Библиотека :)

Дорога на расстрел [litres] 1927K - Сергей Станиславович Юрьев (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Сергей Юрьев Дорога на расстрел

Посвящается Оле и Даше Черкуновым

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 286

© Сергей Юрьев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава первая

Вениамин Моисеевич Михновский пришел в себя в ведре. Взгляд уперся в оцинкованную стенку, вода была совсем близко от подбородка, вода стекала по лицу, по волосам. Шея и ниже тоже ощущались подмоченными, и отчего-то пришла мысль о том, что еще там у него подмокло. И развивать эту мысль было страшно. Но еще страшнее: кто посадил его в ведро и за что? Лживое и подлое подсознание отреагировало паническими ощущениями, про которые старые романисты написали бы так: «Ужас объял его до глубины души». Или «леденящий холод наполнил все члены». Не менее лживое и подлое сознание тем не менее отразило то, что в ведре он пребывает в основном лицом. Из чего следовало, что все не так страшно, его не посадили в гигантское ведро и не сделали маленьким для ведра обычного. А то, что он стоит на коленях перед ведром и мордой лица в нем – ну, и такое бывает. Перепил, а потом рвешь, чем еще есть внутри. Да, как на прошедший Первомай, но не хватит ли этого ведра, ибо совсем не рвется?

Вениамин Моисеевич распрямился и обнаружил, что он у себя в кабинете. Рядом с ним этот обалдуй Мармач и кто-то из милиционеров. Да еще и с ведром, растудыть бы его! И перед ним еще одно ведро, почти полное, но там следов рвоты нет, вода чистая или почти такая.

– Что здесь со мной и с ведрами случилось, бог Авраама, Исаака и Иакова?! – последние слова вовремя спохватившийся Михновский сказал себе в рукав гимнастерки, отчего их никто не разобрал.

– Товарищ оперуполномоченный, к вам зашел товарищ начальник городского отдела, что-то хотел спросить насчет румынского шпиона, но вы воткнулись мордой в столешницу и не отвечали ничего. И даже на стусаны не отзывались, но вроде бы были живы, и на припадок падучей похоже не было. Он нас и покликал, и велел привести до тямы! А лекпома сейчас нет, его в тюрьму вызвали, и он там третий час сидит! Ну вот мы вас над ведром устроили и аккуратно стали водой голову поливать, чтобы вы весь мокрый не были! Ну и добились, что только воротник намок, а вы очуняли!

Помощник оперуполномоченного Мармач культурой речи не славился, а когда писал протоколы допроса, то мог так завернуть, что сам черт не разберет, что именно Мармач хотел сказать. Но ошибок в словах почти не допускал. А с запятыми… Не только он их забывал поставить. Но в этом случае он сработал хорошо, и намокло мало, и помогло. Но что это с ним вышло? Неужели, как у дяди Саула – эпилепсия? Ой-вей, не хотелось бы, ведь тогда уволят по болезни или на техработу переведут.

– А что товарищ Боряин сказал насчет меня?

– Только чтобы мы привели в чувство, а боле ничего!

– Ну, тогда ты, Филипп, сходи к начальству и скажи, что все нормально, и вы, товарищ милиционер, идите продолжайте службу, и эти… ведра отнесите, откуда их взяли!

Он с трудом удержался, чтобы не покрыть безвинные ведра матом. Но душа еще от прихождения в себя в оцинкованном гробу не отошла. Да, наверное, так, потому он и испугался того, что в нем очнулся, в гробу то есть. Еле дождался, когда гости выйдут, и оглядел себя поподробнее. На галифе только пара капель на левой ноге, а того, что бывает после припадка – нет.

Достал из ящика стола зеркальце, глянул на себя: волосы немного растрепались, но ничего. Ушибов и ран нет, значит, мордой, то есть лицом, к столу не приложился! Воротник мокрый, есть потек на грудь, но не весь же мокрый! Удостоверение и пропуск при себе, ключи от кабинета тоже, и слава тому самому, которого учили в детстве славить, а теперь нельзя вслух это делать. «Маузер» в правом кармане галифе – совсем хорошо! Сейф закрыт и ключ в замочной скважине торчит – прэлестно, как говорил тот же дядя Саул! Протокол допроса Чобручу лежит сверху следственного дела, он его собирался подшить туда, когда… ну, что-то случилось. И листочек с планом завтрашнего допроса тоже.

Когда его учили чекистской работе, тогда так дела и оформляли: планируешь допросить и заранее пишешь план, о чем ты подследственного хочешь спросить. Конечно, если в процессе работы мысль придет, что надо еще и про брата тещи, куда именно он делся, сказать, то и спросишь, но если ты запланировал узнать, где служил имярек в Белой армии, а в его ответах про службу ничего нет, то тебя же и спросят: почему это так? Полезная вообще вещь для молодых следователей, но со временем это требовать перестали. Того же Мармача этому не учили. И, кстати, он куда-то делся и не возвращается.

Придется идти самому и получить втык за мокрую одежду на службе. Ладно, первый раз, что ли!

Вениамин Моисеевич спрятал «маузер» в сейф и отправился, яко пророк Даниил ко львам, к начальству. Боряин требовал, чтобы к нему начсостав ходил без оружия. На конвоировавших арестантов милиционеров это не распространялось. С чем это было связано… Вениамин Моисеевич здесь себе друзей еще не нажил, чтобы с ними доверительно разговаривать о бзиках начальства. Его предупредили, что тут так принято, и все. Вот и думай, то ли Боряин вообразил себя Кировым, то ли раньше у кого-то из оперов или следователей браунинг из кармана вывалился и от удара об пол выстрелил.

Но начальник его не принял. Он заседал там с ребятами из межрайонной группы, пока же сказал, чтобы Михновский пришел завтра с утра, а пока пусть подумает, что можно из Чобручу сделать. Чего там думать – в протоколе явные показания еще на двух грузчиков пристани, тамошнего кладовщика и бухгалтера. Бухгалтер еще и бывший белый офицер. Если прокурор Федоряк не упрется и санкционирует их арест, жариться им как мититей на рашпере. Это тоже выражение дяди Саула, но хоть сегодня оно прояснилось. Оказывается, это румынское блюдо – говяжьи колбаски с чесноком, на решетке зажаренные. Ион Чобручу об этом рассказал. Рекомендовали раньше при допросе, как один из способов его размягчить, когда арестант упирается, раза три спросить про что-то опасное для того, выслушать ответ, что он тут совершенно ни при чем, а потом задать такой вот невинный вопрос. А приготовившийся бороться до последнего арестант может и «поплыть», ибо его настрой сопротивляться этим сбивается. Вот и мититеи Иона сбили с глухой обороны.

Но, коль начальство приказало, и вот до конца рабочего дня Михновский вертел в руках протокол, пытаясь еще что-нибудь из него извлечь.

Ничего не смог больше и оставил пять сшитых листов в покое, но периодически возвращался мыслями к сегодняшнему эпизоду. Вообще-то, если честно, в этом году у него такое уже было, как только-только переехал в Среднереченск. В выходной день сидел он на открытой веранде Клуба имени Шести и там явно отключился от окружающего. Пришел он туда в одиннадцать, а вернулся в мир около пяти пополудни. Буфетчик сказал, что он в буфете заказал бутылку «Бархатного», выпил со стакан, а потом сидел неподвижно и безучастно ко всему все последующее время. Другие посетители его о чем-то спросили – он не отреагировал, сам буфетчик подходил и состоянием интересовался, а он не реагировал! Как будто глубоко ушел в думы и никак не вернется. Тело теплое, жилка на шее бьется, глаза открыты, но сидит, как статуя. Если бы он со стула упал или лицом в стол себя уронил, то вызвали бы карету и отвезли в Первую Советскую больницу, а так ну кто его знает, что с ним? Может, и ничего, просто устал, а может, и не устал. Поскольку был он в форме, то за столик никто не присел, и все прошло тихо. То, что планировавшееся свидание с Эсфирью сорвалось, как и развитие романа дальше, уже не так нервировало, как факт внезапного выключения из мира. А знакомого медика тут не было, чтобы рассказать, что с ним происходит. Собственно, и в Кирово тоже не было, и в Камышнянском районе.

Но из Кирово можно было поехать в Одессу, вдруг там у матери или ее сожителя есть знакомый медик, может даже и профессор в университете. Вот он мог бы и помочь. Да, когда он в прошлом году гостил у нее, мама намекала, что несмотря на запрет абортов, кое-кто из докторов их делает. Мама к ним относилась двояко, сама для себя отвергала, а другие – как хотят. Потому что-то сделала, чтобы помочь паре дальних родственниц. Более подробно в эту историю Вениамин не влезал, ибо тоже должен был стоять на страже законности, но делал вид, что незаконные аборты – это не по линии ГУГБ и оттого его не касаются. Возможно, у тети Хаи или сестер Бромверта (это был сожитель матери) есть тоже знакомые и родные в клиниках Одессы. И, коль такое множится, надо бы все-таки кому-то себя показать. Придет домой и письмо напишет, только надо продумать формулировку, чтобы и она не пугалась, и правильно искала специалиста. Или сходить к милиционерам, узнать, на кого из местных докторов есть материал по левым абортам, и прижать его. Взамен же доброго отношения к их фокусам потребовать сведений, кого абортмахер знает из специалистов по человеческой голове, пусть даже не здесь, а в области или Харькове, к примеру. А если можно, то и протекцию составить. Пожалуй, оба пути надо проходить одновременно. В медицине, насколько он понимал, все сильно зависело от того, что думает это светило, а другое светило этого небосклона может думать совсем про иное и быть более точным, чем первое.

Но если бы он знал, что явилось причиной этих двух случаев…

Как сказал Олег Чухонцев: «Узнаешь – содрогнешься».

Спал Вениамин плохо и снился ему странный сон. Впрочем, это даже сном назвать нельзя, потому что во сне ты что-то видишь. Звуки тоже есть, но они как масло на бутерброде, могут быть, а могут не быть. Потому про сон говорят «видел сон», «видел в нем что-то и кого-то», а не «слышал сон». Михновский же слышал: «Жандеверт», «жандеверт», снова «жандеверт»^[1]. Все это перемежалось вообще нечленораздельными воплями, скрежетом стали по стали и непонятными разговорами. Языка этого Михновский не знал, хотя на немецкий было немного похоже, причем больше интонациями, что ли. Так разговаривали немецкие офицеры во время оккупации, грубо и рычаще. У австрийских офицеров даже немецкий так не звучал. Видимо, это были не австрийские немцы, а чехи или кто там еще был из жителей. Должно быть, в его ночном кошмаре участвовали немцы из какой-то дыры, которых обычные немцы с трудом понимают. Да, кажется, ему немецкий коммунист рассказывал про немцев с каких-то Кашперских гор, которых тоже было сложно понять. А где эти Кашперские горы – кто их знает…

Глава вторая

Но от ночного концерта с участием жандеверта он чувствовал себя тошно и душно и с большим удовольствием не пошел бы на службу, но не пойти туда – это из области несбыточной мечты. Поэтому бледным видом и холодными ногами терзал взор Боряина и начальника отделения Богатькова, но они не имели возможности придраться: из рта вчерашним-то не пахло! Значит, дело в болезни, а раз следователь не у врача живот и язык показывает, а здесь, значит, все еще не так тяжко.

Богатьков про вчерашнее и не знал, а Боряин отчего-то не вспомнил. В общем, они руководящие установки сделали, втыка не дали, потому как не за что, и отправили всех выполнять порученное дело. Вениамин к середине дня мог быть задействован на задержании, поэтому был готов к этому, а пока вызвал из домзака арестованного позавчера техника-интенданта Трахтенбергера. А когда прокурор подпишет ордера, то и поедет по адресам. Мармач оформлял дело и ругался под нос на что-то ему не нравящееся.

Трахтенбергера привели. Надо начинать протокол допроса. Поскольку его дело Вениамину дали только сегодня, то конспект допроса он составить не мог. Дело пока жидкое: постановление о начале следствия, об избрании меры пресечения, ордер на арест, протокол обыска. Так, 54-1Б, 7, 8, 11. Уже чуть-чуть понятнее, это герой с артсклада. Но что-то бумаг маловато, вроде как из столицы должны были прислать выписки из дел уже осужденных за военно-троцкистский заговор. Саша об этом говорил, и, скорее всего, этот вот Зюзя Маркович из тех, кого арестованное столичное начальство назвало. И анкеты арестованного нет. Ладно, он про это Боряину скажет, а пока надо самому заполнить, чтобы тот же Боряин не увидел и не посчитал, что виноват не цудрейтер-дежурный, а он.

Так, протокол обыска: ничего интересного, партбилет старого образца, пропуск на склад, ключи, заметки и восемь нагановских патронов. Ну, это обычное дело, у всякого со склада дома патроны лежат. А, у него еще охотничье ружье и всякое к нему. И кто у них на складе рекордсмен по патронам дома? Военинженер 3-го ранга, рыжий такой, имя – Аркадий, а фамилия вроде как Мослов, у него патронов было аж 26. Ладно, начнем с неожиданного вопроса:

– Арестованный, вы знаете служащего на вашем складе военинженера Аркадия Мослова?

Арестованный аж дернулся, но довольно быстро восстановил спокойствие и ответил, что у них такого нет. Есть военинженер Аркадий Мосальский, бывший начальник мастерской «Литер Б». Его он знает, поскольку до его приезда из Москвы сам Зюзя Маркович временно руководил мастерской.

– Знаете… А для чего он дома держит двадцать шесть нагановских патронов? Если бы у него был служебный наган, то другое дело, а у него ведь ТТ, там совсем другой патрон.

Зюзя Маркович догадался, что вопрос как бы не совсем ему, а как в пьесах пишется: «В сторону», поэтому промолчал.

Пошла рутина.

Трахтенбергер Зюзя Маркович 1906 года рождения.

Адрес: г. Среднереченск, улица Училищная, 7, квартира 6.

Начальник оперсектора склада № 27.

Паспорта не имеет как военнослужащий.

Из семьи лесоторговца.

До революции жил при отце.

До 1928 года служащий. После военнослужащий РККА.

Исключен из ВКП(б) в 1937 году за сокрытие соцпроисхождения.

Служба в белых армиях, бандах – не участвовал (оно и понятно).

Репрессиям при советской власти не подвергался.

Отец и мать умерли, Брат Наум – живет в Радомышле,

Другой брат служит на Дальнем Востоке, где именно – он не знает, жена Рива Бенционовна, 30 лет, домохозяйка, сын Марк шести лет.

– Зюзя Маркович, подойди сюда и распишись в том, что твои данные записаны с твоих слов.

Арестант неверной походкой подошел, расписался. Карандаш дрожал в руках, грифель чуть не сломался.

Ага!

Дальше три строчки уже он заполняет – приметы, кем арестован, где содержится. Дата.

– Ну что, арестованный, будем признаваться или праотца Онона изображать, который с семьей брата семенем поделиться не хотел, а все изливал на землю?

А дальше все куда-то исчезло на некий период времени. Словно бы Вениамин на пяток минут отключился, а потом снова глянул на мир удивленным взором – где это я, что я делал последние пять минут и почему все вокруг такое? Э, нет, не пять минут, а, пожалуй, с час, судя по солнцу в окне. Трахтенбергер, бледный, как луна в ночи, подписывает четвертый лист протокола, впереди еще два листа, Мармач смотрит на него взглядом, в котором смешалось дикое восхищение и дикое офонарение в одной посуде. Что-то тут не так, но что?

Так, техник-интендант закончил подписывать, что тут у нас? Да нет, ничего непонятного, полное и безоговорочное признание, хотя и не без слабого сопротивления в начале.

«Ответ:

– Вынужден признаться, что в конце 1935 года, работая на складе № 27, я был завербован в военно-фашистский заговор бывшим начальником артсклада № 27 Булгаковым. С этого времени я стал на путь контрреволюционной изменнической деятельности против Советской власти.

Вопрос:

– При каких обстоятельствах вы были вовлечены Булгаковым в заговор?

Ответ:

– В конце 1935 года Булгаков вызвал меня в кабинет и затронул вопрос о буржуазном происхождении, указал, что из-за этого меня не продвигают по службе. В дальнейшем перспектив продвижения не следует ожидать. Булгаков указал на мое плохое материальное положение, обещая свое содействие и помощь. В дальнейшей беседе Булгаков высказывал свое недовольство существующим в СССР строем.

Будучи по своей идеологии как выходец из буржуазной семьи, я был враждебно настроен в отношении Советской власти, я искал возможности установить связи с антисоветским подпольем. Когда Булгаков предложил мне войти в состав антисоветского подполья, я без колебания дал свое согласие.

Вопрос:

– Какие задачи ставила перед собой контрреволюционная организация?

Ответ:

– Булгаков мне говорил, что основные задачи контрреволюционной организации – свержение Советской власти и реставрация капитализма в СССР, путем диверсий и вредительства ослабить обороноспособность нашей страны. Одновременно Булгаков сообщил, что руководство контрреволюционной организации находится в надежных и авторитетных руках и исходит от человека, работающего в артотделе округа, не назвав его фамилию».

Ну ладно, потом протокол покажут Боряину и Богатькову, чтобы решить, куда и насколько глубоко копать и как увязать с остальными деятелями на складе.

Ах да, у Саши надо спросить, кого он там со склада ведет и что интересного Зюзя про них сказал.

Вениамин нажал на кнопку звонка, пришел милиционер и отвел Трахтенбергера в комнатку на первом этаже. Там арестованные накапливались, чтобы не водить их по одному в следственную тюрьму. А кто это выдул полграфина воды? Наверное, Трахтенбергер между вопросами. Или он сам?

Теперь к Мармачу:

– И чего ты на меня глядишь, как пьяница на зеленого змея в бутылке или поп на воскресшего Христа?

Из неистового потока восторгов Мармача удалось понять, что когда с заполнением форм все было закончено, то он, то есть сам Вениамин, начал сеанс того, что Мармач принял за чревовещание. Сначала устами Михновского заговорил какой-то тип вроде как на немецком (ему это показалось похожим на разговор немецких офицеров, каких юный Мармач видел в восемнадцатом). Арестант от такого аж был готов сквозь землю провалиться, затем Вениамин внезапно перешел на польский язык и довел беднягу до признания во всем, и даже в подготовке террористического акта в городе, причем не лично, а по заданию начсклада, которого на это настропалили лично Якир и Киселев, правда, не сейчас, а по мере надобности, во время войны или когда придет команда от Якира. Мармач утверждал, что, говоря по-польски, Вениамин употреблял слово «Zyd» и еще какие-то слова, чем окончательно сломил сопротивление Трахтенбергера, и из того признания аж полились.

Кто такой Киселев, ни Мармач, ни Михновский не знали. Но пока не суть важно, важно, что военно-троцкистский заговор на складе однозначен. Мармач попросил его научить такому, но его ждало разочарование. Михновский и сам не догадывался о своем таланте чревовещания, и управлять им, естественно, не мог.

Вот тут Вениамин вспомнил ночной «сон» с жандевертом и ощутил себя совсем разбитым. Поэтому он решил сходить в соседний Дом Красной Армии и выпить кофе или чаю двойной заварки, чтобы малость взбодриться.

Он оставил Мармача на хозяйстве и пошел стимулироваться. В случае нужды он будет совсем близко. Кофе в буфете не было, пришлось ограничиться какао. Стало немного легче, и голова перестала болеть.

Мармач несколько обиженно сказал, что заходил Богатьков, сказал, что сегодня операция отменяется. Прокурора вызвали в область, будет не раньше, чем послезавтра.

Ну ладно. Вениамин сел и стал перечитывать трахтенбергеровские признания:

«Ответ:

– Прямых заданий к подготовке диверсионных актов на военскладе № 27 я ни от кого не получал.

Вопрос:

– Вы говорите неправду. Требую от вас правдивых показаний.

Ответ:

– …Вынужден сознаться, что являюсь участником подготовки диверсионных актов по заданию Булгакова.

Вопрос:

– Какие диверсионные акты на складе № 27 приготовлялись вами и каким способом?

Ответ:

– В 1936 году мною были обнаружены три патрона без капсюльной втулки, о чем я доложил Булгакову и получил от него ответ: «Пусть лежат». Что я и выполнил, положив их в хранилище, заранее зная, что они могут самовозгореться, чем вызвать пожар хранилища, а затем неизбежный взрыв, который привел бы к взрыву артсклада.

Второе задание диверсионного характера я получил от Булгакова – скапливать на пороховой площадке большое количество пороха, что мною и было сделано. Я умышленно скопил на площадке до 9 вагонов пороха разных марок, часть которого изготовления 1916–1917 годов, и в силу своих физико-химических свойств оно быстро разлагаются и самовоспламеняются.

Пороховая площадка располагается на расстоянии в 12–15 метров от железнодорожной ветки, и от проходящего паровоза по ней свободно может попасть на площадку искра и вызвать пожар на ней. При возникновении пожара в обоих случаях грозило складу взорваться близко расположенным хранилищам с боеприпасами.

Других заданий диверсионного характера я не получал.

Вопрос:

– Кто вам известен из участников антисоветского военного заговора?

Ответ:

– Из участников антисоветского военного заговора мне известны следующие лица:

1. Булгаков Н. И., бывший начальник склада № 27, который являлся руководителем заговорщической организации на складе № 27.

2. Попов, бывший помощник начальника склада № 27.

3. Кузьмин Ф., бывший плановик склада № 27.

4. Мосальский, бывший начальник мастерской «Б».

5. Дробленов М., бывший начальник цеха мастерской «Б».

6. Белоконь, бывший начальник цеха мастерской «Б».

7. Шляпников И. Т., бывший начальник цеха.

8. Ходосько Е. В., бывший начальник операционного отдела склада № 27.

9. Фостий Ф. Д., начальник 1-го отдел. склада № 27.

10. Коннов А. Н., начальник отдела техконтроля склада № 27.

11. Погребной Е. М., начальник 4-го отдела склада № 27.

Вопрос:

– Где находятся и работают в данное время указанные вами участники военно-фашистского заговора?

Ответ:

– Мне известно, что Попов, Кузьмин, Дробленов, Мосальский в 1936 и 1937 годах арестованы органами НКВД. Белоконь работает в артотделе Х.В.О. Шляпников был вызван в Москву, в распоряжение АУ РККА, где точно находится, мне неизвестно. Ходосько работает на военскладе № 72 в городе Полтаве. Фостий, Коннов и Погребной работают на складе № 27 в указанных выше должностях.

Вопрос:

– Вы всех участников заговора, известных вам, назвали?

Ответ:

– Нет, я не показал о Королькове П. М., помощнике начальника склада № 27, который также является участником заговора.

Вопрос:

– Кто лично вами был привлечен для выполнения диверсионно-вредительских актов по складу № 27?

Ответ:

– Мною лично были привлечены в контрреволюционную заговорщическую организацию следующие лица:

1. Немченко – имя и отчество не помню, надзиратель хранилищ склада № 27.

2. Мирный Артем – надзиратель склада.

3. Бондаренко Анна Никитовна – надзиратель хранилищ склада № 27.

Вопрос:

– Когда и при каких обстоятельствах вы вовлекли в контрреволюционную организацию указанных вами лиц?

Ответ:

– Немченко, Мирного и Бондаренко я вовлек в военно-фашистский заговор в 1936 году при следующих обстоятельствах.

Учитывая, что все завербованные мною крайне нуждались, так как были вольнонаемными и получали низкую зарплату, воспользовавшись этими обстоятельством, я в беседе с каждым из них говорил, что могу с целью повышения их зарплаты военизовать и перевести в кадр, а Бондаренко из старшего рабочего перевести на должность надзирателя, взяв их под свою зависимость.

Я поставил перед ними условие – выполнять безоговорочно все мои задания, на что последовало их согласие. Спустя короткое время я свое условие выполнил.

Вопрос:

– Вы посвятили Немченко, Мирного и Бондаренко о наличии заговорщической организации на складе?

Ответ:

– Нет, об этом я им ничего не говорил, так как не находил нужным.

Вопрос:

– От кого вам стало известно, что Корольков, Коннов, Погребной и Фостий являются участниками антисоветского военно-фашистского заговора?

Ответ:

– Лично мне об этом никто не говорил. О том, что они являются участниками заговора, стало известно из совместных присутствий на совещаниях, проводимых Булгаковым, на которых он давал вредительские установки, которые выполнялись всеми участниками, как в отдельности, так и совместно со мной, указанные совещания были завуалированы под видом технических совещаний.

Вопрос:

– Укажите о конкретной деятельности диверсионно-вредительского характера Королькова, Фостий. Погребного, Коннова.

Ответ:

– Мне известно об их диверсионно-вредительской деятельности следующее:

1. Фостий – принимал от мастерской «Б» имущество на хранение явно вредительского изготовления, о чем ему было заранее известно, в частности он принимал 107-миллиметровеу заряды 1910/1930 года, собранные без тесьмы на крышках, что не давало возможности при стрельбе стрелять с уменьшенным зарядом.

Гранаты 152 мм сталистого чугуна принял непокрашенными, ржавыми в количестве 8500 штук, которые без исправления хранил целый год.

Гранаты 152 мм со вложенными детонаторами, в которых имелась воздушная пробка. Результат чего – отказ от разрыва снаряда.

Произвел отправку на завод двух гранат окончательно снаряженными вместо неокончательно снаряженными, что не дало возможности заводу проверить партию в качестве снаряжения.

В 1937 году принял от мастерской «Б» 76-миллиметровые патроны с порохом марки «СП», в то время как указанный порох подлежал освежению, в силу этого патроны были некачественными.

В 1936 году отправил по специальному назначению тротиловые гранаты вместо аматоловых.

Забивал имуществом проходы в хранилищах, что в случае пожара не давало войти в хранилище, чем грубо нарушал в противопожарном отношении существующие правила.

В течение 1936 и 1937 годов умышленно задерживал отправку образцов на физико-химические испытания, чем специально замедлил разгрузку пороховой площадки, подготовляемой как объект для совершения диверсионного акта.

Также задерживал отправку образцов порохов от патронов и зарядов. С целью порчи имущества производил бесцельные переброски из одного хранилища в другое.

2. Коннов А. Н. – принимал от мастерской «Б» вредительски изготовленные боеприпасы, оформляя актом, что имущество доброкачественное, в то время как ему было известно, что оно вредительски изготовлено.

Разрешал сборку 76-миллиметровых патронов из пороха марки «СП», который подлежал освежению. Такие патроны являлись недоброкачественными.

Разрешал исправление брака посредством удара молотком по находящемуся в камере патрону, что приводило к тому, что из незначительного брака патроны превращались в негодные.

Давал распоряжения о принятии зарядов без тесьмы, гранаты 152 мм с воздушной пробкой, заряды 122 мм с неправильным клеймом, патроны к 76-миллиметровой пушке с большим браком.

Смешивал пороха разных марок и годов изготовления, благодаря чему нельзя было определить качество такового и безопасность хранения.

3. Погребной Е. М. – изготовлял и хранил патроны без капсюльной втулки, что может повлечь за собой самовозгорание пороха, а следовательно, привести к пожару и взрыву хранилища.

Им были собраны заряды 122 мм из недоброкачественного пороха, которые военсклад № 22 признал негодными, требующими переделки.

Заведомо неправильно подготовлял образцы порохов и зарядов для отправки на физико-химические испытания, что тормозило разгрузку пороховой площадки и создавало угрозу самовоспламенения пороха.

4. Корольков П. М. – в 1936 году являлся ответственным за работу мастерских, с ведома его мастерские изготовляли вредительскую продукцию, которая сдавалась на хранение, а затем рассылалась по войсковым частям. Разрешал мастерской смешивать пороха разных марок, а потом сдавал их на пороховую площадку, что угрожало порчей пороха и угрозой его воспламенения.

Привел в запутанное состояние учет и отчетность по мастерским, благодаря чему нельзя установить точное наличие выстрелов и элементов.

Корольков, являясь помначальника склада, присутствовал на совещаниях, проводимых Булгаковым, где последним давались вредительские установки, что Корольковым проводилось в жизнь, и следил за их выполнением их другими участниками военно-фашистского заговора.

Вопрос:

– Какие задачи вредительского характера давали вы Немченко, Мирному и Бондаренко и что ими было выполнено?

Ответ:

– Специальных заданий я им не давал. Целью втягивания их в диверсионную работу преследовал создать благополучные условия для моей подрывной контрреволюционной работы, которая, возможно, была очевидной для них, чтобы они молчали.

Вопрос:

– Что вам известно о диверсионно-вредительской деятельности на складе № 27 Шляпникова, Ходосько, Белоконя?

Ответ:

– О диверсионно-вредительской работе на складе Ходосько, Белоконя и Шляпникова мне известно следующее.

1. Шляпников и Белоконь, будучи работниками мастерской «Б», умышленно выпускали вредительски изготовленную продукцию, заранее зная, что она будет принята согласно данным установкам Булгаковым.

В 1936 году ими были выпущены полевые шрапнельные выстрелы 76 мм в количестве 190 000 штук, из которых 30 % с явным браком.

В 1937 году Белоконь, будучи начальником цеха мастерской «Б», продолжал выпускать указанные патроны с еще большим процентом брака.

Также ими ремонтировались патроны к полковой пушке 76 мм, которые выпускались негодными.

Производили сборку патронов с порохами марки «СП», благодаря чему патроны не являлись доброкачественными.

Смешивали пороха разных марок, сдавая их на пороховую площадку, чем загружали таковую, этим подвергали порох порче и возможности самовоспламенения с вытекающими отсюда последствиями – пожара и взрыва хранилищ с боеприпасами.

Ходосько – давал распоряжения об отправке в войсковые части имущества из мобзапасов, чем искусственно снижал запасы на мобпериод. Запутал учет и отчетность, благодаря чему не представлялась возможность учесть наличие имущества и полную комплектность, а также и качественное состояние имущества.

Ходосько выполнял все вредительские установки Булгакова по работе склада, знал о вредительской деятельности других участников заговора, принимая участие в выполнении заданий Булгакова.

Вопрос:

– Следствию известно, что со склада № 27, благодаря вредительской работе участников заговора, создались благополучные условия к хищению артимущества. Что вы знаете об указанных выше фактах хищений?

Ответ:

– О случаях хищения со склада артимущества мне не известно. За все время моей работы на складе расхитителей не обнаруживали.

Подписи Михновского и Трахтенбергера».

Чисто, как на акварели! Весь набор статей для Зюзи Марковича готов, разрезан на порции и подан! И на других найдется! Булгаков из города уехал к новому месту службы, вроде как с понижением, а вот те, помельче, скоро дождутся стука в дверь и ордера под нос.

Вениамин встал и пошел в гости через два кабинета, где помянутый Саша, он же Александр Иосифович, курил четвертую папиросу и раздраженно глядел в бумаги. Гость решил изобразить Изабеллу Юрьеву и начал:

Голоса от природы, как у Вадима Козина, Вениамину не досталось, но в узком кругу родных и близких, а также девушек получалось неплохо.

Но Саша только кисло хмыкнул и пожаловался на военсклад, что они прислали пару актов проверки, которые нормальные люди понять не могут, и предложил Вениамину оценить и сказать, что там понятно. На тонкой кальке, сильно пострадавшей от ударов пишущей машинки, которая пробивала ее насквозь на каждой четвертой-пятой букве, а кое-где и целые слова истребляла, ему удалось разобрать:

РАССЛЕДОВАНИЕ

…2. 1937 г. на осн…вании Вашего распоряжения мною. Нач… № 3 инте…дантом 3-го ранга тов. Чик…ным прои…ведено рас…ледование по случаю неп…авиль…ости отпр…вки на пра…тику 45-мм пат…онов с оско…очно-тро…иловой грана…ой с очком…од взры…атель КТ-1 ста…ого черт…жа без допол…ительн…х дето…аторов, то есть не…омплект…ых по наря…у ОАС КВО за ном…ром № Р810 от 28.1. 1937 года кома…диру 22 мех. бриг…ды.

Из расследования выяснилось:

1. Вышеупомянутые 45-мм патроны в количестве 11 902 шт. взяты с военного склада № 29 13 ноября 1936 года врид. нач. 1-го отдела(?) тов. Трахтенбергером. Все под взрыватель КТ-1 нового чертежа, для… как военный склад № 29 выслал вышеупомянутое имущество, указав в накладной, что 8011.гранат с очком под взрыватель КТ-1 нового чертежа, со взрывателем КТ-1 нового чертежа завода № 15 1935 г… партии № 29 …400 шт. и партии 59/50 6600 шт. и 8888 шт. гранат с очком под взрыватель КТ-1 старого чертежа со взрывателем КТ-1 …старого, завода № 15 1933 года, партии № 14 – 719 шт., партии № 16 – 3080 шт., партии № 9 – 220 шт.

После приема все упомянутые патроны были выделены тов. Трахтенбергером в запас, не проверив взрыватели, укомплектовав патроны взрывателями как якобы нового чертежа, фактически же было взрывателей нового чертежа 8000 штук, старого чертежа 3902 без дополнительных детонаторов.

И так неправильно скомплектованные патроны лежали в запасах до отправки таковых интендантом 3-го ранга тов. Фостием.

2. Отправку вышеупомянутого имущества различным войсковым частям в том числе и командиру 22-й мехбригады производили зав. хранилищем тов. Бондаренко, технически малограмотная, которую контролировал сам начальник отдела тов. Фостий.

Начальник отдела № 1 интендант 3-го ранга тов. Фостий недостаточно уделил внимания своего контроля и допустил грубейшую ошибку при отпуске имущества, невзирая на то, что в наряде было ясно указано о необходимости отправки взрывателей КТ-1 только нового чертежа, тов. Фостий произвел отправку 45-мм патронов со взрывателем КТ-1 старого чертежа, ссылаясь на то, что пометок на ящиках «какой чертеж» не было, и что он считал, что взрыватели в цинках все нового образца, как принято складом.

ВЫВОДЫ

Вследствие неправильной приемки 45-мм патронов, поступивших от военного склада № 29 тов. Трахтенбергером, а также неправильно закомплектованных при выделении в запас, ввело в заблуждение тов. Фостия при отпуске вышеупомянутого имущества в войсковые части.

Начальник отдела, интендант 3-го ранга тов. Фостий, отпуская имущество, еще более усугубил свою вину в действии недостаточного контроля (поверки) отпускаемого имущества, не проверив ни одного ящика путем вскрытия от каждой партии взрывателей, отпускаемых в часть.

П/п начальник отдела № 3 интендант 3-го ранга Чикин.

Копия верна: старший бухгалтер техник-интендант 1-го ранга Амельченко.

Облегчение прочтения со второго абзаца произошло не по вине машинки, это автору надоело следовать машинистке Тасе и ее «Ундервуду». (Далее автор неполиткорректно выразился по поводу девственности обеих. Оттого здесь его отзыв по поводу обеих не приводится.)

Там, где стоят троеточия, в бумаге были пробитые дырки, читая же текст с этими лакунами, Вениамин вслух матерился. Получалось что-то вроде: «вотр маман, партии № 29, ерш твою медь, 400 штук, иттить за ногу», но более нецензурно.

– Ну и что ты понял?

– То, что долго руки у нас до них не доходили, до этого троцкистского гнезда! А так – ни хрена собачьего не ясно! Жандеверт! – сказал и не понял, что и зачем сказал. Саша принял «жандеверт» за какое-то ругательство, добавил на более понятном языке «брандахлысты» и стал снова всматриваться в строчки и дырки.

А вот у Вениамина отчего-то в голове появился ответ, что старая модель взрывателя КТ-1 склонна срабатывать не при ударе в неприятельский окоп или что там у него, а при выстреле сразу за дульным срезом, а что еще хуже: при перевозке, переноске и толчках, то бишь в обиходе, отчего и сказано, чтобы взрыватели старой модели в войска не выдавать, пока не решится вопрос о его переделке.

А вот откуда мысль пришла и кто сказал ему про эту особенность – непонятно. Не учили его боеприпасному делу. Вот жандеверт какой! Это он сказал не вслух, а про себя. Последствием этого стала другая мысль, что в механизированной бригаде есть танки и броневики, которым этот снаряд с этим же взрывателем нужен. Но танки и броневики едут к месту боя по неровным проселочным дорогам. Начался бой, и танки поехали в атаку вообще как придется, в том числе через воронки и ямы. И вот тут КТ-1 от толчка и удара может взорваться. Прямо в запасах других снарядов. Вениамин с боеприпасами знаком был слабо, но о существовании детонации знал.

В итоге что мы имеем? Танки будут взрываться как до боя, так и во время него, причем в последнем случае никто не догадается, отчего, а подумают, что это польский снаряд в танк попал и его взорвал.

И получается, что у нас прямой умысел на диверсию и измена Родине, так как это «любые действия, которые наносят ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории». Поскольку Трахтенбергер военнослужащий – 54-1Б только по этой причине. А вот Фостий? Может, тоже 54-1, может, 193.

Но фокус в том, что и 193-я статья имеет вилку вплоть до высшей меры соцзащиты: чем больше ляпов, тем наказание строже. Но если боец потерял винтовку стоимостью полторы сотни рублей и пять патронов в магазине (пусть даже еще десятку), то там санкция может быть и невелика, но вот даже десяток погубленных танков – это больше, чем полмиллиона рублей. Там уже пахнет расстрелом.

И Вениамин изложил эти соображения товарищу. Тот бросился записывать и даже поблагодарить забыл. А Михновский пошел к себе, мучаясь от двух вещей: как запомнить то, что сейчас пришло к нему, и откуда он знает про фокусы КТ-1 и цену танка в рублях? Он что, кольцо царя Соломона надел?

Быстро добравшись до кабинета, он записал про то, что надо колоть Трахтенбергера на рассказ про КТ-1 в свете 54–11, а то и похуже, как план на завтрашний допрос его, но тут искуситель рода человеческого задал вопрос: а зачем это? Уже есть признание в подготовке теракта, зачем второй выход на это же? Он пораздумывал и решил, что чем больше крючков, тем надежнее рыбу удержит. А то вдруг на выездную военную коллегию Зюзю Марковича приведут, а он скажет, что не планировал подрывать склад, дескать у меня семья недалеко живет. Вообще-то километрах в двух, но Вениамин не мог достоверно сказать, долетит ли до Училищной что-то опасное или нет. Диввоенюристы с ВК проникнутся и исключат этот пункт из обвинения. Так что лучше понадежнее, а то еще напишут, что следствие проведено недостаточно тщательно. А кому нужно такое определение про себя? Врагу – и никому другому.

Глава третья

Закончив трудовой день доведением до истерики и признанием еще одного шпиона, Вениамин отправился домой. Ему сильно, аж до неприличия сильно, хотелось спать, так что он даже ужинать не стал, а только привел в порядок обмундирование и обувь для завтра и свалился на диван. Расстилать кровать тоже не было сил, и даже укрываться не стал, легкомысленно понадеявшись на то, что на улице не зима. Это было опрометчиво, но пока что Михновский забылся неглубоким тревожным сном.

Ему бы еще менее глубоко спалось, если бы Вениамин знал, что за документы лежат на столе у Боряина и что именно в них написано. Первый документ из области требовал проверить, есть ли в городе лица корейской национальности и случаются ли среди них организмы, подозрительные по шпионажу и террору. В случае наличия их от Боряина требовалось представить список таковых, план оперативных мероприятий по работе с ними. Наум Мойшевич употребил пару определений, запомнившихся ему с речицкой юности. Их тогда произносил Хаим Гершковер в адрес сына, который захотел учиться в Питере и для того крестился.

Насколько Боряин помнил, в городе корейцев вроде бы не было. Корейские имена и фамилии ему не попадались в местных оперативных материалах. И вообще он с корейцами никогда не встречался, а информацию о них воспринял из пары прочитанных книг про гражданскую войну. Кажется, одна из них называлась «Бронепоезд 14–69», и там некий кореец-партизан, чтобы остановить бронепоезд белых, лег на рельсы перед ним, а чтобы не струсить и не удрать от путей подальше, застрелил сам себя. Но точно ли это был кореец, а не китаец и не монгол? Боряин точно не помнил, а из другой книжки узнал, что корейцы едят как-то приготовленную капусту, именуемую кимчи, которая, если протухла, то воняет до небес.

Ничего более специфического про корейцев он сказать не мог. Вот про китайцев – еще многое, начиная с воспоминаний о гомельском мятеже девятнадцатого года. Лежали их трупы вокруг отеля «Савой», который они охраняли от восставших полков бывшего царского генерала Стрекопытова^[3]. Даже когда городская Советская власть в отеле сдалась, они отказывались сдаться и были убиты. Впрочем, сдавшимся капитуляция не сильно продлила жизнь. Пока коммунары шли к тюрьме, их всякая сволочь била, плевала в лицо, а потом, когда мятежники из города уходить начали, в тюрьме убили. Потом, при похоронах, люди пересказывали жуткие подробности убийства: одному так ударили прикладом по голове, что мозг вылетел наружу, а женщине, что в ЧК работала, сорвали скальп вместе с волосами.

Это же как нужно было рвать волосы вместе с кожей, чтобы обнажить череп! На заводах такое случалось, если работница волосы не подберет под косынку и приводной ремень от мотора их затянет, но одно дело мотор, а другое дело – вручную в тюремной камере. Или среди мятежников был гад с силою, как у вола? Скоро уж двадцать лет тем событиям, а до сих пор от них мороз по коже. Хоронили их, конечно, не в таком виде, как нашли, но жуткие подробности у всех были на устах. Поэтому, когда председатель ЧК Синилов приволок одного мятежника и застрелил прямо у свежей могилы, народ это воспринял с пониманием. В могилу легли трое изуродованных чекистов, так что один расстрелянный их убийца вполне свое заслужил.

Боряин усилием воли оторвался от воспоминаний и сделал в рабочем блокноте пометку, что завтра надо будет проверить по картотекам, есть ли в наличии корейцы на разных учетах. Кроме того, надо было уточнить у участковых милиционеров, живут ли такие люди в городе.

Вот вторая бумага вызывала ощущение, что когда ее берешь в руки, то это не бумага, а «гремучая, в двадцать жал змея двухметроворостая». Хотя это срабатывало чутье, а в ней всего-навсего предлагалось сообщить о компроментирующих данных на оперуполномоченного горотдела Михновского, обратив особое внимание на наличие родственников за границей, возможное участие в белых и иных антисоветских армиях и бандформированиях. Формально это только информация, но из-под нее, как из-под оттаявшего снега весной, может много чего вылезти. И не только для Михновского, но и для него.

Боряин полез за портсигаром, раскрыл его, героическим усилием удержался и захлопнул крышку. Жена его, Хава Бенционовна, регулярно прорабатывала мужа за то, что он не бережет свое здоровье и оттого может вскоре оставить ее безутешной вдовой, а Розочку и Сарочку сиротами. Поэтому каждая выкуренная им папироса удостаивалась отдельного спектакля, и Боряин старался дома не курить, а вдыхать никотин на работе или по дороге домой. Но он не мог не начать день без хоть пары затяжек, оттого утренняя проработка неминуемо происходила. Наум Мойшевич как-то попробовал утром не закурить, а дотерпеть до выхода из дома. И дотерпел, но лучше было слушать Хаву Бенционовну, чем терпеть без табака!

Новая пометка – «кадры». Участие Вениамина в белых армиях в силу 1906 года рождения сомнительно, участие в бандформированиях тоже… Ну какой еврейский мальчик пойдет к батьке-антисемиту в отряд? Если бы он оказался немного больным на голову и таки сделал это, то сейчас не служил в «органах», а лежал бы в земле. Но вот родственники за границей… С этим было сложно, и даже очень сложно. Многие родственники в поисках лучшей жизни либо спасаясь от погромов оказались за границами и океанами, а их родной штетл тоже утром мог проснуться в совершенно другой стране по итогам мирного договора.

* * *

Если бы Боряина спросил в тот момент кто-то, лгать которому он не решился, про его отношение к Михновскому, то Наум Мойшевич бы сказал, что когда тот пришел в городской отдел, то к Вениамину отношение было настороженное из-за строгого выговора за почти что троцкистские высказывания, допущенные Вениамином по прежнему месту службы, отчего тот загремел на бюро райкома и из рядов чуть не был изгнан. Но еврейское счастье Вениамина отчего-то пронесло его корабль мимо опасных рифов. Постепенно холодок растаял, ибо непозволительных высказываний тот больше себе не позволял и работать стал хорошо. А когда, как из мешка горох, посыпались национальные операции, то Михновский как следователь оказался на высоте, добившись сознания уже шестнадцати лиц по шпионажу.

Лучше получилось только у тех следователей, что доделывали дело «Священного союза партизан», где число арестантов уже было за полсотни. Но там сильно помогла межрайгруппа, а Вениамин работал сам. Но Наум Мойшевич судии неублажимому мог сказать, что никакие заслуги Михновского не спасли бы того. Боряин нутром чуял, что заступаться за Вениамина нельзя. Как и за других, которые должны были последовать тем же путем. В том числе тот же Сашка-сорванец, которым очень интересовались в конце минувшего года по линии шпионажа. Тогда тому повезло, сведения о родственниках за границей оказались либо вообще недостоверными, либо слегка протухшими, ибо с возможными родственниками под Ригой у его семьи связи не было аж с 1913 года. То есть их могло не быть в живых или они при эвакуации Прибалтики переехали и живут где-то в СССР. А информатор, якобы видевший Александра с оружием в 1918 году и где-то служившим (то есть при какой-то нехорошей власти), позорно об… делался, сообщив недостоверные сведения, ибо Александр родился в 1906 году.

Кто бы взял двенадцатилетнего хлопца на службу с оружием! Увы, такое случалось. Недавно на совещании в облцентре разбирали подобный случай. По оперативной информации, жила там мадам, отец которой при царе и Деникине был генералом, а потом смылся за границу. А еще носил фамилию фон Горниерр (именно так, с двумя «р») и из богатой семьи. Эдакая гидра контрреволюции, ныне живущая в фашистской Болгарии и ведущая переписку с дочкой. Сама же мадам дочка в молодости в Белой армии служила, а сейчас рассказывала, как хорошо живет отец в Болгарии и как плохо здесь живут.

Протоколируй и привлекай ее по десятой части статьи – не ошибешься! Так сделали товарищи в области. И что вышло – фон барон не генерал, а военный медик, богатство в семье было, пока жила мать, муж сестры которой действительно был богат и своим родичам денежку подкидывал. А как умер, так и достаток вместе с ним канул в нети, что случилось еще в 1912 году. А информатор пересказывал пьяные сказки бывшей прислуги, а следователь полдела заполнил несущественностями. Со службой у белых тоже не учтена амнистия 1927 года и живая практика работы, что медики, которые при белых в военных госпиталях служили, за то не карались, а продолжали свое дело уже при красной власти. Им только намекали, что не надо раненому краскому говорить «господин поручик», господа поручики уже уехали.

Поэтому сестру милосердия Горниерр (ныне по мужу Ганчирка) за службу в деникинском госпитале не притянешь. Ну, и по антисоветской агитации информатор тоже накуролесил, заставив беспартийную женщину, не склонную к философии, рассуждать почти как на лекции по философии об ошибках Деборина и его уклоне в «меньшевитствующий идеализм». Как выразился докладчик, опохмеляться нужно правильно, а не так, как этот вот секретный сотрудник Таврический, тогда ахинею не придется ни писать, ни читать. Ну и оргвыводы по виноватым. А остальным предупреждение, чтобы учились на чужих ошибках. На своих – это очень больно выходит.

Вернувшись к отношению Боряина к Михновскому, то Наум Мойшевич сейчас ничего против того не имел, но лишний раз пальцем не пошевелил бы для помощи ему, а с учетом возможных перспектив привлечения Вениамина за причастность к заговору – еще меньше. Как матерый бюрократ и человек с развитым чутьем на неприятности.

В данном случае чутье Боряина не подводило, потому что новый начальник облуправления четко ориентировался на столичные веяния. Начали там кампанию по борьбе с бывшими меньшевиками и эсерами – и в области этим сейчас же займутся, как только дойдет информация об этом. Опережать начальство не следует, но отставать тоже нельзя. И явно вскоре пойдет поиск заговорщиков в НКВД, ибо в столице уже началось. Очередь за ними.

Вот только с меньшевиками в Среднереченске было откровенно плохо, то есть по всем картотекам ни одного. Несколько бывших эсеров нашлись, а вот меньшевиков не было. Но кандидат на получение спецзвания Каршенбаум оказался на высоте. Читая пересланную из Москвы жалобу группы рабочих с табачной фабрики на имя наркома товарища Микояна, что мастер цеха Левин не только бывший цепной пес прежних хозяев, который при капитализме из них все соки выжимал, но и сейчас с рабочими ведет себя не лучше, он выявил небольшой, но важный штрих, а именно: «цепной пес прежних фабрикантов» Левин когда-то заявлял, что в 1906 году состоял в партийной ячейке на фабрике, но были ли это меньшевики или большевики – он не знал. Потом двух организаторов кружка посадили, а Левина назначили мастером, сильно подняв его заработок, оттого Левин от подпольной деятельности отошел и сосредоточился на эксплуатации подчиненных ему работников. Это было менее опасно, но более прибыльно. Из трудов юного дарования вытекало то, что если взять Левина за… вымя, то можно одновременно выполнить две задачи. Мастер Левин пойдет как бывший меньшевик, даже нынче не оставивший вредные привычки времен царизма. Старые работники и наркомат будут удовлетворены, ну и Среднереченску быть с меньшевистским подпольем. Пусть пока Каршенбаум и попробует сделать из одного Левина организацию, благо для ее рождения не нужно ждать девять месяцев кряду.

Но надо будет спросить наверху, посчитают ли Каршенбаума достойным самому вести дело, или все же надо хотя бы официально назначить для ведения дела более опытного товарища.

Наум Мойшевич размышлял о делах своих и следственных, жадно курил одну за другой папиросы, набираясь никотина впрок, пока его Хава этого не видит.

Михновский же, как птичка божия, ходил по тропинке бедствий и не знал, что уже происходит с ним и что еще грядет. С ним пока происходил странный сон, впереди же, как айсберг по курсу, вырастала неиллюзорная возможность оказаться в числе участников правотроцкистского заговора в НКВД. И даже более, он уже был намечен как грядущая жертва. А все прежние труды в районе, бюро райкома и троцкистские высказывания…

Тем временем, пока Пилат-Боряин мысленно умывал руки, тот, от которого уже отреклись, спал и видел сон, формально не абсурдный, от которого можно тоже отречься, дескать, чушь приснилась и пусть идет туда же, куда ушла ночь. Он прямо не угрожал спящему «Я» оперуполномоченного, но тревожил, ибо подсознание что-то чуяло, но вот что именно? Ни подсознание, ни дремлющее сознание не давали ответа.

Был только диалог, да еще и на иностранных языках, которых Михновский не понимал. Заговори собеседники на современных ему вариантах языков, он бы понял, хотя бы в оcновном. Но они разговаривали на старых формах языков, верхнегерманского и польского, иногда используя латынь и другие языки вроде вендского, который шел в ход, когда один из двух пытался донести свою мысль на языке, знания которого у собеседника были недостаточными. Вот и получился винегрет: персона А говорила на верхнегерманском, поскольку считала, что персона Б с нижнегерманским не справится, когда же собеседник не понимал, использовала застрявшую со школьных времен латынь и вендский язык. Еще она отчего-то полагала, что это чешский. Персона Б тоже пыталась говорить по-немецки, но получалось очень средне, да еще и регулярно перескакивала на родной польский. Латынь она знала лучше, но выговаривала слова со специфическим местным произношением. Ну и оба щедро пользовались словечками из военного жаргона тех лет.

В общем, если бы Джойс при этом присутствовал, то смог бы поставить новый языковый эксперимент, написав роман «Реквием по Бенджамену» на языке А и Б. Полусонное сознание Михновского тоже не понимало, определив лишь, что один говорит скорее на языке, похожем на немецкий, а второй – на скорее похожем на польский. И немудрено, ведь только в плохих романах про попаданцев их герой, попав в прошлое, легко понимает чужую речь на языках, которые он учил спустя столетия. Если вообще учил.

Вениамин за незнакомством со всеми языкоформами смысла беседы не понял, но не оценил разговор как опасный лично для него. В общем-то он и действительно таковым не был.

Разговор шел между психоматрицей Иоганна де Верта и психоматрицей пана Леона Волка-Леоновича из имения Собольковщина, которые путем разных манипуляций были вырваны из привычного им места, а именно царства Аида. Они были удостоены чести пить из реки Мнемозины, а не реки Леты, из-за чего сохранили память о том, что было прежде с ними.

За что они были удостоены ее – не является сведениями для всеобщего доступа. Почему же христиане после смерти оказались в подземном царстве языческой религии – это тоже закрытая информация. Но автор намекнет, что есть обстоятельства, могущие этому помочь. В частности, пан Леон оказался там, а не во втором круге по Данте, потому что заставший его в спальне обманутый муж убил Леона не баторовкой, а висевшей на стене копией секиры-лабриса. Лабрис же – это священный предмет, контакт с которым в момент смерти способен изменить ожидаемое место посмертия на царство Аида.

С Иоганном все было несколько сложнее, в дело вмешалось проклятие блаженной Фелицитаты после его рейда на Сен-Дени, то, что Фелицитата разразилась проклятием лишь на основе темных слухов о бесчинствах Верта и ряд других факторов. В итоге Верт был поставлен перед выбором наказания и предпочел быть покаранным пребыванием на лугах, где растут асфодели, нежели в западноевропейском Аду. Потом он понял, что недооценил ужас пребывания там, решив, что раз его не жарят и не варят, то и хорошо, но триста пятьдесят лет тоски и асфоделей – это тоже тяжело.

Попали же оба в голову сержанта госбезопасности Михновского искусственным путем. Потомок одного жителя Среднереченска в среднем возрасте занялся писанием романов в жанре альтернативной истории и выкладкой их в интернете, на сайте «Литпрожектор». Тут тоже много тайн, но по секрету скажу, что де Верт появился в Михновском после выкладки романа «Прозрачная кровь богов», в котором альтернативная Российская империя владела островом Тайвань и использовала его как место добычи минерала анселия силами каторжников с последующим фторированием его для магических нужд страны. Фторированием тоже занимались каторжники по приговорам специального суда. И вот по воле автора «Прозрачной крови богов» на эти шахты и фторировальни попал взятый в плен граф де Верт, на старости лет нанявшийся на службу Речи Посполитой после 1654 года и плененный в сражении на речке Полонке. Такое изнасилование музы Клио и имело эффектом перемещение психоматрицы Верта в Михновского.

Как туда попал пан Леон Волк-Леонович герба Тромбы – автор не получил согласия на раскрытие деталей этой удивительной истории. Намекну лишь на то, что причина была тоже литературной.

* * *

Когда оба безбилетных пассажира в чужой голове осознали, что они тут не одни, не считая хозяина головы, они слегка поскандалили. Будь оба в полной силе и не в чужой голове, а в реале, то быть бы там грому и молнии, а также славному бою на мечах. В пределах же одной головы они сначала устроили кошмарный сон, потом отключение и приход в себя в ведре, потом сеанс «чревовещания» с разговором на чужих языках. Вот откуда в Михновского пришли некоторые умные мысли по боеприпасному делу – сказать сложно.

Наверное, когда открываются каналы меж временами и мирами, кое-что переходит с места на место внепланово. Про то, как меняются местами души и тела, многие слышали и читали, и логика подсказывает, что раз переселяется душа (или психоматрица), то отчего бы не проскочить сведениям о цене на бронетехнику в еще не успевшую закрыться дверь, только что пропустившую душу? Это действительно логично, ибо многие наблюдали, как в помещение просачивается порыв ветра и уличный кот вслед за вошедшим в него человеком. А происходит ли это с информацией, может, когда-то и узнаем.

Так что к вечеру мысленного отречения от Михновского два случайных гостя в его голове уже поняли, что они попали в явно малознакомое им время, вокруг происходит нечто непонятное, но опасное для хозяина их «квартиры», и то, что надо жить дружно, в том числе и с хозяином. Последнее далось тяжелее всего, ибо они привыкли в прежней жизни презирать тех, к кому явились на постой, и наплевательски относиться к их собственности и желаниям. Да и с платой за постой случались неудобства от нежелания ее платить принципиально до коллективного обнищания войска, когда хоть и хотели бы, да нечем.

Это, кстати, переломило нежелание пана Леона делать добро нынешнему хозяину. В споре с графом Иоганном он вспомнил про свои мытарства в войне со шведами за Инфлянты, когда, разбив очередной раз шведов, не получавшее который месяц жалованье войско гетмана Ходкевича начинало разбегаться. Потом являлась очередная шведская армия, которую приходилось бить тем, кто остался в лагере или не успел далеко уйти от него. Отчего пан Леон заключил, что, хотя пребывание в голове еврея могло бы считаться для него чем-то вроде Лимба, то есть минимальной мукой Ада, но что будет вслед за этим? Не случится ли так, что если пан Леон доведет хозяина «квартиры» до нехорошего исхода, то его обвинят в уклонении от божьего наказания за прегрешения в земной жизни, и не отправят ли в более жаркие места на потеху чертям? Поэтому он решил для себя, что пока пребывает в аналоге жалкого замка, который тем не менее надо оборонять против тех, кто решит его взять, каким бы жалким не был тын вокруг и дома за этим тыном.

К тому же выпитый давеча напиток (то есть какао) ему понравился. В «жалком замке» удовольствий было не так много, и пан Леон резонно полагал, что если как-то навредить квартирохозяину, то их может стать еще меньше вплоть до полного отсутствия. Ergo, «жалкий замок» нужно защищать, как родные Сырое и Собольковщину. Давно покойный преподаватель логики отец Домициан поаплодировал бывшему ученику призрачными костями рук: «Bene!»

Перед обоими обитателями встала дилемма, как взаимодействовать с хозяином тела. Оба они допускали метемпсихоз, а пан Леон даже читал Апулея. Вообще-то можно было для простоты понимания считать себя взятыми в плен. Кстати, такой опыт был у обоих. А Волк-Леонович попадал в плен дважды, к повстанцам и к шведам. Пребывание в Вениамине ощущалось легче, чем в шведском плену.

Верт тоже мог сказать, что на новом месте явно лучше, чем в адском пламени. Поскольку люди военные знают, что обстановка вокруг них способна резко поменяться, и то, что кажется тяжким сейчас, может ощущаться перышком по сравнению со свинцовой тяжестью того, что наступило через час, оттого они пришли к выводу, что жить надо по-союзнически, и по-союзнически поддерживать свою твердыню.

В их взаимодействии меж собой были свои тонкости, что и как можно. Верт не понимал языков, на которых говорят в Среднереченске, но пытался их освоить. Пану Леону было несравненно легче, хотя понимал он тоже далеко не все. Но у обоих была возможность запрашивать владельца тела, и он им отвечал. Правда, его ответ тоже надо было понять. Кстати, Михновский этих вопросов и своих ответов не замечал. Это окружающие слышали и видели сосредоточенное выражение лица и бормотание себе под нос. Детали: как, что и каким образом – от читателей будут скрыты, ибо разрешение на обнародование тонких механизмов бытия автор не получил.

Как выяснилось, гости могли ощущать то, что и Михновский, от еды, напитков и дам, что постепенно примирило их с пребыванием в сержанте госбезопасности. Все варианты известных им адских мук удовольствий не предусматривали. С чистилищем было несколько сложнее, потому как рассказывавшие им о загробной жизни патеры достаточно подробно говорили про Ад, чуть менее про Рай, а про Чистилище – очень ограниченно. Отчего так вышло – кто его знает.

К тому же гостям было интересно самим, что творится вокруг них. То, что время и жизнь совсем не те, стало понятно быстро, но можно было наслаждаться деталями и путаться в них тоже.

Точное время свое они так и не определили, но сошлись на том, что это будущее и явно не через пару лет после их кончины в привычном мире. Место с грехом пополам определили, поскольку окружающие говорили про знакомые пану Леону города, совсем недалеко расположенные. С государством возникли сложности, но Волк-Леонович все же решил, что это явно московские владения. Дошел он до этого косвенным путем. Польская речь как язык в обиходе среди сослуживцев владельца тела не использовалась, по-польски иногда говорили допрашиваемые, но тут же переходили на другой язык, который пан Леон определил как московский вариант русского. Хотя Польша упоминалась, как существующая и даже враждебная часть мира, Литва отчего-то практически не всплывала.

Окончательным признаком московской власти оказался вид закрытого и используемого как клуб костела неподалеку от места службы хозяина тела. Поскольку православный храм и синагога были и службы проводили, то Волк-Леонович решил, что мятеж Хмельницкого закончился удачей, восточные земли отошли к Москве, а граница с Польшей проходит западнее, где-то за Житомиром, поскольку его упоминали как своей для здешних город. Чей сейчас Дубно или Бар, по какой речке идет граница – уточнить не удалось. Вот татар увидеть не удалось ни одного, да и никто их в разговорах не упоминал как часть здешней жизни.

Пан Леон сделал вполне достойный ученика отца Домициана вывод, что если татары в Крыму и сохранились доселе, то уже не ходят набегами сюда. Это подтверждалось тем, что в немалом городе нет ни стен, ни валов, ни башен. Он совершил еще один подвиг научного мышления и вывел заключение, что раз мятежные земли Хмельницкого перешли к Москве от Речи Посполитой и явно долго удерживаются Москвой, то цари, сильно продвинувшись к Крыму, получили возможность ходить походами на татарское логово. Должно быть, они либо завоевали его, либо истребили всех татар и некому теперь ходить за ясырем. Этому пан Леон даже обрадовался, поскольку раз некому ходить на Москву и ближе, то некому это делать и на Варшаву, и Краков. Истребление же татар вообще его совсем не взволновало. Он совершенно неполиткорректно, но в духе своего времени, счел это достойным воздаянием крымцам за многие беды, что несли чамбулы на Речь Посполитую. Если честно, то он порадовался бы даже одновременному поражению всех татар от мала до велика огнем небесным или чем-то земным.

Верт с татарами не сталкивался, но знал, что крымцы входят в состав турецкой армии и с нею ходят в походы, а от пана Леона услышал, что они и отдельно творят разные поругания. Поэтому был также неполиткорректен по вопросу о татарской погибели.

Гости в чужой голове сложно осваивали статус хозяина в незнакомом мире, но путем разных натяжек и спекуляций пришли к выводу, что он кто-то вроде приграничного чиновника, который занимается разведкой или противодействием чужеземной разведке. Землевладельцы на беспокойных границах и коменданты крепостей либо сами этим занимались, либо держали специального человека, чтобы тот служил глазами и ушами власти. Пану Леону Вениамин напоминал еще коронного комиссара по умиротворению бунтовщиков или его помощника.

Так определившись с градом и миром, они подошли к выводу о том, что лично делать им самим. В общем-то они могли ничего не делать, мирно спя или наслаждаясь тем приятным, что есть в жизни Вениамина. Можно было рассказать друг другу о пережитом. Но профессиональные военные, конечно, знают толк в отдыхе, но не менее четко знают грань между восстановлением сил и разлагающим влиянием безделья на себя и подчиненных. Эту диалектическую грань способен понять даже совершенно не знакомый с понятием «диалектика», но послуживший и повоевавший человек.

Оттого они и стали искать приключений, поскольку к моменту смерти не потеряли еще вкус к деятельности. Что же касается незнакомства со здешними реалиями, так и военная служба приучает к готовности ко всему. В любой момент может произойти необычное и то, чего не было час назад, и дело чести, чтобы с честью же выпутаться из ситуации. Может, конечно, не повезти, но они не первые и не последние кавалеристы, которым не повезло или не повезет.

Итак, их хозяин борется с вражескими лазутчиками. И им это не незнакомо. А лазутчики и прознатчики, виденные ими, разделялись на две большие группы. Те, кто этим на жизнь и всю жизнь зарабатывает, и те, кто занялся только сейчас, желая подзаработать или по принуждению. Вторых большинство. Встречались им также изменники, и за деньги, и из каких-то других соображений. Стойкие люди среди них в любом случае редкость, поэтому, чтобы лазутчики заговорили, нужно их хорошенько напугать. И не просто хорошенько, а чем сильнее, тем лучше. Тогда, пронятые до глубины души, они не только расскажут, кто их послал, и о прочем, но могут и сами на службу быть приняты поймавшей их стороной, хоть и противно с такими дело иметь.

Гости и постарались, воспользовавшись тем, что при одновременном проявлении активности особым способом, Михновский как бы отключался, и тогда от его имени говорили они. Если отключение Михновского длилось недолго, он мог этого не заметить, но если долго, то, придя в сознание, понимал, что нечто непонятное с ним было, как это вышло с ведром или в кафе. Подобное состояние при эпилепсии называется абсансом, но здесь сходство с эпилептическими явлениями было чисто внешним. Но, собственно, и абсанс больным и его окружением не всегда обращает на себя внимание. Так, задумался человек, а потом не сразу включился снова. И без абсансов такое происходит.

Так постепенно гости осваивали искусство управления квартировладельцем. Не стоит думать, что это было очень легким делом. Вениамин поддавался далеко не всегда, а по хитрому графику, вне этих периодов податливости хорошо срабатывали лишь внушения, что хорошо бы выпить чего-то. Гости, кстати, не очень ценили местный алкоголь, особенно вина, а вот к напиткам типа «ситро» и «дюшес», да и к какао с молоком относились очень благосклонно. Михновский легко шел на поводу у безбилетных пассажиров, принимая их желание за свое. Герр Верт, впрочем, еще уважал пиво «Карамельное», а пан Леон с трудом терпел любое пиво. Но тут был виноват скорее он сам, чем напиток, поскольку на заре его туманной юности вышел казус, когда оголодавшие кавалеристы из его хоругви ворвались в деревню в Инфлянтах и там нахлебались еще не дозревшего пива. Несколько дней всем было кюхельбекерно и тошно, а шляхтич Леон герба Тромбы на всю жизнь заработал отвращение к пенному напитку. В гостях он еще был с трудом способен одолеть кружку из уважения к хозяевам, но самостоятельно его заказать и пить – лучше тогда воды из лужи! В голове же Михновского пришлось договариваться с Вертом, когда тот будет склонять квартирохозяина к пивной эскападе, а когда нет, и когда наступало время Иоганна и «Карамельного», Леон освоил некое состояние, позволявшее ему не страдать от мерзкого вкуса напитка, а потом от Иоганнова пения козлетоном. Де Верт петь не умел, но любил, особенно под пиво, оттого Леон отключался. Когда же Волк-Леонович желал «Крем-соды», который Верта совершенно не воспламенял, наступала его очередь уходить в себя, пока пан Леон наслаждается.

Словом, все было достаточно интересно и увлекательно, но оба гостя ловили себя на мысли, что «хозяину квартиры» угрожает некая опасность, пока только интуитивно ощущаемая обоими. Они поделились ощущениями и удивились их совпадению. Но оба они покинули мир в изрядном возрасте: Верт в шестьдесят с небольшим, а пан Леон в пятьдесят пять. Чтобы дожить до таких лет, повоевав не на одной войне, требовалось многое, в том числе и чувство опасности, и способность предвидеть ожидавшее их. Разумеется, человек предполагает, а бог располагает, поэтому Верт бывал разбит и в плену, а пан Леон закончил свою жизнь вскоре после битвы под Пилявцами, ибо не смог предвидеть паническое ночное бегство всего войска и то, что хорунжий из соседнего шатра заденет его копьем, очередной раз оправдав прозвище «Казимеж leworęczny – обе лапы левые». После ранения он отлеживался в имении знакомых, поддался там Амуру и… Но, если быть совсем честным, то, как ни старайся, а всего не предусмотришь. Поэтому следует делать задуманное и уповать на то, что этому ничто не помешает.

Еще обсудив свои предчувствия, обитатели пришли к выводу, что опасность грозит со стороны начальства. Здешняя жизнь и нюансы работы Вениамина им не были знакомы и понятны, но оба были командирами, хотя и разного ранга, воевали в очень непростых войнах и об интригах знали не из постановок античных трагедий на сцене. Особенно о судьбе Валленштейна. Начальник Вениамина им сразу же не понравился. Верт, как более религиозный, определил Боряина как аналог Понтия Пилата, а пан Леон – «за грош в божьем храме… испортит воздух». Автор должен сказать, что обоих явно занесло, прямо аж даже до абсурда. Ну просто вообразите себе еврея, который за грош пойдет в костел портить воздух! Или параллель между прокуратором Иудеи и представителем ее населения!

Но вектор угрозы был определен правильно. Они также правильно определили, что предлога утопить Вениамина у Боряина сейчас нет, но новый «Пилат – осквернитель воздуха» радостно ухватится за подходящий. Из чего они вывели то, что пока Вениамин должен быть хорошим и даже образцовым подчиненным, для чего они тоже приложат усилия, а когда Пилат-Боряин начнет продавать Михновского оптом и в розницу, тогда тоже помочь. Что конкретно они смогут сделать – время покажет. Игра на опережение была невозможна из-за специфики работы Вениамина. Значит, действовать придется от обороны, реагируя на действия противника. Им, как кавалеристам, такая тактика, присущая больше пехоте, не нравилась, но… В молодости пана Леона был эпизод, когда так и пришлось воевать. Татарский отряд окружил их, и почти двенадцать миль пришлось идти, отражая частые наскоки татар ружейным огнем. Но дотащились до речки Каменки, а на том берегу был виден польский лагерь. Татары поняли, что добычу надо искать в другом месте, и отстали. Так обоз и дотащили. А не выдержали бы этого марша, побежали, думая лишь о спасении, быть им бы побитыми или тащиться в Крым как добыче.

Так вот и тут следовало не трусить, а следовать своим путем, отгоняя помехи от него.

Итого составился третий триумвират: Иоганн фон Верт, пан Леон Волк-Леонович и Вениамин Михновский. Всего за несколько лет о подобном были сказаны слова: «Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания!»

Третий член триумвирата о своем членстве не догадывался, но ведь и роль Лепида тоже была меньшей, чем Октавиана.

Первой жертвой союза пал Зюзя Маркович Трахтенбергер, обеспечивая высокую эффективность Михновскому как следователю. Все три члена триумвирата поняли, что Зюзя Маркович – человек неустойчивый и склонный к паникерству. В помянутой эпопее с маршем к реке Каменке он явно бы не смог твердо идти и отбиваться, а побежал бы, спасая себя и роняя все, что мешало ему бежать. Конечно, если бы кто-то тогда взял его на службу и с оружием в строй поставил. Зюзя Маркович не выдержал сначала издевательского сомнения в том, что он сын своего отца, ибо если сын богатого лесопромышленника устроил в своем оперативном секторе бардак такого масштаба, что любой предприниматель, имея подобный хаос в делах, разорится сразу же, не дотянув до богатства, то в кого он пошел? Это сказал Вениамин до отключения, потом на огорошенного техника-интенданта обрушился Верт на немецком языке (Зюзя Маркович большую часть его выражений понял, а те, где были незнакомые слова – догадался, на что там намекали). Затем пан Леон излил на него ведро антисемитских высказываний – антисемитские выражения на польском из уст следователя еврея его почти что добили. Завершающим ударом стала машинописная копия показаний одного вышестоящего товарища, прямо обвинявшая Зюзю Марковича в заговоре.

«Тем не менее Трахтенбергером было принято отремонтированных 76-мм выстрелов свыше 500 тысяч штук, явно вредительских, из них 30–40 процентов негодных к боевому использованию. Одновременно Трахтенбергер эти вредительски отремонтированные выстрелы принял и направил в мобилизационный запас склада и части КВО.

Непосредственным исполнителем диверсионного акта был воентехник Трахтенбергер, который по моим указаниям в мастерскую должен был завести большие запасы пороха, как необходимого для сборки артвыстрелов и поджечь путем…

Наличие двух-трехдневного запаса пороха и такого же количества годной продукции было вполне достаточно для того, чтобы поднять мастерские на воздух. Хранящие же запасы готовой продукции при пожаре должны были взорваться и путем детонации взорвать остальные близлежащие хранилища с боеприпасами. Уничтожение хранилищ мыслилось также путем самовозгорания порохов. Для этого в непосредственной близости от хранилищ с огнеприпасами было сложено до семи вагонов пороха, который под влиянием атмосферных явлений постепенно разлагался, должен был самовозгореться и вызвать взрыв и пожар».

Плотину прорвало, и показания полились бурным потоком через ее край. Всего Зюзя Маркович дал показания на пятнадцать человек заговорщиков, в том числе на трех своих подчиненных, которых он вовлек в заговор, не ставя их в известность о его существовании, а сведя вопрос к тому, что он им поможет улучшить их материальное положение, а они взамен будут делать то, что он велит.

«Немченко, Мирного и Бондаренко я вовлек в военно-фашистский заговор в 1936 году при следующих обстоятельствах.

Учитывая, что все завербованные мною крайне нуждались, так как были вольнонаемными и получали низкую зарплату, воспользовавшись этими обстоятельством, я в беседе с каждым из них говорил, что могу с целью повышения их зарплаты военизовать и перевести в кадр, а Бондаренко из старшего рабочего перевести на должность надзирателя, взяв их под свою зависимость.

Я поставил перед ними условие – выполнять безоговорочно все мои задания, на что последовало их согласие.

Спустя короткое время я свое согласие выполнил».

«Вопрос:

– Вы посвятили Немченко, Мирного и Бондаренко о наличии заговорщической организации на складе?

Ответ:

– Нет, об этом я им ничего не говорил, так как не находил нужным».

Забегая вперед, нужно сказать, что это бы трех завербованных втихую бы не спасло, если бы на них обратили внимание. А так Мармач не туда подшил сообщение о их роли, и отправилось оно в архив вместе с делом. Трое заведующих хранилищ остались в неведении об этих показаниях, и, когда через тридцать лет их допрашивали по вопросу о реабилитации Трахтенбергера, то говорили о нем только хорошее. Еще бы!

Еще надо сказать, что позднее Трахтенбергер понял, что наговорил слишком много, и сначала аккуратно, а потом не очень, стал отрицать свое участие в заговоре. На его беду, он так заговорил, когда его привели на очную ставку с другим арестантом не по своему делу. А его дело уже было закончено и ждало Военной коллегии Верховного Суда. На самом же заседании Коллегии Зюзя Маркович свою вину признал, попросил сохранить ему жизнь и не дождался этого.

Подписанные и подшитые протоколы с признанием украсили его дело, а машинистка Розочка сейчас стучала по клавишам «Ундервуда», перепечатывая рукописные протоколы для начальства и для подшивки в другие дела. Сейчас по складу было только три дела по участию в заговоре.

Начальника мастерской «М» Белова и его подчиненных обрабатывали на предмет шпионажа на поляков. Им в дела данные об участии в военно-троцкистском заговоре не требовались. Если же потом понадобится, то перепечатывать машинописный текст легче. Михновский же настоящей опасности для себя не замечал, а беспокоился из-за странных моментов в своем поведении, которые принесли собой попаданцы в него. Это было менее опасно, чем обвинение в заговоре, но кто знает, к чему могут привести еще два духа других людей в одной голове и душе? Пусть даже за два месяца^[4] с ним ничего страшного не случится, но что потом? Никто не мог сказать, что выйдет из этого, ибо предмет был больно темен, как и положено голове. Как писалось в одном документе, «все были уверены в том, что прорыв газов будет невелик и серьезно не повлияет, но никто не берется утверждать, что это так будет».

Глава четвертая

Наступил вечер, который Михновский провел очень удачно, соблазнив ранее незнакомую девушку и в первый же день романа. Кто-то, полный скептицизма, мог бы сказать, что новая знакомая героя явно из тех самых, которые… ну, эти, дамы с камелиями. И крупно ошибившись. Ксения к дамам с камелиями не принадлежала, просто неаккуратно приложилась к «Спотыкачу», и от вишневой настойки ее развезло, в результате и оказалась в постели с бравым сержантом госбезопасности. Правда, Ксения об этом не догадывалась, потому что при знакомстве Вениамин про себя сказал нечто завуалированное, и она это поняла, что кавалер работает кем-то вроде геологоразведчика, или что-то другое ищет глубоко под землей. Так что эвфемизм «Контора Глубокого Бурения» явно родился не в столицах и куда раньше, чем принято думать.

Пока же после эпизода глубокого бурения Вениамин спал и видел сон, в котором он сидел в каком-то клубе в полупустом зале и слушал девушку, певшую песни под гитару.

Герой песни явно потерял память и попал в сложное положение, ибо он побеждал, его победам радовались, но его не покидало чувство нереальности происходящего и того, что что-то ужасное грядет. А он не понимает, что именно будет из-за этой самой потери памяти. Но ощущение ужасного пока Вениамина (и героя песни, потому что временно они были единым целым) не пугало, ибо он не проснулся, обливаясь холодным потом и усмиряя колотящееся сердце, а подвинулся поближе к Ксении и уткнулся лицом ей в предплечье. Ксения тоже спала и не просыпалась.

А два остальных члена триумвирата оторвались от приятных переживаний, которые они делили с Вениамином наравне, и задали друг другу вопросы:

– Цо то бендзе?

– Варум ист это?

И оба ощутили ледяное дыхание ЗЛА, КОТОРОЕ ГРЯДЕТ.

Появись такое ощущение во времена их активной службы, они бы сразу же пошли в ближайший кабак, где немедленно надрались, и от этого действия их бы спасла только немедленная атака неприятеля. Сейчас же… Склонить его напиться можно, но он сейчас спит, и до утра еще много времени. И завтра он на службе. А там, как они поняли, в основном отрицательно относятся к выпившим при исполнении. Плохо. А в бутылке спотыкача уже почти нет. Так что если Вениамина пробудить и охмурить на немедленное допивание, то ЗЛО МИРА этим жалким количеством не опрокинешь.

Поэтому пока триумвиры сидели, как нищие слепцы на распутье страстей и думали, что делать, лишь иногда переговариваясь. Потом сон с пением в клубе вернулся к Вениамину, а от него дошел и до бодрствующих триумвиров.

Пение и игра на гитаре в таком стиле им были непривычны, поэтому ощущения остались вроде: «Что-то, доннерветтер, в этом пении есть. Очень необычное, но привлекающее». Это была первая реакция. А затем Иоганн Верт ощутил «запах Иуды». Если честно, то он это ощущение сформулировал очень антисемитски, поэтому выражение про Иуду правильнее. А потом пояснил, что ощутил плохое от безвестного пока для него сикофанта и Вениаминова начальника. Вообще-то оба они действительно были теми самыми, так и что Верт таки оказался прав, но это ему было вольно использовать римское выражение из древних времени.

Пан Леон герба Тромбы ощущал нечто подобное, но еще не готов был передать это ощущение ясными словами, оно еще было утренним туманом. Триумвиры залегли в какой-то аналог сна или забытья, где немножко застряли. Вениамин же пробудился без будильника и понял, что времени у него только впритык на забежать домой и переодеться в форму. А ведь надо еще с девушкой объясниться, что он не позорно бежит, а должен быть на службе. Кстати, Вениамин и от продолжения контактов с Ксенией не уклонялся, и готов был даже на немедленный следующий «процесс глубокого бурения», но бежать однозначно надо было. Тут небеса пошли ему навстречу, потому что растолкать девушку никак не удавалось. Она что-то бормотала и переворачивала подушку на голову. Оттого он спешно привел себя в порядок, проверил, ничего не забыл ли, нашел на этажерке карандаш и клочок бумаги и написал на нем пару слов и телефон. Пара слов звучала так: «Не смог разбудить, пора на службу, позвони днем, жду встречи. В.» После чего закрыл дверь в комнату, сделал вид, что в упор не видит взглядов других обитателей квартиры и неспешно вышел из нее. Припустил же только на улице: «Непристойно коммунисту бегать, как борзая!» Мочевой пузырь посылал сигналы хозяину, что готов не выдержать, поэтому пришлось не терпеть до своей квартиры, а завернуть за дровяные сараи и совершить мелкое хулиганство. Хорошо, что никто не видел.

Дома Вениамин спешно переоделся и взял нужное. Завтрак пока откладывался, придется зайти в буфет и жевать какую-то дрянь, запивая чаем. Слово «чай», конечно, к этой бурде относилось, как звание «рысак» к жилкомхозовской кляче. Впрочем, у буфетчика бывал и порядочный чай. Он подавался Боряину и двум начальникам отделений. Ну и нездешнему начальству, если оно посещало буфет, отчего-то забредя туда.

Вениамин еще на входе столкнулся с начальником отделения, который поручил ему допросить вчера арестованного Чарнецкого, на него есть только один сигнал, что он встречается с неким приехавшим из столицы типом, сильно похожим на шпиона. Начальник отделения добавил, что он уже распорядился доставить того из следственной тюрьмы, поэтому пусть Вениамин прощупает гостя, что это за образец (начальник выразился более простонародно). А он сейчас поедет в исполком и будет очень занят.

– Георгий Степанович, уточните данные про этого Черновецкого или как его? А то опять как с Савиным случится у Грибеля, когда три часа выдавливали признание, а оказалось, что это однофамилец!

– Не напоминай, меня за этот Боряин все попрекает! Подожди, вспомню. А, зовут его Константином, служит на вещевом складе за рекой не то сапожником, не то шорником, склонен к мочемордию. Арестовывал его Мармач, сказал, что вчера он был совсем под пробку полным, даже штаны намочил. Все, действуй!

И двинулся к выходу. Что-то у Вениамина все возникало и возникало ощущение, что в этом деле есть какой-то подвох. Как бы вчера Мармач не подобрал шибко пьяного сапожника, который сказал, что он такой-то и шпионит на Персию, а сегодня он протрезвеет и скажет, что да, он сапожник, только не со склада, а из инвалидной артели при рынке. Ни на кого он не шпионит, зовут его не Костей, а Опанасом, он не поляк, а полешук, и вообще ДАЙТЕ МНЕ ОПОХМЕЛИТЬСЯ!

Вениамин сказал дежурному, что будет в кабинете на втором этаже, пусть туда и ведут заказанного завотделением арестанта.

Того уже с утра затуркали, и он согласно кивал, только в глазах читалось то, что он со всем соглашается, но лишь автоматически, не осознавая того, что услышал и с чем согласился. Когда герой проходил мимо двери во двор здания, мимо него проскользнул человек среднего роста и в рыжей кепке. Вообще-то Вениамину надо было бы спросить, что он тут делает и кто он такой, но голова оперуполномоченного работала уже по сапожнику. Поэтому он только мельком скользнул по типу в кепке взглядом и пошел дальше. Возможно, он подсознательно решил, что в этом углу здания случайные люди не бывают и во двор здания тоже не выходят.

Возможно, это было и ошибкой, но не принципиальной. Тип в рыжей кепке действительно не был случайным прохожим, а секретным сотрудником под агентурным именем «Портвейн-117». Обычно он работал с начальником отделения Баштанкиным, у которого было тяжелое чувство юмора.

Вот он так окрестил своего подопечного, но самому сотруднику сказал, что его оперативный псевдоним не «Портвейн-117», а просто «117». Ну 117 и 117, хоть не какой-то там «Овод» или «Мцыри», как у другого тогдашнего начальника отделения Дурнякова.

Портвейн вышел во двор здания, а потом через неприметную калиточку с хитрым ключом к замку оказался на заднем дворе магазина потребкооперации. Двор представлял собой целый лабиринт разнообразных построек и куч старой тары, поэтому там было легко запутаться. На случай ненужных вопросов от шибко любопытных граждан, что он делал вблизи здания горотдела, был выучен ответ, что забежал туда, томимый избытком жидкости, а потом запутался в лабиринте построек и куч мусора. Пояснение было вполне жизненное, судя по следам от нужды граждан в углах. Сегодня бдительность встретившихся ему граждан притупилась, и он ушел, не заинтересовав никого. У всех были свои неотложные дела.

А Вениамин только начал подниматься по лестнице на второй этаж, как его голову пронзила боль и сосредоточилась в правом виске. Его аж затошнило от ощущений. Сержант госбезопасности вцепился в перила и пошел помедленнее, потому что ноги подкашивались.

Что это с ним, он не понимал, и понятно, отчего. Ведь роман «Мастер и Маргарита» с описанием страданий Понтия Пилата опубликуют еще не скоро, время болезней сосудов у сержанта госбезопасности еще не наступило, а расспрашивать старших родственников, как именно и что у них болит, было как-то не принято. Ходит еще Рахиль Ароновна и варит суп, несмотря на самочувствие, значит, все ничего, а, если уже не в силах и идет прилечь на софу, значит, ей плохо и не надо беспокоить, если она не попросит принести ей водички или что-то другое. Так было принято в семействе Вениамина и знакомых его.

Он еле доковылял до кабинета, открыл его и без сил опустился на стул, уткнув голову в холодное железо сейфа. Холод дверки немного помогал. Очень хотелось, чтобы конвой из тюрьмы заплутал и вел арестанта еще час, а может, и дольше. Это была напрасная надежда, потому как между обоими зданиями было всего четыре квартала. Вся надежда была на церемонии выпуска и впуска, где иногда все было о-очень долго, но Вениамин не в силах был это осознавать, поэтому погрузился в царство боли.

Причиной же его состояния был кипеж, поднятый обоими попаданцами-триумвирами. Они после приятных ощущений вечера и ночи расслабились и пребывали в нирване, а тут на них внезапно обрушился тот самый «запах Иуды».

И оба гостя впали в знакомое им состояние, когда расслабившийся воин, пребывая в нирване, внезапно бывает атакован и из состояния нирваны низвергается в состояние кошмара. Ну, как под теми же Пилявцами, когда польское войско в ночи отчего-то решило, что казаки и татары идут, наступил конец света, мы все умрем, если не сбежим! У Верта тоже был подобный опыт, крепко запомнившийся, хотя и в менее известном сражении, оттого он тоже запаниковал. Обоих воинов извиняет то, что они почти триста лет пребывали в расслабоне и малость утратили из-за того бдительность. Гости бесновались около четверти часа, затем военная косточка заставила подумать, а чего они так? Вокруг не враги, ничто не взрывается, ничто не горит, бежать никуда не надо, оттого стоит подумать, что там было беспокоящего и что реально нужно сделать, отложив «бабью реакцию» на потом. В те блаженные времена «бабьей реакцией», следуя Аристотелю, называли истерику, игнорируя накопившиеся сведения, что истерика случается и с мужчинами, несмотря на отсутствие у них матки.

Когда они успокоились и обсудили произошедшее, то поняли, что где-то рядом прошел тот самый Иуда, прямо угрожающий благополучию Вениамина. Они в тот момент пребывали в отключке и никого не видели. Вениамин же сейчас находился в некоем состоянии, которое пан Леонович герба Тромбы определил, как то, какое бывает, когда сильно ушибешься или поранишься, а потом боль схлынет аж до ощущения магометанского кейфа. Верт вспомнил, что и с ним такое было, когда в молодости ему в кирасу угодила пистолетная пуля, хоть и не пробившая ее, но выбившая из седла. Вот тогда и было – переход от адской тьмы к божественному утру, как он выразился.

В подобном состоянии Вениамин им совершенно не мог противиться. Поэтому удалось выяснить, что он видел некоего незнакомого ему типа в штатском, который бодро шастал по горотделу, не имея вида пришедшего по делу или арестованного. Из этого гости поняли, что запах исходил от скрытого сикофанта, который обычно рассказывает гадости про прочих подданных, но вот сейчас может и нагадить самому Вениамину, что-то нехорошее рассказав про него начальнику, который и так готов подчиненного продать за чечевичную похлебку. Возможно, даже за полпорции ее. Михновский ими был доведен до нужного решения: разузнать, что это за тип в рыжей кепке, а также придумать обоснование, для чего он это ищет. Гости подозревали, что сикофанты, хоть и служат государству, их опекунами воспринимаются как личное имущество.

А тут и подвели того самого сапожника.

Вениамин уже слегка отошел и начал мыслить здраво, что от него требуется.

Оттого уже не затуманенным от боли взором поглядел на приведенного. Вид был еще тот, как у описавшегося пуделя, то есть бледный вид и холодные ноги. Несмотря на то, что начальник сказал, что вчера при аресте он был уже мокрый, но и сейчас – не сухой. Видно, ночью не смог дойти до «Прасковьи».

Костюм помят, волосы всклокочены и даже не приглажены, усы растрепались, под глазами мешки, изо рта запах кислый и мерзкий, глаза налиты кровью. Ну, все понятно, гость вчера нырял в речку Водочницу и глубже поверхности открывал рот, чтобы понять, как дышат там рыбы. Так шутил известный Бромверт по поводу соседа, который пытался оправдываться, что вчера совсем не пил, будучи не лучше этого.

– Итак, подследственный, садитесь на табурет и будете отвечать на вопросы следствия.

Гость передернул лицом, но сел и даже мимо сиденья не промахнулся.

Ага, Мармач вчера анкету начал заполнять, но остановился где-то на середине. Возможно, по извинительной причине, ибо сапожник мог вчера и отключиться ближе к середине допроса. Начальник вчера постановление о начале следствия и об аресте подписал, но прокурорской санкции нет. Или еще нет. Личный обыск производился, обыск дома еще нет. Что изъято – пропуск на склад, кошелек и 6 рублей 60 копеек денег, перочинный ножик, галстук. Но с чего галстук? А, это же пошло после конфуза в областном центре, когда у свежеарестованного не изъяли кашне. Дежурный оказался болваном неотесанным, а коридорный надзиратель занялся уборкой и долго в одиночку не заглядывал. В это время арестант затянул кашне вокруг решетки и шеи, чем закончил свою жизнь досрочно. Влетело всем, и начальнику тюрьмы, и виноватым, и начальнику третьего отдела, который подписал бумаги на арест, но не передал, что самоповесившийся перед этим пребывал в тяжелом моральном состоянии, всех его друзей уже посадили, и вот теперь пришла очередь его.

– Сообщите вашу фамилию, имя, отчество.

Заодно проверим, не начудил ли Мармач при аресте.

– Чарнецкий, Стефан Арнольдович.

Да, его папаша с мамашей назвали почти как известного польского полководца. Явно и из националистов были. Начальник же отделения его Константином назвал. А, кстати, как ксендзы к просьбам родных относились: назвать их чадо Казимежем, а не Августом? Как в православной церкви – это известно, вел дела церковников, вел. Ладно. Есть и тут, у кого спросить, хоть костел в городе давно закрыт, лет восемь как.

Дальше: он 1900 года рождения, уроженец хутора Янов бывшей Виленской губернии, по национальности поляк, с низшим образованием, рабочий, беспартийный, женат, жену зовут Аграфена Михайловна, детей двое, они уже взрослые, живут отдельно, в Чернигове и селе Млынки того района, где он раньше работал.

И чего дочка подалась в это село, что она там в этой дыре забыла? Наверное, за мужем поехала, а он, допустим, в мелиоративной конторе, что рядом располагается, работал.

– Адрес?

Арестованный сообщил, что улица Радищева, 36, квартира 4.

Вот и первая загадка, которую он чуял нутром: Радищева – это заречная часть. И рядом со складом. А почему ордер на арест выписан на село Ущемиловка? От него до склада птичьего лета километра четыре и река?

– Арестованный, а вы помните, где вас вчера арестовывали?

Тот помнил, что в столовой на вокзале станции Заречной, где он после работы принимал «Английскую горькую» и закусывал сухариками. В тамошней столовой на радость пьющим, особенно любителям пива, остатки хлеба сушили, солью посыпали и в качестве закуски выдавали. Столовая была железнодорожной, наверное, у товарища Кагановича в наркомате было принято не продавать водку без закуски. Тогда получается, что от места работы всего три квартала, а от места жительства – в двух, но в другую сторону.

– А вы в Ущемиловке раньше не жили?

– Жил в пятнадцатом году, когда из Варшавы сюда переехали, но через год в другое место перебрались.

Надо выяснить, откуда взялась Ущемиловка: то ли РКМ напутала, то ли сам Филипп Васильевич, который Мармач.

Пошли по пунктам: до революции рабочий и после революции рабочий, образование низшее, родители его занимались хлебопашеством, имели 5 десятин земли, хату, лошадь и корову.

На данный момент он беспартийный, но с 1932 по 1935 год состоял в партии, исключен за пьянство. Работает на окружном вещевом складе сапожником.

Снова вопрос к Мармачу: это этот «шляхтич» ему наплел, не приходя в сознание, или он сам его потерял, ведь беспартийный – это совсем не то, что исключенный! А если он так пропустит, что арестант исключен за поддержку оппозиции и исключенным остался, ибо не раскаялся и печатно не оповестил, что порвал с ней отношения? Так и будет путать еще не созревшего с уже подгнившим!

Состоит на воинском учете как младший комсостав, в белых и подобных армиях не служил, репрессиям при Советской власти не подвергался, жена тоже работает на этом складе, но швеей.

Ладно, теперь пора брать арестанта за рога и попробовать его на излом.

Вениамин набрал в грудь воздуху. Чарнецкий, видимо, решил, что его сейчас будут бить, и аж сжался.

Но ему по организму не досталось.

С применением разных способов ускорения признания ситуация была следующей: только с позволения начальства и по очень серьезным делам, где требуется большая скорость признания. Насчет дел поменьше Боряин намекнул, чтобы не очень активничали. Этот вопрос снова обсуждается в верхах, и как решит начальство – неясно. Нарком Ежов и многие наркомы союзных республик за самое широкое использование для завершения операций, но все еще не решено окончательно.

Так что пока – стойка и сон, точнее, его лишение.

По полной программе пока обрабатывают организацию белоповстанцев, что свили гнездо в районе. Их уже 64 человека, и аресты идут дальше, но придется их отдавать в область, ибо в следственной тюрьме уже места нет, а есть материалы еще на стольких же. Так сказал Боряин и подкрепил сказанное сведениями о том, что среди арестованных уже два полковника, один петлюровской армии, один из деникинской, с десяток сотников, и они от старого никак не отойдут. Ну да, то были панами сотниками, а сейчас они кто? Обыкновенные колхозники!

Так что Чарнецкий вряд ли имеет статус важного типа. Хотя он как бы подозревается в шпионаже…

Но это еще надо раскрутить. Все резоны быстро пронеслись в мыслях Вениамина, но дальше он сам себе удивился. Из его рта выплеснулся поток слов, да еще не его голосом, рычащим и грозным, совершенно не его. И по-польски! А потом и (наверное) по-немецки!

При этом Вениамин не знал польского и весьма слабо немецкий.

Поток слов рычащим басом буквально раздавил сапожника.

Он, поминутно меняя русскую речь на польскую, почти что завопил:

– Готов покаяться в своих преступлениях перед властью!

– Кайтесь!

И поведал похмельный сапожник, что грехопадение его произошло так: в мае этого года Чарнецкий и инструктор сапожной мастерской склада Иванов зашли в столовую на вокзале станции Заречной, где Иванов встретил своих знакомых. Одного из них звали Руциньский, как звали второго – сапожник забыл. Руциньский сказал, что он поляк, уроженец Варшавы, работает техником на железной дороге. Чарнецкий – что он тоже поляк, работает сапожником на вещевом складе близ станции. Еще Руциньский заинтересовался домашним адресом Чарнецкого, который его сообщил. Далее участники встречи разошлись, и новая встреча с Руциньским состоялась в июне, когда они встретились возле клуба имени Козлова.

Они снова зашли в столовую, где Руциньский стал расспрашивать, какие у Чарнецкого отношения с начальством, с кем из них ему приходилось выпивать и где вообще проживает начальство. Стефан Арнольдович ответил, что взаимоотношения с начальством у него хорошие и начальство живет в общежитии. Кстати, он там же. Руциньский высказал желание побывать у Чарнецкого дома, тот ответил, что встречаться в общежитии неудобно.

Третья встреча с ним состоялась с неделю назад, и на ней змей-искуситель Руциньский сказал, что является польским агентом и предложил давать ему информацию, что хранится на складе из обозно-вещевого имущества.

Моральных препятствий у Стефана Арнольдовича не было, сложность заключалась лишь в том, что сведений о том, сколько чего хранится – у него тоже не было. Тогда Руциньский предложил связаться с начальником обозно-вещевого отдела, втянуть его в пьянку и узнать нужное. Для этой цели Руциньский решил организовать вечеринку, куда пригласить этого вот носителя секретов. Договорились, что организуют это на октябрьские праздники, туда же будет приглашен Руциньский. Возможно, удастся и раньше, но нужен железный повод для вечеринки. Он должен был уехать в Харьков, а после приезда они собирались встретиться и все обговорить. И тут арест.

Далее Стефану Арнольдовичу вручили ручку, и он стал писать признание, с трудом удерживая ее, а Вениамин – заполнять протокол допроса. Он был коротким, чуть больше двух страниц, и выводил на шестую часть статьи.

Стефан Арнольдович свое признание уложил в пять строчек.

– Ладно, подписывайтесь под всеми страницами протокола.

Чарнецкий сделал это и попросил немного для поправки здоровья, потому что ему совсем нехорошо. Этому можно было поверить. Хотя правильнее было шпиону и ничего не давать, пусть отходит самостоятельно. Но Вениамин решил проявить сострадание и пошел на первый этаж. Там у старшего инспектора милиции Красницкого имелся некий запас самогона, который использовался для обычных арестантов, когда их утром нельзя отпустить домой, а им еще сидеть и сидеть. Если же оставить похмельного в камере, то может у неопохмелившегося случиться белая горячка. Поэтому у каждого задержанного самогонщика немного продукта отливали и в отделе была такая «Скорая помощь». Польским шпионам пока не давали, но все когда-то случается впервые. Поэтому Вениамин выпросил полстакана самогона (это почти что три четверти в пересчете на водку) и принес Чарнецкому. Тот с благодарностью взял, но чуть не уронил. Да, так и выпросишь, а он прольет и впадет в белую горячку. От судьбы не уйдешь. Вениамин остановил незадачливого шпиона и взял из сейфа недлинную медную трубку.

Он ее как-то подобрал, но никак не придумал, для чего ее использовать, и вот – нашел. Сквозь эту трубочку Чарнецкий и высосал весь самогон из стакана. Трубку пришлось помогать ему удерживать, но дело сделано.

Стефана Арнольдовича, почувствовавшего себя вновь ожившим, отправили вниз, в накопительную комнату.

А Вениамин открыл окно и проветрил в кабинете. Больно густо пахло вчерашним перегаром, свежим самогоном и самим Чарнецким. А он сам пока постоит во дворе, подышит воздухом. Дело сделано, завтра можно отдать протокол начальнику отделения. Признание есть, данные на шпиона тоже, а там пусть начальство решает, ограничиться ли полученным признанием или раскрутить сапожника получше. Вдруг он еще что-то интересное про склад расскажет, кто из сотрудников про что болтает и не пропадает ли что-то из запасов.

Меж тем параллельно с этими двумя человеческими трагедиями протекала еще одна – Ксения и утро.

Она, как и герои двух других трагедий, тоже не понимала, отчего это случилось именно с ней, да еще и на второй день отпуска! Трещала голова, во рту словно кошки нагадили, кое-что еще болело, но самым страшным было моральное ощущение своего падения, а не боли в разных местах. Ксения всерьез ощущала себя той самой дамой с камелиями, и некому было пояснить, что она, думая так, не в глубины разврата погружается, а в глубины фигни, которые сама же и придумала. Ее, естественно, воспитывали по-старому, но даже в те самые времена молодости ее мамы, и тогда такое случалось, просто умные помалкивали про случившееся, а плохие тыкали кому-то в глаза этим. А ныне как раз было много и нецерковных браков, и нецерковных же разводов (мама и бабушка к тому и другому относились крайне неполиткорректно, просто выражения эти нельзя воспроизводить на бумаге), не так уж редким был и фактический брак, то есть совместная жизнь даже без посещения загса. То бишь то, что случилось вчера, вполне могло быть прологом к нецерковному браку или фактическому сожительству. Сама Ксения такие пары знала и не считала женскую часть их кем-то вроде «бессоромних дивчат».

Но что-то мешало подумать об этом. Возможно, спотыкач, возможно, отсутствие Вениамина, что позволяло думать, что он ее «поматросил и бросил». А Ксения еще заливалась слезами, но не вставала, отчего и не видела записку на столе. А вставать уже было пора. Но ведь выйдешь в коридор и увидишь укоряющие глаза, а то и услышишь то самое определение себя! Ксения снова не учитывала, что в квартире на этот момент, кроме нее, было всего трое жильцов, один из которых, слесарь из типографии Иван Евграфыч, отсыпался после ночной смены. Еще имелись глуховатая бабка Маврикиевна, которая все собиралась и никак не могла собраться на базар, да Назарчик Рычка, который в школу не пошел, а вернулся домой и рассматривал свою коллекцию марок, одновременно репетируя при этом выражение лица больного, ибо намеревался сказать маме, что совсем болен и не смог дойти до школы. Назарчик в тот день проявил чрезмерный оптимизм и не знал, что его учительница математики случайно встретилась с мамой и сообщила ей, что сын уже три урока ее прогулял, ссылаясь на то, что у него живот болит и мама ему разрешила остаться дома, пока живот не пройдет. Мама ко времени подъема Ксении уже дошла до нужной степени каления, но до квартиры была еще далеко. Даже если бы она оказалась ближе, то все равно ей было бы не до Ксении и того, как та выглядит, и что с ней случилось.

Вставать же надо было неотложно. Если для умывания в комнате был умывальник, то для этой ситуации ничего не было. Поэтому Ксения сгребла свое разрушенное «я» в пригоршню, накинула халатик и с величайшим предосторожностями выскользнула в коридор.

Там ее встретил только храп Евграфовича, которому дверь не была помехой, и пение Маврикиевны, которая повязывала перед зеркалом платок и исполняла из «Баядеры» арию кого-то там:

Кого именно она исполняла – Маврикиевна не знала и, как многие плохо слышащие люди, пела, словно перекрикивалась через реку вроде Днепра.

Ксения воспользовалась отсутствием зрителей и юркнула в третью дверь от нее. Ее начало немного попускать, раз пение про баядерку, то есть храмовую проститутку, не воспринялось ею как пролог к вящему падению в бездны отчаяния.

Ксения вернулась в комнату, счастливо разминувшись с Маврикиевной и сильно опередив мать Назарчика, и потому могла спокойно заняться приведением себя в порядок. Настроение ее понемногу улучшалось, и даже мощный баритон Маврикиевны: «Всегда быть в каске – судьба моя!» – не отвлек ее от дела. Маврикиевна была, как и многие любители пения, не слишком памятлива на слова, потому забытые части песни заменяла теми, что придумались ею сейчас. Через много лет прозвучат слова:

Лет эдак через сорок внук Маврикиевны мог бы спеть их, скажем, внучке Ксении. Разумеется, если бы они тоже жили по соседству. По ряду причин это было невозможно.

Но могли спеть другие люди:

Пусть даже не про ситуацию вроде Ксениной, а про менее интимную.

Записку она прочитала, что тоже придало ей оптимизма. Телефон был в соседней квартире, у инженера Бухбиндера, чтобы он мог следить, что творится на электростанции, не приезжая, пока в этом нет неотложной нужды. Инженер охотно шел навстречу соседям, которым срочно нужно было куда-то позвонить, требовалось лишь беспрекословно обрывать свой разговор, когда он собирается звонить на работу.

Когда Ксения решила, что ее облик вполне соответствует тому, что можно показывать народу, она отправилась к Бухбиндеру. Ей снова никто не встретился в коридоре, ибо Маврикиевна на Сенном рынке горестно внимала рассказу, что нужное ей уже распродали, ибо она проспала, Евграфыч все храпел и храпел, а из комнаты, где жило семейство Назарчика, долетали разные слова, адресованные бессовестному сыну. Бухбиндер был на работе, его младшая дочка пропустила Ксению к телефону в коридоре и, сказав: «Дверь захлопните сами!», побежала на кухню, так как подозревала, что яичница у нее начала пригорать.

Ксения набрала номер и услышала:

– Городской отдел НКВД, дежурный Нестеренко слушает!

Она решила, что что-то не так набрала, что случалось нередко, извинилась, что неправильно набрала номер, и застыла возле аппарата.

Постояв минуту, Ксения повторила попытку. Тут ей пришлось ждать, пока занятый телефон освободится, но Нестеренко снова ответил ей.

Она снова извинилась за неправильный набор номера и побрела к себе, не забыв закрыть дверь.

И снова: здравствуй, грусть, здравствуй, тоска! Грусть и тоска возникли не оттого, что она, подобно героине временно популярного некогда эстрадного образа «Анки» считала, что: «Ну на фига мне, граждане, такой аэроклуб, частично друг мой ситцевый, а в целом душегуб»^[7].

Она просто решила, что Вениамин над ней посмеялся, дав вместо своего телефона номер горотдела НКВД. Бравый сержант госбезопасности, конечно, тоже показал себя «по уши деревянным», поскольку не подумал, что позвонившая дежурному Ксения должна была знать, к какому из многочисленных подразделений наркомата он принадлежит: службе геодезии или УГБ, и попросить выход на него? А она не знала, что он там вообще служит. Возможно, спотыкач вредно повлиял и на Вениамина, забывшего дописать добавочный номер, чтобы выйти с дежурного на нужного сотрудника.

В итоге он ждал, когда она позвонит (была такая поговорка «Позвони мне в… рельсу»), она же позвонить не могла, потому что знала, что он Вениамин, фамилию услышала, но не запомнила, где он трудится – имела лишь смутное представление… Не подавать же заявление дежурному о розыске некоего Вениамина, разбившего девичье сердце и подорвавшего веру ее в человечество и его мужскую часть. Конечно, это был бы номер, если бы Нестеренко принял заявление и передал в УГБ для расследования и заведения дела по статье 58-1 (то есть измена) или 58 часть 8 (террор и диверсии).

Но не все же отличаться чекистам из Причерноморья, и в Среднереченске можно весело и изобретательно провести время на работе. Как писал потом начальник Областного Управления НКВД о временах боевой молодости: «Как пример этого, мне вспоминается, как начальник Черноморского окруправления ОГПУ и командир погранотряда Болотов устроил с другими командирами грандиозную пьянку на берегу моря. Когда все опьянели, то по предложению Болотова вышли в море на катере и обстреляли курортный город Анапа из пушек и пулеметов. Потом они оправдывались, что якобы увидели банду, которую и обстреляли. Никто за такой вопиющий факт наказан не был. Да и какое наказание, если начальник краевого управления ОГПУ Евдокимов, разговаривая об этом, даже завидовал тому, как весело и изобретательно проводит свой отдых Болотов».

Пока же Ксения решила пойти выплакаться. Жилеткой для этой цели должна была послужить двоюродная тетка Амалия. По паспорту-то она числилась Анютой, но такое «простонародное» имя ей не нравилось, поэтому Анной числилась только в документах и для начальства. Всякий не начальник же, назвавший ее Анной, мог смело рассчитывать на то, что ему за это отомстят, пусть даже не сразу, но от этого не менее неприятно. Амалия была всего на четыре года старше Ксении, хотя замужем числилась уже дважды, да и еще дважды пребывала в фактическом браке, не оставившем следа в бумагах.

Ксения вполне обоснованно рассчитывала, что тетя сильно эмансипированнее своих сестер и отнесется к душевной боли племянницы с пониманием и без применения терминов «прости… господи» и «хвойда». Но нужно было убедиться, что ее не отправили в командировку. Пришлось снова потревожить квартиру Бухбиндера. Ксения осторожно высунулась в коридор – там было тихо. Мама Назарчика, совершив кару прогульщику сыну, побежала по делам, Евграфыч продолжил сон, но уже в другой позе, оттого и без храпа. Маврикиевна еще не вернулась. Назарчик же ощупывал пострадавшее место и горевал по тому, что сейчас не зима и печки не топят. В те далекие времена преобладало печное отопление, и у школьников была великолепная отговорка на то, почему им не выучен урок, забыта какая-то вещь, которую нужно принести в школу, никак не решается задача, или вообще совершён прогул. Отговорка называлась «Угар», то бишь отравление окисью углерода при неправильной топке печей. Реально такое происходило, можно было даже отравиться насмерть всей семьей. Поэтому учителя, может, и подозревали обман, но сильно давить не могли. Разоблачить же симулянта можно было, лишь позвонив маме и спросив, не было ли дома случая угара. И если мама утверждала, что сын или дочка вышли из дому в добром здравии, а по дороге в школу надышались окиси углерода на улице, то симулянт мог получить свое. Но по техническим причинам такие проверки широко устраивать было нельзя. Со временем доля печного отопления в городах сильно упала, и угоревшие школьники стали редкостью.

Да и слово «угар» стало обозначать чаще кое-что другое, не похожее на последствия слишком раннего закрывания вьюшки.

Тетя сказала, что придет с работы к пяти, так что пусть Ксения подгребает к ней к этому часу («подгребать» – это было именно ее выражение). Амалия не всегда могла революционизировать свой гардероб, но сделать это со своим лексиконом не упускала возможности.

Но до пяти было еще долго, так что Ксения отправилась в железнодорожную столовую, там частенько пекли вкусные пироги с маком или вареньем. Тетя поесть любила, но готовить – нет. А самой ставить тесто и печь – времени было маловато, поэтому пришлось воспользоваться выпечкой из столовой. Сегодня столовая порадовала пирогами с маком и творогом с изюмом. Ксения купила оба и решила, что несъеденное она оставит Амалии, пусть та порадуется, а ей хватит и сегодняшнего. Мама часто намекала, что если дочка будет налегать на сдобу, то будет с трудом в двери проходить. Поэтому хорошенького понемножку, она еще не замужем и не родила, чтобы не сильно обращать внимание на талию и другие мягенькие места. То, что она так подумала, могло свидетельствовать о том, что ее попускает, ибо, подумав, что еще не замужем, не заревела белугой. Хотя она этого и не поняла.

Потом Ксения в четвертый раз посмотрела «Праздник святого Иоргена» и в нем свое любимое место, как один жулик говорит другому: «Исцеляйся, скотина!» Отчего-то эти титры ей нравились больше всего остального. Затем зашла в библиотеку клуба и поболтала со знакомой библиотекаршей Таней. Та ей показала пару новых интересных книг, но сейчас брать их Ксения не стала, потому что ее ждет тетя. А вот завтра можно.

Время до визита в гости успешно убивалось, пока не наступил час «Ч».

Когда женщины за чаем прикончили оба пирога, настало время удивительной истории из жизни девушки в Среднереченске. Но Ксения, пока излагала произошедшее с ней, с удивлением обнаружила, что она хоть и не всегда могла подобрать слова, описывая то, что пережила, не хотела ни рыдать, ни плакать. Словно рассказывала о том, как очередной раз не сдала какой-то упорно не дающийся ей предмет в техникуме. И это как-то томило. Лучшего слова она снова не подобрала. Ксения добавила про то, что, рассказывая об этом сейчас, она не испытывает желания излить слезу, и это ей тоже непонятно (снова скажем так), и выжидающе поглядела на тетушку.

Второй муж тетушки Амалии был человеком романтическим, хоть и работал в уголовном розыске, и про свою жену говорил, что если бы ее переодеть и заменить косу (она ее тогда носила) на парик, ее можно было бы снимать в кино о сражениях парусного флота в роли адмирала… Тут он вовремя остановился, поскольку захотел сказать, что именно Нельсона, но вспомнил, что тот был одноруким и даже вроде бы и одноглазым, то есть глаз был на месте, но видел мало что, чем адмирал пользовался, приставляя к плохо видящему «зеркалу души» подзорную трубу, заявляя, что он не видит сигнала. Возможно, ликом и фигурой она и не походила на адмиралов, но автор уверен, что на мостике флагманского линкора она бы чувствовала себя уверенно и всех подчиненных заставила бы делать нужное ей дело. Автор также уверен в том, что хоть она и слабо разбиралась в тонкостях использования ветров для маневра, но нашла бы того, кто правильно подсказал ей, что надо скомандовать. Собственно, так и было довольно долго, когда флотом ставили командовать воина и дворянина, привыкшего повелевать. А для правильного использования ветров и течений ему придавался тип неблагородного происхождения, но знающий, как плыть в нужном направлении.

Амалия Ивановна подбоченилась и провозгласила, словно Нельсон на палубе «Виктори»:

– Выше нос, Ксения! Ничего с тобой необычного, неестественного и отвратительного не случилось! И ты сама это поняла, раз к вечеру первого дня после… – (Тут она употребила местное выражение, бытующее средь женского пола.) – ты уже перестала кукситься и вакаться!

Эти выражения пришли в ее лексикон из одного фактическогo брака с одним штабным командиром. Слово «кукситься» обозначало в его устах не то, что обычно, а аббревиатуру КУКС, то есть Курсы усовершенствования командного состава, а «вакаться» от другого термина: ВАК – Высшие академические курсы. Оба термина имели негативную окраску, потому как лица, закончившие ВАК длительностью до года, получали те же права, что и закончившие нормальное трехгодичное обучение в Академии. На курсы эти направлялись лица с заслугами, но совершенно без образования, чем им придавались дополнительные возможности. Надо ли говорить, что было немало завистников, считавших попавших на ВАК выскочками, продвигаемыми за разные непонятные со стороны действия и заслуги? Про то, что сожитель Амалии Ильиничны на ВАК не попал, пояснять нет нужды, ибо и так понятно.

Ксения же ощутила созвучие слов тетки с ее личными ощущениями. Та продолжила:

– Потому можешь даже радоваться, что в следующий раз будет не больно! Что же касается твоего кавалера… Может, ты к нему малость придираешься? Подумай – ты тогда спала. Если ему хотелось улететь на крыльях ветра, то зачем писать тебе какой-то телефон? Встал, надел штаны и вышел, растворившись в воздухе! Может, он тебе дал телефон места, где работает, а ты вместо того, чтобы спросить, где мой Вася (или как там его), сконфузилась и извинилась?

– Вениамином его зовут, а фамилию он назвал, но я ее забыла.

Амалия только хмыкнула.

– Так скажи, не может ли он служить на «подворье»?

Горотдел НКВД располагался на территории, занятой до революции подворьем Ново-Афонского монастыря, отчего его иногда так называли.

– Не знаю. Он что-то говорил про то, что ищет что-то глубоко спрятанное, но я подумала, что он ищет разные руды под землей или соль…

– Ладно, есть у меня там знакомые, попробуем разыскать этого Веню. Теперь опиши мне подробно, как он выглядит, как разговаривает, какие слова употребляет, когда ругается, курит ли… Как он целуется и прочее – можешь не рассказывать, вдруг мои агенты позавидуют и захотят проверить, так ли это.

Ксения не выдержала и улыбнулась.

Глава пятая

Вениамин после рабочего дня чувствовал себя очень уставшим, поэтому даже ужинать не стал, приготовил все, что нужно, на завтрашнее утро, в том числе и бритвенный прибор, и отправился в кровать. Вчерашняя дева мелькнула перед его глазами при засыпании, но ненадолго – сон оказался сильнее ее прелестей.

И снова во сне его звучала гитара и пел голос, мужской, несколько надтреснутый, но необычный и в чем-то привлекательный.

Вениамин проснулся. Песня уже не звучала, вокруг него обычная летняя ночь, даже и не холодно, прошло всего около часа с тех пор, как он прилег. Вставать еще рано. Оттого и устроился поудобнее и продолжил сон, благо заснул почти мгновенно. И утром встал выспавшимся и не страдающим ни о чем. И песня про Люцифера, таившегося под прелестями Орландины, его совершенно не беспокоила. Тут дело было в том, что Михновский в молодости воспитывался в «лайт-версии» иудаизма, а потом вообще отошел от всякой религии. А иудаиста и атеиста сатана как темный антипод бога не пугает, это ягода не их поля. Да, они знают (точнее, он), что князь тьмы частенько пугает разного рода христиан, лишая их надежды на райское блаженство, и все тут.

А вот гости из прошлого под покровом души Вениаминовой испытали прямо-таки шок. Для них Сатана был реален, и близкая его поступь их реально пугала, ибо они ощущали себя не настолько твердыми в вере, чтобы встреча с Повелителем Зла кончилась для них благополучно. И даже пение про Сатану низвергало их в уныние.

Конечно: «Ты сама придумала темные тучи, ты сама придумала то, чего нет!»

И Повелитель Мух не выходил на их след, это просто открылись некоторые двери и оттуда засквозило, сквозняк донес до них песенку из чужого будущего, и души их завибрировали в опасении уже за свое будущее. Но некому было подсказать Иоганну и Леону – не вибрируйте, нет причин для этого…

Но пока пан Леон, лучше понимавший язык песни, чем герр Иоганн, воображал себя жертвой Сатаны-Орландины, и ему даже приходила мысль о том, что у Люцифера не зуб медный, а пенис, и ждет его в лапах чудовища мозгоимение. Но вот он подумал об этом, и не является ли даже мысль о столь постыдном деянии смертным грехом? И не низвергнут ли его в адские бездны за то? Увы, ужас Леона заставлял содрогаться и соседа по Вениаминовой голове, хотя он и не понимал, о чем именно причитает сосед? Так что оба безбилетных пассажира временно вышли из строя. Вениамин же этого не заметил, пошел на службу, где был срочно усажен за писание разных бумаг, которые давно положено было сдать, а вот теперь их областное начальство с руганью заставило срочно сделать, и так закончилась его рабочая неделя.

Но кипа следственных дел, меморандумы на Высшую Двойку и прочие бумаги выпили его силы, отчего он пошел домой и даже не предпринял никаких усилий, чтобы весело провести время. Вспомнился хорошо начатый и хорошо закончившийся вечер и ночь с Ксенией, и возникла мысль о том, что неплохо бы продолжить знакомство и далее. Но вот беда – Ксения не перезванивала ему. Неужели обиделась? Ну, это возможно, и даже без всяких поводов, и даже без реального обидного поведения. Может, надо сходить к ней, вдруг она потеряла эту бумажку? Скажем, листок завалился за… А, кстати, куда он его тогда положил? На этажерку вроде бы и придавил ракушкой.

Зайти можно было бы, но он не очень помнил, куда. Пол-улицы Цюрупы застроено одинаковыми двухэтажными домами, и все окрашены в одинаковый салатово-голубой цвет. Не спрашивать же местных, где живет девушка Ксения, у которой карие глаза и родинка ниже левой груди?

Хотя насчет рейда по подъездам стоит подумать – вдруг он узнает дом и подъезд? А потом и квартиру, чтобы обнаруженная Ксения ему сказала, что видеть его не желает, эдакого коварного соблазнителя?

Возможен и не столь утомительный вариант. Можно разыскать участкового и узнать, живет ли такая там. Конечно, вряд ли Ксения по мелочи спекулирует или скупает краденое, чтобы участковый ее точно знал, но мог же участковый ущемить за спекуляцию жительницу той же квартиры, а Ксению привлечь как понятую или просто увидеть, что да, есть там такая? Есть какой-то шанс, если участковый не даром хлеб свой ест и знает не только про нарушителей, но и про обычных жителей улицы.

Послезавтра надо будет разыскать. Вроде бы Вениамин его даже помнил по задержанию в четвертом доме. Среднего роста, рыжие усы, явно светлее бровей и волос, что интересно, он не курил. Звали вроде бы Иван Фомич, и был у него в петлицах один синий кубик. Правда, сейчас знаки различия в РКМ опять поменяли, вместо кубиков теперь звездочки, могли и Ивану Фомичу следующее звание дать. Ну, если за последнее время его на другой район не перекинули.

Ладно, Иван Фомич или Фома Иванович, кто-то да этой улицей должен ведать.

А что он может рассказать Ивану Фомичу про Ксеню? У них в квартире четыре семьи живут, Ксения, какая-то глуховатая мадам, которую Ксения передразнивала, как та поет, потом был еще мальчик лет десяти, Вениамин его в коридоре видел. Еще рыжая монументальная женщина, но была ли это мама мальчика или она из другой комнаты – непонятно. Квартира на втором этаже, окна Ксении выходят на восток, и комната не угловая. Работает она на заводе имени Макса Гельца в ОТК. Это значит – машиностроительный завод в противоположном от реки конце улицы. Вот только какое производство у нее? Вязальные машины, запчасти для них же или то самое, про которое всем рассказывать нельзя, то есть капсюльные втулки для артиллерии? Ладно, проехали. Да, внутри подъезд окрашен зеленой краской, и Ксения хихикала, рассказывая, как они с соседом по дешевке ее на базаре купили, а потом навели красоту в нем, а какая-то баба Фрося изнутри рамы покрасила черной краской. Они сначала, увидев это, обмерли, потом засмеялись, потом перекрасили.

Вениамин решил не все отложить на послезавтра и попробовать что-то сделать уже сегодня. Он пошел к телефону и позвонил дежурному в отдел. Семен Гаркуша взял трубку, узнал его и ответил, что эта улица относится к участку Ивана Фомича, и он продолжает работать. Хотя неизвестно, сколько еще ему придется, поскольку начальство им недовольно.

К этому моменту Наум Моисеевич Боряин уже отправился к своей Хаве Бенционовне на съедение за то, что от него пахнет табаком, и у Семена срочных дел не было, оттого дежурный и был рад поболтать. Оттого поведал, что Иван Фомич находится в весьма сложном положении, ибо он уже четвертый год как из кандидатов партии переведен в сочувствующие за крайнюю политическую безграмотность и не особенно старается ту самую крайнюю безграмотность преодолеть.

– Вот и вообрази, Веня, каково это – выслушивать от начальства из области вопросы: «А этот у вас еще работает, несмотря на политическую безграмотность?» А еще больше удивись, подумав о том, что Фомич своих кадров знает, если я сам свидетель того, как он от Боряина вопрос услышит, что тот может сказать про слесаря Васю с завода имени Сталина, так глаза к потолку поднимет и выдает, что Вася живет в таком-то доме и квартире, в прошлом году сожительствовал с Машей из Первой Советской больницы, в этом с Тамаркой из овощной палатки, зарабатывает неплохо, поскольку обеих одевал и обувал, пьет по пятницам «Английскую горькую», по субботам он не работает, оттого похмеляется пивом «Бархатным», в пьяном виде не скандален, но может упасть в коридоре и не дать собой открыть дверь соседке Макаровне. А она по слабосильности дверь с ним никак не отодвинет. И так далее. Я бы на месте Ивана Фомича приложил усилия и поднял грамотность, но он, как и Саша Грибель, родом из Потока, а там народ упертый и клятый, в них все непростое нужно вводить чем-то вроде кола или доски, а если без этого, то и не сделают… Еще помню, как он неделю назад вашему кандидату на спецзвание, как его там, а, Каршенбауму, про Шаю-меньшевика рассказывал, что тот в городе живет лет сорок. Еще до германской войны уехал за границу, но что там делал – неизвестно. Говорили, что царская полиция на него что-то имела, но через год он вернулся и в Сибирь не загремел. Работал как ударник капиталистического труда, был управляющим типографией, принимал по ночам телеграммы для газеты «Среднереченский голос» и еще одновременно что-то делал. Потом в Городище уехал и там мельницей управлял, а потом там профсоюз организовал. Дальше уже при советской власти его за спекуляцию к расстрелу приговорили, но не расстреляли, а посадили до конца гражданской войны. Я аж удивился, что такой срок тогда был, но оказалось, что все правда. Сейчас он уже какой-то консультант в металлотресте… Каршенбаум так шустро писал, что, наверное, потом не смог разобрать, что именно записал…

Так они болтали еще с четверть часа, потом Сене привели бузотера на оформление, поэтому он занялся делом.

А Вениамин прилег на кровать и поразмыслил, что если Иван Фомич таков, какое впечатление производит, то он Ксению явно знает, и так вот и расскажет про нее, откуда она, где живут ее родичи и не спекулируют ли.

Так что если он не приболеет, то Вениамин его встретит и побеседует.

Фомич явно умеет грамотно работать с агентурой. Но ему немножко проще – любая бабка может целый трактат рассказать о своих соседях, кто они и как они, и при том не ощутить себя выдающей чужие тайны, потому как даже если кто захаживает к чужой жене и его видят, значит, делает это прилюдно, а кто увидел, как он в окошко вылезает – бабка Чертычиха или весь подъезд – какая разница? Ему в районе приходилось сложнее дела решать, потому как рассказ про то, как тот же сосед 58-ю статью нарушает, это карается не перемыванием костей жене-изменщице и незадачливому мужу ее, а можно и десять лет схлопотать, особенно если дело пахнет шпионажем. У него в районе был такой только один и еще трое ему рассказывали про то, чего фигурант знать никак не должен был.

Вениамин попытался припомнить, что у него в районе было в прошлом году, до тех пор, пока не завертелась история с его уклоном в троцкизм.

У него тогда было семеро осведомителей, да еще троих он потихоньку обрабатывал, и дело шло к их согласию. Пятеро из них должны были освещать возможных националистов, кто был готов не просто шушукаться на тему, как плохо живется в стране, а и даже возможно заняться саботажем и диверсиями с террором против местных коммунистов и комсомольцев. Еще один, бывший политбандит из банды атамана Верещаки, некогда сдавшийся ради амнистии, но его надолго не хватило. Снова рыпнулся и снова попался, и вот тогда ему предложили – или тебя зашлем очень далеко и очень надолго, или ты на нас работаешь. И все, кто тоже захотят быть такими героями, как покойные атаманы Кибец и Верещака, мы от тебя про них должны узнать. Ефим Ветер подумал и согласился. Для отвода глаз его перевезли в соседнюю область, он пожил там полгода, а потом якобы попал под амнистию к десятилетию Октября. Тогда она большая была, и даже включала всех, кто раньше в гражданскую с красными воевал. И Ефим не один вернулся в родные места, отчего его никто не заподозрил. А с тех пор верой и правдой служил и рассказывал все, что слышал и кого видел.

Еще у него было два агента из числа школьных работников, и одного он склонял к сотрудничеству. Это Вениамин выполнял задание областного начальства, которое вело разработку дела «Консолидация» по националистам среди школьных работников из школ сел Поповка и Чистое. Будущий информатор имел зятя, которого область разрабатывала в рамках «Консолидации», и нужен был дополнительный источник сведений, что зять уже сделал или собирается сделать.

Всего у него на учете было семьдесят человек с прошлым. Из бывших политбандитов сорок пять, из бывших белых, кажется, двенадцать, десять с родственниками за границей, а остальные – это перебежчики из Польши, которые расселены в его районе и в город не попали. Один из них – бывший лесник, и тут был лесником, сильно подозревался в шпионаже, но до него так и не дошли руки.

Там за полгода у него бывало всего одно-два дела на четыре-пять человек. А за последние три месяца сколько? Вроде бы восемнадцать. Вениамин начал считать, вспоминая, но не смог, так как уснул.

Он-то уснул, но оба вселенца как раз не спали, а решили заняться экспериментом. Они попытались покинуть тело хозяина и удалиться от него, а, если получится, то воздействовать на кого-то еще.

К такой идее их привело то, что они, как уже говорилось, ожидали неприятностей от сикофанта с запахом Иуды и Вениаминова начальника. Оба же гостя из прошлого, проведя в кавалерийском седле многие годы, приобрели вкус к тому, что некоторые вопросы лучше решать в кавалерийском стиле: «Ангелы на небеси, а рыцари в поле!», то есть пришли, вытоптали злое семя и ушли, желательно моментально и незамеченными. Особенно этим страдал пан Леон герба Тромбы, которого несколько удачных перехватов татарских отрядов привели к мысли, что если бы можно было всех татар перехватить и истребить, как в известных ему стычках под Озерищем, Ореховом и Дзевалтовым, когда застигнутые врасплох татары на месте так и оставались, то это было бы совсем здорово. Иногда, приняв лишний кухоль, пан Леон даже говорил, что надо было бы как-то собрать хорошую армию, вломиться в Крым и пройти по нему с запада на восток, по дороге истребляя татар от мала до велика. Тогда если даже на набеге ни одного тынфа прямо не захватишь, то Речи Посполитой будет сильное облегчение от отсутствия набегов, а участников похода Иисус и Матерь Божья тоже найдут, как отблагодарить за великое посрамлением магометан. И пока срубленный лес отрастает, как расцветут села и города вдоль границы с Полем!

Идея эта ему нравилась, и он ее несколько раз публично озвучивал, не на сеймиках, конечно, а так, в доброй компании и за добрым столом. Были и возражавшие, но в основном из-за того, что этого нельзя делать, пока нет войны с турками. Вот когда она наступит, тогда и можно. Однажды нашелся скептик из Оссолинских, что считал очень сложным внезапно пройти все степи, а потом изгоном взять Перекопские укрепления, потому что если тащить с собой пехоту и стенобойные пушки, то где тут организуешь стремительный удар по Крыму? Не выйдет это. Дальше беседа утонула в разных подробностях, и начали говорить о другом, а о походе на Крым забылось.

Де Верт принципиально был согласен, как и собутыльники пана Леона с походом на Крым, но получится ли у них выйти из тела, равно как коронному войску ворваться в Крым? «Вот острое где шило» – как писал один английский сочинитель мистерий. Поэтому они договорились, что, когда Вениамин заснет, они поочередно попробуют. Де Верт решил положиться на удачу, просто взяв и выйдя, а пан Леон решил сначала вознести молитву святой Катерине и Божьей Матери Ченстоховской, чтобы они не оставили его и подсказали путь, как выйти и вернуться. И получил помощь, а Иоганн остался ждать его.

Святая Катерина не подвела ни Жанну из Домреми, ни пана Леона. По крайней мере – поначалу. Но почитающий ее вселенец был предупрежден, что сразу все не получится, нужно упорство в достижении истины. Пан Леон вспомнил свою молодость, как он осваивал программу иезуитской школы, а также как он учился военному делу, и даже сначала ощутил зуд в местах применения учительской лозы, хотя эти места давно сгнили далеко отсюда. Сначала этому Леон удивился, но вспомнил, что ведь болят же отрубленные руки и ноги? Поэтому он восхитился тому, как святая из Александрии поняла принцип обучения военных, еще раз возблагодарил ее и стал собираться с силами. Первая попытка выйти из Вениаминова тела оказалась неудачной. Сработала четвертая, во время которой пан Леон оказался в соседней квартире и посмотрел на разметавшуюся в сильно неодетом виде спящую Ревекку Барских. Там посмотреть было на что, но пан Леон убедился, что через пяток пачежей он ощущает то, что лиса из басни Эзопа ощущала при взгляде на виноград. В русской версии это звучало так: «Видит око – да зуб неймет». «Зуб» – возможно, это был действительно зуб, а может, тот самый «медный зуб». При попытке потрогать что-то он не смог это сделать, сдвинуть нечто – тоже.

Он поспешил вернуться, вполне резонно опасаясь, что оторвется от постоянного места пребывания, и это для него закончится плохо. Детали читателям сообщены не будут, так как не все предназначено для всеобщего сведения, так и потому, что понтифик Павел Шестой удалил ее имя из христианского календаря в 1969 году. С тех пор святая Екатерина чудеса не творит.

Иоганн встретил вернувшегося из чудесного путешествия пана Леона ворохом вопросов. Когда же выслушал ответы на них, то сказал, что бывал в замках Германии, Австрии и Франции, в том числе и в тех, где водятся привидения. Часть их даже видел, а с двумя призраками пообщался. И знает, что призраки бывают привязаны к одному помещению, где дух покинул тело после вероломного убийства, например. Но есть и те, что путешествуют довольно далеко, по всему замковому комплексу. То есть шагов с триста точно, может, и дальше, но Иоганн не знает, как призраки двигаются: всегда по коридорам или могут сократить себе дорогу через стены. Возможно, есть еще какой-то закон, согласно которому они могут ходить в одни дни так, а в другие более свободно.

Слышал он и про то, что призраки могут пойти не только по всему дворцу, но и в соседние постройки пробраться. Вот в освященные замковые капеллы им точно нет хода.

Еще Иоганн припомнил, что возможности у призраков очень разные. Некоторые только появляются и уходят, некоторые могут издавать звуки, как речи, так и иные, иногда непристойные. В одном баварском замке над Инном убитый довольно давно барон являлся в пиршественную залу и портил воздух кишечными запахами. Части призраков дарована возможность прикасаться к чему-то или даже кидаться посудой в гостей, но это случается очень редко. По большей части они только видны, а если и что могут, то это стоны и речи. Один призрак в замке Оттмаррен прикасался к собирающимся спать гостям крайне холодной рукой, выбирая места понежнее.

Иоганну этот древний засранец приложил холодную руку к пояснице. Хорошо, что тогда Иоганн был не с дамой, ибо после такого не так сложно потерпеть мужскую неудачу. Сделав такое сказочное свинство, призрак с хохотом скрылся в стеновой панели комнаты. Владелец замка говорил, что призрак при жизни мог называться раубриттером, поскольку не брезговал и разбоем на дорогах. После смерти он лучше не стал.

Из чего Иоганн допускает возможность, что и они смогут продвинуться в умениях призрака и далее. И им надо не только совершенствовать навыки покидания своей крепости, но и знать, до кого им нужно добраться из возможных врагов – где они живут и как их напугать. Если милосердный Господь дарует им возможность и право задавить этих крыс, то они и задавят, но, если их силы останутся на уровне: сказать пару слов и не больше того? Тогда надо точно знать, что напугает крыс до нужной степени. Пан Леон с этим согласился.

Пока наутро они решили вместе давить на Вениамина, чтобы тот показал им, где живет его начальник. А дальше они поглядят, до какого местопребывания начальника им легче добраться, – до места службы или до дома, где тот живет.

Святая Катерина позволила себе намек, что атеисты и некатолики не могут быть под защитой церкви, что давало возможность к ним проникать (если они смогут). И, может быть, в ее словах было согласие на право нанести им вред.

Еще пан Леон понял, что попытки надо делать по ночам, днем их силы будут значительно меньше, и они смогут разве что пугать подследственного другими голосами, внезапно появившимися у следователя. Возможно, что это ему показалось, но даже если это и так, то учитывать подобную возможность следует. Пока же они стали смущать Вениамина желанием попить какао, отчего хозяин тела не стал делать себе чай дома, а пошел в «Конотопскую ведьму», где и выпил какао и заел ватрушкою. Творог в ней был уже немножко залежавшийся, но лучше ничего не нашлось. Все остальное в палатке предназначалось больше для любителей пива и покрепче, и такие уже заседали, но у Вениамина планов на алкоголь с утра не было.

Палатка, конечно, официально такого названия не носила, а была под номером четыре, как и положено, а так ее прозвали завсегдатаи, оттого, что, зайдя туда на кружечку пива, они отчего застревали там надолго и одна кружка превращалась в пяток или десяток. Они это относили на влияние какой-то ведьмы, а поскольку палатка стояла на Конотопской улице – вот и решение.

Товарищ Жислин свою работу о клинике алкоголизма уже издал, где убедительно доказал, что ведьмы тут ни при чем, а виноват обмен веществ оных любителей, дающий такую вот «утрату количественного контроля за приемом алкоголя», но столичные идеи до провинции доходят медленно, а дойдя, не менее медленно укореняются там.

Завсегдатаи ранее не раз видели Вениамина в форме НКВД, потому стали разговаривать тише и политику в речах тоже свернули. Они полагали, что обсуждать рыбную ловлю безопаснее. Мысль здравая, но в данном случае Михновский витал в облаках и не слушал, о чем там треплется компания из четырех любителей пива и тараньки, а также соленых сухариков.

После какао наступило время культурного отдыха. Вениамин вдумчиво изучил газету «Среднереченская заря», точнее, ее заднюю страницу, и пришел к выводу, что все фильмы он уже видел. Можно было поглядеть и по второму разу, но сейчас он не готов взять и пойти. Возможно, это желание придет позже, оттого он для повторного просмотра наметил фильм «Инженер Лавров», который сегодня будут показывать в клубе железнодорожников в 16 и 20 часов. Если почему-то не будет билетов, то можно будет сходить в клуб завода имени Сталина на кино «Партизаны Полесья» на семь пополудни. В этом клубе часто случаются поломки аппаратуры, оттого с посещаемостью сеансов похуже, и ходят туда чаще мальчишки на фильмы об армии и войне, а значит, с билетами полегче.

Но библиотека у клуба хорошая, поэтому можно совместить приятное с полезным – кто помешает бравому сержанту госбезопасности взять книгу домой и дополнительно кино посмотреть? Вениамин зашел домой за документами, поскольку в библиотеку он не был записан, и отправился в заводской клуб.

Встретили его там приветливо, предложили прочитать книгу «Одиночество» об антоновском восстании и его историческом бессилии в борьбе с Советской властью, а насчет кино сказали, что его пока не будет. Киномеханик клуба Гаврилыч вчера впал в запой и ранее чем через три дня на службу не явится. Виновный в таком разврате так страдает три раза в год, но его с места не гонят, ибо, прогуляв дня три, он потом заглаживает вину сверхударной работой, причем не только киномеханика, а и на разгрузке вагонов, приходящих на завод. Это было знакомо по горотдельскому истопнику Касьянову. Тот тоже, загуляв, потом из кожи лез, заглаживая вину. Впрочем, Вениамин знал, что потом наступит следующая стадия болезни, когда пьянице совершенно индифферентно, что он не вышел на работу, и последствия невыхода для других, ибо жажда горячительного превыше всего.

Повинуясь некому предчувствию, герой пошел в сторону клуба железнодорожников и узнал, что «Инженера Лаврова» ему сегодня не увидать. Он забыл, что сегодня в городе какая-то сельскохозяйственная выставка, приедет много народу из колхозов и совхозов, и два последних сеанса забронированы для посетителей выставки. Итого культурная программа сокращается до взятой книги, обеда в столовой и чтения в домашней обстановке. Возможны некоторые вариации, вроде с пивом или без пива (ресторан по финансовым соображениям пока отпадал), но не сильно отличные от основной программы. Конечно, лица с другими интересами могли бы заняться и другими делами, а также заняться поиском других девушек, но Вениамин имел внутреннюю установку на интим только с одной дамой до полного и недвусмысленного разрыва.

Немного постаралась и мама, некогда потребовавшая от сына, что если он когда-то будет у девушки самым первым, то он не должен ее бросать. Пусть лучше она скажет, что у них все кончено. Вениамин старался не нарушать мамины установки, потому что, нарушив их, он ощущал себя кем-то вроде троцкиста. Хотя его незадолго до того и турнули из начальника районного отделения за впадение в ересь, но он себя троцкистом не считал и выдал еретические идеи не из почтения к Льву Давидовичу, а оттого, что многократно сталкивался с несоциалистическим поведением в народной психологии, оттого и сказал, что для победы социализма нужно еще много времени, пока не родятся новые люди, которых воспитывали уже по-другому, а среди уже воспитанных по прежнему образцу появится понимание, что надо избавляться от старого образа действий. Как оказалось, это он зря озвучил.

Спасибо, что из партии не вышибли, ограничились только строгим выговором без занесения.

Поэтому этот вечер он провел в тихой домашней обстановке за чтением Вирты, ужинал чаем и бутербродами, а часов в девять вечера организм сказал, что желает спать. И сил осталось только на наведение внешнего лоска. Вениамин улегся и закрыл глаза. Обычно он засыпал позже, но можно и в это время, благо более необходимого или приятного ничего нет.

Глаза смежились. Потек сон, в котором Вениамин увидел себя на какой-то древней войне, как он спихивает каких-то захватчиков с крепостного вала копьем. Сон наутро запомнился, но он так и не мог сказать, к какому периоду события в нем относились. Если быть до конца честным, то Вениамин, покажи ему воинов какого-то периода, когда не было однообразных мундиров, так и не понял бы, кто перед ним – сын боярский из-под Воронежа или валашский лучник времен Штефана Великого, и даже увидев Полтавскую битву, тоже не сказал бы, где шведы, а где петровские полки – по той же причине. Вот австро-венгров и немцев времен империалистической войны он хорошо отличал друг от друга. Конечно, на гражданской войне можно было перепутать войска разных батек (они и сами, бывало, путались, за кого они сегодня и против кого), хотя от этого иногда зависела жизнь. Если перед ним хлопцы атамана Мелашко, которые стояли за самостийность, то встреча с ними может закончиться плохо. Если же хлопцы из анархистского отряда Павлова – то только если он будет сопротивляться тому, что у него что-то отнимают.

Впрочем, у любого атамана могла случиться в рядах паршивая овца, портящая светлый образ движения.

И случится непоправимое, как с дядей Хаимом, который ехал на поезде в Елисаветград в апреле 1919 года. В вагон на станции Знаменка ворвалась группа вооруженных людей, всех, кого посчитали евреями, вывели из него и отвели за станционные постройки. Там загремели выстрелы. Поезд тронулся и поехал дальше, а о судьбе дяди, который с тех пор канул в нети, осталось только то, что сказал ехавший в этом вагоне землемер с помощником – забрали, вывели, расстреляли. Поскольку землемер не видел самого расстрела, некоторое время у родных теплилась надежда, что, может, он жив. Но за девятнадцать лет с тех пор он не подал о себе знака. Дочка дяди, Дебора, говорила, что, может быть, он от ранения потерял память, потому живет, не помня о них, для чего ездила в Киев, консультироваться с профессором медицины – возможно ли такое. Профессор их не обнадежил, сказав, что видел много потерявших память от взрывов снарядов, но ни одного, при расстреле которого пуля попала тому в голову, память вышибла, но самого не убила. Хотя Вениамин видел двух выживших после расстрела белыми и петлюровцами: одному пуля попала в грудь, а второму скользнула по черепу, частично оторвав кусок кожи и завернув его наизнанку. Тогда выживший сознание потерял, но потом все вспомнил. И даже встретил позднее одного из расстреливавших его. Встреча того поразила, но удивлялся воскрешению жертвы очень недолго. Так что вряд ли тогда дядя выжил.

Но сейчас Вениамин об этом не думал, он спал и даже картинки сбрасывания непонятных врагов с вала уже не видел, ибо пришел отрезок сна без сновидений.

Глава шестая

Меж тем гости из прошлого дождались момента, когда он заснет, и из чистого любопытства попытались определить, что за оборона вала там происходит. Поглядев, начали подготовку к выходу из тела. Пан Леон все же настоял, что он снова пойдет вперед. Иоганн помялся, сказал, что не хотел бы прослыть трусом и уклонистом, выслушал ответ, что никто в его храбрости не сомневается, и дал согласие. Оставшись один, де Верт попытался снова решить, о какой войне видел сон Вениамин, и однозначного ответа дать не смог. Лица врагов и друзей героя сна были явно не восточными и плоскими, оружие – не чисто европейским, потому что прямых клинков практически не было, ружья фитильные, колесцовых замков не встретилось, одежда тоже на европейскую не похожа. Скорее восточная. Не за что зацепиться. Впрочем, де Верт уже имел представление о том, что во сне даже реально бывшее может отражаться нереально, поэтому решил, что хозяин «квартиры» тоже может все во сне увидеть не так, как оно должно быть, отчего шведские мушкетеры появятся во сне в турецких шароварах. Поскольку ценность сна об обороне некоего вала явно не велика, то и гадать, почему так, а не иначе – не стоит.

Под этими одеждами явно не скрывается прекрасное тело, так ему подумалось, можно дальше и не проникать под них.

Дух пана Леона же преодолевал преграду за преградой. Он уже миновал десяток кирпичных и восемь деревянных стенок, оказывался на темной улице, где он даже не понимал, куда идет, но двигался, словно ведомый кем-то в нужном направлении. Собственно, это так и было, святая Катерина направляла дух старого вояки туда, куда нужно, и он туда плыл. Пока не миновал красивую дубовую дверь с резными медальонами и вплыл в коридор. Кажется, он попал туда, куда нужно. На вешалке слева висела шинель и рядом с ней летнее пальто, именуемое пыльник. Сверху лежала фуражка со знакомыми эмблемами. Таки это тоже тот, кто служит там, где и их квартирохозяин!

А побывав у квартирохозяина на службе, пан Леон видел одного из начальников, и у того на петлицах, где обозначался ранг чиновника – тоже два кирпичика! То есть это либо тот начальник, кого они ищут, либо близкий ему по рангу! Ага!

В квартире стояла темнота, только из двери слева падала узкая полоска неяркого света. Там горело что-то очень неяркое, возможно, лампада.

То есть кто-то может и не спать, а возможно, и спит. Ведь иногда сон валит до того, как кто-то погасит свечу или каганец. Пан Леон подумал и решил, что для сегодняшнего визита он ограничится разведкой, то есть посмотрит на владельца квартиры, а потом склонит Вениамина показать им начальника на службе. Зайдет к нему, спросит что-то не очень важное и уйдет. И надо посоветоваться с паном Иоганном, как именно они будут воздействовать на Вениаминова начальника. Если бы они могли взять его оружие! Из-за двери спереди доносился мощный мужской храп, слышный даже здесь. Скорее всего, там и спит хозяин. Пан Леон двинулся вперед, но наткнулся на некую невидимую преграду, которая дальше его не пустила.

Он снова попробовал пройти, но ничего не вышло. Пан Леон отступил. Ему показалось, что нечто на стене шевельнулось, как если бы на штукатурке возникла волна, как возникает она на ткани свободной одежды. Нет, пожалуй, показалось. Пан Леон отступил назад и с налета рванулся вперед. Тщетно, незримая пленка отбросила его к двери. И да, справа снова возникла волна штукатурки. И в призрачной голове призрачного духа пана Леона зазвучал голос. На подобном языке говорили в окрестностях Вроцлава те жители Силезии, которые не забыли про свое польское или чешское происхождение и не пытались срочно прикинуться немцами с дедов-прадедов. Понимал эту речь пан не всю, но по большей части.

– Никто из гоев не пройдет здесь в сторону порученной мне Хавы, дочери ребе Бенциона! Не пройдешь и ты, дух потомка кудлатых ятвягов!

Пан Леон был не просто поражен, а даже сугубо и трегубо. Лихорадочно отбросил попытку вспомнить, кто такие ятвяги, и, ощущая, что непонятная сила может не только не пропустить, но даже выбросить его отсюда, возопил:

– Ответь мне, верный страж, почему ты не пускаешь меня далее? Я и не собирался как-то вредить этой твоей Хаве, я искал мужчину.

– Потому что я создан для защиты ее, ее мужа и ее детей, тех, кто есть сейчас, и тех, кто появятся позже, и людей, о которых она скажет, что они будут жить тут, вместе с ней!

Пан Леон повернул взгляд вправо. Штукатурка стены выше окрашенной плоскости выступила вперед, как если бы она, подобно ткани, обтянула чье-то лицо. Нельзя сказать, что выглядело это ужасно, лицо было не страшнее маскарона в Вавеле, но пан Леон подозревал, что это еще не все, что может показать таинственный обитатель стены. Поскольку неясны пределы силы его, имеет смысл попробовать воспользоваться дипломатией.

– Ответь, скрытый страж, здесь ли живет Наум, сын Моисея, прозывающийся Боряин, что родился в городе Речице на Днепре?

– Да, здесь. Как муж Хавы, он тоже под моей защитой. Время, данное тебе на пребывание тут, ушло, закончилось и мое терпение тоже. Возвращайся восвояси, потомок ятвягов, и помни, что твой следующий визит будет расценен не как ошибочное появление, а как вторжение врага. Лети воробушком!

Пан Леон развернулся и покинул негостеприимный коридор. На лестнице он приложил усилия и запомнил знаки на двери, а потом и на доме. Пан Леон уже заметил, что привычные ему римские цифры используются лишь частично и иногда, обычно в датах. Скажем, Вениамин писал сначала две непонятные закорючки, потом косую черту, далее римскую цифру, а потом снова незнакомые знаки, из чего пытливый его разум вывел, что номер дня и номер года пишутся другими знаками, а только месяц римскими цифрами. Он даже предположил, что первые два знака обозначают номер дня в месяце, а не третий день после какого-то праздника, который выпадает на этот месяц. На обратном пути духовидец и путешественник чуть не заблудился, но все же благополучно вернулся и вознес многократную хвалу святой Екатерине.

Далее он удовлетворил любопытство де Верта.

Насчет же таинственного обитателя стены Иоганн высказал предположение, что это какой-то аналог римских ларов и пенатов (де Верт их путал), то есть это некий гений места, который живет и защищает жилище от поползновений на него. Существование такого для них однозначно признак его родства с инферно, ну, а для иудея – пусть с ним разбираются уполномоченные на это комиссары, насколько это нехорошо. Де Верт слышал, что иудеи верят в Ад, но точнее про это не знал.

Зато вспомнил, что когда он жил в Праге, то ему что-то рассказывали про подобное. Вроде бы когда-то был погром, когда евреев пражане били и убивали, обвиняя в том, что те добавляли кровь христианских младенцев в свой хлеб. И вот тогда некий каббалист, чтобы защитить свой дом и семью, создал защитника из материалов, закупленных им для расширения и ремонта дома. Глиняный страж убил двух ворвавшихся, а прочие бежали. После чего глина, кирпичи и штукатурка рассоединились друг с другом и мирно заняли свое место. Наместник Праги был христианином и не любил людей Торы, но вмешался, и городская стража разогнала горожан по домам, а те, кто уходил медленно, – тем помогли сделать это быстрее древками копий и алебард.

С тех пор глиняный страж попал в городские легенды Праги, но про его повторное использование ничего не было слышно. Возможно, потому, что семейство каббалиста покинуло Прагу. Возможно, добравшись до Среднереченска.

Де Верт задал пану Леону вопрос, знает ли тот, кто такие каббалисты? То, что они в каком-то смысле маги, это понятно, но к кому они обращаются в поисках силы, помогающей им что-то сделать, вроде этого глиняного стража?

Пан Леон сообщил, что некогда его от болей в пояснице лечил в городке Речице один ученый еврей, к старости не только преисполнившийся полезными знаниями, но и источавший их как фонтан. Он-то и сообщил, что каббалисты изучают Тору и оттуда познают многое, доступное не всем.

У познания Торы есть много уровней, и доступ на них происходит по мере посвящения. То есть обыкновенный еврей, читая «Книгу Чисел», прочтет то, что написано там, не догадываясь о скрытых смыслах.

«И сказал Господь Моисею в пустыне Синайской, в скинии собрания, в первый [день] второго месяца, во второй год по выходе их из земли Египетской, говоря: исчислите все общество сынов Израилевых по родам их, по семействам их, по числу имен, всех мужеского пола поголовно…» Помянутый обыкновенный еврей и даже нееврей, отчего-то знающий иврит, так и прочтет про то, что Моисей получил завет про исчисление евреев по коленам и про то, что левиты в общее исчисление не входят. Но глубина познания обыкновенного еврея может вырасти, и ему откроются в этом отрывке спрятанные тайны. Тут лекарь Мелхиседек осознал, что дальше он может проболтаться и сказать нееврею то, что тому не положено знать, и начал плести кружева словесные про то, что у каждой буквы есть цифровое обозначение и, если сложить суммы чисел в определенном порядке, можно услышать пифагорейскую музыку сфер. Пан Леон понял, что ему что-то не досказали, и сделал вид, что поверил в рассказ про пифагорейство. В один из следующих приходов Мелхиседека для лечения он внезапно спросил, сколько уровней познания скрыто в Торе, и Мелхиседек, не сразу опомнившись, сказал, что четыре. После чего снова спохватился и наскоро придумал что-то похожее, но не из иудаизма. Пан Леон не исключал, что уровней даже больше, а про остальные не скажут ни Мелхиседеку, ни ему, но если даже их в самом деле четыре, то это говорит о том, что посвященные могут как-то усилить себя. Нельзя также исключить, что при повышении ранга посвящения каббалисту откроют тайну, что в каждой книге Торы есть шифр, и, если, прочитав текст в определенном порядке, то будет произнесена формула управления неким духом или демоном. Пан Леон, произнеся это, и сам получил некое просветление, что, возможно, второй уровень посвящения дает возможность разбогатеть, что среди евреев встречается и нередко. Третий – возможно, даст талант военачальника наподобие тех, что упомянуты в Библии, но сейчас отсутствуют. И это понятно, потому что с ростом уровня посвящения сужается круг этого посвящения. Возможно, четвертый уровень познания доступен только Мессии, которого ждут эти евреи.

Пан Леон создал логически непротиворечивую конструкцию, но она покоилась на песке незнания. Де Верт, выслушав его, рассудил так, что, конечно, изучение и пользование Торой для совершения чудес не выглядит совершенным христопродавством, но, возможно, каббалисты для получения нужных знаний незаметно для себя впадают в некий смертный грех, поэтому лучше бы дальше быть вдали от глиняного стража, чтобы ненароком не оскверниться. Пан Леон, поразмыслив, согласился.

Придется как-то врываться в эту крепость с другого бастиона, то есть ловить сикофанта, а мужа Хавы оставить в покое.

Но вот как? Судя по всему, это сикофант кого-то из начальства, просто так про него не скажут. Может, завтра как-то повезет, и в рабочий день что-то удастся узнать. Или ощутить его запах в здании?

К сожалению, завтрашний день не оправдал ничьих надежд: ни Вениамина – на то, что узнает нечто про Ксению, ни вселенцев, что они почуют запах Иуды от нужного субъекта. Вениамина и Мармача, усиленных милицией, отправили в Ущемиловку на операцию по аресту. Операцию организовывал Хаим Лебединцевский, а это был верный знак, что все окончится каким-то провалом, разница была лишь в глубине оного провала – как в стрелковой ячейке, в которую провалишься, не заметив ее в траве. Если ячейка для стрельбы лежа, то только галифе запачкаешь. Если для стрельбы с колена, то можешь колено разбить, а для стрельбы стоя – то растянуть сухожилия. Так выразился старший милиционер, два года назад пришедший с действительной и еще не забывший, чему его там учили.

Лебединцевский составлял подробные планы, прорабатывал их с исполнителями, все выглядело серьезно и обоснованно, но при практическом применении вылезали разные накладки. Так вот и сейчас вылезло то, что у разыскиваемого субъекта было две любовницы, а засада была устроена не у той, у которой тот нынче пребывал. Нужная любовница жила на Ванькиных выселках, находящихся в паре верст от основного массива домов, за речкой, имевшей право назваться и болотом, так что сбегать и посмотреть, не отправился ли адресат к Гапке вместо Фроськи, было затруднительно. К тому же оба оперуполномоченных с местными условиями вообще не были знакомы, а здешний участковый лечился в Первой Советской больнице. Вместо него придали другого участкового, который некогда в Ущемиловке жил и хоть как-то ориентировался в селе, но откуда ему было знать, кто с кем живет, если он лет десять тут не бывал? В итоге они бездарно провели день, никого не дождались, ибо «Командир повстанческого полка» к Фроське не заходил.

Так они и сидели в усадьбе арестованного два месяца назад бывшего повстанца и наблюдали за нужным домом. В доме никто не жил, и даже сейчас заходить туда избегали, потому что владения арестованного были взяты колхозом под ответственное хранение до суда и приговора. Но пыль в доме и сарае никто не убирал, и эту пыль засада глотала.

Поскольку их не предупредили, чтобы все взяли чего-то поесть, быть бы им бедными, если бы этот участковый, что не жил тут десять лет, не проявил инициативу: сначала сходил к знакомому и попросил у того рубаху поплоше и такие же штаны, сказав, что якобы они проезжали мимо, и машина поломалась, а в милицейской форме чинить – ее потом от машинного масла не отстираешь. Тот дал, и участковый, переодевшись, пошел в магазин и купил там всем поесть. Как бы обед состоялся, и жить стало легче, и дотерпеть до приезда транспорта тоже стало легче.

Если бы записной остряк отдела Уторгошев некогда закончил гимназию, то мог бы назвать Лебединцевского Антимидасом, имея в виду, что у Мидаса все, до чего прикоснулись его руки, превращалась в золото, а у Хаима все сделанное им – в другое «золото», но Уторгошев учился уже после революции и греческую мифологию не изучал. В местной же мифологии легенды о превращении кем-то всего в дерьмо не было.

В итоге они вернулись поздно, сдали ордера на арест и обыск, от написания рапортов сегодня их освободили и отправили по домам. Ивана Фомича сегодня в отделе видели, он приходил по какому-то делу, но еще в обед.

Вениамин пообедал-поужинал в железнодорожной столовой, добрался до кровати и завалился спать. Он даже звонок на будильнике забыл установить.

Насчет «Командира повстанческого полка» автор не шутит.

В другой республике было дело, торжественно названное «Священный союз партизан». Согласно нему, образовалась повстанческая организация, в изрядной мере состоящая из бывших красных (или почти красных) партизан, которых нынешнее положение вещей не устраивало и нерастраченный задор толкал на дальнейшее буйное поведение.

Разрабатывая это дело, начальник Зеньковского райотделения НКВД нашел у себя в десятитысячном городе и районе мощную организацию, готовящую восстание. Об этом потом было сказано…

1. В мягком варианте:

«О КУЦЕНКО в Зенькове – он вскрыл четыре повстанческих полка. Этот человек просил ВОЛКОВА «оформить» пятый полк. Организация там, конечно, существовала, но КУЦЕНКО увлекся…»

2. Чуть жестче:

«Все руководящие протоколы писались ВОЛКОВЫМ из головы. Например, дело «Священный союз партизан». О вскрытии новых линий давал установку ВОЛКОВ. По делу «партизан» фигуранты брались по списку подлежащих пропуску по протоколам. ВОЛКОВ в списке отмечал птичками – ПИЛИПЕЦ, ДРОБОТ, КАЛАШНИК из Золотоноши. Эти лица прошли по протоколу ТИЩЕНКО. Протокол писал ВОЛКОВ, я его носил к БЕРЕСТНЕВУ, и ТИЩЕНКО подписал при мне, не читая, так как не видел без очков».

Тищенко – это арестованный бывший командир 75-й дивизии. Впоследствии умер в заключении.

То есть членов «Священного союза партизан» искали не только в одном районе, но и в других.

Да, этот повстанческий полк на данный момент, согласно следственному делу, существовал в виде некоего костяка будущих организаторов из числа партизан, имевших опыт партизанской борьбы и военной службы.

То есть в селе Бесштанное мыслился бывший повстанец Иван Лысенко, который «назначался» командиром бесштанновской «сотни», и Иван пока что договаривался с еще несколькими однодумцами, как бы им организовать знакомое по опыту прежних лет дело. Итого, хотя бы от пяти до десяти бывших партизан с реальным опытом уже есть. Дальше они поговорят с молодыми, но горячими и еще как минимум десяток завербуют в свои ряды. Уже есть взвод. Если же восстание пойдет успешно, то найдутся и другие желающие, пусть без партизанского опыта, но с желанием действовать, хотя бы пограбить станцию или склады сахарного завода.

Не следует недооценивать хозяйственные склонности крестьян. При постройке укрепленных районов вдоль границ строители жаловались на расхищение местными жителями кольев, которыми разбивался на местности периметр будущего дота. Строители предполагали, что стройматериалы надо охранять, и охраняли их, но на похищение колышков, которые сын или крестьянин и сам настрогает, не рассчитывали.

Проходили годы, благосостояние крестьян росло, но они продолжали тянуть руки к бесхозному добру. Когда они ощутили, что за выдирание листов железа и швеллеров из укреплений Первой мировой и Второй тоже им ничего не будет, – и из них выдирать стали.

Да, с оружием пока у будущих повстанцев все куда хуже, чем в 1917–1918 годах. Но есть опыт, как его добывать, ведь и тогда оружие не валялось на каждом углу, чтобы можно было выбирать – не хочу манлихер, хочу маузер!

Не стоит забывать и о другом кадровом резерве, то есть не бывшие красные партизаны, а партизаны вообще, и даже совсем не красные.

Некогда был составлен перечень повстанческих районов, и в нем сказано:

«8-й повстанческий район 2-й группы. Киевская губерния, южные уезды (Чигирин – Холодный Яр – Звенигородка – Корсунь). Около 4,5 тыс. (?):

Отряды Холодного Яра 700 человек – самостийная.

Я. Водяной.

Голик (Зализняк) 300.

Гонта.

Мамай 100.

Фесенко 100.

Туз 200.

Орлик 100.

Нагорный 500.

Цветковский 200.

Тройко-Трейко 100.

Богатыренко 200.

Завгородний 200.

Пшеничный 100.

Грызло 300.

Терещенко 300.

Бондаренко 100.

Прыщ 100.

Сорока 50.

Братовец 50.

Непытайко 50.

Завзятный 50.

Жук 100.

Лещенко 80.

Ващенко 200.

Чехович, Зеленчук, Матвиенко, Кравченко, Пугач, Музыка, Темный, общ. – 400».

То есть здесь перечислены атаманы, действовавшие на 1921 год, и даже их политическая ориентация. Указаны и приблизительные силы, и число пулеметов. Разумеется, это разведывательные данные и явно с преувеличением.

Возьмем более поздний источник:

«Согласно книге «Повстанческое движение 20-х – 30-х годов ХХ столетия на Сумщине». Т. 1 / автор-составитель Иванущенко Г. М., ее автор, ссылаясь на П. Исакова, говорит, что в 1919–1923 годах на территории современной Сумской и в прилегающих районах Черниговской области действовало 106 антибольшевистских повстанческих отрядов, общее количество партизан в которых по разным оценкам доходила до 40 000. Из них только в Глуховском уезде известно 56 таких отрядов.

Во главе повстанческих вооруженных формирований, действовавших в 1921 году… можно отметить таких атаманов: Ткаченко (Черниговский уезд, Яновская волость, Сумской уезд), Артамонов, Маслов (Глуховщина, Шостка), Фролов, Денисенко, Крупский (Лебединский уезд), Ноябрь, Ласточкин, Митель, Смеян, Булавинец-Золотаревский (Ахтырский уезд) Донченко, Пахновский, Полодий, Гринь (Ахтырский уезд), Загорулько, Сытник (Ахтырский п-т), Савченко, Головобородько, Иванов (Лебединский уезд), Скрипаль, Коваль, Гетьман, братья Будко, Заяц, Кучер, Хавро (Лебединский уезд), Цимбаленко (Лебединский, Ахтырский, Зеньковский уезды), Алешка Грозный (Ахтырский, Лохвицкий уезды), Фома Козин (Роменский уезд), Чумак, Ворошилов, Пилипенко, Ткаченко, Курчаев, Лозовок (Сумской уезд), Кривущенко Маруся (Глуховский, Ахтырский, Роменский уезды), Левадный (Хмелевская волость Роменского уезда), Бей (Глинская волость Роменского уезда), Кундий (Зиньковский, Лебединский уезды), Сенин (Глуховский уезд), Высоцкий (Конотопский уезд), Буховецкий (Недригайловский уезд), Мандык, Буйный (Буринская волость), Сафронов (Сафонов), Чусь (Щусь) (Роменский, Путивльский, Ахтырский уезды) и другие. Отряды их насчитывали от нескольких человек бойцов до нескольких тысяч».

Да, с тех пор прошло два десятка лет, многие участники уже умерли, но часть должна остаться, остались и их родные, готовые отомстить за гибель условного атамана Волика и его отряда под Гнилым Ставком. Пока Советская власть крепка, то желание отомстить скрыто в душе мстителя. А стоит ей, как в сорок первом уйти на восток, как желание вылезет наружу. И за Волика отомстят, не забыв прихватить корову у жертвы мести.

Да, возможны претензии, что бывшие повстанцы ныне тихие и мирные и вожделеют лишь о чарке и сале на закусь, а не о том, как гарцевать на горячем коне с обрезом и шашкой (которой не умеют пользоваться). Но, если быть совсем честными, то для того, чтобы воспользоваться недовольством народа для восстания, тоже ведь не так много народу надо. Собрались когда-то друзья из села Загороднего, и образовался отряд атамана Бондаренко из сотни человек. Тогда из сотни, при наличии серьезной конкуренции других атаманов. А сейчас сколько будет? Кто его знает. Может, и много, исходя из прежнего опыта. Да, может критическая масса из заводил и горлопанов не соберется, потому что этот уехал в город, этот умер в 1933-м, этот сидит в СЛОНе, а если нет?..

Но вот вполне реальное Тунгусское восстание 1924 года. «10 мая 1924 года отряд из 25–30 повстанцев занял Нелькан. В ночь на 6 июня 1924 года отряд из 60 повстанцев сумел одержать победу над советским гарнизоном порта Аян и захватить населённый пункт и порт. Здесь разместилась группировка численностью до 300 человек. На съезде аяно-нельканских, охотско-аянских и маймаканских тунгусов и якутов было избрано Временное центральное тунгусское национальное управление, решившее отделиться от РСФСР». Всего повстанцев в крайне слабо населенном крае набралось до полутора тысяч человек. И политика пошла вполне серьезная.

Начальство помнило, что было раньше, поэтому подписывало бумаги с мест. И действительно – вот читает оно о том, что за вторую половину 1937 года в одной области с населением около миллиона человек арестовано по националистической линии 1046 человек, то бишь чуть более тысячной доли населения или десятая доля процента. Откуда они взялись?

Берется справка о бандах прежних лет и читается:

«12, 14-й повстанческие районы. Полтавская губерния. Около 5 тысяч.

8-й повстанческий район 2-й группы. Киевская губерния, южные уезды (Чигирин – Холодный Яр – Звенигородка – Корсунь). Около 4,5 тысяч (?).

20, 21, 22-й повстанческие районы. Харьковская губерния. Около 3,5 тысячи».

Поскольку нынешняя область скроена из трех прежних губерний и ряд районов переехали в другие области, а также люди и сами переезжали с места на место, оттого цифры кажутся обоснованными и не пугающими.

Другие цифры тоже: «По церковно-сектантской четыреста, по кулацкой операции три тысячи триста семьдесят семь, сионистов двадцать семь…»

Поскольку только в одном Кременчуге в этой области живет несколько десятков тысяч евреев, то 27 сионистов – совсем не много.

Участников военно-фашистского заговора сорок два. На две стрелковые дивизии и кучу других учреждений вроде складов и местных стрелковых батальонов – тоже не выглядит чрезмерным.

Вот «по японской двадцать один» уже царапает глаза. Правда, в область переехало четырнадцать-пятнадцать харбинцев, то бишь бывших работников КВЖД, недавно проданной Японии. Прибавить к ним организацию завербованного японцами как шпиона и диверсанта Трайнина-Гусева и всех шестерых членов организации, вот и выходит двадцать один человек или около того.

Но все ли харбинцы – шпионы? Правда, начальство этим не заморочилось.

И надо не забывать про детали. То, что было в реальности – не всегда совпадало с отчетами, отчего в 1939 году корректировки социального состава арестованных всплыли и были расценены как обман партии.

Но раз в отчетах по цифрам все совпадает, но искусственно выросла доля кулаков, то может вырасти и что-то другое или снизиться. Вот запишут четырех участников организации Трайнина-Гусева в кулаки (а они и правда ранее раскулачены, отчего сейчас на пристани грузчиками трудятся, а не в родном селе живут), и картинка смажется. Японский шпион для Поднепровья редок и может заинтересовать начальство, а кулак – совсем нет. И местных раскулаченных, и беглых вполне хватает.

Пока Вениамин спал, два его гостя отчего-то утомились и отключились тоже, а меж тем днем в горотделе произошел разговор о Михновском.

Некто с запахом Иуды посетил Наума Моисеевича и сообщил, что компромата на Вениамина он не нашел. Хотя переговорил с десятком родственников, арестованных им, – все ничего интересного не сказали. Ну, пришел. Ну, арестовал. Даже когда Чобручу захотел его стукнуть, не совсем протрезвев на тот момент, так и то не отделал румынского шпиона, просто поймал на болевой прием, на пол уложил и связал веревкой, а потом ту веревку родным отдал, когда они на следующий день явились с вопросом, что же с их Ионом будет. И по Ксении «сикофант с запахом» тоже разнюхал – и там пока ничего. Передовик производства, комсомолка, ни в чем нехорошем не замечена. Года полтора назад за ней увивался один, ныне арестованный как троцкист, техник, но она его сразу же отшила.

Данных о троцкистской агитации тоже не найдено, среди населения Вениамин ничего такого не говорил. Боряин помрачнел, задачу оставил прежнюю, но предупредил, что, возможно, она будет изменена. «Сикофант с запахом» исчез в закоулках, вынырнул из них и пошел домой. Там его заждалась рукопись романа, который он втайне от всех писал. Через семьдесят и больше лет роман сочли бы самым обыкновенным – человек попал в другое время и стал его изменять в нужную сторону. Тогда же это было достаточно новым. Конечно, можно было вспомнить несколько похожих книг, начиная с «Янки из Коннектикута», но этот автор пошел дальше – он не перенес героя во плоти в другое время, он заставил перенестись его дух и вселиться в тело тамошнего жителя. Провинциальный сочинитель из Среднереченска обоснованно подозревал, что если, например, он сам лично окажется сейчас в городе (тогда он назывался Николаевск) за тридцать лет до того, то он будет совершенно инороден, и по одежде, и по поведению, и по мыслям. Особенно, если его перенести на место возле полицейского, и тот захочет узнать, что это за чудо эдакое сошло с небес. Дальше будет полицейский околоток, «холодная» при нем, а может, и тюрьма или дом для скорбных разумом.

Если же перенесется только дух в местное тело, то никто не сочтет того с неба свалившимся. Правда, если говорить без учета реалий того времени, то могут счесть умом повредившимся. Не то временно, пока не протрезвеет, не то постоянно. То есть околоток – уже вряд ли, а дом для скорбных разумом – возможно, да, но тоже не сразу. Но первый этап – внедрение в иное время – пройдет с меньшими сложностями.

Провинциальный писатель, он же сикофант, вернулся к началу романа, которое вызывало у него сложности, оттого он, помучившись, его пропустил и перешел уже к результату, то есть к тому, что герой уже там, смотрит в зеркало и удивляется, а почему лик его не столь привычен, а одежда совсем не та, и непонятно ему. Как же описать то, отчего современник попал в прошлое? Помощь чего-то волшебного, как он подозревал, не встретит понимания редакций. Значит, попадание должно случиться внезапно, вне графика и плана, и от чего-то вполне идеологически правильного. Скажем, заработала некая установка, у которой оказался – и вот такой непланируемый момент. Итого версий две. Произошел взрыв, и современник как-то и отчего-то попал туда, или вариант с установкой. Как писалось в журналах, сейчас разрабатывается возможность передачи изображений дистанционно, называемое телевидением. То есть, скажем, играет где-то оркестр, а изображение того, как они играют, и музыка передаются по эфиру радиоволнами вдаль, а в другом городе воспринимается и переносится на экран вроде кинотеатра. То есть как бы кино, но фильм этот снимают не здесь, а далеко отсюда и передают туда, где есть приемники.

То есть, если немного пофантазировать, то, скажем, если некое мощное электромагнитное воздействие будет воздействовать на человека, то его, ну, не душа, а электромагнитный отпечаток его личности будет передан куда-то вдаль. Может, даже в прошлое. Что будет с человеком? Не важно, пусть даже лежит в больнице без сознания, а «дух» его отправился в тот самый 1907 год, и электромагнитный его удар воздействовал на тогдашнего человека. А установка… ну, допустим, после постройки новой гидростанции на Днепре рядом создан Институт высоких энергий, и там разрабатывают что-то новое. О, закалку бронеплит токами ультрасверхвысокой частоты! И вот, экспериментальная установка дала сбой! Или скрытый троцкист и шпион ее подпортил, чем нанес ущерб герою и институту.

И перо заскрипело по бумаге. В высоком темпе написав три страницы, сикофант остановился и ощутил, что устал. Поэтому он решил пока пересмотреть написанное и подправить. Увы, черкать пришлось многое, начиная с главного героя. Творческая натура сикофанта выдала герою имя Мендель Хатинский. Но такое сошло бы в прошлом году, а в этом – уже нет. Этим летом был арестован как троцкист довольно известный деятель Хатаевич, по странному совпадению носящий имя Мендель. Вот и докажи потом, что это произошло абсолютно случайно и без злого умысла! Пришлось исправлять имя на Михаил, фамилия-то героя на Хатаевича походила очень мало.

А вообще стоит подумать и о ее замене. Но это еще успеется. Итого на всех двенадцати готовых до этого страницах пришлось менять имя герою. Только заменил, как возник вопрос насчет закалки токами. Сикофант об этом читал в «Технике – молодежи», но не расскажет ли он военную тайну? Пришлось дописывать, что при помощи электрохимии в институте добывали металл-присадку, который при помощи другого электрохимического процесса давал поверхностное упрочнение бронеплит.

Сикофант в молодости работал в электрохимическом заведении своего двоюродного дяди. Правда, тогда в электрохимическом заведении делали обыкновенную масляную краску пяти цветов. Электрохимии, строго говоря, и не было, хотя электричество использовалось. Им освещался цех производства краски, а еще электромотор в четыре силы вращал мешалку, которой краска в чане перемешивалась, точнее красящий порошок с масляной основой. Конкуренты у дядюшки тоже были, но никто не додумался назвать свое производство «электрохимическим». Дядя их опередил и купался в лучах славы, как передовой человек, достойный века двадцатого, который тогда называли «Веком электричества». И да, в Николаевске уже был электрический трамвай, которым владело анонимное Бельгийское общество городского транспорта.

Заведение дядюшки выходило на задний двор бельгийцев, и однажды слова «трамвай» и «электричество» в дядюшкином мозгу соединились, до этого они существовали наособицу. И соединение их дало вот это маркетинговое преимущество. К сожалению, бельгийская компания разорилась в 1913 году. Поставки электричества от банкрота пришлось отменить и покупать паровой локомобиль с динамомашиной, а электроразмешивание было частично заменено ручным и с приводом от паровой машины. Но дядюшка это держал в тайне и публично продолжал говорить, что электрохимическое заведение, как и прежде, держит марку предприятия, достойного века электричества!

Сикофант полистал взятые в библиотеке словари Южакова и Брокгауза, потом Малую Советскую энциклопедию – придуманный им минерал «анселит» нигде не показывался. Военная тайна не будет раскрыта. Значит, процесс будет состоять из получения этого анселита, а потом его фторируют, и уже фторированный анселит будет упрочнять броню. Теперь надо почитать, есть ли опасность от фтора, чтобы со знанием дела описать диверсию скрытого троцкиста. Если фтор так же ядовит, как и хлор, то если предатель подорвет емкость с ним, страшные последствия вполне возможны. К сожалению, придется идти и брать еще один том Брокгауза про фтор.

Где-то там, в механизме мироздания, что-то щелкнуло, и совместились два колесика: одно с надписью «Анселий», другое с надписью «Фтористый».

Почему колесики, а не нечто электронное, вроде поисковой системы – извините, это тайны мироздания. Когда вам поручат создавать некий уровень того самого мироздания, тогда и сделаете не механическое, а какое захотите.

Сикофант продолжил книгу. Он, памятуя о переделках и про то, что у него не получалось начать и безостановочно писать, пока не закончится хотя бы глава, придумал себе облегчение и стал писать на сравнительно небольших листках, которые соединял зажимом наподобие велосипедного для брюк. Таким образом, он мог брать следующий листок и продолжать писать что-то дальше, минуя застрявшую, скажем, сцену свидания героя с девушкой. Просто брал чистый листок и начинал писать о том, с чем затыка еще не было, а как уткнется в другую не дающуюся сцену – снова подколет листок и продолжит новый.

Поскольку сикофант недавно работал на табачной фабрике, то, добывая на работе небольшие кусочки бумаг из заготовок для мундштуков папирос, получал двойной профит, и с облегчением писания, и без затрат на бумагу. С мундштуками – это пока, потому что потом надо будет делать окончательный вариант рукописи на приличной бумаге и даже как минимум в двух экземплярах. Но… когда-то потом. За океаном уже написалась другая книга, где героиня о подобном сказала: «Я подумаю об этом завтра». И об этом – тоже завтра или позже.

Сикофант снова уткнулся в стену, отложил листок и решил начать писать про заговорщиков, как местный участник троцкистской организации едет в Москву и получает там указания по подрывной деятельности. В Москве автор бывал мало, оттого и воспользовался для описания своими воспоминаниями о редакции издательства «Детиздат», куда он ранее отвозил рукопись своей книги и где ее отвергли. Поэтому все интерьеры были тщательно воспроизведены, а дальше случилось вот что: поскольку редактор «Детиздата», что работала с ним, была немолодой интеллигентной женщиной, которая долго собиралась сказать, что книга не пойдет, но стеснялась, а оттого краснела, бледнела и сморкалась в платочек – она для типажа руководителя троцкистского подпольного центра не годилась. Даже если написать, что подпольный центр базировался на какое-то издательство, что вполне возможно, то не выглядела Тамара Павловна грозным врагом. Надо было как-то по-другому.

Сикофант приступил, и все стало получаться, руководитель из-под его пера вышел как живой. Болтливый, не без обаяния, но под внешним лоском скрывалась волчья пасть с острыми зубами, готовая сожрать любого. Автору аж самому понравилось, и он продолжил писать, не замечая того, что руководитель троцкистского центра оттого получается, как живой, что подозрительно похож на товарища Боряина. И даже использует не менее подозрительно похожие словечки и шутки. Поэтому если бы страничку сегодняшних писаний прочитать любому человеку, знавшему мужа Хавы Бенционовны, то он бы это сразу заметил. Читать же книгу в Нижнем Тагиле и в Верхней Пышме было безопасно. Наум Боряин эти два места своим присутствием не осчастливил, как, впрочем, и большинство городов Союза.

* * *

Роман продвигался, пока не возник следующий затык – автор осознавал, что нужна любовная линия, но никак не мог решить, кто там будет участвовать. Сначала сикофант предполагал, что главный герой, но вот почему-то пяток минут назад пришла идея, а что если таки вот этот как бы Боряин во троцкистском образе? И даже чистая любовь девушки к нему поможет тому понять глубину своего падения?

Он даже прервал написание и всесторонне обдумал эту мысль. К сожалению, все выглядело красиво, но… неправдоподобно. Точнее, несъедобно для читателя.

Если писать правду, то участник такой организации, а особенно руководитель центра (скажем, столичного) – это уже первая часть политической статьи, то бишь участие в заговоре и измена Родине. Высшая мера соцзащиты. Если центр занимается для этого вредительством, добавляется седьмая часть. Террор – все вообще печально, потому в ход пойдет закон от первого декабря, после убийства Кирова принятый. Если организация, что в условиях задачи есть, то нате – 11-я часть, еще более утяжеляющая. Восьмая и седьмая части явно быть должны, поскольку сикофант собрался писать о какой-то диверсии в институте, и с участием фтора, который пока остается на уровне отравляющего вещества как минимум.

Руководитель центра явно набирает кучу смертных приговоров. Ну, он-то их заработал, а влюбленная в него девушка что: помашет ему вслед платочком и будет ждать извещения, что приговор приведут в исполнение?

Да, он может разоблачить ряд агентов, о которых еще никто не знает, чем отодвинуть один из расстрелов. Что же великого нужно совершить, чтобы отойти от трех приговоров к ВМН? Сикофант даже не знал. Но ладно, пусть даже три смертных приговора заменили на десять лет отсидки, и девушка будет ждать, когда через десять лет в ее дверь постучит любовь всей ее жизни, хоть и постаревшая, но еще дееспособная? Сикофант подумал и решил, что это будет жестоко по отношению к девушке и читателям особенно. Она же ему не мать, что может десятилетиями ждать погибшего на войне сына. Наконец, можно было принять, если бы руководитель центра получил года три или два, то есть удалился ненадолго, совсем как на действительную службу или небольшой срок за кражу и хулиганство. Такого можно дождаться. Но десять лет? Боряин как-то ему говорил, что уголовным преступникам за ударную работу могут сильно срезать срок отсидки, беда в том, что уголовники обычно работать не стремятся. Это простой рабочий или колхозник, в пьяной драке убивший другого, способен понять, что он наделал, и работать, как стахановец, чем сильно сократить срок отсидки, – это так. Но за политику? Возможно ли это?

Ах да, Радек, получивший десять лет – таки правильно, можно сильно чем-то срезать отсидку. Вот ему сейчас около пятидесяти. Что будет с ним после десяти лет срока? И когда ему стукнет шестьдесят? Будет ли у него пенсия?

И кто возьмет троцкиста на работу, даже если ему еще меньше шестидесяти и здоровье не осталось в политизоляторе?

Придется отказываться от шикарной идеи. Жаль.

Придется развивать рассказ о герое, который будет бороться с троцкистами, двигать вперед науку и технику, а в свободное от работы время любить девушку Машу. Можно даже написать, что Маша немножко ветренна и не всегда идет навстречу герою, а иногда балансирует на грани брака с кем-то другим, но в итоге останется с героем.

Сикофант таки оставил небольшую бумажку с только что отвергнутой идеей, решив, что потом можно будет попробовать как-то воспользоваться. Может быть, так: руководитель троцкистского центра влюбляется, понимает, что его идеи в случае реализации их и успеха заговора способны погубить любимую и многих других, оттого отказывается от продолжения троцкистской работы, пишет покаянное письмо с перечислением того, что ему известно о подполье, и стреляется. А девушка об этом и не знает, потому что ей в любви не признались, отчего и не пострадает. Ну как если бы он сам влюбился в секретаря райпарткомиссии, а потом покончил с собой, не известив Матрену Ивановну о своих чувствах к ней. Та бы и не вспомнила человека, что приходил к ней чинить радио полгода назад, узнав, что тот застрелился.

На зажиме с будущими разработками появилась третья бумажка. Ходики пробили семь часов. Он же собрался пойти в клуб железнодорожников в кино, как же его… а, «Рыбачка Соня и пастух Федя»! Судя по названию, будет комедия.

В уже упомянутом механизме мироздания снова провернулись колесики. И зубья не совместились на какую-то четверть оборота благодаря тому, что написание романа сменилось просмотром фильма. Но механизм мироздания сложен и многокомпонентен, и, если одна шестеренка провернулась и почти что дошла до нужного зубца на другой, это может иметь множественные последствия. Как это пояснить?

Ну, есть в Праге, скажем, часы, называемые Орлой.

«Орлой состоит из трёх основных компонентов, расположенных на башне по вертикали. В центре находится астрономический циферблат, который показывает старочешское, вавилонское, центральноевропейское (современное) и звёздное время, время восхода и захода солнца, положение Солнца и Луны среди созвездий, входящих в зодиакальный круг, а также фазы Луны. По сторонам от астрономического циферблата расположены движущиеся каждый час фигуры, среди которых особенно выделяется фигура Смерти в виде скелета человека. Наверху по сторонам от центральной каменной скульптуры ангела имеются два окошка, в которых каждый час, когда бьют часы, показываются фигуры двенадцати апостолов, сменяя друг друга. Над каменной скульптурой ангела находится фигура золотого петуха, который кричит по окончании процессии апостолов. Под астрономическим циферблатом расположен календарный циферблат, позволяющий определить день и месяц календарного года, день недели, нерабочие дни, а также постоянные праздники христианского календаря».

То есть отдельные детали передвигаются и показывают, который сейчас час по вавилонскому времени, а также какой сегодня день и какой праздник. Пришло время движения фигур апостолов, и начинается подготовка к петушиному крику, поскольку запуск механизма петуха тоже происходит в несколько приемов. В итоге каждое движение изменяет многое. В часах движутся рычаги, а где-то открываются другие дверцы. И двум обитателям квартиры в Михновском позволяется чуть больше, чем вчера.

И не просите много о тайном.

Глава седьмая

Настал день начала рабочей недели, Вениамин явился на службу, почти что сразу был загружен работой по делам начотделения, которого, как всегда, куда-то дернули на совещание. Уже наученный горьким опытом, Вениамин возопил:

– Георгий Степанович, я все сделаю, но пусть тогда меня на выезд не дергают! А то выйдет, как с Раздобудько, его мне на допрос ведут, а меня в Заповедное посылают! А потом тому плохо стало, и накрылось и его дело, и выходы еще на трех! И виноват кто? Я!

– Ладно, мы с начальником отдела сейчас в одно место едем, так что ему я скажу, что ты ни в чем не виноват, хоть и не на курорте в Сочи отдыхаешь, как Саша!

Георгий Степанович был человеком справедливым, и, если он кому-то что-то приказал, а это только ухудшило дело, то он всегда говорил, что давал такой приказ. Вот Боряин мог сказать, что не помнит со своей стороны таких слов и даже вообще говорил совершенно противоположное.

Слегка успокоенный Михновский глянул, что ему предстоит. Ага! Три дела начальника отделения и показать два своих дела городскому прокурору, одно на продление срока следствия, другое – на закрытие в связи со смертью арестованного. Прочие текущие дела пусть подождут. Он собрал фамилии двух арестованных из дел начальства и пошел к дежурному, оформить их привод из тюрьмы на допрос. Если они будут в нужной степени расслабления, то и очную ставку меж ними можно провести.

В те далекие времена слово «расслабиться» понимали не в смысле «to relax», а, скорее, в смысле «ramolissement». Эра английского языка наступит еще не скоро, сейчас в городе ни в одной школе его не изучали (от моря-то далеко, потому учили немецкий и французский). Да и среди жителей английский знали только немногочисленные бывшие моряки, как-то занесенные сюда судьбою, да учитель математики из третьей школы. Он был англичанином по национальности и свой язык еще помнил. Некогда он служил в губернской ЧК и придавал отчетным документам очень нетривиальный вид.

Тогда в ГубЧК служило 210 человек. По национальному составу: украинцев – 40, русских – 63, евреев – 45, англичанин – 1, поляков – 4, белорусов – 32, латышей – 18, других национальностей – 12 человек (счет слегка не сходится). К этим данным тоже нужно подходить с осторожностью, так как народное творчество и в этой сфере не знало преград. Например, Федор Абрамов по анкетным данным числился эстонцем, он же лично говорил, что по национальности полуверец. Сейчас его могли бы назвать «сету», и все три обозначения могли быть правильными. Вакутан Коля числился китайцем, хотя был тувинцем, и звали его немного сложнее, но он уже убедился, что если получил имя Низамуддин, то в здешней языковой среде лучше пользоваться более простым и менее похожим на некоторые местные языковые конструкции псевдонимом.

Тогда из сотрудников английским языком владел 1 человек (известно кто), норвежским – 1, эстонским – 1, польским – 9 (что превышало число поляков вдвое), латышским – 14 (что чуть меньше 18 латышей), румынским – 2, немецким – 12, французским – 7.

Еврейским владели 39 человек из 45 наличных евреев. Свободно владели украинским языком 34 человека из 40 украинцев, и кто знает сколько других, могущих его знать. Но прошли два года, и ГубЧК стала Губотделом ГПУ, и из 210 человек в нем осталось 63. Единственный англичанин в нем тоже не остался, а после сокращения штатов сменил профессию. Единственный эстонец-полуверец тоже покинул стройные ряды губернских чекистов, но его не уволили, а перевели в Псков. Он служил в органах до сих пор и титаническими усилиями добился того, что он теперь числился не эстонцем. И вовремя. В Москве уже родились документы о том, чтобы увольнять военнослужащих и сотрудников НКВД, что указывали свою национальность как финн, эстонец, латыш, поляк и так далее. Бумаги, попавшие к Боряину и требующие сообщить, живут ли в городе корейцы или нет, родились именно в процессе подготовки соответствующих приказов.

Но если в Среднереченске ими можно было и манкировать (тоже иностранное слово неанглийского происхождения), ибо в городе жил только один кореец – сторож и дворник краеведческого музея Анатолий Ким, то где-то на Дальнем Востоке – уже нет.

Вениамин попросил дежурного, что если появится нужный ему участковый Иван Фомич, то передать ему, что есть дело по жителю его участка. Дежурный не был по уши завален работой, потому обещал так и сделать.

Конвоирование арестантов что-то затягивалось, и Вениамин занялся сочинением бумаг к городскому прокурору. Бюрократический опыт подсказывал, что лучше и быстрее читаются бумаги, отпечатанные на машинке. Но машинистка отдела трещала на своем «Ремингтоне», как Анка-пулеметчица в «Чапаеве» на «максиме». Поэтому Вениамин осторожно оглянулся, закрыл дверь изнутри и извлек с нижней полки шкафа мешок. А затем на свет выглянула пишущая машинка. Вениамин купил ее за смешную сумму на рынке в областном центре, правда, в крайне убитом виде, и постепенно, и с помощью некоторых товарищей с золотыми руками довел ее до работоспособного состояния. Даже снял некоторые дореволюционные буквы. Но пользоваться машинкой надо было осторожно. Если начальство узнает, что у него есть машинка и он может печатать, работы ему явно прибавится, и возможно, что срочной. Поэтому он быстро отпечатал обе нужные бумаги, пошел к Розочке, что стучала по клавишам как пулеметчица, добился от нее нечленораздельного вопля, что она СРОЧНО И КРАЙНЕ занята важным документом, потом вышел, снова зашел, еще раз добился вопля Розочки, что она НЕ МОЖЕТ, и вернулся к себе. Двойное доведение Розочки до нечленораздельного вопля было нужно для того, чтобы она запомнила, что тут был сержант Михновский с бумагами, а она была очень занята. Теперь обе бумаги лягут в папку для Боряина на подпись, и Вениамин может сказать, что был у Розочки, она дважды на него наорала, но таки сделала, благо бумаги совсем коротенькие. А то, что она не запомнила, как их печатала, ну, то такое, бумаги как бумаги, и ошибок не больше, чем сама Розочка делает. И никто ей выговор не сделает, что она их не напечатала.

Вскоре пришел Иван Фомич, который по случаю начала рабочей недели слегка маялся после вчерашнего. Не как Чарнецкий, но таки чувствовалось. Вениамин на это жаловаться никому не стал, благо Иван Фомич, несмотря на это обстоятельство, четко рассказал про Ксению, откуда она, где работает, кто у нее подружки, кто родные, а также про то, что кавалеров у нее нет. Был один хмырь, что пытался подбивать клинья, но однозначно отставлен. Он еще после отставки пошел в пивную, по случаю разгрома на любовном фронте устроил там драку, но не рассчитал свои силы, и выкинули оттуда его, а не противника. Иван Фомич его под штраф подвел и предупредил, что горе пусть заливает не на его участке. Хмырь внял и на участке не показывался, и то славно, потому что девушка хорошая, ей такие обмылки ни к чему. Итого все данные для вечернего похода к ней в гости собраны, спасибо, Иван Фомич, за информацию.

– Не за что, товарищ сержант госбезопасности, рад, что помог. Есть только один момент. Может, он не очень важный, а может, и нет. Бабка Кирилловна, что на нижнем этаже в их доме живет, говорила, что если ее замуж брать, то в семье одни девки будут из детей. А Кирилловна в этом деле толк знает, хотя как она это решила, скажет только нечистая и неведомая сила. Но если как свидетеля ее использовать или просто гулять по Городскому саду – это непринципиально.

– Это, товарищ участковый, действительно непринципиально, потому что сейчас для женщин равноправие, и землю не только мужскому полу выделяют.

– Так-то оно так, но кому-то это может быть семейной трагедией, особенно если свекровь и так невестку с трудом терпит…

* * *

И Вениамин приступил к «потрошению» обоих арестантов, что ему поручил начальник отделения. Слово «потрошение» начальство не любило и обычно скрипело, если кто из оперсостава так выражался вслух при нем, но оперуполномоченные продолжали его использовать. Ну, а если кто-то вовремя не успевал захлопнуть рот при приходе высоких гостей и получал втык – это уже обыденность. Вот на допросе успех был не с ним, оба ни в чем не сознавались, а с какого конца их можно вскрыть либо потрошить – было пока непонятно, ибо Георгий Степанович подробных указаний не оставил, что он хочет сделать с каждым, чем добавил трудностей. Но, с другой стороны, перед ним не поставили задачу склонить обоих к признанию любой ценой. То есть протокол допроса будет, и подшит тоже… хотя нет, пусть начальник отделения их и подшивает, если они его устроят. В число эффектных трюков Георгия Степановича был и такой, когда завтра подследственному показывали подписанный им протокол, а потом с треском его рвали и говорили нечто вроде: «Ты думаешь, что признался в контрреволюционной агитации и всех обманул? Теперь дадут тебе три года, ты их быстренько отсидишь и снова явишься сюда, благо здесь не столица и не погранполоса? Колись, Иероним, про свои шашни с ПОВ!»

Разумеется, в протоколе записывалось более пристойно: «У следствия имеется информация, что Вы скрываете свои контакты с шпионско-террористической организацией ПОВ, а в антисоветской агитации хотите признаться, чтобы получить меньший срок наказания. Настаиваем на Вашем правдивом рассказе о вербовке Вас в ПОВ». Вот так, на «Вы» и с большой буквы. Иероним, конечно, не догадывался, что в деле осталась заверенная копия нужного протокола, так что если театральный жест не сработает, то свои три-четыре года он получит в любом случае, рвал ли Степанович или не рвал. Если Иероним окажется «по уши деревянным» и начнет захлебываться в признаниях, то, может, и восемь лет. Нет – значит, те самые три-четыре.

Поскольку оба арестанта сказали, что они друг друга не знают, когда он каждого спросил, знают ли он такого-то, то очную ставку Вениамин решил отложить. Оба были сданы дежурному, теперь настал черед третьего. Вениамин оставил его данные дежурному, чтобы тот распорядился о доставке, и стал читать его дело, пока тех отведут туда, а этого оттуда. Вроде до тюрьмы всего пять кварталов, но иногда отправка и прочее так затягиваются, словно не пять кварталов, а пять географических миль. Про географические мили Вениамину и всем прочим рассказал летом лектор из Москвы, описывая германскую колониальную политику в Африке. Тогда немецкие эмиссары заключили договор с вождями африканских племен о передаче им прибрежной полосы глубиной в несколько миль. Африканцы услышали про эти мили, как про английские, то есть про две версты в каждой, это им было знакомо и их не беспокоило. Но в текст договора были внесены не английские, а немецкие географические мили, в каждой из которых были не неполных два, а семь километров. Итого полоса берега в результате такого обмана стала в четыре раза шире. И куда теперь жаловаться? Некуда. Саша тогда предположил, что африканские вожди верили в каких-нибудь богов и могли их попросить, чтобы они покарали наглых обманщиков и их покровителей.

Кандидат на получение специального звания Каршенбаум сказал, что это живая иллюстрация того, что бога или богов не существует, так как покровитель обманщиков Вильгельм Второй до сих пор жив, хотя с тех пор прошло уже лет сорок или сорок пять. Кое у кого явно зачесались языки возразить этому выскочке, но в итоге этого делать не стали. Неудобная позиция для возражений – скажешь против научного атеизма, что бога нет, и кем ты окажешься? Так что моральное уничтожение Каршенбаума было отложено до более подходящего случая. Его в отделе не любили, почитая зазнайкой, выпячивающим свои знания.

Так, что там интересного? Пристер, Шая Нафтулович. Пребывал в партии меньшевиков с 1903 по 1906 год, когда он жил и работал в Екатеринославе, но, когда вернулся в Среднереченск, то от политической деятельности отошел, хотя и сохранил связь с Колчинским. Октябрьскую революцию он не принял и все ждал, когда капитализм вернется.

Кроме связи с Колчинским, он поддерживал ее с еще двумя видными меньшевиками, Удовицким и Логвиновым. В 1936 году «встал на путь враждебной борьбы с Советской властью», благо как раз к тому времени из ссылки в Среднереченск явился Колчинский. Вот он и поставил Пристера в известность, что в городе создана антисоветская подпольная организация меньшевиков, которая должна проводить борьбу в случае нападения на СССР разных фашистских стран, а до того заняться вербовочной работой, а также агитацией создавать недовольство населения Советской властью.

Колчинский предложил Пристеру вступить в организацию, и фигурант дал согласие. Но он не был пассивным членом, а завербовал некоего Иоиля Боруховича, которого знал как антисоветски настроенного еще ранее. Вторым завербованным стал Исаак Левин, работавший на табачной фабрике. Пристер признал, что занимался антисоветской агитацией среди своих знакомых и на работе. В 1937 году он ждал, когда Германия. Польша и Япония (это те самые фашистские страны) нападут на Советский Союз и в борьбе с ними Советская власть падет. Между делом он читал материалы московских процессов над троцкистами и правыми и горевал, что им вынесены такие приговоры. В начале месяца был арестован сам, и на том его враждебная деятельность прекратилась. И «вот все, что я чисто сердечно хотел рассказать перед органами следствия и свою вину в совершенным мною злодеянии признаю полностью».

Хорошо. Показания Боруховича, где тот рассказал, что его в антисоветскую организацию в 1936 году вовлек Шая Пристер. Ага, еще признался, что разжигал недовольство действиями Советской власти, но ничего конкретно об этом не сообщил. Он знал со слов Пристера, что в организации состоят еще и Колчинский, Подопригора и Тяжло.

Очная ставка между Левиным и Пристером. Пристер сообщил, что Левина он вовлек в организацию и поручил две задачи: вербовать новых членов и заниматься антисоветской агитацией.

Левин же сказал, что он подтверждает то, что дал согласие быть членом подпольной антисоветской организации и проводить указанные Пристером задачи в жизнь. «Что я и проделывал».

И очная ставка между Боруховичем и Пристером – оба подтвердили свои показания о вербовке и участие в организации.

Что еще? Еще выписка из дела уже осужденного Колчинского Моисея Беньяминовича, который 5 апреля признал на допросе, что до 1935 года среди старых меньшевиков города существовала определенная связь, но она не являлась организацией. А вот с его возвращением из ссылки организация была воссоздана приблизительно в 1936 году, когда он смог привлечь к ней старых меньшевиков. В ней участвовали и другие люди, но лично Колчинский вовлек Пристера и Удовиченко. Причем Шая Нафтулович характеризован своим руководителем по организации как «старый подпольщик».

Вообще дело идет, как надо, не хватает только показаний Подопригоры и как его… а, Тяжло, да и очных ставок с ними. И для красоты бы добавить, что собирались делать меньшевики в случае начала войны с вражескими странами, а также в случае победы этих враждебных государств.

Но что-то пять кварталов явно стали пятью милями, и не простыми, а особо длинными. Вениамин позвонил дежурному, тот обещал проверить, отчего это целый час не доведут, и вскоре перезвонил. Арестованному Пристеру сейчас плохо, и ему оказывают помощь. Может, придется переводить в Первую Советскую больницу. В любом случае сегодня, как сказал фельдшер, он для допроса не годится – плохо с сердцем.

Ладно. И до конца рабочего дня Вениамин приводил в порядок свои дела.

Потом почитал бумаги, пересланные из области по тамошнему военному складу, с тем расчетом, чтобы здесь, в Среднереченске, нужными сведениями воспользовались.

АКТ

1937 года, июля 17 числа

Комиссия в составе работников склада № 72, под председательством пом. нач. оперативного отделения склада, старшего лейтенанта тов. Режец, членов т.т.: старшего пиротехника техника-интенданта 2-го ранга Коршуна, пом. нач. хозотделения техника-интенданта 2-го ранга Бондаренко, начальника финчасти интенданта 3-го ранга тов. Зимина, начальника моботделения тов. Рошавец, произвела обследование состояния склада № 72 за время с 1935 года по 1.06.1937 года, на предмет установления фактов вредительства и преступных действий, совершенных бывшими руководящими работниками склада, ныне арестованными, и установила следующее:

1. В 1935 году в снаряжательной мастерской склада было изготовлено 8386 штук зарядов 115-мм английской гаубицы. Дульцы гильз этих зарядов прикрывались резиновыми колпаками, колпаки были приклеены к гильзам лаком, вследствие чего резина приваривалась к гильзе. При снятии колпаков последние обрывались, и на дульцах гильз оставались приклеенные куски резины и кольцевые полоски резины и лака. Вследствие этих причин при досылке гильзы в патронник гаубицы последние не входили, и все 8386 штуки зарядов оказались непригодными к стрельбе.

Виновниками являются бывший начальник мастерской Ткаченко, начальник ОТК Бойченко.

Примечание: часть этого имущества отправлена по спец. заданиям НКО СССР, часть отправлена в склад НКО № 32, в наличии не имеется.

2. В период мая – октября 1935 года снаряжательной мастерской получено из ремонта 3261 штука 152-мм гранат к английской гаубице (Виккерса). Перед ремонтом начальник оперативного отдела Михайлов скрыл от непосредственных работников соответствующие правила и инструмент, на которых должен был производиться ремонт. Пом. нач. по технической части Веник, начальник отдела № 1 Проников и начальник ОТК Бойченко ремонт производили вне всяких правил, в результате чего 3261 штука этих гранат были выпущены без кернения переходных втулок, без картонных прокладок, зажимающих взрыввещество. Гранаты в таком виде были упакованы в ящики и сданы на хранение и к стрельбе непригодны.

Виновными лицами являются Михайлов, Веник, Проников и Бойченко.

Примечание: часть этого имущества хранится на складе № 72, остальная часть отправлена на завод для переделки.

3. В декабре 1935 года при ремонте 115-мм гранат к английской гаубице Виккерса в процессе работы по замене английских взрывателей на взрыватель РГ-6 переходные втулки также не кернились, отсутствовали картонные кольца для зажима взрыввещества, и в связи с заменой английского взрывателя на более легкий взрыватель РГ-6 не были изменены баллистические знаки. Выпущенные гранаты явно вредительские. Таких гранат было выпущено более 6000 штук.

При наличии этих дефектов во время стрельбы переходные втулки будут самоотвинчиваться, последует неполный разрыв или вовсе его не будет, неправильное нанесение баллистических знаков отразится на точном попадании в цель и на дальности полета снарядов.

В январе месяце 1936 года такой же ремонт 115-мм гранат продолжался. По инициативе Ткаченко была составлена произвольная таблица, нарушающая инструкцию центра, на основании которой наносились баллистические знаки явно неправильно. Этих гранат с неправильными баллистическими знаками было выпушено свыше 20 тысяч штук.

Виновные: Ткаченко, Бойченко, Веник и Царьков.

Примечание: часть имущества отправлена по спецзаданиям НКО СССР, часть отправлена в склад НКО № 22, в наличии не имеется.

4. В феврале 1936 года 10 тысяч вкладных детонаторов были вложены не по назначению. Следовало вложить в 152-мм гранаты, вложены же были в 115-мм гранаты, вследствие чего первые остались раскомплектованы и небоеспособны.

Виновными в этом являются Царьков, Веник и Проников.

5. В апреле месяце 1936 года во время производства испытаний коробок с дистанционными трубками бывшим начальником мастерской Ткаченко обнаружено, что коробки в большинстве своем были негодные, пропускающие воздух, проржавевшие, с отверстиями, пробитыми гвоздем, вследствие чего дистанционные трубки, хранящиеся в этих коробках, были непригодны к стрельбе. При испытании коробок на выдержку обнаружено 50 дефектных случаев из всех просмотренных партий. На основании положения и указаний центра при наличии этих дефектов следовало подвергнуть стопроцентной поверке все партии дистанционной трубки – этого сделано не было. На основании уже обнаруженных дефектов надлежало трубки перевести в третью категорию, однако на основании указаний Царькова, Веника, Проникова и с согласия нач. ОТК Бойченко дистанционные трубки в количестве 60 тысяч штук переведены в первую категорию, как вполне годные и предназначенные для комплектования боеприпасов, выделенных на мобпериод, что приведет к неразрыву шрапнелей во время боевых действий.

Виновные: Царьков, Веник, Ткаченко, Проников, Бойченко.

Справка: означенное имущество частично находится на складе № 72, частично отправлено на склад № 27.

6. Весной 1936 года 30 тысяч штук винтовочных патронов «Бердан» хранились на открытой территории, мокли под дождем продолжительное время, вследствие чего образовалась окись и патроны подвергались порче.

Виновные: Царьков, Веник и начальник второго отделения Агафонов.

Справка: все патроны отправлены войсковым частям.

7. С апреля 1936 года по 5 марта 1937 года 13 500 штук гранат 115 мм хранились на открытой территории продолжительное время, мокли под дождем, отчего ржавели и приходили в негодность.

Виновные: Царьков, Веник, Проников.

Справка: часть этих гранат отправлена по спецзаданию, часть хранится на складе № 22.

8. В снаряжательной мастерской по вине Ткаченко в ящики были упакованы 60 штук негодных 122-мм шрапнелей вместе с годными и отправлены в хранилище, обнаружить которые нет возможности.

Виновные: Ткаченко и Бойченко.

9. С октября 1935 года по ноябрь 1936 года более 30 вагонов порожней укупорки находились на открытой территории, также подвергались метеорологическим осадкам, гнили и приводились в негодность.

Виновные: Царьков, Веник и Проников.

Справка: эта укупорка находится на складе № 72.

10. Как правило, образчики порохов систематически не направлялись на испытания, некоторые марки порохов разлагались. ввиду чего была угроза от самобгорания их, что привело бы к взрыву.

Виновные: Царьков. Веник и Проников. Эти дефекты устраняются.

11. В результате ремонта 122-мм зарядов в гильзах в мастерской литер «Б» были обнаружены заряды, капсюльные втулки которых посажены больше положенных пределов. По инструкции осадка втулок допускается до 0.3 мм, в мастерской они были завернуты до 1–2 мм. Заряды с такими дефектами были выпущены в количестве 300 штук. При стрельбе этими зарядами выстрелы не последуют.

Виновные: Ткаченко, Царьков и Бойченко.

12. Систематическое нарушение правил техники безопасности доходило до десяти-пятнадцати случаев в месяц. Объясняется тем, что по вине руководящих работников Веника, Проникова, Ткаченко и Царькова низовые работники недостаточно инструктированы.

13. При ремонте 107-мм шрапнелей не ввертывались мастичные холостые втулки вместо цинковых, навеска разрывного заряда не проверялась. Таких шрапнелей выпущено 140 штук.

Виновные: Царьков, Ткаченко, Веник и Бойченко.

14. При ремонте 122-мм шрапнелей обнаруживались надломленные металлические втулки, которые не заменялись. Таких шрапнелей было выпущено 1553 штуки. Обнаружить их в данное время нет возможности. Контроль за выпускаемой продукцией нач. мастерской Ткаченко и начальником ОТК Бойченко возлагался на неквалифицированных рабочих. Вопросы рационализации предложений рабочих не реализовывались. Например, рабочим Яловегой была изготовлена модель для изготовления специальных клещей для извлечения химических гранат из химического раствора: удлинения резиновых перчаток за счет наклейки старых голенищ от резиновых сапог для работы с химсоставом – эти мероприятия были отклонены. В результате чего во время отчистки снарядов химсоставом ручным способом без соответствующей спецодежды, в коротких рукавицах и рваных фартуках, без очков, рабочие Заболотный, Ямбых, Борута были подвергнуты тяжелым ожогам и отправлены на длительное лечение в больницу.

Виновными в этом являются: Царьков, Веник, Ткаченко и Бойченко.

15. Разворот стахановских методов работы в складе, особенно в мастерской, тормозился формальным подходом к установлению норм выработки. На одного рабочего по химочистке снарядов Ткаченко устанавливал норму 300 штук, чистка ручным способом 30 штук. Но ввиду нереальности этих норм их снизил с 300 штук до 150 и с 30 штук на 20 штук. В других отделах нормы оставались старые. Рабочие инструментом и необходимыми материалами не обеспечивались. При использовании рабочей силы последние расстанавливались неправильно. Нормы центра на производстве в мастерской вообще занижались (см. прилагаемые сведения).

Виновные: Царьков, Веник, Ткаченко и Зубенко.

16. Выпускаемая продукция из мастерской литера «Б» в количестве двух-трех вагонов на протяжении двух месяцев хранилась возле мастерской на открытой территории, что угрожало большой опасности как мастерской, так и складу, и с другой стороны, ввиду атмосферных осадков (дождь, снег) боеприпасы и упаковка приходили в негодность.

Специальных навесов, предохраняющих продукцию от этих атмосферных осадков, построено не было, хотя и имели средства.

Виновные: Ткаченко, Веник и Царьков.

17. В 1936 году не была осмотрена своевременно отопительная система в мастерской литера «Б», вследствие чего во время топки зимой 1936 года полопались секции водяного отопления. Срочные оперативные работы были сорваны около двух месяцев, затрачено не менее 2000 рублей.

Виновные: Веник и пом. нач. склада по хозчасти Зубенко.

18. Необходимого лабораторного и контрольно-измерительного инструмента было недостаточно, часть необходимых инструментов вообще отсутствовала, как то: ключи для капсульных втулок и взрывателей, холостых втулок и другое.

Контрольно-измерительный инструмент на качество не испытывался, и данных о его качестве на складе нет, благодаря чему выпускалась негодная продукция.

Виновные: Царьков и Веник.

19. По распоряжению Проникова и Веника около 15 вагонов 152-мм гранат были выброшены на территорию 1-го отдела, хранились продолжительное время, мокли под дождем и засыпались снегом, большинство которых пришло в негодность, остальная же часть требует ремонта.

В этом виновен бывший начальник склада Царьков.

Справка: эти гранаты отправлены на склад НКО № 22, от которого 5 мая 1937 года № 129 получено сообщение, что гранаты требуют капитального ремонта как вредительские.

20. За время работы бывший начальник оперативного отдела Михайлов учет довел до состояния полной неразберихи, учет не соответствовал фактическому наличию имущества, как, например: пулеметов Максима числилось 27, а фактически оказалось 42, биноклей по учету 514 штук, фактически 684, патронов к пистолету ТТ по учету 395 030, фактически – 391 630 штук, 76-мм гранат оказалось на 14 штук меньше, и ряд других фактов, о чем свидетельствует прилагаемая выписка из акта расхождений с учетными данными.

По распоряжению Царькова все недостачи незаконно списаны в расход.

Михайлов среди своих подчиненных проводил разложенческую работу, натравливая друг на друга, чем создавал склоку и нездоровые настроения среди сотрудников. Эта работа проводилась при поддержке Веника и Царькова. Вследствие развала в аппарате было 53 случая засылки и недосылки имущества за 1936 год, в 1937 году имели место случаи засылки целого вагона боевого имущества вместо Никополя в Ворошиловоград.

Все полученные Михайловым инструкции и правила по отношению хранения и ремонта боеприпасов непосредственным исполнителям не доводились. вследствие чего мастерская выпускала боеприпасы в негодном и брачном виде.

В 1936 году Михайловым получена ведомость переиспытаний порохов. Эта ведомость в апреле – мае 1937 года пропала. Михайлов не интересовался вопросами ускорения приема продукции, последний принимался вместо десяти-пятнадцати дней, от 1 до 6 месяцев. Например, прибывшие винтовки от войсковых частей с декабря 1936 года были приняты в мае 1937 года.

Сведения о нарушениях правил техники безопасности Михайлов систематически давал неправильные, умышленно количество их уменьшал.

21. Во время проверки качества боеприпасов и другого имущества комиссией, производившей эту работу в период октября – ноября 1936 года, было обнаружено ряд дефектов, которые указаны в прилагаемой выписке из акта.

22. Весной 1936 года от войсковых частей были получены 122-мм заряды в гильзах в количестве около 700 штук, а также дополнительные к ним пучки – 400 штук. Это имущество по распоряжению Проникова с согласия Царькова и Веника было выброшено из хранилищ на открытую территорию, где хранилось на протяжении почти двух лет. Вследствие атмосферных осадков имущество пришло в негодность.

23. По распоряжению Проникова около 2 тысяч зарядов к 152-мм гаубице также из хранилищ были выброшены на территорию склада, хранились в течение 3 месяцев на открытом воздухе, подвергались порче.

Виновными являются: Проников и Веник.

24. Хранилища склада, как правило, полностью не загружались. Несмотря на это, на территории склада систематически в большом количестве хранилось большое количество боеприпасов, доходившее до 100 вагонов, подвергалось порче.

Справка: о загруженности склада – см. прилагаемую ведомость.

Виновными лицами являются Царьков, Веник, Проников.

25. 37-мм матчасть артиллерии, поступившая в декабре 1936 года и в январе 1937 года в количестве 35 штук. Хранение матчасти не соответствует требованиям и инструкциям НКО, а именно: хранится на открытом воздухе, без подмостков и навеса, заросшая травой, в результате чего ржавая и грязная, колеса требуют перешиновки, и вся матчасть без ремонта к стрельбе не пригодна. В таком состоянии матчасть находится со дня ее поступления от 7 с.п. и других войсковых частей округа.

45-мм матчасть артиллерии в большом количестве (зарядные ящики, переходные хода, задние хода), полученная по техническому состоянию 1-й категории в октябре месяце от завода им. Калинина 263 комплекта, в марте от склада НКО № 45 5 комплектов, всего 268 комплектов, часть которой хранилась на открытом воздухе.

Матчасть хранилась не в соответствии с требованиями и инструкциями НКО, в результате оборжавела, краска облетела и появился ряд других дефектов, что подтверждается техническими актами войсковых частей (акт 224 СП от 22.10.1936 года, акт 23 АП 27.11.1936 года, акт 239 СД от 14.10.1936 года и от 17.01.1937 года), оставшаяся матчасть артиллерии завезена в хранилище.

115-мм английские гаубицы поступили от войсковых частей в 1935–1936 году в количестве 63 штуки и отправлены в октябре – ноябре 1936 года по спецзаданию НКО СССР.

Указанные гаубицы до их отправки хранились на открытом воздухе, что, несомненно, отразилось на их техническом состоянии, тем более что перед отправкой не ремонтировались. Отправка производилась ночью.

Виновные: Царьков, Веник, Агафонов, Нечепорук, Очеретько.

Переходные хода к 115-мм английской гаубице поступили от частей округа в 1936 году, всего 235 штук, оставшиеся 109 штук хранятся без навеса, ржавые, не смазанные, краска облезла, в результате чего необходима перешиновка, перекраска, замена новыми отдельных деталей. В таком состоянии матчасть для службы не годна.

Задние хода зарядных ящиков в количестве 110 штук находятся в таком же состоянии, как и передние хода, кроме того, корзиночные лотки на 30 % требуют постановки новой войлочной части.

Справка: указанная матчасть отправляется со склада 20.07.1937 года.

Виновные: Царьков, Веник, Агафонов, Нечепорук, Очеретько.

26. Амуниция: упряжь английского образца, седла и пр. хранятся в неприспособленном помещении, без стеллажей, помещение без потолка, свалено все в кучи. В результате такого преступного хранения амуниция пересохла, заплесневела, не смазана, в результате чего ослабла ее крепость.

Виновные: Царьков, Веник, Агафонов, Нечипорук, Очеретько.

Справка: означенное имущество частично отправляется со склада в НЗ частей войск округа.

27. Смазочные материалы хранятся в совершенно неудовлетворительном состоянии, на открытом воздухе, без навеса, без никаких противопожарных мероприятий. В результате такого неправильного хранения смазка от нагрева солнца утекает, масло расширяется, не помещается в посуде, разрывает ее и дает течь. Этот смазочный материал в таком состоянии хранится с 1935 года.

Справка: смазочные материалы отправлены частично частям, частично хранятся на складе.

Виновными в этих преступных действиях являются нач. транспортного отдела Очеретько, Царьков, Веник, бывший старший пиротехник Нечипорук, начальник 2-го отделения Агафонов.

28. Для постройки двух навесов по временному хранению прибывающих военгрузов на предмет предварительного их осмотра, для хранения материальной части артиллерии и необходимых боеприпасов для снаряжательной мастерской были отпущены соответствующие кредиты на постройку этих навесов, однако эти навесы не были построены. За счет средств был проведен капитальный ремонт разрушенному двухэтажного зданию под управление склада, в котором не было нужды, так как помещение, в котором было расположено управление, соответствовало своему назначению. Незаконно израсходовано на переоборудование управления около 10 000 рублей.

В 1936 году КЭЧ ХВО отпущено 68 000 рублей для постройки двух лабораторных пунктов, постройки гаража и узкоколейной внутрискладской железнодорожной ветки, эти кредиты были использованы не по назначению, вместо двух лабораторных пунктов построен один, желдорветка к эксплуатации непригодна, она не подбита шлаком, линия к хранилищам не подведена, шпалы не закреплены, вследствие чего были случаи, когда мотовоз с вагонетками сходил с рельсов, что угрожало аварией и взрывом. Гараж построен вредительски, до сих пор нет полов, покрытие крыши этернитом дает течь, так как этернитовые плитки закреплены только с двух сторон, ввиду чего покоробились, не построены две дополнительные печи, не навешены двери и не утеплен потолок. Выводка трубы на чердаке гаража построена неверно – соприкасается с деревянными балками, вследствие чего может случиться пожар. Выем для ремонта автомашин сделан шире соответствующих норм, что может вызвать аварии и людские жертвы. Электропроводка не изолированная, что может вызвать при замыкании пожар.

Два караульных помещения строились вместо одного в два сезона, окончательно не достроены, крыши дают течи, инвентарем не оборудованы, что понижает боеспособность караула.

В 1935 году проведен капитальный ремонт крыш хранилищ склада. Несмотря на это, крыши дают течь и находящееся в хранилище имущество подвергается порче, а также не произведен ряд дополнительных работ.

В начале 1936 года сняты громоотводы для замены их новыми, однако до сих пор хранилища склада остаются без громоотводов, что создает серьезную угрозу при грозовых разрядах.

На протяжении нескольких лет не переоборудована односторонняя сигнализация на двухстороннюю, что не обеспечивает охрану склада.

Строительство 1936 года стоимостью искусственно занижено. На строительство не списано 1000 штук досок, 500 кг мыла, 66 кг белил, не выплачено 512 рублей строительным рабочим и не списано амортизационных 86 рублей.

Материал расследования по занижению стоимости строительства неизвестно кем похищен.

Бывшим помощником начсклада Зубенко был представлен счет на 1000 рублей, израсходованных им якобы на белила. Этот счет был выдан представителем КЭЧ 14-го стрелкового корпуса Сотниковым, несомненно является фиктивным, а также им выдан счет на 250 рублей за отпущенные им якобы строительные материалы. Ни белил, ни строительных материалов на складе Сотникова нет и не было. Белил на сумму 1000 рублей на склад № 72 не поступало.

Три вагона стройматериалов, предназначенных для строительства лабораторных пунктов в 1934–1935 годах Царьковым и Зубенко использованы на постройку свинарников подсобного хозяйства.

По распоряжению Зубенко, незаконно был израсходован на текущие надобности неприкосновенный запас горючего: бензина 1-го сорта 228 л, 2-го сорта – 701 л, автола – 46 л, солидола – 4 л.

Снаряжательная мастерская, 1-й и 2-й отделы, из-за отсутствия подсобных материалов – гвоздей, краски, кардолент и др. – оперативные задания своевременно не выполняла.

Вольнонаемные рабочие спецодеждой не обеспечивались, на почве чего выражали недовольство и уходили с работы.

По распоряжению Царькова предназначенная спецодежда для вольнонаемных рабочих (галоши, фуфайки) продавалась им за наличный расчет, а галоши были проданы начсоставу.

Вольнонаемным рабочим продавалось за наличный расчет забракованное врачом негодное к употреблению мясо, чем вызывались резкие недовольства.

В 1936 году по инициативе Зубенко, с согласия Царькова, продано сена неприкосновенного запаса в количестве 6,5 тонны. Получаемое вторично сено, прессованное для НЗ, было вторично продано по коммерческой цене 250 рублей за тонну. Сено подсобного хозяйства урожая 1936 года 62,5 тонны также было продано на рынке по коммерческой цене за 12 600 рублей.

По вине Зубенко автотранспорт приведен в негодность, несмотря на то, что одна машина получена новая, а вторая в 1936 году вышла из капитального ремонта. И в течение одного года по вине Зубенко эти машины вышли из строя. Машины использовались не по назначению, для поездок по разного рода делам, хотя безболезненно для оперативных действий поездки можно совершать по железной дороге.

На протяжении полутора лет по вине Царькова и Зубенко имеющийся в складе мотовоз был законсервирован, хотя во внутрискладском транспорте существует острая необходимость. При эксплуатации в 1937 году последний оказался неисправным, требуя замены пальцев, поршней и других частей.

Имеющийся на складе тягач на протяжении полутора-двух лет бездействует за неимением камер под шины.

Царьков совместно с Зубенко продали 350 километров провода, являющегося боевым имуществом. Вырученная сумма от продажи, более 35 тысяч рублей, была израсходована на текущие потребности склада и покрытие перерасходов.

Вина в этих преступных действиях – Зубенко и Царькова.

В чем и составлен настоящий акт.

Подлинный подписали:

Председатель комиссии Режец

Члены комиссии Зимин (подлинный не подписал)

Бондаренко

Коршун

Рашавец

С подлинным верно:

Нач. моботделения склада № 72 Черкасов.

Вениамин только покрутил головой. Конечно, ряд вещей он не понимал, но то, что орудия стоят под дождем и портятся – это мог понять любой.

А вот то, что на складе неизвестно откуда всплыли 15 пулеметов Максима и больше сотни биноклей – это сугубый бардак с учетом.

АКТ

Мы, комиссия в составе пом. нач. склада № 72 по тех. части интенданта 2-го ранга тов. Лисичкина, начальника 1-го отдела того же склада воентехника 1-го ранга Гончарова и врид. нач. ОТК техника-интенданта Коршуна, по поручению Обл. управления НКВД, провели поверку боеприпасов и документальных данных на военскладе № 72 на предмет установления степени вредительства со стороны бывших работников склада: Кроля, бывшего начальника 1-го отдела и других.

Кроль Федот Данилович, на военном складе № 72 с мая 1932 года по 1937 й в должности мл. пиротехника, старшего пиротехника, врид. начальника мастерской и врид. начальника 1-го отдела.

1. Заведомо комплектовал боеприпасы негодными к стрельбе ударно-детонаторными трубками. Таких ударно-детонаторных трубок им закомплектовано к 76-мм патронам 23 752 штук, в то время, как эти не пригодные, запрещенные к стрельбе и комплектации ударно-детонаторные трубки он должен был заменить на взрыватели марки «АДН», обеспечивающие полностью по количеству замену.

2. Допускал излишние засылки взрыввещества. Так, складу № 43 отправил в июле 1937 года пороху на 3501 кг больше положенного количества, причем этот порох частично разложился и может самовоспламениться.

3. Создавал на складе условия, при которых могут быть неправильные отправки боеприпасов в войсковые части. Например, на укупорке для 76-мм гранатных выстрелов в количестве до 7000 штук клейма на укупорке не соответствовали клеймам пороха боевого заряда, благодаря чему запутывался учет. Особенно это отразится на частях РККА в момент снабжения их боеприпасами. Боеприпасы упукоривал (так!) в ящики, не соответствующие клеймам. Например, на ящиках поставлено клеймо «76-мм выстрелы», а фактически в ящиках находились 107-мм выстрелы. Эти вредительские действия привели бы к тем же результатам, что и с клеймами пороха боевого заряда.

4. 76-мм шраппатроны к полковой и полевой пушкам общим количеством 37 491 штука отнесены к первой категории (годные), в то время как боеприпасы являются дефектными 3-й категории (нуждаются в ремонте), это обстоятельство подтверждено актом комиссии от 25 августа 1937 года, в которой работал и сам Кроль.

5. Отмечались случаи (137 АП) от 12 августа 1937 года, когда во преке (так!) существующих правил, боеприпасы при погрузке в вагоны неправильно укладывались, не закреплялись во время движения. Ящики падали, разбивались, боеприпасы катались по полу, ударяясь один о другой. Это обстоятельство вело к взрывам. так как боеприпасы были окончательно снаряженные. Такие факты Кроль скрывал, актов предупредительных не писал.

6. Были случаи, когда в войсковые части отправлялись негодные боеприпасы. Например, в августе 1937 года вторично переотправил 1066 76-мм шраппатронов 13-му батальону МСВ.

7. На военное время выделял боеприпасы в НЗ, непригодные к стрельбе, требующие ремонта, что вело к срыву боевых операций тех частей, которым были бы направлены эти боеприпасы.

8. Допустил засылки и недосылки боеприпасов войсковым частям.

Например:

а) военскладу № 29 излишне засланы 80 штук 107-мм сигналов белого огня.

б) вторично 137 АП отправлены рев. патроны.

в) 30 танковому бату недослано 40 000 шт. малокалиберных патронов.

< >

10. Боеприпасы длительное время (с апреля 1936 года по март 1937-го) хранил на открытой территории. Они подвергались атмосферным осадкам и портились. Подвергнуто порче 115-мм гранат 13 500 штук.

11. Производил комплектацию запаса 76-мм шрап. патронов негодными дистанционными трубками. Таких шрап. патронов им скомплектовано 60 000 штук, к стрельбе непригодны.

12. По требованию Кроля на склад доставлялся железнодорожный транспорт (порожние вагоны) под боеприпасы и караулы для сопровождения военгрузов. В результате оказывалось, что предусмотренные планом отправки имущества отсутствовали, какраулы (так!) отправлялись обратно в свои части, а вагоны загружались случайным имуществом. Этим срывалась плановая работа склада и допускалась нецелесообразность использования железнодорожного транспорта.

Агафонов Иван Архипович. На военном складе работал с марта 1932 года по 1937-й, в должности начальника 2-го отдела.

а) материальную часть артиллерии – 37-мм и 45-мм пушки и 115-мм гаубицы – хранил продолжительное время с грубейшими нарушениями действующих инструкций и правил на открытой территории, без подмостков, заросшие травой, они подвергались атмосферным осадкам, не смазывались, не осматривались технически, ржавели, в силу чего эта материальная часть артиллерии приводилась в негодность;

б) амуниция – артиллерийская упряжь, седла и другое имущество хранилось в течение длительного времени с нарушением правил инструкции – навалом, в куче, смазка высыхала и не возобновлялась, кожа трескалась, покрывалась плесень, амуниция портилась;

в) смазочные материалы хранились на открытом воздухе, без навеса, под дождем, часть бидонов была пробита, вода попадала в смазочные материалы и приводила их в негодность;

г) вредительское отношение проявлено к хранению винтовок, пулеметов и оптических приборов; винтовки периодически не смазывались и не осматривались, в результате при отправке в части обнаруживались сыпь, ржавчина и раковины в каналах стволов.

Например, при отправке 119 штук автоматических винтовок 43-му авиапарку оказались 63 винтовки с ржавчиной и сыпью. В 89-й СП отправлено 262 штук модернизированных винтовок, при осмотре их в полку оказалось, что 209 штук винтовок с поражением каналов стволов ржавчиной, 50 процентов с расколами и трещинами на ствольных накладках.

д) оптические приборы хранились неправильно – бинокли хранились в куче, буссоли в перевернутом виде с незакрепленнной на север стрелкой, на близком расстоянии от железных предметов, что приводило оптические приборы к порче;

е) 30 000 винтпатронов Бердана хранилось весной 1936 года на открытой территории склада, мокли под дождем, подвергались окислению и порче.

Эти патроны без осмотра были отправлены войсковым частям.

В результате этих вредительских действий подвергнуто порче и приведено в негодность следующее:

1. 37-мм пушек – 35 штук.

2. 45-мм противотанковых пушек – 72 штуки.

3. Английских 115-мм гаубиц – 36 штук.

4. Зарядных ящиков передний и задний ход – 202 штуки.

5. Передних ходов 115-мм гаубиц – 235 штук.

6. То же, 63 штуки.

7. Универсальной смазки – 2017 кг.

8. Артиллерийской амуниции и упряжи – 100 комплектов.

9. Винтпатроны Бердана – 30 000 штук.

Бойченко Александр Николаевич, на складе работал с апреля 1932-го по 1937 год в должностях пиротехника, старшего пиротехника, начальника планово-производственного отдела, врид. нач. ОТК и врем. пом. нач. по технической части.

а) в мае – октябре 1936 года при ремонте 115-мм гранат Виккерса выпущено 3261 с незакерненными переходными втулками без картонных прокладок для зажима взрыввещества, что вело к негодности боеприпасов, при перевозках самоотвинчиванию переходных втулок – боеприпасы не исправны;

б) аналогичная работа была проведена и с 115-мм английскими гранатами в количестве 5000 штук в декабре 1935 года, которые принимал также Бойченко;

в) в январе 1936 года неверно были нанесены баллистические знаки в снаряжательной мастерской на 20 000 штук 115-мм гранат к английской гаубице; эти обстоятельства вели к недолетам и перелетам гранат; эти гранаты были приняты как годные из ремонта бывшим начальником ОТК Бойченко;

г) в апреле 1936 года во время проверки дистанционных трубок обнаружено, что коробки с трубками не герметично закрытые, эти коробки подлежали согласно инструкции и правилам поверки на герметичность, этого не было сделано, с согласия Бойченко все трубки отнесены к 1-й категории хранения как годные в количестве около 50 тысяч штук;

д) в апреле 1936 года в снаряжательной мастерской выпущены заряды в гильзах с утопленностью капсюльных втулок больше положенной по техническим условиям (допускается до 0.5 мм, допущено до 1.5 мм); это обстоятельство вело к осечкам при стрельбе. Таких зарядов было выпущено 800 штук, этот факт Бойченко скрыл;

е) в июле 1937 года фотоимущество (пластинки и бумага) было завезено и помещено в свинарник подсобного хозяйства (сырое и мокрое помещение), в то время как это имущество должно храниться только в сухом помещении. Имущество было завезено в свинарник по распоряжению Бойченко в бытность его пом. нач. склада по техчасти. Часть имущества подвергнута порче;

ж) в сентябре 1937 года Бойченко выделил боеприпасы в НЗ, при проверке комиссией выявлено, что эти боеприпасы, выделенные на военное время в НЗ, оказались негодными к стрельбе, требующими ремонта. Отнесены же были Бойченко к 1-й категории.

Шатровый Филипп Иванович, на складе работал с 16 июня 1933 года по 1937 год в должности зав. хранилищем.

а) 76-мм гранатные выстрелы к полевой и полковой пушкам в количестве около 7000 штук оказались с неправильной маркировкой. Клейма, нанесенные на ящиках о боевом заряде, не сходились с клеймами на патронах, что создавало путанность в учете боеприпасвов. Шатровой к устранению мер не принял;

б) на ящиках с 107-мм патронами в количестве 7000 штук стояли клейма «76-мм шраппатроны», клейма не соответствовали клеймам между ящиками и боеприпасами, что вело в военное время к срыву операций. Какое имущество хранил Шатровой, он этом знал, но скрывал;

в) 23 июня 1937 года им был отправлен порох в склад № 43 больше положенного на 3501 кг, чем значилось в документах склада. Этот порох частично разложился;

г) в июне 1937 года до 40 кг пороха сложено под электрическими проводами, таким образом, в момент грозовых разрядов мог произойти взрыв;

д) нарушал технику безопасности, во время работ в отделе при перевозке 76-мм гранатных патронов, окончательно снаряженных, допускал падение ящиков с боеприпасами, которые падали на каменную мостовую с подводы.

Из актов специальных комиссий, проводящих обследование состояния боеприпасов, выявлено следующее: что последствия вредительских действий со стороны бывших руководящих лиц, ныне арестованных. выразились в следующем:

1. Размещение имущества в хранилищах произведено неправильно, имущество по номенклатурам не группировалось, разбросано по разным хранилищам, в одних и тех же хранилищах однородные партии хранились в разных местах, в то время как взрыватели и трубки к разным калибрам огнеприпасов хранились в одном месте. Это обстоятельство в военное время привело бы к путанице и срыву снабжения боеприпасами частей РККА.

2. Категорирование имущества не соответствовало действительному состоянию, большинство имущества, числящегося как годное, при проверке оказалось 3–4-й категории, то есть нуждающимся в ремонте, к стрельбе не пригодное.

3. Учет имущества в складе запутан, фактическое состояние не соответствовало документальным данным. Вовсе не заприходовано 47 053 штуки бронебойных винтпатронов, что создавало возможность для хищения. Вовсе не заприходованы 76-мм гранпатроны в количестве 130 штук и 76-мм шраппатроны в количестве 4853 штук.

О чем и составлен настоящий акт.

Подписи:

Пом. нач. склада по техчасти интендант 2-го ранга Лисичкин.

Нач. 1-го отдела воентехник 1-го ранга Гончаров.

Врид. нач. ОТК техник-интендант 1-го ранга Коршун.

Читая такое, хочется открутить виноватым голову, причем лично, своими руками. Сто сорок четыре орудия коту под хвост! Три тонны пороха отослано не туда, куда нужно!

На ящиках в надписях указано не то, что там лежит! Машинистка по грамотности еще страшнее, чем Филипп Мармач!

Пора уходить. Георгий Степанович все еще на совещании или на банкете после него. Вениамин написал для того, что он уже сделал, что с Пристером, отнес документы в сейф, а записку оставил у дежурного. Пора идти в гости, но надо забежать домой переодеться, а также раздобыть букет цветов.

Глава восьмая

День закончился грандиозным фиаско. Правда, это было мнение самого Вениамина, впавшего в то, что в следующем веке назвали бы «депрессией», продемонстрировав полное непонимание смысла состояния. Другой бы человек назвал это досадной неудачей и был бы прав, потому что соседки Вениамину сказали, что Ксения поехала дня на три к матери в село, ибо там намечалось важное событие, а именно переговоры о свадьбе ее двоюродной сестры. По планам, все должно пройти уже после уборочной, а пока надо было совершить подвиг: уговорить мать молодого человека и его отца, которые с младых ногтей враждовали с родителями будущей невесты. Даже дольше, потому как раздор Монтекки и Капулетти из села Конские Зады длился приблизительно с 1885 года, когда…

А что случилось тогда – этого уже никто не знал, но все сходились, что на свадьбе на Покров того года представитель семейства Моховатых совершил нечто выдающееся по своему свинству по отношению к главе семьи Недомеркиных. С тех пор меж семьями царила какая-то холодная война, пользуясь более поздним термином. Иногда она прерывалась горячей дракой между парнями из обоих семейств, но обычно они даже не разговаривали друг с другом, а когда кого-то из них куда-то выбирали, то другое семейство всегда голосовало против. А тут такой случай…

Ефим Недомеркин пошел служить в Красную Армию и два года его дома не было. Потом он приехал в областной город на курсы агрономов и тут встретил девушку, которая ему понравилась. Он ей, кстати, тоже. И вот тут до обоих дошло, что они, оказывается, друг с другом знакомы, раньше виделись, только Танюшка Моховатая за три года превратилась из сопливой девчонки в статную красавицу, да и Ефим изменился внешне.

Ну ладно, не узнали, теперь уже вспомнили, но ведь они-то из двух враждующих семейств? Ой! А что же им делать? Пока они встречались подальше от чужих глаз, а Ефим уговорил своих родных, что без Тани жить не может. Они ради Ефима готовы были и потерпеть Таню, но вот то семейство… С другой стороны, а что тогда было? И почему теперь Ефим и Таня должны быть врозь, если за полвека до того что-то случилось, причем то, о чем не помнил точно никто? Может, и не Недомеркина в 1885 году обидели, а он Моховатых обидел? Или они оба друг друга матюгами обложили, а женщины – проклятиями? В общем, семейный совет Недомеркиных решил, что надо идти к Моховатым и поговорить о прекращении вражды.

Ефим, кстати, для себя решил, что если не удастся, то он предложит Тане уехать в областной город, жить там, работа ему и ей найдется, а те родственники, что могут плюнуть на полувековую ссору, пусть заходят и за стол садятся, а те, которые обижены невесть на что – пусть проходят мимо. Передумают – милости просим. Правда, Танюшу он еще в это решение не посвятил. Десант из родных, включая Ксеню, и должен был склонить родителей Моховатых, благо не всех будущая родня знала. Когда к тебе придет трое-четверо людей из враждебной семьи, которых она знает, то очень легко захлопнуть перед ними дверь или другое некрасивое проделать. Когда заходят женщины и девушки, тебе не знакомые, сразу же их за порог не выставят.

Поэтому Вениамину нужно было подождать три-четыре дня. Или, может, даже меньше, вдруг то семейство сдастся раньше.

Пока же бравый сержант госбезопасности явился домой, пожевал чего-то на ужин (а что – он так и не запомнил), сделал все, что нужно на завтра, и завалился спать. Сон пришел к нему быстро.

И тут настало время пана Леона. Он решил провести поиск сикофанта, и подальше – насколько получится. Сегодня он пойдет на русскую сторону, завтра на польскую^[9], а потом на остальные две стороны света. Иоганн решил не выходить, а ждать пана Леона. Сам он путешествовать никак не решался, отчего-то казалось, что стоит ему отойти подальше, то его куда-то унесет.

Пан Леон помолился святой Екатерине и отбыл. Он решил двигаться по правой стороне улицы и залетать во все подъезды, благо улица была застроена трех-четырехэтажными домами, а одноэтажных домов на ней в этой стороне и не было. Когда он дойдет до конца ее, то повернет обратно, заглядывая во все подъезды. Потом пан Леон пойдет по следующей улице аналогичным образом. Слово «параллельная» он не знал. Возможно, в квадривиуме его и говорили, но такой термин в памяти не застрял. Заход в подъезд позволял быстро осмотреть много квартир, даже не заходя внутрь – прошелся по подъезду с первого этажа по верхний, запаха Иуды не учуял и пошел в следующий. Так бы описали его действия современными словами.

Словами же, к которым привык пан Леон – ну, зачем вам это надо? Слова были другими, но смысл тот же. В двухподъездном трехэтажном доме, где жил Михновский, запаха не было. Пан Леон поплыл к следующему дому. Это был дом номер пять, состоящий из двух построек. Справа – двухэтажный корпус, где располагались разные конторы вроде гортопа и коммунтранса, а слева – узкий четырехэтажный корпус. Впрочем, в нем был всего один подъезд с восемью квартирами. Дом носил прозвание «Чумадан» и вправду напоминал чемодан, поставленный на торец горе-хозяином. Дальше два дома завода сельхозмашин, из-за мезонина посредине могущих считаться трехэтажными. Ничего.

Пора переходить на другую сторону улицы. А вот тут, в двухэтажном доме № 6 горкоммунхоза, пана Леона кое-что заинтересовало. Не запах Иуды, а присутствие другого духа. На первом этаже среднего подъезда было две квартиры (снова напомним про то, что пан Леон пользовался другими терминами). Дух ощущался из-за левой двери. Пан Леон поднатужился и прошел сквозь полотно двери. Дом был довольно оригинальной планировки, состоящий из двухкомнатных квартир. Квартиры действительно двухкомнатные, но, кроме двух помещений, в них ничего не было.

То есть комната (можно считать ее комнатой, коридором, прихожей, кухней – как угодно), куда заходили из подъезда, и за ней – комната, и это вот все. Только на втором этаже у части квартир был балкон. Из удобств – фактически только свет. Отопление печное, печкой, выходящей в стык обеих комнат. Со стороны коридора к печке была пристроена плита на твердом топливе, дым из которой уходил в общий дымоход, но если быть аккуратным, то при готовке на ней летом в комнате баня не образовывалась. Вода – из крана во дворе. Туалет типа сортир и тоже во дворе. Проект посчитали неудачным и еще один подобный дом построили в измененном виде. Но он сгорел в войну, поэтому среди краеведов города позднее шли споры, что там поменяли, поскольку реально видевшие дом это делали во младости, то могли и попутать, и даже явно путали.

Пан Леон поплыл сквозь «прихожую» и проник в комнату сквозь мощный аромат водочного перегара. Тело, выдыхающее перегар, явно сползло с кровати на пол и разметалось по нему, а вот над ним, как воздушный шарик, привязанный к зубам, повис призрак.

Для читателей, что не видели призраков воочию, надо сказать, что призраки обычно выглядят как некое облачко, весьма нечасто имеющее какую-то форму. Но есть среди них способные принимать вид, который имели при жизни. Поэтому, когда перед вами в замке Лох-Макинтайр из стены выныривает призрак в килте и берете, то это очень редкая его разновидность, таких всего процентов десять от шотландских призраков. Но если оный призрак еще и изменяется, сейчас он в килте, а через минуту во фраке и цилиндре, то это еще более редкая птица. Как утверждают, не более сотой части призраков на такое способны. Разумеется, пан Леон этого не знал, и с удивлением созерцал призрак в незнакомом ему и очень странном наряде. Сейчас бы его назвали «майка и треники с одним носком». Головной убор призрак не сохранил, обувь тоже. Пан Леон удивлялся все дальше и ничего не мог сказать.

Зато отозвался местный в одном носке:

– И что тебе здесь надо, рыжее чучело с чертовой мельницы?

Голосок у местного призрака был скрипучим, как старая дверь, польский язык, которым он пользовался, хоть и отличался от привычного пану Леону, но понять его можно было.

Пан Леон по-прежнему ничего не мог сказать.

– Какие в этом времени невоспитанные призраки подобрались! Пришел в гости, так хоть бы поздоровался, о подарках хозяину я уже не говорю. Нет, стоит, как болван из Хвощевки, и рот открыть не может. Ау, немая из Портичи! Или немой из Портичи!

Что-то мешало ответить пану Леону, не то какой-то ментальный блок, не то отсутствие носка у собеседника. Пан Леон во времена своей жизни сам не прочь был надраться и проснуться после того не вполне в порядке, и другие вокруг обнаруживались не вполне одетыми, не вполне пристойно выглядящими и со следами впадения в один из смертных грехов, а иногда и не в один.

Но почему теперь это так заклинивало ему возможность говорить?

– Фенелла молчит. Ну ладно. Не буду мешать отмалчиваться, а то, как эта немая из Портичи, сверху кинешься, за неимением моря и скалы над ней, со второго этажа этого гадюшника. Как раз трахнутые гении-архитекторы там балкон предусмотрели, чтобы призраки из семнадцатого века оттуда могли кидаться. Прямо-таки:

Потому что он уже не жив и так!

Ну, чего молчишь и мнешься, как Лига Наций? Поддержи беседу, тип в чуге и сапогах без каблуков!

Пан Леон попробовал и не смог ничего сказать.

– Ну и катись отсюда, молчаливая галлюцинация!

И обитатель головы сержанта Михновского без каких-то собственных усилий оказался на улице. Собственно, до нее была всего лишь стенка и распахнутое окно с давно нестиранной занавеской.

Вслед пану Леону донеслось: «Да, это я. Да, мое имя ― Орландина. Знай, Орландина, Орландина, зовут меня».

Пан Леон вспомнил слова песни дальше, про медный зуб и Люцифера и понесся по улице. Тоже дальше, но он не забыл, для чего он тут, и посетил все дома цис-Михновского, а потом транс-Михновского. Транс-Михновского было восемь частных домов, и в них три жилых флигеля. Скоро должно было стать четыре, потому как Борис Курощупов перестраивал свой сарай в жилой флигель, намереваясь его сдать и тем поправить семейный бюджет. А за эту незаконную предпринимательскую деятельность его возьмут за нежное место потом, в декабре, когда особенно широко раскатается его губа в предвкушении прибылей, а вот тут и «ухватят кота поперек живота»…

Ночь еще не закончилась, потому пан Леон подумал, а нужно ли ему возвращаться или имеет смысл еще поискать. Он проанализировал произошедшее и признал, что его особенно не в чем упрекнуть. План свой он выполнил, прошел всю улицу и Иуду не увидел (точнее, не унюхал). Даже в случае диалога с «типом в одном носке» тоже упрекнуть его не в чем. Возможно, дело в каком-то волшебстве. Ну да, если он и де Верт после смерти оставлены в другом времени, в другом месте, то уже это какого-то волшебства требует. Тут он мысленно оговорился, что не знает, какая сила и как это сделала, а слово «волшебство» употребляет по своему незнанию и кается, если неправильно назвал и не к месту. Дальше – сам Леон начал перемещаться от места своего нахождения все дальше и дальше, что явно требует новой порции или нового умения в… ну, этом самом, возможно, волшебстве, которое он снова называет так по незнанию и без всякого злого умысла. Теперь вот этот вот организм в одном носке. Это тоже явно призрак, который видит других призраков, что говорит об использовании и им волшебства. Тут Леон заранее не извинился, поскольку почел призрак с одном носке явно не шляхетски воспитанным, а значит, к нему можно применить нешляхетские выражения.

Итого получилось – что? Пересечение нескольких волшебных действий. Возможно, одно волшебство другому мешает, как мешает дождь стрельбе из татарского лука или из мушкета. И все-таки лучше обговорить эту ситуацию с Иоганном. Возможно, даже вытащить его сюда. Пан Леон отчего-то думал, что если удастся наладить контакт с «полубосым», то нечто полезное они узнают.

* * *

Иоганн по «полубосому» высказался так, что не мешало бы узнать, может ли один призрак другому сделать то, что несколько позже стали называть «надрать задницу». Если возможно вызвать того на поединок и прекратить его жалкое существование, то он тоже согласен на это, если не надо продать душу дьяволу. Коль третий призрак сам расскажет, как ему же можно поджарить пятки, то это будет совсем справедливо (выражение «поджарить пятки» заменило более просторечное выражение с родины Иоганна).

Кроме того, нельзя исключить, что этот явный потомок известного сына Ноя может быть из более поздних времен и немного лучше знает, что происходит в том времени, куда они попали. Пан Леон согласился, что если бы он попал во времена короля Генрика Французского, то много бы знал о будущем, что случится с Польшей и Литвой, а также с некоторыми персонами вскоре. Оттого мог подсказать, ну, если бы кто-то спросил и понял ответ. Ведь вопрошающий у призрака может упасть в обморок, услышав от того, что, скажем, Генрик Французский через пару месяцев сбежит и не вернется. Или покровительствующий имяреку магнат Щепанский возьмет, да и помрет «наглою смертью». А без покровительства Щепанского имяреку настанет баниция и инфамия, если он не обгонит тех, кто пожелает его убить без последствий, как это дозволяет баниция, пока банит все еще в границах страны.

Члены триумвирата обсуждали разные мелочи, пока же надо рассказать о призраке из восьмой квартиры.

При рождении его звали Анатолий Михайлович Фосс-Дивизионный, но вскоре после достижения совершеннолетия он воспользовался своим правом и сменил фамилию на Мощенко. Семейство его было малость шокировано, поскольку считало, что естественным поводом для смены фамилии является только выход замуж, а если ты мужчина, то так и ходи с родовой фамилией. Даже если ты попал в разведчики-нелегалы и тебя временно зовут Исмаил-Баба или Джон Джонс, то, вернувшись домой, надо снова становиться Фоссом-Дивизионным. Автор совершенно не шутит, потому что среди родственников Анатолия были те, кто работал в ИНО ОГПУ и структурах, что занимались подобным позднее.

Еще в школе он учился без усилий, кроме преподаваемого немецкого сам выучил польский язык, вот для чего только – непонятно. Сочинял стихи и музыку к ним, играл на гитаре, закончил областной политех с красным дипломом, поступил в аспирантуру, и все давалось ему легко. Но настали 1990-е годы, будущее светило науки в провинциальном вузе ощутило, что он никому не нужен ни как гражданин, ни как научный работник, ни как преподаватель. Анатолий, конечно, попытался потрепыхаться. Когда при политехе организовали гуманитарный факультет (это надо было для превращения в университет по западному образцу), он ушел из аспирантуры машиностроительного факультета и поступил в нее по политологии, попытался заняться бизнесом, но все заканчивалось провалами. На гуманитарном факультете свежеиспеченное начальство охотно использовало его как переводчика, когда из Германии приезжали спонсоры и инвесторы, но поднять его материальное и штатное положение не спешило, дескать, хватит с него присутствия на фуршетах. Чувствуя свою невостребованность в том виде, как он это понимал, а не «кафедральным рабом», который все может делать, но так рабом и остается, Анатолий стал искать забвения в вине, выражаясь по-старорежимному. Но тут снова возникла закавыка: чтобы забыться, он пил помногу, но в этом состоянии становился злобным и скандальным, отчего влипал в неприятности.

Другой аспирант, по имени Славик, пояснил ему, что тебе, Анатолий, нельзя пить крепкий алкоголь, ты от него звереешь, тебе нужно расслабляться (это было новое слово среди молодежи) при помощи других веществ. От них ты не пошлешь доцента Бобруйского, хоть он того и заслужил, ты просто будешь веселый, но, правда, потом тебя пробьет на усиленную жратву. Анатолию вещество действительно помогало, но до поры до времени, поскольку УК карал за владение, изготовление, перевозку и торговлю этим средством. И тогда еще не было движения за легализацию его, даже за рубежом, а средь родных осин тем более. Хождение и покупки средства у «дилеров» (тоже новое слово) вызвали интерес к личности Анатолия у оперуполномоченных уголовного розыска, и однажды (и прошло не так уж долго) его задержали, когда он нес купленное домой. Вечер и ночь в «обезьяннике» произвели на Анатолия неизгладимое впечатление. Но тут, правда, гуманитарный факультет немного впрягся за своего «кафедрального раба», его не закрыли до суда, а пока выпустили под подписку о невыезде.

Дальше все могло кончиться и легко, а могло и печально, но окончилось не так. Анатолий пришел к знакомому аспиранту Василию, у которого не совсем легально был пневматический пистолет, открыл дверь в комнату общаги, когда хозяев не было там, без спроса взял оружие и выстрелил пулей «Диаболо» себе в висок. Пуля вошла в череп и застряла в решетчатой кости, мозгу тоже досталось.

Анатолий впал в кому, а дальше о нем было прение вроде описанного Марией Петровых.

Только, конечно, о нем прение было в мужском роде.

Прение закончилось так: молодой человек из комы вышел, но на мир из его глаз взглянул совсем другой человек, точнее, душа иного человека.

А Анатолий оказался в 1937 году, хоть и в том же городе, и принимал моральные муки оттого, что владелец тела – техник городской электростанции закладывал немилосердно. Самогон же бабы Лизы, у которой его брал новый хозяин его «квартиры», не менее немилосердно терзал подселенную психоматрицу, причем не только в день залития алкобалласта, но и на следующий день, даже когда техник не опохмелялся. Матрица Анатолия безмерно страдала, пребывала в мерехлюндии и косвенно влияла на хозяина, портя впечатление о нем. Одна из сторон прения наблюдала за ним, утопнет он или выплывет. Если Анатолий под влиянием самогона будет и дальше понуждать носителя к произнесению скверноматерных слов и другим обидам – таки бес мог и переменить мнение об Анатолии и счесть, что он таки его.

Так что два триумвира встретились с очень многогранной личностью, хотя и не очень приятной в общении. В качестве частичного извинения его снова напомним о самогоне бабки Лизы и его вредном влиянии на потребителей сего продукта.

День для Вениамина пошел как сон пустой, то есть он был на службе, чем-то занимался, но механически, как заводная игрушка (слово «робот» тогда уже существовало, но не было достоянием каждого). Неприятное состояние, чреватое неприятностями другого рода, спасибо, если что-то очень опасное для себя на таком автомате не сделаешь. Вениамин кое-что такое сделал, но и сам этого не заметил, как пропустило и его начальство, хотя много вопило по поводу некоторых черт знает куда попавших бумаг, но когда-то и начальство успокоилось.

Вообще некоторые бумаги в цивилизациях полезно терять, чтобы уменьшить количество зла в мире. На работу общества это плохо не повлияет, даже жить и работать станет легче.

А если кому-то надо сделать то, что там предлагается или предписывается, а иногда и требуется? Многие искушенные в бумажных битвах типы заявляют, что если кому-то ответ на бумагу надобен, то они о себе обязательно напомнят. В принципе это справедливо, но чревато нагоняем. А кто знает, сколько терпения к виноватому (или как бы виноватому) осталось у начальства? А кто его знает.

День прошел, как уже сказано, «как сон пустой», поэтому Михновский был несказанно рад, что день закончился и больше ничего делать не надо, но можно с чистой совестью залечь, «уснуть и видеть сны». Что он и сделал, а два пассажира из него в нужный час отправились на встречу с призраком аспиранта из будущего. Ведь передвижениями призраков тоже ведает определенное поле, позволяющее или не позволяющее удалиться от места постоянного нахождения. Отчего и пан Леон передвигался – когда удачно, а когда совсем нет. Но на радость призракам, они со временем понимают, когда можно посетить соседний зал и пугать там туристов и родственников, а когда хоть сиди, хоть пытайся – все равно результата не будет. Разумеется, это касается тех из них, кто может перемещаться в пространстве.

Иоганн упорно не хотел выходить за пределы комнаты, и уговорить его пойти с паном Леоном требовалось много усилий. И продолжать уговаривать идти дальше, поскольку он несколько раз застревал и не решался двигаться вперед. Возможно, он ощущал себя на какой-то оборонительной позиции, удерживая которую у него есть шансы на удачу, а стоит покинуть ее – здравствуй, поражение! Впрочем, он постепенно «расходился» и ему даже понравилось, хотя ночная жизнь Среднереченска была не очень активна, это все-таки не столица и даже вокзальное кафе уже закрывалось, хотя рабочее время его закончилось один час и сорок минут назад. Пан Леон ухитрился запутаться в домах, но восстановил ориентировку, и оба влетели в подъезд нужного дома. Аромат продукта бабы Лизы ощущался в нем даже сквозь закрытую дверь. Правда, техник ухитрился пролить самогон на пол, отхлебнув из горлышка в подъезде.

Поскольку не исключалось какое-то подобие боя, оба обитателя Вениамина вознесли молитву и прошли сквозь стену. Способность прохождения сквозь разные материалы тоже изменялась по одному хитрому закону, о чем призраку удается узнать не сразу, но в данный момент они могли идти хоть сквозь кирпич стены, хоть сквозь двери, хоть сквозь стекло закрытого окна. Вот через дверцу сейфа – никак, этот час доступности сквозь железо наступит ближе к рассвету, правда, возникнут другие проблемы с передвижением. Скажем, сегодня они могли бы выйти в 4:30 и располагать такой способностью до 4:48 местного времени, после их не должно быть внутри сейфа, ну и желательно за следующие минут двадцать добраться до нужной головы. Если бы они были более продвинуты в искусстве перемещаться, то могли бы, конечно, если не успевали, то спрятаться где-то в подвале до будущего вечера и вернуться. Тут, правда, была возможной засада с тем, что пока обитатель головы сидит в подвале, его квартировладелец может быть отправлен в командировку в район, например. А длительный отрыв от своего «гнездовья» вредно влияет на психоматрицу. Но при определенном росте своего уровня продвинутости «квартирант» мог и определять, где сейчас «квартирохозяин». А также прийти в гости к другому вселенцу и пожить у того (в чужой голове) пару дней, отчего его психоматрица меньше страдала. Были еще способы, но они оказывались доступны жителям столиц или даже областных центров у моря. В Среднереченске – увы, нет.

Два гостя преодолели стену и оказались сначала в комнате, которую хозяин, когда пребывал трезвым, называл «предбанник», а потом и в основной. Кстати, хорошая дорога для призраков пролегала через дымоход, и даже закрытая печная заслонка им не мешала, в отличие от двери сейфа. И даже, когда печь топилась – это тоже мешало лишь отчасти, только когда призрак собирался что-то взять и вынести с собой. Бумага при этом сгорала, а тайный посетитель – нет.

Сегодня им предстала та же картина, что и пану Леону прежде. Плохо убранная комната, брошенные как попало предметы одежды, остатки ужина на круглом столе (сковородка с ошметками яичницы, соленый огурец на блюдце, пара кусочков хлеба, две бутылки из-под зелья, она пустая, в другой – на донышке) и хозяин на кровати (сегодня он еще не успел сползти с нее). Призрак аспиранта тоже был в наличии, но недееспособный. Общаться с ним удавалось не далее того, чтобы разбудить. Призрак на краткий миг включался, делал судорожное движение, напоминавшее икоту, и снова уходил в себя. Ну кто же знал, что сегодня баба Лиза сослепу недоразбавила продукт, отчего не только техник и его призрак упились, но еще ряд других!

Гости удалились сквозь незакрытую форточку, так как надолго их в спиртоводочной атмосфере не хватило, и собрались завтра повторить визит. Это было правильным решением, потому как послезавтра у здешнего техника было суточное дежурство, а потом он отправлялся в гости к даме по имени Наталия Ивановна. Последние два месяца он проводил конец недели у нее, а с понедельника возвращался домой, к своим двум комнатам и продукту бабы Лизы. Пока техник там гостил, то пить ему не давали, только сначала капельку для опохмеления, приводили его в порядок, благодаря чему он пока удерживался вдали от цирроза и прочих удовольствий его жизни. А сами найти Наталью Ивановну в городских дебрях они пока бы не сумели.

А потом-кто знает?

Ну, быть может, и нашли бы.

Внутренние триумвиры днем отдыхали, а ближе к вечеру мягко и не навязчиво стали воздействовать на третьего, чтобы он пораньше ложился спать и вечером никуда не ходил. Вениамин сдался без боя и залег спать пораньше, даже ужинать не стал. А его квартиранты дождались темноты и двинулись в нужное место, и до дома техника на них обращали внимание только три встреченных ими кота. Зато на котов не обратили внимание они. В те далекие времена, когда они учились, как себя вести в этом мире, мужчины обращали внимание на котов, только если кот путался под ногами или они неудачно сели прямо на него.

Поскольку оба обитателя Вениамина Моисеевича не хотели прослыть невежливыми, а слуга при них отсутствовал и не мог возвестить, что его господин идет, а постучать в дверь было нечем, оттого они решили заходить одновременно с приветственным возгласом. Житейская мудрость говорила, что в особых условиях всегда и весь этикет соблюсти невозможно, но надо стараться. Никто не будет в претензии, если хозяину нечем угостить гостей в осажденной крепости, самое главное, соблюсти политес: пригласить в дом, поприветствовать, разместить на удобном месте (тоже в пределах возможного) и прочее.

В гнездовье техника и призрака было темно, но запаха перегара почти не чувствовалось. Сегодня здешний хозяин не пил, чтобы к завтрашнему дежурству прийти в норму. Но спать лег пораньше, для чего принял таблетку барбамила. Это было сделано не просто так, а с научной точки зрения.

Когда техник загремел в областную больницу с аппендицитом, а, лишенный в больнице доступа к огненной воде, чуть не сбрендил (это было такое старое слово), доктор ему пояснил, что средств от похмелья много, но лучше всего сон и кислород. Сон может быть и естественным, а может быть от снотворного, кислород – хоть из подушки, хоть атмосферным, лишь бы был. Поэтому техник подышал свежим кислородом на речке, а закончил день таблеткой, сделав все, что нужно.

Жертва пули «диаболо» сейчас бодрствовал, хотя барбамил действовал и на него, но не так ярко. Экс-аспирант пребывал в расслабленном состоянии, как перед сном, когда человек еще не заснул, но все идет к этому. Ему сейчас его состояние напомнило историю с тетушкиным котом, который заигрался с клубком, и торчавшая в нем иголка воткнулась полосатому в нёбо. Тогда тетушка, вообразив скорую кончину любимца, выла как сирена, кот слегка перхал, но умирать не спешил. Наш герой, прибыв на зов родственницы, оценил ситуацию и сбегал к знакомому аспиранту Андрею из сельхозинститута. Тот, хоть и специализировался по крупному рогатому скоту, смог помочь, сначала успокоив котика, поскольку тот не давался убрать инородное тело без анестезии. Коту укололи лекарство в загривок (аспирант по КРС не знал, как колют лекарство котам), тот чрезвычайно обиделся, угрожающе шипел, и хозяйка с трудом его удержала. Потом лекарство подействовало, котик расслабился, стал задремывать и привалился головой к руке аспиранта – к той, которую он незадолго до того пытался разодрать. Вот поведение котика напомнило Анатолию сегодняшнее его состояние. Так что пока аспирант, как кот тетушки после реланиума, жмурился и улыбался. Да, как потом признался аспирант по КРС, он немного перестарался и превысил дозировку коту раза в два. Но полосатый любимец передозировки не заметил и после извлечения иголки был бодр и весел, как и полагается коту от роду чуть больше году. Так что надо поправить до формулировки: «Как кот Мурчик после двойной дозы реланиума».

Оттого он на визит двух своих аналогов отреагировал спокойно и ответил на приветствие на немецком и польском таковым на латыни: «Сервус!», чем их немного озадачил.

Теперь надо было договориться об языке, чтобы все друг друга понимали. То, что друг друга поприветствовали – это можно понять и без слов. И выйдет, как с городом Арекипой в Южной Америке. Якобы испанец, зашедший к местному вождю, спросил, как называется это место и это вот селение, а вождь проявил уважение и сказал испанцу: «Садись!» Дескать, отдохни, ты явно устал.

Вот так и появился там город Арекипа, что в переводе с местного индейского означает: «Садись!» Если это, конечно, не местная лыгенда. Ну, вот они и подбирали язык. Прямо как китайцы из южного и северного Китая, чтобы пообщаться. Так ему рассказывал один знакомый из Москвы. Есть мандаринский вариант китайского языка, как бы эталонный. Но вот читать иероглифы можно по-разному. Так что нужно договориться, как оба китайца будут их читать, и тогда можно общаться, ибо оба желтые, оба китайцы, на одном (как бы) языке разговаривают и читают эти иероглифы одинаково. И знакомый пояснил, что космическая энергия, порождающая жизнь на земле, в одном случае будет произносится как «ци», а в другом как «ки». Вот так они и договариваются: «ци» или «ки». Московский товарищ добавил, что «чай» и его английский вариант «tea» – тоже от этого зависят, потом он привел пример с произношением одного слова в разных китайских диалектах, а слово это было математическое – «икс, игрек и еще какой-то знак». Если это тоже не легенда, но уже не из Южной Америки.

Пока решили, что будут использоваться немецкий и польский (в том варианте, кто какой знает), а если кто-то не понял, то произносится слово «шибболет», и они разбираются, что сказанное значит, если дело важное. Если кто-то шутит, то говорит слово «цицеро» в начале шутки и в конце.

Пока Анатолий не ощутил себя совершенно вымотанным призраком и не сослался на желание отдохнуть, он пояснил им, в каком году они находятся и что случилось со странами, известными им. Вкратце добавил и про международную обстановку и то, что сейчас идет повышенная активность НКВД по искоренению врагов. Гости не сказали ему, что они квартируют в сотруднике этого ведомства, и с должным почтением выслушали про возможность ареста квартирохозяина, если он из поляков или жителей Инфлянтов.

Они же рассказали ему про обитателя квартиры Боряина, чтобы он случайно не нарвался на того, ибо кто знает, что это существо учудит, приняв Анатолия за врага тамошней Хавы.

Еще Анатолий сказал, что сейчас они больше смотрят и видят, выйдя из тела квартировладельца, но могут и сделать кое-что дополнительно. И в доказательство своих слов отправил башмак спящего техника из одного угла в другой и вернул обратно, при этом он к башмаку не подплывал. Пояснил, что это сделано силой мысли (ну, так получалось его понять с учетом языкового барьера). Но можно и по-другому. Он захватил башмак и метнул его снова в дальний угол к двери. Но на такие подвиги они будут способны не в каждую секунду, когда им захочется. Гости озадачились словом «секунда» и решили обсудить его потом приватно.

Завтра его квартировладелец на дежурстве, а потом он сможет встретиться с ними и кое-что показать. Далее будет два дня перерыва, потому как техник отправится к Наталье Ивановне и будет купаться в волнах любви и обожания. А она живет довольно далеко, в Ущемиловке. Этого слова гости не поняли в обоих вариантах, но догадались, что не близко.

Так что пусть они подумают, что бы хотели узнать, и он им послезавтра расскажет, а может, и покажет. Может быть, потому что их способности будут зависеть от внешних причин, возможно, от фазы луны, возможно, по иной причине. Анатолий еще сам не разобрался в этом.

Пока же ему надо поспаааать… счастливого пути…

Глава девятая

Гости удалились (через открытое окно), и дома им было о чем поговорить.

Сначала о возможном росте своих возможностей, но разговор об этом быстро увял. Двигать предметы и, возможно, дать кому-то по морде – это, конечно, интересно, но следует учесть, что их научат явно меньшему объему, чем это возможно. Практика выдачи жалованья и прочего их к этому приучила. Но долго обсуждать то, чего еще нет – у них не получилось. А вот то, чего уже нет, то есть государств, в которых они раньше бывали и которым раньше служили, и что с ними стало – тут совсем другое дело.

Особенно сложно было пану Леону, он ведь себя поляком не считал. А кем? Сейчас бы его могли назвать национально флюидным (ну, и слава святой Екатерине, что не гендерфлюидным). Иногда он считал себя сарматом. Иногда – Leuсorussus, иногда – литвином, но не поляком. Скорее всего, защитник Хавы был прав, назвав его ятвягом. Вот как он это определил – осталось загадкой. Но явиться с таким вопросом снова в тот дом пан Леон не хотел бы. Ему недвусмысленно намекнули на неправильность этого действа.

«Памяць пра яцвяга помста за яцвяга».

Может, так и прорастало забытое племя и не давало окончательно позабыть про себя? Но на этом сложности пана Леона не заканчивались. Пусть он по крови потомок дейновы или судавов, а как быть с государственной идентичностью? Вот на его глазах Стефана Чарнецкого морально терзали за то, что он лазутчик польского государства? И сам пан Леон к этому немного присоединился? Конечно, можно счесть, что Чарнецкий – подданный Московии, ей служит, и общаться с явными польскими лазутчиками во вред стране с его стороны – натуральная измена. Такими можно пользоваться, но, что бы с ними ни сделали – они недостойны уважения. Почему – да потому, что предадут и еще раз. «Roma traditoribus non premia» – Рим предателям не платит, и именно по этой причине. Можно также подумать о том, а та Речь Посполита, в которой он жил и которой служил, она та сейчас или не та? В его Речи был король, которого хоть и выбирали, но кто? Шляхта и магнаты. А нынешнего «президента» кто? Увы. Отчего Нарутовича назвали «президентом евреев»? И кто королями были? Представители французской династии, династии Ваза, рода Батори. Были переговоры о московском царе или его сыне. А кто сейчас этот «президент Польши»? Некий Мосьцицкий, из алхимиков. Кто такой «алхимик» – сам пан Леон понимал плохо и решил, что тот, что либо золото из разного крама^[10] получать вздумал, либо составитель ядов. То есть либо убийца, либо обманщик. А тогда какое отношение эта как бы «Речь Посполита» имеет к нему и к его Речи Посполитой?

Верту было чуть легче, потому ситуация, что сейчас Германия объединена и ею руководит австриец, укладывалось в голову проще. Правда, там тоже республика, но ведь за границей ждут своего часа германский император Вильгельм Второй и австрийский претендент Отто Габсбург-Лотарингский.

Анатолий, правда, опустил то, что они, может, и ждали, но не дождались.

Но у него была уважительная причина – пришлось уложить почти триста лет истории в коротенькую лекцию, при этом недосказанность просто обязательна. С учетом того, что лектор в процессе почти что засыпал – еще более.

В итоге размышлений у Иоганна родилась идея, что пока у здешней власти войны с Австрией и династией Габсбургов нет, и они не вторгаются в его родное герцогство Юлих, то, что бы он лично ни сделал в помощь местным, ничего не нарушает из законов божеских и человеческих. Особенно с учетом того, что он присягал тем владыкам, которые давно умерли. На сем Верт прервал размышления по поводу своего места в истории и предался размышлению, как это вышло с ним, что он как бы пережил знакомых ему людей и государства. На следующий день у него родилась мысль, что, если бы он выбрал духовную карьеру и не предался ереси и смертным грехам, то сейчас пребывал бы в раю и мог также глядеть на творящееся на оставленной им земле. Нельзя также исключить, что, отбывая адские муки, он тоже мог знать, что именно творится на земле. Правда, тут Иоганн не был уверен, что черти у котла расскажут, что сейчас делается на берегах Рейна. Впрочем, возможно то, что в котел, где варится грешник, будут попадать его земляки из будущего, и они расскажут, что его герцогство захирело после вторжения короля Луи Четырнадцатого или, наоборот, расцвело, а его замок, скажем, сполз с обрыва в Рейн.

Пан Леон по-прежнему был в сложной ситуации, из которой он вышел путем некоторых спекуляций и натяжек.

1. Уже известная идея о том, что нынешняя Речь Посполита – это не его Речь Посполитая.

2. Он, подобно Гераклу или Иакову, божьим решением помещен в то место, время и страну, которым должен по крайней мере не вредить, а может, и помогать. Конечно, хорошо, как Гераклу, бороться с амазонками и предаваться с ними разным утехам, но, коль тебе поручат не амазонок невинности лишать, а очищать Авгиевы конюшни, так терпи и убирай навоз.

3. Наконец, он читал в молодости про римские гражданские войны. А также сам принял в них участие. Конечно, Богдан Хмельницкий менее знатен, чем даже он, а «дитыне, перине и латыне»^[11] вообще не равен, но все-таки он шляхтич, и в его войсках тоже другие шляхтичи имелись. Поэтому гражданской войной это назвать было можно.

А вот тут очень легко занять место в строю даже той стороны, которую не поддерживаешь. Пройдут сторонники одной из сил через твое владение, оставив после себя головешки и разоренное хозяйство, и придется выбирать противоположную сторону. Не только по соображениям, идущим от желудка, но по причине мести за убитых родичей.

Соображениями они друг с другом поделились и решили, что приложат все усилия, чтобы помочь Вениамину в его борьбе с покушающимися на него. А если при этом лучше станет Москве, к которой де Верт относился индифферентно (по причине того, что с трудом представлял, что это за страна и где она точно находится), а пан Леон настороженно, – ну, так тому и быть. Тут он успокоил себя тем, что, зарубив татарина в степи, он лишит того возможности в следующем году пойти в набег на Москву – ну так не щадить же ради этого татарина и весь его чамбул?! И те же московские дети боярские, изрубив татар под своим селом, вряд ли подумают о том, что эти татары не явятся за ясырем в польские земли.

Они больше думают про «здесь и сейчас».

Определившись в своем отношении к «Граду и миру», квартиранты решили повеселиться, занявшись охотой вместе с квартирохозяином. Да, да, это не опечатка, пану Леону так точно говорили старшие, его обучавшие, что самая интересная охота не на зубра в пуще, не на дичь пернатую, не на волка в лесу и поле, а на человека. У всякой охоты своя цель, на утку охотятся, чтобы съесть немного жилистого мяса и похлебать бульон на немногочисленных костях, лисицу вообще есть невозможно из-за запаха от мяса, но мех не столь плох, а человека есть богопротивно, ибо сказано в книге Левит: «…то и Я в ярости пойду против вас и накажу вас всемеро за грехи ваши, и будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших будете есть». С мехом у человека тоже нехорошо, но есть в охоте за ним некое моральное наслаждение от победы, даже если ничего материального не получено. И да, так оно и есть, вот настиг когда-то юный пан Леон татарина, рубанул баторовкой, и тот свалился наземь. Увы, конь его ускакал и поймать его не удалось, на трупе сломавшийся при падении лук, пяток стрел, неважно выглядящий нож, невзрачная одежда и дырявые сапоги, да всякая мелочь – вот и вся добыча. Можно даже и в руки все это не брать, а так и оставить на радость хищникам, то есть профита нет или почти что нет, но на душе и тогда было весело, и это посейчас не забылось.

А почему? Потому, что шляхтич – это воин, то есть охотник на врагов, хоть пришедших извне, хоть и бывших своих, но ставших бунтовщиками. Меж охотами на врагов он может поохотиться на кабана, чтобы поесть посытнее или на пушного зверя, чтобы в походе не мерзнуть, но это все делается для того же или для оттачивания навыков охоты. Как сказано у Гуссовского:

Сегодня же на охоте был очень интересный кадр, шпион без обеих рук и левого глаза.

Итак, Корецкий Дмитрий Степанович, родился 9 марта 1900 года, село Горатане Рудковского уезда, Польша. Галичанин, дезертир польской армии, в 1925 году перебежал в СССР, малограмотный, в партиях не состоит, проживает в селе Перещепино Новосанжарского района, женат, состав семьи: жена и сын, отношение к военной службе – инвалид и на воинском учете не состоит, ранее служил в 1918 году в армии Петрушевского, в 1924 году в Польской армии.

Ничего при обыске не изъято, обвиняется в шпионаже.

Сразу же куча непонятностей.

1. Почему он здесь, а не в родном Ново-Санжарском или как там его районе, или в своей областной тюрьме, а у нас?

2. Как это он на Польшу шпионит без рук и без глаза? Должно быть, у него память, как у киргизского народного певца, который может петь о подвигах богатыря, как его… а, Манаса, с утра до вечера, перерываясь только на то, чтобы промочить горло кумысом или чаем?

Сегодня начнет про то, как:

Завтра продолжит про сына Манаса, послезавтра про внука. А может, и дольше, ведь Вениамин прочитал, что в сем эпосе три части, про самого богатыря, его сына и внука, а реально там на каждую часть не хватит и недели пения, а если петь экономно, по паре часов перед ужином, то так и весь год пройдет. Ладно, поглядим и выясним, когда приведут.

Так, есть предыдущий протокол допроса, позавчерашний. Но арестован почти месяц назад. Гм.

Вопрос:

– Расскажите, откуда вы родом и как вы попали в СССР?

Ответ:

– Я галичанин, родился в теперешней Польше, хотя, когда я родился, еще «польска не згинела», о ней только мечтали.

В 1918–1919 годах я служил в армии Западно-Украинской Республики у президента или диктатора Петрушевича, он ведь и тем, и тем был, а когда кем – уже в памяти не осталось, много за этот год всего вокруг поменялось^[13]. Когда Петлюра нас полякам продал, меня они арестовали, и сидел я в лагере, где вместо хлеба был сыпной тиф и другие хворобы, аж девять месяцев, пока не убежал.

В 1923 году меня в Войско Польско мобилизовали, а я не хотел служить полякам, тоди мене под арестом больше двух месяцев держали. Еще раз убежал, но панам не моглось без меня грозно выглядеть, чтобы все соседи их боялись, потому меня в двадцать четвертом снова в армию забрали! Чтобы они без меня делали, потому что в двадцать первом не призвали – и вид Шленско панам только третина земли оторвалась!

А в следующем году меня снова в строй взяли, а мундир я носил почти год, коли знову убежал и на радяньску сторону пришел.

Вопрос:

– При каких обстоятельствах вы перешли советскую границу в 1925 году на сторону СССР?

Ответ:

– Служил я в кавалерийском полку, в Варшаве. Когда полк отправили до Львова, я и еще богато галичан не хотели дальше служить, тому убежали по домам, да еще и с оружием. Тогда я два тыждня прятался в лесах та полях, а потом пошел до советского кордону.

Вопрос:

– На каком участке и при каких обстоятельствах вы перешли границу?

Ответ:

– Границу я хотел перейти возле города Волочиска, мне сказали, что в километре от него, слева, место самое мелкое. В полдень стал переправляться через речку, но начал тонуть на глубоком месте. Красные пограничники меня из воды достали, так я и на радяньськой стороне оказался. Меня арестовали, сидел я, мабуть, с пару недель или чуть дольше, и после долгого допроса отпустили до Полтавы.

Вопрос:

– Следствию известно, что вы были завербованы польскою разведкой и в шпионских целях переброшены на советскую сторону. Требую от вас дать правдивые показания!

Ответ:

– Я шпионом не был. Я дважды из польской армии убежал, зачем еще и так полякам служити? Я был бандитом, делал крадижки и ограбления, пока в лесах сидел до перехода на советскую сторону, але я не шпион, в том готов поклясться!

Вопрос:

– Где и при каких обстоятельствах вы лишились обеих рук и глаза?

Ответ:

– Когда я жил в 1928 году в Карловке и работал в совхозе, я еще такой приработок имел – находил и разряжал старые снаряды, а то, что там добыл – свинец или медные пояски – продавал тем, кому нужно. Свинец охотно брали все, кто охотою занимался, и дробь из него лили себе, тогда в магазинах дроби почти что и не было. Но трапилось такое, что снарядный взрыватель в руках у меня взорвался… Лучше было бы, если весь снаряд подорвался и от меня ничего не залишилось, чем так жить.

Вопрос:

– Что вы делали после того?

Ответ:

– Жил в Полтаве, попрошайничал – попросишь помочь, так добрые люди что дадут покалеченному. Жинка моя работала на разных работах, так что так мы и жили та бедствовали. Я еще ездил по разным местам на поезде, и там люди мне тоже охотно подавали. А железнодорожники, что контролируют, хоть меня без билета и ловили, але людянисть им не позволила меня ногой под зад с поезда спихнуть. Вот что могу про себя рассказать.

С моих слов написано верно, но не могу подписать, так как не имею рук.

Допросил оперуполномоченный межрайгруппы сержант госбезопасности Баранов.

Интересно, Валентин Баранов сразу это записал или сначала пригласил подписать, потом вспомнил, что никак, и так написал? Ладно, увидим и уточним.

А вот и милиционеры, и этот вот Корецкий. Цвет лица – как у оштукатуренной стенки, но идет и не шатается. Вениамин спросил, не плохо ли ему, и, может, нужен врач? Шпион, который не шпион помотал головой.

Ладно, сейчас заполним протокол до вопросов и начнем.

И начали:

– На предыдущем допросе вы скрыли о своей шпионской деятельности. У следствия достаточно имеется данных, уличающих вас в этом. Требуем правдивых показаний.

(Вообще-то их немного, данных-то – только показания одного типа по фамилии Чучман, что, кроме себя, как шпионов он знает еще про двоих, в том числе этого Корецкого.)

– Да, громадянин слидчий, на попередньом допити я ще не все виказал. Я промовчав про те, що в 1925 роци мене, коли я був ще в Войске Польском, вызвали до дефензивы, де жандарми мене припомнили, що я був дезертиром, а також те, что коли я бажаю власну провину ликвидувати, то повинен бути видправленным до Советов, де проводити шпигунску роботу. Я був повинен збираты видомости про Червону армию, де ии частины е и скильки там усього, а також про радяньску промысловисть, особливо ту, яка для армии щось-то робыть. Я на це дав згоду, та ме дали завдання звязатыся с якимось Иваном Чучманом, який повинен жити в Полтави або десь там. Я йому буду давати ти видомости, яки узнаю, а вин мени буде надавати инструкции, що дали робити. Писля чого мени привели до кордону и десь в 12 годин я намагався перетнути кордон биля Волочиська, де мене затримали радяньски прикордонники. У них я був майже два тыждня, а потом я пойихав до Полтавы. Там я розшукав Чучмана. Вин казав, що краще мени поийхать до Карливского району и ретельно визнати, що там за промысловисть, що вона може зробити для армии. Особливо йому був цикавым машинобудивний завод, шо був там. Я пойхав до Карливки, найшов там роботу та поступово отримав видомости про роботу цукровых заводов району та инши його можливисти. В 1928 року я, коли розбирав найденный снаряд, стався вибух, тому я втратив обе руци та око. З того часу я не займаюсь шпигунской дияльнистью, але це було.

Оп-па!

Как бы признание есть, и можно дело дооформлять, если Боряин ничего не скажет, вдруг это для чего-то надо, в эту самую Карловку написать и их спросить, подтверждает ли Корецкий антисоветскую работу какого-то местного фигуранта.

– Вы подтверждаете то, что вами сказано и сейчас будет занесено в протокол?

– Так.

Но что-то грызет в этом самом признании. Что-то здесь не так.

– Тогда подойдите и распишитесь… стоп, нет.

Вениамин сказал милиционеру, чтобы тот проследил за арестантом, пока он к дежурному сходит. Там он нашел молодого участкового инспектора и задействовал того, как подтвердившего невозможность подписи.

«Протокол записан с моих слов, мною прочитан, но так как я не имею обеих рук, подписать его не могу, то по моей личной просьбе расписался участковый инспектор Беремский.

Допросил оперуполномоченный сержант госбезопасности Михновский».

Участковый подписал и с некоторой робостью в голосе добавил:

– У нас в Школе милиции был рассказ про то, как арестованный специально руки обжег, чтобы ничего не подписывать, так тогда приглашали врача, и он зафиксировал, что у арестанта обожжены обе ладони и оттого подписать не может. Может, и вам так нужно сделать, товарищ сержант госбезопасности?

– Может быть, спасибо, товарищ Беремский, я спрошу начальство, надо ли это сделать.

Квартиранты молчали и не вмешивались, хотя сначала у пана Леона, как мы знаем, были такие поползновения.

И только вечером родилось вот что:

– А теперь скажите мне, что это сам Корецкий, измучившись от такой жизни в период между арестом и вторым допросом, именно сам решил с ней покончить, добровольно рассказав, что он шпион, чтобы поскорее покинуть этот свет! Потому что мне не хочется думать, что это решение выбили из него за этот месяц, после чего написали, что он доверяет подписать себе смертный приговор случайно затесавшемуся тут юноше! Пожалуйста, скажите!

– Прощай, Дмитрий Корецкий. Тебе пришлось побывать и солдатом армии, борющейся против поляков, и солдатом польской армии, и дезертиром, и разбойником, и, может быть, шпионом. Но что бы ты там не сделал, у меня не поворачивается язык тебя в чем-то обвинить. Пусть тот Вышний, что смотрит на нас и когда-то будет судить на Страшном суде, простит твои все грехи за десять лет жизни после взрыва и до сегодня.

Следующий день был морально полегче, ибо Вениамина от следственных дел оторвали и отправили на торжественный пуск Штамповочного завода. Он, как и другие опера в штатском, обеспечивали противодействие возможным терактам по отношению к городскому руководству и прибывшим гостям из области.

Вениамин надел свой синий штатский костюм, под маузер у него маленькая кобура была, а под браунинг он временно выпросил такую же у заведующего камерой сдачи вещей и ценностей. Памятуя о горьком опыте, когда он поверил рассказу о «карманных моделях» пистолетов и порвал карман при быстром доставании оружия, пристроил оба пистолета на ремень, прикрыл кобуры полами пиджака и застегнул его. Только бы не жара – взмолился он, и отвечающая на просьбы небесная инстанция на них среагировала, как попросили: ни дождя, ни жары не случилось. Во внутренние карманы пошли бинт (а вдруг?) и запасные патроны. Хотел взять бутерброд с сыром в пергаментной бумаге, но заопасался пятна на пиджаке, это ведь был лучший из двух штатских костюмов. Пришлось положить просто хлеб и посыпать его сахаром-песком. Это не так, чтобы сытно, но безопасно для одежды. Удостоверение есть, карандаш и немного бумаги – тоже, носовой платок есть, можно считать, что все, что нужно, взято.

Все прошло тихо и благопристойно. Только один товарищ заставил поволноваться, ибо полез за борт пиджака и стал оттуда что-то извлекать. Его быстренько обнаружили, обняли и вывели за угол. Как оказалось, у него во внутреннем кармане была плоская фляжка-трехсотка с водкой. Захотел гость промочить горло. Его отдали на съедение милиционерам, пусть ему штраф впаяют… А за что? Ну, сами додумаются.

Так что Вениамин обогатился знанием, что вот такую фляжку раньше при царе носили фельдшера в фельдшерских сумках, чтобы раненых водой поить. Может, и сейчас носят, но тут знаток – участковый из заречной части точно не знал. Из царской фляги его фельдшер поил на Стоходе и на гражданской – тоже из такой, потому как тогда пользовались либо царским, либо трофейным у интервентов, а вот сейчас его еще не ранили, чтобы знать точно.

И про завод тоже услышал. Сегодня пущена только первая очередь его. Там, в первом цехе, будут делать три модели складных ножей, по рублю двадцать, по четыре и по десять рублей, в зависимости от числа лезвий. Самый дешевый – одно, но относительно большое лезвие. Самый дорогой: большое, малое, открывашка для пивных бутылок. Какими будут еще два предмета, Вениамин не дослушал, ибо отвлекся на владельца фляги. Спросил других – те что-то тоже разошлись во мнениях. Федя сказал, что там будет еще штука для извлечения застрявших охотничьих гильз из патронника, отчего он стал думать про то, нужно ли ему такой купить, а про пятый предмет или элемент прослушал. Михаил заявил, что никакого извлекателя гильз там не предусмотрено, но будет напильник для затачивания рыболовных крючков и мерный щуп. Для чего – он сам не понял. Вот послушай их и решай, что в ноже есть! Второй цех, что пущен сегодня, там будут штамповать детали к гранатному взрывателю. Про это тоже говорили, но вполголоса.

В будущем году начнут вторую очередь завода строить, но что там делать будут, пока никто не знал. Как оказалось потом, новые цеха достались Наркомату авиапромышленности, для производства самолетных радиаторов, но при этом новое производство стало отдельным заводом. Штамповочному заводу же построили третий цех, где делали дверные петли, замки и разную другую мелочь для нужд населения. Шли еще разговоры о соединении с литейной мастерской, от которой хотел отказаться затон, но так это до войны и не решили. Соединились они уже в эвакуации, на Волге, резко усилив мощь тамошней судостроительной верфи, но обратно не вернулись. А авиапромовские цеха возвратились в город, но их передали в другое министерство, поскольку после войны были уже не наркоматы, а министерства. Впрочем, это уже другая, позднейшая история.

Вениамин за трудами устал, как собака, поесть в обед так и не смог, а к вечеру перехотел и даже не доел половину второго блюда. Разумеется, вечером он снова лег рано, чем и воспользовались его квартиранты, которые, как только стемнело, отправились в гости к Анатолию.

Тот был в несколько лучшем состоянии, потому что носитель его сегодня пил «Бархатное пиво», хотя и много, но не водку и не самогон. Оттого бывший аспирант, хоть и делал то, что у человека может называться икотой (а как у призраков – не знаю), но пояснял понятно и показывал.

Как оказалось, хотя теоретически они могут проходить сквозь большинство стен, но лучше идти через двери, то есть дерево, или вообще в открытое окно проплывать, нежели сквозь камень стены. Хотя внешне это никак не отражается, но, скажем, проник кто-то из них сквозь пару бетонных стенок или через пять кирпичных. Ему не будет больно, проходя сквозь них, но оказавшись там, куда людей не пускали эти стенки, он просто сможет меньше находиться там. Может, даже всего пяток минут побудет и ощутит, что надо домой. Если надо просто проверить, есть ли кто дома, так может этого хватить, а если хочется дольше побыть и пообщаться? То-то и оно.

Это еще для чего важно? Когда захочешь двигать предметы, то запас энергии прямо зависит от предыдущего расхода ее. То есть захочешь тапочки закинуть на шкаф (Анатолий это продемонстрировал) и можешь не смочь. Сам взлетишь на шкаф, а тапочки – нет. А навозоуплотнители (это Анатолий так политкорректно назвал рабочие сапоги техника) не оторвешь от пола.

Далее гостям был показан сеанс перемещения предметов как бы вручную, то есть обитатель чужой головы подплывал поближе, как бы сцеплялся с предметом и вместе с ним перемещался. Ограничения по весу – до трех килограммов и по дальности – до пяти метров. Это его достижения, у гостей может сразу выйти меньше. А может и больше. Анатолий думал, что ограничения должны всегда быть, потому что все живые и условно живые существа всегда ограничены в своих возможностях и не могут идти от края земли до края и с грузом… Тут он произнес фразу, которую они буквально не поняли, но догадались, что имелась в виду явно запредельная величина груза. Да, как выяснилось, три килограмма – это десять римских фунтов, или шесть-семь современных гостям европейских. Пять метров – это приблизительно как оружие пикинера или три роста высокого человека. Или вот отсюда досюда. Пять минут были тоже переведены в пачежи.

Гости смогли передвинуть хозяйские тапочки. А его навозоуплотнители – ожидаемо, не смогли. Вес поднимаемого и переносимого предмета был вдвое меньше. Но Анатолий обнадежил их, что это ничего, всякое возможное должно тренироваться и от этого вырастает в пределах того самого возможного. И привел в пример князя Святослава, который в шесть лет стрелял из лука, и стрела упала рядом с конем. Но время шло, он стал знаменитым воином и явно смог стрелять из лука на обычную для лучника дистанцию, а может, и на большую^[14]. Оба гостя согласились, хотя такого князя не вспомнили.

Тут они ощутили то самое ощущение желания прибыть домой, видимо, перенос обуви их вымотал. Поэтому гости поблагодарили хозяина и расстались с ним на два дня. Потом он обещал показать, как надо передвигать предметы внутренним усилием, не касаясь их. А пока они могут отрабатывать уже показанное сами.

По возвращении оба квартиранта довольно быстро сами отключились, словно их квартирохозяин. Перед тем, как окончательно уйти в астрал, пан Леон предложил позднее как-то отблагодарить Анатолия за его помощь.

Но как?

– Среди ландскнехтов есть такой обычай, когда в роте запрещаются продажи друг другу чего-то… Скажем, захватила рота городок или деревню, и вот очень предприимчивый солдат или группа может захватить нескольких женщин и использовать их для удовольствия других солдат, то есть содержит личный бордель. Если он с камрадов будет брать деньги за поход туда, то это нарушение обычаев, требующих всю добычу представить грабежных дел мастеру, а тот уж разберет, что можно захватившему отдать, а что всей роте. Поэтому, чтобы не попробовать палок, он берет с солдат не деньгами, а вином. Тогда это как бы взаимная дружеская услуга (тебе – женщину, а ты – вино или пиво), и ротная казна как бы ни при чем. Но есть затруднение – а как ему выпить?

– Самое главное, чтобы было что. И как доставить. Если мы сможем раздобыть бутылку вина, то можно ее поставить у кровати его квартирохозяина. Тот увидит и надерется, как семеро шведов, и нашему другу будет приятно.

– Эта мысль мне нравится. Теперь надо смочь бутылку перенести, и самое главное – как ее раздобыть?

– Надо склонить нашего «хищного волка, который утром будет есть добычу, и вечером будет делить добычу». Он бутылку купит, а ночью мы ее перенесем.

– А утром он увидит, что бутылки нет, и подумает, это кто его ограбил? Не могла же бутылка сама удрать в окно, как подаренная охотничья собака?

– Тогда надо будет его отвлечь, чтобы он решил, что раз она пропала, значит, и Вельзевул с ней.

– Или шеол с ней.

– А кто такой шеол?

– Это так иудеи ад называют.

Глава десятая

Следующий день начался с таких игр – гости Вениамина периодически «отключали» и меняли местами лежащее у него на столе. Он «включался», искал переложенную в другое место бумагу, с трудом и не сразу находил и сокрушался – вот только недавно она же слева лежала! Поскольку никто в кабинет не заходил, свалить было не на кого. Так было до обеда, а потом гостям пришлось свернуть забаву, ибо начались допросы, а им не хотелось подвести его по-серьезному. Долгие поиски бумаги на другом углу стола – это можно даже счесть шуткой, хотя и не очень хорошей, но ничего опасного – бумага-то не спрятана и даже стола не покинула!

Сегодня Анатолий работал уже с сознавшимися, никто не проявил желания оказаться от ранее данных показаний, он даже оформил две очные ставки.

Помня про постоянные пропажи бумаг утром, он работал медленно и регулярно перепроверял, что написано и подписано.

Потом в кабинет зашел помначальника Особого отдела дивизии Ткаченко. Он здесь собирал показания по своим фигурантам от местным арестованных, благо в Среднереченске стоял один полк дивизии и саперная рота ее. А когда закончится передача и ремонт Сахарных казарм, так сюда и часть артиллеристов переедет, как ходили слухи.

Ткаченко, хоть и был всего на три года старше Вениамина, но успел повоевать на Дальнем Востоке и даже стал кавалером ордена Красного Знамени, он тогда был артиллеристом, а в Особый отдел пришел уже позже. Среди всех работников УГБ области было всего три орденоносца (начальник Областного Управления, начальник третьего отдела Захаров и он), а в дивизии – пять, считая и его же. Спецзвание у него было лейтенант госбезопасности, но он своими заслугами и званием не козырял и при приезде предупредил, чтобы ему не «выкали», по стойке смирно не тянулись и в личной беседе могут назвать его Акимом. При Боряине лучше – Аким Александрович, или по званию, а то этот ваш начальник еще впаяет выговор за несоблюдение субординации, а кому это надо?

Уж не ему точно.

Они поздоровались и друг другу пожаловались: Ткаченко на то, что уже скоро час, как ему ведут из тюрьмы арестованного начальника боепитания полка, а Вениамин на сегодняшнее пропадание бумаг.

– Тебе сколько, Вениамин, лет?

– Тридцать один.

– Знаешь, сходи несколько раз к медикам, особенно к молодым и красивым. И пусть тебе померяют кровяное давление манометром. Я, когда в Кисловодске отдыхал, мне тамошний доктор говорил, что на такой работе, как у нас, давление может вырасти больше нормы. И вот, когда оно у тебя повысилось, то ты можешь и начудить, потому что и голова болеть будет, и плохо понимать, что делаешь. Может и кондратий случиться, но это уже потом, когда ромб в петлицах засияет, а пока ты еще сержант – голова будет болеть, мушки перед глазами летать и соображать хуже выйдет. Да, насчет красивых врачих – это тот доктор же мне сказал, и неспроста. Если ты часто санчасть посещать будешь и на здоровье жаловаться, то и в запас можешь уйти раньше, чем собирался. А так скажешь, что просто на Машу-доктора облизывался и руку по аппарат подставлял. И ты знаешь, он прав – многих из нас можно под неврастению подвести и уволить. Стоит нашему новому областному начальнику захотеть и пожалуйста. Вот ваш начальник третьего отдела Захаров служит в органах с двадцатого года. И нервы у него явно не как у молодого, и, может, то же самое давление скачет. Вот ему в случае небольшого «левого уклона» и может быть дан выбор – или увольнение по болезни или кой-что посерьезнее. Но ведь не все же прямо-таки рвутся со службы уйти.

– Согласен. А какие признаки этой самой неврастении?

– Не знаю. Вроде как раздражительность и плохой сон, но, наверное, это не все, иначе любого из нас можно десять раз в году выгнать и девять раз взять обратно, как осознавших глубину своего падения и покаявшихся.

– Надо действительно с медиками переговорить, желательно не знающими, где мы служим.

Ткаченко полез в карман, достал из него портсигар, но изготовить к бою папиросу не успел, как в дверь кабинета постучали. Это оказался милиционер, присланный сообщить, что арестованный Стразыньш из тюрьмы доставлен.

Гость из Особого отдела попрощался и пошел к дежурному.

Вениамин занялся своими делами, составляя список чего в каждом деле не хватает, а Ткаченко сейчас склонял Мартина Андреича Стразыньша к признанию в работе на польскую разведку. Поскольку Мартин Андреевич не хотел этого делать, в ход пошла тяжелая артиллерия, а именно показания его жены, Виногрудовой-Стразыньш.

И там было написано буквально следующее: «Я решила прекратить запирательство и хочу дать следствию правдивые показания о своей шпионской деятельности в пользу Польши».

И далее, что она нелегально перешла границу Польши с СССР в 1931 году с помощью польских пограничников. Напутствовал ее комендант Хмелевский, который ей дал задание: выйти замуж за красного командира и получать от него сведения о настроениях военнослужащих, численности и вооружении частей. Хмелевский же отобрал у нее подписку, что она обязуется выполнять все задания, которые разведка ей поручит. Добытые сведения она должна была передавать польскому консулу.

Но она, приехав в СССР, этого не делала до осени 1933 года, когда ей встретился человек в форме железнодорожника и напомнил о долгах, подписках и прочем. Она поговорила с мужем и попросила у него сведения о полку. Он ей отказал. С тех пор по этому поводу у них с ним были частые скандалы и драки, но сведения муж все-таки дал. Мадам Виногрудова-Стразыньш через некоторое время съездила в Харьков, встретилась с консулом, передала ему пакет с информацией. Он ей предложил денег, она отказалась. Тогда консул попрощался, назвав те сведения, что хотела бы знать Польша от нее.

Но она не сильно рвалась сообщать, поэтому ее в 1935 году снова встретил этот мужчина-железнодорожник и потребовал сведений, потом в 1936 году – еще раз. Ирина Яковлевна их сообщала, но от предложенных денег отказывалась.

В начале этого года она ездила в Ленинград, потому что ее снова встретил мужчина (но другой) и снова захотел сведений о вооружении стрелкового полка, в котором служил ее муж. Мадам поехала в Ленинград, совместив приятное с полезным, и встретилась с консулом, которому передала сведения о вооружении полка.

Консул ей снова предложил денег, и даже около 5000 рублей, но она снова отказалась.

Далее Ирина Яковлевна рассказывала о том, что этот железнодорожник носил фамилию Шелковский, но она определила, что он не Шелковский, а Витольдовский, но про это мужу из протокола не зачитывали.

Вообще мадам уже дала немножко другие сведения, что она таки брала деньги за сведения, от Шелковского-Витольдовского – три раза по сто рублей, а от польского консула аж четыре тыщи, но этот протокол до Ткаченко еще не дошел, он ждал его в областном центре, в ОО. Вообще сведения интересные: как процветала коррупция в польской разведке и сколько денег прилипло к Шелковскому за прежние сведения, но пока никто из присутствовавших в Среднереченске их не знал.

Мартин Андреевич продолжал отпираться и был переведен в область. Там он продолжил ту же тактику. Тогда ему предоставили очную ставку с его супругой Ириной, и там состоялась беседа, могущая быть переданной почти что так:

– Мартын, не упирайся! Я же сама тебя завербовала! И сведения от тебя получала!

– Я по-прежнему отрицаю это!

– Мартын, признайся! Ведь я это знаю, тебе будет легче!

И бедный начбоепитания таки признался, что он знал о том, что его жена польская шпионка, и в том ей помогал, давая сведения по полку.

Бумаги были посланы в Москву, к Ежову, а оттуда пришли приговоры Мартину и его Ирине о расстреле обоих за шпионаж. Их дочка Нинель была забрана приехавшим дядей и в детдом не попала.

Что интересно, товарищ Ткаченко и сам к тому моменту был расстрелян, его приговор привели в исполнение одиннадцатого октября, а Мартина Андреевича – двадцатого ноября.

Отчего так регулярно полякам требовались сведения об этом территориальном полку, да еще и так далеко от границы?

Полк как полк, их и в 1936 году было десятка четыре, и раньше немало. Постоянного состава только одна стрелковая рота, кадры спецподразделений и полковая батарея с половинными расчетами. Недавно получены шесть новых противотанковых пушек, но на три взвода их один комвзвода и четыре младших командира и это все, что есть. Новые батальонные минометы обещали, но на них пока пришли только разные документы, поэтому тот самый наличный комвзвода будет в каком-то батальоне и ими, и ПТО заведовать. Он уже об этом узнал, чем был изрядно удивлен, как ему тем и другим управлять на поле боя. Так что Мартин Андреевич, скорее, сообщал о том, что лежит на складах по улице Коммунаров. И в 1933 году столько-то, и в следующем году столько же.

Так подумалось бы Вениамину, если бы он был в курсе всех событий вокруг этого дела.

А ему подумалось другое: вот сейчас артсклад трясут, может, дойдут руки и до вещевого склада за рекой. И по артскладу видно, что с хранением большие вольности и всякое безобразие, что-то может, из-за заговорщиков, а что-то и по халатности и безалаберности.

А что еще можно бы проверить? И что-то найти на радость Боряину и области? Артсклад – уже. И он тоже работает по своим двум типам с него. Местный стрелковый батальон и зенитная батарея невелики по составу. Что там может быть жуткого? Зенитчики вообще вооружены старой пушкой образца 1900 года на станках для зенитной стрельбы. Конечно, эти заслуженные ветераны могут быть и совсем негодные, но ведь им сто лет в обед, точнее тридцать семь? И вины командиров батареи в этом может не быть – техника свое отслужила, а новой не дают. Может, по объективным причинам, может, скрытые троцкисты работают, но где эти скрытые? В Москве. Или на заводе, что новые зенитные пушки делает. То есть, если он даже что-то вскроет, то вся любовь за это достанется московским чекистам или тем, где этот завод.

А что если встряхнуть эту саперную роту? Техники там явно много, вон, какие склады купца Клюева им передали. Выезжает же из ворот техника редко, может, там и личного состава едва хватает караул нести. То есть не факт, что она хранится правильно и не заржавеет от отсутствия ухода. А кто у нас это выявил? Сержант госбезопасности Михновский.

К кому сначала идти – к Боряину или к начальнику отделения?

Вообще еще есть и продсклад. Стоп, а его во что-то переименовали, не то в склад связи, не то во что-то другое!

Вот они будут на закуску, после саперной роты. Или вместо нее, если тамошние саперы ничего страшного не сделали.

Как оказалось, на саперную роту агентура ничего не доносит, а вот на склад связи – наоборот. Там сейчас разгорается скандал, и, возможно, о нем проинформируют органы.

Информация пока такая. С год назад туда прибыл молодой и подающий надежды командир по фамилии не то Бычков, не то Бычковский, который только что закончил академию. Ему бы надо с таким складом ума остаться в академии и что-то изобретать на радость РККА и РКВМФ, а он, прибыв на склад, захотел там устроить что-то вроде лаборатории и изобретать, изобретать. А вот это стало поперек его прямым обязанностям, потому что восходящее светило к работе относилось неровно. Когда чувствовало возможность проявить научный склад ума – так кидалось в работу, а когда не чувствовало – смотрело на тех, кто некрасивую и утомительную работу подбрасывает, как на врагов, мешающих заняться изобретательством.

А кто будет настраивать радиостанции, прибывшие из частей ВВС? Подчиненные ему техники, а он их контролировать и переделывать, если будет такая нужда. Изобретательство только мешает постоянной и рутинной работе. Но ведь неизвестно, что создаст этот Бычков-Бычковский в итоге, а вот радиостанции нужны уже сейчас, а не когда-то потом, когда у Бычкова, или как его там… творческий затык случится, и он с горя займется прямыми обязанностями. И есть информация, что ряд приборов или устройств явно испорчены: каким-то металлическим инструментом в них нарушена изоляция, после чего следы вторжения аккуратно замаскированы. С виду все в норме, а включишь – случится замыкание. Так Михновский понял тамошнего информатора. А сигнал лежит уже целый месяц без реакции на него. А почему? А потому, что оперуполномоченного, у которого на связи этот агент, в качестве наказания отправили на Дальний Восток, сопровождать эшелон с… не будем вслух говорить, с кем и куда именно, ибо военная тайна. Так, теперь надо проверить, когда точно Мокляка загнали на сопровождение, а когда пришел сигнал.

Как оказалось, через четыре дня после отправки его. Так что Леша Мокляк от его вмешательства не пострадает, ибо его агент с ним в пути связываться не будет, звоня в рельсу.

Георгий Степанович где-то что-то делал, поэтому пришлось идти к Боряину.

Тот выслушал, поинтересовался, как с окончанием других дел Вениамина.

Узнав, сказал, что через неделю нужно закончить минимум половину своих дел, чтобы не забивать тюрьму «полуфабрикатами». Городской прокурор Федоряк пока не протестует, продление дел подписывает, но пора следователям вставить и повернуть по часовой стрелке, чтобы они дела не затягивали. Так что, если старые дела будут заканчиваться, у него будут и новые – вот с этого склада.

А он, Боряин то есть, лично посетит начальника склада и побеседует. А также с областью переговорит, вдруг у них там есть какие-то планы на этот склад и покарать тамошних нарушителей они хотят лично.

Вениамин был отпущен, но папку с документами Боряин пока оставил себе.

Посмотрел на нее, лежащую на столе, но пока не касаясь ее, потом-таки раскрыл.

«…В вопросе снятия шунтов с 15-амперного прибора Бычков проявил полную техническую безграмотность, хотя и мативировал это техническим экспериментом». Боряин только хмыкнул от формулировки – «мативировал!» Он сам хорошо должен знать, что если снять шунты с прибора, то это значит лишить прибор всякой ценности. превратить его ни во что.

По снятию шунтов с 20-амперного прибора, выяснить, кто это сделал, не известно и это вопрос можно решить только предположительно, ибо Бычков не сознается. Предположение такое, что если он официально приказал тов. Некозу снять шунты с 15-амперного прибора, то и с 20-амперного он снял, вернее, оборвал сам.

…Это показывает, что бдительность как у рабочих, так и у мастеров отсутствует».

Что там еще-по градуировке и настройке раций на разные радиусы? И, желательно, понятно для него и для прокурора, которые про рации знают только то, что они есть и можно с кем-то связаться с их помощью?

Ага, конденсатор на 0.2 мкф на 2000 вольт в передатчике кем-то вскрыт и поврежден, поврежден специально, после чего снова залит парафином.

«Чтоб он так жил, как Песя Каганская!»^[15] – подумал Боярин и стал читать далее.

А там были все те же непонятные упоминания по малую сеть и большую сеть. Потом секретный сотрудник написал понятнее, что перенастроить с сети на сеть можно, но это занимает усилия трех сотрудников и почти три дня их работы.

Стало быть, это не на прицеле винтовки передвинуть хомутик, что делает каждый боец без посторонней помощи, а артельная работа.

То есть, если Бычков настраивает радиостанции не на ту сеть, которая предписана в наставлении, то это нарушение само по себе, что может грозить арестом на гауптвахте, а может и одной словесной нахлобучкой. Но при этом есть и другая напасть. Если завтра война и нужно выдать станции войскам, то либо их выдадут так, не перенастраивая, в части же лишних людей нет, чтобы возиться с настройкой того, что должно быть сделано ранее.

Или мастера части упадут с ног и таки доведут станцию до ума и смогут на ней работать, или не смогут и часть останется без связи, полностью или частично. Если же это на складе не пропустят и сначала настроят, то три дня настройки оттянут отправку станции в часть. То есть при любом варианте боеспособность частей страдает.

Все это пахнет для Бычкова плохо. Либо преступная халатность, либо… А кто же он? При Бронштейне он был школьником, стало быть, лично не знал и не общался. Значит, надо искать, кто его сбил с толку из кадровых троцкистов. Может, уже здесь или еще в академии.

Боряин позвал секретаршу и, когда она пришла. дал ряд распоряжений:

– Соедини меня с начальником склада, который уже не продсклад, а склад связи. Поняла, где это? Умничка! Это капитан Сыроквасовский, такая у него фамилия. Как соединишь, вызови завхоза, пусть для меня закладывают пролетку. Потом позвонишь и найдешь кого-то из начальников отделений ГБ. Им сейчас предстоит сидеть здесь и меня заменять, пока я тряхну стариной, а они тут место греть будут! Четвертым номером нашей программы будет этот наш кандидат на спецзвание, Каршенбаум который не Леонтович. Чтобы ждал меня у пролетки и не с пустой кобурой. Действуй!

Секретарь-машинистка скрылась за дверью, а Наум Моисеевич сам полез в сейф за оружием.

Вообще его решение задержать или арестовать Бычкова не очень законно. Есть приказ товарища наркома Ворошилова, с санкции каких учреждений и в каком звании можно и нужно военнослужащего арестовывать. Если Бычков старший лейтенант или капитан, то это надо Военный Совет округа тревожить, если ему не изменяет память. С другой стороны, в городе уже десяток военных арестовано. По складу – звания до военинженеров третьего ранга и еще его военком – старший политрук. По полку и артиллеристам – начбоепитания полка, два младших командира, начальник штаба артдивизиона. Кажется, капитан. И ни из-за кого Военный Совет не беспокоили. Но все время везти так не будет, могут и обвинить в беззаконии и партизанщине.

Наум Моисеевич залез в нижний ящик сейфа и поглядел на вынутые оба своих пистолета, что лежали на работе. Третий ствол и охотничье ружье были дома. Что же взять «Штеер» или браунинг? Он выбрал «Штеер» как из соображений грозности его внешнего вида для создания впечатления и как память о боевой молодости. А браунинг вернулся обратно, в коробку. Но деревянную кобуру Боряин брать не стал, хватит с этого Бычкова и кожаной.

Тем более что наставники почти двадцать лет назад пояснили юному Науму, что деревянная кобура хорошо работает только в одном случае: когда Наум ее заранее присоединит, заляжет где-то за плетнем или сядет у окна и выпустит все заряды в кого-нибудь – в полицейского, в жандармов, конвоирующих карету с деньгами казначейства, немецкого майора-кавалериста… И при этом не мешало бы попасть в одного или нескольких.

В остальных случаях в городе она бесполезна. Наум Моисеевич вставил в пазы обойму, зарядил пистолет. Пора было закрывать сейф и кабинет и выходить к пролетке. Надо надеяться, что на Бычкова шестнадцати патронов хватит. Больше, кстати, и нет. Надо будет в области поинтересоваться, нет ли там нужных патронов на складе. О, недавно по сводкам проходил фигурант, у которого «Штеер» изъят! Только бы не оказалось, что у него «Штеер» под другой патрон. Есть такой, десятизарядный.

Каршенбаум ждал его у крыльца. Кобура явно не пустая. А вот пролетка задерживалась. Наум Борисович преодолел желание закурить, для чего подумал о другом, что в гражданскую этих «Штееров» было много и у петлюровцев, и у разных батек, которым эвакуирующиеся австрийцы, когда просто так сдавали оружие, когда меняли на сало и самогон, да и у поляков они были. В Красной Армии их не использовали, разве что кто-то из командиров сохранял как память. Тогда их должны были сдать на склады, и пистолеты, и патроны к ним. А на складе у них нет! Парабеллумы есть, маузеры есть, есть даже «Веблей-Скотт», хоть без патронов, а нередкого «Штеера» нет. Возможно, когда в 1921 году после ликвидации Врангеля, когда со склада половину всего убрали, то вместе со всем убрали и их? Но куда? Вообще была такая «Активная разведка» для вразумления румын и поляков, может, им и отдали, благо «Штееры» и у румын, и у поляков на вооружении есть. Про то вслух до сих пор говорить не принято, но для пробного шара сойдет.

Пролетка вывернула из-за угла. Пора от размышлений переходить к делу.

На складе связи «ударную четверку» (Боряин со «Штеером», Каршенбаум с наганом, кучер Аким с кнутом и кобыла Зорька с четырьмя копытами) ждала неудача.

Зловредный Бычков отправился в округ получать элементы питания и будет ориентировочно послезавтра. Но начальник склада явно заимел целый частокол зубов на своего подчиненного, да и намекнул, что остальной персонал склада тоже не в восторге от этого «академика», ибо за недолгое время службы он успел испортить отношения с большинством из них. Товарищ Сыроквасовский в формулировках был осторожен и своего старшего лейтенанта в политических преступлениях не обвинял (и правильно делал, потому как тогда чего он НКВД не ставит в известность о такой жемчужине несверленной), но от его своеволия явно устал.

Наум Моисевич сказал, что он завтра же пришлет на склад отношение с просьбой охарактеризовать работу получателя элементов со всех сторон, и с политической, и с технической. Ему обещали все сделать быстро и всесторонне.

Кстати, как оказалось, Сыроквасовский не капитан, а интендант второго ранга, то есть хорошо, что они пока бумаг не оформляли. Иногда ответственные товарищи обижаются, что их назовут неправильно, но откуда им знать, когда Сыроквасовского в звании повысили? Боряин его и на городских конференциях партийного актива не встречал. А капитаном его назвали в прошлогодней бумаге, вот это и приняли к сведению.

Так что нельзя было назвать рейд на склад провалом, но и хвастать особо нечем. Придется думать и говорить, что все так было задумано и учитывалось планами. Боряин решил дозвониться до области и провентилировать вопрос об участии области во вскрытии безобразий склада связи.

Трубку взял замначальника Писарев. Наум Моисеевич его знавал еще как Фукса, когда они вместе на Подолии с контрабандой боролись.

Писарев, который уже не Фукс, был в хорошем настроении и рассказал историю про другого общего знакомого, который нынче начальник городского отдела на юге республики. Наум Моисеевич с ним знаком, только сейчас у того фамилия Вольский. А какая была тогда? Вот пусть Боряин угадает, если зовут того Лев и как-то от волнения он трубку в рот вставил не тем концом и стал пытаться поджечь табак?

Наум Моисеевич вспомнил этого Леву из Одессы, только фамилия у него тогда была… Ой, неужели та самая?

Писарев, который уже не Фукс, подтвердил, что да, такая самая, что и у главы фашистской Германии, пришлось ему ее менять. Оба похихикали, подумав, насколько сложно Леве читать ругательства в честь однофамильца в прессе. Но кто же виноват, что в Германии выбрали такое чучело, да еще и антисемита!

По складу связи у областного управления претензий не будет, копайте и дальше, у них своих хватает, а не хватит – то Среднереченск обяжут и мобилизуют.

Вот только фамилия Михновского вызвала у Фукса некое слегка уловимое изменение интонации, хотя ничего прямо против сказано не было.

Против Каршенбаума – ничего нет, но пусть дело официально ведет кто-то из начальников отделений, а юное дарование работает по меньшевикам под их чутким руководством. Если хорошо потрудится, то станет не кандидатом, а сержантом госбезопасности. Если нет, то начальники дело доведут до ума.

Еще было рассказано про начальника Городищенского отделения Кузина, что он позавчера по пьяному делу заснул во время допроса и полчаса спал в одном кабинете с арестованным, а тот мирно ждал, когда Иван проснется и снова спросит, на какую разведку арестованный работает?

Наум Моисеевич это понял как намек на то, нет ли у него кандидата на место в Городище. Точнее, бюрократическое «я» подсказывало, что выдвинуть-то он может, а вот как к этому отнесется область? Нарком обычно соглашается с мнением области, если нет отдельных видов и мнений на кандидата. Но выдвигать надо, потому что, если не выдвинешь, то как бы повиснет пауза, которую могут услышать, что не воспитывают здесь молодую смену, достойную выдвижения. Что никому не надо. Наум Моисеевич сказал еще несколько фраз и закончил разговор, поскольку в трубку надо было почти что кричать, от этого садился голос и першило в горле.

Озадачив подчиненных необходимостью нагреть для него чаю, Боряин откинулся на спинку стула и начал размышлять о том, кого можно выдвинуть в Городище.

На первый взгляд выходило, что никого. Начальники отделений справедливо пост в Городище оценят как понижение, причем без вины. Есть оперуполномоченные, которые даже такую должность ранее исполняли, но они сюда отправлены для исправления. Есть молодежь, которая еще не готова.

Полковых уполномоченных Особого отдела пока трогать не надо, как и сотрудника, отправленного на Дальний Восток с эшелоном.

И есть ветеран Довойно, который принципиально не хочет руководящей работы, хотя потянул бы. Итого получается: два ранее проштрафившихся – Грибель и Михновский, и третий – Довойно. Все-таки придется ехать в областной центр и говорить не по телефону, что думают о каждом и стоит ли выдвигать кого-то из троих. Ну, если Довойну, то его можно по одним анкетным данным выдвинуть и тихо улыбаться, вспомнив, как Довойно в прошлом году поехал в Москву протестовать против присвоения ему спецзвания старшего лейтенанта госбезопасности, чем дважды ввел в отдел кадров Наркомата в изумление, сначала самим фактом протеста не против разжалования, а против поощрения, а потом простодушно заявив, что для чего ему две «шпалы», лучше бы вместо них наградной пистолет, которых у него и так было три. Доложили наркому. Тот удивился и запросил область, тогда там еще Вепринцев у руля был. Тот подтвердил, что да, Довойно такой, мягко выражаясь, своеобразный, работать может, но в начальство не рвется, и два маузера наградных у него есть, и наградной «коровин» тоже. Нарком решил, что перебьется Довойно без четвертого пистолета, и пункт приказа о спецзвании того оставил в силе, хоть оно и должности не соответствовало.

Молодежь, до которой дошли обрывки слухов про Довойну и пистолеты, промеж собой шушукалась, сколько их лежит у Викентия Казимировича дома и сколько времени занимает их ежедневная чистка.

Поскольку Боряину об этом доложили, то тот только посмеялся с молодых и глупых. Он-то знал, что у обсуждаемого, кроме наградного оружия, есть еще только «бульдог» под нечасто встречающиеся французские патроны и морской кортик. А чистит он регулярно «коровин», а маузеры – только по большим праздникам, когда с ними в тир ходит. Поскольку к «бульдогу» есть всего пять патронов, то в тир с ним не ходят, и чистит его хозяин еще реже. Что только пять – Наум Моисеевич знал по другой линии, поскольку Довойна подходил к нему и просил помочь, вдруг можно раздобыть французские патроны к револьверу где-нибудь…

С французскими патронами не получилось даже при обращении к одесскими товарищам. Как-то так получилось, что нигде их не осталось. Довойно поразмышлял об обрезании нагановской гильзы, потом о приспособлении более доступных патронов австро-венгерского образца, а потом решил: а гори он синим пламенем! Еще и морочиться, подбирая и приспосабливая патрон под хреновый револьвер! Лежал в ящике стола с пятью патронами и дальше лежать будет! Хоть с пятью, хоть с пустыми гильзами в барабане!

Потом немного остыл и видоизменил позицию до такой – если ему где-то попадется «бульдог» под нагановские или браунинговские патроны, то нужно постараться и раздобыть его. Если нет – синий огонь от его «Агента» никуда не денется. Вообще-то револьвер назывался «Ажан», это Довойно его название читал не по-французски, а по какому-то другому.

Меж тем Вениамин после утомительного рабочего дня ощутил, что страшно хо-о-очет спа-ать, аж челюсти сводит зевотой, немного удивился, как это в последнее время его аж валит в сон, и не стал бороться с позывом, с трудом смог обработать щеткой форму и обувь, и волна сна окутала сознание. Он снова забыл включить будильник, но его гости, виноватые в этом приступе сонливости, решили ему помочь – либо поставить будильник самим, либо разбудить его утром, если уж не получится. С возможностью поставить будильник на нужное время – они действительно себя переоценили, но понимание пришло к ним позже. Пока же квартиранты дождались сумерек и решили побродить по улицам и поразвлечься. Анатолий сегодня был недоступен, так что можно отработать показанное им. Потом пан Леон подумал, что надо бы поумерить пыл, потому что, хоть и церквей, и священнослужителей (не вдаваясь в подробности, каких именно) им встретилось немного, и обитатель техника-электрика что-то говорил, что сейчас церкви утесняются, но полностью не запрещены. А раз священнослужители есть, то они могут провести обряд экзорцизма или чего-то похожего, что может испортить им веселье в следующий раз. Поэтому имеет смысл шутить только над пьяницами. Если даже пропойцы, пьющие как семеро шведов, и поймут, что именно Иоганн и Леон над ним издеваются, то что они услышат, когда пожалуются местному ксендзу или священнику на козни двух квартирантов Вениамина? Добрый совет – пить меньше, чем он пьет. Или епитимию.

Тут пану Леону вспомнился пленный швед, который напевал балладу и смог заинтересовавшимся пленителям своим перевести ее на понятный обоим сторонам язык. В ней две девушки отомстили обидчикам их семьи и изрубили мечами кучу народу, после чего пошли к священнику и покаялись, вполне ожидая ответа, что за такое им суждено пребывание в аду до скончания мира. Но: «Поп несчастных пожалел, три пятницы поститься велел».

Шляхтичи не поверили своим ушам и переспросили. Никакой ошибки, все именно так. Еще рыжий Аксель (так звали шведа) сказал, что баллада старая, ее явно сочинили еще до времен Лютера и Меланхтона.

Интересные тогда в Швеции патеры были.

Два попаданца провели половину ночи на улице, а потом на практике проверили рассказ Анатолия про возможности входа в квартиры разными путями. Для этого они вошли в пару квартир через дымоходы, а вышли через двери или окна. Железных ящиков (так пояснил Анатолий – что такое сейф) в домах не было, поэтому проверить возможность пройти сквозь железо у них не было. Точнее, им это казалось, потому что на этой улице располагалась контора Промторга, где два сейфа имелось. И, что интересно, дом под номером четыре был крыт чугунными плитками, ибо так его прежний хозяин решил заменить черепицу, чтобы отличаться от соседей, благо деньги на это нашлись. Потом у Хаима Варшавера были четыре года на то, чтобы похвалить себя, как это он успел до войны провернуть такое дело, и на то, чтобы любоваться своей несравненной крышей. Позднее случился восемнадцатый год, четыре смены власти, во время которых он куда-то пропал. Как утверждали злые языки, когда много должен, совсем, как Хаим, то лучше пропасть, и пусть все думают, что с концами.

Но попаданцы этого не ведали, поэтому свои способности на железе и его сплавах не испытали. Зато пошутили над жителями квартиры в доме номер шесть, у которых дома было много книг, заботливо расставленных по цвету корешков и по размеру. Сверху стояло собрание сочинений Лескова в переплетах ярко-красного цвета, чуть ниже – собрание сочинений Боборыкина в переплетах с черными корешками. Теперь же две верхние полки были заполнены «Зеброй» – сначала красный корешок, потом черный. Номерами томов гости из прошлого тоже не заморачивались. Утром в этом свинстве был обвинен неповинный в нем племянник хозяина, но от оплеухи того спасло соображение, что Кирилл читал только под угрозой разных болезненных процедур, и представить себе то, что он взял и сам аккуратно перетасовал два собрания сочинений и не бросил все прямо на пол, это прямо невозможно. Проще поверить в отказ Гитлера от антисемитизма. И хорошо, что до оплеухи не дошло. Хозяина квартиры, как некрещеного, ничто не спасло бы от пребывания в Лимбе, а вот шутникам за подведение невинного под незаслуженную кару могли заменить Вениамина на более неприятное место и без какао. Но все пока обошлось. Еще они посетили квартиру номер девять соседнего дома и полюбовались не сильно одетой Орисей Марчук. И там было на что посмотреть и чем полюбоваться. Пан Леон поднял на полу общего коридора соломинку и пощекотал некоторые места даме. Она не проснулась, но попыталась смахнуть помеху сну. Де Верт только посмеивался, а потом сказал, что триста лет назад они бы не только соломинкой пощекотать сумели, а теперь, увы:

На улице котов он пугали очень активно, но при шутках над пьяными выяснилось, что сбить полупустую бутылку или закуску на землю выходит неплохо, но вот на тонкие вещи они пока (или вообще) не способны. Попытка их связать друг с другом шнурки обуви или завязать узел на бороде спящего пьяницы провалилась – призрачные пальцы этого просто не допускали. Как выразился де Верт, руки стали как культи: толкнуть дверь ими можно, а вот повернуть ключ в замке – увы, нельзя.

Глава одиннадцатая

А утром Боряину в почте пришла очень неприятная бумага из 4-го отдела областного управления. Он даже положил ее на стол и стал рассматривать, не желая вновь брать в руки. Хотя она его как бы лично не уязвляла, а относилась к Михновскому, но внутренний голос ему говорил, что он не останется в стороне, и… И это уже не первый звоночек по Михновскому.

Хотя тот же голос говорил ему, что у подписавшего бумагу старшего лейтенанта госбезопасности больно латышская фамилия – Яунциемс, и как бы ему вряд ли долго предстоит исполнять должность начальника этого отдела в областном управлении. Ветра уже дуют и выносят лиц неудобного происхождения.

Он снова взял в руки бумагу: «…предлагаем рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего исполнения им обязанностей следственно-оперативной работы в связи с возможной принадлежностью Михновского к троцкистской организации, ранее действовавшей в… районе и возглавляемой ныне разоблаченным врагом народа Тышкевичем и…

От арестованных участников троцкистской организации получены сведения, что ранее Михновский состоял в их организации (показания Заботько), был выведен из-под удара и отделался выговором, благодаря его прикрытию со стороны Тышкевича, который…

Михновский заявлял, что «в 1933 году в СССР был период людоедства», неправильно толковал Устав сельхозартели, относил возможность построения социализма в Стране на очень длительный период, не менее чем на два-три поколения в будущее…»

Наум Моисеевич отложил бумагу. Все это некрасиво пахнет. И нужно выяснить планы областного начальства, что они хотят делать дальше. Официально с Михновским, а фактически и с ним. Да, его лично ни в чем не обвиняют, но всякий начальник, пригревший троцкиста на ответственной должности, рискует и сам покинуть эту должность. И тут все будет зависеть от его активности. Чему пример есть и в Среднереченске: его нынешний начальник артсклада, когда принял дела, то ужаснулся, потом еще более ужаснулся тому, что арестованы уже пять человек из начальников подразделений склада, и понял, что ему нужно делать. Уже проведены два переучета имущества, планируется третий, вскрыты значительные нарушения. Положение с учетом и работой улучшилось, и обнаружена вредительская работа мастерской по ремонту противогазов на складе – четверть отремонтированных противогазов никуда не годится!

То есть даже без войны и применения Малой Антантой ядовитых газов бойцы на учебных занятиях могут отравиться, что пахнет восьмой частью статьи. Начальник склада это выявил, кого надо – информировал, и теперь с тремя тамошними героями работают в области, возможно, будут и еще фигуранты. Уехавшего в Поволжье бывшего начальника явно ждет разговор о том, что за гадючье гнездо он тут развел и нет ли тут связи с делом разоблаченных Уборевича или Якира? Нынешний начсклада работает в поте лица, но к нему ничего не прилипло, в отличие от бывшего.

Отчего есть аналогия с положением самого Боряина. Так что надо брать упреждение и, возможно, не только по одному Вениамину. А кто у него есть еще? Саша Грибель и Георгий Степанович, сильно миндальничающий с националистическим подпольем, дескать, вынь да и положь ему не только свидетелей антисоветских разговоров, но еще что-то вроде программных документов и оружия для будущих повстанцев. Самое главное для повстанца – желание восстать и победить, чуть меньше, но важное тоже умение, а остальное приложится. Начинать можно и с ослиной челюстью.

Нет у тебя оружия, кроме ножа или топора – зашел к соседу, и теперь у тебя есть его «фроловка». А вот с ней можно и что-то серьезное найти и отобрать.

Что же касается программных документов, то давно ли местные сельские жители стал грамотны? Нет, читать они могут, писать тоже (ну, кто как). Но, чтобы составлять документы, чего они хотят – это нужно уже образование повыше, чем ликбез. Потому для неграмотных или малограмотных и придумывают короткие и броские лозунги «Мир – хижинам, война – дворцам», «Советы, но без коммунистов» и подобные. Пяток таких – и считай, программа вполне готова.

Скажем, для его родной Речицы:

1. Советская власть, но без коммунистов.

2. Прочь от Москвы.

3. Свобода торговли.

4. Никаких колхозов, земля – всем нам!

5. Ну и что-то местное, но популярное, вроде «Свободу Шломо Гершковеру!», которого в 1924 году посадили за писание листовок «Гехалуца». Или кого другого, за самогоноварение.

Итого программа есть, понятна даже неграмотному, запомнить ее малограмотный тоже сможет. Не хватает только общего лозунга «Речица и бимбер!» на всех языках, на которых в округе говорят, и дело в шляпе!

Наум Моисеевич тихо посмеялся со своих «повстанческих выкладок» и начал пытаться дозвониться до областного управления. Начальник управления согласился принять его завтра к одиннадцати, так что Боряин мог сесть на поезд в полседьмого и прибыть к управлению, за оставшиеся полчаса пройдя четыре квартала. Или как-то по-иному добравшись.

Каршенбаум поедет с ним для разных надобностей. А вот сегодня займется мобилизацией пишбарышень на оформление документов и покупкой билетов, а потом пройдется по кабинетам и узнает, кому что в области нужно узнать или передать, если передача не тяжелее пары слов или записки.

И в областном центре Науму Моисеевичу поведали, что да, планируется очищение от некоторых лиц.

Но все будет пока не быстро, если, конечно, товарищ нарком не даст немножко иные указания. Пока по среднереченским чекистам есть претензии к Грибелю, поскольку у него множество родственников в буржуазной Латвии, к Михновскому и не только за уклон в троцкизм прежде, но и за родственников в Америке, к Георгию Степановичу за миндальничание с подследственными. Есть вопросы и к Довойно, поскольку он происходит из чуждой среды, да еще и был царским офицером.

И на Боряина был устремлен испытующий взгляд – что он на это скажет?

– Александр Александрович, по анкетам Довойно из мещан, отец его был портным, закончил городское училище, а потом, когда царю офицеры понадобились в гигантских количествах, то в школы прапорщиков стали брать и с домашним образованием, и с городским училищем, и даже с небольшим революционным прошлым. Вот и его взяли, правда, прапорщиком он стал только летом семнадцатого года. И тут же влетел под военный суд, потому что отказался командовать стрелять по роте, которая на позиции идти не хотела. Фамилия у него дворянская, это так, но при царе писаря за мзду малую могли записать не так, как есть, а иногда без мзды, потому что не протрезвели. У нас в полку были два родных брата, у одного фамилия Шевченко, а у другого Гончаров. Вообще они оба должны быть Гончаренко, а Шевченко – это у них уличное прозвище, и в том, что его по прозвищу записали, в том виновата лишняя чарка, а в том, что записали Гончаровым, а не Гончаренко – уже вторая лишняя,

Товарищ Вульф улыбнулся, но ничего не сказал.

– По Грибелю. В минувшем декабре с его анкетой разбирались и нашли, что действительно два брата отца раньше в Риге жили, но с ними связи нет аж с тринадцатого года. Работали они на верфи, которую потом в Петроград эвакуировали, но в марте пришел из Ленинграда ответ на запрос, что его родичи не эвакуировались с заводом. Так что сведений нет. Брат его жены, на которого была информация, что он у Деникина служил – про того выяснилось, что он от тифа умер в восемнадцатом году. Как следователь он наш отдел не украшает, и я еще товарищу Вепринцеву говорил, что если он наш Среднереченский отдел считает чем-то вроде лагеря принудительного труда для оболтусов и лентяев, то это нехорошая кадровая практика. Он мне ответил, что в области только два больших города, где над Грибелем есть начальники, которые могут и проследить, как он трудится, и фитиль вставить, если надо. В области он уже поработал, пора Среднереченску браться за гуж и тащить Грибеля дальше. А назначишь его на районное отделение – он там очумеет от отсутствия контроля. Ну вот я восемь месяцев и пытаюсь с его очумением бороться.

Михновский – там как раз все наоборот, следователь он хороший, и с анкетой нормально, есть только двое родственников, которые без вести пропали, и что с ними – неясно. А что это за родня в Америке – в личном деле они не отражены, и я про них первый раз слышу.

Поскольку товарищ Вульф продолжил молчать, Боряин продолжил говорить.

– По поводу Георгия Степановича… С ним это началось в прошлом году, причем непонятно, отчего. Как мне докладывали, он как один старорежимный купец: гулял безоглядно, а потом о душе вспомнил и в Самаре целую детскую больницу отгрохал.

– Ну, у тебя, Наум Моисеевич, и информаторы, прямо растущие Шолоховы. Как раз есть еще один человек в следственной тюрьме, о котором свидетели жалели, что товарищ Шолохов его как белого палача в «Тихий Дон» не ввел. Можно их познакомить, чтобы вместе посидели, поговорили о его прежних подвигах, и те о нем написали. Что касается Михновского, то ты, Наум Моисеевич, по приезде обратно направь его к нам и побыстрее. В межрайгруппу, к Титову. А я его проинструктирую. Причину Михновскому не называй, но можешь намекнуть, что он временно усилит межрайгруппу.

* * *

Вениамин же в это время занимался польским шпионом, он же брат шпиона польского.

Начало истории с гражданином Журавским произошло немного ранее, сейчас же шла ее вторая серия.

Однажды в Олевском погранотряде, что размещался в Житомирской области (если память тут Вениамина не подвела), обнаружили, что с другой стороны советско-польской границы служит офицер Генрик Журавский, а с этой стороны работает лесничий Иосиф Журавский, и они приходятся друг другу родными братьями. И возникла идея: а что, если наш Иосиф их Генрика завербует, и будет у нас информатор в Польше? И начали Иосифа склонять к тому, что надо пойти за границу и Генрика того-с, склонить на советскую сторону.

Тут Вениамин слегка удивился оптимизму пограничников, которые решили брата-лесничего задействовать как вербовщика.

Лесничие ведь априори люди, по особенностям своей души не очень общительные. То есть лесничий всю жизнь живет в лесу и мало общается с людьми, и одиночество или очень малый круг общения его не тяготит. А отсюда вывод, что лесничий – человек не из тех, у кого язык хорошо подвешен. Это как минимум.

Поскольку ему самому приходилось вербовать себе агентуру, то он представлял себе, что требовалось от вербовщика.

1. Войти в доверие вербуемому.

2. Понять, что тот за человек, то есть насколько тот доверчив, стоек ли в убеждениях, вообще ли их имеет и прочие детали.

3. И, поняв, кто перед тобой, давить на слабые места, склоняя его к осознанию сначала того, что вербуемый ошибался в своих взглядах и понимании того, что упорствование в ошибках опасно для дальнейшей жизни и деятельности. Эта часть работы требует понимания того, сдается ли уже человек или надо дальше напирать.

А насколько все это может бирюковатый лесничий? Где и на ком он учился ведению дебатов, наблюдению за эволюцией взглядов и пониманию работы психики человека? Животных – ну еще ладно, смотрел и видел.

Итого в случае Журавского можно рассчитывать лишь на то, что первая часть задачи решается родственными связями. Дальше – увы.

Сам бы Вениамин в данном случае решил бы использовать брата, если бы имелись какие-то совершенно убойные козыри, которые прямо угрожают успешности службы Генрика. А никого другого Генрик к себе не подпустит для серьезного разговора, поэтому даже лесничий может рассказать, что за ужас ждет брата, если он не примет это предложение. Поэтому у олевских товарищей есть два варианта: обрушить карьеру Генрика сразу или попробовать склонить к сотрудничеству. Не склонится – обрушить.

И что вышло?

Иосиф отправился через границу, встретился с Генриком, и Генрих его перевербовал. Назад Иосиф возвратился, не просто провалив задание, но еще и сам согласившись работать на Польшу. Это сугубый провал. Когда это вскрылось, то Иосиф получил три года лишения свободы и отправился в места, не столь отдаленные. Когда срок наказания закончился, обратно в приграничные районы ему путь был заказан, поскольку обычно действовало «Правило минуса», то есть ограничение возможности жить в столице СССР, столицах союзных республик, крупных городах, приграничной полосе. Сначала было «Минус шесть», то есть запрет Москвы и пяти столиц союзных республик, сейчас, правда, число республик выросло.

Но что-то Иосифу спокойно не живется, и вот он снова в НКВД.

Высокий мужчина, лысоватый, с запущенной бородой, выглядит впрямь как бирюк. Это он прямо из лесу взят или у него в семье разлад и жена за ним не следит в отместку за что-то?

Итак, Журавский Иосиф Иванович, 1900 года рождения, уроженец села Теребовля Словечненского района, ныне живет в селе Пески Среднереченского района, поляк, гражданин СССР. Техник-лесовод в лесном хозяйстве, по происхождению из крестьян-середняков, служащий и до революции, и после. Женат, жена и сын живут в Песках, не был, не состоял, не участвовал, судим в 1932 году за шпионаж.

– Расскажите следствию историю вашего взаимодействия с польской разведкой. Начните с самого начала.

– Работая в Словечненском районе в лесничестве, я в 1926 году был привлечен коростеньским окружным отделом ГПУ для секретной работы. В 1928 году был передан на связь Олевскому погранотряду. Работая секретным сотрудником Олевского погранотряда, мне было предложено пойти в Польшу, в город Томашгород, где жил мой брат Генрик, работающий в польской разведке, с целью его вербовки для работы в пользу Советского Союза.

В конце 1929 года я, согласно полученному заданию, нелегально направлен был в Польшу. Встретившись в Польше, город Томашгород, с братом, я в осторожной форме начал его обрабатывать для вербовки. Но последний понял мои намерения и в свою очередь начал меня обрабатывать, он начал взывать к моим национальным чувствам, заявляя, что, как поляк, я должен помогать Польше, а не большевикам, восхвалял мощь польской армии и заявлял, что в скором времени будет война между Польшей и Советским Союзом, в которой Советский Союз потерпит поражение, и Украина с Белоруссией отойдут Польше. Под конец беседы брат поставил передо мной вопрос: согласен ли я заниматься шпионской деятельностью на территории СССР в пользу Польши. На предложение брата я дал свое согласие.

– Какие задания вы получили от брата?

– Брат поручил мне собирать сведения о Красной Армии, о промышленности, и эти сведения передавать агенту польской разведки Корендюку Ивану, проживающему в Словечненском районе, в поселке Усово, и последний уже будет переправлять их в Польшу.

После соответствующих инструкций, как себя держать по возвращению из Польши, я вернулся обратно на территорию СССР.

В отчете о своей ходке в Польшу в Олевском погранотряде я сказал, что брат якобы подумает и сообщит ответ письмом, совершенно скрыв, что я был перевербован польской разведкой, в частности, моим братом в пользу Польши.

– Сообщите о вашей деятельности в пользу Польши.

– По возращении из Олевска в Словечненский район я связался в поселке Усово с Корендюком, которому рассказал о моей вербовке польской разведкой и что по заданию мне предложили связаться с ним. После установления связи с Корендюком я систематически за период 1929–1932 годов передавал для польской разведки материалы шпионского характера:

1) о воинских частях, находящихся в Олевске и близлежащих населенных пунктах, и их технической оснащенности;

2) об экономическом состоянии Словечненского района;

3) о ходе коллективизации в приграничной местности;

4) о политических настроениях колхозников и их отношении к мероприятиям правительства.

В 1932 году я был арестован органами НКВД, и мне были предъявлены обвинения в шпионаже в пользу Польши.

В 1935 году по отбытию наказания я был освобожден.

На следствии я это категорически отрицал, но, несмотря на мое несознание, я был осужден на три года лишения свободы.

В связи с тем, что в приграничную местность я не мог вернуться, то был вынужден устроиться в лесничество в Среднереченский район, где и работал до дня ареста. Проживая в Среднереченском районе, я с целью восстановления связи написал в Словечно Корендюку, что проживаю в Среднереченском районе, но ответа не получил, наверное, он оттуда выехал.

Написать же брату я опасался, чтобы не навлечь на себя подозрения в переписке с заграницей.

В результате после моего освобождения из-под стражи я никакой практической работы не вел. Протокол с моих слов записан верно, мною прочитан.

Подпись Журавского.

Подпись Михновского.

Можно отпускать обратно в тюрьму.

Дело сделано. Налицо признание, что Журавский вел работу и скрыл ее тогда от следствия, а также то, что он хотел восстановить связь с Корендюком, но не смог этого сделать по независящим от него обстоятельствам. И пусть думает, что если практически ничего не сделал, то как бы невинен. И все абсолютно добровольно, без давления и применения рукоприкладства.

Теперь пусть молится святой Екатерине Александрийской, чтобы ему дали не десять лет, а меньше, и о просветлении мозгов тоже, раз первых трех лет отсидки и предыдущих молитв для просветления оказалось мало.

Вениамин еще раз пролистал бумагу от коростеньских товарищей. Так, что там:

«…Являлся секретным сотрудником Коростеньского отдела ГПУ (оперативный псевдоним «Болсуновский»).

…На свидании согласился работать в нашу пользу, но просил «Болсуновского» к нему больше не приходить, так как он подберет себе верного курьера и с ним будет передавать сведения. Подборкой курьера он займется в ближайшее время. Где-то через полгода он сообщил, что курьера не подобрал, поэтому просил еще раз направить ему Болсуновского через границу». Это сочли «игрой» поляков.

Далее коростеньские товарищи написали, что они продолжали работу с агентурным наблюдением за Генриком Журавским.

И выяснилось, что Генрик действительно «полугласный» сотрудник польской разведки с окладом 250 злотых в месяц, неоднократно переходил границу с польской стороны и при неясных обстоятельствах ранен в ногу.

Потом появились сведения о том, что Генрик таки был арестован поляками и вроде даже осужден, но сведения эти подтвердить не удалось. Коростеньские товарищи сочли, что это все фикция и дымовая завеса, а по поводу Иосифа они тоже считают, что он польский агент, и если этот двойной агент будет использован для каких-то операций, то это надо учитывать.

Нет, спасибо, не нужно таких агентов, пусть лучше лес валит и вербует медведей в польские шпионы.

А пан Иосиф сегодня показания давал сильно отличающиеся от тех, что тогда. Поэтому с выводом о наличии двойного дна у Журавского следует согласиться.

Кстати, а почему он – «Болсуновский»? Неужто в честь археолога?

Какие в Коростене тогда знатоки работали.

Пора идти домой и готовиться к поездке в область. Ему сказали, что нужно усилить межрайгруппу, но в какой район его направят – скажут уже там. И домой его отпустят, чтобы собрался на нужный срок командировки.

Глава двенадцатая

Вечером того же дня квартиранты снова встретились с Анатолием, и он еще кое-что им рассказал и показал. Ранее до Иоганна и Леона был доведено, что они при нужде могут спрятаться в чужую голову, если утро их очень неудачно застанет. У него лично получалось жить без своей «квартиры» три дня и меньше. Можно ли больше – он пока не пробовал и не очень рвется без большой нужды. Входить в чужую голову лучше к спящему и через левое ухо. Через правое у него не выходило. Когда входишь, то появляется такое ощущение, как будто идешь по раскисшей грязи, и когда выходишь – тоже. У него уже нет ног, но вполне явственно ощущалось, как будто на ноги налипли с четверть пуда грязи. Он даже посмотрел, но, естественно, ничего не увидел. В чужой голове он вел себя мирно и неактивно, лишь слегка поглядывал, что временный квартирохозяин делает, а так можно бы сказать, что и спал. И ему почему-то кажется, что это правильная тактика. И вот почему – не всякий человек удостаивается таких квартирантов в голову. Если он при их наличии еще как-то живет и не попадает в дом для скорбных разумом, значит, хозяин головой крепок или помогает себе крепкими напитками. Из чего можно вывести, что другие люди могут и не выдержать прихода гостя из другого времени себе в голову. А вот что будет, если хозяин взбесится с ними – он не знает. Почему-то кажется, что ничего хорошего.

Пан Леон попросил разрешения ненадолго зайти к технику и побыть там, раз тот выдерживал Анатолия, то и его может выдержать. Постоянный его обитатель посмеялся, но разрешил. Вход в техниковскую голову действительно напоминал проход через жидкую трясину. У пана Леона не было опыта хождения по подземным ходам и потернам крепостей, но через болота разной консистенции он не раз проходил. Ощущения были сравнимыми, хотя его ноги остались где-то далеко в ином времени и ином месте, если вообще от них что-то еще осталось. Он видел мощи святых и более древние, но не был уверен, что лично его кости дожили бы до времен, в которых он сейчас пребывает. Он-то не святой, кости могут и прахом рассыпаться. Леон нашел тихое местечко в голове владельца, посидел там недолго, снова вышел сквозь «трясину» и принес извинения, если был там долго, вдруг в чужой голове время течет медленней. Анатолий ответил, что недолго, приблизительно пять пачежей, но, когда Леон входил и выходил, хозяин дергался и словно что-то вроде комара или мух пытался отогнать, но так и не проснулся. Иоганн попросил Анатолия войти и выйти, чтобы сравнить, как тот перенесет своего законного квартиранта. Анатолий и сам заинтересовался и попробовал. Как оказалось, на прогулки Анатолия техник не реагировал. А затем попросился и Иоганн – вот тут квартирохозяин задергался, но снова не проснулся. Три вселенца поздравили себя с постижением еще одной тайны бытия.

Еще Анатолий познакомил гостей со схемой города, которая у техника имелась для рабочих нужд. Нарисована была она от руки в прошлом году, поэтому часть новопостроенных домов могла там не быть обозначена. Но названия улиц и как они расположены относительно друг друг – отчего бы не усвоить? Тем более, коль они уж будут искать по улице Розы Люксембург и обнаружат там новый дом, которого на этой карте нет, то кто мешает заглянуть туда?

Поскольку вселенцы поделились с ним желанием разыскать одного нехорошего человека, то поиск такого в доме на много квартир позволял «одним махом семерых побивахом». Поскольку собеседники не поняли, то пояснил, что даже одна пуля в кучу людей может задеть сразу нескольких. А им проще искать в одном доме на восемь квартир, чем в восьми домах с одним хозяином. Теперь стало понятнее. Раз техник имеет некоторое отношение к освещению, то, чтобы освещать большой дом, нужно кое-что дополнительное. Как это пояснить гостям из прошлого, он не может, но он завтра постарается узнать, где на схеме есть большие дома. Разумеется, если квартирохозяин не зальет в себя так, что выведет его из строя. Для этого Анатолий будет склонять того напиться пивом и отметит на схеме большие дома до того, как тот падет.

Анатолий честно попытался склонить техника к пиву, но у того как раз возник финансовый кризис, потому техник пошел по линии «как нажраться в кратчайший срок и с меньшим расходами». А в такой задаче самогон превосходит все остальные напитки. Как он выразился: «наиболее бюджетное средство». Гости догадались, что Анатолий употребил идиому, обозначающую ситуацию: «Как напиться при недостатке денег в кошельке», но, возможно, красота идиомы по незнанию языка от них скрывалась.

Но его усилия принесли плоды, техник таки обозначил большие дома, прежде чем потерял карандаш, а затем сознание. Анатолий извинился, что он тоже сейчас вырубится, поэтому…

Назавтра триумвиры собрались провести поиск в Замчище, поскольку там на схеме было обозначено максимальное количество больших домов, не останавливаясь перед возможностью оказаться в гостях у другого хозяина. Из-за чего и решили все же ходить попарно. Конечно, искать сразу с двух концов улицы было бы эффективнее, но вдруг кому-то из них потребуется помощь? Влез поутру в чью-то голову и там застрял. А потом найди ее и его!

И на следующий вечер они, хорошенько отоспавшись за день, покинули Вениамина и отправились на поиски. На ту беду они отсыпались так глубоко, что пропустили момент, когда их квартировладелец получил приказ наутро отправиться в область, и первым же поездом поехал туда. А они меж тем пребывали в гостях!

А вернувшись к нему домой – Вениамина не застали! Откуда было им знать, что он арестован? Что-то они заподозрили, поскольку в комнате проходил обыск и не тщательно после него убрались. И на дверях висела бумажка с печатью. То, что там было написано, они прочесть не могли, но догадались, что что-то нехорошее. Тогда что выходит? Сикофант насикофантил, некто под защитой Стража подставил плечо доносу, и кто-то выше, вроде наместника или воеводы, этому поверил и его вообще в узилище посадил? Таким было их понимание ситуации, и оно от реальности отличалось лишь деталями.

А тогда им что делать? За измену везде полагалось немало, обычно смертная казнь в самых сложных вариантах. Пан Леон со здешним законодательством не был знаком и нигде эшафота не видел, даже на центральных улицах, но ему казалось, что виденных ими Чарнецкого и Корецкого обязательно казнят, пусть даже без четвертования или кола.

А что можно сделать? Обрушить эту диавольскую баррикаду. Ему приходилось видеть, как если удачно подставить ногу, то после этого спотыкаются и валятся наземь крупные и сильные люди, которых просто толчком и ударом наземь свалить нелегко. Ему также приходилось заваливать бреши в стене чем попало, поэтому он знал, что фальконетное ядро, попав вверх баррикады, может и не обрушить ее, но, попав в какую-то опору кучи хлама и вышибив ее – обрушит. Поэтому, если опора, то есть донос сикофанта, будет разбита, то рухнет и обвинение. Ну, как в известной истории про Сусанну и старцев. Когда старцы стали путаться, под каким древом все происходило, стройное обвинение и развалилось под тяжестью сомнений в словах старцев. Пан Леон поделился мыслями с Иоганном. Де Верт согласился, но добавил, что, конечно, убить сикофанта было бы очень простым выходом, но он мог не сработать. Даже мертвая оса способна ужалить. Вот если бы удалось подорвать доверие к сикофанту, выставив его лжецом и посмешищем, то совсем другое дело.

И тут пана Леона посетила мысль о введении сикофанта в помрачение ума, что возможно при внедрении к нему в голову, если он не настолько крепок головой, как Вениамин и вместилище Анатолия.

На этот день он нашли упившегося после трудной смены слесаря с кожевенного завода, потом кузнеца с завода имени Макса Гельца. И искали, и искали сикофанта. После четвертой дневки в чужих головах квартиранты могли сказать, что им пока не так плохо, хотя они перевалили трехдневный рубеж пребывания в «гостях». Что было с квартирохозяевами – кто знает, они же подобрали хорошенько набравшихся алкоголем содержателей «попаданцеприимных домов», полагая, что тем так будет легче. Как выяснилось, если заходишь туда в гости к уже упившемуся, как семеро шведов, и отрубившемуся, как восемь уроженцев Далекарлии, то в этом случае принятое хозяином квартиранту не мешает. Вот если пребывать внутри, когда хозяин дома принял, а потом повторил, то и попаданцу становится весело, а потом еще веселее, потом наступит похмелье и для него.

Последовательное прохождение домов вдоль улицы Революции 1905 года, наконец, принесло им удачу. Они унюхали «запах Иуды». К сожалению, обитатель комнаты сегодня отсутствовал. Они поглядели, что там есть, в том числе и на одежду. Увы, сказать точно пока было нельзя, именно здесь живет сикофант или нет? Вдруг он здесь посещает любовницу и только? Оба сундука в квартире были закрыты на замки, а попытка проникнуть внутрь наткнулась на хоть тоненькое, но железо. Они к такому были не готовы. К тому же гости видели и то, что часть женщин носит наряды, полностью или частично совпадающие с мужскими. Надо было ждать, но сначала оборудовать «логово раубриттера» – так пошутил Иоганн, имея в виду найти того, в ком им можно подождать, чтобы далеко не уходить. И пану Леону это название тоже понравилось. Жизнь в Речи Посполитой иногда от жизни раубриттера не сильно отличалась. То ты идешь в наезд, то на тебя, то наезд происходит на родню, и ты идешь с родней в ответный…

И тут в соседнюю с нужной им дверь, спотыкаясь и шатаясь, вошел в дымину пьяный гражданин в разорванном наполовину пиджаке. Иногда в «Конотопской ведьме» случались и потасовки, вроде пережитой соседом сикофанта.

Сосед разулся, начал снимать штаны, успел их снять с ног, но оставил на полу, после чего отвалился на подушку. Разодранный пиджак так и остался на его торсе. Квартиранты пролетели по комнате гражданина и кое-что заметили.

Супруга соседа сикофанта, в очередной раз устав от пьянок мужа, в очередной раз забрала детей и в очередной же раз ушла к своей маме. Если сегодняшний цикл их взаимоотношений остался бы прежним, то Игнат Никитич пил бы еще два дня, потом еще три дня мучился похмельем, затем явился на улицу Затонную к теще, пал в ноги ей и супруге и пообещал больше так не делать. Дальше следовало бы прощение и воссоединение семьи, но автор не берется предсказать, случилось бы именно сейчас – женам тоже надоедает подобное.

Пока же с первыми лучами рассвета незваные постояльцы юркнули внутрь Игната Никитича. Он оба раза недовольно дернул головой, но не проснулся.

Гости дремали в нем почти до полудня, когда Никитич встал, с трудом добрался до туалета, потом приковылял обратно. Дойти до магазина не хватало сил, поэтому пришлось залезть в тайные запасы. В тайнике номер один хранилась четвертинка водки, которую Никитич высосал, как трюмная помпа воду, и осмотрел окрестности – где есть еще?

В окрестностях ничего не лежало, а использовать известный принцип, что даже в пустой бутылке есть сорок капель водки, он не смог. Решил пойти к тайнику номер два, но споткнулся и грохнулся. А сил встать уже не было, поэтому Никитич сгреб свои башмаки, устроил на них лицо, как на подушке, и улегся спать. Четвертинку оба квартиранта кое-как пережили. Их счастье, что это была водка завода «Красный Октябрь», а не завода «Красный факел». Насчет «Красного факела» – это была местная шутка, поскольку «Красный факел» не занимался производством водки, а изготовлял скипидар, олифу и тому подобные жидкости. Поэтому, когда кто-то жаловался на похмелье, то обязательно слышал что-то вроде: «Не пей водку завода «Красный факел», и болеть голова не будет!» Но в этом была своя сермяжная правда, поскольку мир полон историй, как кто-то перепутал и опохмелился тем, что пить вообще не рекомендуется.

Когда же наступили сумерки, они покинули его голову и отправились посмотреть, где искомый субъект? А тут он, через две стенки, сидит за столом и перебирает свои заготовки, размышляя, с какой из них сегодня надо начинать писать?

Тот ли он? Однозначно тот! Запах Иуды выдает его!

Гости держались за его спиной, разглядывая то, что он делает. То, что нечто пишет – это было понятно, но вот что? Кириллицу оба читать не могли, хотя со стороны пана Леона это было разгильдяйством, но отец его из православных стал кальвинистом, в надежде на милость Радзивиллов, а потом ревностным католиком (надо было заглаживать свои религиозные искания), оттого и дети его грамоте у священника не учились, другие им люди преподавали и другие буквы писать учили.

А как быть с сикофантом? Решили, что пока надо обдумать, что делать, а затем следующей ночью приступать. Если будет мало, вселиться в него и продолжить дневную обработку. А сегодняшний день – ну, уже придется снова в Игнате побыть.

Днем им было сильно полегче. Игнат Никитич начал сворачивать на правильную дорогу, пил только пиво и то понемногу, лишь бы чуть легче стало. И рассчитывал, что из запоя выйдет. У парочки возникла идея попугать его, но от нее пришлось отказаться. Укромное гнездо для засады впритык к месту гнездования врага – его нужно беречь. А то еще услышит разговоры с ним на иностранном языке и выбросится в окно, решив не дождаться пришествия розовых слонов и белых лошадей. Голова у Игната Никитича болела весь день (не иначе, как по причине гостей), но при отхлебывании пива не переставала. Значит, дело не в похмелье. Тогда он пошел на первый этаж, к Марье Мироновне, и слезно попросил дать что-то от головы. Мироновна сказала, что нужное ему продается в магазине слева от входа и стоит 6.60 бутылка. Игнат Никитич изобразил на лице раскаяние и сообщил, что выходит из запоя, поэтому «6.60» – это уже не для него. Мироновна сходила к себе в комнату, принесла ему два порошка и сказала, что вроде бы они от головы, хотя точно не уверена.

Игнат Никитич не забыл поблагодарить и пошел к себе, набрал в ковшик воды и приготовился к приему лекарства. Порошки внешне друг от друга не отличались и надписей не несли. Игнат Никитич решился и один за другим высыпал их на язык и запил водой. Горький и никакой вкусы смешались и чуть не вызвали тошноту. Если так вот принимать лекарство, не зная, что принято, то возможны зло и опасности, но, на счастье Никитича, Мироновна ничего не перепутала и не дала ему стрихнина или рвотного. В одном порошке был опий, во втором фенацетин. То и другое годилось от головных болей, но опий перележал срок своей годности и толку от него не было. Поэтому порошки Игнату Никитичу не помогли. Его попустило, только когда гости его покинули и пошли править бал к соседу.

* * *

Сикофант и автор в одном лице размышлял, как описывать лабораторию получения анселия, и какие термины придумать для названия приборов в ней, но размышления были грубо прерваны, ибо он ощутил, что в левое ухо ему как будто что-то влетело вроде мухи или другого насекомого. Со многими так случается, что летающая тварь ткнется в глаз, ухо или нос. После чего ее нет, но след ее визита держится некоторое время, как будто тварь так там и торчит. Хотя ее давно уж нет. Вот и обитатель комнаты некоторое время хватался за ухо и пытался определить, там ли эта зловредная «муха» или уже улетела. Наконец, он решил, что мухи уже нет, убрал руку от уха и был снова поражен в это же место. От отчаяния сикофант схватил карандаш и попытался прибить тварь в слуховом проходе… Хорошо хоть развернул его тупым концом и не пробил барабанную перепонку.

А потом в его голове зазвучало: «Paratum cor meum, Deus, paratum cor meum, cantabo et psallam. Euge, gloria mea! Exsurge, psalterium et cithara, excitabo auroram». Причем пение шло как бы двумя голосами, довольно мощным басом и тенором, словно в голове поселились католические священники и устроили какую-то службу. Латыни он не знал, но как-то догадался, что это явно что-то католическое, может, молитва, может, псалом, может, месса.

А голоса надрывались: «Et dilexit maledictionem: et veniat ei; et noluit benedictionem: et elongetur ab eo». Если бы сикофант был лучше знаком с католическими службами, то понял бы, что голоса сами плохо знают текст и выбрасывают из него куски. Но откуда взять это знакомство?

«Муха» словно вылетела из его левого слухового прохода, сикофант зажал ухо рукой (другое тоже, хотя с ним все было нормально). Теперь в голове разливался только бас: «Nonne, Deus, qui reppulisti nos? Et non exibis, Deus, in virtutibus nostris? Da nobis auxilium de tribulatione, quia vana salus hominis. In Deo faciemus virtutem, et ipse conculcabit inimicos nostros»^[17].

Но ужас не закончился. Карандаш поднялся со стола, взлетел и резко бросился на него, уколов грифелем в кончик носа. Сикофант схватился за лицо, а сошедший с ума карандаш криво, но начертал на листе перед ним слово «Еврей» (естественно, латиницей и по-польски). Ухо снова дернулось от боли, зато вверх взлетел стакан с водою, и она пролилась через край на живот и ниже. Сикофант еле успел поймать стакан в воздухе и получил не очень сильную, но пощечину по левой щеке. И как, и чем? Никого ведь вокруг не было.

Пока он осознавал произошедшее, карандаш оставил ему послание по-немецки, но сикофант разобрался, что там: «Покайся в грехах своих…» Дальше было какое-то явно ругательное определение, но такого слово по-немецки он не знал. Карандаш снова его ужалил, но прямо в нос не попал. Сикофант вскочил, добежал до двери, распахнул ее и чуть не наткнулся на Ванду Марковну Пшездецкую. Соседка эта была горда своим польским происхождением, хотя по-польски не говорила и читать тоже не могла. Но брала собой книгу на польском языке на прогулки в скверы и парки, где пыталась понять, что там написано. На ту беду книга являлась справочником по ветеринарии, что не облегчало понимание Вандой Марковной. А на что она рассчитывала, глядя в текст, очевидно на «чудо на Черноротовке», ибо так называлась ныне пересохшая и засыпанная речка в парке.

Ванда Марковна хотела уж его обругать, но в глаза ей бросилось мокрое пятно на брюках, занимавшее весь живот и левую ляжку.

– Евно Фишелевич, вы так не засиживайтесь, а то ведь мочи так много будет, что она протечет на первый этаж, и Кубаткин на вас в суд подаст, и народ будет слушать, как вы не смогли побороть свое недержание и превратили комнату в уборную.

Сикофант хотел сказать, что он не Евно Фишелевич, а Генрих Григорьевич, но увидел, что соседка пристально смотрит на него и с трудом сдерживает смех. Он глянул туда же, куда и пани Ванда, и обомлел.

– Это не я, это стакан на меня сам вылился!

– Ой, да кому это интересно, стакан или бутылка из вас вылились и прямо в штаны!

Покраснев как рак, Генрих-сикофант захлопнул дверь, но там его ждало продолжение кошмара.

А Ванда Марковна посетила всех дам в этом подъезде, у кого к ней не было личной вражды, и рассказала, что радиомастер, что живет в их квартире, совсем с ума сошел, прямо в штаны делает и «облитым» выходит навстречу женщинам. Дамы в основном отнеслись к причудам Генриха негативно, только Софья Моисеевна сказала, что, может, у него случился удар, как у ее дяди, у которого так с мочой и было тоже? Потом поправилась, что это вряд ли, Генриху явно нет и сорока. Тут она ошибалась, сикофанту уже исполнилось сорок два.

Сикофант вырвался из кошмара и выбежал на улицу, но на ту беду попал под яркий фонарь, его рассмотрели и осмеяли за мокрые штаны. И под пение псалмов в голове он устремился домой. Видимо, с ним действительно что-то случилось, потому что до одиннадцати пополудни он распевал песни на иностранных языках, затем перестал после стука в дверь и скверноматерных слов, но свет у него горел аж до утра.

И это утро было утром среднереченского кошмара. Из подъезда вышел мужчина среднего возраста, у которого был сбрит левый ус, при том, что правый оставался на месте. Голову украшала кепка, из которой торчало голубиное перо, по пояс мужчина был раздет, а ниже – только кальсоны с круглым отверстием ниже поясницы, и то, что было ниже поясницы – глядело на белый свет в круглое отверстие. На левой ноге – вполне приличный туфель, на правой парусиновый тапочек. В руках жестяная кастрюля и ложка, которой субъект себе отбивал ритм. Пока он не выходил на многолюдную улицу, то репертуар пения был относительно пристойным:

Потом что-то на иностранном языке, наверное, по-польски, но кто знает, прав ли был определивший это.

Зато следом пошло вот что:

– Да здравствует маршал Пилсудский! На Москву! Еще Польска не згинела!

«На Москву» – это было на трех языках, на немецком, польском и русском.

Большинство услышавших это – онемели. Быстро среагировали двое. Ваня Голубков из 7«Б», схвативший камень и метнувший его. Камень попал в щеку Генриха и прервал «трансляцию». А затем постовой милиционер Маханьков, добежавший и опрокинувший возмутителя спокойствия на землю, после чего приемом заставив того лежать ликом в пыли и не дергаться.

Когда того подняли, повязали и повели на «Подворье», он уже не пел, не вопил, а только пускал слюни.

В городском отделе, куда прибыли все свободные из УГБ и Боряин, ничего вразумительного от Генриха, он же сикофант, он же «Портвейн-117», добиться не удалось. Он либо глупо смеялся, либо пускал слюну изо рта, либо нес нечто совершенно несусветное типа: «Калиной обернись, ключом отомкнись, водою пролейся». На вопросы не отвечал. Два участковых опросили его соседей, а УГБ занялся обыском.

Участковые выявили, что до вчерашнего дня мужчина был вполне тихим и нормальным. Работал в радиоузле и еще где-то, тоже по электричеству, иногда занимался халтуркой с починкой разных электроприборов. В 1930 году или около того времени развелся с женой, точнее, она его выгнала, а сама уехала с детьми куда-то в Ростов или Краснодар. Но даже и после того он пить не начал, был тихим и невредным, хотя и занудным. Хотя Ванда Марковна говорила, что он давно вызывал у нее подозрения, но ловко маскировался под обычного советского человека. Зато вчера он стал вести себя странно, ходил по квартире об… моченным, скажем так, и говорил что-то несуразное.

Софья Моисеевна сказала снова, что, наверное, у него был апоплексический удар, и он стал в одежду… проливаться.

Группа, занимавшаяся обыском, нашла у него старый «бульдог», но без патронов. А Каршенбаум, желавший быть в каждой бочке затычкой, заинтересовался стопкой листов, где явно был какой-то художественный опус. В нем описывалось, как троцкистское подполье хотело совершить диверсию в каком-то оборонном институте по заданию заграницы. Но тут Каршенбаума заинтересовал один персонаж, выражавшийся совсем как начальник Городского отдела НКВД. И – это был руководитель троцкистского подполья! Если бы боряинские словечки украсили речь командира или комиссара партизанского отряда или РККА – все бы ничего, но троцкиста и диверсанта?!

Каршенбаум проявил чувство такта, листы собрал в картонную папку, изъятую у самого сикофанта, озаглавил ее «Художественная книга» и в протокол изъятого внес как «художественную книгу на 123 листах (неполных), недописанную». Хотя, конечно, возможно, что Генрих ее откуда-то переписывал, но это пока не к спеху.

А придя в отдел, он прямиком проследовал к Боряину и приватно доложил тому о таком казусе, чем заработал сразу много очков в глазах начальника горотдела, особенно тем, что не только высмотрел крамолу, но и повел себя ответственно и правильно.

Боряин позвонил в область, начальнику Облуправления доложил о задержании такого кадра, а потом попросил личной встречи. А через день оказался там и лично доложил, что данный тип явно сошел с ума и подлежит переводу в психиатрическую лечебницу, но в его судьбе есть один неудобный момент. Он являлся информатором городела, и по его… докладам заведено множество дел, в том числе и на Михновского. А теперь вот такой казус. Если даже Михновский сдастся и признается, то потом может на Военной коллегии Верховного Суда сказать, что информация по моему троцкизму получена от сумасшедшего. Ладно бы просто сдуревшего, а от типа, публично провозглашавшего славу Пилсудскому и гулявшего с голым задом по улице! И сведения о таком казусе могут и до Военной коллегии дойти, что был тут такой и именно… такой. Они же вусмерть обидятся!

Начальник Областного управления резонам внял, обсудил с Боряиным текущие дела, а потом вызвал начальника опергруппы по бывшим сотрудникам и распорядился: из дела Михновского изъять отсылки на Генриха и его доклады, а переквалифицировать дело на седьмую часть. Потом, возможно, найдется что-то получше. В других делах, что еще не готовы, его материалы использовать только с разрешения начальников отделов, а еще лучше вообще не упоминать.

Начальник опергруппы Титов отправился выполнять задание.

* * *

В этой истории немного выиграл Довойно, который, замучившись искать патроны для своего «Ажана», пришел к идее раздобыть «бульдог» под распространенные патроны вроде нагановских или браунинговских, а с «Ажаном» даже распрощаться. И вот «бульдог» Генриха оказался в досягаемости, и даже под нагановские патроны (браунинговские он не любил, считая их слабыми). Викентий Казимирович Довойно начал интригу с целью выпросить револьвер для себя, при этом он даже был готов отдать своего «француза», чтобы баланс стволов в камере сошелся. А дальше произошла интересная история, которая, возможно, позднее и будет рассказана.

Генрих в итоге оказался в Смоленской области, в психиатрической больнице в Нижней Гедеоновке, где лежал до января 1942 года, когда немцам потребовались помещения больницы для размещения немецкого госпиталя. Тогда исполняющему обязанности главного врача заявили, чтобы он освободил даже квартиры оставшегося медперсонала, а на вопрос, что же будет с больными, последовал ответ, что эти больные ни в каких услугах больше нуждаться не будут. Что стало с больными вообще и конкретно с Генрихом, автор думает, что пояснять не надо.

Так как текст романа был признан не имеющим значения для следствия, то он был уничтожен путем сожжения, что и проделали Каршенбаум и Грибель в печке помещения сторожа.

Поскольку Генрих не встретил одну женщину, с которой у него мог родиться сын, а потом и внук, который в будущем мог написать роман «Прозрачная кровь титанов», и некоторые слова не были напечатаны, то история пошла по другому пути, в деталях отличающегося от ее варианта, в котором они были бы напечатаны и повредили мирозданию.

Итого этого не случилось, и некоторые колеса таки не провернулись на нужный угол.

Иоганн де Верт и пан Леон Волк-Леонович выполнили свою миссию, избыв тем свои ранее имевшие место прегрешения, и были помещены в Рай, в сферу Меркурия, где помещались обычно реформаторы и честолюбивые деятели. Но и им нашлось место.

* * *

Протокол допроса от 20 октября 1937 года

Город…

Михновский Вениамин, 1906 года рождения, уроженец города Одессы, образование среднее, холост, гражданство СССР, бывший член ВКП(б) с 1925 года, исключен в связи с арестом, до ареста работал оперуполномоченным Среднереченского городского отдела НКВД.

Вопрос:

– Долгое время вы не желали давать следствию правдивые показания о своей принадлежности к правотроцкистской организации и своей враждебной деятельности. На данный момент следствие располагает показаниями изобличенных участников Иошта и Шостак о вашей роли в организации. Будете давать правдивые показания?

Ответ:

– Никогда я в контрреволюционных организациях не состоял и враждебную деятельность не вел.

Вопрос:

– Следствию известно, что в правотроцкистскую организацию вас вовлек Долгих, в этом же изобличают вас Иошта и Шостак. Вы подтверждаете это?

Ответ:

– Это я категорически отрицаю. С Долгих я находился во враждебных отношениях и в какие-то организации он вовлечь меня не мог.

Вопрос:

– Это не убедительно. Долгих вербовал вас?

Ответ:

– Нет, не вербовал.

Вопрос:

– Вы лжете. По этому вопросу вас изобличили уже три подследственных.

Ответ:

– Показания всех трех изобличающих лживы.

Вопрос:

– Вы признаете себя виновным в контрреволюционных троцкистских высказываниях, в период, когда работали начальником районного отделения НКВД?

Ответ:

– Нет, не признаю.

Вопрос:

– Следствием установлено, что вы систематически протаскивали контрреволюционные троцкистские установки. Скажите, по заданию какой организации вы это делали?

Ответ:

– Я признаю, что иногда допускал троцкистские высказывания, но это не было системой. Повторяю, что членом правотроцкистской организации я никогда не состоял.

Протокол с моих слов записан правильно, мною прочитан, что я личной подписью засвидетельствую.

Михновский.

Допросил помощник начальника 4-го отдела Титов.

Глава тринадцатая

Куда же пропала Ксения? Ей очень не повезло. Сначала она попала в инфекционное отделение с приступом того, что некогда называли здесь «Прыткая Настя», а по другую сторону океана – «Месть Монтесумы», а император Николай Первый – «Греческой фамилией». Две недели сплошных походов на судно, потом ее, наконец, попустило. «Тонкая, звонкая и прозрачная», согласно каноническому определению, Ксения вышла из больницы, но на ту беду ее вскоре продуло. А остатки иммунитета она уже потратила на борьбу с кишечной инфекцией, так что с другой заразой бороться было и особо нечем. Поэтому девушка очутилась уже в другом отделении и пролежала там больше месяца. Левосторонняя пневмония. Она бы еще поняла, откуда это, если бы на улице стояли морозы, а она гуляла по снегам в одной рубашке и босиком.

Доктор Лев Исаакович ее утешал, рассказывая о своем знакомстве в Одессе с французскими врачами, прежде работавшими в экваториальной Африке. Как они утверждали, чернокожие жители болеют и помирают от воспаления легких. Когда днем стоит тамошняя жуткая жара до пятидесяти градусов, а ночью температура падает до плюс восемнадцати, их организмы не выносят этого жуткого холода, простужаются и умирают. Лев Исаакович лет за семь до того работал на биологической станции близ Печенги и рассказал им про то, что жил в таком месте, где даже летом теплее не бывает. Теперь очередь поражаться перешла к французам. Ксения выздоровела и, хоть и не менее прозрачная, но все же покинула больницу.

На свадьбу представителей семейств Недомеркиных и Моховатых, она, естественно, не попала, но Таня Недомеркина ее в больнице навещала и рассказала, что семейства, конечно, еще дичатся, но ведут себя вполне пристойно и надеются, что когда у Тани родится ребенок, то лед и дальше будет таять, а если еще кто-то посмотрит и обнаружит, что в семействе ранее отвергаемых и враждебных есть те, к кому тянет, то ледоход пойдет быстрее.

О Вениамине она часто думала, особенно с тех пор, как ей стало полегче, но он ее никак не разыскивал. Когда же она встретилась с тетей Амалией и спросила, что разведали ее знакомые по Вениамину, то та ответила – лучше бы Ксении про него забыть. Знакомые девицы сказали, что он арестован и отправлен в область, вроде бы за троцкизм. Комната его стоит запечатанная. И вообще Амалия ничего про него не спрашивала и от них тоже не слышала.

Отчего тетя посоветовала, если Ксению когда-то спросят про Вениамина, то надо рассказывать, что она встретилась с ним, немного лишнего выпила, а проснулась после совместно проведенной ночи, но уже когда он ушел. И это все, что помнит, потому что вишневая… И после нее все черно в памяти, как в безлунную ночь, и больше они не встречались.

Поэтому Ксения и даже плакала не при людях. Вышла на работу, работала, общественные нагрузки забросила, ссылаясь на то, что после двух больниц очень слаба и даже до конца рабочего дня тяжело доработать. Вот, может, дальше станет полегче, тогда и… Глядя на бледное лицо и усталый вид, ей верили. Так и продолжалось до апреля, когда и природа стала расцветать и немного весеннего «зеленого шума» досталось Ксении. Она перестала прятаться от людей, стала бывать в заводском клубе и кинотеатрах, потом и гулять в расцветших весною парках. А как-то к ней подошел инженер из конструкторского отдела по имени Петя и предложил проводить ее домой после работы. Она не отказалась.

Идя домой, молодые люди обсудили недавно виденный обоими фильм «Остров сокровищ». Оказалось, что Петр не только смотрел фильм, но и читал книгу, по которой снят фильм. Он рассказал Ксении, что режиссер немножко вольно воспользовался книгой, и в ней нет никакой девушки Дженни, переодевшейся мальчиком, а есть обычный мальчик Джим, волею случая ставший обладателем карты сокровищ. Про ирландских повстанцев там тоже ничего нет, хотя один ирландец есть, и даже лысый. Ксении отчего-то стало весело, и она засмеялась. Молодой человек проводил ее до дому и попросил разрешения завтра встретиться после работы с нею снова. И Ксения согласилась. К Пете она пока ничего не чувствовала. Ксения слышала, что его хвалят за то, что придумал приспособление для второго механического цеха, чтобы не вручную перегружать детали, и вместе с рабочими изготовил его из разных неликвидов, что, может, и с дореволюционных времен лежали в сараях.

Завтра она спросила Петю об этой разработке. Он ей попытался объяснить, она честно выслушала, но поняла не очень много. И спросила про запасы металла, из которых делали эту вещь, отчего они накопились.

– Понимаете ли, Ксения, до недавнего времени все изготавливалось по месту, и каждый завод изготавливал свое. Вот, к примеру, судовые паровые машины. Даже если заводу заказывали пяток таких машин сразу, и то нельзя было шток золотника с одного судна переставить на другой. Штоки были похожи, изготавливались в одном цеху, но не подходили на другое место. Оттого на всякую деталь, когда ее надо было заменять, изготавливали шаблоны, по которым делали новую. А шаблоны и приспособления, а также брак, не выбрасывали, и они лежали, пока либо заново нужны станут, либо свободного места уже не будет. Хотя попытки делать взаимозаменямые вещи были давно. В начале прошлого века на Тульском оружейном заводе делали ружейные замки так, что можно было смешать их детали и собрать из них снова столько же замков. Но это получалось не всегда. Даже сейчас не рекомендуется перемешивать детали замков пулеметов Максима друг с другом. Этот пулемет в фильме «Чапаев» у Анки был. Но постепенно стандартизация и нормализация начала продвигаться…

Петя еще долго рассказывал про нормали, про пожар какого-то судна в Америке, где соединить шланги для тушения пожара, изготовленные по метрической системе, и американские по дюймовой системе никак не могли, а оттого пожар разгорался. Ксения понимала с пятого на десятое, но ей было интересно наблюдать за разгоряченным рассказом Петей. Поэтому, когда он назвал ее на «ты», описывая ей ситуацию, она сочла это допустимым и тоже сказала: «Петя, а расскажи про…»

И ему было про что рассказать. А недели через две он поцеловал ее. И она не отстранилась, хотя мама обучала ее, что если парень, знакомый с ней столько времени, полезет целоваться, то он вполне заслужил «ляпаса», то бишь по щеке. А силу удара пусть дочка подбирает сама, с расчетом на то, какие планы на него дальше. Петя сегодня ничего не получил, поэтому попробовал снова. И снова не пострадал.

А спустя некоторое время предложил ей выйти за него замуж. Ксения попросила пару деньков на раздумье, поскольку, честно говоря, она замуж за него не рвалась. И вообще ни за кого на сегодня. Ксения уже отошла от «замороженного состояния» зимы и не против была, если за ней кто-то поухаживает, ну и не против поцелуев, но замуж… Само по себе предложение не было совсем не по душе, она не собиралась вековать век в девках, но именно здесь и именно сейчас… Поэтому Петя был показан тете Амалии и Тане, маму Ксения решила пока не задействовать. Тетя Амалия сообщила, что ее мнение таково, что Петя середняк, но жену любить будет, на сторону гулять не пойдет и ради Ксении и детей от нее разобьется в лепешку. Если у нее на примете есть какой-то аналог старорежимного принца, а ныне, скажем, командир кавалерийской дивизии или знаменитый летчик, то Ксения может заняться этим «аналогом на примете», а если ей хочется тихого семейного счастья, то Петя отнюдь не худший кандидат.

Таня Недомеркина – напротив, что парень вполне хороший, по крайней мере до того, как встретила Ефима, и она бы от такого не отказалась. Поэтому само по себе выйти замуж за Петю не зазорно, не опасно и не нужно мирить два враждующих семейства, но ее больше беспокоит другое. Ей кажется, что Ксения любит другого, а к Пете относится – ну как бы из вежливости принимает его ухаживания. А ей думается, что так замуж выходить нельзя, ведь не старое же время, когда родители заставили и пошла, утешая себя тем, что хоть голодать не будет в новой семье. Раз Ксения Петю не любит, то зачем делать несчастными себя и его? А может, не только их, но и третьего и четвертого, если у Ксении есть другой, и родившегося ребенка, которого родили по необходимости?

И тут Ксения призадумалась о правоте Тани: если она действительно не любит Петю, тогда зачем идти за него? Правда, она не была готова ответить на вопрос: это любовь у нее или недолюбовь? Вообще с момента знакомства интерес ее к Пете увеличился, и даже если сейчас это еще не любовь, то, может, она придет чуть позже? А особенно, если она ощутит себя «непраздной»?

Поэтому Пете было сказано так, что ей необходимо связаться с мамой, что она скажет про дочкино замужество, а тогда она уже и даст ответ. Ведь Ксения не ожидала предложения от него. Родители ей говорили, что в их молодости девки с парнями гуляли года по два, обычно с четырнадцати до шестнадцати или чуть дольше, но в восемнадцать идти замуж уже было как бы поздно. Позднее выдавали только невест с дефектом (вроде бельма на глазу) или дочек очень уж заносчивых отцов, у которых были бзики выдать ее за сына, скажем, волостного писаря и ни за кого другого. Вот когда с сыном писаря случался афронт, тогда отец долго искал другого равнозначного жениха, оттого и девка цвела незнамо для кого.

Петя вздохнул и согласился, он-то Ксению любил и был готов ради нее на все. А подождать приезда мамы будущей жены – это не настолько нестерпимо. Ксения послала телеграмму брату Николаю в районный центр, чтобы он сообщил маме: пусть та приедет, ей нужна серьезная помощь по будущему мужу. В самом селе телеграфа не было, телеграммы доставляли по способности и важности сведений, поэтому брата и задействовали. Мама оказалась легкой на подъем и не только сама прибыла, но и приволокла свою дальнюю родственницу, тетку Матрону. Теткой ее называли условно, поскольку она была уже почтенного возраста, но еще бабкой зваться не звалась. Ее в селе считали немножко ведьмой, чего она обычно не отрицала, ну, если у нее не было задней мысли представиться как совсем не связанной с потусторонним.

Работала Матрона в колхозе скотницей, а между делом баловалась траволечением, приемом родов, приворотами и отворотами. Ходили слухи, что она и нежеланные беременности прекращать может, но Матрона при людях от этого открещивалась, а делала ли тайно – кто ведает? Нынче за аборты могли и в тюрьму отправить, да и прежде по голове бы не погладили.

Приехавшая комиссия сначала поглядела на Петю со стороны, потом пригласив его домой и за стол, а дальше мнения разошлись. Прямо как в Арткоме по линкоровскому стволу орудия номер 139. Артком долго мучился, как быть: «все были уверены в том, что прорыв газов будет невелик и серьезно не повлияет, но никто не берется утверждать, что это так будет». Но в РККА для этого был товарищ Кулик, который, когда ему надоедало ждать, пока Артком никак не решается ни на что, брал и решал за нерешительный Комитет. А здесь где взять такого для брачных дел?

Кулик явно требовался и тут. Мама Ксении сказала, чтобы дочка не выкобенивалась, хороший парень ее замуж позвал, так пусть и идет, если он другой семьи не имеет.

Матрона же выразила мнение, что Петя как будущий муж неплох для большинства девок их села. Но вот для Ксении он не совсем хорош. На просьбу пояснить Матрона замялась и сказала, что она чувствует: есть другой для нее, только как-то спрятался, что ли. Он тут был, на Ксению глаз положил, потом укрылся, но не сбежал от нее. Если бы Ксения с этим парнем в родном селе жила и гуляла с ним, а потом тот, другой, пошел на службу в Красную Армию, так бы вот все и ощущалось. Но она в Среднереченске почти не бывает, и здешние дела ей слабо знакомы.

Мама Ксении, как-то очень незнакомо прищурившись, посмотрела на Ксению, но вслух ничего не сказала. Завтра Матрона собралась в гости к родственнице ее покойного мужа, поэтому Ксенина мама решила побеседовать с дочкой без присутствия тетки. А то та, услышав лишнего, могла и сболтнуть. Когда Матрона что-то только «чует» – это одно, а когда узнает точно – лучше пока без этого.

И мама перед работой потребовала от дочки всей правды, аж до копеечки.

Дочка рассказала про Вениамина, но без уточнений, что пропал, скорее всего арестован, и от него больше, чем полгода, нет вестей.

Хоть от мамы Ксения ждала чего-то вроде взрыва бомбы, разносящего весь домишко на кирпичи, но мама ограничилась тем, что назвала дочку «козой блудливой» и сказала, что она не понимает, чего та при таких обстоятельствах медлит и не решается? Ей замуж предложили? Вот и пусть идет, пока предлагают. Конечно, она не первая, что себя до венца не уберегла, но для этого есть мамы и тети, которые могут помочь, чтобы муж так и остался уверенным, что до него там промеж ног никто не бывал. А раз она уже не нетронутая, то и нечего перебирать, мол, я за того хочу, а за этого еще подумаю.

Ксения расплакалась и сказала, что сама точно не знает, любит ли она Петю или нет. А какая же семейная жизнь без любви?

Мама ответила, что в старые времена бы ее и не спросили, какая там любовь или никакой, а захочешь любви, так и полюби того мужа, с которым обвенчали.

– Но жить вместе лучше, если к твоему супругу тебя тянет и, когда тебе ночью рубаху задирают, то лучше не терпеть по обязанности, а хотеть того, что за задиранием произойдет. Оттого ты, дочка, вот что сделаешь: скажешь Пете, что мама против него ничего не сказала, дескать, парень хороший и при должности, так что если дочка не против такого мужа, то и она такому зятю будет рада. Назначь какой-то срок, когда вы расписываться пойдете, так, где-то через месяц, и пока вместе гуляйте. А потом ему чуть больше позволь сделать. Лучше, конечно, чтобы он на тебя распалился, но потом по твоей просьбе остановился. Но, если не остановится, а тебя всю попробует – тоже хорошо. Чем хорошо – тем, что сама вспыхнешь и увидишь, желаешь ли ты его или нет. Когда ты с парнем только за ручки держишься или он тебе к губам прикасается, неумело, но со старанием – это одно. Когда же тебя голубят и до некоторых мест добираются, то разница, что ты чувствуешь по сравнению с «за ручку» – как между Днепром и нашей речкою Росонью. Отчего и девки, бывает, не выдерживают и дальше парня допускают. И если он в тебе огонек зажжет, то и полюбить его ты сможешь быстрее. А если от него ни «бэ», ни «мэ», ни «кукареку», то найдешь, к чему придраться, и разбежитесь.

– Мама, а ты мне про это раньше не говорила.

– Потому что старой дурой оказалась, а вот этих знаний тебе и не хватило. Что я тебе сейчас расскажу: меня батюшка с матушкой за Ивана отдали по своим резонам, а не по моей горячей любви. Иван уже женатым был, и жена его Мария первого ребенка выкинула, а потом родами померла, и мальчик тоже мертвый родился. Иван года два горевал, хотя за него пойти желающих немало было, а потом пошел к отцу и попросил за него отдать Веру, то есть меня. А с чего меня выбрал – так и не сказал, все отнекивался да отшучивался. Родители и отдали, мужик он хороший был и не бедный, а что брак у него не первый, так ведь он же не в могилу Марию свел побоями. Жили и жили, а позволил бы господь разродиться хорошо, так, может, еще двадцать лет провели вместе. Я, помню, разрыдалась и спросила, за что отец меня так – за старого мужа отдает? А Ивану тогда тридцать лет всего-то стукнуло, но что тогда с меня, дуры шестнадцатилетней, взять было? Отец сказал: «Нишкни», и что на Покрова свадьбу сыграем. Я тогда старшей дочкой была, если бы меня замуж не взяли, то и других сестер могли не взять, а носом крутить, дескать, их старшую не захотели, «кака-то не така», и остальные будут не лучше, вот какая еще была закавыка. И против батюшки не пойдешь, все в селе бы меня посчитали, кто дурой, а кто еще и похуже. Если бы у меня любовь с кем-то была, то можно было с ним куда-то убежать, а потом обвенчаться и батюшке с матушкой в ноги пасть, простите нас, непослушных и неразумных. А за мной только Лешка Вареник и ходил, любви к нему я не чувствовала. Так, положено было, чтобы кто-то за тобой ходил. Понравится – можно и перед родителями на колени пасть и попросить благословения, а нет – так пусть дальше и ходит. Он меня раз поцеловать пытался, так я его и отпихнула. Лешка худенький был и аж отлетел, это он потом, после царевой службы, заматерел.

Пошла за Ивана я чистой, как это и положено было. Свадебку отыграли, и осталась я со своим мужем в ожидании того, что же сейчас со мной будет? Девки тогда с молодыми бабами, что замуж вышли, переговаривались, что там и как бывает, после венца и когда свет потушат. Но молодые бабы что сказать могли – либо больно болюче, либо чуток поменее.

Остались мы в пристройке, я по обычаю с него сапоги сняла, это так принято было. И стала готовиться ко сну и тому, что до сна происходит. А у меня ведь все дрожало и только думала, что скорее бы и чтобы не страшно больно случилось. Ваня посмотрел, как я дрожащими руками что делаю, подошел ко мне, обнял за плечи и сказал, чтобы я не боялась. То, что со мной сегодня будет, будет со всякой бабой, что из-под венца в дом вернется, но тут выходит ровно так, как щи варить. Все бабы их варят, но не у всех получается, могут и помои выйти. И то, что тебе сегодня сделают, тоже сделают, как и щи – по-всякому, кто как умеет. Поэтому положись на бога и надейся, что муж умеет. И он вправду умел, поэтому я знаю, дочка, что говорю. Когда я ложилась, то только дрожала и боялась. А он меня толочить сразу не бросился, а долго целовал и голубил, пока я не успокоилась и сама не вспыхнула. А потом лицом вниз положил и девичества лишил, как кот кошку. Брехать не буду, немножко там жгло, но, как мне молодые бабы рассказывали про страсть страшную – того не было. А потом, когда у меня сердечко выскакивать перестало, пояснил, что когда у девы все первый раз случается, то ей, если сделать, как кот кошке – не так больно, а если толочить ее обычно, то куда хуже выходит. И я к нему ощутила доброе чувство, что он мою боязнь заметил и меня ободрил, со мной ласков был, а за то, что подумал, как меня девства лишить, чтобы не так больно было – еще более. Мы полежали еще, и он меня снова захотел, я тогда сама, как кошка, встала, а Ваня сказал, что не нужно, сейчас уже можно и обычно. Я к его ласкам и прочему постепенно привыкла, и сама напрашиваться на них стала, а потом затяжелела Егором. Но иногда Ваню просила, чтобы со мной, как с кошкой кот, был. Он ругался, но мне не отказывал. Почему ругался – потому что, когда на исповеди попу про это признавался, поп за это епитимью накладывал – тридцать поклонов отбивать. А у него спина, бывало, что болела. Я тогда лукошко собрала и к батюшке с просьбой обратилась, чтобы он на меня за это епитимию накладывал, а на Ивана – только за то, что другое нагрешил. Батюшка покряхтел, но согласился, так что Ваня каялся, но поклоны била я и о том ничуть не жалею. И человеком Ваня хорошим был, и к детям относился по-доброму, и меня жалел. Потому я и, дочка, думаю, что если Петя в тебе огонь распалит, то ты его полюбишь, как я Ваню полюбила. А когда у вас маленький родится, то ваша любовь будет еще крепче, а когда еще такого сына или дочку захочется, то с сугубой охотой друг к другу потянетесь. Когда у вас до брака пылкая любовь такая, что хоть ею в кузне железо разогревай, это хорошо, но и если до венчания любви не было, то она потом придет. А Матрона вернется, я с нею тебя кой-чему научу. Но любовь – дело взаимное, и ночные утехи тоже. Поэтому, когда Петя твой стараться будет, то и ты с ним старайся, а не лежи, как тесто, которое хозяйка месит. Ты ведь не тесто, а баба! Но то помни, что пока ты не венчана или как говорят сейчас, не расписана, то Пете, поддаваясь, делай это неспешно. Потрогал он тебя за сиську – его руку отодвинь, но по рукам его не бей. Еще раз потрогал – погладь его по той руке, что тебя касается. Положил тебя на спину – колени раздвигать не спеши, пусть он сам их разведет. Когда ты уже его жена будешь – прямо говорить можешь, чего бы ты хотела и с какого конца. Все, Ксеня, пока хватит, а то я уже начинаю молодость вспоминать и то, что уже много лет мужика у меня не было.

Потом вернулась Матрона, и ее привели «к присяге», чтобы она о Ксении языком не трепала с посторонними. А далее две старшие родственницы провели курс обучения младшей, что нужно и как нужно делать. Поэтому Петя был поставлен в известность, что его предложение принято и надо готовиться к походу в загс. Инженер был на седьмом небе от счастья. Невеста по плану операции спустя некоторое время позволила ему побольше, чем он воспользовался и довел ее до «греха». Результатом он был и доволен, и сконфужен, потому пообещал плачущей Ксении, что он человек честный и ее не бросит, «поматросив». У него однажды была уже дама старше его, поэтому, как действовать, он знал и умел, но некоторые нюансы распознать не смог. А Ксения была довольна тем, что не только все идет по плану операции «Петя», но и то, что ее тело откликалось на зов природы и Пети. Когда инженер ушел в общежитие, она увидела его во сне, и понятно, что он во сне делал с ней. В субботу вечером он остался у нее на всю ночь, и все снова было хорошо и даже лучше, чем хорошо. И в понедельник она на работе мечтала, что будет с ним после кино во вторник. Таня Недомеркина, с которой она поделилась переживаниями, сказала, что это уже любовь, ну, может, еще не полностью, а на три четверти, поэтому люби Петю дальше и больше!

На свадьбу съехалось довольно много родственников невесты. Петины же родители жили в Горьком, поэтому они поздравили телеграммою и потребовали в первый же отпуск привезти молодую супругу к ним, на что Петина теща сказала, что сваты явно не подумали, что в том году в семействе может быть пополнение, еще грудничка не хватало таскать через полстраны. С географией у тещи было не очень хорошо, но в принципе она тут была права. Начальство пообещало Пете выделить две комнаты в строящемся Доме специалиста, как только его сдадут и заселят, тем более что Петя снова кое-что придумал, крайне нужное и полезное для завода.

На этом фронте все вроде бы наладилось. Если бы иногда Ксения не видела сон про Вениамина, как он постепенно истаивает, стоя перед ней, как Снегурочка от тепла. Тогда она просыпалась в слезах, но ведь не каждую же ночь…

Глава четырнадцатая

На райских пажитях де Верт и пан Леон пребывали, исходя из земных представлений о времени, довольно долго, больше года, правда, им там, высоко и далеко отсюда, показалось, что прошло совсем недолго, но они вспомнили о своем бывшем квартирохозяине и возжелали его как-то отблагодарить, ибо сжились с ним, его происхождение уже не раздражало, да и они сами, подымаясь в горние чертоги, много прежних и неправильных качеств утратили.

Поэтому две души бывших кавалеристов обратились к дежурному архангелу с просьбой сказать, как им пообщаться со святой Екатериной, ибо они хотят ее помощи для одного из оставленных на земле человеков, а не для себя и не своего родственника. Они почему-то сочли это важным и не ошиблись. Поскольку Екатерина была популярна, в отличие от Инны, Риммы и Пинны, потому очередь моления Иоганна и Леона (в раю их титулы уже значили немного, лишь только, чтобы не путать многих пребывающих там Иоганнов и Леонов меж собой) до святой дошла не сразу. Но, когда Екатерина Александрийская бралась за дело, то остановить ее был бессилен весь адский синклит. Святая определила, о ком идет речь, узнала, что он еще жив, но жить ему оставалось не так чтобы и долго, потому что дело Михновского оказалось на выездной сессии Военной Коллегии Верховного суда, которая прибыла в область для вынесения приговоров. Ее тут заждались, и многие ждали ее по полгода после окончания следственных дел.

Но проблема была в том, что военнослужащих должен был судить либо военный трибунал, либо Военная коллегия, причем последняя именно тех из них, у кого была статья 58-1Б. Поэтому если кто-то из военных проходил по 58-1Б, 7, 8, 11 (то бишь измена Родине со стороны военнослужащего, вредительство, террор, совершенные в группе – достаточно типовой букет частей для обвиненных в военно-троцкистском или правотроцкистском заговорах), то им занималась Военная коллегия. Если же 58-7, 11 – то трибунал.

И в этом была принципиальная разница. К примеру, в обоих случаях вынесен приговор: смертная казнь. Лицо, осужденное за 1Б, не доживало до следующего утра. Без 1Б – подавало апелляцию. Возможно, наказание и осталось все тем же и не было смягчено, но приговоренный жил, пока бумаги ходили туда-сюда.

Особенно интересно случилось в городе Полтаве: некий капитан Свиридов, осужденный по частям 10 и 13 статьи и чья апелляция была отвергнута, был расстрелян через несколько месяцев. Любопытно, что меж тем председатель военного трибунала корпуса, приговорившего его к расстрелу, сам был осужден как враг народа, но на месяц раньше, и умер в тот же день.

Святая Екатерина явилась в сны председательствующего диввоенюриста Орлова и для верности еще его помощника бригвоенюриста Галенкова. Военюриста 1-го ранга Климина второй день терзала бессонница, поэтому он уберегся от прихода немолодой дамы в его сон. Далее двум первым был показан мастер-класс по римскому праву, и она очередной раз посрамила риторов и философов в их лице, а потом предсказала им, что Орлов проживет еще двадцать лет, а Галенков умрет в девяносто, если они не осудят юношу по имени Вениамин на завтрашнем заседании. Если они не послушаются, то увидят не ее, а сначала Ульриха, а потом кого-то из комендантского управления НКВД, если у них на затылке вырастут глаза.

О том, кто займется ими из адских сил, ей говорить невместно.

Орлов давно был в контрах с Ульрихом, заместителем которого он являлся, и по мере возможности гадил своему начальнику. Когда по-крупному, критикуя идею Ульриха создать вместо Военной коллегии Верховного суда отдельный военный суд, когда по мелочи, «забывая» присовокупить к лишению свободы поражение в правах, что безмерно раздражало его шефа. Поэтому он даже был не против, особенно в видах сделать что-то назло Ульриху. Поскольку речь шла не о крупной фигуре из высшего командного и политического состава, то и вообще все не настолько ужасно, если в деле нет ничего о попытке теракта по отношению к кому-то из первых лиц страны. Галенков отчего-то тоже не противился, наверное, потому, что Вениамин родился в Одессе, как и он сам. Серьезной проблемой было то, как понять гостью из вышних сфер. Орлов закончил гимназию и университет, но греческий язык не изучал, а латынь у святой Екатерины была весьма специфическая, отличающаяся от той, что ему преподавали. Товарищ Галенков закончил только приходскую школу и разные курсы, на которых иностранные языки не преподавались. Как житель Одессы, он был знаком со множеством причерноморских греков, а также с однозначно греческими греками, что приплывали в его родной город. Правда, их диалекты тоже были похожи на исходящий из уст Екатерины Александрийской… м-м… очень отдаленно.

Поэтому они оба поняли, что от них ждут милости к некоему молодому еврею невысокого звания, а вот как его зовут, гостья не уточнила еще раз. Дамы вообще бывают забывчивыми, а дамы столь почтенного возраста – еще более.

Поскольку посещенные гостьею о своей задаче, как уже говорилось, имели отдаленное представление, то работали, как могли.

Лерман, Марк Львович. Национальность – еврей. Родился в 1904 году; место рождения – город Житомир. Арестован 23 февраля этого года. Обвиняется… ну обычный набор частей для правотроцкистского заговора.

Еврей? Да. 34 года – можно счесть, что молодой. Звание – лейтенант государственной безопасности, то есть одна шпала. Отчего-то кажется, что это не тот, но, чтобы не попасть впросак, дело отправить на доследование.

Лазуренко Ананий Игнатьевич, 1897 года рождения, национальность – украинец, арестован 22 февраля этого года. Старший лейтенант госбезопасности.

Статьи 58-1Б, 8,11. В организацию вовлечен Назаровым в 1937 году, виновным себя признал. И сейчас признает и просит в последнем слове его пощадить. Это явно не лицо из сна. Поэтому все трое членов суда подписывают приговор, а секретарь Кудрявцев оформляет.

Суд выходит в зал заседаний и объявляет решение.

Дальше Коллегия сделала маленький перерыв и выпила по стакану чая. Кудрявцев раздобыл китайского черного (откуда – молчал), и напиток был более терпким, чем тот, что упаковывала Московская чаеразвесочная фабрика имени Ленина, но бодрил лучше. А стопка дел еще большая.

Надо продолжать.

Михновский Вениамин Моисеевич, 1906 года рождения, уроженец города Одессы, сержант госбезопасности, оперуполномоченный городского отдела НКВД. Обвиняется… 1Б, 8, 11. Возможно, что это он.

Так, восьмая часть не конкретная, против кого-то, а как свойственная всем заговорщикам. Уже лучше. Арестован – уу… еще в прошлом году. И сначала была еще седьмая часть, и шестая, но в обвинительное заключение они не вошли. И получается, что следствие дало промашку и не одну.

Кудрявцев спросил, есть ли у молодого человека отводы составу суда? Их нет. Разъяснены ли ему права и ознакомлен ли он с обвинительным заключением? Да, разъяснены, да, ознакомлен. И отвечает с улыбкой. Улыбка у него какая-то кривоватая, но голос явно без сдерживаемого смеха. То есть ему не смешно, а, наверное, с лицом что-то не так.

Признает ли он себя виновным?

– Нет, не признаю. Ни в какой заговорщической организации я не состоял и не состою. Макарова я видел раз в год, на совещаниях, и он меня ни в какую организацию не вербовал. И ни на кого не шпионил, и террором не занимался. Террористов – арестовывал, но сам террористом не был.

Кудрявцев объявил, что суд удаляется на совещание.

Товарищ Орлов еще на предварительном заседании видел, что подследственный и в протоколах допросов все отрицал, и на очной ставке, и под обвинительным заключением начертал, что не признает себя виновным. То есть признания его нет. Раз нет, то нужны три показания свидетелей, что он это делал, согласно все тому же римскому праву. Они есть. Макаров, Бергенсон и… а вот, Лубанас. Лубанас – это кто? Старший лейтенант из дивизии, причем из полка, что стоит в областном центре. Ему об этом говорил какой-то другой заговорщик, что-де в НКВД тоже есть свои люди, они в случае нужды спасут. Но лично Михновского он не видел, просто знает. Слабовато. Макаров приговорен к расстрелу вчера, поэтому провести судебное следствие нельзя. Бергенсон давал показания о заговоре, и очная ставка с ним была в марте. Много времени прошло, много, вряд ли он жив. Но пусть Кудрявцев пока уточнит. Военюрист 1-го ранга получил указание и пошел выяснять.

– Что думают уважаемые члены суда?

– А что тут думать? Следствие проведено безобразно, за год пять протоколов допросов и две очные ставки, на всех он отрицает свою вину. Следователи явно мышей не ловят и продлевать срок следствия дважды забывали, а только потом спохватывались. Про срок в два месяца я уже не говорю. Данных про конкретные вражеские действия, как у Лазуренко про необоснованные прекращения дел – снова нет. Кое-кто даром ест паек – следователи – свой, а Михновский – арестантский. Он, согласно прежним характеристикам, как раз дела доводил до нужного вида.

– Присоединяюсь к мнению о качестве следствия. По троцкизму – нет ничего нового, есть только старое, когда он раскаялся в уклоне и больше идеологически неправильных высказываний не допускал.

Это вступил в обсуждение Климин. У него явно болела голова, и говорил он с видимым усилием. Значит, тоже считает, что дело негодное.

– Итак, товарищи, подождем вестей по этому вот Бергенсону.

Кудрявцев пришел минут через пятнадцать и сообщил, что в апреле Бергенсон был на Военной Коллегии, у Камерона. Части 1Б, 7, 8, 11. Продолжать было излишним.

– Тогда я, как председательствующий, присоединяюсь к мнению членов суда, что следствием не добыто данных о вражеской работе Михновского, дело оформлено безобразно, с многочисленными нарушениями (товарищ Кудрявцев, опишете их), провести же судебное следствие по объективным причинам затруднительно. Поэтому Военная Коллегия считает необходимым отправить дело на доследование, обратив внимание Областного Управления НКВД на качество работы следственного аппарата в этом деле. Готово? Пойдемте оглашать.

Услышав, что дело отправлено на доследование, Вениамин не выдержал и упал в обморок. Год отсидки не прибавил ему сил, да и он был готов сейчас услышать расстрельный приговор. Другого не ожидал.

В областной тюрьме он просидел еще почти месяц, его два раза вызывал на допрос юный сержант госбезопасности, аккуратно записывавший свои вопросы и его ответы, что Вениамин отрицает свое участие в правотроцкистском заговоре, ранее у него были неправильные толкования отдельных положений политики, но ему на них указали, при том сочли возможным оставить его в рядах партии, и он более таких ошибок не допускал. Старшего лейтенанта Лубанаса он не знает вообще, видел только его фамилию в обвинительном заключении. Бергенсона он встречал только на допросах и очной ставке, поэтому затрудняется сказать, почему незнакомый ему человек рассказывает, что приезжал к нему в Среднереченск и спрашивал про то, кого он, Михновский, завербовал в организацию, членом которой он не был и о существовании которой в области тоже не знает. Старший лейтенант госбезопасности Макаров ему известен, но только по службе. Даже лично они не разговаривали, и никуда Макаров его не вербовал. А очная ставка с ним вообще не проводилась, потому что перед нею Макарову стало плохо, и его даже из камеры в кабинет не привели, о чем он сделал запись внизу и подписал.

Почему в деле есть протокол очной ставки с записью, что Макаров его видел, опознал и что-то сказал в этот день? Ну, это надо спрашивать Титова, который очную ставку проводил. И добавил, что лучше спросить, когда Титов без дубинки, но эта часть ответа в протокол не попала^[19].

* * *

Далее где-то в кабинетах начальства состоялся разговор между начальником управления и его замом:

– Ну и что мы будем с этим делать?

Далее было выражение, обычно называемое непарламентским либо непечатным.

– Может, отправим на ОСО?

– Благодарю покорно (это эвфемизм сказанного начальником), мне уже в Москве говорили про то, что ОСО не должно заниматься работой вместо твоих следователей. Сам Шапиро сказал и предложил присылать ему не дела, а жен следователей, может, им помощь нужна не только в кабинетах, но и в постелях. Он вообще готов на такой подвиг, только пусть выстроятся в очередь, чтобы не было давки и хая. И мерзко захихикал.

– Да, и на ОСО увидят, что Военная коллегия про нас написала. Точно завернут, наркому скажут, и тогда точно неполное служебное соответствие припаяют…

– Тогда будет так. В Пятом отделе есть толковый зам, как его, Щербинин, пусть он дело возьмет, подумает, и мы его прекратим. С областным прокурором я сам переговорю на завтрашней тройке. Но Щербинин должен так организовать, чтобы, когда все будет готово, этот Вениамин получил одновременно постановление о своем освобождении из-под стражи, бумаги об увольнении по статье 38, пункт «В»^[20], свои бебехи и, если финчасть не протабанит, даже выходное пособие. Пусть в один день его духу тут не будет. Так что это передай Беленецкому, пусть все в кадрах оформит. А эти вот – (тут было снова непарламентское выражение) – Титов, Фишман и Устенко. От них избавляться надо, как от неспособных, особенно от двух последних. Так что, если будет отношение о переводе в другую область или республику – вот кандидаты номер один, два и три! Если перевод будет в Якутию – вообще замечательно!

* * *

Слова насчет неспособных кандидатов как-то повлияли на небесную канцелярию, отчего Титов был «арестован 15.10.1939. 15.02.1940 дело прекращено, освобожден. Повторно арестован 08.10.1940. Военным трибуналом войск НКВД Харьковского округа 06.04.1941 дело направлено на доследование. Военным трибуналом войск НКВД Киевского особого военного округа 14.05.1941 приговорен к 6 годам лишения свободы».

Фишман, хотя и не попал в узилище, но до капитана дорос только в 1944 году.

Устенко, как и собирались, отправили в Винницу («гони зайца дальше!»). В апреле 1944 года он пропал без вести на фронте, но уже в звании младшего лейтенанта, как-то и почему-то опустившись на два звания ниже, чем было во времена этого разговора. Насколько тут причастна Екатерина Александрийская – автор не знает, но при удобном случае поинтересуется.

* * *

– Здравствуй, Ксения!

Она повернулась на знакомый голос. Перед ней стоял тот самый, некогда пропавший Вениамин и виновато улыбался, только в глаза сразу же бросилось то, что улыбка у Вени была какая-то кривая, словно правая половина лица улыбалась, а левая тормозила и поздно включалась. Лицо бледное, цветом напоминало ранние ростки лука. Ну и одет был не совсем по погоде и непривычно. Конец октября выдался холодным и ветреным, хотя народ ожидал бабьего лета, но оно все не наступало, несмотря на предсказания народных же самодеятельных «синоптиков». А Вениамин почему-то был одет в черную железнодорожную шинель, да и ту видавшую виды, и без головного убора, от чего поеживался. И вещей-всего-навсего какой-то узелок в руках.

– Здравствуй, – ответила Ксения, и ей самой не понравилось, как это прозвучало. Казенно и обезличенно, вот как, словно Вениамин для нее ничего не значил. А правда, что он сейчас значит для нее, с учетом замужества и ожидаемого ребенка? И слова сразу не находятся, чтобы сказать, а чтобы понять-все еще сложнее.

– Давно не виделись.

Чувствовалось, что слова тяжело ему даются, он буквально по одному их подбирает.

– Да, Веня, давно.

И ей слова тоже не легко дались.

– Как у тебя, Веня, дела?

– Теперь почти что хорошо. Уже день на свободе. Из органов вытурили, но с выходным пособием. С жильем пока что непонятно, надо идти и спрашивать насчет той комнаты. И в партии попробовать восстановиться.

– Так это ты в тюрьме сидел больше года?

– Да, Ксения. Когда… ну, в общем, я начал тебя разыскивать, но мне сказали, что ты в село поехала, насчет свадьбы договариваться, а потом куда-то пропала, вроде бы в больнице, но неведомо где. А потом меня бы никто не отпустил.

– А за что тебя арестовали?

– Ксения, я кучу бумаг подписал, где обязуюсь ничего лишнего не рассказывать. Могу только добавить, что оправдан полностью. Прости, что не смог тебя разыскать сразу же, хотя и пытался. Но, может быть, это и к лучшему. Для тебя, ведь ты уже замужем, и ребенок у тебя будет, и не потребуется стоять с передачей на Пушкина и спрашивать, я еще тут или уже далеко. Еще раз прости.

Горло Ксении скрутил спазм, и она с трудом сумела спросить, хотя совершенно не то, что хотела:

– А чем ты сейчас будешь заниматься?

– Буду искать работу. Меня ведь учили на печатника, и работал я им. Еще я Бромверту помогал, а он краснодеревщик, оттого, может, возьмут меня в мастерскую по ремонту мебели, какая-то в конце улицы Челюскинцев вроде была. Или завербуюсь куда-то на строительство завода. Будь здорова, Ксения, счастья тебе, мужу и будущей дочке.

– Почему ты думаешь, что дочка родится?

– Одна колдунья сказала, что тебя знает. Но если она ошибется, и на радость твоему мужу родится сын, разве я против?

– Да, да. Будь счастлив, Веня!

– Попробую.

Вениамин виновато улыбнулся, повернулся и пошел через вокзальную площадь. Ксения сквозь слезы смотрела ему вслед, замечая, как он немного приволакивает левую ногу, как ежится от ветра с реки, как перебрасывает свой узелок из руки в руку.

Кто-то коснулся ее левого плеча. Это Таня Недомеркина, бывшая Моховатая, вернулась из кассы, куда ходила за билетами, собираясь вечером с мужем отбыть в областной центр. Судя по довольному виду, билеты она купила.

– Ксюша, а чего у тебя глаза на мокром месте?

– Ты знаешь, встретила человека из той жизни, которая могла бы быть, но теперь не будет…

– А ну-ка, ну-ка, поподробнее, чего это там с тобой не случилось, отчего ты тут слезами заливаешься!

– Помнишь, когда мы к вам приехали семьи мирить, чтобы ты за Ефима вышла? Ну вот перед этим встретила я одного парня…

Они пошли в сторону дома Ксении, разговаривая на ходу.

* * *

Так вот и закончилась история Вениамина и Ксении, и в этом романе все осталось не дальше заглавия. У них существовал еще один шанс встретиться и, возможно, продвинуться дальше и дальше, но шанс этот выпал в сентябре сорок третьего, когда дивизия, в которой служил Вениамин, освобождала Среднереченск. И у замкомбата капитана Михновского не было времени на то, чтобы заняться поиском Ксении в городе и окрестных селах и деревнях. И она не знала, что он где-то рядом.

Примечания

1

Иоганн де Верт (по-французски Жан де Верт) – немецкий кавалерийский начальник семнадцатого века.

(обратно)

2

Песня 1930-х годов на стихи П. Германа.

(обратно)

3

Стрекопытов В. В. в царской армии был штабс-капитаном, но о нем сложено много легенд, и гомельские мещане могли и о генеральстве придумать. Назвали же его царским полковником в фильме «Отель “Савой”» 1930 года.

(обратно)

4

Два месяца отводилось на следственные действия, но возможно было продление этого срока по неким обстоятельствам. Чаще всего начальники сроки продляли, хоть и скрипели про недостаточно активную работу, а могли и написать, что «следователь такой-то не позаботился о продлении срока следствия, отчего подследственный пребывает под арестом незаконно». Тот самый Сашка-сорванец так вот и влетел за проваленное дело студента-шпиона, и это именно было вписано в заключение по делу, наряду с «оперативно безграмотно» заданными вопросами и прочими проляпсусами. Так он и очутился в Среднереченске вместо областного центра, чтобы исправлялся. Вообще Среднереченск отличался от областного города только статусом, все остальное было совсем не хуже. По крайней мере супруга и дети не жаловались, а вот сам Александр тосковал по большим карьерным перспективам в областном городе, если порыться в его мыслях и вычленить из них главное. То бишь страдал по чему-то эфемерному, которое даже в области может не сбыться.

(обратно)

5

Стихи Алькор (С. Никифоровой).

(обратно)

6

Стихи М. Пляцковского.

(обратно)

7

Стихи М. Танича.

(обратно)

8

Стихи А. Хвостенко и А. Волохонского.

(обратно)

9

В польской топонимике некогда термин «русский» соответствовал восточному, а «польский» – западному.

(обратно)

10

Крам – товар вообще, иногда ткань.

(обратно)

11

Известная шутка Б. Хмельницкого про польских военачальников в битве под Пилявцами. «Дитына» – А. Конецпольский, весьма молодого возраста. «Латына» – М. Остророг, весьма ученый человек. «Перина» – Д. Заславский – склонный к полноте. Как полководцы на тот момент себя не прославили.

(обратно)

12

Н. Гуссовский. «Поэма о зубре».

(обратно)

13

После распада Австро-Венгрии в 1918 году образовалась Западно-Украинская Народная Республика, во главе которой стал президент Народной ассамблеи Петрушевич. В январе 1919 года республика объединилась с Украинской Народной Республикой. У поляков были собственные планы на территорию и население этой ЗУНР, поэтому они начали войну против нее и в июне – июле 1919 года захватили всю ее территорию. Армия ЗУНР перешла на территорию УНР, территории которой тоже осталось не так уж много.

Петрушевич стал диктатором. Судьба немного улыбнулась обоим республикам, поскольку из-за наступления Деникина на Киев красный фронт ослаб, и республики смогли прорваться к Киеву и даже на сутки занять его. Впрочем, деникинцы их выставили. Далее между составными частями УНР, их армиями и политиками начались трения, Петрушевич денонсировал Акт воссоединения двух республик, каждая стала вести свою политику, и в апреле 1920 года Петлюра заключил Варшавский договор с Польшей. Согласно ему вся территория ЗУНР признавалась владением Польши. По итогам же Советско-польской войны и сам Петлюра, как глава страны, стал контролировать только территорию лагерей, куда поляки посадили его армию, да и то номинально.

(обратно)

14

Тут Анатолий кое-что путает в деталях.

(обратно)

15

Песя Каганская – одна из гомельских коммунаров, зверски убитая стрекопытовцами. С нее заживо сорвали скальп.

(обратно)

16

Песня черепахи Тортилы. Слова Ю. Энтина.

(обратно)

17

Псалом 108.

(обратно)

18

Частушка приблизительно того времени.

(обратно)

19

Выдержки из документов.

1. Протокол допроса свидетеля – бывшего оперуполномоченного ОО 25-й сд С. К. Головко.

3 июля 1939 года.

«…В процессе следствия я подписал протоколы не только об участии в военно-фашистском заговоре, но и в шпионаже.

Подписать и писать их меня вынудили нечеловеческие избиения п экзекуция, применяемые ко мне следователем Мироненко.

Спросив мою фамилию и в чем я обвиняюсь, я неожиданно получил от Мироненко сильный удар в спину в область почек. Неожиданность удара и его смех свалили меня, и я упал. На другой день, вызвав меня, Мироненко предупредил, что вчерашний удар это еще по-хорошему, что еще для первого знакомства, что он как физкультурник обладает особым способом – бить самых сильных людей, которые вскоре остаются без печенок и легких, а меня он может убить единым ударом, a убить арестованного – это ему ничего не составляет, он имеет на это полномочия, так как по смерти составляется соответствующий акт и «концы в воду», как выражался Мироненко. Поэтому он предложил давать показания о шпионской деятельности, «иначе живым ты от нас не уйдешь». При этом Мироненко меня предупредил, что, если я не буду этого писать, он приступит к экзекуции, показал мне дубинки новые и побитые, окровавленные стенки и проч., и что на мне он будет ломать крепкие дубинки и что моя кровь также будет на стенках. От слов Мироненко перешел к делу».

2. Выступление Вихрова на партийном собрании Облуправления НКВД в декабре 1938 года.

«Нам известен гнилой букет, который сейчас разоблачен, но он разоблачен не весь.

Я стал седым из-за того, что сам 6 месяцев сидел в тюрьме и несколько дней в доме умалишенных, куда меня упрятали враги. Несмотря на ухищрения врагов МАЗО, ВОЛОДАРСКОГО, советский суд меня оправдал. Вот сидит между нами ТИТОВ, организатор избиений, убийств в областной тюрьме».

На что Титов возразил:

«Факты, о которых говорит здесь ВИХРОВ, о том, что арестованные выбрасывались из окон или в тюрьме умирали, при мне не было. Я крепко боролся с врагами. Признаюсь, что я допускал искривления, избиения, но я вскрывал врагов. Вот дело САЕНКО, петлюровского комиссара, крупный шпион, по делу которого вскрыто человек 16 шпионов, арестовывались шпионы. Заявление ВИХРОВА – это клевета. Есть люди, которые хотят свою бездеятельность представить как заслугу.

Искривления были. Бить не били, но стоянки были. Мы работали с белогвардейцами, вскрыли настоящую организацию «РОВС», если кого и били, то не сильно.

Были и ошибки: по показаниям кулака БАБОШКИНА были арестованы бедняки, но после проверки они были освобождены. Был ошибочно арестован ОРЛОВ, но после выяснения был освобожден.

Я считаю правильным написать хороший протокол, соответствующий действительности. Никому ничего из обвиняемых лишнего я не приписал.

Все «липогонство» идет из IV отдела.

Касались моей работы в Харькове. В Харькове я работал неплохо, раскрыл дело НЕКРУТЕНКО в Осоавиахиме, вскрыл [хищение?] полмиллиона патронов…»

(обратно)

20

Из «Положения о прохождении службы начальствующим составом Главного управления государственной безопасности»: «38. Кроме того, в отдельных случаях причинами увольнения могут быть: …в) невозможность использования на работе в Главном управлении государственной безопасности».

(обратно)

Оглавление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая