома.

— Проследи за ним, чтобы не покидал двор, — приказал я молодой служанке, которая зашла с большой корзиной, заполненной с верхом всяким барахлом.

— Да, сеньор, — молвила она и сделала вид, что не следит за нами, поднимавшимися по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.

Я никогда не был в этой комнате при дневном свете. Ночью она казалась романтичнее. Или у меня настроение тогда было другое. Сейчас показалась простенькой, а кровать с тремя большими подушками в серых наволочках и светло-коричневым одеялом из верблюжьей шерсти без пододеяльника и вовсе убогой. Все эти недостатки искупила Арлета, которая обернулась, повисла на моей шее и жадно впилась губами в мои. Повзрослела: раньше давала целовать себя. Я, сняв только портупею с саблей и кинжалом, завалил ее, одетую и обутую, на кровать и овладел торопливо, без прелюдии. Влагалище было не таким упругим, как раньше, но все равно доставляло удовольствие. Арлета всего пару раз пискнула, видимо, когда сильно проезжал по клитору, но так и не кончила. Предполагаю, у нее голова занята другим. Слишком много перемен, которые надо как-то осмыслить и разложить там по полочкам. Это даже труднее, чем переставить мебель в комнате так, чтобы понравилось.

Когда я кончил и лег рядом, Арлета прижалась ко мне, положив левую руку на мою грудь и задала, как предполагаю, самый важный для нее вопрос:

— Как ты сумел убежать из тюрьмы? Говорили, что тебе дьявол помог.

— Имя дьяволу — пьяный охранник, который забыл закрыть замок на двери камеры, — соврал я.

— А здесь чего только не придумали! — сообщила она. — Говорили, что видели твою душу в подземелье, которая рыдала и просила отмолить ее.

— И ты, конечно, молилась за меня, — подколол я.

— Да, хотя у меня было чувство, что ты жив, — на полном серьезе молвила она. — Ходила в церковь, заказывала молебны. Все думали, что по мужу, считали меня безутешной вдовой, и не удивлялись, когда отказывала женихам. А я ждала тебя. Решила, что выйду замуж, только когда точно буду знать, что ты погиб. И чем ты занимался после побега? Плавал на своем корабле?

Так понимаю, ее больше интересует, с кем живу, поэтому проинформировал сразу:

— Да, и на корабле тоже плавал. Перебрался в Анкону. Это торговая республика типа Венеции или Генуи, только поменьше. Женился. Есть сын пяти лет. Скоро будет еще кто-нибудь. Когда уплывал весной, жена была на сносях.

— Она знатная дама? — поинтересовалась Арлета.

— Нет, берберка. Купил ее на невольничьем рынке в Каире. Она приняла христианство, но живет по законам своего народа. Это я к тому, что у них многоженство. Так что, если я вернусь со второй женой, она, может, и не обрадуется, но возникать не будет, — рассказал я.

— Ты хочешь, чтобы мы поплыли туда с тобой? — задала она вопрос.

— А что вам здесь делать⁈ Теперь это мусульманский город, — ответил я.

— Может, его отвоюют, — предположила она.

— Все может быть, а потом опять потеряют. Мусульман здесь намного больше, и они рядом, им не надо плыть через море. Если наш сын останется здесь, то рано или поздно погибнет в очередном сражении с ними. Ты хочешь ему такую судьбу? — задал я встречный вопрос.

— Нет, — не задумываясь, ответила она, — но здесь у нас феоды, дом в Акре…

— Во-первых, это уже не ваши феоды, хотя я могу похлопотать, чтобы вам их вернули. Во-вторых, я богатый человек. У меня в Анконе много земли, два дома: один в центре города, второй в селе в трех милях. Там тихо и спокойно, никаких мусульман. Один из членов Совета крестный отец моего сына, а я — его внука, — похвастался я и, помня о неистребимой тяге к власти у западноевропейцев, добавил: — Наш сын, когда вырастет, сразу войдет в высший свет общества и, может быть, со временем станет одним из руководителей республики. Мне предлагали место члена Совета. Пока отказался.

— Не знаю, все так внезапно… — произнесла она.

— Подумай, время есть. У меня контракт с Саладином до конца теплого сезона. Потом отправлюсь в Египет, а оттуда на своем корабле в Анкону. Если надумаешь, поплывем вместе, — сказал я.

— Ты у него на службе⁈ Разве он берет христиан⁈ — удивилась Арлета.

— Почему нет⁈ У него, как и у любого другого правителя, служат люди разных национальностей и религий. Если они нужны, на это закрывают глаза. Денег у него много, платит щедро и вовремя, — поведал я.

— Мне говорили, что сарацины обязательно заставляют перейти в их веру, — рассказала она.

— Это пленным предлагают перейти в ислам, если хотят спасти жизнь и не стать рабами. После недавнего сражения многие согласились, в том числе и рыцари, — сообщил я.

— Не может быть! — воскликнула она. — Нам рассказывали, что все отказались и погибли!

— Кто вам мог это рассказать, если все погибли⁈ — насмешливо поинтересовался я.

Возразить ей было нечего, поэтому перевела разговор на более понятную тему:

— Если поеду с тобой в Анкону, кем я там буду?

— Моей кузиной, которой пришлось бежать из Акры, захваченной сарацинами. Тогда никто не будет удивляться моему хорошему отношению к Гуго, — ответил я. — Поживешь с нами. Если не поладишь с Тинтой, моей женой, куплю дом по соседству и буду приходить в гости, — придумал я.

— Что люди будут говорить⁈ — испуганно произнесла Арлета.

— Да никого там этим не удивишь! — успокоил я. — Мужчин все время не хватает. Так что ты будешь не единственной безутешной вдовой, которую навещает чужой муж.

— Все равно неудобно будет, — не унималась она.

— Тогда наладь отношения с Тинтой — и будет нам всем счастье, — пожелал я.

Во дворе послышался громкий говор. Я встал с кровати, глянул во двор через щели деревянных жалюзи. Возле ворот стояли трое воинов-мусульман, о чем-то говорили с Шимуном.

— Сарацины пришли. Пойду разберусь, а потом съезжу за своими слугами, — сказал я, на ходу надевая портупею.

Когда я вышел во двор, разговор там уже шел в спокойном тоне. Оказалось, что недоразумение вышло из-за Гуго, который решил сразиться с сарацинами. Шимон успел остановить его и стащить с коня. Увидев меня, все трое воинов поприветствовали, улыбаясь радостно, как близкому другу, и тут же пошли дальше.

— Есть, чем нарисовать полумесяц на воротах? — спросил я слугу.

— Сейчас найду, — пообещал он.

— Сделай это, а я пока съезжу за своими людьми, — приказал я.

У меня теперь, кроме слуги Чори, есть оруженосец Иштван, который не отходит от него, потому что на арабском и арамейском знает всего по несколько слов и боится, как бы не порешили, приняв за беглого пленника.

18

К моему удивлению в городе осталось много иудеев и христиан, причем не только ассирийцев, но и европейцев. Не захотели терять свое имущество. Проще было платить джизью — подушную подать с иноверцев. Она составляла двенадцать, двадцать четыре или сорок восемь серебряных дирхамов с каждого взрослого мужчины в зависимости от его имущественного ценза. От налога освобождались старики, инвалиды, нищие, рабы и иноверцы, которые служили в мусульманской армии, как я. Так что, если бы остался в Акре, ничего бы не отстегивал. Запасы из резиденций тамплиеров и госпитальеров перешли на нужды армии. Все брошенные дома были ограблены подчистую, причем не только воинами. Слуги Арлеты де Бодемон много чего натаскали в ее дом. Еды уж точно хватит до конца теплого сезона и моего контракта.

После короткого отдыха наша армия была разделена на три части: одна расположилась с султаном в Акре, где он дожидался египетский флот, вторая под командованием Музаффара ад-Дина пошла на юг завоевывать города, оставшиеся без защитников, а третья под командованием Таки ад-Дина — на север. В составе последней, само собой, был я. Арлета де Бодемон боялась оставаться в Акре без меня, хотя порядка в городе стало больше и улицы чище. Пока что франки свинячат отменнее, чем аборигены. В двадцать первом веке станет наоборот. Чтобы ее успокоить, перед отъездом я попросил эмира помочь с признанием прав Гуго де Бодемона на два феода, расположенные неподалеку от города и порядком ограбленные мусульманской армией, пока ждали его сдачу.

— Это твоя родственница? — полюбопытствовал Таки ад-Дин.

— Она мать моего сына, который носит имя ее погибшего мужа, — сказал я, как оно есть, а догадавшись, что меня не поняли, расшифровал: — У меня была связь с ней, пока ее муж был в Иерусалиме. Благодаря этому родился сын, а я оказался в тюрьме у тамплиеров и стал их врагом.

— Аллах направил тебя через греховное дело и наказание на правильный путь! — ухмыльнувшись, сделал он вывод и спросил: — Собираешься остаться в Акре?

— Нет, увезу их в Анкону. Это ваша земля. Франкам нечего здесь делать, — ответил я. — Арлета де Бодемон продаст оба феода и купит там такие же.

Не знаю, что именно сказал Таки ад-Дин своему дяде, но на следующий день Гуго де Бодемону предложили продать оба феода султану Салаху ад-Дину за двадцать тысяч золотых динаров, что было намного выше рынка даже до захвата города. Сделка была заключена с соблюдением христианских и мусульманских законов и обычаев. Согласно нынешнему законодательству франков, земельная собственность может быть выкуплена родственниками по мужской линии в течение одного года и одного дня. Поскольку у продавца такие были, проживали в графстве Триполи, нотариусы сделали пометку в договоре. При этом никто всерьез не воспринимал возможность выкупить каким-то рыцарем феоды у султана. Да и, как мне сказали, за такие деньги можно в графстве Триполи или во Франции приобрести раза в два-три больше земли.

О такой возможности я проинформировал Арлету де Бодемон:

— Ты теперь богатая вдова, так что, если не хочешь быть второй женой, можешь вернуться во Францию и купить там несколько феодов.

— Почему ты говоришь мне это? Ты передумал везти нас в Анкону? — настороженно спросила она.

— Нет, но вдруг ты не хочешь⁈ Даю тебе возможность выбрать, — ответил я.

— Мы уже выбрали. Сын должен расти с отцом, — твердо произнесла она.

Тем более, если отец такой фартовый: как говорят в Одессе, рванул пару денег на голом месте.

Первой нашей целью стал замок Торон, расположенный рядом с дорогой из Тира в Дамаск. Все пути, ведущие в любимый город султана Салаха ад-Дина, должны быть разблокированы. Нынешний хозяин попал в плен во время сражения у деревни Хаттин. Укрепление было довольно крепким, расположенным на скалистом холме. Башни круглые, чтобы рикошетили камни, запущенные требушетами. Франкам не откажешь в умении выбирать хорошие места для оборонительных сооружений и возводить довольно приличные замки. Единственным слабым местом Торона являлся маленький гарнизон, состоявший из двух сбежавших с поля боя рыцарей, нескольких сержантов-калек и крестьян из подвластных деревень.

Мы обложили замок со всех сторон и принялись грабить окрестности. Половину съестного сдавали на нужды армии, а остальное употребляли сами или продавали вместе с другой добычей, отстегивая десятину эмиру Таки ад-Дину. За нами следовал обоз из обычных купцов и работорговцев, скупавших за бесценок всё подряд. Цены на рабов опустились до шести золотых динаров за молодого мужчину. Дети шли по цене пятачок за пучок. Мусульман, в небольших количествах проживавших в этих краях, не трогали и даже разрешали захватывать дома и земли, принадлежавшие ранее христианам и иудеям. На Ближнем Востоке во все времена насильственное перераспределение собственности — что-то типа природного явления.

Гарнизон сдался через две недели. Посопротивлялись в меру сил и возможностей, приличия соблюли и, не получив помощь от находившегося в плену сеньора, сдались. Их выпустили с оружием и личным имуществом, чтобы рассказали всем, что мы держим слово, что лучше не выпендриваться долго. Армия отправилась на помощь султану Салаху ад-Дину, осаждавшему Тир, оставив в Тороне небольшой отряд, который должен был присматривать за рабами, разрушавшими замок. Салаху ад-Дину не нужны внутри страны укрепления, в которых, как тараканы, быстро разводятся строптивые эмиры.

Наш расчет на то, что в Тире тоже примут правильное решение, не оправдался. Там спряталась большая часть крестоносцев, спасшихся во время сражения у деревни Хаттин. Плюс крепкие стены и расположение на острове, к которому вела только одна неширокая дамба. Точнее, сперва начались переговоры о сдаче. Комендант гарнизона Рено де Гранье, дядя предыдущего иерусалимского короля, прислал парламентеров с предложением о почетной сдаче и выходе гарнизона и жителей со всем имуществом. В это время в Тир приплыл Коррадо дель Монферрато, второй сын маркграфа провинции Пьемонт на севере Апеннинского полуострова, кузен императора Фридриха Барбароссы. Он, не ведая о разгроме армии крестоносцев, сунулся в Акру, где корабль приняли за купеческий, и успел смыться, пока организовывали захват приза. Если бы не оплошность таможенника, Тир стал бы мусульманским намного раньше. А так Коррадо дель Монферрато прибыл в осажденный город с солидным отрядом воинов и взял на себя оборону его. Переговоры тут же были прерваны, а Рено де Гранье ускакал в свой замок Бофорт, расположенный в горах милях в двадцати пяти северо-восточнее от города. Как-то ему удалось проскочить через наши дозоры. Наверное, вывезли ночью на галере за пределы нашего осадного полукольца.

Султан не захотел терять время на осаду Тира, пошел дальше на север, чтобы в полной мере воспользоваться бедственным положением, в котором оказались крестоносцы. Осаждать город оставил Таки ад-Дина. Мы с эмиром заняли большой пустой дом подальше от дамбы, где и проводили время в развлечениях, пирах и разговорах. Несмотря на наличие двух десятков рабынь-наложниц, я пару раз смотался в Акру к Арлете де Бодемон. Надо было поддерживать ее в тонусе. Гуго заикнулся о том, что хотел бы поучаствовать в осаде, но я отказал. Что ему там смотреть? Как мы развлекаемся с рабынями?

18.2

Пока мы оттягивались, султан Салах ад-Дин захватил без боя города Сидон и Жибле, он же Библ, который сдался в обмен на свободу своего сеньора Гуго Эмбриако, попавшего в плен возле деревни Хаттин. Бейрут продержался для приличия пять дней, после чего сдался. В графство Триполи не вторглись. Предполагаю, что это была плата графу Раймунду за предательство во время сражения.

На обратном пути армия под командованием султана прошла мимо Тира без задержки. Таки ад-Дин уговорил дядю оставить вместо нас осаждать город другое подразделение. После чего мы отправились завоевывать Ашкелон. Для меня это будет третья осада данного города.

Добрались двадцать третьего августа. Туда были доставлены пленные Ги де Лузиньян, муж иерусалимской королевы, и Жерар де Ридфор, великий магистр тамплиеров. Им предложили обменять город на личную свободу. Оба согласились с радостью. Горожане не откликнулись на их призывы. Более того, обозвали всякими нехорошими словами. На следующий день началась сборка требушетов, которые по мере готовности приступали к делу.

Я подумал, не организовать ли еще один раз захват города со стороны моря? Может, и в третий раз получилось бы, но меня вызвал султан. У него новый огромный белый шатер, обставленный не хуже, чем помещения во дворце. Начинает втягиваться в роскошную жизнь.

Салах ад-Дин принял меня за накрытым низеньким овальным столом, застеленным белоснежной скатертью. Сидел он на пятках на тюфяке в компании четырех, по два с каждой стороны от него, суфиев — представителей исламской версии тамплиеров с уклоном в мистицизм. Они были в простых шерстяных одеждах, поношенных, но чистых. Султан не любит нерях. Мне предложили место напротив.

Салах ад-Дин, улыбнувшись лукаво, первым делом придвинул ко мне две серебряные чаши со свежим и сушеным инжиром, предложив на арабском языке:

— Выбирай, какой хочешь.

— Ты решил оставить меня голодным! — шутливо произнес я на том же языке и рассказал притчу о буридановом осле, здорово рассмешив сотрапезников.

Ничто не сближает людей так, как хорошая шутка.

— Мой племянник отзывается о тебе, как об очень образованном человеке. Мне будет интересно послушать твою беседу с суфиями, — сказал султан.

— Он польстил мне. Как говорил один древний грек, я знаю только то, что ничего не знаю, но другие не знают и этого, — попробовал отбиться я.

Четверо суфиев дернулись, будто стегнул их кнутом по спинам, и один, сидевший справа от султана и самый морщинистый, спросил удивленно:

— Ты читал труды Сократа⁈

— Правильнее будет сказать, что я читал то, что ему приписывает Платон, поскольку Сократ был настолько умен, что не записывал свои изречения, чтобы никто не мог поймать его на неточности, как это будет происходить с трудами Аристотеля, — ответил я.

— Ты и Аристотеля читал⁈ — еще больше удивился морщинистый суфий.

— Я свободно владею греческим языком и любопытен от природы. Меня, как младшего сына, готовили в священники, но я сбежал из франкского варианта медресе. Сперва в Константинополь, потом перебрался в Акру, — наврал я и, чтобы добить собеседников окончательно, сообщил: — Даже Коран читал, но не на языке оригинала, а в переводе.

— И что ты скажешь о нашей священной книге? — задал вопрос суфий, сидевший слева от султана.

— Соглашусь с Сократом, что есть высший разум, один на всех, но каждый народ выбирает свои обряды, чтобы поклоняться ему, — закинул я им информации для размышления.

Суфии переглянулись, после чего самый морщинистый сказал султану:

— Теперь нам понятна твоя мудрость, великий правитель, почему ты приблизил к себе этого ученейшего франка.

— Он еще и хороший воин, — добавил Салах ад-Дин, которому очень понравился комплимент.

Султан и сам получил в юности хорошее по нынешним меркам образование. Любит цитировать строки из «Хамасы» — десятитомной антологии арабской поэзии. Говорят, собирался стать суфием, но, как сын знатного воина, вынужден был пойти по стопам отца. Это наложило на него сильный отпечаток.

Мне кажется, что Салах ад-Дин с удовольствием бы прожил жизнь под девизом кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно!», но попал в эпоху перемен, когда на земли его народа вторглись дикие, агрессивные, нечистоплотные во всех смыслах слова варвары, и в итоге, в общем-то, невоинственный, гуманный по нынешним меркам человек стал военным лидером своего суперэтноса и добился ошеломляющего результата. Может быть, именно его мягкость и стала его силой. Я заметил, что большинству людей по большому счету плевать, при каком строе жить и какую религию исповедовать, лишь бы не мешали плодиться и размножаться. В России за жизнь всего одного поколения прошли по цепочке «монархия-демократия-тоталитаризм-демократия», одновременно перейдя из системных религий (православие, ислам, буддизм…) в антисистемный коммунизм и обратно. Салах ад-Дин продемонстрировал больше сострадания к людям, даже к врагам, и все это поняли, и кто явно, кто даже вопреки своему желанию, поддержали его действием или бездействием, не оказывая сопротивления.

— У меня к тебе важное поручение, — обратился ко мне султан. — Магистр тамплиеров предложил в обмен на свою свободу города Газа и Рафах. Как ты думаешь, ему можно верить?

— Почему не поверить, если он в наших руках⁈ — ответил я вопросом на вопрос. — Или он передаст тебе эти города и получит свободу, или дальше будет сидеть в темнице.

На самом деле я знал, что передаст. Это его деяние будет одним из пунктов обвинения тамплиеров, когда их будут судить во Франции. Мол, из-за предательства их великого магистра Жерара де Ридфора крестоносцы были изгнаны со Святой земли, а не из-за безрассудного решения Ги де Лузиньяна отправиться спасать Эшиву, графиню Триполи. Если бы остались в обороне на крепкой позиции с хорошим снабжением водой и продуктами, я бы поставил четыре к одному на победу франков.

— Хочу, чтобы ты сопроводил его туда, обеспечил переговоры. Ты знаешь их язык, поймешь, если вздумает хитрить. Попробует сбежать, убей, не колеблясь, — предложил Салах ад-Дин. — Сможешь?

— Запросто! — без раздумий пообещал я. — У меняс тамплиерами личные счеты.

— Таки мне рассказывал, как ты сбежал из их темницы, — улыбнувшись, сообщил он. — Это та самая, что в их цитадели в Акре?

— Да. Сидел в камере, что справа от входа, — подтвердил я. — Мне здорово повезло, что охранник в ту ночь напился до беспамятства.

— Хамр погубит неверных! — важно изрек самый морщинистый из суфиев.

Остальные трое закивали, как китайские болванчики, очень модные в годы моего советского детства.

— Если все будет так, как он говорит, разместишь в Газе и Рафахе гарнизоны и отпустишь этого предателя, — продолжил султан.

— Будет сделано! — пообещал я, заранее зная, чем все закончится,

Жерар де Ридфор, великий магистр ордена тамплиеров, сильно похудел в неволе, несмотря на то, что кормили его отменно. И гонор растерял. Как мне рассказывали, он отличался вспыльчивым, склочным характером, но умел красиво болтать и шестерить перед руководством, благодаря чему и поднимался по служебной лестнице, пока не достиг верхней ступеньки, где и проявил свои наилучшие качества. Ехал он на стареньком саврасом мерине, на котором не удерешь, даже если будешь пришпоривать без остановки. Почти всю дорогу болтал, разрешая мне лишь отвечать на его вопросы.

— Ты отступник? — полюбопытствовал Жерар де Ридфор первым делом.

— Нет, — ответил я. — Остановимся поссать, покажу тебе доказательство, как сделал это одному из твоих предшественников Одо де Сент-Аману.

— А-а, так это ты сбежал из нашей тюрьмы в Акре⁈ — воскликнул он радостно, будто узнал, что мы единомышленники. — Как это тебе удалось?

Я выдал версию с пьяным охранником. Мой собеседник разразился получасовой, не короче, речью о сволочах-подчиненных, которые не хотят добросовестно нести службу.

После чего вернулся к предыдущей теме:

— И после этого ты подался к сарацинам.

Я поведал историю о подлых сицилийцах, из-за которых пришлось служить в мусульманской армии, и услышал много интересного о них. Даже удивился, как таких извергов земля носит⁈

Так продолжалось весь день, пока ехали от Ашкелона до Газы, ворота которой были закрыты, и на стенах стояли вооруженные люди. Прибыли вечером, перед сумерками, поэтому отложили важный разговор на утро. Великий магистр порывался под слово чести сходить потолковать с подчиненными, но я знал цену этим обещаниям, поэтому сказал, что мне запрещено отпускать его одного. Жерар де Ридфор изобразил оскорбленную невинность минут на пять, после чего начал балаболить о том, какие недоверчивые сарацины. Не то, что христиане, правда, умолчал о тех случаях, когда знатные крестоносцы забивали на обещания, данные мусульманам. Любой священник избавлял их от мук совести, заверив, что кинуть неверного — это святая обязанность каждого христианина.

Утром мы с ним и небольшой свитой подъехали к главным воротам, над которыми на верхней площадке стоял комендант Газы, которая являлась феодом тамплиеров. Это был пожилой рослый рыцарь с такой густой растительностью на лице, что смахивал на обезьяну. Комендант опознал великого магистра ордена и выслушал его продолжительную речь. В начале двадцать первого века с такими ораторскими способностями он бы стал ведущим ток-шоу или, на худой конец, президентом США.

— Мы не можем сдать город без боя, — попытался возразить комендант.

— Это мой приказ! Вы обязаны его выполнить! — вскипев, рявкнул Жерар де Ридфор.

После чего заговорил мягко, будто убалтывает красивую дурочку, а не пожилого дурака. И таки уговорил. Предполагаю, что тамплиеры не были уверены, что выдержат осаду, а в тех городах, которые мусульманская армия брала с боем, всех членов религиозных орденов уничтожали сразу. Умирать им не хотелось, поэтому согласились выполнить приказ своего главнокомандующего. Им было дано три дня на сборы. Послезавтра мы придем сюда с гарнизоном Рафаха, вместе с которым и своим великим магистром они погрузятся на галеры и два нефа, стоявшие сейчас на якорях на рейде, и отправятся в графство Триполи. С собой могут увезти всё, что захотят. Те жители Газы, которые пожелают покинуть её, но им не хватит места, смогут уйти по суше, но только не в Иерусалим, чтобы еще раз не оказаться в осаде.

Рафах был немного дальше от Газы, чем она от Ашкелона. Места здесь пустынные. Не знаю, как выживают жители. Тем более, в последние годы, когда караванные пути из Египта сместились восточнее, чтобы не пересекать земли врагов. Теперь и Рафах, и Газа оживут, потому что вновь окажутся на прибыльном месте.

На этот раз великий магистр решил не ждать до утра, обработал своих подчиненных сразу, как только прибыли к городу. Начал с того, что гарнизон Рафаха ждут в Газе, чтобы вместе отправиться по морю в графство Триполи. Мне показалось, что одного этого хватило, хотя Жерар де Ридфор разглагольствовал еще минут сорок. Договорились, что завтра тамплиеры упакуют свое барахло, и послезавтра тронемся в путь. Часть гарнизона уплыла на следующий день на двух галерах. Остальные вышли утром вместе с горожанами, не пожелавшими становиться подданными султана. Как только последний тамплиер выехал из города, туда въехал новый комендант с отрядом, назначенный Салахом ад-Дином.

С оставшимися воинами я проводил тамплиеров до Газы. Там переночевали. Утром они погрузились на суда, а караван жителей потопал по суше на север. В Газу вошел мусульманский отряд, закрыл ворота. Я проводил великого магистра Жерара де Ридфора, позорно предавшего своих подданных, до берега моря, где его ждала лодка с нефа.

Попрощались вежливо, но, отплыв метров на двадцать, он многообещающе крикнул:

— Мы еще встретимся с тобой!

Видимо, не зря у него репутация создателя катастроф на ровном месте.

19

Мне показалось, что Иерусалим, как крепость, не сильно изменился с тех пор, как я был здесь с ассирийцами, разве что пригороды разрослись. Один из них занимали члены ордена святого Лазаря, которые ухаживали за больными проказой. Салах ад-Дин приказал не беспокоить их. Впрочем, это делали и без его приказа. Более того, старались этот район обходить стороной. Внутри города, как я увидел с вершины соседней горы, перемен было много. Одних церквей понастроили из расчета по одной на два-три жителя. Даже после начала военных действий сюда прибывали толпы пилигримов со всей Европы. Аборигены наживались на них без зазрения совести. Как мне сказали, среди горожан преобладают православные и разные ответвления этого варианта христианства. Католиков мало, и все живут возле королевского дворца.

Возглавлял оборону Иерусалима рыцарь Балиан де Ибелин. Он сидел в осаде в Тире. Договорился с Салахом ад-Дином съездить в Иерусалим за своей семьей. Султан разрешил под клятву, что рыцарь пробудет в городе всего один день, после чего вернется в Тир. Патриарх Ираклий освободил его от клятвы. Не знаю, можно ли после этого считать Балиана де Ибелина рыцарем? Он известил об отречении от клятвы через делегацию горожан, которые прибыли в лагерь султана под Ашкелоном, чтобы известить, что ни они, ни королева Сибилла не собираются сдавать Иерусалим в обмен ни на свободу Ги де Лузиньяна, ни на условии, что им будет позволено ждать помощи до следующей Троицы, а если не придет, покинуть город без боя. Тогда Салах ад-Дин поклялся, что возьмет его мечом. Это не помешало ему обеспечить охраной семью клятвопреступника, проводить ее до границы графства Триполи — воистину рыцарский поступок. Ашкелон сдался, когда делегация еще не уехала. В этот день случилось солнечное затмение, которое испугало всех, кроме иерусалимцев. Они были уверены, что это событие — вестник бед для мусульман, а не для них. Мне, знающему, что столица королевства скоро падет, их самоуверенность показалась до смешного глупой.

Двадцатого сентября мусульманская армия прибыла под стены Иерусалима. Сначала Салах ад-Дин расположил ставку севернее города, чтобы штурмовать с той стороны. Там были широкие Дамасские ворота, от которых начиналась дорога в его любимый город Дамаск. Пока собирались требушеты и осадные башни, наши лучники расположились возле крепостных стен и начали обстреливать защитников и отправлять горящие в город, чтобы устроить пожары. Обычно результативны такие обстрелы во время штурма, когда защитники вынуждены подставляться, чтобы поразить поднимающихся по лестницам врагов, но сейчас на стенах было мало профессиональных воинов и много любителей, которых отстреливали в первые два дня пачками. Я тоже размялся, завалив несколько олухов. На третий день они резко закончились.

Первый штурм был назначен на третий день осады, когда требушеты сбили несколько мерлонов на крепостных стенах. В атаку пошла пехота, в основном добровольцы-фанатики, под прикрытием лучников. Рванули к стенам они резво, а вот дальше темп начал быстро спадать. Фанатизма мало. Нужен еще и опыт. Защитники города, собрав там лучших своих воинов, отбились довольно легко. Требушеты поработали еще, и на следующее утро состоялась вторая попытка, более многочисленная, но такая же безрезультатная.

Я в штурмах не участвовал. Мне уже ни к чему так рисковать. Хотел ночью забраться в город, просмотреть, что там творится. Помешали собаки. Христиане любят этих животных и широко используют для охраны. Я повертелся возле стен, послушал их лай и передумал залезать. Можно, конечно, прикормить их, но на это потребуется время, которого у меня было в обрез. Я передал в Александрию для Джованни Дзено, чтобы последнюю ходку сделал в Акру с теми же товарами и забрал меня. Он должен прибыть на днях. Я обошел город, прикинул, где лучше сделать подкоп и обрушить стены. Идеально подходила восточная. Рекомендацию эту передал султану через Таки ад-Дина.

— Скажи ему, что именно там крестоносцы ворвались в Иерусалим, — посоветовал я.

Дядя подумал денек и, оставив требушеты разбивать северные башни и куртины, перенес ставку на Масличную гору, которая тянется с севера на юг вдоль восточной стороны города. Получила такое название из-за оливковых садов, почти сплошь покрывавших ее склоны. Оттуда и наблюдать за осадой было лучше, я бы сказал, панорамнее. Саперы тут же начали делать сразу три подкопа под куртины. Пленников к тому времени нахватали много. Пусть корячатся и гибнут от рук своих защитников. Днем их охраняли от вылазок конные отряды, дежурившие, меняясь через два часа, возле ближних ворот Иосафата, названных так в честь иудейского царя, при котором, видимо, их и возвели, и святого Стефана.

Во второй половине следующего дня подкопы были готовы. Их заполнили сухими дровами, обильно политыми оливковым маслом, и подожгли. Закладки горели долго, но в и результат был хорош: завалились, пусть и частично, две соседние куртины. Когда развеялся дым и осели облака светло-коричневой пыли, стали видны отряды крестоносцев, стоявших напротив проломов. Мусульмане заорали дружно и кинулись на штурм без приказа. Там их встретили горячо и многих положили. С Масличной горы, откуда наблюдал я, сидя на коне, зрелище было скучным. Разве что звуковой ряд впечатлял. Орали на обеих сторонах отчаянно. Наверное, и я громко ору во время боя, но не замечаю это.

Атака была отбита. На месте боя остался толстый слой из тел, который местами как бы вспучивался, потому что шевелились раненые. Крестоносцы вытащили своих, добили чужих. Делали это тихо, без обычных в таких случаях оскорблений и осквернений. Они уже поняли, что какой-то из следующих боев станет для них последним, и точно так же поступят с ними.

Солнце уже село, поэтому мусульманские воины, кроме усиленных караулов, разошлись отдыхать. Никто не сомневался, что завтра Иерусалим будет захвачен. До поздней ночи, злоупотребив хамром, пели песни и орали оскорбления в адрес осажденных. В городе было темно и тихо. Такое впечатление, что вымер.

Рано утром прибыла делегация во главе с Балианом де Ибелином. Как узнали позже, инициатором был патриарх Ираклий, которого в случае дальнейшего сопротивления грохнули бы обязательно. Пока шли переговоры, армия мусульман штурмовала город. Вскоре на башне, что южнее пролома, появился зеленый флаг с желтым полумесяцем. Туда потянулись лучники. Они помогут расчистить путь копейщикам, которые с трудом пробивались через шеренги защитников Иерусалима.

Как мне рассказал эмир Таки ад-Дин, который присутствовал на переговорах, Балиан де Ибелин запросил почетную сдачу со свободным выходом всех желающих с ручной кладью. Салах ад-Дин напомнил ему, что поклялся взять город мечом и уничтожить всех, как это сделали крестоносцы восемьдесят восемь лет назад. Рыцарь пригрозил, что осажденные осквернят все мусульманские святыни и перебьют рабов-мусульман. Султан в ответ пообещал осквернить все христианские святыни и казнить пленных. В общем, провели типичный восточный торг, во время которого угрозы и оскорбления сыплются, как из мешка, но расходятся довольные собой и друг другом. Сошлись на том, что жители будут выпущены, но как военнопленные — за выкуп. С каждого мужчины десять золотых динаров, женщины — пять, ребенка — один. Кто не сможет заплатить, тот будет продан в рабство. На все про все давались сорок дней. А ведь могли бы до Троицы пожить спокойно, а потом, если бы не пришла помощь, уехать со всем своим барахлом. Договор был подписан в пятницу, священный день для мусульман.

В воскресенье меня вместе с эмиром Таки ад-Дином пригласили на пир, устроенный в шатре султана для старших командиров. Стол был накрыт шикарно. Была и баранина, и говядина, и верблюжатина, и конина, которую любил хозяин застолья. Кто хотел, пил обычный шербет, кто хотел, веселящий. Белое вино было приличное. Разговоры шли в основном о франках. Одни тратили последнее, чтобы заплатить выкуп за бедных единоверцев, а патриарх Ираклий вывез всю золотую церковную утварь и не спас от рабства никого.

— Надо было убить его! — гневно бросил Музаффар ад-Дин.

— Я дал слово, — коротко произнес султан и отпил шербета из серебряной чаши с растительным барельефом на боках.

Под конец пира он спросил меня:

— Пойдешь с нами захватывать последние крепости франков или отправишься домой?

— Уверен, что и без меня справитесь! — шутливо ответил я. — Если буду нужен еще раз, позови меня через купцов из Анконы.

— Ты же только что сказал, что сами справимся! — поддел Салах ад-Дин.

— Сейчас, да. Но франки вернутся. Они всегда возвращаются туда, где смогли кого-нибудь ограбить. И будет их больше, чем в предыдущие два раза, — напророчил я.

— Ты не шутишь? — серьезно спросил он.

— К сожалению, нет, — ответил я. — Так что отпразднуй победу и начинай готовиться к следующей большой и тяжелой войне.

— Такие же слова мне сказал дервиш, когда мы выходили из Дамаска, а я тогда неправильно понял его, — признался Салах ад-Дин.

Утром мне доставили плату за службу в размере десяти тысяч золотых динаров и подарок султана — трех красивейших сиглави: жеребца и двух кобыл. На них мы и поехали в Акру вместе с толпой беженцев из Иерусалима. Я советовал им завернуть в Ашкелон или Арку и уплыть оттуда в Европу на ромейских купеческих кораблях, которые с радостью восстановили старый торговый маршрут. Меня не послушались, направились в графство Триполи, хотя знали, что туда впускают только знатных и богатых. Остальным советуют убираться ко всем чертям — католическое милосердие в действии.

20

Иногда бывает так, что ломаешь голову, как решить неразрешимую проблему, а вдруг оказывается, что она решилась сама собой. Так было у меня с Арлетой де Бодемон. Жизненный опыт подсказывал, что она не уживется с Тинтой. Я предполагал поселить их в разных домах в более привычных для них условиях: первую в городе, вторую в деревне. Как поссорюсь с одной, поеду к другой. Обе будут завоевывать мое внимание и вести себя мягче. Оставалась проблема статуса Арлеты де Бодемон. Она уж точно проболтается на исповеди о том, что сожительствует с женатым мужчиной. Да и слуги не слепые и глухие. Вскоре вся Анкона будет знать, что живет во грехе. Для нынешних жителей это тяжкое обвинение. Не каждому под силу нести такой груз.

Шхуна прибыла в Акру через неделю. Меня известил за скромное вознаграждение портовый грузчик, что приближается очень странный неф, сильно не похожий на другие. Я нанял лодку и встретил свое судно на подходе к рейду, правильно предположив, что Джованни Дзено побоится соваться в порт, не определив, рады там ему или нет. Меня опознали, пошли малым ходом, под фоком, навстречу, спустили с подветренного борта штормтрап. Капитано встретил меня на главной палубе. Поддержал под руку, помогая перевалить через фальшборт. Он, вроде бы, радовался встрече, но что-то было не так, словно нашкодил и скрыл, а теперь боится, что я узнаю.

— Что случилось? — спросил я после обмена приветствиями.

Джованни Дзено набрал полные легкие воздуха и выпалил сбивчиво, точно боялся, что, если я остановлю, забудет, что должен сказать:

— Да это, несчастье в твоей семье. Так получилось, никто не виноват, в общем, жена твоя умерла после родов. Ее похоронили, как положено. Джакомо Стракко все организовал. Богато, как знатной даме. Место на кладбище выбрали хорошее, но если захочешь, сможешь склеп построить и перенести ее туда. И за детьми он присматривает: и за твоим сыном Джакомо, он крестный отец ведь, и за родившейся девочкой. Ее пока не крестили, ждут тебя.

Скажу честно, именно такого решения вопроса я не хотел. У меня было опасение, что Тинта укокошит соперницу. Видимо, мне предписано жить в Италии вдовцом, женатым на вдове.

— Царствие ей небесное! — пожелал я.

Арлета де Бомонд, как ни старалась изображать печаль, не смогла скрыть радость, смешанную с чувством вины. Предполагаю, что молилась, чтобы такое случилось — и вот сбылось.

— Ты моя родственница по первому мужу. Я сын его двоюродного брата, которого ты никогда не видела. Я помог тебе уехать из Акры, после ее захвата сарацинами, потому что ты не знала, что делать. Пусть думают, что отблагодарила, как смогла, мне это понравилось и, когда узнал о смерти жены, предложил тебе заменить ее. В таком случае никто не удивится, что усыновил Гуго, — придумал я новую легенду.

— Да, так будет хорошо, — согласилась она.

— Теперь тебе придется растить трех детей, — предупредил я.

— Справлюсь, — пообещала она.

Видимо, это будет, как она считает, возможность искупить вину за то, что намолила смерть сопернице.

Привезенные на шхуне товары были куплены по дешевке, потому что в Акре нет особой нужды ни в дереве, ни в железе. Зато на обратную дорогу набил полные трюма и каюту, оставив в ней место только для своей новой жены и ее двух служанок. На палубе ночью им делать нечего, а то исполнятся их тайные мечты, причем по несколько раз, а потом не угадаешь, кто отец. Вдобавок к лошадям в специально устроенных для них стойлах между первым трюмом и полубаком набрал палубного груза, легкого, но объемного. В пакгаузах накопилось очень много колониальных товаров, которые должны были вывезти европейские купцы, но не успели, сбежали во время сдачи города. Больше не приплывали, опасались, а их конкуренты из Константинополя поздно узнали об этом. Навигация заканчивается. Больше караваны галет сюда не приплывут. Товары, доставшиеся на халяву, зависнут на год и не факт, что сохранятся, или что их не отберут. Цены упали в разы, и я воспользовался этим на полную катушку. Заодно и члены моего экипажа закупились на славу. Будет им компенсация за издержки во время рейса. Свободные места на главной палубе остались только в узких проходах вдоль фальшбортов. Спали в них по очереди. К матросам добавился Иштван, которого я забрал с собой. Сына Гуго определил в каюту Джованни Дзено, тоже набитую товарами, поэтому мы с капитано спали на полуюте в компании салюки.

В Акре не задерживались. Как только груз был закреплен по-походному, тут же отошли от причала, хотя уже вечерело и никто не мешал подождать до утра. Дул слабый северный ветер. Вполборта мы неспешно пошли на запад. Утром ветер решил помочь нам, сменился на северо-восточный и окреп. Мы понеслись со скоростью узлов десять. В Ионическом море опять подфартило: ветер сменился на сильный юго-восточный. Самый трудный участок пути мы одолели даже быстрее, чем предыдущие, и на восьмой день увидели Анкону, точнее, часть ее, расположенную на высоком холме.

Я вызвал на полуют жену и сына, показал им город и примерное расположение села:

— Теперь это будут ваши новые дома. Зимой будем жить в Анконе, летом — в Варано, где не так жарко и воздух чище. Климат здесь лучше, чем в Акре. Жара сухая. Народ дружелюбный. Сарацинов нет совсем. Вам придется итальянский язык выучить, но он легкий, варварская латынь, через пару недель заговорите.

— А мы будем ездить на охоту? — спросил Гуго.

Вернувшись в Акру из Иерусалима, я взял сына с собой на охоту. Ехал он медленно и спокойно на вьючном мерине, которого я продал перед отплытием. В тот день салюки загнали газель. Я разрешил сыну добить ее копьем. Получилось не сразу, но восторга было много.

— Обязательно, — пообещал я. — Здесь дичи не меньше, чем в окрестностях Акры.

На причале шхуну встречал Джакомо Стракко с моим младшим сыном, его тезкой. Он высказал обычные утешения, рассказал, какие устроил похороны Тинте, уведомил, что дочка сейчас с кормилицей, которую пришлет ко мне домой.

— Возмещу тебе все расходы, — пообещал я.

— Ерунда, не стоит и говорить! — отмахнулся он, переводя взгляд с грузов на палубе на Арлету.

— Привезли много пряностей и благовоний. Получишь на реализацию больше, чем обычно. Подвоза в этом году не будет, так что цену возьмем хорошую, — сообщил я главную для него информацию, после чего представил свою новую жену, вышедшую из каюты в новой камизе алого цвета и с черным покрывалом на голове: — Это Арлета де Бодемон. Ее муж был двоюродным братом моего отца. Погиб в бою с сарацинами. Она осталась с сыном в захваченной Акре. У них было два феода возле города. Пришлось продавать всё по дешёвке и уезжать. Помог ей. Когда закончится траур по Тинте, поженимся.

— Я уверен, что в твоей ситуации можно не дожидаться окончания траура. Маленьким детям нужна мать. Я уверен, что никто не осудит вас, — правильно понял меня член Совета.

Так создается общественное мнение.

Арлета де Беркет была приятно удивлена размером городского дома, в сравнении с которым ее аркский, что по размеру, что по наполнению, казался сараем для дров. Мне кажется, только увидев мое жилье, она поверила, что я очень богат. Свозил их в Варано, показал дом там. Заодно посетили поля, виноградники, сад, мельницу-лесопилку, конюшню, в которой разместили привезенных мной лошадей. Оставил там за старшего Иштвана, привязавшегося к арабским скакунам, как к собственным детям, которых у него нет. Договорились, что, если не понравится, в любой момент поедет на свою родину. Через пару недель ему подогнали бабу, а их, незамужних, сейчас валом, потому что мужики гибнут быстро — и чувак встал в Варано на мертвый якорь.

Деньги Гуго были вложены в большой дом в центре города, который после ремонта, проведенного зимой, сдавался в аренду. Остальные были размещены в рост под семь процентов. Так захотела его мать, а мне было без разницы. Со своими деньгами проблемы: не знаю, куда их рассовать повыгоднее. Купил еще три больших виноградника, по два оливковых сада и поля и один луг. Доходов от сельского хозяйства хватало на все мои расходы, включая резкое увеличение гардероба новой жены. На мое счастье, мода сейчас меняется медленно, за жизнь пары поколений, если не дольше, и в одном платье можно появляться чаще трех раз. Вдобавок начал продавать подросших жеребцов арабской породы. Иштван не просто объезжал их, а выучивал, как боевых. На право купить такого записывались за три года, оценив перволетка и выдав аванс. Доходы от шхуны рассовывались по ростовщикам или тупо накапливались, спрятанные в специальной бочке, разделенной на две неравные части, в винном погребе моего городского дома.

21

В начале ноября до Анконы добралась новость, что Папа Римский Григорий призвал к Третьему крестовому походу. Сперва откликнулся только Фридрих Барбаросса, король Германии и правитель Римской империи. Впрочем, в Константинополе его считали самозванцем, а не императором. Королям Франции и Англии было не до походов на Ближний Восток, выясняли отношения между собой. Генрих Плантагенет, которому я когда-то помог получить трон, воевал с Филиппом и своим сыном Ричардом, который получит погоняло Львиное сердце, хотя выиграет всего два второстепенных сражения. Первыми начнут писать историю англичане, а уж они-то всех людей другой национальности считают второсортными, а себя такими же по отношению к своим правителям. По их мнению, английские короли самые, так сказать, англичанистые, то есть наивысшего сорта, какими бы идиотами и извергами ни были.

Весной следующего года в графство Триполи потянулись искатели приключений разных мастей и национальностей. В основном добирались по морю на халяву. Просились и на мою шхуну. Я сообщил, что могу отвезти в Александрию, где их тут же обезглавят. Не захотели. Напросились позже на караван, который шел на Кипр.

Первым рейсом я смотался в Акру, отвез туда вино со своих виноградников. Обратно набил трюма специями и благовониями, которые не влезли в прошлом году. Навигация галер еще не началась, поэтому отдали мне товар очень дешево. Скоро по суше в Акру прибудут новые караваны со специями и благовониями. Вторым рейсом побывал в Александрии, где договорился с несменяемым Рашидом ибн Памбо о продолжении взаимовыгодного делового сотрудничества. После чего осел в Анконе, занялся охотой и рыбалкой, изредка отвлекаясь на разные прибыльные дела.

Дочка родилась светловолосой, в папу, поэтому назвали ее Бьянкой (Белой). К ней Арлета привыкла быстрее, несмотря на то, что не кормила ее грудью. Возилась с девочкой большую часть дня. Видимо, хотела иметь дочь или грудной ребенок скорее вызывает материнские чувства. К тому же, подросшему сыну стало не до нее. Гуго все больше интересовало оружие и лошади. Иногда брал его на охоту. Все остальное время он проводил с местной ребятней во дворе или на улице. Гуго быстро освоился в Анконе, выучил язык. В Акре он редко выходил со двора своего дома. Только с родителями в церковь. В Анконе и Варано жизнь спокойнее. Ребятня без опаски носится по улицам, изредка пробегая по всем комнатам нашего дома и соседних и исчезая до того, как им влетит за шум и гам. Поскольку Гуго посидел в осаде в Акре и увидел настоящих сарацинов, стал у местной детворы авторитетом. Они типа крестоносцы, а пацаны с соседней улицы типа сарацины или наоборот. Война идет не на жизнь, а на смерть, то есть носы разбивают друг другу часто. Младший Джакомо бегает за ними и постоянно жалуется мне, что с ним не хотят играть. Три года разницы в их возрасте — это слишком много. Главное, что старший брат помог ему забыть о Тинте, привыкнуть к Арлете. Первое время Джакомо часто спрашивал меня: «Когда вернется мама?». Не умею я отвечать на такие вопросы: и врать не хочу, и правду говорить.

Через два года после призыва Папы Римского к Третьему крестовому походу умер король Генрих Плантагенет. Трон занял его сын Ричард, который тут же помирился с Филиппом, королем Франции, и договорился вместе отправиться освобождать Иерусалим. Одному идти нельзя, потому что второй тут же захватит оставленное без правителя королевство или хотя бы кусок его. На это мероприятие требовалось много денег. Король Ричард нашел их, ограбив, кого смог, в первую очередь иудеев, и продав все, что смог, включая независимость Шотландии за десять тысяч марок (почти две с половиной тонны) серебра и разные государственные и церковные должности. На этом поприще он заработал первое погоняло, о котором стараются не вспоминать — Да-Нет, потому что быстро менял свои решения. Обе армии дотопали вместе до Лиона, откуда король Франции направился в Геную, чтобы там сесть на нефы и галеры, а король Англии — в Марсель. Они опять встретились в Генуе, откуда вместе переплыли в Мессину и застряли там надолго. Ричард узнал, что его сестру, вдову Вильгельма, почившего короля Силиции, обижают и восстановил справедливость в его понимании этого слова, захватив город и пару замков. В итоге застрял там до весны следующего года.

Пока короли готовились и неторопливо перемещались, султан Салах ад-Дин не терял время попусту. Он захватил много городов и замков на территории Иерусалимского королевства. После продолжительной осады сдался Керак. После смерти Рено де Шатильона отвага покинула замок. Больше никто не мешал движению купеческих караванов и паломников. Только Тир устоял, выдержав многомесячную осаду и несколько штурмов. Более того, прибывший на помощь сицилийский флот разгромил египетский. Пришлось султану строить новый, для чего потребовалось много досок, изготовленных на моей лесопилке.

Наверное, победы вскружили голову Салаху ад-Дину, потому что через год после пленения отпустил на свободу Ги де Лузиньяна, мужа иерусалимской королевы, оставшейся без большей части своих владений. Предполагаю, что счел это ничтожество неопасным. Оказалось, что даже такие никчемные люди могут чего-то добиться, если им на помощь приходят сильные духом и опытные воины. Несмотря на то, что Ги де Лузиньян поклялся в обмен на освобождение больше никогда не воевать против мусульман и даже уплыть в Европу, как только в графство Триполи прибыло много авантюристов, полукороль и клятвопреступник собрал большую армию и осадил Акру. Султан в это время был занят зачисткой бывшего Иерусалимского королевства, поэтому не сразу верно оценил опасность, понадеялся на высокие толстые городские стены. Поняв, что это не просто налет, пошел на помощь.

Четвертого октября тысяча сто восемьдесят девятого года состоялось сражение между крестоносцами и мусульманами. Сперва тамплиеры смяли правый фланг, а потом и центр. Казалось бы, выиграли сражение. Но тут вмешалась жадность. Добравшись до вражеского лагеря, крестоносцы забыли о преследовании, занялись грабежом. Когда они с трофеями возвращались к себе, на них напала мусульманская конница и перебила многих. Среди погибших был и великий магистр тамплиеров Жерар де Ридфор. Видимо, умение выбираться из любой передряги не сработало потому, что катастрофу создал не он. В итоге армия Ги де Лузиньяна закрепилась на горе Турон у города, а армия Салаха ад-Дина окружила ее. Получился слоеный пирог: осаждавшие крестоносцы были сами осаждены мусульманами. Султан больше не рисковал, ждал, когда голод и болезни сделают свое дело. Он не учел, что пополнение будет поступать врагам постоянно. Западная Европа переполнена пассионарностью и, как следствие, полезными идиотами. Место умерших и погибших занимали вновь прибывавшие.

Так продолжалось почти два года. Происходили локальные стычки, сменявшиеся походами в гости к врагам и совместными пирушками. Крестоносцы ходили пожрать, потому что с едой у них было туго, а мусульмане — за вином и к проституткам, которые тоже прибыли освобождать Святую землю. Вторая зима была особенно суровой. От голода и болезней умерли королева Сибилла, патриарх Кесарии, пять архиепископов, двенадцать епископов, сорок герцогов и графов, не считая баронов и прочих рыцарей, которых никто не считал. Осада Акры превратилась в воронку смерти для крестоносцев.

Оказалось, что нет худа без добра. После смерти Сибиллы и двух ее дочерей от брака с Ги де Лузиньяном, что сочли карой за нарушение им клятвы, он потерял право быть королем. Бароны тут же посадили на трон Коррадо дель Монферрато, сеньора Тира, который женился на Изабелле, младшей сестре почившей королевы. Оба состояли в браке, но их быстренько развели и потом поженили. Новый муж новой королевы был человеком решительным и хорошим полководцем. Правда, после женитьбы он тут же умотал с супругой в Тир, чтобы заняться производством наследников престола. Весной тысяча сто девяносто первого года флот крестоносцев, понаехавших из Западной Европы, прорвал блокаду египетского флота и доставил осажденным осаждавшим еду, пополнение и весть, что короли Англии и Франции вот-вот прибудут.

22

В это время я, как обычно, прибыл первым рейсом в сезоне в Александрию, чтобы договориться с Рашидом ибн Памбо и местными купцами о взаимовыгодном сотрудничестве. Чиновник первым делом передал мне весточку от султана Салаха ад-Дина, который приглашал присоединиться к его армии настолько быстро, насколько смогу.

Вернувшись в Анкону, я набил трюма шхуны мукой, на палубу взял лошадей и отправился вместе со слугой Чори в Акру. Меня предупредили, что море возле города патрулируют пизанские галеры. Не увидел их, потому что подошли, когда море собиралось штормить, подняло волну высотой более метра. Для шхуны это ни о чем, а вот для галер опасно. Скорее всего, их вытащили на берег, пережидая плохую погоду. Мы ошвартовались к причалу и сразу начали выгрузку. В городе проблемы с провиантом и много колониальных товаров, которые некому продать. Я обменивал два мешка муки на один перца, или полмешка мускатных орехов, или треть мешка шафрана, или четверть мешка мирра. Такой выгодный торг случается раз в жизни.

К концу шестого дня грузовые работы были закончены. Ветер на ночь убавился, но не полностью. Когда стемнело, шхуну на буксире вывели из порта. Под всеми парусами она пошла с попутным ветром северо-восточным ветром на юго-запад, чтобы быстрее удалиться от азиатского берега и пизанских галер. Утром повернут на запад.

Следом за ней из порта вышла двадцатичетырехвесельная галера, направилась на юг, в сторону Хайфы. Этот порт захвачен крестоносцами, но пространство между ним и Акрой типа серой зоны, где патрулируют силы обеих сторон, нападая друг на друга. Галера выскочила носом на мелководье. Матросы молча спустили с борта у бака деревянный широкий трап с веревочными леерами. Первыми оказались на берегу два гонца, отправленные комендантом города к султану, и семеро пассажиров, не знаю, кто они, куда и зачем следуют. Затем сошел по трапу я, ведя на поводу боевого коня. Он привычный к морским перевозкам, обычно не нервничает, но в темноте занервничал. Я постоял на баке возле трапа, подождал, когда жеребец успокоится, после чего осторожно свел его с галеры. В том месте воды мне было до середины щиколотки. На берег выбрался в мокрых сапогах. Они пропитаны дегтем, но все равно чувствовалась сырость. За мной спустился Чори с вьючным мерином. Верховых решил не брать. У султана их много, одолжит одного. Мерин ни разу не высаживался в воду, упирался, испуганно ржал. Мой слуга еле совладал с ним. Только оказавшись в воде и убедившись, что там мелко, бедное животное сразу затихло.

— Мы едем впереди, вы идите сзади шагах в двадцати. Если я заговорю с франками, затаитесь. Разойдусь с ними миром, обойдите их и догоните нас. Если вступлю в бой, бегите на помощь, — проинструктировал я высадившимся вместе с нами.

— Мы пойдем напрямую через кусты, — отказались они.

Наше дело предложить — ваше дело отказаться.

Я приготовил лук и поехал неторопливо на северо-восток по дороге из Хайфы в Акру. Она проходила неподалеку от холмов Эль-Харруба, где была ставка султана Салаха ад-Дина. Луна была в одной трети пути к полнолунию, на небе ни облачка, ночь не очень светлая, но и не темная. Дорогу я примерно помнил, ездил по ней много раз. Правда, в темноте была непохожа на себя.

Неподалеку от перекрестка, от которого уходила другая в сторону холмов из кустов послышался настороженный голос, спросивший на французском языке без акцента, который быстро приобретают франки-аборигены:

— Стойте! Кто такие? Куда едете?

— Рыцарь Александр де Беркет, — представился я, остановившись.

— Не знаю такого, — произнес голос.

— Значит, тебе повезло! — как бы в шутку произнес я, определив примерно место, где он затаился, но не обнаружил больше никого, а в ночные дозоры по одному не ходят, обычно не меньше пяти воинов.

— Возвращаюсь в лагерь из Хайфы. Сказали, что туда неф привез вино, можно купить, — продолжил я.

— Купил? — задал вопрос другой голос, помоложе.

— Черта с два! Разыграли меня, бастарды! — выругался я и толкнул коня шпорами, чтобы шел дальше.

В кустах заржало не меньше десятка человек.

— Луи, не сбегаешь в Хайфу за вином⁈ — послышался в кустах насмешливый голос.

В ответ кто-то что-то пробурчал, но слов я не разобрал.

— Следующий дозор далеко? — поинтересовался я.

— Да примерно на таком же расстоянии от перекрестка, как мы, — ответил первый голос. — Смотри, не поверни там направо, иначе сарацины напоят тебя вином!

— Разве в ту сторону нет наших дозоров? — как бы удивившись, задал я вопрос.

— Нет, наши там не ходят. Там запросто на сарацинский разъезд нарваться, — ответил он.

Как говорили в СССР, болтун — находка для шпиона.

На перекрестке мы повернули направо, к холмам Эль-Харруба. Проехали с полмили и услышали шум сзади справа. Франки с кем-то сражались. Предполагая, что с гонцами и их попутчиками, которые топотали, как слоны. Это был их выбор — идти не с нами, а якобы через кусты. Дурак ошибается один раз, зато каждый день.

Конные мусульманские разъезды мы так и не встретили. Если бы ехали тише, то и пешие дозоры, спавшие неподалеку от дороги, не заметили бы. Мы их разбудили.

— Кто едет? — заорал сердитый голос.

Я тоже спросонья неласков.

— Гость к султану Аль Малику ан-Насиру Салаху ад-Дунья ад-Дину Абу аль-Музаффару Юсуфу ибн Аюбу ибн Шази аль-Курду, — произнес я арабском языке полное имя правителя, которое типичный франк ни запомнить, ни произнести без ошибок не смог бы.

— По какому делу? — продолжил он допрос от скуки и любопытства, наверное.

— Буду командовать тысячей таких, как ты, — ответил я и сам спросил: — Где стоит шатер моего брата эмира Таки ад-Дина, племянника султана?

— Поезжай прямо, там спросишь, — услышал я в ответ.

В лагере все спали, кроме охранников, сидевших у костров. Те, что стерегли сон эмира, узнали меня, предложили разбудить моего другана, но я запретил. Утром пообщаемся. Времени у нас будет много. Я разместился неподалеку от его шатра прямо на земле. Чори постелил две попоны, положив на каждую по одеялу, а под голову — по седлу. Лошадей стреножили и привязали к вбитому в землю колу. Слуга дал им по охапке сена, захваченного со шхуны, чтобы не скучали ночью. Вроде бы не шибко тяжелый путь одолели, а устал я прилично. Старею, наверное. Мне сейчас где-то за тридцать пять лет. По нынешним меркам пожилой человек. Засыпая, полюбовался ночным небом и подумал, что, если долго смотреть на звезды, они все равно не заметят тебя.

23

Под Акру прибыл Филипп, король Франции. Он добавил к своему имени второе — Август и стал именоваться королем Франции, а не франков, как его предшественники. О нем отзываются, что стоял в очереди за интриганством, когда бог раздавал полководческие способности. Проигрывая одно сражение за другим, Филипп Август умудрялся потихоньку расширять королевский домен. Проживи он дольше, наверное, подмял бы под себя всю территорию будущей Франции. Король привез много больших требушетов, которые тут же начали собирать напротив северной стены Акры. Предполагаю, что спешил захватить город до прибытия своего заклятого союзника Ричарда Да-Нет, короля Англии.

Через пару недель был первый штурм города. Дату знали все. Между лагерями была постоянная движуха. До обеда враги, после обеда друзья. Христиане приходили к мусульманам пожрать, потому что у них проблемы с поставками продуктов питания, а мусульмане — выпить и перепихнуться с проститутками. Мы знали, что будет штурм, они знали, что мы знаем, что попробуем помешать им, и попробуют помешать нам.

Я соскучился по боевой работе, поэтому принял участие в, так сказать, заранее согласованном мероприятии. Таки ад-Дин выделил под мое командование тысячу конных копейщиков. Мне показалось, что не только он, но и другие эмиры с удовольствием отдавали командование над такими подразделениями. Им привычнее конные лучники, недосягаемые и неуловимые. Утром перед сражением, чтобы не успели разболтать врагам, я проинструктировал своих подчиненных, поставил перед каждой сотней конкретную задачу. Наша обязанность не только и не столько погонять вражескую пехоту, сколько уничтожить осадные башни, требушеты и тараны. Последние были довольно внушительными, даже у римлян таких не видел.

Атаковала моя тысяча вдоль моря по дороге Акра-Хайфа, выехав на нее заранее. Местность здесь открытая, ровная, всадники видны издалека, поэтому конные лучники редко здесь появлялись. Им сподручнее выскочить по ложбинам между холмами в неожиданном месте, обстрелять и умчаться. Выхлоп маленький, зато и потерь нет, и в трусости или неучастии в боях не обвинишь. Такой вот вариант отваги у нынешних мусульман, который благополучно доживет до середины двадцать первого века. К ним вскоре по историческим меркам прискачут монголы, немного повысят пассионарность, но она быстро рассеется.

Шум возле стен города мы услышали, когда до него оставалось с километр. Я приказал подчиненным растянуться во всю ширину, сколько позволяла местность, собираясь напасть с юго-востока. Сейчас здесь много полей, на которых уже несколько лет никто ничего не выращивает, и вырубленных садов и виноградников, деревья и лозу которых крестоносцы использовали зимой, как топливо. С этой стороны атакующих было меньше, чем с северо-западной, где сосредоточились основные силы врага, и требушетов всего два. Они обрабатывали куртины между Генуэзскими воротами и Мостовыми. К последним подкатывали большой длинный таран, похожий на деревянный сарай на восьми колесах. Следом неторопливо шли пехотинцы с лестницами.

Я поскакал к ближнему от моря требушету, на скаку показав двум сотникам, чтобы занялись вторым и тараном. На моем пути оказался отряд из трех десятков конных рыцарей и сержантов, которые не сразу поняли, что на них несутся враги. Привыкли, что сарацины предпочитают лук копью. К тому же, крестоносцы тоже надевают поверх хауберка белый сюрко и обматывают шлем белой материей, чтобы металл меньше нагревался на солнце, не отличишь издали от белого бурнуса, которые носят мусульманские кавалеристы. Наверное, отряд расположился там на случай вылазки горожан. Беда прискакала с противоположной стороны.

Я определил своей целью долговязого рыцаря с густыми рыжеватыми волосами длиной до плеч и короткой бородой. Его шлем висел на передней луке седла. Догадавшись, что мы скачем не для того, чтобы поздороваться, быстро напялил на голову серую шерстяную шапочку, которую в годы моей юности любили носить москвичи и называли пидоркой, и сверху накинул капюшон хауберка, одновременно ударами шпор разворачивая коня головой ко мне. Шлем надеть не успел, приготовил небольшой овальный щит со светло-коричневым то ли медведем, то ли львом на зеленом поле, шагающим на задних лапах и с высунутым, длинным, красным языком. Не знаю, что именно обозначает этот язык. У меня возникает подозрение, что владелец герба любит заниматься кунилингусом. Если это развлечение уже есть у французов, его пока не афишируют. Копье у рыцаря короче моего на метр или больше. Как он ни пытался разогнаться и первым уколоть меня, не получилось. Я был справа от него, овальным щитом закрываться неудобно. Наконечник моего длинного копья, направленный твердой рукой, прошел под нижним краем и воткнулся в живот, вышвырнув всадника из седла и громко треснув. В тот же момент я подставил свой щит, отбив удар другого рыцаря, который был слева от меня. У него на щите намалеваны на черном фоне три золотых креста низкой пирамидой. Мой конь без остановки быстро протолкался между всадниками, стоявшими неплотно. Я придержал его и, взяв шестопер, развернулся, чтобы сразиться накоротке со следующим врагом. Рядом со мной их не осталось, были вышиблены из седел моими подчиненными. Чему-то научились. Не зря я старался.

Тогда я направился к требушету, расчет которого наблюдал за стычкой кавалеристов, как за забавным зрелищем. Сообразив, зачем скачу к ним, тут же рванули к угловой Проклятой башне. По легенде название получила потому, что именно в ней Иуде вручили тридцать серебряников. Почему именно там, милях в ста от Иерусалима, дуракам знать не обязательно, а умные не задают такие глупые вопросы. Я догнал пару отставших членов расчета, свалил ударами шестопера по голове. После чего вернулся к требушету. Пятеро моих подчиненных уже поливали его нефтью, привезенной в бурдюках. Метательная машина была высокая, с длинным рычагом, вместительным деревянным противовесом, окованным с нескольких местах железными полосами и закругленным снизу, и лебедкой с толстым канатом для взвода ее. Дерево было сухое, полыхнуло сразу, весело затрещав. Такое впечатление, что требушету чертовски надоело швырять каменюки, лучше сгореть ярким пламенем.

Разогнав атакующих Арку с юго-востока, мы отступили по дороге в сторону Хайфы, а потом на перекрестке повернули к своему лагерю. На подъезде к нему встретили подразделение конных лучников. Много воинов вели на поводу лошадей. На некоторых лежали трупы их бывших владельцев.

— Что случилось? — спросил я ближнего конного лучника.

— Нарвались на засаду франкских арбалетчиков, — ответил он.

Вот тебе неуловимые и недосягаемые! Крестоносцы просчитали маршруты, по которым нападали конные лучники, и встретили, как положено. Арбалеты сильно распространились и улучшились с тех пор, как я был морским лордом. До во́рота и рычага «козья нога» еще не додумались. Плечи пока что деревянные и тетиву натягивают руками или с помощью поясного крюка, но даже таких слабеньких арбалетов хватает, чтобы пробить кольчугу на дистанции метров сто-сто пятьдесят. Рыцари стараются не атаковать арбалетчиков в лоб и всячески ратуют за запрещение этого оружия, чем способствуют его распространению.

Восьмого июня к берегу возле позиций крестоносцев прибыла целая флотилия галер. Как мы узнали позже, это прибыл Ричард Да-Нет, король Англии. Вместе с пополнением привезли и разобранные требушеты, конфискованные на Кипре, который был захвачен англичанами по пути на Святую землю. Исаак Комнин, племянник по матери ромейского императора Мануила, почившего одиннадцать лет назад, объявивший себя императором острова, захватил несколько воинов с галер, укрывшихся от шторма на рейде Лимассола и выброшенных на берег, и пообещал отпустить их после того, как английская эскадра отойдет от острова. Он не догадывался, что королю Ричарду нужен был повод для захвата острова. Одно неверное управленческое решение — и Исаак Комнин потерял Крит, зато оказался на Святой земле, правда, в кандалах, зато в серебряных, потому Ричард Да-Нет, принуждая к сдаче, поклялся, что не закует его в железо, и сдержал слово.

Пока собирали привезенные требушеты, оба короля, французский и английский заболели лихорадкой. Султан Салах ад-Дин, узнав об этом, послал им шербет и предложил услуги собственных лекарей. Первое приняли, потому что легко было проверить на рабах, от второго отказались, подозревая благодетеля в том же, что обязательно совершили бы сами. У меня появилось предположение, что Салах ад-Дин, захвативший трон, раболепствует перед теми, кому высшая власть досталась по праву рождения. Он старается вести себя, как ровня, но постоянно совершает оплошности, которые европейцы списывают на сарацинскую вежливость. Вот его сыновья уже выросли во дворце и впитали сущность неограниченной власти, поэтому ведут себя иначе, даже если кажется, что скромнее, чем отец.

В начале июля крестоносцы разрушили частично две башни на внешней стене с северо-восточной стороны города и начали штурмовать его. Отважный комендант Акры запросил помощи. В подобной ситуации его враги считали бы, что их дела все еще неплохи. Султан Салах ад-Дин пообещал ее, приказав своей армии, к которой подошла помощь из Египта и Месопотамии, готовиться к утреннему штурму. Мы должны были не просто уничтожить осадные орудия, но и загнать крестоносцев на гору Торон.

Утро выдалось тихое, безветренное. Самое то стрелять из лука, не думая о поправке на снос. Я с помощью Чори надел поверх синей шелковой рубахи с длинными рукавами и трусов с длинными штанинами такого же размера стеганые куртку и штаны на вате и затем доспехи. Знаю, что пробить их в бою можно только теоретически, но все равно поддеваю дополнительную защиту. К тому же, она предохраняет от тупых, дробящих ударов и хорошо впитывает пот, что в жару немаловажно. Поверх высоких сапог слуга прикрепил поножи. Теперь даже ранить меня проблематично, а не то, что убить. Разве что попаду под каменюку в сотню фунтов весом, выпущенную из требушета. Я делаю небольшую разминку во всем этом облачении, чтобы тело привыкло к его весу и мозг — к габаритам. Чори подводит боевого коня, у которого голова, шея, грудь бока до седла и круп защищены доспехами из кожи и кольчуги, изготовленными в Анконе по моему заказу. Ему тоже может достаться. Арбалетный болт или копье при таранном ударе запросто прошибут такой доспех, но, по крайней мере, другие жеребцы не укусят. Я уже собирался сесть на коня, когда увидел Таки ад-Дина, медленно идущего от шатра султана. Обычно он перед боем резкий, на скрытых нервах.

— Что не так? — поинтересовался я,

— Дядя отменил атаку. Говорит, что крестоносцы распустили слух о штурме города, чтобы заманить нас в ловушку. Ударим, неожиданно, а когда, он скажет, — проинформировал эмир.

Я сплюнул от огорчения. Такое впечатление, что подразнили и не дали.

— Приходи ко мне, поиграем в нарды, — предложил он.

— Чори, помоги мне раздеться, — позвал я слугу.

Повар Таки ад-Дина делает очень вкусный шербет из клубники и черешни. Султану привозят снег с гор, и племянник пользуется этим. Напиток получается еще и очень холодным. В жару — самое то.

Мы поиграли несколько часов в тени под темно-синим тентом, натянутым у белого шатра, потом пообедали вместе с еще двумя командирами. В самом конце трапезы услышали крики крестоносцев. Наверное, пошли на штурм. Еще минут через пятнадцать мимо нас проскакал гонец к султану.

Таки ад-Дин пошел узнать, что он привез. Мы остались сидеть под навесом за овальным низеньким столом. Пили ледяной шербет, обсуждали варианты, почему могли орать крестоносцы. Сошлись во мнении, что наши враги разрушили или захватили одну из городских башен. Мы их сильно недооценили. Точнее, султан сильно переоценил отвагу коменданта Акры.

— Гарнизон без боя сдал город крестоносцам, — оповестил Таки ад-Дин, вернувшийся от дяди, и выругался: — Презренные трусы! Собаки вшивые!

У мусульман обозвать кого-нибудь собакой — это повод для драки. Однако салюки — друг, поэтому называют исключительно по кличке или породе.

24

Теперь у крестоносцев была мощная крепость, за стенами которой можно сидеть долго и спокойно. Руками пленных они быстро отремонтировали почти все, что сами разрушили, и добавили немного там, где добились во время осады наибольших успехов. Их флот без перебоев подвозил продовольствие. Единственный напряг был с водой, потому что сами разрушили трубопровод, ведущий от реки в город, но сами и отремонтировали.

Армия Салаха ад-Дина стояла возле города, не предпринимая серьезных действий. Небольшие отряды терроризировали тех, кто выходил за пределы крепостных стен, но на этом все и заканчивалось. Салах ад-Дин ждал, когда привезут двести тысяч золотых динаров — выкуп за пленных горожан, который короли Англии и Франции разделят поровну, а всем остальным участникам похода достанется только то, что захватили в городе. Мне показалось, что султан не знает, что делать. Быстрое падение Акры шокировало его. Видимо, поверил в свою удачу после победы у Рогатого холма, а тут такой облом.

— Посоветуй дяде тянуть время, ждать, пока крестоносцы разругаются окончательно. Когда уедет король Франции, английский последует за ним, а без этой парочки здесь опять станет тихо, — подсказал я Таки ад-Дину за игрой в нарды. — Пусть постарается поссорить их еще больше.

— Разве они прибыли сюда не для того, чтобы отвоевать Иерусалим и все остальные города королевства? — спросил эмир.

— Они приплыли покрасоваться. Им обоим эти земли ни к чему. Иерусалимское королевство слишком далеко, не смогут контролировать. Если получится, захватят столицу, а если нет, они уже и так прославились, захватив Акру. Пора возвращаться домой, где хватает других претендентов на трон. Иначе останутся без корон, — объяснил я.

До нас дошли слухи, что Ричард Да-Нет поссорился с Филиппом Августом из-за Кипра, как части общей военной добычи, раздела поровну захваченного в городе, включая пленных, кандидатуры короля королевства, сократившегося до трех городов — Акры, Хайфы и Тира. Первый хотел видеть на троне своего бывшего вассала Ги де Лузиньяна, а второй — Коррадо дель Монферрато, точнее, кого угодно, кроме ставленника его заклятого союзника. Вдобавок оба короля разругались с Леопольдом, герцогом Австрии, который, возглавляя германский контингент крестоносцев, считал себя равным им, за что был высмеян обоими. Более того, английский король сорвал его флаг с крепостной стены и вышвырнул. Я помнил, что за это Ричард Да-Нет поплатится жестоко, проезжая на обратном пути через Австрию. Там его схватят и кинут в темницу на пару лет, чтобы прочувствовал свою вину и раскаялся, пока мать Алиенора Аквитанская не выкупит его за сто пятьдесят тысяч марок (тридцать семь с лишним тонн) серебра. Кстати, интересно было бы посмотреть, как сейчас выглядит старушка, узнать, помнит ли барона Беркета?

Султан не просто внял моему совету, а начал тайные переговоры с Коррадо дель Монферрато, который был родственником Леопольда Австрийского. Мол, нам обоим жить здесь, так что давай помиримся и не будем напрягать друг друга. На его предложение откликнулись. По крайней мере, Коррадо дель Монферрато потребовал передать ему половину пленников, захваченных в Акре, как представителю французского короля. Предполагаю, что собирался обменять их на своих вассалов, находящихся в плену у мусульман. Видимо, у Ричарда Да-Нет были осведомители среди приближенных короля Иерусалимского или это Салах ад-Дин преднамеренно слил информацию о переговорах, чтобы еще больше рассорить крестоносцев. В последнем случае султан сделал хуже себе, потому что английский король казнил две тысячи семьсот воинов, взятых в плен, хотя по условиям договора о сдаче обещал выпустить с оружием, заявив, что их пытались обменять не на тех, кого он потребовал. На самом деле ему сразу сказали, что «тех» давно казнили, предложили других. Видимо, не желая отдавать пленных Коррадо дель Монферрато, он поступил по принципу «Так не достаньтесь же вы никому!». Правда, женщин и детей выпустил. Уверен, что не из жалости, а чтобы сэкономить продукты. Непонятно было, как долго ему придется сидеть в Акре, которая, вроде бы, не осаждена, но малым отрядом удалиться от ее стен рискованно. В ответ султан казнил тысячу шестьсот христиан, собранных для обмена.

Поняв, что переговоры с Салахом ад-Дином сорваны, что без боя не только с сарацинами, но и англичанами, ничего больше не получит, король Франции через девятнадцать дней после захвата Акры убыл на родину якобы для того, чтобы решить вопрос о наследстве в графствах Фландрия и Вермандуа. С ним уплыли почти все его подданные, и армия крестоносцев сократилась примерно на треть. Вместе с французами умотали германцы герцога Леопольда, а это еще процентов десять воинов, причем не самых худших. Вслед за ними последовали и те, кто решил, что больше богатой добычи в ближайшее время не будет, а сидеть в полуосажденном городе стало скучно.

Король Англии понял это и двадцать третьего августа, оставив в Акре сильный гарнизон, повел армию на юг по старой римской дороге, а не к Иерусалиму, как ожидал и где готовился встретить врага Салах ад-Дин. Сделав вывод из поражения под Хаттином, крестоносцы на этот раз перемещались только до полудня и останавливались там, где много воды. Впереди двигались тамплиеры, замыкали колонну госпитальеры. Строй держали хорошо, на обстрелы и ложные атаки не реагировали. Рыцари ехали ближе к морю. Со стороны суши их прикрывали копейщики и арбалетчики, которые заставляли наших конных лучников держаться на безопасном расстоянии. Болты пробивали любую нынешнюю защиту, чего не скажешь о стрелах. Если на рыцаре под кольчугой хорошая стеганка, то из посредственного лука было сложно ранить его тяжело. По морю со скоростью колонны двигалась эскадра галер, которая везла боеприпасы, провизию и воду и забирала раненых и заболевших. Непривычные к такой жаре северяне часто получали тепловые удары.

В первый день они преодолели миль двенадцать до Хайфы. Отдохнув там три дня, отправились дальше. На всем пути их постоянно атаковали. В первую очередь выбивали лошадей, защищенных плохо, а то и вовсе были без доспехов. Вскоре они добрались до участка, поросшего лесом, где пришлось перестраиваться. Теперь надо было защищаться со всех сторон, и атаки наших лучников, особенно пеших, стали более результативными. В первую очередь выбивали арбалетчиков — своих главных врагов, которые были защищены не так хорошо, как рыцари. Пусть и медленно, но армия крестоносцев таяла. На римской дороге оставались трупы людей и лошадей.

На подходе к городу Арсуфу, бывшему финикийскому Решефу, был открытый участок длиной мили полторы и шириной в одну между морем и покрытыми лесом холмами. Именно там Салах ад-Дин решил напасть на врага во время перехода. Правый фланг под командованием эмира Таки ад-Дина должен был атаковать арьергард, но я со своими конными копейщиками отпросился временно на левый, которому достался авангард, потому что хотел еще раз поквитаться с тамплиерами. Ими командовал англичанин Роббер де Сабле, приплывший со своим королем и ставший великим магистром после захвата Акры. До этого должность была свободна полтора года. Никто из членов сильно поредевшего религиозного ордена не хотел брать на себя такую ношу в такое трудное время. Роббер де Сабле разрешил светским рыцарям, прибывшим вместе с ним, временно вступить в орден на время боев с сарацинами, и в итоге получил под командование довольно значительный отряд. Правда, большая часть его подчиненных, как и он сам, плохо знала местные условия, тактику ведения войны. Зато были дисциплинированными, без приказа не покидали место в строю, чего не скажешь об остальных рыцарях, даже госпитальерах. Наши конные лучники часто провоцировали вражеских всадников, выманивая ложным отступлением из-под защиты копейщиков и арбалетчиков, после чего разделывались с ними.

Мое подразделение атаковало первым на левом фланге. Мы должны остановить вражескую колонну, после чего на нее нападут с других сторон. Разделил своих подчиненных на три части. Одна группа, бо́льшая, под моим командованием ударит в лоб, а две должны напасть с флангов. Моя стояла на краю долины на дороге в том месте, где она опять уходила в лес, а две другие прятались между деревьями справа и слева от нас. Приказал всем не ввязываться в свалку, где рыцари сильнее, обломить копья и сразу отступить за новыми, чтобы повторить удар. Если нас будут преследовать, помогут конные и пешие лучники, которые в первую очередь должны выбивать лошадей. Пусть тамплиеры, как у них обозначено на гербе, ездят на одном коне вдвоем.

С утра на небе появились тучки. Я понадеялся, что пойдет дождь, освежит всё и всех. Нет, было сухо. Один плюс — время от времени тучки закрывали солнце, и казалось, что стало прохладнее. К моменту, когда тамплиеры выехали на дистанцию атаки и заметили нас, я уже был мокрым от пота. Хорошо, стеганка впитывала его, не чувствовал себя тушкой в собственном соку.

— Выезжаем и растягиваемся в ширину! — приказал я своей трети конных копейщиков.

Местность была неровная, много впадин и кустов, которые приходилось объезжать. Пока мы строились, тамплиеры тоже приготовились к бою, растянувшись вширь. Видимо, у них приказ сражаться от обороны. Перед всадниками построили в две шеренги копейщики, вставшие на колено и уперевшие подток копья в землю, а арбалетчики остались на флангах. Я учил своих подчиненных сражаться не только с конными врагами, но и копейщиками, в том числе вставшими на колено. Копья у нас длиннее, а каким бы крепким ни был щит у пехотинца, при таранном ударе не спасет. Главное, не застрять между ними, чтобы стоявшие сзади всадники не смогли атаковать.

Перед атакой я толкнул речь подчиненным:

— Мы будем атаковать тамплиеров. Это самые опасные люди на земле. Они сами не живут нормально и другим не дают. Чем меньше их останется, тем лучше для нас всех, — и закончил призывом: — Убей тамплиера!

Конные копейщики дружно заорали, повторив мой приказ. После чего мы поскакали в атаку. На дистанции метров пятьсот разогнались галопом километров до двадцати в час. Затрудняюсь подсчитать, сколько тысяч джоулей будет сила удара на наконечнике копья. Ее хватило, чтобы снести сразу двух пехотинцев, стоявших один за другим на правом колене, закрывшихся белым щитом с красным крестом и выставивших копья длиной всего метра три под углом так, чтобы попасть в грудь лошади. Не смогли, потому что, выронив оружие, отлетели под ноги стоявших сзади всадников. При этом оба вскрикнули громко и высоко. Мое копье сломалось с треском, напомнившим пистолетный выстрел. Я с трудом удержался в глубоком седле. Мой конь, проскакав по лежащим на земле копейщикам, попытался протиснуться между двумя конными рыцарями, но левый повернул немного своего гнедого, чтобы удобнее было ударить меня копьем. Я успел подставить щит, по которому проскрежетал наконечник вражеского копья, а рыцарь справа попал мне в грудь немного ниже правой ключицы. Доспех выдержал, но чувство было такое, словно меня ударили туда кулаком в боксерской перчатке. Лошади столкнулись, истерично заржав. Мой цапнул гнедого зубами за незащищенную шею, а я лупанул по голове обломком копья соседнего вороного, из-за чего оба шарахнулись от нас, ломая строй. Тут в них врезались мои подчиненные, успешно проломившие обе шеренги копейщиков. Ржания, криков, звона оружия сразу стало больше. Разворачивая своего коня влево, я успел дотянуться шестопером до, как разглядел, молодого и конопатого рыцаря на гнедом, который по неопытности пробовал на короткой дистанции воспользоваться еще раз длинным копьем. Попал ему по левому плечу у локтевого сустава, не защищенному кольчугой с коротким рукавом. Копье тут же выпало из руки. Скорее всего, этот конопатый сопляк больше воевать не будет по причине инвалидности. Может, какой-нибудь английский барон из жалости возьмет несостоявшегося тамплиера комендантом замка.

Развернувшись, я протолкался между своими подчиненными и поскакал назад, приказывая по очереди на арабском, тюркском и арамейском языках:

— Отступаем! Возвращаемся на исходную позицию!

У западноевропейцев отступающий враг считается признавшим свое поражение, поэтому его надо догнать и добить или взять в плен. Это в подкорке, не вытравишь никакими инструкциями, приказами, угрозами. За мной и моими подчиненными поскакали десятка три рыцарей и сержантов из недавно прибывших с королем Англии. Их встретили наши лучники, конные и пешие, сперва завалив лошадей, заставив спешиться, а потом добив, нападая на одного по несколько человек сразу, что опять таки не по рыцарски, то есть западноевропейски.

Слуги выдают нам по новому копью, которые привезены на арбах, стоявших на дороге. Пока мои подчиненные «перезаряжались», я выслушал доклады командиров двух других групп. У них значительные потери из-за арбалетчиков, но смогли отомстить, сильно сократив количество вражеских стрелков.

— На этот раз будет легче, — предрекаю я.

Конные лучники, увидев, что мы приготовились для повторной атаки, отъезжают с нашего пути и останавливаются, поджидая, когда за нами погонятся рыцари, чтобы вломить им еще раз. Я подгоняю своего коня шпорами. Утром Чори добавил вина в воду, которой напоил его. Видимо, опьянение уже прошло, потому что не спешит разгоняться, помня, чем все закончится. На этот раз против нас всего одна жидкая шеренга копейщиков, за которой стоят конные рыцари и сержанты и между ними несколько арбалетчиков. Один почти напротив и целится в меня, выжидая, когда подъеду ближе. Я на всякий случай прикрываю туловище щитом. Стреляет он, когда дистанция сокращается метров до ста. Выжидал до верного. Целил мне в лицо, уверенный, что оно не защищено. Прозрачный передний щиток многих вводит в заблуждение. Удар был гулкий. У меня голова инстинктивно дернулась. Болт срикошетил от вынутого щитка, полетел дальше. Защиту рассчитали с учетом попадания пули, а уж медленная деревяшка с железным наконечником ему ни о чем.

Я собирался протаранить рыцаря, но после попадания в шлем решил, что такой меткий враг опаснее. Удивленный арбалетчик не сразу начал натягивать тетиву, поэтому не успел приготовиться ко второму выстрелу. Мое копье воткнулось в него в тот момент, когда начал разгибаться. Я тоже целил в голову, но попал в живот. Копье пробило арбалетчика насквозь и не сломалось. Я успел откинуть его вправо. По инерции оно ударило лошадь рыцаря, который собирался попасть мне в грудь, но угодил в правое бедро. Тот, что находился слева, с тупой настырностью несколько раз уколол своим в мой щит. Звук был такой, будто стучит в дверь. Заходи, открыто!

Шестопером я наотмашь врезал по наушнику шлема рыцаря, что был справа. Он сразу завалился на шею серого в «яблоках» коня, который тут же шарахнулся от врезавшегося рядом моего подчиненного. Я начал разворачивать коня в ту сторону. Меня кололи копьями не менее трех человек с разных сторон. Было больно, но не опасно. Рядом врезались еще несколько соратников, разрядили обстановку. Выбравшись из толчеи, прокричал приказ отступать на трех языках и поскакал на исходную позицию, не оглядываясь. Недисциплинированным не место в моем подразделении. На этот раз за нами никто не погнался. Дураки среди тамплиеров закончились после первой нашей атаки.

Конные стрелки подождали немного и поскакали кружить возле ушедших в глухую защиту крестоносцев, обстреливая их из луков. Не знаю, смогут ли убить хотя бы одного врага, но несколько лошадей обязательно завалят. Конный рыцарь равен по потенциалу пяти пехотинцам, если не больше, а пеший — от силы двум. Заодно конные стрелки отловят наших лошадей, оставшихся без наездников. Потери у нас есть, пусть и незначительные, гораздо меньше, чем у крестоносцев.

Пока слуги приносят нам новые копья, я оцениваю, что происходит на поле боя. Арьергард из госпитальеров не удержался и поскакал в атаку. За ними ринулся и центр. Мощным ударом конные рыцари смяли сперва наш правый фланг, а потом вклинились в основные силы, которыми командовал султан Салах ад-Дин. Мусульмане начали отступать на холмы, поросшие лесом. Это заметили и мои подчиненные, поэтому смотрят на меня, ожидая, что дам отбой атаки.

— Надо помочь нашим братьям, иначе тамплиеры тоже нападут на них, — говорю я, забирая у Чори копье, принесенное с арбы.

Оно плохо остругано. У меня на руках кожаные перчатки, не поцарапаюсь, но все равно неприятно.

— Это последние, — предупреждает мой слуга.

Я жду, когда два меньших отряда разъедутся вправо и влево, чтобы напасть с флангов, после чего подгоняю шпорами своего коня, увлекая подчиненных в атаку. Без меня бы уже сбежали. Самым стойким мусульманским подразделением командует атеист.

На этот раз я сшибаю рыцаря и успеваю врезать шестопером по правой ключице второго, который пытался рубануть меня мечом с клинком из дамасской стали. Жаль, некогда подобрать трофей, который рухнул вместе с хозяином, вывалившимся из высокого седла. Тут же разворачиваюсь и скачу обратно чуть медленнее. За нами опять никто не гонится. На краю долины не останавливаюсь, скачу дальше к пустым арбам. На них осталось десятка полтора копий. Приказываю Чори подать одно мне, а остальные моим подчиненным, которые прискачут первыми.

— Кто с копьем, остаются со мной. Будем прикрывать отступление, а остальные едут на холмы вместе с арбами, — командую я.

Даже те, кто с копьем, улыбаются облегченно. Больше не надо будет скакать в атаку вслед за отчаянным франком, рисковать жизнью. Они сегодня уже достаточно повоевали, нанесли немалый урон крестоносцам. Надо и честь знать. К нам присоединяются конные лучники, а пешие сразу уходят в лес, чтобы на открытом месте не попасть под раздачу.

Примерно через час мы добираемся до нашего лагеря. Там уже почти вся мусульманская армия. Те, кто успел убежать. По примерным подсчетам погибло не менее пяти тысяч человек. Точную цифру не знает никто, потому что списков личного состава нет. Каждый командир, если умеет считать, знает, сколько у него подчиненных было и сколько осталось, но если он погиб, выяснить будет практически невозможно. Необразованные ни разу и вовсе оперирует не цифрами, а понятиями «много» и «мало», наполнение у которых разное. Для кого-то много — это треть или половина личного состава, а для кого две трети или три четверти.

Еще больше раненых. Им оказывают первую помощь многочисленные лекари. В этом плане в нашей армии дела обстоят лучше, чем у крестоносцев: и специалистов больше, и профессиональный уровень у них выше, чем у большей части франкских коновалов. Кого-то перебинтовывают, смазав рану нефтепродуктами, кому-то накладывают повязку с мазью из лечебных трав, кому-то ампутируют конечность, напоив опиумом. Рядом с операционным столом — обычным деревянным с отверстиями для веревок, чтобы надежно зафиксировать пациента — стоит большая корзина, наполненная отрезанными руками и ногами, на которой кружатся зеленые и серые мухи.

Рядом с нашим лагерем протекает безымянная мелкая речушка, скорее, широкий ручей. Я, как обычно после сражения, раздеваюсь, моюсь. На теле у меня несколько синих пятен, которые начали темнеть. Не помню, где и когда получил большую часть. Не зря я захватил доспехи из будущего. Без них вряд ли бы выжил сегодня. Мывшиеся рядом воины замечают синяки на моем теле, удивленно качают головами. Уверен, что к вечеру будет сложена легенда о неистребимом франке, которого великий султан сумел перетянуть на свою сторону.

Переодевшись, иду к другану Таки ад-Дину, который сидит у шатра с перебинтованной правой рукой. Левой, «грязной», которой подмываются после туалета, и ей нельзя ничего давать другому человеку, если уважаешь его, держит серебряную чашу с растительным барельефом на боках, наполненную шербетом. Вторую такую же его слуга подает мне правой рукой. Шербет со снегом, холодный, зубы сводит. Изготовлен из вишен и слив. Я выпиваю всю чашу залпом и возвращаю слуге, чтобы наполнил еще раз.

— Мы проиграли! — огорченно произносит Таки ад-Дин.

— Мы не выиграли, разошлись вничью. На этот раз франкам удалось отбиться от нас, — уточняю я. — Еще две-три таких ничьи — и крестоносцы закончатся.

— Надо будет сказать это дяде, а то он пригорюнился, — решает эмир.

Он так и сделает и вернется из шатра султана вместе со слугой, который будет нести золотую чашу, украшенную редкими фиолетовыми нефритами и наполненную шербетом со льдом.

— Это тебе подарок за хорошую весть, что мы не проиграли! — скажет, улыбаясь, Таки ад-Дин.

Еще три дня армия крестоносцев двигалась обстреливаемая нашими лучниками, конными и пешими, пока десятого сентября не добралась до Яффы. Город сдался без боя, хотя комендант за пару дней до этого приезжал к султану и заверял, что будет отбиваться, как лев. Крысы побежали с корабля, решив, что он тонет. Это они зря, потому что дальше английский король Ричард Да-Нет не пойдет. Он уже понял, что на переходе до Иерусалима армия крестоносцев сотрется в ноль. Требуется пополнение людьми и особенно лошадьми. Мы выбили почти всех. Даже многие знатные рыцари последний переход отмахали пешочком. Для них, непривычных к продолжительной ходьбе, тем более, в тяжелых доспехах, это было слишком трудным испытанием. С воинами тоже большие проблемы. Большая часть французов и немцев ушла вместе со своими правителями. Постоянно прибывают авантюристы разных мастей, но их мало, и почти все оседают в Акре, где, как доносит наша разведка, много еды и доступных женщин. Третий крестоносный поход выдохся, едва начавшись. Я знаю, что на много лет территорией Иерусалимского королевства станет узкая полоса вдоль берега моря от Яффы до Тира.

Свои соображения я передал султану через Таки ад-Дина и попросил разрешение покинуть его армию. Видимо, Салах ад-Дин услышал то, что хотел, потому что на следующий день прислал мне франкский меч из дамасской стали в ножнах из черного дерева, скрепленного золотыми деталями, из-за чего был тяжеловат, десять тысяч золотых динаров, трех арабских кобыл-двухлеток и сотню конных лучников, чтобы проводили меня до Ашкелона и передали письменный приказ капудан-раису одной из военных галер, дежуривших там, доставить меня в Александрию.

25

Мне нравится возвращаться домой не меньше, чем уезжать. Все рады тебе или хотя бы притворяются. Они знают, что я воевал против крестоносцев, но делают вид, будто не в курсе. Я сходил на исповедь, покаялся, что помогал сарацинам исключительно корысти ради, а не по религиозным убеждениям. Мол, надо было отработать возможность анконским купцам открыть фондачи в Александрии. Такие разрешения даются не за красивые глаза или сладкие речи. Заодно пожаловал на украшение церкви сотню золотых динаров, которые были приняты с радостью. Уверен, что священник, блюдя верность обету не разглашать услышанное на исповеди, найдет способ проинформировать Совет республики и слишком религиозных горожан, что я отдувался во благо всех их. Все равно сарацины проиграли, как считают здесь. Западноевропейцы всегда побеждают в войнах с иноверцами, даже если сбегают с поля боя с дымящей задницей. Надо только посмотреть на сражение под правильным углом, а в этом они непревзойденные мастера.

Было и одно неприятное событие. Во время моего отсутствия угнали арабского жеребца, второго из подаренных мне султаном. Иштван предполагал, что сделал это Ардуино Контадино. Этот тип недолго поработал в конюшне и был изгнан за скотское отношение к животным. Есть люди, которые никого не любят, кроме себя, конечно. Им все отвечают взаимностью, даже лошади, которые хорошо чувствуют, как к ним относятся.

— Вскоре после пропажи коня у Ардуино появилось много денег. Он перебрался в город, попробовал заняться торговлей, но прогорел или промотал всё — разное говорят. Я ждал твоего возвращения. Может, ошибся, — доложил Иштван. — Что будем делать?

— Потолкуем с ним без свидетелей, — решил я. — Надо узнать, где его можно поймать за пределами города.

— Он с двумя односельчанами, которые работают в Анконе, приходит по субботам в Варано. В воскресенье ближе к вечеру, чтобы успеть до темноты, возвращается в город, — сообщил бывший госпитальер.

— Когда он придет, пришли мне мешок муки с гонцом. Якобы, как я заказывал, — приказал я.

Ардуино Контадино оказался тщедушным мужичонкой с дергающимся, синеватым лицом, какое бывает у неврастеников и хронических алкоголиков. Хотя последнее могло случиться с ним от страха. Мы с Иштваном выехали на дорогу из леса прямо перед ним и двумя его попутчиками перед тем местом, где дорога круто огибала холм. Наше появление оказалось для них неожиданным, даже собрались было драпануть в кусты, но опознали нас. Попутчики расслабились, а преступник напрягся. У меня были сомнения, но исчезли, когда увидел его реакцию. Они поздоровались с нами. Мы тоже люди воспитанные.

— Вы идите, а мы поговорим с Ардуино по поводу работы в конюшне. Если он не согласится, то догонит вас. Но я уверен, что согласится. Никто здесь не платит больше, — сказал я попутчикам после обмена приветствиями.

— Так оно и есть! — согласился один из них. — А меня не возьмешь на работу, сеньор? Надоело мне город!

— Может, и возьму, когда место освободится, — сказал я.

Они пошли дальше, скрылись за поворотом, и я предложил Ардуино Контадино сделать правильный выбор:

— Сразу расскажешь, как угнал коня и кому и за сколько продал, или начнем с пыток?

— Какого коня⁈ Я ни у кого ничего не угонял! — затараторил он, вертя головой из стороны в сторону, точно никак не мог решить, в какую сторону рвануть.

— Вяжи его, Иштван, — приказал я. — Подвесим его за ноги на дерево, разведем под ним костер и подождем, когда поумнеет. Глядишь, к тому времени еще останутся волосы на голове и шкура не сгорит.

— Сеньор, я клянусь богом, что не трогал вашего коня! Я ни в чем не виноват! Отпустите меня! — упав на колени, взмолился он, однако как-то неубедительно, даже мои салюки почуяли неладное и зарычали на него.

Бывший госпитальер врезал ему ногой в живот, после чего ловко связал руки за спиной. Опыт у него большой. Во время службы часто паковал пленных сарацинов. Разжигать костер не пришлось. Поняв, что будет так, как я сказал, конокрад сломался и, размазывая сопли, рассказал, что его прельстили большими деньгами — пятью сотнями агонтано (чуть более килограмма серебра).

— Придурок! — обозвал я. — Этот конь стоит пять тысяч золотых динаров!

— Пять тысяч золотых⁈ — ахнул Ардуино Контадино и чуть не заплакал от горя, а справившись с нахлынувшими эмоциями, выложил все, что знал о своем совратителе.

Это был купец Чиприано Басо (Коротышка) из порта Пескара, расположенного милях в ста южнее и входящего в состав Сицилийского королевства. Полностью соответствовал своей кличке. Правда, я бы назвал его Паппагалло (Попугай) из-за яркой, разноцветной одежды. Высокая шапка была оранжевая с зеленым, камиза синяя, котта красно-желто-черная, а коричневые полусапожки были с толстенной подошвой, делавшей его длиннее на пару дюймов, но не умнее, иначе бы не приперся в Анкону за новой партией товара на тридцатидвухвесельной галере. Приняли его, как только сошел на берег. На допросе он сперва заявлял, что понятия не имеет, о каком коне идет речь, а на очной ставке с Ардуино Контадино и после допроса членов экипажа его галеры, сразу вспомнил и честно признался, что понятия не имел, что покупает краденого. Типа это обычное дело — дорогущий арабский жеребец у голодранца, который продает его на берегу моря в безлюдном месте. Перепродал Ринальдо, правителю Пескары, второму сыну Ришара, графа Ачерры, за шесть тысяч серебряных агонтано, что примерно равно двум тысячам золотых динаров. Я потребовал за коня пятнадцать тысяч агонтано. У купца, с учетом привезенных товаров и галеры, проданных на аукционе, которые здесь в ходу, нашлось всего тринадцать без малого. Чиприано Басо закрыли в темницу, пока не будут доставлены недостающие две тысячи с хвостиком.

— Поедешь со мной в Пескару? — спросил я Иштвана. — Попробую вернуть коня.

— Сам хотел предложить, — ответил он, чувствовавший себя виноватым, что не уследил за племенным жеребцом.

Мы присоединились к каравану, который шел на Неаполь. Типа английский рыцарь с сержантом едут наниматься к Танкреду, королю Сицилии, у которого сейчас сложные отношения с Генрихом, королем Германии и так называемым Римским императором. На четвертый день, в одном переходе от Пескары, караван повернул на запад, вглубь полуострова, а мы продолжили путь вдоль берега моря вместе с местными купцами, которые везли в город вяленую рыбу, вино, кожи животных, мотки нитей из овечьей шерсти… Охрана у них была дохленькая, что по количеству, что по качеству, поэтому обрадовались, когда к ним присоединились два профессиональных воина. Впрочем, шалят здесь на дорогах редко. Можно, не боясь преследования, убивать и грабить в составе какой-нибудь армии, которых на Апеннинском полуострове сейчас много.

Пескара — средний по нынешним меркам город, немного меньше Анконы, расположенный на берегу одноименной реки. Крепостные стены построены византийцами, которые когда-то владели этими территориями. Норманнами, захватившими эти земли с полвека назад, возвели небольшую, но крепкую цитадель, ставшую резиденцией градоначальника. В городе очень много церквей. Складывается впечатление, что по одной на каждого жителя. Многие, судя по архитектуре, построены в незапамятные времена. Пляжи широкие песочные. Странно, что в будущем это место не будет раскрученным курортом, как тот же Римини, расположенный севернее. На берегу много рыбацких домов на сваях. Во время приливов ловят рыбу чем-то вроде огромного подхвата, который поднимают с помощью «журавля».

Мы остановились вместе с купцами на постоялом дворе в пригороде. Это был типичный двухэтажный П-образный дом с каменной стеной с двустворчатыми сосновыми воротами с четвертой стороны. Вокруг города растет много вечнозеленой пинии из семейства сосновых, которую здесь часто используют вместо дуба. Хозяин был низкорослым, плешивым, с выпуклыми глазами и, я бы сказал, языком, не знающим покоя. Он задавал мне вопросы и сам на них отвечал, улавливая по моей мимике, угадал или нет. Во втором случае выдавал другую версию, пока не доберется до той, какая мне понравится.

— Ты хочешь поступить на службу к нашему сеньору, — выдал он первый вариант. — Нет, поедешь к королю Танкреду, — последовала вторая. — Или попробуешь здесь, а если не получится, поедешь дальше, — угадал он. — Тоже правильно. Ты человек знатный, доспехи и оружие дорогие, можешь выбирать. Я бы именно так и поступил…

Он предложил мне отдельную комнату, но я сказал, что переночую вместе со своим оруженосцем. За нее, ужин и завтрак на двоих и стойла и сено для лошадей взял с меня всего один агонтано. Накормили нас жареной рыбой, подав ее в большом количестве, мы и половины не съели. Запивали белым вином, настоянным на каких-то травах, как по мне, не лучших. Я сразу пошел отдыхать, хотя спать не хотел, а Иштван, получив от меня агонтано, отправился в ближайшую забегаловку пообщаться с народом, разузнать нужную нам информацию. Я умудрился вставить в нескончаемый монолог хозяина постоялого двора, что мой оруженосец раньше был госпитальером в Акре. После того, как я выкупил его из сарацинского плена, остался служить мне. Вскоре об этом узнала вся улица, хотя хозяин постоялого двора за ворота не выходил.

Вернулся Иштван утром пьяный, веселый и с не потраченной серебряной монетой и похвастался:

— Меня угощали все, как крестоносца! Слушали мои рассказы с открытыми ртами!

Вот она — ночь славы! Кто-то именно ради этого отправлялся воевать с мусульманами.

После чего сообщил важную информацию:

— Твой конь здесь. Стоит в конюшне в цитадели. В ночное его не гоняют, приносят свежую траву. Два-три раза в неделю Ринальдо ди Ачерра с небольшой свитой ездит на нем на охоту в сторону гор. Отправляется поздно, потому что любит поспать. Последний раз был вчера. Значит, поедет завтра или послезавтра. О нем отзываются, как о плохом командире, крикливом и заносчивом. Никто из рыцарей надолго у него не задерживается.

— Рано утром двинемся дальше, якобы в Неаполь, — решил я.

После завтрака хозяин постоялого двора спросил у меня:

— Пойдешь к нашему сеньору? — и сам ответил: — Нет, дальше поедешь, — и сделал вывод: — Так вот ты зачем своего оруженосца отправил в трактир на ночь! Хитрец!

— Что делать⁈ Мне бы правду не сказали! — улыбнувшись, успел вставить я.

Дальше он сам рассказал, что мы останемся еще на ночь, чтобы оруженосец отоспался, а утром поедем в Неаполь. Я только кивать успевал.

Мы выдвинулись рано утром, как только открыли городские ворота, чтобы проехать через Пескару, а не огибать ее. Охрана посмотрела на нас и ничего не сказала, несмотря на то, что вооруженных пускать в город не принято. Едет рыцарь с оруженосцем, может быть, приятель, а то и вовсе друг правителя города. Со знатными лучше не связываться. Улицы уже заполнены людьми. У каждого свои дела. На нас смотрели с интересом. Кое-кто поздоровался с Иштваном, как со старым знакомым. Тот отвечал, хотя позже признался, что никого не запомнил из вчерашних собутыльников.

На дороге встретили крестьян, которые несли или везли на рынок урожай с полей, садов и виноградников. Дорога широкая, наезженная, хватит места трем арбам разминуться, но нам обязательно уступали дорогу, отойдя к обочине, и кланялись, снимая головной убор, чаще соломенную шляпу с полукруглой тульей и узкими полями. Я кивал им в ответ. По нынешним правилам хорошего тона для рыцаря даже это немного чересчур, но допустимо.

Удалившись примерно на милю от города в западном направлении, я нашел хорошее место для засады. Здесь дорога делала поворот, огибая холм, поросший деревьями и маквисом. На него было удобно заехать с дальней от города стороны, а на склоне, дальнем от дороги, имелась небольшая лужайка со свежей травой, выросшей после недавних дождей, где мы оставили пастись стреноженных лошадей. Как сообщил хозяин постоялого двора, климат здесь сухой. В июле ни одного дождя — это в порядке вещей, но, начиная с августа, может поливать от души, а зимой при штормовом юго-западном ветре становится тепло, как летом.

Мой конь, на котором скакал молодой человек лет семнадцати, наверное, Ринальдо ди Ачерра, или ему крупно повезло, пострадает кто-то другой, появился часа через три. Даже я, неперевоспитуемая «сова», выезжаю на охоту раньше. Сопровождали его, судя по одежде, двое друзей-приятелей и трое слуг, по одному на каждого. Стая крупных разномастных собак, не меньше дюжины, бежала следом. Породу определить я не смог. Скорее всего, местный вариант гончей.

— Ринальдо твой, — сказал я Иштвану.

Он вооружен арбалетом со стальными плечами и «козьей ногой». На дистанции метров пятьдесят пробьет насквозь тело в любом доспехе. Не видно, в кольчугах ли охотники, но могли надеть на всякий случай. Времена сейчас такие, что любой выход из дома — рискованное путешествие. Если не убьет, добавлю я.

Группа равняется с холмом, и я тихо командую:

— Начали, — и сам стреляю из лука в левую часть груди ближнего спутника Ринальдо или кто бы это ни был.

Первая стрела еще летела, когда послал вторую в дальнего, а потом одного за другим перещелкал всех слуг. Иштван успел выстрелить всего раз, зато болт, как я и предполагал, прошил жертву насквозь и заодно вышиб из неглубокого седла.

Мы сбежали вниз, где пятерых убитых и одного раненого обнюхивали собаки. Завидев чужих, погавкали и отбежали. Они не сторожа, а охотники. Мы с Иштваном быстро переловили лошадей, закинули на спину каждой по трупу, добив раненого. После чего я повел арабского жеребца на поводу на вершину холма, а Иштван подгонял остальных, направляя за мной. Собаки, почуяв запах крови, смерти, молча бежали следом на безопасной дистанции, пытаясь, наверное, понять, что произошло?

На лужайке мы скинули трупы с лошадей, обшмонали их. С благородных сняли пару золотых сережек, которые сейчас изредка носят, скажем так, экстравагантные мужчины, три золотых перстня-печатки, два браслета в виде змей, укусивших собственный хвост, и толстую золотую цепь с мальтийским крестом с барельефом в центре в виде женской головы, наверное, Девы Марии. Забрали оружие, которое завернули в плотный черный плащ с капюшоном, который был на одном из спутников Ринальдо. Все это привязали к седлу моего боевого коня, на котором поедет Иштван, а я на арабском жеребце. Остальных поведем на поводу, привязанными одна за другой. Если будет погоня, бросим их, чтобы задержать преследователей и сохранить наиболее ценных лошадей. Я накинул на плечи бордовый плащ Ринальдо с дыркой, проделанной болтом, надел его кожаную шляпу с узкими полями и вставленным за ремешок на тулье, обрезанным, белым, страусовым пером, надвинув ее на самые брови, чтобы труднее было разглядеть лицо. Мы оба блондины с короткими бородами, но я выгляжу намного старше, если внимательно приглядеться, а если мимо пронесусь рысью, то вряд ли отличишь.

Мы поскакали неторопливо, разгоняясь, когда видели идущих навстречу крестьян. К счастью, не встретили ни одного каравана. Собаки сперва побежали за нами, а потом отстали. Наверное, вернутся к трупам, налижутся крови, а то и мяска отведают. На перекрестке мы повернули на север, к городку Монтесильвано, расположенному на берегу моря, но перед ним свернули на другую, обогнув его и не встретив никого. Поэтому перед выездом на римскую дорогу, идущую вдоль моря, свернули в сосновый лес, наполненный смоляным ароматом пиний, нашли большую лужайку, где и расположились до темноты. Дальше будем двигаться ночью, чтобы нас никто не видел, пока не доберемся до Республики Анкона. Народ сейчас глазастый и памятливый, и конь приметный. Так что легко можно будет пройти по нашим следам. Предъявить мне, конечно, не получится. Это в Анконе я обязан соблюдать законы, а что вытворяю за границами республики — это мое личное дело. На всякий случай подстраховываюсь. Может, когда-нибудь надо будет еще раз навестить Пескару, даже не имея такого желания.

26

Вернувшись домой, я первым делом попросил отпустить купца Чиприано Басо, простив ему остаток долга. Все и так знают, что конь опять у меня. Такое не скроешь. Ардуино Контадино тоже по моей просьбе выпустили из темницы, но будет возвращать все, что получил за моего коня. Договорились о трех агонтано в месяц. Если будет задержка хотя бы на пару дней, опять окажется в темнице. Это чтобы у других не появилось желание быстро разбогатеть, украв у меня племенного жеребца. Теперь знают, что найду и накажу всех причастных. Заодно я нанял еще пять охранников, чтобы воровать было труднее. Один выращенный и выученный жеребенок окупал все расходы на конеферму за годы, пока он взрослел, и еще приносил прибыль, а таких у меня теперь каждый год по несколько. Кобылиц обычно оставляю на племя, скрещиваю с другим жеребцом, но тех, что с брачком, тоже продаю. Уходят влет. Арабская кровь, смешанная с местной, может дать неожиданно хороший результат.

На вырученные деньги покупаю дома и участки в городе, строю или перестраиваю и продаю или сдаю в аренду. Еще приобретаю в окрестностях города виноградники, оливковые сады, поля, огороды, луга. Я теперь самый крупный землевладелец в республике Анкона. Одно небольшое поле перепрофилировал в смешанный сад: яблоки, груши, сливы, вишни, инжир и гранат. Хотел вырастить и апельсины, но в Александрии не попадались, а в Европу их сейчас завозят изредка, но не в Анкону. Может, позже добавлю. Все эти плоды выращивают здесь, но обычно только на приусадебных участках, не в товарных количествах. Будем кушать всей семьей и делать сухофрукты на компот. Пока что такой напиток здесь не в ходу. Обычно добавляют сушеные фрукты в разные блюда и напитки. Я приучил свою семью к компоту. Теперь в холода это основной напиток у детей.

Зима прошла спокойно. Весной я смотался в Александрию, договорился об условиях работы в эту навигацию. Сам сидел дома, занимался делами, продвигал в массы прогрессивные методы ведения сельского хозяйства. Перенимали их слабо. На высоком холме возле города построил еще одну ветряную мельницу, которая занималась только помолом зерна. Богатым анконцам понравилась мука без песочка.

В августе Джованни Дзено привез известие, что возле города Яффа случилось сражение крестоносцев с сарацинами. Первые собирались отправиться в поход на Иерусалим, но им вломили так, что передумали. Обе стороны объявили о своей победе. После чего подписали мирный договор на три года, три месяца и три дня. Иерусалим был признан мусульманским, но европейские пилигримы могли теперь посещать его бесплатно. Раньше со всех христиан, кто не являлся поданным султана, брали небольшой налог. Осенью Ричард Да-Нет, так и не освободив священный город, подался восвояси. Добравшись до северной части Апеннинского полуострова, дальше подался инкогнито по суше — и очутился в темнице. Мусульмане были уверены, что ему воздалось за грехи, совершенные на их земле.

Весной следующего года я прибыл в Александрию и узнал печальную новость, что четвертого марта в возрасте пятьдесят шесть лет умер Аль Малик ан-Насир Салах ад-Дунья ад-Дин Абу аль-Музаффар Юсуф ибн Аюб ибн Шази аль-Курд. В последние годы он часто болел. Перед смертью разделил свои земли между сыновьями и Месопотамию отдал брату, назначив второго (первый умер) сына Усмана ибн Юсуфа султаном Египта. Зря так сделал. Уверен, что скоро между родственниками начнутся разборки.

— Отправь гонца к новому султану с моими соболезнованиями по поводу смерти его отца и моего благодетеля и спроси, хочет ли он продлить фирман, дающий мне право на безналоговую и беспошлинную торговлю в его владениях? — попросил я Рашида ибн Памбо.

Новый султан знает меня, пересекались несколько раз, в том числе во время застолий у его отца. Друзьями не были, но и врагами тоже. Поскольку у него хорошие отношения с Таки ад-Дином, я предполагал, что ответ будет положительным. Так и случилось. Более того, гонец привез фирман нового правителя, в котором не только подтверждались мои предыдущие льготы, но и всем чиновникам повелевалось оказывать мне всяческое содействие.

В конце октября меня зазвал в гости Джакомо Стракко. Я подумал, что попросит отсрочку по выплате долга за взятый на реализацию товар. Я недооценил его. Советнику надо было намного больше. Поскольку было еще тепло, мы расположились в его небольшом садике за столом из белого каррарского мрамора возле пересохшего фонтана, который не работает уже много лет, но его не сносят. Может быть, потому, что сделан из того же материала. В центре статуя вставшего на хвост белого дельфина, изо рта которого должна литься вода. Скульптура очень красивая и, я бы сказал, натуралистичная. Слуги принесли белое вино в кувшине из темно-красного стекла, мягкий желтоватый овечий сыр, нарезанный тонкими ломтиками, в бронзовом блюде и второе с примерно такого же размера кусочками белого хлеба из муки без песка. Хозяин обожает закусывать бутербродами. Мы выпили, поговорили о хорошем урожае, собранном в этом году. У советника есть виноградник, оливковый сад, поле и огород, которые обеспечивают все его большое семейство и слуг собственными продуктами. Здесь это как бы обязательный набор богатого человека.

Затем Джакомо Стракко перешел к делу:

— У тебя старший сын подрос. Не пора ли ему жениться? У меня как раз младшая дочка вошла в зрелость, надо выдавать замуж.

Арлета уже намекала мне, что надо бы наладить личную жизнь Гуго, а то он начал увлекаться молодыми служанками. Это может плохо закончиться. По ее мнению плохо — это женитьба на бедной простолюдинке, пусть и по любви. О том, что отец ее сына был сперва женат на простой кочевнице, не вспоминает.

— Я предоставил ему право выбора. На ком захочет, на том пусть и женится. Слово нарушить не могу. Если ему понравится твоя дочка, пусть так и будет. Я ему скажу о твоем предложении. Сведем их. Пообщаются, обнюхаются. Подойдут друг другу — хорошо. Породниться тобой — честь для меня, — упаковал я предполагаемый отказ в более-менее мягкую упаковку.

— Молодежь сейчас такая избалованная! Не угадаешь, что от них ожидать! — пожаловался Джакомо Стракко.

Эту присказку я слышу в каждую эпоху. Взрослея, мы старательно забываем, какими были сами в молодости.

— Поговорю с ним, чтобы серьезно отнесся к твоей дочери, — пообещал я.

Обрадованный хозяин дома сразу сменил тему разговора, желая, видимо, умаслить и отплатить за обнадеживающее обещание:

— К нам приплыл купец из Неаполя. Закупил товары, привезенные твоим нефом. Интересовался твоими арабскими лошадьми. Вроде бы, ничего необычного, но, как мне донесли, расспрашивал, не пропадал ли у тебя жеребец, и как ты вернул его? Откуда он мог это знать⁈ По моим сведениям, у этого купца тесные отношения с Ришаром, графом Аччеры. Тебе это ни о чем не говорит?

— Говорит. Коня украли по просьбе его второго сына, теперь уже покойного, — признался я.

Мой собеседник удивленно хмыкнул и задал второй вопрос:

— А что случилось с его сыном?

— Во время охоты кто-то совершенно случайно попал из арбалета не в оленя, а в него, — иронично произнес я.

Джакомо Стракко улыбнулся, но как-то не очень весело:

— Надеюсь, не дойдет до войны. Сицилийцы — опасный противник.

— Если узнаешь, что готовятся напасть на нас, сразу скажи мне. Сделаю так, что некому будет командовать сицилийской армией, — пообещал я.

— Если пойдут в поход на нас, то возглавит не граф Ришар, а король Танкред, — озабоченно молвил он.

— Король тоже смертен. В него запросто может попасть стрела или арбалетный болт, — насмешливо сказал я, после чего добавил серьезно: — Джакомо, пока я жив, никто не нападет на Республику Анкона. Только заранее предупреди меня, если кто-то вдруг надумает.

— Понял! — радостно выпалил он и, обогнав слугу, сам наполнил серебряные кубки белым вином.

До весны, когда подрастет трава, необходимая для лошадей в походе, точно не нападут. К тому времени я наведу справки о графе Ришаре и короле Танкреде и решу, кого и как ликвидировать. Вариантов много, начиная с яда и заканчивая кинжалом.

Вернувшись домой, я сообщил Арлете о предложении, сделанном членом Совета.

— Сама собиралась сказать тебе об этом, — призналась жена. — Мне предлагали ее, как одну из кандидаток.

Оказывается, есть и невидимый женский фронт по истреблению холостяков.

— Поговори с ним, сделай так, чтобы лучше узнали друг друга. — распорядился я.

— Зачем это все⁈ — удивилась она. — За кого скажем, на той и женится.

— Тебя твоя судьба ничему не научила⁈ — удивился я в ответ.

— У меня было другое, — упрямо заявила Арлета.

Не знаю, что она сказала Гуго, но после пары свиданий с Фьяметтой сын объявил, что согласен жениться на ней. Тут же выбрали день свадьбы — через месяц, чтобы не подумали, что слишком спешим по причине, о которой лучше умолчать. Невеста с пузом — не в диковинку здесь. Пока что венчания в церкви нет. Родители жениха устраивают пир в меру своего достатка, после чего молодые считаются мужем и женой. На пире присутствовал весь цвет города, включая нового епископа. Его недавно выбрал Папа Римский из трех кандидатов, предложенных Республикой Анкона. Первых трех он отверг, надеясь, что пришлют кого-нибудь более лояльного к нему. Когда во второй раз прислали тех же, намек понял и быстро определился. Нанятые мной повара приготовили семь перемен блюд, причем некоторые были позаимствованы из древнеримской кухни, благополучно забытой, если не считать самые примитивные. Вина было столько, что некоторых гостей унесли домой. В брачный покой молодожены ушли под звон бронзовых котлов, тарелок, чаш, по которым колотят, чтобы отпугнуть злых духов. Само собой, нечистая сила не догадывается об этом. Утром они перебрались в дом мужа, расположенный неподалеку. Был он больше и недавно обставлен новой мебелью, включая диван, как главный символ мужского сексизма, и трельяж, как главный символ женского. В придачу старший сын получил в собственность часть моих сельскохозяйственных угодий и право управлять своим вкладом у ростовщика. Остальная часть наследства достанется после моего убытия.

За зиму я навел справки о Ришаре, графе Аччеро, и сицилийском короле Танкреде. Оба вели себя довольно беспечно. Устранить их будет несложно. Оказалось, что зря старался. Кто-то опередил меня. В начале марта, когда я готовил шхуну к первому рейсу в Александрию, до нас добралось известие, что король Танкред, узурпировавший четыре года назад сицилийский трон, внезапно, в сорок три года, покинул этот мир. Гонец, который привез известие, добавил, что подозревают отравление, организованное Генрихом, римским императором и германским королем, который имел законные права на престол. Только Джакомо Стракко и другие члены Совета, проинформированные о путешествиях племенного арабского жеребца, точно знали, кто это сделал. Я не подтверждал и не отрицал.

Наследником был объявлен девятилетний сын покойного, власть которого сицилийские бароны не спешили признавать. Император Генрих тут же заявил права на престол и начал собирать армию. В прошлую его попытку разделаться с узурпатором Ришар, граф Аччера, выступал на стороне Такреда. Так что при новом правителе ему придется туго. Уж точно будет не до меня.

27

В начале осени тысяча сто девяносто седьмого года до нас дошло известие, что сарацины захватили Яффу. Раньше в городе стоял большой отряд немецких рыцарей. Они не поладили с местными и уплыли на родину, оставив только несколько десятков тех, кому в Германии ничего не светило. Несмотря на национальность, с дисциплиной у них было плохо. На какой-то религиозный праздник, скорее всего, на Преображение господне, они нажрались до поросячьего визга и были перерезаны якобы впущенными в город сарацинами. Предполагаю, что сперва их прикончили и обобрали горожане, которые затем позвали мусульманских воинов из соседнего Ашкелона. Мало ли, вдруг крестоносцы вернутся, а мы ни при чем!

В январе следующего года в Риме появился новый Папа по имени Иннокентий. Ему было всего тридцать семь лет, кровь кипела, хотелось отличиться, вот и начал призывать к новому крестовому походу. Сперва никто не рвался. Еще не забыли предыдущий, в котором скончалось много рыцарей, а выхлоп оказался никчемным. К тому же, умер римский император и германский король Генрих, оставив четырехлетнего наследника, и бароны тут же принялись перекраивать границы своих владений. Короли Англии и Франции воевали между собой, не до Святой земли. Вызвался было венгерский король Имре, но пришлось разбираться с младшим братом Андрашем. Тот считал себя обделенным после смерти отца, требовал отдать ему Хорватию и Далмацию. В итоге получил, победив старшего брата, а потом потерял, проиграв ему.

В марте мой сын Джакомо заявил, что намерен жениться. Ему все время хочется опередить старшего брата или хотя бы не отстать от него. Невеста была не из высшего общества Анконы, но рядом. Девочка симпатичная, с мягким характером. Не знаю, кто их познакомил, однако не сомневаюсь, что для этого приложили достаточно усилий. Породниться со мной мечтают многие. Я не возражал. У Арлеты была своя кандидатка, но тоже не стала возникать. Судьба пасынка ее интересовала меньше, чем родного сына. Свадьбу устроили в первое воскресенье после Пасхи. День этот считается счастливым для вступления в брак. Молодые получили новый дом на соседней улице, который был не меньше, чем у Гуго, и обставлен не хуже. В собственность Джакомо перешли виноградник, оливковый сад, поле и огород — обязательный набор анконского богача, вклад у ростовщика и ветряная мельница, расположенная возле города.

После этой свадьбы я собрал жену, сыновей и дочь, которой уже одиннадцать, через три-четыре года отправится под венец, и в присутствие приглашенного нотариуса уведомил их, кто и что получит после моего ухода. Арлета будет владеть пожизненно, после чего ее доля перейдет Гуго. Моя воля была записана на папирусе в двух экземплярах. Все присутствующие расписались на каждом. Один экземпляр останется дома, второй будет храниться в городском архиве. Нынешние итальянцы унаследовали от римлян тягу к юриспруденции и сутяжничеству. Такой документ поможет моим детям и жене не переругаться, когда узнают о моем исчезновении.

Весной я отправился в первый рейс в Александрию. Он не задался с самого начала. На второй день задул южный ветер. Мы начали выгребать галсами, поджимаясь то к одному берегу, то к другому. Хорошо, что не началась навигация галер, и пираты тоже не подготовились к перехвату зашедших в их воды судов. В Средиземном море ветер сменился на северо-восточный и раздулся до штормового, поднял высокую волну. В итоге проболтались шесть дней на плавучем якоре. Шхуна жалобно поскрипывала и брала помаленьку воду. Не утонет, даже если пробоины появятся в корпусе, потому что нагружена дубовыми и сосновыми досками, только сверху один ряд бочек с вином для александрийских коптов-христиан и нестойких мусульман. Затем опять задул встречный южак, который пригладил море.

В порту Александрия было пусто, если не считать вытащенные на берег военные и торговые галеры. Мы сразу зашли в гавань, ошвартовались без посторонней помощи. Обычно шхуну встречал Рашид ибн Памбо с помощниками, которые не хуже береговых матросов накидывали швартовы на кнехты. Я догадался, что власть в порту поменялась. Это подтвердил купец-копт, продававший нам перец и корицу. Он единственный пришел засвидетельствовать почтение и сообщить цены на свои товары.

— А где Рашид ибн Памбо? — поинтересовался я.

— После смерти аль-Малика аль Азиза бен Усмана ибн Юсуфа в начале периода перет (с середины ноября до середины марта), уехал с семьей в Каир, — поведал купец, теребя длинную бороду и постоянно оглядываясь по сторонам, будто делал что-то запрещенное.

— Кто сейчас правит вами? — спросил я.

— Аль-Малик Мухаммад ибн Усман, девятилетний сын предыдущего правителя, — ответил он.

— А кто заправляет в порту? — задал я следующий вопрос.

— Никто. Все решает новый правитель города эмир Али ибн Шади, его дальний родственник, — сообщил купец.

Я пошел в каюту, чтобы переодеться побогаче, взять фирманы Салаха ад-Дина и Усмана ибн Юсуфа и отправиться во дворец эмира, порешать вопрос. Был уверен, что чиновники нового правителя отнесутся ко мне так же благосклонно, как и предыдущие, особенно, если у них будет личный интерес. Когда вышел на главную палубу, к шхуне по молу приближался закрытый паланкин, который несли восемь рабов, три негра и пять европейцев. Рядом с ним слева шагал старичок в белой чалме, рыжеватом халате и темно-синих штанах, а перед ним и позади печатали шаг босыми ногами по десять мамелюков в белых бурнусах с коротким копьем в правой руке, круглым щитом из кожи в левой, и кинжалом, засунутыми за широкий коричневый кушак. Паланкин с ножками полуметровой высоты бережно опустили на каменный причал. Из него, кряхтя, выбрался толстяк с выпученными глазами, будто тужился, и ухоженными, недавно подстриженными, короткими усами и бородой, облаченный в зеленую чалму, как совершивший хадж, шелковую алую рубаху, поверх которой распашной халат, темно-красный с узкими черными вертикальными полосами, подпоясанный черным шерстяным кушаком, и черные штаны до середины щиколоток, темных, будто их никогда не мыли, и обутый в черные шлепанцы с острыми и малость загнутыми вверх носаками. Он был короче меня на голову, но старался смотреть сверху вниз. Получалось плохо.

— Спроси у франков, кто они и зачем пожаловали? — не поприветствовав, обратился он на арабском языке к старику, видимо, переводчику.

Я поздоровался на этом же языке. У толстяка дернулась голова, словно получил пощечину.

— Я купец. Приплыл с товарами, нужными для вашего флота. Вожу их много лет по просьбе покойного султана Салаха ад-Дина и его сына Усмана ибн Юсуфа. Они оба выдали мне фирманы, разрешающие торговать на всей подвластной им территории без пошлин, — продолжил я на арабском языке и протянул оба папируса для ознакомления.

Толстяк посмотрел на старика, предлагая, видимо, взять и прочесть документы, но тот сразу сообщил:

— Он правду говорит. Уже много лет приплывает сюда и ничего не платит.

Его начальник побагровел, будто несправедливо обвинили в воровстве и с нотками истерики выпалил:

— У нас новый правитель! Больше никаких поблажек франкам! Будешь платить, как все!

Я всего лишь молча пожал плечами. Мне уже было неважно, сколько заработаю на этой линии. Скоро она закроется для шхуны.

Чиновник понял по-своему, не знаю, как, но резко развернулся, довольно шустро для своего веса нырнул в паланкин, сразу задернув шторы, и скомандовал:

— Домой!

Его бережно подняли и понесли в обратном направлении. Позже я выяснил, что толстяк занял место Рашида ибн Памбо, которого выгнали, нет, не за коррупцию, это не грех для нынешнего правоверного мусульманина, а за, так сказать, слабую набожность. Копт, принявший ислам взрослым, является неполноценным мусульманином по определению.

Я продал привезенные товары, купил колониальные, заплатив в обоих случаях, хотя обычно платит только продавец, десятипроцентный налог, положенный франкам. Для православных и язычников в два раза меньше. Впрочем, и те, и другие бывают здесь очень редко. Что ж, эти расходы будут заложены в цену, по которой продам привезенные товары в Анкону. Договорился с александрийскими купцами, что буду привозить и что покупать и по какой цене. Они посочувствовали мне, но о скидках не заикнулись.

Обратная дорога далась так же тяжело. Только теперь все время дули северные, встречные ветра, приходилось идти галсами. Скажу честно, я устал за время этого рейса, хотя не такой уж и тяжелый он был. Наверное, постарел и обленился. Зимой у меня еще была горечь, что скоро сваливать из этой эпохи, а теперь пропала. Вдобавок жена, постарела. У нее начался период, который я называю «бег от старости». Чем быстрее бежит, тем курьезней выглядит.

28

До середины августа я занимался сельским хозяйством, приводил в порядок дела. Закончил строительство каркаса дома на соседней улице, который станет приданым моей дочери Бьянки. Остальное доведут и без меня. Деньги строителям отложены. Проследит Джакомо Стракко. Я ему сказал, что у меня нехорошее предчувствие.

— Да не переживай! Ты намного моложе меня, еще долго проживешь! — весело отмахнулся он.

То, что проживу намного дольше, тут он прав, но только не в этой эпохе. Меня ждут новые дела, сражения, жены, дети и, как обычно, вязкое начало. Шхуна сделала несколько рейсов на Александрию, навезла дорогих товаров, которые я продал, а не отдал на реализацию, как раньше. Все мои постоянные покупатели достаточно разбогатели, благодаря мне. Пора им рисковать своими деньгами. Заработанное разделил между взрослыми членами семьи, предложив распорядиться, как пожелают. Долю Бьянки отдал надежному ростовщику в рост. К тому времени, как выйдет замуж, они подрастут примерно на треть.

— Что случилось? — спросила Арлета, когда легли спать.

Я повторил про предчувствие.

— Ничего с тобой не случится, — уверенно произнесла она, помолчала и добавила: — Не должно.

В начале августа прибыла шхуна из Александрии. Капитано Джованни Дзено пожаловался, что тамошние чиновники достали его вымогательством взяток ни за что. Поняв, что мои фирманы потеряли силу, они решили, видимо, отнять все, что упустили ранее. Он и раньше жаловался, но я не обращал внимания. На этот раз принял к сведению.

— В следующий рейс нагрузимся вином и поплывем в Скифское (Черное) море, продадим его кочевникам и купим у них меха, — решил я. — В свое время я служил охранником на греческой галере, ходившей к ним.

Вино купил самое дешевое. Все равно пропадет. Джованни Дзено сказал, что дикари не поймут разницу между ним и хорошим. На вопрос, что еще пользуется спросом у них, сказал, что дешевые стеклянные бусы. Члены экипажа затарились ими, надеясь разбогатеть на пушнине.

Снялись в рейс восьмого августа. Ветер был попутный и свежий на всем пути. Едва повернули в Эгейское море, как северный сменился на южный и погнал нас между островами, а потом по проливам Дарданеллы и Босфор. В обоих с нас взяли пошлину за проход. И там, и там чиновники не смогли правильно подсчитать, сколько груза везет мое судно. Борта у него ниже, чем у нефов, вот и вводили в заблуждение. Сэкономил пяток золотых безантов, хотя это уже было неважно.

В Черном море взяли курс на Феодосию. Сейчас это небольшое поселение, через которое вывозят в Константинополь зерно, вино, кожи и шерсть. Приметный мыс Меганом увидели вечером второго дня. Чем ближе он был, тем сильнее дул попутный юго-западный ветер и выше становились волны. Мы убрали паруса, кроме штормового.

— Отдадим плавучий якорь? — спросил Джованни Дзено.

— Позже. Подожмемся ближе к берегу. Там есть бухта, — перекрикивая ветер, приказал я

Когда стало темно, опустили парус и отдали плавучий якорь. Ждать пришлось часа четыре. За это время с плотно поел и собрал вещички. С каждым перемещением у меня все больше барахла. Как я раньше выживал с меньшим его количеством⁈ Первый удар о подводную скалу был тихим, почти незаметным. Второй чуть громче, а в третий раз долбануло так, что я чуть не вылетел из койки с высоким бортиком.

Я выскочил из каюты, изображая удивление и испуг. Впрочем, было темно, никто не видел выражение моего лица.

— Слишком близко поджались к берегу! — с горечью крикнул я Джованни Дзено. — Опускайте на воду баркас и лодку! Доберемся до берега, а утром вернемся на неф, если не утонет!

С подветренного борта торопливо опустили с помощью грузовых стрел на воду оба плавсредства. Шхуна при каждой волне гулко билась о подводную скалу, что сильно мотивировало матросов. Они погрузились в баркас, прихватив свое нехитрое барахло.

— Плывите! Догоню вас на лодке! — приказал я. — Попрощаюсь с судном!

Их не надо было уговаривать.

Я перенес в лодку тщательно упакованные легкое седло, доспехи, оружие, запасы продовольствия. Спустившись по штормтрапу, отвязал фал и оттолкнулся от мокрого борта, пахнущего сосновой смолой. Вот и всё. Тамплиеры и прочие крестоносцы могут облегченно вздохнуть. Одним врагом у них стало меньше. Правда, не уверен, что они заметят это.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Убей тамплиера

Оглавление

Информация

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

16.2

17

18

18.2

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Nota bene