Библиотека :)

Зловещие маски Корсакова [сборник litres] 3460K - Игорь Евдокимов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Евдокимов Игорь Алексеевич Зловещие маски Корсакова

© Евдокимов И.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

© Nata_Alhontess, samui, Istry Istry, GaliChe

Часть I «Дело о бездонном омуте»

I

1281 год, Новгородская земля

Лишь перед рассветом унялись нечеловеческие голоса и скреб когтей по стенам и дверям. Крики тех несчастных, кто не успел укрыться в храме, умолкли гораздо раньше.

Прошел еще час. Сквозь узкие окошки-бойницы пробился лучик солнца, разрезав темноту под высокими сводами церкви. Напуганные люди, проведшие ночь на холодном каменном полу в центре храма, начали подниматься, настороженно прислушиваясь. Все стихло. Чужаки ушли. Будь все как обычно, погожее летнее утро встретил бы громкий крик петуха. Но не в этот раз. Молчание стояло гробовое, словно за стенами церкви не осталось ничего живого. И каждый из уцелевших был уверен: так оно и есть. Никто не спасся. Никто из тех, кого беда застала вне надежных каменных стен, не выжил.

Только сейчас люди поняли, что все это время сидели молча. Это осознание будто прорвало невидимую стену. Кто-то закашлялся. Заплакал ребенок. Полетели шепотки. Люди спорили, опасно ли открывать двери, или ужас из озера ушел вместе с ночной тьмой.

Вперед выступил священник: старший среди жителей, самый уважаемый из выживших. Спорщики затихли, ожидая его решения. А решение давалось нелегко. А ну как враг лишь затаился, только и выжидая, пока откроются тяжелые двери храма, чтобы хлынуть внутрь и истребить тех немногих, кого не удалось забрать ночью? Но и ждать долго – верная смерть. В церкви ни воды, ни еды, чтобы прокормить несколько десятков людей. А ночью… ночью чужаки могут вернуться.

– Отворяйте! – наконец скомандовал священник.

Мужики подошли к дверям, покряхтели – и подняли тяжеленный засов. Только он да еще толщина дверей и стен позволили горстке людей уцелеть. Засов с гулким стуком упал на пол. Мужики толкнули створки, и в храм хлынул солнечный свет, уже не сдерживаемый узкими оконцами. Картина, открывшаяся снаружи, ужасала. Никто не мог поспорить с чужаками в жестокости, ни рыцари-крестоносцы, ни татары. Кровь этой ночью лилась столь обильно, будто с небес обрушился багровый дождь.

– Баб и детей малых не пускать, – распорядился священник. – Соберите, что уцелело. Мертвецов, что найдете, захороните. Телеги гляньте – кто не сможет идти, посадим и сами повезем. Поспешайте. К полудню надобно уйти.

Мужики угрюмо кивнули и отправились на свой мрачный промысел. Священник закрыл обратно двери и вернулся к уцелевшим женщинам и старикам. Велел из храма не выходить да позаботиться о детях. Сам же нырнул в свою каморку. Рассветные лучи из махонького оконца падали на стол. Священник достал тяжелый том в кожаной обложке, грохнул перед собой и раскрыл на пустой странице. Пока страшные воспоминания свежи, требовалось положить их на письмо. Не себе, так будущим поколениям наука будет. Священник взялся за перо и аккуратно вывел первую строчку.

«В лето 6789 от сотворения мира, по Божию изволению, приключися беда в граде нашем.

И не ведахом поначалу о знамениях страшных, их же множество бысть. И на рыбу мор нападе, и всплываше она на поверхность озера мертва. А на брегах произрастаху цветы чудные, доселе невидимы».

Священник остановился, не в силах собраться с мыслями. Он знал, что следует писать дальше, но не мог продолжать. Несколько минут сидел, глядя перед собой невидящим взором. Наконец коснулся пером чистого листа. Каждая новая строчка доставляла боль, будто писана собственной кровью. Но священник продолжал. Он писал о пропавшей скотине. О рыбаках, что стали исчезать следом. О странных тенях, виденных дозорными среди деревьев в лесу, за озером. О чужих следах, кружащих вокруг стен, а вскоре – и вокруг домов внутри посада. О том, как собралась рать и отправилась в урочище, что за озером. Как ждали их те, что остались в городе. Ждали день, и ночь, и снова день… Священник опять остановился. Оставалось самое сложное. Самое страшное.

«А в нощи прииде враг на град. И прежде воссия озеро светом диавольским. А после того изыде из него поток неумолимый бесов, их же и описати не достанет сил моих. И взыдоша на забрала, и вскочиша в град, убивающе вся без разбору. Иже же успеваху, укрышася в церкви. И затворихом, и заложихом врата, и утвердихом оныя. Всю нощь скрежетаху бесовская отродья когтьми своими о стены, но не возмогоша в место святое внидти.

Наутрие же вси, иже уцелеша, порешиша град оставити и огню предати, да не будет он бесом на поругание оставлен. Да хранит Господь души павших и да ниспошлет избавление выжившим.

Писано отцем Варфоломеем, в месяце июне».

– Батюшка, все сделано, – раздался у дверей неуверенный голос одного из мужиков. – Схоронили тех, кого смогли найти. Да только не много от них и осталось. Молитву прочтете?

– Иду, – ответил священник, посыпая пергамен песком, чтобы не стерлись начертанные слова.

Он вышел, щурясь от бьющего в лицо солнечного света, такого непривычного после полутемных сводов храма. Следуя за провожатым через разоренный город, священник понял, насколько страшным оказался удар неведомых демонов. Дома стояли… Он долго не мог подобрать нужного слова, пока оно само не явилось. Выпотрошенными. Их вскрывали и выволакивали прячущихся людей, будто внутренности пойманной рыбы.

Уже подходя к окраине, где выросла братская могила, священник услышал громкие взволнованные голоса людей. Доносились они от одного из выпотрошенных домов. У него сгрудились несколько мужиков, до хрипоты споривших о чем-то своем. Завидев приближающегося священника, один из спорщиков бросился к нему и затараторил:

– Батюшка, рассудите! Тут… такое… Вам бы самому глянуть!

Как по команде спорщики умолкли, а священник замер, услышав в наступившей тишине звук, чуждый для разоренного города. Детский плач.

Мужики расступились. Священник подошел ближе и увидел, что на пороге разрушенного дома лежит… что-то. Что-то живое. Приглядевшись, батюшка опешил.

Младенец!

Ребенок лежал молча, больше не плакал, но при этом, несомненно, был жив и с любопытством, неуместным для окружающего бедствия, смотрел на собравшихся вокруг.

– Уцелел! – выдохнул священник.

– Пощадили дитя малое, – подтвердил подозвавший его мужик. – Савелия дом это. У них сынок был.

– А вот почто пощадили, а? – грубо спросил городской кузнец. – А ну как сам он из этих? Отродье бесовское?

– Думай, что говоришь, дубина! – возмутился провожатый. – Видно же, что справный малыш, а не диковина какая!

– Верно тебе говорю! Спроста ли всех вырезали, а его оставили? Подкидыш это! Нельзя такого в живых оставлять!

– Дитя тронуть не дам! – укорил буяна священник. – Ишь чего удумал! Чудо это, а не бесовское отродье. Младенец безгрешный, вот и пощадили!

– А чего тогда моего разорвали? Он что же, не безгрешный был? – крикнул кто-то из-за спины кузнеца.

– То мне неведомо, – признался священник. – Но слово мое твердое. Кто на малыша руку поднимет – прокляну на веки вечные. Отдайте его молодке какой, из тех, что уцелели. С собой возьмем. А пока ведите к могиле. Не время медлить.

Час спустя несколько дюжин людей, все, что осталось от некогда многолюдного торгового города, выступили в путь. За их спинами разгорался пожар. Селение запалили с разных сторон, чтобы наверняка оставить врагу лишь пепел. Осели уцелевшие в Новгороде и по прошествии лет смешались с местными. Но долго еще передавали из уст в уста сказы о страшном дне, когда чудища вышли из озера, дабы разорить их дом.

А пепелище вскоре забыли. Из благодатной почвы вырос лес, спрятав все следы стоявшего раньше городка, не пощадив и крепкой каменной церкви. Когда, многие века спустя, вернулся сюда человек, о судьбе исчезнувшего поселения и беде, что дремала на дне озера, никто уже и не вспоминал.

Как и об уцелевшем ребенке…

II

1881 год, июнь, Санкт-Петербург, Невский проспект, день

На редкость погожим июньским днем на дебаркадер столичного Николаевского вокзала ступил приметный господин. Был он среднего роста, одет на манер лучших британских денди в строгий летний костюм-тройку, а при ходьбе опирался на длинную узкую трость. Внимательные голубые глаза слегка щурились от обволакивающего все вокруг паровозного дыма. В руке прибывший держал дорожный саквояж, остальную гору багажа за ним тащил нанятый носильщик.

Иными словами, Владимир Корсаков спустя полгода разъездов вернулся в Петербург и нашел его ничуть не изменившимся. На Знаменской площади^[1] перед зданием вокзала все так же кипела жизнь. Извозчики подхватывали седоков, копыта лошадей и колеса экипажей стучали о булыжную мостовую. Реклама зазывала приезжих в гостиницы, от самых роскошных до последних клоповников. Разноцветный и разноголосый людской поток стекался на вечно занятой Невский, привлекаемый блеском витрин магазинов и кофеен. Тем страннее выглядела старая часть проспекта, ведущая от Знаменской площади к Александро-Невской лавре – чистая окраина, натуральные трущобы из деревянных домов и амбаров. Но уже и сюда медленно влезали многоэтажные доходные дома. Столичная недвижимость всегда была в цене, и зачастую проще было построить узкое, но высокое здание, чем растекаться на весь квартал.

Корсаков достал из кармашка часы с родовой эмблемой на крышке – змеей, опутавшей изящный ключ. Циферблат подсказывал, что время визитов еще не настало, а значит, Владимир вполне успевал заскочить в «Доминик» на чашечку кофе.

По этому кафе, первому в Петербурге, он успел соскучиться. Нет, конечно же, Москва тоже могла похвастаться приличными кофейнями, особенно на Кузнецком мосту, но к «Доминику» Корсаков привык настолько, что заведение, несмотря на болезненные воспоминания об Амалии Штеффель, частенько казалось ему домом, чего нельзя было сказать о вечно пустующей квартире у Спасо-Преображенского собора.

Экипаж доставил его прямиком к дверям кафе. Корсаков шагнул внутрь и с наслаждением втянул носом аромат свежесваренного кофе, смешанный с терпким запахом знаменитых доминиканских расстегаев. Заняв свободный столик, Владимир кликнул официанта в сюртуке поверх белоснежной сорочки:

– Любезный, принеси черного кофе и пирожных, будь так добр.

– Сию минуту, ваше сиятельство! – отозвался тот, мгновенно признав завсегдатая.

– Корсаков, ты ли это?! – радостно воскликнул возникший у его стола маленький человечек с редкими, зализанными набок волосами и глазами, скрытыми за толстенными линзами очков.

– Привет, Серж! – с улыбкой ответил Владимир. – Как видишь, собственной персоной. Присаживайся, прошу.

– А мне говорили, что ты угодил в какую-то переделку в Москве, чуть ли не покалечился! – Собеседник плюхнулся на соседний стул. Звали его Сергей Витальев, и оккультным кругам Петербурга он был известен как неустанный коллекционер двух вещей: артефактов с дурной славой и сплетен. Причем даже он сам не смог бы сказать, какая из двух страстей терзала его сильнее. Формально Серж служил при отделении классических древностей Эрмитажа, и Корсаков всерьез подозревал, что часть артефактов в его коллекцию перекочевала как раз из музея.

– О, это уже даже не новости, – отмахнулся Владимир. Рассказывать приятелю о своих похождениях под Муромом и в Смоленске он не собирался. Во-первых – личное. Во-вторых, Витальев не умел хранить секреты. – Как видишь, жив и здоров.

– А тросточку, стало быть, для солидности таскаешь? – невежливо ткнул пальцем Сергей.

– Для солидности и самообороны, – фыркнул Владимир. – Не чаял тебя здесь встретить, а ведь ты-то как раз мне и нужен.

– Я весь внимание! – подался вперед Витальев, словно охотничий сеттер, почувствовавший добычу.

– Слыхал ли ты про некоего Николая Коростылева? – поинтересовался Корсаков.

– Коростылев… Коростылев… – задумчиво протянул Серж. – А он из наших?

Витальев имел в виду, принадлежит ли искомый человек к немногочисленной группе столичных обывателей, действительно разбирающихся в потусторонних делах.

– А это ты мне скажи, – ответил Владимир.

– Хм… Нет, не из наших точно. А не тот ли это… – Он задумался. – Мы сейчас, случайно, не про того дворянина, что увлекается водолазаньем?

– Очевидно, – уклончиво отозвался Корсаков.

– Тогда отвечу так: про него наслышан, но лично не знаком. Тем более что к нашим делам он, насколько мне известно, отношения не имеет. Баснословно богат. Недавно женился, причем, говорят, по любви, а не по расчету. Ну и, как я уже говорил, рьяно популяризирует изучение морских глубин. Это любопытно, учитывая, какие возможности открываются по поиску затонувших кораблей и их сокровищ, но, боюсь, случится не на нашем веку. А с чего такой интерес?

– Да вот как раз по подводным делам хотел получить консультацию, – ответил Корсаков.

Серж не рассказал ему ничего нового. Все собеседники, которых Владимир успел опросить в Москве, ответили в лучшем случае то же самое, а в худшем – вообще ничего о Коростылеве не знали. Что Корсакова беспокоило?

Имя подсказал ему жандармский полковник – безымянный глава тайного жандармского подразделения, некогда называвшегося «Шестая экспедиция». А все, что исходило от этого человека, несло в себе скрытую угрозу. Полгода назад полковник порекомендовал ему отправиться в Смоленск, на поиски следов заговора, стоившего жизни старшему брату Корсакова и рассудка – его отцу. Однако в родном городе Владимира ждали события, поставившие под удар и его, и семью. Корсаков едва не очутился в тюрьме из-за убийства, которого не совершал, и несколько раз был близок к гибели, столкнувшись с тварью из иного мира, но все же смог вывести на чистую воду предателя. Им оказался его родной дядя, Михаил Васильевич Корсаков, действовавший по указанию таинственной организации, на протяжении нескольких лет разрушавшей границу между реальностью и потусторонними мирами.

Полковник не соврал, но Корсаков чувствовал, что является всего лишь одной из фигур в игре, которую тот ведет со своим невидимым противником. И если этого потребует развитие партии, жандарм не задумываясь пожертвует Владимиром. Оброненное им имя было просто очередным ходом, который двигал Корсакова на нужную полковнику клетку шахматного поля. Несмотря на срочность, Владимир не собирался играть по его указке, не собрав перед этим как можно больше сведений о Коростылеве.

Еще из Смоленска Владимир направил Николаю телеграмму с просьбой принять его в петербургском доме. Коростылев быстро ответил согласием, написав, что будет ждать его в понедельник к полудню. И, судя по стрелкам часов, время встречи неуклонно приближалось. Владимир допил кофе, расплатился и вышел из кафе, на ходу подзывая извозчика.

Путь лежал на север. Через Миллионную улицу и Мраморный переулок возница вывернул на плашкоутный Троицкий мост, «временно» поставленный пятьдесят с лишним лет назад. Справа виднелись первые контуры новой, постоянной, переправы, строительство которой все откладывалось и откладывалось. Временный же мост за десятки лет существования успели оснастить фонарными столбами из чугуна, выполненными в виде пучков пик, и кованой оградой. Совсем недавно по нему даже пустили конку.

Экипаж пересек Неву, проехал сквозь форт Петропавловской крепости на Троицкую площадь и покатил по Каменноостровскому проспекту. Ряды домов вскоре сменила зелень садов, окруживших дорогу. Извозчик миновал Императорский лицей, корпуса Петропавловской больницы, прогрохотал по очередному мостику и, наконец, доставил Корсакова на Каменный остров. Позволить себе особняк здесь могли только самые богатые семейства Петербурга – и Коростылев принадлежал к одному из них.

Дом стоял в центре сада, который отделяла от дороги высокая ограда. Корсаков отпустил возницу и пешком прошел через открытые ворота к парадному крыльцу. Особняк явно недавно перестраивали – дом просто сиял новизной: высокие арочные окна, терраса на втором этаже, красная черепичная крыша. Коростылев явно вдохновлялся архитектурой, популярной сейчас в Англии и Европе.

Владимир взбежал по ступенькам крыльца и дернул за веревочку дверного звонка. Долгое время никто не открывал, а в доме царила тишина. Корсаков нетерпеливо позвонил еще несколько раз. Что же это, Николай забыл о назначенной встрече?

Щелкнул замок. Тяжелая входная дверь из темного дерева отворилась, на пороге возник слуга, смахивающий на чопорного британского батлера. Уже по его лицу Владимир понял, что в доме Коростылевых произошла беда, но все же произнес:

– Добрый день! Меня зовут Владимир Николаевич Корсаков. Мы с господином Коростылевым договаривались о встрече сегодня в полдень.

– Боюсь, он не сможет вас принять. Николай Александрович погиб в своем имении. Вчера.

– Что? Как?

– Не имею права распространяться. Вынужден попросить вас уйти. Семья в трауре.

– Да, конечно, – понимающе произнес Корсаков. – Позволите написать записку супруге Николая Александровича, чтобы вы могли передать, когда ситуация позволит?

Слуга задумался на секунду, затем кивнул и отступил в сторону. Владимир прошел за ним в прихожую, где на низком журнальном столике нашлись стопка бумаг и чернильница. Чувствуя на себе взгляд слуги, Корсаков быстро набросал несколько строк:

«Госпожа Коростылева! Если у вас есть малейшие сомнения в причинах смерти вашего мужа – прошу, свяжитесь со мной. Владимир Корсаков».

III

1881 год, июнь, Санкт-Петербург, Манежный переулок, утро

Корсаков вновь стоял в освещенном множеством свечей зале усадьбы Серебрянских. Перед ним – ожившая картина. Владимир испытал бы чувство дежавю, если бы не два отличия. Во-первых, рядом не было художника. А во-вторых, дверь на картине, которую ему с таким трудом удалось закрыть год назад, стояла распахнутой, источая тошнотворное зеленоватое свечение. И за дверью стоял сам Корсаков. Вернее, кто-то очень на него похожий. Двойник мерзенько улыбался так, что кровь стыла в жилах, и медленно приближался к двери, намереваясь переступить нарисованный порог.

Владимир, как и годом ранее, рванулся вперед. Первым его импульсом было вновь захлопнуть тяжелую дверь, но двойник стоял слишком близко к входу. Поэтому Корсаков вытянул вперед руки, утопил их в холсте и попытался втолкнуть свою кошмарную зазеркальную копию обратно в зеленый свет за дверью. Произошедшее дальше он не успел отследить. Миг – отвратительное сияние обволокло его со всех сторон. Корсаков забился, точно муха в паутине, но не смог сдвинуться с места. А потом понимание произошедшего ударило его, словно кувалда.

Перед ним вновь открылась дверь в зал, залитый светом свечей. Но на пороге уже стоял двойник. С той же издевательской ухмылкой он махнул на прощание рукой и принялся закрывать нарисованную дверь снаружи, оставляя Владимира в зеленой пустоте. За его спиной, глядя на Корсакова с немым молчаливым укором, стояли все те, кого он не смог спасти. Исправник Родионов с развороченным выстрелом горлом. Амалия Штеффель с разделенным напополам лицом, сквозь одну половину которого проступали чужие черты. Троица офицеров Дмитриевского училища, несущие на себе следы тысяч ударов. Маевский, держащий в руках оторванную голову. Околоточный Кудряшов с головой, вывернутой за спину.

– Стойте! – отчаянно закричал Корсаков, понимая тщетность своих усилий.

– Проснись! – набатом пророкотал знакомый голос. Владимир оглянулся, ища его источник, и увидел брата. Петр, стоявший за его спиной, схватил его за плечи и толкнул вперед.

– Проснись! – вновь крикнул брат, и голос его гулко разнесся по помещению.

И Корсаков проснулся.

За окном стоял серый питерский день. Солнце, так радовавшее днем ранее, скрылось за тучами, а в стекло стучал мелкий противный дождь. С улицы доносился громкий, очищающий звон колоколов собора на Спасо-Преображенской площади.

Семь утра.

Корсаков сел на кровати. Сердце его билось, словно у зайца, бегущего от хищника, а по спине стекал гаденький холодный пот. Владимир мрачно выглянул на улицу, но все же быстро надел английские спортивные брюки и хлопковую рубашку и вышел из квартиры. Он спустился по ступеням парадной, выглянул на улицу и ступил под накрапывающий дождь.

Отец никогда не акцентировал внимания на физической форме сыновей. Главным критерием, который Николай Васильевич считал обязательным, была скорость реакции. В остальном Петр и Владимир получали вполне типичное для любых дворянских детей физическое образование – они фехтовали (часто под присмотром дяди), ездили верхом, поддерживали себя в тонусе. Большего не требовалось. От бесплотного духа или потусторонней твари не убежишь и не победишь их в честном бою. Корсаковым важнее были слабости иных существ, умение вовремя их разглядеть и использовать, а также знание оккультных символов, из которых можно было составить защитный круг.

Однако смоленское расследование вновь подтвердило: Владимиру придется сталкиваться не только с потусторонними созданиями, но и с теми, кто помогает им проникнуть в наш мир. А дуэль с дядей наглядно продемонстрировала, что без револьвера Корсаков слишком уязвим и ему пора бы вновь вспомнить о спортивной подготовке.

Начал он еще в Смоленске с гимнастических занятий и утренних пробежек. Но что в губернском городе, что в столице вид Корсакова, легкой трусцой бегущего по городским улицам или аллеям публичных садов, вызывал у обывателей целую гамму эмоций, от любопытства до возмущения. Вредную и склонную к эпатажу натуру Владимира это внимание скорее тешило^[2].

Но главное – бег позволял заглушить кошмары и тихий шепчущий голос, так похожий на его собственный…

Корсаков свернул на Кирочную улицу, направляясь к Таврическому саду, открытому для публики пятнадцать лет назад. Литейная часть^[3] вообще очень изменилась за последние несколько десятилетий. Лет тридцать – сорок назад это была окраина, где селились в основном небогатые офицеры, пользуясь близостью к Старому арсеналу. Здесь, у Таврического сада, когда-то стоял петербургский особняк Корсаковых. Его продал дед Владимира, Василий Александрович, когда попал в опалу к Николаю I и пришел к выводу, что даже неплохое финансовое положение семьи не оправдывает содержание большого дома в столице. Сейчас особняк снесли, ведь район преобразился. При почившем Александре II Литейная часть бурно перестраивалась, в итоге превратившись в фешенебельное предместье, где не считали зазорным селиться князья и дипломаты, гвардейцы и дорогие присяжные поверенные. Обширные частные особняки соседствовали с многоэтажным и комфортными доходными домами. Манежный, где снимал квартиру Корсаков, считался более разночинным и демократичным, чем, скажем, Фурштатская, Сергиевская или Моховая – и Владимира это вполне устраивало.

Дождь превратился в легкую водяную взвесь, не падающую, а скорее висящую в воздухе. Владимир бежал не торопясь, чувствуя, как мышцы начинают приятно ныть от напряжения, а дыхание становится все более ритмичным. Голова очищалась от мрачных мыслей, неотступно преследовавших Корсакова уже неделю.

Увлекшись разминкой, Владимир вздрогнул и резко остановился, когда у недавно построенной каменной Косьмодамианской церкви путь ему преградил затормозивший экипаж.

– Эй, смотри, куда едешь! – раздраженно воскликнул Корсаков.

Дверь экипажа открылась, и на него мрачно взглянул средних лет мужчина в мундире жандармского полковника. Владимир скрежетнул зубами. «Черт, только его не хватало».

– Корсаков, садитесь, быстро, – приказал ему полковник.

Владимира подмывало молча обойти экипаж и продолжить пробежку, но он все же подчинился. Полковник неоднократно демонстрировал, что он не из тех людей, с которыми стоит ссориться. Если его вообще можно было назвать человеком.

– Почему не сказали мне, что Коростылев погиб? – резко спросил жандарм, когда Корсаков забрался в экипаж, закрыл за собой дверцу и уселся напротив. Карета тронулась по переулку в сторону Воскресенской набережной.

Голос полковника показался Владимиру непривычным. Прежде чем ответить, он взглянул на лицо собеседника и уловил на нем отнюдь не свойственную ему эмоцию. Что это? Удивление? Опасение?

– Господин полковник, за краткое время нашего знакомства вы приучили меня к тому, что знаете обо всем больше и раньше других, – с улыбкой ответил Корсаков. – Мне и в голову не могло прийти, что такое событие пройдет мимо вас.

– Прошло, – уже спокойнее сказал жандарм. – Узнал о нем из утренних газет. А я, как вы правильно заметили, к такому не привык. Вы не успели повидаться с Николаем?

– Нет. Он умер за день до назначенной встречи.

– Прискорбно, крайне прискорбно… – пробормотал полковник, уставившись на появившуюся за окном серую гладь Невы.

«Смотри внимательно», – шепнул голос в голове Корсакова. Владимир едва заметно вздрогнул. Что понадобилось дремлющему внутри его существу на этот раз?

Он взглянул на полковника – и удивился, наткнувшись на ответный взгляд. Будто бы он тоже услышал чужие мысли. Момент продлился недолго. Владимир вновь отвернулся к окну: играть с жандармом в гляделки было бессмысленно. Но этой секунды хватило, чтобы понять, о чем говорил внутренний голос. На мгновение проникнуть в мысли жандарма.

Неуверенность. Вот та непривычная эмоция, читавшаяся на лице полковника. Он лишился фигуры, на которую рассчитывал. Более того, лишился в результате хода, которого жандарм абсолютно не ожидал и сейчас тщился понять его смысл. Он что же, считал Коростылева неприкасаемым?

– Что намереваетесь делать дальше? – каркающим голосом спросил полковник.

– Я оставил письмо для его вдовы, – ответил Корсаков, не отрываясь от окна. – Попросил найти меня, если у нее есть сомнения в причинах смерти мужа.

– Здраво, – согласился полковник. – Я уверен, что она откликнется. Когда это произойдет, возьмите с собой Постольского и поезжайте в их имение. Мы обязаны выяснить причины и обстоятельства гибели Коростылева.

– «Мы»? – иронично вскинул брови Владимир.

– Поверьте, Корсаков, это и в ваших интересах тоже, – ответил полковник. – Смерть Коростылева наступила в крайне неподходящий момент. Необходимо понять, причастен ли к ней наш общий враг.

– В таком случае, может, для разнообразия перестанете говорить со мной загадками? – после короткого молчания спросил Корсаков и взглянул наконец на собеседника. – Быть может, мотивы у вас и благородные, но я порядком устал от того, что со мной обращаются как с малым ребенком!

– Я бы мог сказать, что тайны храню ради вашего блага, но давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Положим, я раскрою вам свои секреты. А если после этого вы окажетесь в руках врага? Уж извините, но в его умении вытащить из вас правду я уверен куда больше, чем в вашем – устоять под пытками. Не говоря уже про известную нам обоим ситуацию с посторонним визитером…

– Раз уж пошел такой разговор, откуда вам известно об этом? – задал мучивший его вопрос Корсаков. Он никому не рассказывал ни про дар, ни про его последствия, начавшие проявляться чуть меньше года назад. Даже мать и камердинер Жозеф Верне, самые близкие Владимиру люди, не догадывались о настоящем характере его видений. Так почему же полковник ведет себя так, будто знает все его тайны?

– Это тема для другого разговора, не здесь и не сейчас, – ответил жандарм. – Но я постараюсь немного вам помочь.

Он поднял с сиденья рядом с собой пару кожаных перчаток и перебросил Корсакову. Тот поймал их и принялся рассматривать. Выглядели они абсолютно обычно, но при этом отчего-то вызывали странное чувство в груди.

– Боюсь, фасон не мой, да и погода не требует, – усмехнулся Владимир.

– Наденьте, – приказал полковник.

Корсаков пожал плечами и натянул перчатки. По рукам растеклось неприятное покалывание, будто тысячи маленьких иголочек поочередно принялись пробовать его кожу на прочность. Владимир поморщился и попробовал снять одну из перчаток, но полковник подался вперед и схватил его за кисть.

Корсаков с изумлением взглянул на жандарма. Тот знал о даре Владимира – одного прикосновения было достаточно, чтобы вызвать видение о прошлом человека или предмета, – и сознательно избегал контакта. Даже играя в шахматы, он требовал от Корсакова передвигать свои фигуры. И вот теперь он сам коснулся Владимира. Корсаков зажмурился, ожидая очередной вспышки чужих воспоминаний, но ее не последовало. Он открыл глаза и удивленно посмотрел на жандарма.

– Думаю, вы уже поняли, что ваш дар дан вам не просто так, – проскрипел полковник. – У него есть своя цена. И свой хозяин. Не знаю, что произошло с вами во время вашей поездки во Владимирскую губернию, но во время нашей последней встречи он стал проявлять себя куда более властно. Вы дали ему больше воли. Это опасно. И для вас, и для окружающих. Обращаясь к своему дару, пусть даже не всегда намеренно, вы тем самым питаете существо внутри себя. Безусловно, оно предоставляет вам весьма полезные способности, но лучше держать его в узде. Перчатки помогут в этом, а неприятные ощущения скоро исчезнут.

– Они что, сковывают мой дар? – недоверчиво спросил Корсаков.

– Скорее приглушают его. – Полковник смотрел ему прямо в глаза и говорил со смертельной серьезностью, без привычного снисходительного сарказма. – Если вам потребуется воспользоваться им, просто снимите одну из перчаток. Но – и воспримите этот совет со всей серьезностью – ни в коем случае не пытайтесь заигрывать с силой вашего невольного гостя. Вы к этому не готовы. Следующая попытка предоставить ему свое тело, из каких бы соображений она ни делалась, станет для вас последней. Он поглотит вас. И под личиной Владимира Корсакова примется разгуливать совсем другое существо. Уверен, ни мне, ни вам этого не хочется.

Экипаж остановился. Корсаков выглянул в окно и увидел знакомый доходный дом в Манежном переулке, где он снимал квартиру на втором этаже.

– Приношу свои извинения за прерванную пробежку. – Полковник отстранился и вновь принял самодовольный вид. – Уверен, вам есть о чем поразмыслить. Как только получите ответ от Коростылевой, отправьте мне весточку. Всего доброго.

Он распахнул дверцу, предлагая Владимиру выйти. Тот ступил на мокрый тротуар и проводил тронувшийся экипаж взглядом. Полковник в своем репертуаре – его поразительные знания уступали только умению хранить свои секреты.

Корсаков взбежал вверх по лестнице и вошел в просторную, но скудно обставленную квартиру. С кухни доносились приятные запахи: значит, приходящие слуги уже приступили к работе. Один из них, мужчина средних лет, имя которого, к своему стыду, Корсаков регулярно забывал, несмотря на феноменальную память, вышел к дверям встретить нанимателя.

– Владимир Николаевич, доброе утро! Если желаете, завтрак будет подан через пять минут. Также прибыла почта, я оставил ее на рабочем столе.

– Спасибо, – кивнул Корсаков и сразу прошел в первый кабинет. Здесь он принимал посетителей и даже позволял прислуге прибираться. Второй кабинет стоял за закрытой дверью, и Владимир никого туда не пускал. Лишь одно семейство полностью знало и разделяло призвание Корсаковых – потомки француза Жозефа Верне, поступившего в услужение деду Владимира. Но текущий камердинер Жозеф был занят заботами о родителях и усадьбе под Смоленском, а его сын заканчивал учебу в Варшавском университете, прежде чем поступить на службу к Владимиру. Приходящей же прислуге видеть настоящий кабинет Корсакова не следовало.

Письмо от Натальи Коростылевой лежало на рабочем столе. Слуга из особняка на Елагином острове сдержал слово и передал его записку вдове, а та быстро ответила. Видимо, дело со смертью Коростылева и впрямь было нечисто. Внутри конверта оказалось всего лишь два слова:

«Прошу, приезжайте».

IV

1881 год, июнь, Санкт-Петербург, Николаевский вокзал, утро

Не прошло и двух суток, а Корсаков уже покидал столицу. Причем делал это вновь с перрона Николаевского вокзала. Но на этот раз в компании человека, встрече с которым он был рад.

Павла Постольского сложно было не заметить: высокий, худой, со светлыми волосами, да еще и в синем жандармском мундире. Владимир не видел приятеля вот уже полгода – со времен декабрьских событий в Москве, поэтому с нетипичной для себя эмоциональностью хлопнул поручика по плечу.

– Чертовски рад тебя видеть! – объявил Корсаков.

– И я вас… то есть тебя, конечно! – чуть запнулся Постольский. Он старался выглядеть спокойно, но Владимир заметил, что поручик нервничает. И догадывался почему. В их предыдущую встречу Павел увидел, как темный двойник Корсакова ненадолго проявился из зазеркальной тюрьмы. Этого существу хватило, чтобы жестоко и эффектно расправиться с убийцей, орудовавшим в военном училище. Так что Владимир не винил приятеля за беспокойство: после такого зрелища кто угодно бы начал коситься на него с подозрением. Но объяснения всегда требовали подходящих времени и места, а перрон Николаевского вокзала перед отправлением поезда этим критериям явно не соответствовал. Да и не решил еще Корсаков, что рассказывать Постольскому, а что сохранить при себе.

– Твое начальство расщедрилось на билеты? – поинтересовался Владимир.

– Да, можно и так сказать, – ответил Павел. – Станция там временная, техническая. Пассажиров не принимает и не отправляет. Но для нас поезд сделает остановку.

– Служба в жандармском имеет свои плюсы?

– Скорее статус полковника, – усмехнулся Постольский. – До отправления десять минут. Займем места?

– Да, пожалуй, – согласился Корсаков. Они двинулись было к вагонам, но за их спинами раздался взволнованный оклик:

– Господа! Постойте, господа, подождите меня!

Владимир обернулся. К ним приближался забавный на вид мужчина. Костюм его, очевидно недешевый, был творчески помят и болтался на владельце, словно на вешалке, чему только способствовала легкая сутулость. Каштановые волосы с проседью растрепанно торчали в разные стороны. Но причудливее всего была его неуклюжесть – будто у распираемого энергией подростка.

– О, догнал вас, какое счастье, я уж боялся, что опоздаю! – Незнакомец остановился рядом и попытался отдышаться.

– Мы знакомы? – спросил Владимир, невольно улыбнувшись.

– А! Нет! Конечно же, нет! Как грубо с моей стороны! – запричитал мужчина. При ближайшем рассмотрении он, как оказалось, относился к той категории людей, о которых в народе говорили «маленькая собачка – до старости щенок». Судя по легкой седине и морщинкам вокруг глаз, ему было слегка за сорок.

– Вы – Владимир Корсаков, – тем временем продолжил гость, беспардонно ткнув в него пальцем. – А вы в таком случае поручик Постольский, верно? Позвольте представиться – Вильям Янович ван Беккер, профессор Петербургского университета.

Он щелкнул каблуками, неловко поклонился и, заговорщицки понизив голос, добавил:

– Я здесь тоже по поручению нашего общего знакомого без имени из жандармского управления!

Корсаков и Постольский удивленно переглянулись. Зачем полковнику потребовалось отправлять с ними этого чудаковатого человечка?

– Позвольте вопрос: а профессором какой дисциплины вы являетесь? – спросил Корсаков.

– Реликтоведение, – радостно объявил Беккер. – Вам обязательно надо посетить мои лекции. Боюсь, правда, что вы окажетесь единственными слушателями, сия наука не пользуется популярностью, ха-ха-ха!

Смех у него вышел крайне ненатуральным. Владимир приметил любопытную особенность собеседника: его глаза были разного цвета, один – голубой, второй – карий.

– К сожалению, это название мне ничего не подсказало, – извиняющимся тоном заметил Постольский.

– О, мой юный друг, это наука, занимающаяся изучением вымирающих или уже вымерших видов животных и растений. Крайне интересная, поверьте! Я сам в некотором роде реликт, – добавил он, увидев интерес Владимира. – Гетерохромия. Встречается довольно редко. Но вымирать я пока не собираюсь.

– А полковник сказал, для чего вам ехать с нами? – спросил Корсаков.

– Нет, только то, что вам, возможно, потребуется моя экспертиза, а я открою для себя что-то любопытное. А я обожаю открывать для себя что-то любопытное! Рад буду продолжить с вами беседу, но, думаю, стоит это сделать уже в купе, так как иначе поезд уйдет без нас.

Корсаков оглянулся на станционные часы, которые подтверждали правоту профессора. Тот, не дожидаясь собеседников, вприпрыжку двинулся в сторону поезда. Пришлось поторопиться следом, но багаж Корсакова уже был загружен в отдельный вагон, поэтому оставалось лишь найти свободное купе. Оказавшись внутри, Беккер попросил у попутчиков разрешения немного подремать – и мгновенно провалился в сон, вплоть до самой остановки поезда у нужной станции. Корсакову и Постольскому оставалось лишь удивленно созерцать это чудо природы.

– Как думаешь, зачем моему начальству отправлять с нами ученого, который занимается вымершими животными и растениями? – вполголоса спросил Павел.

– Пути полковничьи неисповедимы, – пожал плечами Владимир.

– Давай обойдемся без богохульств, – недовольно шикнул на него Постольский.

– Pardon, – ответил Корсаков и примирительно продемонстрировал ладони. – Что же до твоего начальства… Очевидно, оно думает, что мы можем столкнуться с чем-то или кем-то вымершим. Но не до конца.

– И он считает, что эти не до конца вымершие реликты связаны с гибелью Коростылева?

– А почему ты это спрашиваешь у меня? Спроси свое начальство! – фыркнул Корсаков. – Кстати, а что ты знаешь о Коростылеве и цели нашей поездки?

– Ну, если верить газетам, то он утонул. А наша задача – установить, не Общество ли приложило руку к его гибели.

– Надо же, – протянул Владимир. – То есть тебя все-таки просветили насчет них?

– Да, отчасти, – ответил Постольский. – Я совсем недавно узнал про их существование в ходе своего расследования. Слыхал про молнию, разрушившую обелиск в Гатчине?

– Да, читал что-то такое, – подтвердил Корсаков. – Что, это была не просто молния?

– Именно, – кивнул Постольский. – Она произошла из-за отдачи во время одного сложного ритуала. К сожалению, от дальнейшего расследования меня отстранили, но кое-какими сведениями поделились.

– И что ты о них знаешь?

– Это некая группа людей, которые с неизвестными нам целями пытаются истончить границу, защищающую нашу реальность от иных миров, и открыть путь для тех существ, что в них обитают.

После смоленского расследования Корсаков выяснил: до столкновения с караконджулом на Балканах, стоившего ему рассудка, его отец пришел к тем же выводам, что и полковник. Резкий рост числа необъяснимых происшествий, случившихся за последние несколько лет, являлся не стихийным колебанием, а тщательно продуманной акцией скрытного кабала оккультистов. Более того, заговорщикам даже удалось переманить на свою сторону дядю Владимира. Сейчас Михаил Васильевич, скорее всего, находился в застенках у жандарма, который старался вытянуть из него малейшие крупицы знаний об их противнике. Корсакову же предстояла не менее сложная и ответственная задача. На октябрь в Венеции был назначен «Конклав Слепых» – собрание носителей тайных знаний со всего мира. И Владимиру предстояло заменить на нем дядю, дабы объявить о своих находках.

– Кстати, о потусторонних существах, – начал Постольский, но затем замолчал. Корсаков догадывался, о чем хочет спросить поручик, но не стал торопиться и отвечать на еще не заданный вопрос. Какое-то время они ехали в тишине. Наконец Павел продолжил: – Сам понимаешь, я должен спросить. То, что я видел в Дмитриевском училище. Тот… дух из зеркала, содравший с убийцы кожу живьем. Что это было?

Владимир продолжил тянуть паузу. Что он мог сказать? «Понимаешь, пару лет назад меня убили в болгарской пещере, но неведомое существо из иного мира воскресило меня. Какое-то время оно дремало, пока прошлой осенью не пробудилось, чтобы попытаться захватить мое тело». Нет уж. Этого он не говорил даже родным. Пусть эта тайна остается между ним и полковником.

Хотя бы ему стал понятен вопрос, который двойник задал во сне: «Скажи, ты думаешь, твое сердце и правда бьется или оно всего лишь успокаивает тебя иллюзией, что ты жив?»

– Это была отдача, – наконец уверенно сказал Корсаков. – Понимаешь? Так же, как у пушки, которая выстрелила. Нельзя провести обряд, не отдав что-то взамен. А мне удалось нарушить ритуал, которым убийца пользовался, чтобы вызывать духов себе на помощь. Вот он, пардон за каламбур, и отразился обратно. А убийца отведал собственных шпицрутенов.

– Что такое отдача, знаю, видел своими глазами в Гатчине. Но тогда почему дух в зеркале был похож на тебя как две капли воды? И почему ты несколько дней не приходил в себя, а потом не мог пошевелиться?

– Ну, по внешнему виду духа ничего не могу сказать, не знаю. А что до физических последствий… Считай это сверхъестественной контузией! – ухмыльнулся Корсаков. Постольский не удержался и фыркнул. Больше вопросов у него не было. Владимир не знал, удовлетворили ли поручика его объяснения, но почел за лучшее тему не развивать.

Около четырех часов пополудни в купе постучал кондуктор, заставив всхрапнувшего Беккера проснуться и осоловело захлопать ресницами.

– Господа, поезд скоро замедлит ход. Стоянка на вашей станции составит одну минуту. Не сочтите за труд, приготовьтесь к выходу заранее.

– Хорошо, любезный, – кивнул Корсаков, приняв на себя старшинство в их маленькой группе. – Проследите, пожалуйста, чтобы мой багаж не забыли выгрузить вместе с нами.

– Разумеется, – ответил кондуктор и вышел.

Десять минут спустя Постольский, Беккер, Корсаков и его тяжеленный дорожный кофр стояли по колено в траве у железнодорожного полотна, глядя вслед уходящему поезду. Здешняя станция, расположенная аккурат на границе Петербургской и Новгородской губерний, представляла собой полузаброшенный барак и не могла похвастаться хотя бы одним перроном. Постольский, ярый энтузиаст чугунки, пояснил, что остановку здесь сделали чуть больше двадцати лет назад для строительства моста через реку. С тех пор она не использовалась.

Корсаков был вынужден признать, что, за исключением отсутствующего комфорта, в остальном местность выглядела крайне живописной. Зеленый склон холма резко уходил вниз, к речушке, образуя гигантский овраг в полверсты шириной. Через него был переброшен массивный деревянный мост на высоких каменных опорах. Река в этой местности делала захватывающий дух изгиб, а на ее берегу расположилась крайне милая на вид деревенька, утопающая в зелени садов. В траве стрекотали насекомые, а легкий ветерок трепал волосы на головах мужчин.

– Ну что ж, и как нам добраться до усадьбы? – ворчливо поинтересовался Корсаков, скорее для того, чтобы разбавить умиротворенность созерцаемого пейзажа.

Словно в ответ на его вопрос к станции подкатила дорогая на вид коляска. С козел рядом с кучером спрыгнул уже знакомый Владимиру слуга, похожий на стереотипного дворецкого.

– Ваше сиятельство, господин Корсаков? Господин Постольский? – осведомился он.

– Так точно, – отозвался Владимир. – С нами еще профессор Беккер, из университета.

– Это я! – жизнерадостно помахал рукой Вильям Янович, хотя и так было понятно, кто есть кто из присутствующих.

– Я камердинер Коростылевых. Прошу в экипаж, – невозмутимо сказал слуга. – Оставьте сундук, я его возьму.

Корсаков обратил внимание, как камердинер поднял тяжелый кофр без особых трудностей, что говорило о его недюжинной физической силе. Закинув багаж в коляску, тот забрался на козлы и приказал вознице:

– Трогай!

Экипаж проехал по главной улице деревни. Вблизи она оказалась такой же тихой и опрятной, как и от станции. Единственным достойным внимания зданием была церковь, да и та в строгом классическом стиле, столь популярном при венценосном деде нынешнего государя. В садике при храме за накрытым белой скатертью столом пил чай из самовара молодой на вид батюшка в широкополой летней шляпе. Завидев коляску, он приветливо приподнял головной убор. Камердинер ответил вежливым кивком.

– Отец Матфей, – пояснил он. – Они с Николаем Александровичем хорошо ладили.

– А как к вам обращаться? – уточнил у слуги Корсаков.

– Федор, ваше сиятельство, – ответил камердинер.

Экипаж миновал деревеньку. Дорога вскоре нырнула в сосновый лес. Высокие корабельные деревья сомкнулись над коляской, превратив солнечный летний день в настоящие сумерки. Минут через двадцать езды повозка миновала два белых каменных столба, символизирующих ворота усадьбы. Сам дом вскоре появился в конце дороги. Это был белый двухэтажный особняк с башенкой, явно перестроенный в начале века. По обе стороны от главного дома стояли два флигеля поменьше, соединенные с ним аркадами. Чуть поодаль угадывались очертания конюшен и служебных построек. Экипаж описал полукруг по парадному двору и остановился.

– Госпожа Наталья Аркадьевна ожидает вас, ваше сиятельство, и хотела бы переговорить наедине, – обратился к Корсакову камердинер. – С вашего позволения, я провожу, а затем вернусь разместить ваших спутников в гостевом флигеле.

– Да, конечно, – отозвался Владимир. Он наклонился к Павлу и прошептал: – Осмотрись тут, пока я беседую с вдовой. Обращай внимание на все странное и выбивающееся из привычного.

– Спасибо за уточнение, – с ехидной улыбкой поблагодарил его Постольский.

Камердинер меж тем распахнул дверцу коляски и предложил Корсакову следовать за ним.

V

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, вторая половина дня

– Это оно забрало моего Николая! Это проклятое озеро! Я знаю!

Некоторые женщины прекрасны, когда плачут. Наталья Аркадьевна Коростылева к их числу не относилась. Несколько дней душевных страданий оставили свой след на еще совсем недавно миловидном лице, обрамленном каштановыми волосами. Судя по всему, Наталья целыми днями плакала и спала – на остальное не хватало времени и сил. Корсаков счел нужным молча протянуть ей чистый платок и тактично отвернуться к окну. Они беседовали в полукруглом кабинете на втором этаже усадебного дома. Панорамное окно, в которое уставился Корсаков, выходило на темную аллею, обрамленную высоченными разлапистыми елями и соснами. Брусчатая дорожка упиралась в лестницу, а та, в свою очередь, спускалась к пристани у озера. Воды его выглядели темными и спокойными. Истинный размер его из кабинета угадать было сложно, мешали деревья, но Корсаков предположил, что в самой широкой своей части оно раскинулось на одну-две версты. Не Плещеево, конечно, но солидно.

– Простите, – подала голос из-за его спины Наталья. – Я просто… Я до сих пор не верю, что его больше нет.

– Прошу вас, не нужно извиняться, – сочувственно сказал Владимир. – Я знаю, что ваш муж считается утонувшим. Но если бы все было так просто, то вы бы не откликнулись на мое письмо, n'est ce pas?^[4]

– Да, – упрямо тряхнула головой Коростылева. – Давайте начну с начала. У Николая всегда был какой-то чудной интерес к озеру. С тех самых пор, как в детстве утонул его брат Никита. Поэтому, когда среди слуг пошли слухи о том, что с озером что-то не так, Коленька решил сам в них разобраться…

– Простите, а что не так с озером? – переспросил Корсаков.

– Оно… оно сияло… Но позвольте, я не буду пересказывать с чужих слов. Наши комнаты с другой стороны дома, поэтому я своими глазами ничего не видела. Коля оставался однажды на ночь в кабинете перед тем, как… – Она осеклась, всхлипнула и поправилась: – Перед своим исчезновением. Опросите слуг, они вам расскажут.

– Да, конечно, – кивнул Владимир. – Но как он хотел «разобраться» с этими странностями?

– Погрузиться под воду, – ответила Коростылева. – У нас дома целая коллекция водолазных костюмов.

– Очень, гм, редкое увлечение, – удивленно протянул Корсаков. – Я так понимаю, эта коллекция тоже как-то связана с его интересом к озеру?

– Наверное. Он обожал морские глубины. Писал на имя его величества прошения об открытии в Кронштадте водолазной школы^[5], собирался пожертвовать им часть костюмов. Когда мы отдыхали в Ницце, он даже нырял на какой-то затонувший корабль. Правда, в наше озеро он не погружался, до того дня… Словно боялся чего-то…

– Итак, позвольте, я резюмирую, – собрался с мыслями Корсаков. – Внимание вашего мужа привлекли рассказы слуг о странных явлениях в озере. Он попытался спуститься под воду в одном из костюмов, но на поверхность так и не вернулся?

– Да, – ответила Наталья и вновь зашмыгала носом.

– Хорошо, сударыня. Давайте поступим следующим образом: сегодня уже поздно, чтобы осматривать само озеро, поэтому мы с коллегами ограничимся беседой со слугами. Если вас не стеснит наше общество, я хотел бы попросить остаться в усадьбе на ночь и продолжить расследование завтра утром.

– Конечно, – закивала Наталья. – Дом в вашем распоряжении, делайте все, что считаете нужным. В гостевом флигеле хватит комнат. Только… только дайте мне ответ – что же случилось с Николаем!

Корсаков, в силу природного ехидства, намеревался было сказать: «Очевидно, он утонул». Но от взгляда на заплаканное и несчастное лицо Коростылевой, а тем более – на ее округлившийся живот ему расхотелось отпускать неуместные шутки.

– Я приложу к этому все усилия, – пообещал Владимир. – Позвольте вопрос: как давно вы живете здесь?

– Переехали весной. После свадьбы, конечно, большую часть времени мы проводили в Петербурге или путешествуя. Но в этом году решили выбраться сюда. Для Николая здесь отчий дом, но мне это место не нравится.

– Да? И почему же?

– Ну, я люблю солнце, летний зной. А здесь… Сами видите, даже в яркий день полутьма от этих огромных елей. И… Вы сочтете меня впечатлительной сумасбродкой, но мне всегда казалось, что в доме есть кто-то, кроме нас и слуг. По ночам постоянно раздаются какие-то престранные звуки. Будто скребется кто-то. Поверьте, я знаю, что для старых домов такое в порядке вещей, но это точно не трухлявые половицы и не грызуны. Тем более что мы их травили, и травили на совесть. Мне здесь не по себе. Особенно теперь, одной. И я думаю, что Николай чувствовал то же самое, но старался не подавать виду. Иногда я замечала, как он замирает в пустых комнатах, будто разглядывая что-то или прислушиваясь. Порой мне даже казалось, что он говорит сам с собой. Шепчет какие-то слова, но я не могла их разобрать… Вы считаете меня глупой?

– Нет, пока вы показали себя исключительно разумной женщиной, – честно ответил Корсаков. Упоминать о том, что сам он нередко слышит голоса и видит то, чего видеть не должен, Владимир не стал. – Скажите, сударыня, а ваш муж не мог оставить какие-то заметки? Или черновики писем? Возможно, он вел дневник?

– Ни разу не видела его за дневниковыми записями, но, возможно, вам удастся что-то найти здесь. – Наталья обвела рукой кабинет. – В последнее время он много времени проводил в этой комнате.

– В таком случае сразу должен испросить вашего разрешения на изучение всех бумаг, что мне удастся найти, – серьезно сказал Владимир.

– Конечно, – кивнула Коростылева. – Как я и говорила, скажите мне, что сталось с Николаем. Меня не волнует, что для этого потребуется. Дом в вашем распоряжении.

Корсакову оставалось только восхититься упорством этой хрупкой и несчастной женщины. Однако он лишь произнес:

– Еще раз благодарю за уделенное время. Попросите собрать в гостиной слуг, которые видели странные события на озере и сопровождали вашего мужа при погружении.

* * *

В гостиную его вновь провел Федор – камердинер с повадками британского дворецкого. Корсаков дал бы ему лет 50, а то и больше, хотя выглядел слуга моложе. Понаблюдав за ним немного, Владимир также пришел к выводу, что его строгая выправка и выверенные движения лишь отчасти имеют отношение к выучке прислуги. Нет, Корсаков такое уже встречал в юнкерском училище, да и в Болгарии насмотрелся. Военные привычки. Интересно, кем он успел побывать до того, как стать камердинером?

Федор поручил собрать в гостиной всех слуг, что распускали слухи об озере, и велел проводить туда же Постольского и Беккера.

– За погружением я наблюдал сам, думаю, моего присутствия будет достаточно, – пояснил камердинер. – И не сочтите за дерзость, ваше сиятельство, но я рад, что вы приехали. После исчезновения Николая Александровича хозяйка сама не своя. А полицейские чины ничего толком не установили и укатили. Надеюсь, вам удастся узнать больше.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнул Корсаков. – Буду ли я прав, предположив, что вы знали Николая Александровича с младых ногтей?

– Истинно так, ваше сиятельство, – кивнул Федор. – Я служу Коростылевым уже тридцать лет. Николай Александрович родился и вырос у меня на глазах. Хотел бы сказать то же самое о его брате, но…

– Это у вас семейное, не так ли? – спросил Владимир. – Я про службу, конечно.

– Да, принял имение от отца.

– А до этого забирали в рекруты?

– Так точно, ваше сиятельство, – ответил Федор. Что ж, с происхождением выправки Корсаков не ошибся. Камердинеру повезло – обычно за годы военной службы бывшие рекруты утрачивали всякую связь с родственниками и прежней жизнью. Но Федору удалось вернуться обратно и даже занять весьма уважаемую должность среди прислуги, что уже говорило о его уме и способностях.

– Спасибо, Федор, – кивнул Владимир. – Думаю, нам предстоит еще неоднократно общаться, поэтому вы меня обяжете, если обойдетесь без регулярного титулования, хорошо? Это сэкономит время.

– Как скажете, – ответил камердинер, и Корсаков заметил, какого труда ему стоило не добавить очередное «сиятельство».

Гостиная представляла собой уютную комнату в три окна. Дополнительный свет давало круглое слуховое окошко из витражного стекла под потолком. Из мебели в комнате стояли небольшие удобные диванчики и кресла, а также круглые столики с хрустальными вазочками с фруктами. В углу – неразожженный камин, в доме и так было тепло. Ноги утопали в мягком темно-багровом ковре. Стены украшали картины, в основном пейзажи и охотничьи сценки. Словом, обыкновенная уютная гостиная дворянской усадьбы. Сейчас, при свете дня, рассказы Коростылевой о странных звуках и неприятных ощущениях казались выдумками излишне нервной дамы.

Когда в комнату вошли Постольский и Беккер, Владимир попросил камердинера оставить их на пять минут, а затем пригласить первого свидетеля. Федор лишь молча кивнул и вышел, закрыв за собой двери.

– Ну, что скажешь? – обратился Корсаков к Постольскому.

– Пока ничего, – ответил Павел. – Сам понимаешь, мой мундир не особо располагает людей к задушевному общению. На первый взгляд никаких странностей. Живут богато. Непохоже, чтобы прислугу держали в черном теле. Да и усадьба выглядит прилично.

Тут Корсаков вынужден был согласиться: несмотря на удаленность от крупных городов, имение Коростылевых содержалось в идеальном порядке. Он всегда считал, что его отчий дом под Смоленском выглядит образцово, но сравнение со здешней усадьбой выходило не в пользу родных пенатов.

– Почему мне кажется, что далее последует «но»? – поинтересовался Владимир.

– Потому что оно последует, – усмехнулся Павел. – Люди напуганы. Можно списать это на пропажу хозяина и беспокойство за дальнейшую судьбу. Однако чудится мне, что их страхи связаны с озером.

Корсаков покивал, а затем пересказал спутникам все, что услышал от Натальи. Когда он закончил, Постольский задумчиво сказал:

– Да уж, это объясняет поведение слуг…

– Мне было бы интереснее, что объясняет происходящее с озером, – проворчал Корсаков. – Пожалуй, пришло время опросить очевидцев.

Федор проявил похвальную прозорливость. Он не стал приглашать всех разом, разумно выбрав лишь тех, кому было чем поделиться с гостями, и запускал их по одному.

Первой в гостиную вошла молодая девушка. Камердинер представил ее как Софью, личную служанку Натальи Аркадьевны. Держалась она уверенно, однако в огромных глазах, делавших ее неуловимо похожей на лесную лань, читалось беспокойство. Говоря, она то и дело переводила взгляд с одного собеседника на другого. Владимир заметил, что чаще ее глаза задерживались на Постольском, и отдельно обратил внимание на румянец, который немного проступал на щеках молодого поручика каждый раз, когда это происходило.

– Сама я ничего толком не видела, – сообщила Софья, когда Корсаков спросил ее об озере. – Могу только про цветок рассказать.

– Про какой цветок? – уточнил Владимир.

– Как-то утром хозяйка, Наталья Аркадьевна, пошли прогуляться вдоль озера. Я тогда в доме осталась ее ждать. Приходят – а в руках у нее цветок диковинный. Смотри, говорит, Софья, какую красоту я нашла. А я и слова сказать не могу – не видала таких цветов в наших краях никогда, и откуда он взялся, не ведаю. Вспомнились мне бабкины сказки, что, мол, коли начинают диковинные цветы на озере распускаться – жди беды. А тут, значит, Николай Александрович в комнату заходят. Как увидел он этот цветок, так сразу в лице переменился. «Выбрось его, – кричит, – немедленно!» Наталья Аркадьевна перепугались и в слезы, да и мне страшно стало – никогда я хозяина таким злым не видела. Забрала цветок, вынесла да и выбросила подальше. Боялась, что руки потом волдырями пойдут, вдруг цвет тот богульный, раз Николай Александрович так осерчали, да, кажись, обошлось.

– П-п-простите, но что значит «богульный»? – заинтересованно подался вперед Беккер.

– Ядовитый, другими словами, – пояснил Корсаков не оборачиваясь, а служанка согласно закивала.

– И вы говорите, что ранее таких растений здесь не встречали? – не отставал Вильям Янович.

Софья лишь помотала головой.

– Как любопытно, – заключил Беккер и еще раз беззвучно повторил: «Богульный», будто бы пробуя новое слово на вкус.

– У нас есть еще вопросы? – Корсаков обвел спутников взглядом. – В таком случае спасибо вам, Софья. Федор! Приглашайте следующего.

Служанка встала со стула, неловко поклонилась и, бросив еще один взгляд на Постольского (который машинально пригладил волосы), вышла из гостиной. Ее место заняла другая женщина – пожилая, крупная, смахивающая на добрую пушкинскую няню.

– Звать меня Марфою, и, почитай, лет уж пятьдесят я хозяев потчую, – сообщила она.

– Кухарка, значит? – уточнил Корсаков. – Странно. Из рассказов Натальи Аркадьевны у меня сложилось мнение, что Коростылевы – люди с более притязательным вкусом. Простите, если обидел…

– Да что вы! – отмахнулась Марфа. – Бывали, конечно, здесь разные повара. Расфуфырены таки! Один, кажись, француз, про остальных уж не помню. Готовили они, готовили – а потом им от ворот поворот. И всегда хозяева говорили: «Без твоей стряпни, Марфа, нам и дом не мил». Голубчики, кстати, любите?

– Что, простите? – опешил Владимир.

– Голубчики вот смастерить думаю, – невозмутимо отозвалась кухарка. – Сегодня, вестимо, не успею, но завтра уж угощу на славу!

– Хорошо, будем весьма благодарны, – ответил Корсаков. – Но все-таки давайте поговорим об озере.

– А чего об ём говорить? – удивилась Марфа. – Я к ёму не хожу. Других гоняю.

– Почему? – спросил Владимир.

– А мне еще бабка завещала: «Не суйся, Марфа, к озеру, недоброе там место».

Владимир повернулся к дверям и растерянно посмотрел на Федора, все это время стоявшего у входа в гостиную, пытаясь понять, зачем камердинер пригласил кухарку. Тот устало обратился к ней:

– Марфа Алексеевна, вы про рыбаков расскажите.

– А-а-а, про рыбаков, что ль? – протянула кухарка. – А чего о них рассказывать? Пужаются оне. Раньше каждое утро свежую рыбу приносили. Я уж из нее и ушицу варила, и кулебяки делала, и…

– Марфа Алексеевна! – повысил голос камердинер.

– А чего я? Я ничего. Да только рыбаки ходить перестали. Говорят, те, что засветло выходили, – потопли. С тех пор и не суются.

– Потопли? Как Николай Александрович? – уточнил Корсаков.

– Да нешто они в железяках всяких туда полезут? Нет! Знамо дело, с лодок топли!

– И сколько таких случаев было?

– Потопло сколько? Бают, что трое-четверо. Озеро вообще дурное, мне бабка еще рассказывала, людям там топнуть не впервой, но так, чтобы друг за другом да так шустро… Не помню такого.

Владимир понял, что больше ничего от Марфы добиться не выйдет, поэтому отпустил ее. Кухарка, прежде чем Федор выпроводил ее, еще раз пообещала гостям щей и голубцов завтра на обед.

– Должно быть, вы пробовали ее стряпню еще ребенком? – с улыбкой спросил камердинера Корсаков, когда тот вернулся.

– Почему… – начал было Федор. – Как вы догадались, ваше сиятельство?

– Камердинер, старший в доме, обращается к кухарке по имени-отчеству… – вскинул брови Владимир. – Логично предположить, что с детства ее знаете.

– С детства, – сухо кивнул Федор. – Позволите продолжить?

Третьим из приглашенных слуг оказался лесник. Как пояснил Федор, жил тот в отдельной избушке неподалеку от барской аллеи. Вид слуга имел неказистый – низкий, мельтешащий, смахивающий на мелкого жулика.

– Озеро, стал быть… – Для солидности лесник взял паузу и причмокнул. – Не слыхали небось, как его в народе-та кличут?

– Не слыхал, – подтвердил Корсаков.

– Чортовым! – протянул лесник, выпучив глаза. – Это баре его Глубоким прозвали, а народ все больше – Чортовым. Мне-то все равно, хоть так, хоть сяк. Озеро-та и впрямь глубокое. И живет в нем чорт!

– Какой такой «черт»? – удивленно вскинул брови Владимир, подыгрывая рассказчику.

– Знамо какой! Самый что ни на есть настоящий чорт. Водяной токмо! Он и барчука под воду утащил, брата баринова, стал быть. И сам барин его там на дне повстречал, оттого и не вернулся!

Лесник посмотрел куда-то за спину Корсакова и поежился. Владимир не сомневался, что Федор всем видом демонстрирует, какие кары он применит к болтливому леснику, когда останется с ним наедине.

– Это все очень интересно, конечно, но что такого произошло с озером, отчего Николай Александрович решил туда погрузиться?

– Дак я ж о том и говорю! Чорт! Проснулся, видать. Я ить ночью как-то глянул – а озеро горит!

– Огнем горит?

– Да не, барин, каким огнем! Светом горит! Жутким таким. Не ангельским, стал быть. А потом ухнуло. Так, что у меня аж внутри все, эт самое, ёкнуло. Будто упало что-то здоровое, стал быть, да токмо уханье слышно, а удара нет. А потом протяжно так застонало что-то. Навроде лося. Токмо не знаю я, уж какого размера лось, стал быть, чтобы так стонать…

– Федор, а вы что-то такое видели или слышали? – повернулся к камердинеру Корсаков.

Тот помялся несколько секунд, очевидно смущенный, но затем все-таки ответил:

– К сожалению, да. Наблюдал зарево со стороны озера однажды ночью.

– Любопытно, – протянул Корсаков.

– И рыба не пойми куда делась, – вставил лесник. – В озере, стал быть, рыбы много было. А после того как загорелось и ухнуло – нет ни одной!

VI

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, вечер

Хоть Корсаков собирался осматривать озеро с утра, но любопытство взяло верх. В сопровождении камердинера Владимир, Постольский и Беккер спустились по аллее вниз, к самому берегу. Корсаков встал на лодочном причале и вгляделся в тихие воды. Наталья Коростылева оказалась права – несмотря на то что летом солнце не заходит долго, особенно в здешних широтах, окружающие ели скрадывали его последние лучи. От этого гладь озера казалась почти черной.

– Вода здесь чистая и прозрачная, но не ночью, конечно, – словно прочитал его мысли Федор, остановившись рядом.

– Я так понимаю, Николай Александрович попытался погрузиться при свете дня?

– Конечно. Озеро не зря прозвали Глубоким – в нескольких шагах от берега дно резко уходит вниз. Но не отвесно, поэтому Николай Александрович рассчитывал, что ему удастся спуститься на достаточную глубину.

Корсаков кивнул и оперся на поручни причала. Хотя его и привели сюда обстоятельства в высшей степени трагические и загадочные, сложно было не насладиться теплым вечером, легким бризом, запахом хвои и тихим плеском воды.

– Как думаете, Федор, что сподвигло вашего хозяина погрузиться в озеро?

– Не могу знать. Николай Александрович всегда был здравомыслящим человеком, но в последние дни он переменился – когда услышал разговоры про свечение и звуки из озера. В ночь перед погружением он запретил слугам подходить к окнам, а сам остался в своем кабинете. Возможно, даже спускался к причалу. Но утром я застал его полным мрачной решимости, простите мне высокопарные слова. Будто он считал своим долгом что-то сделать. Но что – не могу сказать.

– Опишите, как прошло погружение.

– Конечно. Тем утром Николай Александрович повелел доставить на причал костюм и все оборудование. Должен отметить, что он был выдающимся инженером, поэтому принадлежности для погружения дорабатывал самостоятельно. Мы установили три прибора: насос для закачки воздуха, лебедку и говорильный шнур.

– Говорильный шнур? – переспросил его заинтересованный Беккер.

– Да. Николай Александрович придумал специальный шнур, крепящийся к шлему. С нашей стороны устанавливалась трубка, похожая на телефонную… – Федор остановился и попытался пояснить. – Это, знаете, такое изобретение…

– …которое позволяет по проводу переговариваться с людьми на большом удалении, – кивнул Корсаков. – Знаю о таком. Но где вы-то его успели увидать?

– Предприятие Николая Александровича занималось разработкой усовершенствованной телеграфной линии, – ответил Федор. – В частности, за несколько недель до своей гибели он ездил в Нижний Новгород^[6] на испытания, а я его сопровождал.

– Любопытно, продолжайте, – попросил Владимир.

– Да мне нечего особо добавить. Николай Александрович опробовал одно из своих изобретений на скафандре. Когда он говорил достаточно громко, то я мог слышать его через шнур. Обратно, правда, связь была хуже.

– И все равно – ничего себе, – с искренним уважением протянул Постольский.

– Но все же вернемся к погружению, – напомнил Корсаков.

– Конечно. Николай Александрович взял вешки и гарпун…

– Гарпун? – Владимир удивленно вскинул брови. – От кого он там гарпуном отбиваться собрался? От водяного?

– Не могу знать. – Федор поморщился, словно неудачная шутка про его хозяина ранила его. – Он рассчитывал ставить вешки через каждые двадцать шагов, чтобы не сбиться на обратном пути. В случае необходимости мы также могли вытянуть его лебедкой.

– Но не вытянули…

– Нет, – грустно подтвердил Федор. – Сначала все шло благополучно. Николай Александрович опустился под воду с головой. Он то и дело кричал мне в трубку: «Двадцать шагов, первая вешка», «Двадцать шагов, вторая вешка». Потом замолчал, но продолжал отвечать, когда я спрашивал его. Говорил: «Да, да, вешки стоят».

Чем дальше вспоминал камердинер, тем мрачнее он становился.

– Затем он воскликнул: «Что это?» Я спросил, что он видит, но Николай Александрович не ответил. Я предложил вытащить его лебедкой, но он запретил: «Нет, я иду дальше». Прошло несколько минут. Я слышал, как он что-то бормочет себе под нос, но не мог разобрать слов. Несколько раз просил его говорить громче, но безуспешно. А потом, внезапно, я отчетливо услышал, как Николай Александрович говорит: «Господи, это правда! Он здесь!» А затем закричал. Дико. Захлебываясь криком, не водой. Мы тут же потянули лебедку назад, но она шла слишком быстро. Я понял, что Николая Александровича на другом конце нет. И действительно, мы вытянули лишь оборванную леску. То же самое случилось со шлангом для воздуха и говорильным. Мы бросились на поиски. Прочесывали озеро на лодках, ныряли на глубину. Но костюмами никто из нас пользоваться не умеет, а без них достигнуть дна невозможно. Хозяйка говорит, что с этим домом и озером что-то не так. Как вы понимаете, теперь я с ней согласен. Что бы ни обитало там, на дне, оно забрало Николая Александровича.

* * *

Корсаков отпустил Федора, оставшись в компании Постольского и Беккера. Он снял обувь, закатал брюки и уселся на край причала, свесив ноги в воду. Помедлив, Вильям Янович присоединился к нему, задумчиво бултыхая ступнями. Постольский, возможно, и хотел бы последовать их примеру, но форменная одежда не славилась своим удобством, а разоблачаться он не намеревался. Поэтому поручик просто опустился рядом на доски причала. Корсаков обратил внимание на почти полное отсутствие мошек и комаров, казалось бы неизбежных вечером на берегу. Возможно, это тоже был некий зловещий знак, но пока эта особенность Владимира скорее радовала.

– Итак, господа, что скажете? – обратился он к своим спутникам.

– Запутанное дело, – отозвался Павел. – Конечно, у нас на руках пока слишком много непонятного. И ты, безусловно, куда опытнее меня в этих делах, поэтому, может, и не согласишься. Но я пока не уверен, что мы столкнулись с чем-то действительно необъяснимым.

– Похвальный скепсис, – хмыкнул Корсаков. – А что же касается страхов Коростылевой? Странных звуков и шорохов в доме?

– Ты сейчас меня испытываешь, да? – догадался Постольский. – Это все можно списать на расстройство и временное помешательство из-за смерти мужа.

– А как объяснишь перемены в характере Николая Александровича?

– Пока никак, – признался Павел. – Но, быть может, мы найдем что-то в его бумагах, что прольет свет на его поведение. И давай не будем забывать, что Коростылев – выдающийся инженер. Он явно не мог заниматься развитием телеграфа один. Это вотчина военных, а значит, без них не обошлось. Возможно, на Николая Александровича оказывали давление другие державы.

– А что же он такого увидел на дне, как говорит Федор? Германского шпиона? – не отставал Владимир, испытующе глядя на приятеля.

– Что угодно. Там темно и глубоко. Он вполне мог перепугаться, увидев, скажем, рыбу. Или бобра, например.

– Только рыба, как мы уже знаем, исчезла или погибла, – парировал Корсаков. – А для бобра глубоко, не находишь? И что тогда за свет описывали слуги?

– Позвольте, я встряну в ваш разговор, ибо у меня есть одна теория, – подал голос Беккер.

– Конечно, Вильям Янович, поделитесь, – повернулся к нему Владимир.

– Служанка Натальи Аркадьевны упомянула странный цветок, найденный на берегу. К тому же мы знаем, что озеро невероятно глубоко. Что, если на дне его таятся неизвестные пока науке организмы? Например, мы знаем, что некоторые морские водоросли могут светиться под водой. Это бы объяснило сияние. Конечно же, для обычного лесника, не бывавшего за пределами своей деревни, подобное зрелище будет отдавать дьявольщиной.

– Светящиеся водоросли в пресноводном озере да в Новгородской губернии? – ехидно уточнил Корсаков.

– А что есть озеро, как не лужица, оставшаяся от древнего океана? – ответил вопросом на вопрос Беккер. – Повторюсь, мы не знаем, что можем найти на глубине.

– Итак, один человек предполагает вмешательство заграничных разведок, другой – неведомые светящиеся водоросли, – констатировал Корсаков.

– Ты чем-то недоволен? – спросил Постольский.

– Нет, – ответил Владимир. – Учитывая обстоятельства – не самые худшие теории. Пойдемте-ка спать, господа. Как говорится, утро вечера мудренее. Тем более ночь, возможно, подкинет нам новых поводов для раздумий.

* * *

Несмотря на озвученное предложение, Корсаков остался на причале, проводив взглядом Постольского и Беккера, поднимающихся вверх по аллее в сторону усадьбы. Сам он пересел на первую ступеньку лестницы. Под руку попался удобный круглый камешек, который Владимир не задумываясь запустил в озеро. Тот весело отскочил от воды три раза, прежде чем пойти на дно.

– Если кто-то на дне обиделся, то сейчас самое время выйти и мне об этом сообщить, – пробормотал Корсаков себе под нос. Вопреки его предложению, поверхность озера осталась спокойной, никто подниматься не спешил.

«Сколько таких усадеб я видел? И сколько еще увижу?»

Владимир оглянулся и посмотрел на дом в конце аллеи. В его окнах горел неяркий свет, недостаточный для того, чтобы развеять опустившиеся сумерки. Особняк навевал мысли о доме – вроде так непохожий внешне, он вызывал стойкую ассоциацию с усадьбой Корсаковых.

«Они оба увечны».

Владимир ухватился за это слово. Да, именно увечны. Оба дома были ранены – из них будто изъяли что-то невероятно важное и невосполнимое. Стены отчего дома хранили память о Петре и Николае Васильевиче. И, несмотря на все усилия матери и Верне, дом так и не оправился от потери. У Владимира было достаточно причин опасаться своего возвращения, вполне весомых, к тому же учитывая то, какие события произошли после приезда в Смоленск. Но тяжелее всего именно эта рана – одновременное ощущение пустоты, словно из груди вынули сердце, и рухнувшая на плечи тяжесть чужих жизней, оборвавшихся слишком рано.

В усадьбе Коростылевых тоже чувствовалась эта увечность. Конечно, для Корсакова, Постольского и Беккера она оставалась практически неуловимой, но вот Наталья Аркадьевна, Федор и те слуги, на чьих глазах рос исчезнувший Коростылев, наверняка ощущают то же, что и Владимир. А значит, у него есть лишняя причина докопаться до сути событий. Не ради полковника. Не ради собственного любопытства. Ради тех, кто заслуживает знать правду и обрести хотя бы крошечную возможность отпустить свою боль. Возможность, которой Корсаков был лишен.

VII

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, ночь

Приехавшим выделили в распоряжение весь гостевой флигель. Владимир заранее договорился с вдовой и камердинером, что в случае необходимости он сможет свободно ходить по дому, разумеется не вторгаясь в покои хозяйки и жилые комнаты слуг. Поэтому перед сном Корсаков прошелся с лампой по безлюдным коридорам и помещениям, тщательно прислушиваясь и осматриваясь.

Усадьба выглядела ухоженной, но пустоватой. Что логично, ведь Коростылевы перебрались сюда недавно, а до этого предпочитали путешествовать или жить в столице. По комнатам можно было судить о пристрастиях как самого Николая, так и его родителей. От исчезнувшего хозяина усадьбы осталось помещение, где в идеальном порядке стояло водолазное оборудование. Шлемы и комбинезоны были разложены с почти религиозным тщанием, будто комната представляла собой святилище с алтарем, посвященным любимому делу. На этом фоне увлечения предков Николая выглядели почти скучно. Классическая библиотека (Корсаков даже фыркнул, сравнив здешний куцый уголок с огромным кладезем знаний в фамильной усадьбе). Охотничий зал с трофеями и ружьями, убранными под стекло в запирающиеся шкафы. Судя по фотографиям на стенах, основным энтузиастом в семье был ныне покойный Коростылев-старший. Владимир, однако, заметил, что Николай отчасти продолжил отцовское дело – американские скорострельные карабины-репитеры Винчестера и ружье системы Бердана однозначно появились при нем.

Напоследок он зашел в кабинет, где беседовал с Натальей и где Николай Александрович провел свою последнюю ночь. Сейчас, в свете лампы, кабинет выглядел неуловимо зловеще. Отставленный от стола стул. Разложенные на зеленом сукне папки, книги и письменные принадлежности. До сих пор не убранный чайник. Учитывая, в каком порядке поддерживались остальные комнаты (несомненно, под чутким присмотром Федора), кабинет казался слишком неряшливым. Будто чувствовал, что хозяин выглянул на минутку и вот-вот вернется.

Корсаков прикрутил фитиль, поставил лампу на пол и подошел к окну. Поразительно яркая луна хорошо освещала хвойную аллею и оставляла узкую серебристую полоску на глади озера. Где-то в лесу тоскливо и протяжно крикнула ночная птица. Владимир застыл, прислушиваясь. Наталья упоминала о странных скребущих звуках, слышимых по ночам. Но за всю свою долгую прогулку по комнатам и коридорам Корсаков не услышал ничего подобного. В усадьбе стояла звенящая тишина. Владимир нерешительно взялся за перчатку, стянул ее и, после недолгого раздумья, коснулся пальцами письменного стола.

Он – Николай Коростылев – сидит, повернув стул к окну, и вглядывается в ночную темень. На столе – почти допитый чай. На коленях – охотничье двуствольное ружье. Глаза слипаются. Тело болит от долгой неподвижности. Разум бунтует против безделья, но еще больше – против смехотворных страхов, свивших себе гнездо где-то под сердцем.

– Черт-те что! – наконец выдыхает Коростылев. Он порывисто встает с места (жалобно скрипят по паркету ножки отодвигаемого стула) и направляется к выходу из кабинета. Сначала – убрать в шкаф оружие, чтобы не перепугать домашних. Потом – в спальню. Услышать ровное спокойное дыхание жены. Забраться в постель. Почувствовать ее тепло рядом. Спокойно уснуть.

Он уже у дверей, когда кабинет освещается ослепительно-яркой вспышкой за окном.

Владимир пришел в себя. Он почти ожидал, что загадочное свечение сейчас же вновь наполнит комнату, но, за исключением огромной луны, ночь за окном была все так же темна.

– Нет, Вильям Янович, это явно не водоросли, – пробормотал Корсаков себе под нос и отправился спать.

* * *

Поначалу он даже не понял, что его разбудило. В лучах льющегося из окна лунного света кружили пылинки. Когда Владимир приподнялся, опершись на локоть, едва слышно скрипнула кровать.

Что-то не так. Волосы на затылке и шее едва не встали дыбом от животного предчувствия надвигающейся беды.

Корсакову пришлось выбраться из постели и остановиться посреди комнаты, чтобы понять, отчего ему так муторно. Дом вибрировал от низкого гула. Поначалу он казался едва различимым, но стоило его услышать, как он заполнял голову своим гудением. От него путались мысли и двоилось в глазах.

Корсаков быстро оделся и вышел на крыльцо флигеля. На смену вечернему ветерку пришел полный штиль. Еловый лес вокруг, при иных обстоятельствах шелестевший пышными ветвями, стоял тих и недвижим. Молчали сверчки. Птицы. Даже его шаги не издавали ни единого звука. Владимира посетила жутковатая мысль, что весь мир сейчас застыл, словно древнее насекомое в плену янтаря. Если бы не постоянный гул, он подумал бы, что оглох. Владимир тряхнул головой, отгоняя морок, и направился в главный дом.

Внутри, за исключением нарастающего гудения, усадьба оставалась такой же тихой и пустой. Похоже, Корсаков единственный проснулся в столь поздний час. Теперь он беспокойно бродил по безлюдным коридорам, пока перед ним не возникла дверь в кабинет.

Сквозь окна, опоясывающие овальную комнату, сочился свет. Владимир сразу понял, что лесник имел в виду, говоря про «не ангельский». От этого сияния бежали мурашки по коже, а сердце ёкало в груди, стремясь упасть куда-то вниз. Ни солнце, ни луна не могли светить так ярко, таким неестественным, не существующим в природе ярким тошнотворно-изумрудным светом. Казалось, он пульсирует в такт гудению, которое становилось все громче. От звука начинали зудеть сжатые зубы, дрожали окна, а на столе вибрировали забытые письменные принадлежности.

Завороженный, Корсаков сделал несколько шагов вперед и остановился вплотную к окну. Свет определенно шел из озера, сопровождаемый все тем же могучим гулом. От покоя темной глади не осталось и следа – она шла бурными волнами, будто кипела. Но страшнее всего было то, что таилось под водой. Оно ворочалось, шевелилось, сжимаясь и разжимаясь кольцами, словно гигантская спираль. Гул становился все громче, ритмичнее, похожий на биение огромного страшного сердца. А потом воды расступились – и хозяин озера появился на поверхности во всем своем внушающем животный ужас величии. Циклопических размеров голова, по сравнению с которой даже Исаакиевский собор показался бы игрушкой. Огромные, чуждые, не человеческие и не звериные глаза. Крокодилья кожа, похожая на поверхность вулканической пустыни. И пасть, полная острых клыков. Но не это существо приковывало взгляд.

Перед исполином у самого берега застыла фигура – не больше песчинки в сравнении со своим властелином. Человек в конце аллеи раскрыл руки, словно для объятия, и шагнул вперед, вверяя себя бушующему озеру.

* * *

Корсаков рывком сел на кровати, словно сбрасывая с себя оковы сна. Он тяжело дышал, затравленно озираясь в попытке понять, где оказался. Комната осталась такой же, какой он ее запомнил, ложась спать. За окном уже светало. Владимир бегло оглядел себя и свою одежду. Он судорожно пытался понять, привиделось ли ему ночное явление повелителя озера, или же он действительно стал его свидетелем, пусть и погруженный в сомнамбулический транс. Но нет – на Корсакове была привычная пижама. Аккуратно сложенная уличная одежда висела на спинке стула, а ботинки стояли у дверей. Корсаков щелкнул крышкой карманных часов, лежавших на прикроватной тумбочке. Четверть пятого. Летом здесь светает рано.

Владимир собрался с силами, зажмурился, сделал последний глубокий вдох и задержал дыхание. Спустя несколько секунд он открыл глаза и выдохнул, уже абсолютно спокойный. На его лице даже мелькнула авантюрная усмешка.

– Однако, – пробормотал Корсаков себе под нос. – Ты решил таким образом меня поприветствовать? Не беспокойся, кто бы ты ни был и где бы ты ни прятался – я тебя найду.

VIII

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, утро

Любая усадьба просыпается дважды: сначала – вместе со слугами, затем – вместе с хозяевами. Когда Корсаков вышел из флигеля, одетый в свой физкультурный наряд, первое пробуждение уже произошло, но до второго было еще далеко.

Утро встретило Владимира прохладой и лучами солнца, едва пробивающимися сквозь стену из сосен. Сладко потянувшись, он неторопливо двинулся вокруг дома. Слуги сновали между цокольным этажом и хозяйственными постройками: разжигали потухшие за ночь камины (по утрам было еще зябко) и распахивали ставни, у колодца набирали воду. От кухни, где хозяйничала Марфа Алексеевна, веяло аппетитными ароматами. Корсаков представил, как она извлекает из печи подрумяненные пирожки, и сглотнул голодную слюну. От скотного двора тоже тянуло, только запахи приятностью не отличались.

Наконец Корсаков нашел широкую и протоптанную тропинку, уводящую в лес. Владимир перекинул через плечо трость на импровизированной перевязи, немного размялся – и побежал. Утренняя зарядка на природе, конечно, доставляла куда больше радости, чем в городе. Шумные и грязные улицы сменила свежая, почти белая от росы трава. Воздух все еще ощущался ночным – пряным и сыроватым. Корсаков бежал, и впервые за долгое время ему удалось хоть ненадолго, но выкинуть из головы все мрачные мысли, ночные кошмары и страхи, с которыми ему, несомненно, вскоре предстояло столкнуться наяву.

Тропинка вывела его на тихую широкую поляну. Владимир остановился, отдышался, стянул перчатки и снял из-за спины трость. Едва слышно щелкнул потайной механизм в набалдашнике. С тихим шелестом скрытый внутри клинок покинул ножны и блеснул в рассветных лучах. Корсаков полюбовался им несколько секунд, а потом приступил к тренировкам.

Хотя мысли о дяде и заставляли кровь закипать в жилах от ярости, Владимир был вынужден признать, что годы занятий не прошли даром и Михаил Васильевич натаскал его на совесть. Спустя несколько дней упражнений отвыкшее от тренировок тело начало вспоминать некогда привычные движения. Живого партнера, конечно, недоставало, но Корсаков удовлетворился воображаемым противником, ожидаемо – с дядиным лицом. Владимир атаковал, парировал, финтил, уходил от ударов пируэтами – и жалил, колол, резал и рубил ненавистного врага, зло и остервенело.

«Вы только посмотрите на него! А ведь кто-то совсем недавно насмехался над юнкерами!»

Корсаков, тяжело дыша, остановился. Оглядываться и спрашивать: «Кто здесь?» – было бесполезно. Голос прозвучал в его голове. Интонацией он здорово походил на Петра, но неуловимо от него отличался. И Владимир прекрасно знал, кто умеет так шептать.

Голос ассоциировался у него с болью. И дело было даже не в том, при каких обстоятельствах Корсаков обрел свой дар с беспокойным соседом в придачу и какую цену за них захватил. Нет. Скорее сама природа их сосуществования была тождественна взаимоотношениям человека с болью. Когда она напоминает о себе постоянно, ты учишься жить с ней, привыкаешь, учишься игнорировать. Когда боль отступает, ты забываешь о том, что она тебя вообще терзала. Так и сейчас – пробыв два дня в перчатках, подаренных полковником, Корсаков как-то незаметно забыл о постоянном присутствии чужого сознания у себя внутри. И теперь, когда оно бесцеремонно напомнило о своем существовании, не собирался с ним мириться.

Владимир направился к краю поляны, где скинул перчатки, и уже протянул за ними руку, когда понял, что их нет на месте. Вместо них на сочной зеленой траве валялся грубый собачий ошейник. От неожиданности Корсаков зажмурился и попытался прогнать морок. Но когда он вновь открыл глаза, ошейник так и остался лежать на месте.

«Ты этого хочешь? – издевательски поинтересовался шепот. – Стать цепным псом на чужой службе?»

– Нет, – пробормотал Владимир. – Я сам себе хозяин. Цепной пес здесь один, и сейчас он на моей службе! Поэтому заткни свою пасть!

Он уже понял, что ошейник – это обман зрения, насланный двойником, за которым скрываются перчатки. Это не на шутку напугало его и разозлило. Сейчас двойник просто играл с Корсаковым. Но если ему подвластны такие вещи, что помешает ему однажды подменить собой собеседника? Изобразить твердый пол на месте, где зияет провал в несколько этажей? Задумать еще какую-нибудь каверзу, на которую у Владимира сейчас недоставало фантазии?

Он резко схватил ошейник с земли. Тот, как по команде, превратился обратно в перчатки. Владимир самодовольно усмехнулся, радуясь маленькой победе над двойником.

«Подумай как-нибудь, из чего сделаны эти перчатки, раз они обладают такой чудесной силой».

Слова еще не отзвучали в его голове, как Корсаков с омерзением увидел, что пытается натянуть на ладонь еще сочащуюся кровью кожу, грубо сорванную с чьей-то руки. Желудок подступил к горлу. Владимир вновь зажмурился – и довел дело до конца, не открывая глаз, пока не почувствовал знакомое мягкое тепло и покалывание на кончиках пальцев. Когда он вновь посмотрел на свои ладони, на них были надеты самые обыкновенные кожаные перчатки.

* * *

Тропинка вывела Корсакова на берег озера. Он остановился, разглядывая спокойную темную гладь, и попытался унять бьющую его дрожь. Полковник был прав – что бы ни разбудило дремлющую внутри него сущность после визита в особняк Ридигеров и Дмитриевское училище, но безответственность Владимира, дважды доверившего свое тело двойнику, пугающе умножила силы непрошеного гостя. Тот узнал Корсакова. Узнал слишком хорошо. И явно намеревался этим воспользоваться. Еще пару месяцев назад двойник говорил с ним лишь во сне, шепотом. Но в Смоленске он подчинил себе тело Корсакова и даже сумел обмануть Христофора Севастьяновича Горегляда, витебского знахаря, что помогал Владимиру в расследовании. Лишь вмешательство полковника спасло Корсакова, а возможно – и многих других. Владимир машинально поправил перчатки на ладонях.

Увлекшись раздумьями, он не сразу заметил человека, сидящего на корточках у самой кромки воды. Корсаков помотал головой, отгоняя прочь мрачные мысли, и присмотрелся. Растрепанная копна каштановых с проседью волос быстро подсказала, с кем Владимир имеет дело.

– Доброе утро, Вильям Янович! – крикнул он.

– Ой! – Беккер вздрогнул и комично плюхнулся на пятую точку. – Владимир Николаевич, вы меня напугали!

– Прошу прощения, – сочувственно улыбнулся Корсаков, подошел поближе и подал ученому руку.

– Так, значит, мне не почудилась хлопнувшая дверь, – констатировал Беккер. – Не спится?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Владимир. – А вы чего так рано встали? Снилось что-нибудь неприятное?

– Неприятное? – переспросил Вильям Янович. – Да, пожалуй, нет. А что? Вас мучили кошмары?

– Нет, – быстро ответил Корсаков. – Так, к слову пришлось. Что вы делаете в такую рань у озера?

– О, это отличный вопрос! – Беккер чуть не подпрыгнул от возбуждения. – Понимаете, мне не давал покоя рассказ Софьи. Ну, тот, что про странный цветок, найденный на берегу. Я решил прогуляться вдоль озера – и вот, полюбуйтесь! Мне, кажется, улыбнулась удача!

Он отстранился, давая Владимиру разглядеть диковинное растение, болтающееся в воде у самого берега. Корсаков подошел поближе и похлопал себя по карманам в поисках очков для чтения, но быстро вспомнил, что они остались во флигеле. Пришлось присесть у кромки воды и прищуриться.

Растение действительно выглядело незнакомо. Если это и был цветок, то прятался он в отвратительного вида луковице, выпустившей вокруг себя тонкие и гибкие щупальца-корни. Возможно, дело было в мерном покачивании озерной воды, но Корсакову показалось, что отростки шевелятся, как живые.

– Что-то не похоже на красивый цветок, – скептически протянул Владимир.

– О, думаю, он распустится, когда солнце окончательно встанет, – махнул рукой Беккер. – Но это и не важно. Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

– Не припомню, – признался Корсаков. – Хотя, если подумать, он немного напоминает по виду корни цикуты^[7].

– Заметили? Да, мне тоже пришла в голову эта мысль. Возможно, поэтому Николай Александрович сказал, что растение… как там его… баг… бог… – Беккер весь сморщился, пытаясь вспомнить понравившееся слово, но все-таки сдался и закончил: – ядовитым. А вы неплохо разбираетесь в ботанике, Владимир Николаевич!

– Нет, что вы, только в ядах немного, – усмехнулся Корсаков.

– К слову, о ядах! – обрадовался Беккер. – Я вижу, вы в перчатках. Не могли бы мне помочь?

Он указал на стоящее рядом ведерко, наполовину наполненное водой.

– Софья, конечно, сказала, что брала цветок голыми руками без последствий, но, пожалуй, не будем рисковать, да? – извиняющимся голосом продолжил Вильям Янович.

За годы трудов Корсакову довелось столкнуться со множеством малоаппетитных явлений – тела жертв, вскрытия, вивисекции. Некоторые операции приходилось проводить самостоятельно. Но Владимир все равно содрогнулся от отвращения, когда подцепил в воде мерзкое растение и плюхнул его в ведерко Беккера.

– Замечательно! – Вильям Янович, похоже, его брезгливости не разделял и был счастлив, как ребенок, которому подарили новую игрушку.

Они вернулись в усадьбу по тропинке вдоль берега, разведанной Беккером. Дорожка вывела их к сосновой аллее, причалу и лестнице. Часы Корсаков оставил в комнате, но по положению солнца предположил, что время близится к семи утра.

Уже подходя к флигелю, они увидели знакомый силуэт в синей форме. Постольский стоял на крыльце и мило беседовал с Софьей. Заметив гостей, девушка покраснела и поспешно ретировалась обратно в дом, а Постольский нервно поправил ворот мундира.

– А ты, как я погляжу, успешно налаживаешь связи с туземцами, – ехидно заметил Корсаков.

Павел зарделся почище служанки, но от необходимости отвечать его спас появившийся Федор.

– Господа, Наталья Аркадьевна нездорова и просит прощения, что не может присоединиться к вам за завтраком. Где вам будет удобно откушать? Могу предложить столовую либо же веранду.

Корсаков переглянулся со спутниками и ответил за всех:

– Погода сегодня чудесная. Давайте на веранде.

* * *

Беккер, которому явно не терпелось приступить к изучению находки, поспешно проглотил два яйца всмятку и скрылся во флигеле. Корсаков заранее одолжил ему саквояж с походной лабораторией, за что профессор оказался весьма признателен:

– Вы просто спасли меня, Владимир Николаевич! Я уж было собирался препарировать растение столовыми приборами.

На веранде остались только Корсаков и Постольский. Стол перед ними просто ломился от еды. Усилиями Марфы Алексеевны и еще одного слуги, паренька в белых перчатках, из кухни на веранду перекочевали каша, котлеты, яйца (всмятку, а также в виде омлета и болтуньи), пироги (с мясом и ягодами), а еще сыр, холодное мясо, масло, мед и прочие угощения. Вопреки обыкновению, Владимир пил крепкий чай – он разумно полагал, что кофе старая кухарка варить не умеет, а потому не рискнул притрагиваться к любимому напитку, к тому же щедро разбавленному молоком с пенкой.

Особое внимание Марфа Алексеевна уделила Постольскому. На его тарелку перекочевало столько еды, что выросшая гора наполовину скрыла его от сидящего напротив Корсакова.

Когда Павел попытался остановить неиссякаемый фонтан щедрости, кухарка укорила его, будто неразумное дитя:

– Эвон чего удумал! Ты на себя-то глянь! Худющий же, аж смотреть страшно, сердце кровью обливается. Ты не спорь, а кушай. Иначе как будешь службу государеву нести да изуверов ловить?

После чего Марфа Алексеевна предприняла попытку заткнуть поручику рот, воспользовавшись пирожком вместо кляпа. Когда Постольский насилу отбился, а кухарка со слугой оставили их в одиночестве, Корсаков не выдержал и поддел приятеля.

– Слушай, похоже, все женщины в усадьбе находят тебя неотразимым. Умоляю, поделись: в чем секрет твоей привлекательности? – спросил он, с лукавой улыбкой перекатывая монету меж пальцев.

Реакция Павла удивила его. Владимир привык к неопытности поручика и его постоянному смущению. Однако, вместо того чтобы еще сильнее покраснеть и замкнуться, Павел откинулся на спинку летнего кресла и спросил сам:

– А что, думаешь, тебе бы пригодился?

Корсаков несколько опешил, а Постольский продолжил:

– Слушай, я признаю, что до твоих знаний мне очень и очень далеко. Более того, я благодарен, что ты со мной ими делишься. Но, прошу, постарайся сдерживаться со своими шуточками. Если же тебя действительно интересует, как начать нравиться окружающим, то для начала перестань ходить со столь высокомерным видом и отпускать колкости. Думаю, поможет.

Сказав это, Павел спокойно отпил чай и принялся ждать ответа. В повисшей тишине звякнула упавшая на стол монета. Корсаков понял, что во время тирады Постольского он застыл с открытым ртом, застигнутый врасплох внезапной отповедью. Пришлось напомнить себе, что Павел прошел военное училище и с обидными шуточками «старших» знаком отнюдь не понаслышке. Более того, будущий поручик посмел пойти наперекор традиционному «цуку», даже зная, что это может означать конец его еще не начавшейся карьеры.

Корсаков устыдился – он вновь повел себя как вредный подросток, обидев приятеля. И если раньше в таких случаях ему на помощь приходил брат, как никто другой умевший сгладить неловкость в общении с окружающими, то теперь ему приходилось разбираться с последствиями своей несдержанности самостоятельно.

– Кхм, я… постараюсь, – ответил он, не найдя в себе сил извиниться.

– Буду признателен, – отозвался Павел. – Что же до Софьи… В общем, я довольно много узнал о том, как слуги относятся к произошедшему.

– И как же? – спросил Владимир, благодарный за возможность сменить тему.

– Они напуганы. Так же, как и хозяйка. За Наталью Аркадьевну все очень переживают. Коростылева они любили, но в последнее время, как говорят, он сильно переменился.

– Они сказали, каким образом?

– Софья подтвердила, что он стал очень много времени проводить один, в кабинете. И она тоже слышала, как Николай Александрович говорит сам с собой, хотя слов разобрать не смогла. Что же до озера, то о нем и впрямь всегда ходили недобрые слухи, но вот в деревне и усадьбе все было спокойно, молва их мистическими свойствами не наделяла. Но после пропавших рыбаков и зарева над водой местные начали беспокоиться. Некоторые слуги уже хотели уволиться, хотя идти им здесь особо некуда. Если бы не Федор, то ситуация была бы хуже. Дисциплина у него здесь железная. Он хоть и камердинер, но, по сути, занимается всей усадьбой – выслушивает управляющего, раздает указания. С одной стороны, за это его уважают. С другой – пошли шепотки, что он слишком много на себя берет. Будто сам барином стал.

– Интересно, – задумчиво протянул Корсаков. – Давай-ка после завтрака переместимся в кабинет. Думаю, Коростылев должен был оставить хоть какие-то записи о том, что его так волновало в последнее время.

– Считаешь, что происходящее не дело рук человеческих?

– Пока не знаю, но творящееся здесь мне очень напоминает один случай, с которым я недавно столкнулся… – начал было Корсаков, но замолчал, глядя, как из дверей усадьбы вышел Федор и быстрым шагом направился к ним.

– Владимир Николаевич, хозяйка просит вас незамедлительно подняться к ней, – сказал камердинер. Он старался выглядеть невозмутимо, но Корсаков видел, что слуга обеспокоен.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Вам стоит услышать это от Натальи Аркадьевны.

IX

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, утро

– Он жив, – прошептала Наталья Коростылева. – Вы должны найти его.

– Кто жив? Николай Александрович? – уточнил Корсаков.

– Да. Он приходил ко мне. Я видела его! Собственными глазами!

Они беседовали в полутемной спальне. Плотные гардины наполовину закрывали окна, оставляя только щелки, через которые просачивался солнечный свет. Наталья лежала в кровати, укутанная одеялами так, что виднелось лишь ее лицо. И лицо это Корсакову не нравилось – лихорадочный румянец и блеск глаз выдавали крайнюю нервную ажитацию. Возможно, жар. Владимир сделал себе мысленную пометку сказать Федору, чтобы тот пригласил врача. Сам Корсаков стоял у подножия кровати, озабоченно глядя на хозяйку усадьбы.

– Расскажите, где вы видели его, – попросил Владимир.

– Он был здесь. Прямо здесь, где вы сейчас стоите. – Коростылева говорила короткими отрывистыми фразами, словно ей не хватало дыхания. – Я проснулась рано утром. Засветло. Мне снились кошмары. Я открыла глаза – и увидела его. Он стоял в темноте. У подножия кровати. Смотрел на меня.

– Вы уверены, что это был он? Что вам не приснилось?

– Вы сговорились, что ли? – Глаза Коростылевой гневно сверкнули. – Федор спросил меня то же самое! Думаете, я не в себе? Думаете, не отличу сна от яви? Не узнаю собственного мужа?

– Ничего подобного, – успокаивающе ответил Корсаков. – Мне лишь нужно уточнить факты. Что делал Николай?

– Ничего. Просто стоял и смотрел. Я окликнула его, но он не ответил. Тогда я потянулась за свечой на тумбочке. Но когда я зажгла ее, в комнате уже никого не было.

– Возможно, вы что-то слышали? Например, скрип половиц или закрывающуюся дверь? Или почувствовали?

– Нет, я ничего не слышала, – покачала головой Коростылева. – Хотя… Когда я зажигала свечу, ее пламя затрепетало. Как будто налетел легкий сквозняк. Я повернулась – а Николая уже не было.

– Понятно, – кивнул Корсаков, хотя никакой ясности слова Натальи не принесли.

– Умоляю вас, Владимир Николаевич, найдите моего мужа, – обратилась к нему Коростылева. – Я почти смирилась с тем, что его больше нет, но теперь… Теперь я уверена, что он жив. И пытается дать мне знак. Это же добрая весть, не так ли?

– Возможно, – уклончиво ответил Владимир. – Я могу лишь обещать, что приложу все усилия, чтобы найти Николая Александровича, если он еще жив. В ином случае – хотя бы разгадать тайну его гибели. Простите меня, Наталья Аркадьевна, но я не хочу раньше времени давать вам надежду, которая может оказаться ложной.

За дверями спальни его ждал Федор, недвижимым истуканом стоящий на страже хозяйских покоев.

– Я так понимаю, вам она тоже сказала, что видела мужа? – спросил Корсаков. Камердинер лишь кивнул. – И что вы по этому поводу думаете?

– Пока вы беседовали, я приказал слугам осмотреть весь дом, – ответил Федор. – Они не нашли никаких следов Николая Александровича. К тому же, как бы мне ни хотелось верить Наталье Аркадьевне, я сомневаюсь, что хозяин, вернувшись после загадочного исчезновения, выбрал бы такой странный способ заявить о своем спасении.

– Рациональное мышление! – обрадованно воскликнул Владимир. – Люблю это в людях. Давайте поступим так. Я отправлюсь в кабинет Николая Александровича. А вы, будьте любезны, пригласите поручика Постольского присоединиться ко мне и установите пост у спальни Натальи Аркадьевны.

– С какой целью? – осведомился Федор.

– Во-первых, ей явно нездоровится, поэтому лишнее внимание ей не помешает. Кстати, если есть возможность – пошлите за земским доктором, пусть осмотрит ее. Во-вторых, если мы исключим, что визит мужа Наталье Аркадьевне просто почудился, так же как и возможность того, что Николай Александрович ее действительно посетил, то, выходит, некто неизвестный мог проникнуть к ней в спальню. Не знаю, как вам, а мне эта перспектива крайне не нравится. Поэтому, если из комнаты послышится подозрительный шум, часовой должен будет немедля оповестить меня и вас, а сам – войти в комнату и убедиться, что хозяйке ничто не угрожает.

– Разумно, – согласился камердинер. – Будет сделано. С вашего позволения, я сам займусь данным дежурством.

– Нет настолько доверенных слуг? – чуть усмехнулся Корсаков.

– Смерть Николая Александровича ничего не изменила, – холодно ответил Федор. – Я по-прежнему отвечаю за жизнь и здоровье Коростылевых. И уж точно не собираюсь перекладывать эту ответственность на других.

* * *

Камердинер сразу же отправился организовывать пост и искать Постольского. Корсаков же после обхода предыдущим вечером уже неплохо ориентировался в усадьбе, а потому сам зашагал в кабинет Николая Александровича. По дороге, однако, его внимание привлекла неплотно затворенная дверь, а точнее – девичий голос, из нее доносящийся. Владимир остановился и на цыпочках, стараясь не выдать своего присутствия, приник к стене, вслушиваясь в слова говорящей.

– Вы, звери лютые, выходите. Вы, гады, выбегайте. Вы, недобрые люди, сгиньте. Во моей земле зверям не живать, гадам не бывать, недобрым людям не хаживать. Как могучи травы зельные, так бы могучей того был мой заговор под молоду, под исход, под перекрой, по восход и по закат солнца, под звезды ясные и темные. Мое крепкое слово да будет всему превозмог.

На этом моменте Корсаков понял, что стоит обозначить свое присутствие. Вспомнились слова Павла, рекомендовавшего слегка умерить приставшие, будто вторая натура, высокомерие и ерничество. Владимир мог бы последовать совету поручика, но вместо этого лениво прислонился к дверному косяку, нацепил неприятную ухмылку и легонько толкнул дверь, давая ей тихо скрипнуть. Стоявшая на коленях у узенькой кровати Софья ойкнула и обернулась.

– Примечательный заговор, давненько его не слышал, – произнес Корсаков.

– Это не то… – начала было служанка, но Владимир оборвал ее:

– Не то, что я подумал? Э нет, не нужно пытаться меня обманывать!

Корсаков счел, что Софья достаточно напугана, чтобы не запираться при расспросах, а потому расслабился и уже без усмешки продолжил:

– К счастью для нас обоих, я знаю этот заговор и для чего он нужен. Защита близких, не так ли?

Служанка молча, но энергично закивала.

– Позволь вопрос: а откуда ты его знаешь?

– От бабки своей, что в деревне живет, – с готовностью отозвалась Софья. – Она у меня ведунья. Все заговоры знает. К ней вся деревня за помощью бегает. С усадьбы тоже ходят.

– И не страшно тебе с колдовством знаться?

– Страшно, – снова закивала служанка. – Только… Отец Матфей тоже про бабку знает, но не серчает.

– Матфей? – переспросил Корсаков. – А-а-а, деревенский батюшка. Надо же, какой добрый.

– Да, очень добрый, всех понимает, всем помогает. Его все любят. Даже Николай Александрович к нему ходили за советом!

– Каким советом?

– Того не знаю. Но все шепчутся, мол, они чего-то страшное про озеро прознали, только не сказали никому. А кому, как не ему, такие вещи знать? Они же у нас умный такой… были… Да и брат его ребеночком совсем там утонул.

– Был, говоришь? – уточнил Владимир. – Значит, не веришь, что живым вернется?

– А как в такое верить? Ежели он на самую глубину опустился и с тех пор три дня ни слуху ни духу? Уж Наталья Аркадьевна все глаза выплакала. Нет, ваше сиятельство, не вернется он уже.

– Ясно, – протянул Корсаков. – А на кого заговор-то читала?

– Да на всех! – горячо ответила Софья. – На дом этот, на хозяйку, на Федора и на…

Она внезапно осеклась и замолчала.

– Можешь не продолжать. – Корсаков вновь усмехнулся, на этот раз – тепло. – Но на будущее рекомендую проверить, надежно ли ты закрыла дверь.

* * *

– Я уж собирался идти тебя искать, – заметил Постольский, листая кипу бумаг перед собой.

– Да так, возникли кое-какие дела, – отмахнулся Корсаков. – Удалось что-нибудь интересное найти?

– Нет, я только начал. Но могу сказать, что Николай Коростылев был поистине выдающимся инженером. Из попавшихся мне документов выходит, что он один стоил десятка профессоров Николаевской академии^[8]. Но вот о том, что его беспокоило в озере, пока ни слова.

– А что могло его беспокоить в озере, как думаешь? – Владимир испытующе посмотрел на приятеля. – Тебя же наверняка начали натаскивать по народным верованиям и приметам. Что подходит под наше описание?

– О, экзаменовать будешь? Спасибо, конечно, но ротмистр и так этим занимается регулярно! – усмехнулся Павел. – Ну, все следы ведут к воде. Если искать намеки среди поверий, то их слишком много…

– Поверий – да, – кивнул Корсаков. – А если отмести лишние?

– Лишние? – задумался Постольский. – Ну, под описание русалок здешние события мало подходят. Фараонки? Они должны в море обитать. Багники, оржавники и омутники живут в болотах, а здешнее озеро чистое. Лесник про черта талдычил. Выходит, водяной?

– Да, выходит, что так, – подтвердил Владимир.

– И ты что же, в это веришь? В народные байки?

– А ты не путай причину и следствие, – назидательно поднял палец Корсаков. – Люди всегда используют знакомые понятия для того, чтобы объяснить нечто неизвестное. Часто – с помощью поверий, которые достались им от бабушек и дедушек. На столь раннем этапе, когда у нас нет толковых зацепок, эти поверья дают нам наводки. Сам сказал, что лесник говорил про черта. И местные озера боятся. Про дев невиданной красы у берегов никто не упоминал, да и на дворе не май. Рыбаки при этом пропадают. Что нам это говорит? Что ищем мы скорее тварь. Вероятнее всего – не антропоморфную. Обитающую под водой или где-то рядом с берегом. Со своим охотничьим циклом и угодьями. Их центром является озеро, но деревенские тоже этого неведомого зла опасаются. Стало быть, ареал обитания может быть шире. Ты вот меня корил за высокомерие, а сам отметаешь вполне себе важные улики. Байками их называешь. Поосторожнее надо быть.

Он дружески хлопнул Постольского по голове пустым чертежным тубусом, который поднял с кресла, и уселся рядом, осматривая раскинувшееся перед ними море документов на столе.

– То есть все так просто? – недоверчиво переспросил Павел.

– Нет, конечно, – с сожалением признал Корсаков. – Но, как говорится, сказка – ложь, да в ней намек. Если хочешь преуспеть в своей службе или хотя бы остаться в живых (а в нашем деле это иногда одно и то же), то всегда обращай внимание на две вещи: закономерности и аномалии. Все сводится к этому. В каких обстоятельствах повторяется явление? Почему оно прекращается? Или, наоборот, что изменилось, чтобы явление начало происходить, хотя раньше ничего подобного не было?

– И что же такого изменилось, что в Глубоком озере завелся водяной? – невинно спросил Постольский.

– Да вот почуял приближение жандармского поручика с дурацкими вопросами, – ответил Корсаков, всем видом показывая, что по части язвительности Павлу до него еще расти и расти. – Говорю же, это только начальная гипотеза. Которая, увы, не объясняет странные цветы и сияние по ночам. Но, как говорится, il faut bien commencer par quelque chose, non?^[9] Это одна ниточка. Давай надеяться, что здесь мы найдем следующую.

Они принялись за дело, условившись раскладывать просмотренные документы в четыре стопки: личные, инженерные, финансовые и, наконец, те, что могли иметь отношение к их расследованию. Сортировали бумаги также по датам, от самых ранних. Первое время работа шла тяжело и практически не приносила результатов. Вторая и третья стопки росли быстро, первая – медленно, для четвертой не находилось ничего. Однако вскоре Корсаков, в соответствии с данным Постольскому советом, обратил внимание на одну закономерность.

– Скажи-ка, Павел, – повернулся он к поручику. – Мне одному кажется, что у Коростылева начал меняться почерк?

– Ты тоже это заметил? – спросил его Постольский.

Действительно, разложенные в хронологическом порядке бумаги являли взору несомненную деградацию почерка Николая Александровича. Те, что были написаны больше месяца назад, выглядели безупречно: плавные четкие линии, ровные, без единой помарки. Однако недавние документы на их фоне смотрелись неряшливо – стали появляться кляксы, буквы прыгали вверх-вниз, слова становились менее разборчивыми, а строчки напоминали волны на бурном море. Корсакову почерк говорил о рассеянном внимании и дрожащих руках Коростылева.

– Период согласуется с показаниями Натальи и слуг, – закончил Владимир, поделившись с приятелем наблюдениями. – Опять же, пока ничего конкретного, но, сдается мне, мы на верном пути. Продолжим.

Вскоре Корсакову улыбнулась удача. Общими усилиями стол удалось по большей части расчистить, и под очередной кипой перебранных документов нашлась записная книжка в кожаном переплете. Владимир перелистнул ее, пробегая взглядом даты. Коростылев начал заметки в январе, а обрывались записи несколько недель назад. Предположительно, перед отъездом в Нижний Новгород, а значит – до сияющего озера и корсаковской телеграммы. При этом то же огрубление почерка, замеченное в документах, наблюдалось и здесь.

И содержание некоторых записей показалось Корсакову пугающе знакомым.

«Я вновь услышал его голос. Как в детстве. Не ушами, конечно. Он говорил со мной неслышно. Словно его мысли были моими, а мои – его. Когда-то это наполняло меня радостью. Сейчас – пугает. Я схожу с ума?»

Все вставало на свои места. Так вот почему полковник хотел свести Владимира с Коростылевым! Николай тоже слышал чужой голос в своей голове. Какова вероятность, что речь шла просто о совпадении? Корсаков принялся жадно листать страницы записной книжки в поисках новых упоминаний о голосе. Долго ждать не пришлось.

«Я говорил с ним. Вернее, пытался. Мне начинает казаться, что человеческий язык стал ему чужд. Господи, неужели однажды он станет чужд и мне?! Я должен с кем-то поговорить. Наташа чудесная, но она не поймет, только напугается. Матфей?»

Имя деревенского священника всплыло в третий раз за два дня. Что же это за отец Матфей такой, который не мешает пастве практиковать языческие ритуалы, а Коростылев готов обсуждать с ним свои страхи? Корсаков сделал себе мысленную пометку обязательно побеседовать с батюшкой и вернулся к записной книжке.

«Цветы! Чертовы цветы! Они появились! Как предсказывал Матфей! Наташа принесла их домой! Глупая! Неужели она не знает… Не знает, я же не говорил ей. Еще и накричал. Я ее пугаю. Как так?! Что мне делать?!»

«Он опасен. Он хочет занять мое место. Он должен замолчать».

«Работал всю ночь. Сюрприз. Ха-ха. Ему понравится».

«Уехать отсюда. Срочно. Больше не могу».

На этой фразе заметки Коростылева обрывались. Очевидно, он уехал в Нижний Новгород. Причем, несмотря на сумбур записей, находился он в относительном здравии духа, раз смог надзирать за испытаниями своих изобретений. С другой стороны… Корсаков тоже производил на окружающих впечатление здравого человека, что не мешало ему бороться с собственным внутренним голосом. По крайней мере, Владимир надеялся, что его терзания не заметны окружающим.

– Полистай-ка, – попросил он Постольского и передал ему записную книжку. Павел принял ее осторожно и стал бережно перелистывать страницы, вчитываясь в каждую строчку. Корсаков нетерпеливо катал меж пальцев монету, следя за тем, как меняется выражение лица его приятеля. Когда тот наконец оторвал взгляд от записной книжки, Владимир спросил: – Что скажешь?

– Боюсь, его записи ничего не проясняют, только еще больше запутывают, – ответил Павел. – Чей голос ему чудился?

– Явно не германского шпиона, – усмехнулся Корсаков. – И вопрос: чудился ли? А ты что думаешь насчет его источника?

– Не знаю, – честно ответил Постольский. – У нас слишком мало сведений, чтобы строить догадки. Разве только… Он пишет: «как в детстве». Его брат в детстве утонул в озере, а затем и сам Коростылев стал подозревать, что с водоемом что-то не так. Мне одному видится связь?

– Нет, не одному, – подтвердил Корсаков. Он не стал добавлять: «Я знаю, каково это – слышать голос мертвого брата». Вместо этого он громко позвал Федора. Камердинер явился быстро и выглядел слегка взволнованным. Владимир вспомнил, что сорвал его с дежурства у спальни Натальи.

– Чем могу помочь? – спросил Федор.

– Ответить на несколько появившихся вопросов для начала, – сказал Корсаков. – Вы ведь сказали, что ездили с Николаем Александровичем в Нижний Новгород. Во время этой поездки он вел себя… обыкновенно?

– Да, – коротко ответил камердинер.

– И у вас не было причин предположить, что он… А чего уж там! Простите за прямоту, не показалось ли вам, что он немного не в своем уме?

– Нет, – решительно сказал Федор. – Николай Александрович нервничал, безусловно. Отчасти – из-за домашних дел, отчасти – из-за испытаний. Но у меня ни на минуту не возникало поводов сомневаться в трезвости его рассудка.

– Хорошо, – кивнул Корсаков. – Следующий вопрос. Николай Александрович вырос у вас на глазах. Значит, вы помните и его брата. Никиту, если не ошибаюсь?

– Точно так.

– Какие отношения были у братьев? Дружили они? Или, быть может, ссорились?

– Жили душа в душу, – ответил Федор. – Они были невероятно близки и дружны. Иногда даже заканчивали фразы друг за друга. Когда Никита утонул, Николай Александрович был вне себя от горя. Он буквально таял на глазах. Его родители, да и мы с другими слугами, всерьез опасались, что он сведет себя в могилу. Но несколько месяцев спустя он все-таки пошел на поправку.

– А при каких обстоятельствах утонул Никита?

– Они не вызывали подозрений, если вы об этом. Никита пошел купаться на озеро. Его одежду нашли на берегу, но тело… Тело так и не обнаружили. Единственная странность… – Он замялся. – Да нет, ничего.

– Нет уж, раз начали – делитесь, – подался вперед Корсаков.

– Обычно они были не разлей вода с братом. То, что Никита пошел гулять один, до сих пор кажется мне немного странным.

– Любопытно, – пробормотал Корсаков, чуть зажмурившись в раздумьях. – Хорошо, тогда финальный вопрос: Николай Александрович часто общался с отцом Матфеем?

– Довольно часто, – подтвердил Федор. – Особенно весной. Они с Натальей Аркадьевной каждое воскресенье ездили на службу, но где-то в апреле Николай Александрович стал бывать у него и в будни. Отец Матфей также несколько раз приезжал к нам и оставался на ночь. Думаю, он стал для Николая Александровича своего рода духовным наперсником.

– Отлично, – довольно хлопнул в ладоши Владимир. – Федор, благодарю за помощь. Велите, пожалуйста, заложить коляску и возвращайтесь на пост.

– Будет сделано, – поклонился камердинер и вышел.

– Хочешь съездить в церковь? – догадался Постольский.

– Да, – кивнул Корсаков. – Ты заканчивай разбор документов. Беккер пока будет потрошить цветочек. Я поговорю с Матфеем. Вечером встретимся и обменяемся новостями.

– Добро, – согласился Павел. Он любил возиться с документами, а потому не возражал против продолжения монотонной работы.

Уже по дороге к коляске Владимир наткнулся на спешащую куда-то Марфу. Завидев Корсакова, кухарка фамильярно воскликнула:

– Куда ж енто вы собрались? А как же обед? А голубчики?

– Давайте перенесем голубчики на вечер! – взмолился Владимир, еще не отошедший от обильного завтрака, и спасся бегством.

X

1881 год, июнь, окрестности усадьбы, день

– Знаешь, старший брат из тебя выходит так себе!

Со стороны казалось, что Владимир едет в коляске один – если не считать кучера. Но сам он видел соседа, вольготно устроившегося на сиденье перед ним. Ленивая грация сонного кота, беззаботное выражение лица, легкий сарказм в голосе. Привычное явление.

– Чего молчишь? – поинтересовался Петр Корсаков, но затем оглянулся на кучера и продолжил сам: – Ах, ну да, конечно, не хочешь разговаривать сам с собой. Что ж, раз я и так плод твоего воображения, позволь разыграть наш гипотетический диалог.

– О чем ты, Петр?

– Это же абсолютно очевидно! Ты ведешь себя с Постольским как вредный старший брат. Нет, безусловно, ты его многому учишь, но, право слово, издевательский тон тут лишний. Напоминаешь о германских шпионах. Попрекаешь интересом дам. Самому не стыдно?

– Ты преувеличиваешь!

– Преувеличиваю? Володя, повторюсь еще раз – все, что я говорю, уже приходило тебе в голову. Я просто удобный способ озвучить твои собственные мысли. А тебе, судя по тому, что я здесь, очень хотелось их озвучить. Постольский сейчас – твой единственный друг, который представляет, насколько сложный труд тебе выпал на самом деле. У тебя есть вполне справедливые опасения по поводу его начальства, это верно, и Павлу не обязательно знать все. Но уж постарайся его не отталкивать. Пусть он младше, пусть ему недостает опыта – но он быстро учится, а смелости и ответственности ему не занимать. Вспомни об этом, когда в следующий захочешь озвучить колкость в его адрес, – завершил тираду Петр и лениво зевнул. – Что ж, свою задачу я выполнил, позволь откланяться.

– Постой, – подумал Владимир.

– А, то есть теперь мы будем мысленно общаться, как Коростылевы? – рассмеялся уже наполовину растаявший было Петр. – Хорошо. Я знаю, что ты хочешь спросить.

– Тогда, во сне, ты пришел мне на помощь. Не дал провалиться в задверье. Это ведь был ты? Не плод моего воображения?

– Интересный вопрос, не правда ли? – ухмыльнулся Петр и исчез окончательно.

Корсаков успел подумать, что после Смоленска его брат стал ехиднее. Или, что вероятнее, сам Владимир стал гораздо строже к себе.

Коляска тем временем выехала из-под свода лесных ветвей на широкий, освещенный ярким солнцем простор. Корсаков недовольно прищурился, нацепил шляпу и надвинул ее на лоб, чтобы поберечь глаза.

Вскоре показалась деревня. Коляска перевалила через гребень холма и покатила вниз по пыльной дороге в сторону тенистой главной улочки селения. Со своего места Корсаков обратил внимание на водяную мельницу, стоящую на реке. На мостки рядом с ней вышел дюжий мужик (мельник, предположил Владимир), тащивший на плече холщовый мешок. Остановившись на краю, он скинул свою ношу и вытер пот со лба. Затем развязал мешок, перевернул его – и щедро высыпал прямо в реку сизого цвета порошок. Закончив процедуру, мельник отряхнул руки и побрел обратно.

– С каждым часом все любопытнее, – по привычке заметил Корсаков.

Его экипаж остановился у церкви. Это было простое, но крепкое здание, построенное в классическом стиле, который так любил дед нынешнего императора. Отец Матфей обнаружился на том же месте, что и вчера: в саду, со вкусом чаевничал перед самоваром в тени яблонь. Увидев выходящего из коляски Корсакова, священник смерил его внимательным взглядом, а затем внезапно пропел хорошо поставленным голосом:

– Он идет, весь белый, белый… Так ступает тяжело!

Владимир на секунду опешил, но затем улыбнулся и, понизив голос, пробасил:

– Don Giovanni! A cenar teco m'invitasti, e son venuto^[10].

Матфей улыбнулся в ответ и заявил:

– Приятно встретить здесь столь образованного человека. Но выглядите вы и впрямь бледновато. Прошу, присаживайтесь. Боюсь, что на обед вы опоздали, но вот чай у меня отменно хорош! Отведаете?

– С удовольствием! – принял приглашение Корсаков. По дороге к садовому столику он исподволь разглядывал священника. Тот действительно казался довольно молодым – вряд ли, по замечанию Данте, «земной свой путь прошел до половины». Борода и часть длинных волос, видимых из-под широкополой летней шляпы, не были тронуты сединой. Карие глаза, разглядывавшие гостя, лучились теплотой и интеллектом. Корсаков подумал, что батюшка относится к тому типу людей, которые хорошо умеют расположить к себе окружающих.

Когда Владимир опустился на стул напротив священника, тот спросил:

– От Коростылевых приехали?

– Да. Узнали коляску?

– Конечно, здесь такая одна. Селянам роскошь без надобности.

– Позвольте представиться: Корсаков, Владимир Николаевич. Веду некоего рода следствие в связи с исчезновением Николая Александровича.

– Ну а я отец Матфей, – сказал священник. – Но это вы, пожалуй, и сами знаете, раз ехали ко мне. А что за следствие? Я думал, он утонул?

– Скорее всего, так и есть, – подтвердил Корсаков. – Но при каких обстоятельствах? Вот в чем вопрос…

– И вы прознали, что Николай Александрович обращался ко мне за советом, а потому приехали побеседовать… – задумчиво покивал Матфей. Корсакову оставалось лишь подивиться его проницательности.

– Вы не против? – уточнил он.

– Если это не касается тайны исповеди, – пожал плечами Матфей. – Николай был мне другом. Я очень переживал за его душевное состояние. Если чем-то смогу помочь – помогу.

– Спасибо. Как мне к вам обращаться, кстати? «Отец Матфей»? «Батюшка»?

– Соберетесь звать батюшкой – не обижайтесь, если я буду отвечать «чадо», – фыркнул священник. – Матфей. Зовите уж лучше так.

– Bien sûr^[11], – согласился Корсаков. – Но сначала позвольте вопрос: вы в курсе, что у вас тут гнездо язычников под носом?

– Язычников? – хохотнул Матфей. – Неужели? С чего вы взяли?

– Ну, с того, что у вас в деревне живет ведунья, если верить слугам в усадьбе. И вы даже не противитесь тому, что местные к ней ходят. Мельник вот, кстати, интересный.

– Чем же?

– Когда я ехал сюда, он как раз вытряхивал что-то в речку. И сдается мне, что это была мука, смешанная с пеплом или золой.

– Зачем это ему? – спросил Матфей с непроницаемым лицом.

– Водяных отпугивает, конечно, – пояснил Корсаков. – Не удивлюсь, что рядом с мельницей, где-то у воды, и череп собачий закопан.

– Может, и закопан, – не стал отрицать священник. – Да только вы же знаете, что пастырь часто считает прихожан своими духовными чадами. У вас есть дети, Владимир Николаевич?

– Нет, – ответил Корсаков.

– Ну, тогда хотя бы вспомните себя лет, скажем, десять назад. Что делает чадо, когда ему что-то запрещают? – спросил Матфей и выжидающе уставился на Владимира.

– Обижается? – предположил Корсаков.

– А еще начинает лучше скрываться, – продолжил мысль Матфей. – Отвечая на ваш вопрос: да, я знаю, что многие прихожане, из деревни и из усадьбы, практикуют народные заговоры. Но лучше я буду об этом знать и потихоньку отвращать их от ложных кумиров, чем они станут набожными с виду, но останутся язычниками в душе. Тем более что земля вокруг нас древняя, полная легенд. И не каждая из них будет выдумкой.

– Древняя? – удивился Владимир. – Я думал, до постройки моста тут никто особо не жил.

– А зря думали, – назидательно заметил Матфей. – Почти девять столетий назад недалеко отсюда, между озером и рекой, стоял город. Северный форпост Новгородской республики.

– Город? Здесь? – переспросил Владимир.

– Да, – подтвердил священник. – Упоминаний о нем осталось очень и очень мало, а потому знают об этом факте немногие. Даже вы, человек, вне всяких сомнений, эрудированный и образованный, удивлены.

– И как он назывался?

– Письменных доказательств осталось мало, поэтому доподлинно никто не знает, но предполагается, что вырос он из селения Омут, – с удовольствием пояснил Матфей. – Только город просуществовал недолго – его следы теряются в XII–XIII веках. Вернее, что-то стерло его с лица земли.

– Что-то? – иронично вскинул брови Корсаков. – А что за времена тогда были? Насколько я помню, татары так далеко на север не забирались, но в окрестностях Новгорода могли хозяйничать крестоносцы. Не говоря уже про княжеские междоусобицы. Да и просто город мог уйти в упадок сам по себе.

– Я бы с вами согласился, если бы не видел своими глазами один документ, а затем и следы, указывающие на его правдивость, – произнес Матфей. – Довелось мне работать в архивах столичной лавры^[12], и там я наткнулся на отрывок из летописи, оставленной священником из Омута. В нем говорилось о неких врагах, коих хронист именовал бесами, вышедшими из горящего озера. Эти бесы уничтожили город за одну-единственную ночь. Уцелели лишь те, кто смог спрятаться в каменной церкви. Наутро они покинули город и перебрались поближе к Новгороду, где следы жителей Омута и теряются. Но усадьба Николая Александровича стоит как раз на том самом месте, где находился исчезнувший город.

– А что же, он не ушел под воду, аки град Китеж? – съязвил Корсаков.

– Владимир Николаевич, думаете, я не слыхал историй о спящих на дне водоема городах? Уверен, вы поможете мне перечислить много таких на Руси. А то и добавите, скажем, про французский Ис, дабы подчеркнуть свою эрудицию. Я же в ответ напомню вам про библейские города, погребенные в водах Мертвого моря за грехи их содомские^[13]. Но речь сейчас не о легендах и ветхозаветных писаниях, а о документе, который утверждает, что находившийся здесь город был уничтожен бесами, вышедшими из озера. Согласитесь, на общем фоне это выглядит как минимум оригинально?

Матфей умолк, пристально разглядывая Корсакова. Того не покидало впечатление, что на протяжении всего разговора его испытывают, причем не особо таясь. Однако Владимир почел за лучшее пока не подавать виду. Вместо этого он спросил:

– И вы рассказали эту легенду Коростылеву?

– Конечно, – кивнул Матфей. – Он приехал ко мне на той же самой коляске, что и вы. Рассказал о странных событиях вокруг своей усадьбы, и его слова напомнили мне о найденной когда-то странице из летописи. Вы же знаете о светящемся озере и цветах, что нашла на берегу супруга Николая Александровича?

– Знаю, – кивнул Корсаков.

– И на обряды деревенских обратили внимание, – заключил Матфей. – Так какие же у вас, столичного гостя, мысли на сей счет?

Прежде чем ответить, Владимир смерил собеседника оценивающим взглядом. Священника, казалось, это ни в коей степени не смутило.

– Послушайте, святой отец, довольно иезуитства, – предложил Корсаков, даже поименовав Матфея католическим обращением, дабы продемонстрировать легкое раздражение. – Мне кажется, я прошел вашу проверку?

– О чем это вы? – притворно удивился священник.

– Я, может, и молод, но по нашей бескрайней стране попутешествовать успел, – сказал Корсаков. – И, соответственно, насмотрелся на провинциальных батюшек. Добрые пастыри среди них попадались, но в целом впечатления, уж простите, остались не самые положительные. Вы же похожи на деревенского священника не больше, чем я – на праведника. Манера речи. Познания в языческих обрядах, истории и археологии. Вольнодумство. Опера, опять же, – вряд ли каждый ваш визитер достоин приветствия из «Дон Жуана». Вы, конечно, можете утверждать, что уродились таким уж самородком. Но, на мой взгляд, воспитание и образование у вас столичные. Как минимум. И текущий пост им не соответствует. А значит, вас сюда сослали. Причем очень аккуратно – запрятали в деревеньку, где даже поезда не останавливаются, но при этом недалеко от столицы. Куда проще было бы загнать вас за Урал или в какой-нибудь монастырь. Но нет, кто-то специально решил держать вас под рукой. Значит, хоть и ссылка, но с перспективой выйти из опалы. Расскажете, кто и откуда вас изгнал и за что, или мне выяснить самому?

Во взгляде Матфея заплясали веселые искорки. Он откинулся на спинку кресла, рассматривая Корсакова с новым интересом и будто бы раздумывая, открыться ему или нет.

– Что ж, основную причину вы уже сами назвали: вольнодумство, – наконец сказал священник. – Что же до того, кто изгнал… Я здесь немногим больше года, с прошлой весны. Думаю, это все объяснит.

Корсаков только молча кивнул. Дополнительных объяснений не требовалось. В апреле 1880 года в должность обер-прокурора Святейшего синода, верховного органа православной церкви, вступил Константин Петрович Победоносцев, человек, к тому времени придерживавшийся крайне консервативных взглядов. Это уже говорило о его собеседнике многое – если он сам не лгал, конечно же. Внимание Победоносцева означало, что до своего вынужденного переезда священник был вхож в высшие круги церкви. А вот в каком качестве – это вопрос. Корсаков окончательно решил навести справки об этом «деревенском батюшке», когда вернется в Петербург.

– Что же до имени моего заступника, то его я разглашать не в праве, – продолжил Матфей. – Остальное вы угадали верно. Но от наследника Корсаковых я меньшего и не ждал.

– Фамильная слава бежит впереди меня? – усмехнулся Владимир.

– Можно и так сказать.

– И какого же о нас мнения церковь? – решил уточнить Корсаков.

– В большинстве своем – невысокого, – честно ответил Матфей. – Но встречаются и те, кто считает ваш труд необходимым и важным. Я – из их числа. Постараюсь вам помочь, в меру собственных сил. Потому как происходящие сейчас события выходят за рамки вопросов веры и суеверий, скажем так.

– Расскажете, зачем к вам обращался Коростылев?

– Да, – кивнул священник. – Весной, когда вскрылся лед на реке и озере, в деревне пропал рыбак. Явление не слишком редкое, и поначалу на него никто не обратил внимания – решили, что провалился и утонул. Лишь потом, соотнеся даты, я понял, что это могло стать началом событий, приведших к гибели Николая Александровича.

– Каким образом? – спросил Корсаков, подавшись вперед.

– Неделю спустя он подошел ко мне после воскресной службы, – продолжил Матфей. – Николай Александрович выглядел напуганным. Думаю, вы успели понять, что он был крайне рациональным молодым человеком, чуждым буквальным трактовкам святых текстов. Но в тот момент он спросил меня, может ли он быть одержим бесом.

– Почему?

– Потому, что он начал слышать голос своего утонувшего в детстве брата. Во сне и наяву.

Корсаков вздрогнул и сложил руки на груди, словно ему стало зябко от могильного холода, которым дышали эти слова. Во рту пересохло, а в горле встал ком, мешающий сглотнуть. Конечно, он подозревал, что беды Коростылева похожи на его собственные. Но «подозревать» и «знать наверняка» – это большая разница.

– Еще чаю? – заботливо спросил Матфей, явно заметивший смятение собеседника.

– Да, пожалуй, – выдавил из себя улыбку Корсаков. – Он у вас замечательный.

– Спасибо, – скромно поблагодарил его священник. Он наполнил чашку ароматным горячим чаем из самовара и поставил ее обратно на блюдце перед Владимиром. – Итак, о чем я? Ах да. Днем голос брата был почти незаметен. Скорее казался шепотом, который Николай слышал, оставаясь один в какой-то из комнат дома. А ночью ему снилось озеро. И брат, зовущий его со дна.

– Он не говорил, голоса и сны преследовали его только в усадьбе или же он продолжал их слышать и видеть, когда уезжал? – спросил Корсаков, вновь настроив себя на деловой лад. С собственными демонами он пообещал себе разобраться как-нибудь в другой раз.

– Забавно, что вы спрашиваете, – заметил Матфей. – Только в усадьбе. Это был один из вопросов, которые я задавал Николаю Александровичу, когда пытался определить причину его страхов. Он не выказывал большинства известных церкви признаков одержимости, а те, что все-таки присутствовали, скорее следовало счесть нервным расстройством. Заглянув к нему в гости, я также не заметил ничего необычного или подозрительного. Так я ему и сказал. И порекомендовал на некоторое время уехать из усадьбы. Обратно в Петербург, например.

– Но он не послушал вас.

– Нет, – грустно покачал головой Матфей. – И корю себя, что отчасти я тому виной. Он действительно стал одержим – одержим желанием докопаться до причин своего состояния. Зря я рассказал ему о пропавшем городе, цветах и светящемся озере. Это лишь укрепило его стремление найти всему объяснение. Он принялся искать следы, оставшиеся от Омута. Предполагал, что его усадьба стоит на месте уцелевшей когда-то церкви. Обошел все окрестности. И однажды нашел то, о чем я говорил в начале нашей беседы. Помните, я упоминал о следах, указывающих на правдивость летописи? Если у вас есть время, я бы хотел продемонстрировать их вам.

* * *

В доме все были заняты своими делами. И существо слышало каждого из них. Оно не нуждалось в остром зрении, полагаясь на слух – и слух, и обоняние сообщали ему все необходимое. Дыхание. Стук шагов. Разговоры. Группы и одиночки. Главное – одиночки.

Существо было голодно. Власть господина держала его в узде, но не могла перебить неистребимое желание питаться, когда добыча так близко. За ослушанием всегда следовала смерть. Пусть. Инстинкт охоты был сильнее инстинкта самосохранения. Оставалось лишь выбрать жертву из тех, кто сейчас был один.

Мужчина в кабинете. Шелестит бумагами. Плохая добыча. Неудобная. Слишком молод и силен. Слишком много света. Будет сопротивляться.

(Постольский оставался в кабинете, продолжая разбор бумаг. После находки Корсакова ничего полезного или отдаленно связанного с делом обнаружить ему не удавалось. Финансовые документы. Чужие письма. Какие-то инженерные проекты. Павел уже собрался было отложить очередной чертеж, когда заметил почерк. Снова неряшливый, беглый, нервный. Проект явно был составлен совсем недавно. Постольский присмотрелся к документу – и обомлел.)

Мужчина в коридоре у спальни. Старше. Мерное дыхание. Будто бы спит. Но нет. Внимателен. Осторожен. Силен. В коридоре почти темно – окна закрывают гардины. Свет падает узкими полосами. Нет. Опасно. Слишком бдителен.

(Федор плохо спал прошлой ночью, однако не собирался никому уступать свой пост у спальни хозяйки. Армия осталась далеко в прошлом, но вбитые ею привычки никуда не делись. Рекрутов быстро отучали клевать носами, как бы измотаны они ни были. Вот и сейчас камердинер сидел на стуле, вслушиваясь в тишину, готовый встать на защиту хозяйки.)

Женщина в спальне. Вокруг нее темнота. Она спит, укрывшись одеялами и вздрагивая от страшных снов. Она не одна. В ее чреве растет и набирается сил малыш. Нельзя. Заманчиво, вкусно – но нельзя. Никакой инстинкт не пересилит ужас от того, что произойдет, если будет нарушен этот запрет.

(После исчезновения мужа Наталья и так пребывала словно в полусне. Поэтому, засыпая, она не видела разницы с явью. Боль, серость и страх. Страх за себя. За Николая. За их нерожденного ребенка. Страх заставлял ворочаться с боку на бок, тревожно вздрагивая.)

Мужчина во флигеле. Он постоянно регулирует свет, то распахивая занавеси, то закрывая их вновь, крутит фитили ламп. Плохо видит. Не слишком силен. Рассеян. Такой ничего не заметит. Нужно лишь подобраться осторожно, и… Или нет?

(«Невероятно», – бормотал Вильям Янович ван Беккер себе под нос. За свою жизнь и карьеру он повидал множество странностей, но озерный цветок превзошел все его ожидания. Беккер ставил опыт за опытом, поначалу не обращая внимания на то, как начинает глупо и радостно хихикать. Но что-то остановило его. Вильям Янович отстранился. Поправил очки. Аккуратно втянул носом воздух – и бросился распахивать окно.)

Женщина. В подвале. Одна. Стара. Мясиста. Тоже увлечена своей работой. Не успеет понять. Не успеет бороться.

(Марфа мурлыкала себе под нос старинную песенку, которой научила ее еще бабка. Все самые ценные вещи в их семье передавались по материнской линии. Не то чтобы их было много. Коростылевы, на фоне других дворян, могли считаться добрыми хозяевами, но все равно сколько скопит барская прислуга? Нет, богатствами Марфы были песни, что она пела; сказки, которыми делилась с детишками; да рецепты, по которым она не уставала готовить. Вот и сейчас стояла перед деревянной бадьей, придирчиво осматривая лежащие перед ней кочаны капусты, и раздумывала над вопросом, который и не снился сумрачному датскому принцу. «Быть или не быть?» Пф! Голубцы или щи? Вот в чем вопрос!)

Тварь выбрала свою жертву. Выбрала маршрут. Стены дома не были для нее преградой. Еще чуть-чуть – и голод отступит. Еще чуть-чуть – и один из обитателей дома умрет…

XI

1881 год, июнь, окрестности усадьбы, день

– Долго еще?

– Нет, мы почти пришли.

Матфей Корсакову нравился. Владимир вообще считал, что неплохо разбирается в людях. Священник, несмотря на таинственную биографию, не вызывал у него смутного чувства беспокойства, часто посещавшего Корсакова при общении с людьми, которые врали ему или пытались что-то утаить. С другой стороны, убийца из Дмитриевского училища тоже поначалу вызывал у него исключительно симпатию (да и, если быть честным, Владимир понимал мотивы, толкнувшие того на страшные деяния, и немного жалел бедолагу). Матфей же, ненадолго отлучившись за керосиновым фонарем в поповский дом, сейчас вел Корсакова в самую чащу леса. Поэтому Владимир старался идти слегка позади священника, не спуская с него глаз, а правую руку держал у кармана сюртука, который тяжелым грузом оттягивал его револьвер.

Деревню они покинули довольно быстро и двинулись прочь от железной дороги и моста приблизительно в сторону усадьбы. По пути им встретились несколько местных, и Владимир обратил внимание на их отношение к Матфею. Священник улыбался, приподнимал широкополую шляпу и обращался к каждому по имени. Деревенские, казалось, радовались встрече. В их поведении не было притворства или подобострастия – своего батюшку они искренне любили. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Корсакова.

После раскаленного летнего дня в лесу было немногим прохладнее. Земля и деревья парили, будто стены деревенской бани, окружая их запахом разогретой на солнце сосновой смолы. Матфей поначалу вел его по тропинке, а затем, следуя одному ему ведомым ориентирам, свернул с нее в сторону. Им пришлось вскарабкаться на несколько холмов и осторожно спуститься с них, стараясь не поскользнуться на покрывающих землю опавших иголках. На взгляд Владимира, открывавшиеся во все стороны бесконечные ряды сосен походили друг на друга как две капли воды, создавая неприятное впечатление зеркального лабиринта. Именно в этот момент он и спросил священника, сколько им осталось до места назначения. Почувствовав легкое напряжение Корсакова, Матфей счел нужным добавить:

– Скоро сами все увидите.

И действительно, Владимир заметил, что окружающий их пейзаж начал быстро меняться. Вместо прямых высоких деревьев он видел откровенно странные сосны. Они не росли вверх, а извивались, будто змеи, напоминая вопросительные знаки, буквы «с» или символы бесконечности. Чем дальше они шли, тем больше этих деревьев им попадалось, пока все сосны вокруг не стали изломанными и неправильными.

Центром ботанической аномалии оказался очередной каменистый холм, посреди которого разверзся темный зев пещеры в полтора-два человеческих роста. Перед ним Матфей остановился и принялся разжигать фонарь.

– Там неглубоко, но солнечный свет не достает, – пояснил священник и первым вступил в пещеру. Корсаков последовал за ним, все еще подозрительно поглядывая на него. Матфей, казалось, не замечал этого и продолжал говорить: – Николай Александрович наткнулся на это место во время поисков следов пропавшего города. Но оно гораздо, гораздо древнее. Вот, полюбуйтесь.

Он остановился и направил свет фонаря на стену пещеры. Корсаков проследил за ним – и в первый момент не понял, что же видит. Вместо серого камня его встретили рисунки, сделанные неумелой рукой и всего двумя цветами – красным и черным, – пусть и поблекшими за бесконечные века, прошедшие с того момента, как его оставил неизвестный художник.

– Это рисунки, – пораженно прошептал Корсаков. – Но… сколько же им лет?

– Думаю, что тысячи и тысячи, – ответил Матфей. – Николай Александрович говорил, что слышал о таких, когда путешествовал по Испании^[14]. Предполагается, что их оставили наши далекие предки, в незапамятные времена, до развития цивилизации. Это уже делает их уникальными, но, прошу, присмотритесь к сюжетам.

Примитивные, но необычайно выразительные изображения запечатлели сцены, от которых Владимиру стало не по себе. Из извилистых линий, символизирующих воду, поднимались фигуры странных существ. Их тела были вытянутыми и гибкими, конечности заканчивались когтистыми лапами, пасти хищно скалились острыми, почти фантастически изогнутыми зубами. Вокруг них художник разбросал символы, напоминающие волны или брызги, создавая ощущение движения и силы.

Другая часть рисунков изображала людей, охваченных паникой. Их фигуры выглядели хрупкими и беспомощными перед угрозой, исходившей от выходящих из воды существ. В некоторых сценах они были изображены с поднятыми вверх руками, как будто умоляли о помощи или пытались защититься. В одном из углов пещеры, ближе к входу, находился особенно мрачный фрагмент: схематичный человек, окруженный змееподобными щупальцами существа, словно растворялся в массиве линий, изображающих воду.

– Удивительное совпадение, не так ли? – иронично заметил Матфей. – Древние наскальные рисунки и летопись XIII века, описывающие поразительно похожие события.

Корсаков подошел поближе, достал очки из кармана жилетки, коснулся рисунков и пристально вгляделся в них. Его скептически настроенный разум всегда искал рациональные объяснения прежде, чем предполагать, что в деле замешаны сверхъестественные силы. Вот и в этот раз первой мыслью Владимира была вероятность подделки. Но, хотя плохие условия и не позволяли точно датировать рисунки, они действительно казались древними.

Однако не их древность сейчас вызывала холодок по коже. Нет, ужас внушало узнавание. Владимир уже видел подобный сюжет год назад. Конечно, тот был выполнен в художественном стиле, не сравнимом с примитивными рисунками первобытных людей, но сходство выходило безусловным. Восстающих из воды существ, грозящих поглотить все живое, писал художник Стасевич на потолке заброшенной деревянной церкви у круга древних камней, которым поклонялись давно исчезнувшие племена.

Корсаков нерешительно стянул с ладони перчатку и вновь провел пальцами по наскальному рисунку.

Первобытные люди думали совсем иначе, и Владимир вряд ли смог проследить за ходом их мыслей, но эмоции понимал хорошо.

Гнев. Страх. Бессилие. Тех, кто нашел временное укрытие в этой пещере, осталось мало, и они не верили, что переживут следующую зиму. Они смирились со своей судьбой. Все, кроме одного. Того, кто оставил на стене это предупреждение. Даже он сам сомневался, что его рисунок кто-то увидит, но если это произойдет – пусть он поможет. Предостережет держаться подальше от озера.

– Воистину, удивительное совпадение, – прошептал Владимир, а затем обернулся к Матфею. – Думаете, сейчас нам грозит что-то подобное?

– В это сложно поверить, конечно, – признал священник. – Но я был бы дрянным пастырем, если бы закрыл глаза на такую возможность. А потому принялся запасать провизию в здании церкви. Она, конечно, не чета старым храмам, но, если закрыть ставни и забаррикадировать окна и двери изнутри, должна выстоять.

– А паства, с которой вы не стали воевать по поводу их языческих атавизмов, в нужный момент не станет спорить, а послушает и укроется в церкви, – догадался Владимир.

– Слова-то какие! «Атавизмы»! Мы, скромные деревенские батюшки, таких не знаем… – Корсаков не видел лица Матфея в темноте, но по голосу догадался, что тот улыбается. – В остальном же вы правы.

– Куда ведет эта пещера?

– Не знаю. Чуть дальше – последствия обвала, намертво закупорившего проход. Чтобы открыть его заново, придется постараться. Но если предположить, что тоннель не меняет направления, то ведет он к усадьбе. И озеру.

– Коростылев, видимо, разделял ваши опасения, – заключил Корсаков. – Он думал, что угроза исходит от озера. А потому решил спуститься туда самостоятельно и найти ее источник.

– И если это так, то в его гибели отчасти виноват я, – помрачнел Матфей. – К тому же деревенских мне удастся спасти, а вот обитатели усадьбы сейчас предоставлены самим себе. Я вынужден просить вас позаботиться о них. В подобных делах у вас больше опыта, чем у меня и Николая Александровича. Надеюсь, вам удастся докопаться до истины и отвратить беду. Умоляю лишь – опасайтесь озера. Что бы ни таилось на его дне – оно грозит смертью всем, кто попытается прикоснуться к его тайне. Я же рассказал вам все, что мне известно.

* * *

Обратно возвращались молча: каждый думал о своем. Корсаков пытался сложить цельную картину из разрозненных кусков головоломки. От озера, несомненно, исходила опасность: оставленные ушедшими поколениями свидетельства указывали на то, что в нем обитают твари. Чудовища из старых легенд, о которых Владимир напоминал Постольскому. Но если это так, отчего они вели себя столь тихо? Много столетий назад твари стерли с лица земли целый город. Почему же десятки лет не трогали усадьбу и деревню? При чем здесь странные цветы, найденные им с Беккером? При чем здесь голос брата, что слышал Коростылев? Неужели он как-то связан с видениями самого Корсакова? Интерес полковника намекал на это. Но что, если галлюцинации Николая Александровича – это способ привлечь его к озеру, как шепот каменного круга привлек бегущего из Петербурга Стасевича год назад? Нельзя было также сбрасывать со счетов видение Натальи Аркадьевны. Велик был соблазн списать визит ее пропавшего мужа на ночной кошмар впечатлительной беременной женщины, но Владимир не сомневался, что эта деталь тоже может сыграть свою роль в дальнейших событиях, так же как и его собственный сон об исполине из озера. Известные Корсакову факты силились выстроиться в одну цепь, но той, казалось, не хватает нескольких критически важных звеньев, без которых любые логические построения бессильно рассыпались.

У церкви Владимир, поблагодарив, попрощался с отцом Матфеем.

– Если смогу еще хоть чем-то помочь – не медлите, обращайтесь, – сжал его ладонь в могучем рукопожатии священник.

– Боюсь, ваша помощь понадобится быстрее, чем вы думаете, – отозвался Корсаков.

Он забрался обратно в коляску и велел трогать в усадьбу. Когда экипаж миновал белые столбы и выехал к барскому дому, Владимир понял, что произошло нечто непредвиденное. Двор усадьбы был полон слуг. Они стояли группами и выглядели если не испуганными, то как минимум чем-то встревоженными. На крыльцо, заметив приближающуюся коляску, выбежал Постольский. Корсаков выскочил из экипажа еще до того, как тот остановился, и подлетел к другу.

– Это я приказал всем выйти на улицу, – тихим, но взволнованным голосом сказал Павел. – В доме осталась только Наталья, у нее жар. Федор присматривает за ней, он вооружен.

– Что случилось?

– Напали на кухарку, Марфу Алексеевну.

– Она… – начал было Корсаков.

– Жива, – невольно улыбнулся Постольский. – Лучше, если ты увидишь все своими глазами.

* * *

Корсаков присвистнул, разглядывая разруху на кухне. Частью разбитая посуда и столовые приборы валялись вперемешку на полу. Компанию им составляли несколько перевернутых табуретов. Комнату покрывали брызги зловонной черновато-зеленой жижи.

– Вот вам фьють-фьють, а нам потом енто все оттирать да починять, – расстроенно заметила Марфа Алексеевна. Она стояла рядом, цокая языком и качая головой. Чуть позади нее застыл Павел, на тот маловероятный случай, если чувства переполнят старую кухарку и она все-таки решит грохнуться в обморок.

– Марфа Алексеевна, расскажите еще раз, как все было? – попросил Корсаков.

– Да я вон мальчонке вашему все рассказала, – махнула рукой кухарка, но тут же принялась излагать с видимой гордостью: – Стояла я, значит, собиралась голубчиков сготовить…

Владимир про себя подумал, что фиксация на голубчиках, возможно, и помогла ей пережить шок от нападения.

– Чу – слышу, скребется кто-то. Я уж было, грешным делом, подумала, что крысы у нас завелись. Да только откель им взяться-то? Кошки справно их душат, сто лет уже ни одной не видывала. Оборачиваюсь – а там она! Страховидла, значит. Така мерзка, блестяща, как лягуха болотная. Токмо с зубами и когтями. Во-о-от такенными! – Кухарка развела руки в стороны, демонстрируя длину, на взгляд Корсакова анатомически невозможную. – Чую – щас бросится, значит. Ну, я и приголубила!

– Чем это вы его так? – уточнил Владимир.

– Во! – Марфа Алексеевна воздела перед собой внушительную палку с лезвием на конце, напоминавшую средневековую секиру. – Сечкой его того, рубанула, для капусты. Говорю ж, голубчики…

– А эта… э-э-э… страховидла что сделала дальше? – спросил Корсаков.

– Кубарем тудыть вон отлетела, – указала кухарка, махнув своим оружием в опасной близости от его лица. – Во-о-она там упала, куда свет из окошка кажет. Ка-а-ак зашипит, заверещит тонкой голосиной – и бежать.

– Ясно, – протянул Корсаков. Он проследил взглядом цепочку черных кровавых капель, оставленных сбежавшей тварью. Они вели в угол полуподвальной кухни. Там, в обитой досками стене, зияла ощерившаяся отломанными деревянными щепами дыра, чуть больше метра в диаметре. За ней обнаружился узкий земляной лаз, уводящий куда-то вниз.

– Что-то еще успели запомнить? – спросил Постольский.

– Да навродя нет, все сказала! Токмо… – Кухарка задумалась. – Когда я, значит, зверя… того… рубанула… очаг полыхнул, будто кто пороха в него сыпанул!

– Странно, – удивился Павел.

– Спасибо за рассказ, Марфа Алексеевна, – поблагодарил кухарку Корсаков. – Ступайте наверх, подождите нас с остальными слугами.

– А как же… – начала было женщина, но Владимир угадал ход ее мыслей и безапелляционно заявил:

– Голубчики подождут!

Недовольно бормоча себе под нос, Марфа Алексеевна покинула родную кухню.

– C'est une femme dangereuse^[15], – уважительно поглядел ей вслед Корсаков и процитировал: – Есть женщины в русских селеньях…

– Потрясающая выдержка, – согласился Постольский. – Что думаешь насчет ее рассказа?

– Ну, не верить ей повода у нас нет, – ответил Владимир. – К тому же это вполне вписывается в картину происходящего, как я понял после разговора с батюшкой. Ты показывал место Вильяму Яновичу?

– Беккеру? – переспросил Постольский и взволнованно округлил глаза: – Черт, я про него совсем забыл. Слугам-то приказал выйти из дома, а его не видел с самого завтрака.

Владимир и Павел не сговариваясь рванули к лестнице на улицу, а от нее – к флигелю. Поравнявшись с дверью, ведущей в комнату профессора, Корсаков с ходу попытался ее открыть. Та оказалась заперта. Владимир с силой трижды ударил ладонью по двери и прокричал:

– Вильям Янович, вы там? Откройте немедленно!

Ответом ему было молчание. Владимир и Павел мрачно переглянулись. Не особо веря в успех, Корсаков вновь постучал и крикнул:

– Вильям Янович, откройте!

Постольский приготовился уже вышибать дверь, как внезапно они получили ответ. Из комнаты раздалось недовольное бормотание. Мужчины прислушались и разобрали голос профессора:

– Иду, иду, незачем так колотить, право слово!

Дверь распахнулась, и перед ними предстал Беккер. Выглядел он весьма своеобразно. Тело скрывал явно одолженный на кухне фартук. Вокруг рта и носа, на манер американских ковбоев, повязан платок. Разноцветные глаза над ним были широко раскрыты, и Владимир заметил, что их зрачки расширились, почти скрыв радужку.

– Что за переполох, друзья мои? – поинтересовался Беккер. – Это ваше дело может подождать? Я тут, знаете ли, занят…

– Вильям Янович, вы что же, совсем ничего не слышали? – поразился Постольский.

– А должен был? – уточнил профессор. – Который час, кстати?

– Начало седьмого, – усмехнулся Корсаков, сверившись с карманным брегетом.

– Как? Уже? – удивился Вильям Янович. – Как время бежит, когда делом занят.

– Ваши опыты придется отложить, – решительно сказал ему Корсаков, пряча часы обратно в карман жилетки. – Пройдемте с нами. Вам будет любопытно.

– Ну, если вы так считаете… – пробормотал Беккер и последовал за ними.

Увидев кухонный разгром, Вильям Янович стянул с лица платок. Выглядел он словно ребенок, которого запустили в кондитерскую лавку и дали разрешение хватать все, что понравится. Он подошел к черным влажным следам, оставленным напавшим на кухарку существом, опустился на колени, шумно втянул носом воздух и принялся разглядывать жижу. Корсаков невольно подумал, что сейчас профессор лизнет мерзкий ихо^[16] для полноты картины, но тот, кажется, сдержался.

– Поразительно, – восхищенно прошептал Беккер. – Кажется, есть еще и легкие коррозирующие свойства… Друзья мои, вы обязаны мне поведать, откуда здесь взялась эта прелесть?

Постольский бегло пересказал профессору обстоятельства нападения на Марфу Алексеевну. Вильям Янович слушал его внимательно, но, кажется, смертельная опасность, грозившая кухарке, ничуть его не тронула. Он с почти ребяческой живостью перепрыгнул несколько брызг черной крови, сунул голову в пролом, а затем извлек из кармана рулетку, на манер портняжной, и измерил дыру.

– Видимо, существо размером немногим меньше человека, – задумчиво констатировал он. – И к тому же поразительно гибкое. Тоннель дальше сильно сужается, но, судя по всему, оно смогло протиснуться. Вы правы, Владимир Николаевич, это весьма, весьма любопытно! И, похоже, связано с нашей с вами утренней находкой. Вернемся в мою комнату. Моя очередь показывать вам поистине удивительные вещи. Но сначала…

Он бегло осмотрел кухню и схватил две плотные белые салфетки.

– Эти подойдут! – радостно сказал Беккер и чуть ли не вприпрыжку направился обратно к себе. Владимир пожал плечами и последовал за ним. Павел двинулся последним, заперев за собой дверь на кухню.

Когда они вышли из главного дома, Корсаков снова вспомнил про слуг, собравшихся во дворе.

– Можете возвращаться, – громко объявил он. – Но, пожалуйста, держитесь группами по два-три человека. Не нужно ходить в одиночку, пока мы не убедимся, что опасность полностью миновала. Да, и кухня должна оставаться закрытой.

Не сказать, что его слова были встречены всеобщим энтузиазмом. Люди были и так напуганы странными событиями, творившимися в прошедшие недели. Нападение на Марфу Алексеевну лишь еще больше обеспокоило их. Корсаков решил, что необходимо будет с ними побеседовать, но после того, как Беккер поделится своими находками.

В комнате профессора их ждал рабочий беспорядок. Вильяму Яновичу не хватило сосудов из корсаковской походной лаборатории, поэтому он приспособил для опытов всю попавшуюся под руки посуду. Растение из озера было безжалостно порезано на множество кусочков, от сравнительно больших до совсем маленьких.

– Итак, друзья мои, начнем, – объявил Беккер оборачиваясь к Корсакову и Постольскому. – Во-первых, я готов с уверенностью утверждать: этот, с позволения сказать, цветок (что не совсем правда, но давайте оставим для простоты) абсолютно не свойственен нашим широтам. Во-вторых, с чуть меньшей уверенностью я берусь предположить, что он вообще неизвестен науке. Его свойства – это нечто невероятное. Судя по всему, в его изначальной среде обитания нет солнца.

– В смысле, там очень темно? – уточнил Постольский.

– Не совсем, – загадочно улыбнулся Вильям Янович. – Скорее этому растению вообще незнакомы наши солнце и ультрафиолет, но оно очень быстро адаптируется. Обратите внимание на этот образец!

Он указал на самую крупную луковицу, которая уже успела выпустить белые и красные лепестки и начала напоминать цветок, о котором говорила Софья.

– Во-первых, так оно лучше улавливает питательные элементы, – продолжил лекцию Беккер. – Во-вторых, это своего рода механизм распространения и защиты. О, постойте! Механизм защиты! Нужно срочно надеть маски!

Он нацепил на нос свой платок и отдал слушателям салфетки, взятые на кухне.

– Думаете, растение все-таки ядовито? – обеспокоенно спросил Корсаков, повязывая импровизированную маску.

– Нет, иначе бы нам потребовались совсем другие меры предосторожности, – ответил Беккер. – Нет, мой подопытный вырабатывает определенное химическое вещество, однако оно не ба… бо… – Вильям Янович защелкал пальцами, снова пытаясь вспомнить понравившееся слово, и обрадованно произнес: – богульное! Вот! В общем, для здоровья оно, скорее всего, безопасно, однако вызывает эйфорическую реакцию, близкую к свойствам некоторых лекарств, которыми злоупотребляют наши британские и китайские друзья.

– Эйфорическую? – переспросил Постольский. – А при чем тут механизм защиты?

– Кажется, я знаю, что хочет сказать Вильям Янович, – догадался Корсаков. – Распространения и защиты… То есть вы утверждаете, что это растение расцветает и испускает феромоны с целью… какой? Чтобы его не боялись забирать из воды и приносить домой?

– Браво! Именно так! – захлопал в ладоши Беккер.

– Но это же невозможно! – воскликнул Владимир. – Это слишком быстрая эволюция. И такая формулировка подразумевает, что цветок делает это чуть ли не сознательно!

– А я говорил, что определение «цветок» не совсем верно, нет? – заметил Вильям Янович. – Помните многочисленные отростки, которые мы изначально приняли за корни? Так вот, это не корни, а скорее щупальца. А внутри луковицы скрывается примитивный орган, который по своему строению не так уж сильно отличается от мозга! А теперь – прошу внимания!

Он взял со стола скальпель, вновь подошел к цветку и быстрым отточенным движением отсек один из отростков. Растение вздрогнуло, а остальные корни-щупальца затрепетали. Из раны в воду выплеснулась черновато-зеленая жижа.

– Что-то знакомое, не так ли? – торжествующе спросил Беккер.

– Это что же, получается, что на Марфу Алексеевну напало разумное растение, которое отрастило себе зубы? – скептически вскинул бровь Корсаков.

– Не обязательно, – покачал головой профессор. – Но то, что существо, напавшее на кухарку, как-то связано с этим цветком, мне кажется вполне рабочей версией. Чтобы доказать это, мне потребуются образцы его крови из кухни, а также пара часов полной тишины.

– Думаю, это можно устроить, – сказал Постольский и повернулся к Корсакову: – Тем более что мне тоже есть чем поделиться.

XII

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, вечер

Владимир и Павел переместились обратно в кабинет, где поручик закончил разбор документов покойного Коростылева. Пришлось зажечь лампы – усадьбу медленно окутывали сумерки. На улице было еще достаточно ясно, однако внутри дома, особенно со стороны озера, света уже не хватало.

– Ничего способного прояснить причину страхов Коростылева я не нашел, однако вот что интересно…

Он уселся обратно за рабочий стол. Все бумаги на нем были теперь аккуратно разложены по стопкам. Павел взял несколько листов со второй стопки, куда, как помнил Владимир, они определяли документы, относящиеся к изобретениям Николая, и протянул их другу. Корсаков, чуждый инженерному делу, бегло пробежал их глазами и подытожил:

– Судя по почерку, Николай Александрович составлял эти чертежи и расчеты уже после того, как начал слышать чужие голоса, но я не понимаю, что здесь нарисовано. Какие-то формулы и… э-э-э… ящик?

– Везет тебе, что в юнкерском нас обучали взрывному делу и артиллерии, – усмехнулся Павел. – Выходит, не такой уж ты и всезнайка!

– Я смиренно принимаю границы своих познаний, – невозмутимо отозвался Корсаков. – Расскажешь, чем тебя привлекли именно эти документы, или хочешь еще немного насладиться своим интеллектуальным превосходством?

– Расскажу, – кивнул Павел. – Смотри, на первом листе у него химические формулы. Селитра, уголь, сера. Ничего не напоминает?

– Порох? – предположил Владимир.

– Он самый. Коростылев экспериментировал с различными химическими составами, пытаясь вывести формулу пороха, который сможет воспламениться и гореть под водой.

– Гореть под водой? – поразился Корсаков. – Да ладно! Сказал бы, что это невозможно, но, кажется, я это уже говорил Беккеру. Спрошу иначе: думаешь, ему удалось?

– Судя по всему, он так считал, – ответил Постольский. – Потому что перешел к следующему проекту, который ты видишь на этом чертеже. Присмотрись повнимательнее.

Владимир одарил друга раздраженным взглядом, но все же сделал так, как он сказал. Какое-то время чертеж оставался для него переплетением абсолютно непонятных линий и закорючек, пока внезапно его не осенило:

– Это что…

– Да, – кивнул Постольский, не дав ему закончить. Владимир вскочил, выглянул в коридор и позвал Федора. Тот появился очень быстро – спальня Натальи Аркадьевны находилась неподалеку.

– Как ваша хозяйка? – спросил Корсаков.

– Спит, – ответил камердинер. – Ее разбудил переполох после нападения на Марфу Алексеевну, но я не стал ничего рассказывать, чтобы не беспокоить. Она быстро заснула обратно.

– А за врачом посылали, как я просил?

– Да, но безуспешно. Наш земский доктор уехал в Новгород, вернется только через пару дней. А фельдшер, боюсь, бесполезен…

– Понятно… Скажите, Федор, когда Николай Александрович погружался в озеро, у него не было при себе жестяного ящичка? Три-четыре фута^[17] длиной?

– Да, был, – кивнул слуга. – Он прикрепил его к скафандру. Я думал, это какая-то новая деталь, и не стал уточнять. А что? Вы узнали, для чего он был нужен?

– Да, – мрачно ответил Корсаков. – Это была бомба. Николай Александрович взял с собой на дно бомбу, которая должна была взорваться под водой.

* * *

Остаток вечера прошел деятельно. Сначала Корсаков и Федор собрали всех слуг и попросили (а вернее, предоставили возможность – далеко не всех пришлось упрашивать) временно покинуть усадьбу. Владимир действовал по проверенному его предками принципу: удалить из опасного места всех посторонних. Хоть дядя, Михаил Васильевич, и утверждал обратное, пока что Корсаков продолжал исходить из того, чему его учили. А именно – потусторонние силы всегда приносят смерть и разрушение. Не потому, что они злонамеренны, а потому, что такова их природа. Привычный мир и его обитатели просто не выдерживают прикосновения духов и существ из иных реальностей. Чем больше людей путается под ногами – тем больше невольных жертв и тем выше вероятность того, что, пытаясь защитить всех, Корсаков допустит ошибку. А учитывая крест, который веками несла его семья, подобная ошибка могла стоить куда дороже, чем просто жизнь.

Многие слуги были только рады убраться подальше от дома, даже несмотря на их преданность семье Коростылевых. Кого-то, как, например, Марфу Алексеевну, пришлось отсылать в приказном порядке. Кухарка даже после пережитого нападения отказывалась покидать усадьбу и любимую семью. Убедить ее удалось лишь спустя полчаса уговоров. Тех из уходящих, кто не имел родичей в деревне, Корсаков направил к отцу Матфею – батюшка обещал любую помощь, так что Владимир не постеснялся поймать его на слове.

Таким образом, в усадьбе на ночь остались шестеро. Наталья Аркадьевна отказалась уезжать, ожидая возвращения мужа, да и сама была слишком слаба, чтобы куда-то ехать. Федор и Софья остались при ней – и если против камердинера Владимир ничего не имел, то наличие служанки считал лишним риском. Однако девушка с непоколебимой решимостью сказала, что не бросит хозяйку, и Корсакову пришлось уступить. Конечно же, остались Беккер и Постольский. И, естественно, никуда не поехал сам Владимир.

Вместе с камердинером они разместили оставшихся на втором этаже главного дома. Корсаков справедливо полагал, что разделяться в условиях, когда из любой щели потенциально могла вылезти голодная зубастая тварь, слишком опасно. Софья осталась ночевать на кресле в хозяйской спальне, Федор – на своем посту перед дверью. Гости решили собраться в кабинете Коростылева. Там уже был диван, к которому добавили еще два глубоких кресла. Соседнюю пустующую комнату отдали под временную лабораторию Вильяма Яновича.

Когда совсем стемнело, Корсаков наскоро укрепил этаж и комнаты защитными символами на случай, если противник все-таки окажется духом (в чем он, правда, сильно сомневался). Чтобы оповестить о появлении физического супостата, Владимир установил поперек коридора и у дверей растяжки с колокольчиками, о которые, по его расчетам, в темноте мог бы запнуться непрошеный гость.

Также он ввел ночное дежурство. Из шестерых оставшихся в усадьбе людей трое были вооружены: Федор – хозяйской охотничьей двустволкой, а Корсаков и Постольский – револьверами. Ночи в июне стояли короткие, но Владимир все равно сделал смены трехчасовыми, чтобы каждый мужчина получил хотя бы шесть часов на сон. Себе он взял самое тяжелое дежурство – среднее, предрассветное.

Незадолго до полуночи свои исследования закончил Беккер. С горящими глазами он ворвался в кабинет и объявил:

– Как я и предполагал, анализ показал, что сок растения их озера и кровь напавшего на кухарку существа, несмотря на определенные различия, однозначно имеют очень много общего!

– Замечательно, Вильям Янович, – пробормотал Корсаков, укрывшийся пледом на диване. – А теперь идите спать.

– Но это же открытие! – воскликнул Беккер.

– И мы обязательно обсудим его утром, – пообещал Владимир. – А у вас вся ночь впереди, чтобы хорошенько его обдумать. Но, поверьте моему опыту, полуночные гипотезы редко помогают что-то прояснить, а чаще – только запутывают дело. Кресло в вашем распоряжении.

Корсакову показалось, что он сомкнул глаза буквально на мгновение, когда его побеспокоили вновь. Он проморгался, отгоняя сон, и недовольно воззрился на Федора, прошептав:

– Что стряслось?

– Два часа, – ответил камердинер. – Вы просили разбудить.

– Ах, ну да… – смутился Владимир. Он с сожалением выбрался из-под пледа, потянулся и осмотрелся. На креслах вокруг дремали Постольский и Беккер. Если Павел как-то умудрялся даже спать почти по стойке «смирно», то Вильям Янович расползся на сиденье, закинув одну ногу на подлокотник. Бодрости эти картины не добавляли.

– Прошу, – предложил Корсаков камердинеру, отступив от дивана.

– Благодарю, я бы пока вам компанию составил, – ответил Федор.

– Не стоит. Сколько вы уже не спали?

– Сутки, наверное. Сон все равно не идет.

Владимир не стал спорить. Они на цыпочках вышли в освещенный лунным светом коридор. Корсаков уселся на стул и положил на колени револьвер. Федор просто опустился на пол у дверей хозяйской спальни.

– Знаете, я видал монахов-аскетов, которые позволяли себе больший комфорт, – заметил Корсаков. – Что вас гложет?

– А вы как думаете? – вместо ответа спросил камердинер.

– Не важно, что думаю я. Мне бы хотелось услышать вас.

Федор молчал. Владимир не торопил. Где-то в доме едва слышно тикали часы. Занавеска у единственной открытой форточки лениво колыхалась на ветру. Когда Корсаков уже решил, что ответа не последует, камердинер все же произнес:

– Я подвел их. Не уберег.

– Кого?

– Николая Александровича. Никиту Александровича.

– Ну, вы же не всеведущи, – сказал Корсаков. – Никто не может охранять человека неотступно целыми сутками. Особенно если у него есть другие обязанности. И уж точно не от угроз, о которых большинство людей даже не подозревают.

– Вы не понимаете, Владимир Николаевич. Меня с детства воспитывали в служении. А уж побывав в армии да посмотрев, как жили другие рекруты, что тянули лямку вместе со мной, я понял, насколько выпавший мне жребий счастливей, чем у них. Поэтому, вернувшись назад, я решил, что все свое время и всю дисциплину, которую в меня вбили, я обязан употребить ради благополучия Коростылевых. Грешно так говорить и неправильно, но… видимо, в ночи такое легче дается. Я любил Николая и Никиту. Возможно, даже больше, чем их родители. Я как пес, Владимир Николаевич. Пес умеет только служить и защищать. Так скажите – сможете ли вы объяснить ему, что его хозяева погибли, пусть даже он ничем не мог им помочь и это не его вина? Думаете, от ваших слов станет легче?

– Не станет, – признал Владимир. – Но это правда. От нее никуда не деться. И когда мы закончим расследование, когда накажем ту силу, что забрала у вас подопечных, – ваша забота снова понадобится. Наталье Аркадьевне. И ее ребенку, кто бы там ни родился, мальчик или девочка. Вы будете им нужны. Но это – потом. А пока ваша сила и опыт будут нужны мне, чтобы защитить их. Поэтому я буду вам очень признателен, если вы позволите себе хоть немного отдохнуть и поспать.

Федор снова замолчал, но несколько минут спустя все же тяжко вздохнул, поднялся с пола и прошаркал обратно в кабинет. Владимиру оставалось лишь надеяться, что их разговор хоть немного снял груз с души верного слуги.

Вопреки опасениям Корсакова, ночь прошла абсолютно спокойно. Колокольчики в коридорах не звонили. Озеро не горело зловещим светом. Из окон усадьбы не виделись тени жутких чудовищ, кружащих вокруг дома. Никому даже не снились кошмары. Их противник будто бы издевался над ними, затаившись.

В отсутствие Марфы Алексеевны должность штатного повара взял на себя Постольский. Его дежурство было последним, поэтому, выспавшись за шесть часов, после его окончания он заварил чай, пожарил яичницу, разогрев сковородку на газовой горелке из походной лаборатории, и смастерил бутерброды из принесенных припасов. Кухня все еще стояла запертой.

За импровизированным завтраком, который с ним разделили Постольский, Беккер и Федор, слово взял Корсаков:

– Итак, господа. За прошедшие сутки мы узнали много нового, включая открытие профессора Беккера. Но, к сожалению, так и не смогли приподнять завесу тайны над природой нашего противника. Такое ощущение, что у нас, с одной стороны, слишком мало подробностей, а с другой – слишком много. А значит, пришла пора обратиться к источнику всех наших беспокойств.

– Озеру? – уточнил Постольский. – Ты что, собрался лезть в озеро?

– К сожалению, все ответы, похоже, таятся на дне, а значит, мне надо туда же, – пожал плечами Владимир, невозмутимо закинул в рот последний кусок бутерброда и отряхнул руки от крошек. – Федор, позвольте вопрос: я же правильно понял вас и госпожу Коростылеву? Вы упоминали о том, что у Николая Александровича были «костюмы», во множественном числе. То есть не один, так? И мне тоже найдется?

XIII

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, утро

– Ты все-таки сошел с ума, да? – мрачно уточнил Постольский.

– Почему-то меня регулярно об этом спрашивают… – беззаботно ответил Корсаков, выполняя гимнастическую разминку на берегу озера.

– Водолазный костюм – это сложнейшее оборудование! – не отставал от него Павел. – С чего ты взял, что умеешь им пользоваться?

– С того, что я уже как-то в нем нырял, – спокойно пояснил Владимир. – После окончания гимназии я год путешествовал вокруг света. Лично представлялся старым знакомцам моих родичей, набирался опыта, да и, чего греха таить, развлекался немного, как и пристало отпрыску старой богатой семьи. Так вот, в Италии мне показали водолазный костюм, и я даже ненадолго погружался в нем под воду. Это не так сложно, как кажется.

Однако Корсаков очень быстро понял, что его воспоминания оказались излишне оптимистичными. Костюм представлял из себя отечественную версию «трехболтовки», сходной по строению со скафандром Августа Зибе^[18] и дополнительно доработанной Коростылевым. Состоял он из массивного медного шлема с тремя иллюминаторами, резинового непромокаемого костюма и утяжеленных водолазных сапог. С берегом его соединял шланг, по которому ныряльщику поступал воздух, закачиваемый с помощью насоса. Также к нему прилагалась система грузов. Один только шлем весил тридцать с лишним фунтов, а в собранном состоянии костюм тянул на все сто восемьдесят^[19]. Под таким грузом Корсаков быстро согнулся в три погибели, напомнив окружающим горбуна Квазимодо из популярного романа Виктора Гюго. В Италии его погружение заняло немногим больше пяти минут. Сейчас же ему предстояло оказаться в опасных водах, да еще и на более длительный срок.

У Владимира ушло несколько часов, чтобы приноровиться к хождению в костюме, который он для себя прозвал «железной девой» в честь знаменитого пыточного приспособления. Внутри скафандр вообще представлял собой парилку – по крайней мере, на берегу. На дне, как предполагал Корсаков, его не согреет даже шерстяной комбинезон, прилагавшийся к комплекту. Видимость сквозь смотровые стекла оставалась крайне ограниченной. Но главной проблемой стала ненадежность. Коростылев полностью доработал только тот костюм, в котором сам погрузился в озеро. Доставшийся Владимиру экземпляр все еще страдал от важного конструктивного недочета – водолаз должен был крепко стоять на своих ногах. Если он упадет, то под кожаную рубаху и шлем может залиться вода.

Свою лепту в описание ожидающих Владимира ужасов внес Беккер. Вильям Янович с глубокомысленным видом обошел будущего водолаза, внимательно разглядывая его костюм, а затем заключил:

– Я так понимаю, что грузы вы должны будете скинуть, если захотите быстро всплыть, так?

– Таков принцип, да, – подтвердил Корсаков, как раз снявший шлем и откинувший со лба прядь мокрых от пота волос.

– Хм… Я бы на вашем месте так не делал.

– Почему же? – еще больше напрягся Владимир.

– Видите ли, необходимо принимать в расчет давление, – завел очередную лекцию Беккер. – Даже если вы погружаетесь и поднимаетесь равномерно, вы все равно ощутите на себе неприятную разницу в давлении между поверхностью и дном озера. Если же вы попытаетесь экстренно всплыть, то кумулятивный эффект от этой разницы может нанести непоправимые травмы вашему организму.

– Это какие? – нервно сглотнул Корсаков.

– О-о-о, их множество, – жизнерадостно заявил Вильям Янович и принялся загибать пальцы. – У вас будет ломить кости. Возможно, вы получите повреждения внутренних органов. Разрыв барабанных перепонок тоже исключать нельзя…

– Спасибо, профессор, достаточно, – остановил его Владимир. Постольский, молча слушавший их диалог, просто взглянул на друга с выражением: «А я тебе говорил!»

На мгновение Корсакову захотелось малодушно отказаться от идеи погружения – при встрече с неведомым обитателем озера в этом неуклюжем приспособлении он окажется практически беспомощным. Но минутная слабость прошла. Он обязан опуститься на дно, если хочет разгадать тайну исчезновения Коростылева. Поэтому он поднял с земли шлем и объявил:

– Что ж, тогда постараюсь не торопиться. Упаковывайте меня, господа!

* * *

Поддерживаемый Федором и Постольским, Владимир вошел в воды Глубокого озера. Когда уровень дошел до горла, помощники отступили, и дальше Корсакову пришлось рассчитывать только на себя. Камердинер и Павел вернулись к насосу на берегу, через который Корсакову в костюм подавался воздух. Еще одна лебедка с тросом крепилась уже непосредственно к его поясу. За неимением второго говорильного шнура его решили использовать для связи с берегом. Если бы Корсаков столкнулся с опасностью на дне, от него требовалось трижды дернуть за трос и начать скидывать дополнительный груз. Задачей же Федора и Постольского было вытянуть его на поверхность. Беккер покинул их и вернулся с камердинерским ружьем в дом, охранять Наталью и Софью. В ответ на заданный скептическим тоном вопрос Постольского, умеет ли он стрелять, Вильям Янович бодро сказал:

– Молодой человек, прошу вас! Я бывал на охоте!

– Надеюсь, он бывал на охоте чаще, чем ты нырял… – пробормотал Павел, обеспокоенно взглянув на Корсакова. Тот все равно бы не услышал.

Владимир захватил еще один гарпун (хотя Николаю, судя по всему, орудие не помогло) и теперь использовал его как посох, чтобы не упасть. Вскоре вода накрыла его с головой, забрав с собой все звуки, кроме собственного тяжелого дыхания. В свете дня озеро действительно оказалось чистым и прозрачным, а лучи солнца прилично освещали дно. Для погружения Корсаков выбрал тот же участок, что и Коростылев. Вскоре показалась первая вешка, оставленная предшественником.

Мало-помалу дно начало уходить вниз. Похоже, в центре озера оно образовывало воронку, ведущую в натуральную пучину. Вцепившись мертвой хваткой в посох-гарпун, Корсаков начал спускаться, стараясь не терять из виду следующих вешек. Чем дальше он шел, тем меньше света становилось вокруг. Оставалось полагаться только на ненадежный керосиновый «нептунов фонарь», изобретенный полковником ван дер Вельде^[20]. Вешки теперь встречались реже. Если первые вбивались с силой и стояли ровно, то здесь внимание Коростылева начало рассеиваться. Длинные спицы покосились, некоторые пришлось даже искать у самого дна. Все больше и больше мешали водоросли. Поначалу они встречались редко и поднимались не выше колен. Однако чем дальше Владимир продвигался, тем массивнее и гуще они становились, не позволяя нормально ориентироваться.

Хотя вокруг не происходило ничего из ряда вон выходящего, Корсаков чувствовал, как темнота и звук собственного участившегося дыхания начинают давить на него. Сложно было сохранять спокойствие, понимая, что, если, не дай бог, нечто повредит дыхательный шнур, он останется на глубине без воздуха и даже не сможет снять тяжеленный костюм.

В свете лампы тем временем появились очертания сооружения, которое при всем желании нельзя было принять за подводные скалы. Это была арка наподобие античной, врезанная в каменистое дно озера. Корсаков вспомнил свой разговор с отцом Матфеем об ушедших под воду городах. Но эта арка явно была древнее каменных зданий, которые строились на Руси восемь столетий назад, и нисколько не походила на них по своему стилю. Скорее она напоминала Корсакову нечто другое. Более жуткое. Древний исчезнувший собор, сокрытый в горной болгарской пещере, визит в которую стоил рассудка его отцу и оборвал жизнь брата. Владимир нерешительно остановился, разглядывая арку.

А потом он заметил движение.

Где-то на краю круга света от лампы что-то мелькнуло и пропало.

Корсаков остановился. Дно здесь начало выравниваться, поэтому он перестал использовать гарпун в качестве посоха и направил его острие в сторону, где ему почудилось шевеление.

Однако в следующий раз силуэт мелькнул уже слева. Корсаков отшатнулся, чудом сохранив равновесие. Но ненадолго. В спину врезалось нечто тяжелое, отчего Владимир все-таки качнулся, теперь уже вперед. Он тщетно пытался нащупать точку опоры, но что-то впилось ему в предплечья и потащило вперед. Владимиру пришлось выпустить из рук фонарь, чтобы не потерять гарпун. Он отчаянно боролся, пытаясь сбросить с себя тварь, утаскивающую его в пучину. Внезапно движение резко остановилось – так резко, что, если бы не громоздкий костюм, Корсаков сложился бы пополам. «Лебедка», – понял он. Длина лебедки и, соответственно, дыхательного шнура закончилась. Невидимое в темноте существо, однако, не успокоилось и несколько раз рвануло его вперед.

В тот же момент трос потянул его назад. Павел и Федор правильно определили, что Корсакову грозит опасность, и пытались вытащить его. В результате Владимир оказался растянутым, будто на дыбе. Тварь тянула его вниз, друзья – наверх. Когтям наконец удалось пробиться сквозь плотную ткань скафандра. Конструктивный изъян костюма также напомнил о себе. Под резиновую рубаху и в шлем хлынула холодная озерная вода. Владимир совершил отчаянный вдох, наполнив легкие воздухом, хотя и понимал, что вряд ли успеет всплыть. Все равно он предпринял еще одну безуспешную попытку ударить невидимого противника гарпуном.

Внезапно перед ним вспыхнул ослепительно-яркий свет. Тварь, вцепившаяся в плечи, резко разжала хватку. Перед Владимиром мелькнуло гибкое змееподобное тело, почудилась маленькая голова с пастью, полной острых зубов. Затем существо исчезло, стремясь уйти в темноту. В белесом свете Корсаков увидел вокруг себя стены подводного тоннеля. Тварь, похоже, попыталась затащить его в арку.

Трос вновь потянул его назад и теперь уже, не встречая сопротивления, потащил Корсакова прочь из тоннеля. В этот момент из света выступили очертания громадного человекоподобного существа. На мгновение паникующий Владимир подумал, что за ним пришло очередное чудовище. Но спустя миг он понял, что перед ним стоит кто-то в водолазном костюме. Тот был облеплен водорослями, в шлеме виднелись несколько вмятин, а переднее стекло покрыто трещинами. Человек отчаянно протянул руку, пытаясь коснуться Корсакова. Он хотел спастись, уцепившись за возносящегося к поверхности Владимира. Повинуясь минутному импульсу, Корсаков сам вытянул правую руку вперед и схватил ладонь второго водолаза, а левой принялся отстегивать грузы, удерживающие его на дне.

Шлем почти полностью заполнила вода. Владимир извернулся так, чтобы успеть вдохнуть последние крупицы воздуха, и, борясь с паникой, продолжил методично облегчать костюм. Ничего другого он сделать сейчас не мог. Оставалось лишь надеяться, что Павел и Федор смогут вытащить его прежде, чем он задохнется.

* * *

На берегу Постольский с камердинером изо всех сил крутили ворот лебедки. Еще минуту назад они ритмично качали воздух, когда вдруг заметили, как стоящий рядом трос резко дернулся и с невероятной скоростью начал разматываться. Павел мгновенно бросился к вороту, но даже с помощью Федора ему не удалось остановить его. Неведомая сила вырвала кольцо из его рук, пока трос не размотался полностью. Еще несколько секунд ушли на бесплодную борьбу с воротом, но вдруг тот подался. Постольский и Федор принялись остервенело вытаскивать Корсакова на поверхность. Ворот шел тяжело – но все-таки шел.

Вскоре на глади воды начали бурлить пузырьки, означавшие, что водолаз уже рядом. Лучи солнца вспыхнули на поверхности медного шлема – и над водой появился Корсаков. Павел бросил лебедку и рванулся к другу, чтобы втащить его на берег. К его удивлению, Владимир оказался не один. В его руку мертвой хваткой вцепился еще один водолаз в чудовищно потрепанном костюме.

Первым делом Постольский развинтил и сорвал с Корсакова шлем.

– Дружище, ты жив? – взволнованно спросил Павел.

– Кажется, да, – прохрипел Корсаков. Как и обещал Беккер, от резкого перепада давления его тело отчаянно ломило, уши наполнял препротивный звон, легкие саднило, а глаза пугающе налились кровью. Но главное – он вовремя выбрался на поверхность. Владимир попытался указать рукой на спутника, поднятого со дна, но сделать это не получилось. Пришлось опять прохрипеть: – Помогите… ему…

Федор уже колдовал над вторым шлемом. Ему удалось отсоединить манишку от резиновой рубахи и снять тяжелую конструкцию. Вперед подался Постольский, и даже Корсаков смог набраться сил и приподняться на локте, чтобы увидеть, кто скрывался под шлемом. Их взглядам предстало лицо мужчины, имеющее крайне болезненный и изможденный вид. Редкие сальные волосы с проседью падали на лицо. Кожа выглядела излишне бледной, чуть ли не прозрачной. Он щурился от яркого солнечного света и судорожно хватал ртом воздух.

– Боже мой! – пораженно выдохнул Федор. – Николай Александрович!

XIV

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, вечер

– Не знаю, как вас благодарить, Владимир Николаевич. – Наталья Коростылева явственно пребывала в состоянии почти маниакального возбуждения. – Я нисколько в вас не сомневалась! Вы совершили невозможное! Вы вернули Николая с того света!

– Простите, сударыня, но я не считаю, что моя работа здесь завершена, – решительно сказал Владимир.

– Что? – удивленно захлопала ресницами Наталья. – А, вы, верно, про деньги! Обратитесь к Федору, он компенсирует ваши расходы и время…

– Я не про деньги, – отрезал Владимир. – Послушайте, неужели вам не кажется странным, что ваш муж возвратился столь внезапно? Неужели вам не интересно, где он был? Что с ним случилось?

– Мне важнее, что он жив и снова со мной. Для вопросов настанет время, но пока оно не прошло. Вы сами видите: Коля слаб и болен. Ему нужен уход и покой.

Тон Коростылевой сделался монотонным и сухим, будто чужим. Они разговаривали в коридоре перед дверью спальни. За высокими окнами день начинал медленно, но неуклонно близиться к ночи.

События на берегу озера после возвращения Корсакова развивались стремительно. Николай Александрович лишился сознания, не успев сказать ни слова. Федор переводил потерянный взгляд с него на Владимира – и Корсаков понимал камердинера. Тот стремился помочь хозяину, но рядом с ним лежал еще один человек, которому могла требоваться помощь. Поэтому Владимир махнул рукой и сказал:

– Быстрее, доставьте Коростылева в дом, пусть Беккер осмотрит его. Кажется, из нас всех он наиболее подкован в медицине. Павел, помоги Федору.

– А как же ты? – спросил Постольский.

– Жить буду, а вот насчет Коростылева я не уверен. Не стоит терять времени.

Чтобы полностью избавить Николая Александровича от остатков костюма, пришлось воспользоваться ножом. Федор и Павел подхватили бесчувственного Коростылева на руки и понесли по аллее в сторону дома. Корсаков остался лежать на берегу.

При свете дня Владимир смог оценить повреждения, которые нанесла костюму (да и ему самому) подводная тварь. Ее когти все же пробили кожаную ткань, но, к счастью, не оставили глубоких ран на плечах. Корсаков напомнил себе, что царапины нужно будет обработать и придется понаблюдать за ними потом – мало ли какую заразу могло занести напавшее существо. Учитывая, что с дырами на плечах костюм стал бесполезен, он сам без жалости срезал с себя резиновую одежду и сбросил башмаки. За ними последовало промокшее шерстяное белье, от холода которого Владимира почти начал колотить озноб. Погоды стояли летние, а потому он с наслаждением ощутил горячие лучи солнца на коже и попытался встать.

Сделать это оказалось сложно. Голова закружилась, Корсакова повело в сторону, и он рухнул на четвереньки. Тело отозвалось глухой болью. Ломило все суставы – колени, локти, плечи. Кожа покрылась жутковатым мраморным узором, до того сквозь нее просвечивали кровеносные сосуды. Голова раскалывалась, в ушах шумело, а грудь будто сжало ремнями, мешая вдохнуть.

– Больше… никогда… не буду нырять… – пробормотал Корсаков, но быстро понял, что зря поддался привычке общаться с самим собой. Стоило ему открыть рот, как на него накатил резкий приступ тошноты, который, к счастью, удалось быстро подавить и отделаться мерзким едким кашлем.

Он вновь попробовал подняться, на этот раз успешно, и медленно, пошатываясь побрел к дому. Владимир не сомневался, что для окружающих он выглядел бы самым настоящим чудовищем, поднявшимся из озера.

Спустя пятнадцать минут в усадьбе его встретил Беккер и безапелляционным тоном потребовал от Владимира немедленно найти диван и лечь на него.

– А как же Коростылев? – слабо спросил Корсаков.

– Ему я рекомендовал то же самое, – ответил Вильям Янович. – Он пришел в себя, но его уже взяла в оборот жена. Она потребовала всем выйти и сейчас заботится о нем самостоятельно. Не самое разумное решение, но для мягкой и слабой женщины она была на удивление убедительна и непреклонна. А теперь довольно вопросов, идите, ложитесь. Я принесу воды.

– Не надо воды! – испуганно попросил Владимир.

– Надо, – отрезал Беккер. – Боюсь, полноценного ухода вам не обеспечить, так что придется довольствоваться покоем, водой и свежим воздухом. Ложитесь, я открою окно.

– Но мне нужно…

– Вам нужно отдохнуть, хотя бы несколько часов! – твердо сказал Вильям Янович. – Потом вы, конечно же, решите вновь развить бурную деятельность, что, вообще-то, противопоказано, но как минимум до вечера вы будете лежать, пить воду и глубоко дышать, если не хотите остаться калекой на всю оставшуюся жизнь. Или даже сократить эту самую жизнь до нескольких часов.

Корсакову не оставалось ничего другого, кроме как послушаться. Остаток дня он провел на кровати в гостевом флигеле, который Беккер счел достаточно проветриваемым. Владимир лежал, то и дело проваливаясь в дрему, но не позволяя себе крепко заснуть. Когда по свету за окном он понял, что на дворе уже вечер, Корсаков все же поднялся, переоделся и направился в дом, где, после краткого разговора с Федором и Павлом, решил проведать Наталью Аркадьевну.

И вот сейчас Коростылева стояла перед ним. Ее слабость и пассивность куда-то улетучились. Наталья выглядела непреклонной. Ее губы сложились в тонкую линию, по которой Владимир понял, что ничего из им сказанного женщина слушать не станет, но все равно решил попытаться.

– Прошу вас, – почти умоляюще обратился к ней Корсаков. Он взял женщину за руку и, понизив голос до шепота, начал говорить: – Ваш муж, даже если это действительно он, может быть опасен. Как вы не понимаете? Человек не может провести несколько дней в разбитом водолазном костюме без воздуха на дне озера, а потом вернуться обратно!

– А разве вы, по роду занятий, не верите в чудеса? – осведомилась Наталья.

– Нет. За двадцать шесть лет жизни мне не довелось наблюдать ни одного чуда, – покривив душой ответил Корсаков. – Я верю в счастливые стечения обстоятельств, но даже для них требуются толика удачи и возможные с научной точки зрения условия, сколько бы маловероятными они ни были. То, что ваш муж выжил на дне озера, уже из области невозможного. Как бы нам того ни хотелось, мертвых нельзя вернуть. Поверьте, уж я-то знаю.

Он не стал добавлять, что сам является наглядным примером того, что, побывав за гранью небытия, человек может вернуться оттуда не один. И то, что последует за ним, окажется куда страшнее смерти.

– Простите, Владимир Николаевич, я не сомневаюсь, что вы говорите от чистого сердца, но я верю в то, что мой муж жив и ему нужна моя забота. – Наталья развернулась, решительно открыла дверь в спальню – и вздрогнула.

За ней стоял Николай Александрович. Смотрелся он сущим покойником – бледный, осунувшийся, с влажными глазами. Хотя Корсаков уже выглядел более-менее нормально, кожа Коростылева оставалась пугающе прозрачной – синеватые сети вен и артерий проступали даже в полутьме спальни.

– Владимир… Николаевич… прав… – просипел Николай Александрович. – Ты в опасности…

* * *

Они снова встретились в кабинете, ставшем неформальным штабом для команды Корсакова. Николай Александрович полулежал на диване, укутавшись в одеяла и болезненно щуря красные воспаленные глаза. Павел, Вильям Янович и Федор заняли кресла. Владимир несколько беспардонно восседал на столешнице, будто бы демонстрируя, что сейчас он является хозяином кабинета, а не его номинальный владелец. Да и взгляды остальных собравшихся, обращенные к Коростылеву, были полны подозрений. Наталья осталась в спальне – супруг обещал все ей рассказать, но позже, не желая еще больше пугать и без того вымотанную постоянными переживаниями женщину. Он попросил Корсакова позволить им на несколько минут остаться вдвоем, а затем присоединился к собравшимся в кабинете, еле шаркая ослабевшими ногами.

– Вы, должно быть, сочтете, что я лишился рассудка, – наконец тихо произнес Коростылев.

– О, поверьте, если кто и готов вас выслушать, то это мы, – с ободряющей улыбкой сказал Владимир, но глаза его остались холодными. Меж пальцев перекатывалась всегдашняя монета, выдавая беспокойство своего владельца.

– Откуда же мне начать…

– С начала, конечно же.

– С начала? – переспросил Николай Александрович. – Что ж, тогда нам придется перенестись на двадцать лет назад. Моя семья перебралась сюда довольно поздно, да и использовала дом скорее как летнюю дачу, поэтому здесь никто не жил подолгу. Но… все равно мы с Никитой ощущали связь с этими местами. Особенно с озером. Слуги боялись его, рассказывали страшные сказки, звали Чертовым, но нас оно никогда не пугало. Скорее манило. Шептало. Являлось во снах, когда родители увозили нас обратно в город.

Коростылев болезненно закашлялся и издал горлом пугающий всхлип. Федор метнулся к стоящему на тумбочке графину, налил стакан воды и передал его хозяину. Тот схватил его дрожащей рукой, расплескивая, и осушил в одно мгновение. Приступ унялся. Коростылев помолчал, приходя в себя, а затем продолжил:

– Я ненавижу себя. Ненавижу все двадцать лет, с тех пор как утонул Никита. Кляну за трусость…

– Трусость? – переспросил Постольский.

– Да, – кивнул Николай Александрович. – В то утро мы играли во дворе, когда услышали его. Зов. Зов озера. Он… Не знаю, сможете ли вы меня понять, но он был неумолим. Он повелевал. Звал нас к себе, подчиняя все чувства. Все, кроме страха. Я испугался. Так, как не боялся никогда в жизни. И это словно бы помогло мне очнуться. Заглушить зов. А Никита… Никита пошел на него как завороженный. И я позволил ему уйти. Не попытался остановить. Боялся, что стоит мне приблизиться к нему, как зов вернется и на этот раз я не смогу ему противостоять.

Говоря это, Коростылев дрожал. Голос его, и без того тихий, сбился на шепот. Похоже было, что он плачет, содрогается от рыданий, однако ни одной слезы не стекло по его впалым щекам.

– Я никому не рассказывал эту историю. Даже родителям. Даже Наташе. Мне было так страшно… Я не вынес бы их осуждения… Поэтому я молчал. Молчал, когда искали Никиту. Когда его оплакивали. Но самое ужасное, что, проглотив брата, озеро унялось. Я больше не слышал его голоса. Так долго, что даже забыл о произошедшем. Для меня Никита просто утонул.

Он замолчал. Корсаков немного подождал, а затем спросил:

– Что произошло потом?

– Потом? – переспросил Коростылев. – Потом я встретил Наташу. Влюбился. И как-то невольно подумал, что неплохо бы нам вернуться, хоть ненадолго, в наш фамильный дом. Слишком поздно я понял, что мысли это были уже не мои…

– А чьи?

– Это сложно объяснить, – замялся Николай Александрович. – Но, наверное, проще будет сказать, что меня позвало оно. Озеро. Сначала тихонько, почти незаметно. А когда я попал сюда, голос изменился.

– Как?

– Озеро стало говорить со мной голосом Никиты. Когда я оставался один. Я слышал его шаги. Слышал, как кто-то скребется в стенах. Слышал его шепот в пустых комнатах. И в своей голове тоже. Я думал, что схожу с ума.

Все слушали Коростылева молча. Корсаков сохранял каменное лицо, стараясь не выдать эмоций, не показать, насколько ранит его рассказ хозяина усадьбы.

– Я поделился своими страхами с отцом Матфеем, из деревни, – продолжил Коростылев и криво ухмыльнулся. – Кому еще исповедоваться, как не священнику. Я и не чаял, но он почему-то выслушал меня со всей серьезностью.

Дальше Николай Александрович еще раз пересказал то, что Владимир и так уже слышал от Матфея. Несмотря на это, Корсаков и не думал его перебивать. Напротив, он слушал еще внимательнее.

– После того как я нашел пещеру и особенно когда увидел у жены этот жуткий цветок, я понял, что беда близко, – перешел к окончанию своего рассказа Коростылев. – Моей семье угрожала опасность, и исходила она от озера. Я был уверен, что на дне его спит самое настоящее зло, убившее моего брата. И понял, что с ним надо покончить. Несколько бессонных ночей я провел за опытами, стремясь создать химическое соединение, которое сможет воспламениться под водой.

– Чтобы взорвать бомбу? – спросил Постольский.

– Да, – кивнул Коростылев. – Чтобы найти источник заразы – и выжечь его.

– И как, вам удалось найти нужную формулу? – не отставал Павел.

– Не знаю, – покачал головой Николай Александрович. – Отчасти. Я смог создать прибор, который может короткое время гореть под водой, давая яркий свет, навроде римской свечи^[21].

– Его-то вы и применили, когда мы встретились на дне? – уточнил Владимир.

– Да. Что же до бомбы… Мне не удалось ее испытать, – потупился Коростылев. – Не хватило времени. Когда слуги начали шептаться о том, что озеро горело ночью, а затем я увидел это своими глазами, то понял: медлить больше нельзя. Бомбу пришлось собирать быстро, однако она должна была сработать. Сработала бы точно, если бы не…

Он снова замолчал, собираясь с силами.

– Я опустился на дно и увидел то, чего там быть не должно.

– Арку, – сказал Корсаков.

– Да, – кивнул Николай Александрович. – А в ней стоял Никита. Так, словно он находился на суше, а не на дне острова. Вода не доставляла ему ни малейших неудобств.

– Он выглядел так же, как в детстве? – уточнил Корсаков.

– Нет. Он вырос, как и должен был, если бы был жив. Вернее, он и был жив. Только изменился… Внезапно вода вокруг меня начала двигаться. Внутри арки открылся водоворот, который тянул меня к себе. Я даже не заметил, как остался без троса. Вода увлекла меня в темноту, навстречу Никите. Перед глазами у меня замелькал калейдоскоп картинок. Чужих и чуждых нам миров, где обитают существа, для описания которых не хватит слов во всех земных языках. Один из них и забрал Никиту. Забрал – а затем выплюнул обратно, но уже совсем другим. Это не был мой брат. Он превратился в одного из обитателей того, иного мира. И вел за собой свиту.

– В каком смысле? – спросил Корсаков.

– В моих видениях являлись жуткие создания. Наполовину змеи, наполовину растения, с крокодильими пастями.

– Ха, я же говорил! – радостно вскричал Беккер, вскакивая с места, но, увидев выражения лиц собравшихся, счел за лучшее смущенно откашляться и сесть обратно.

– Каждая вспышка на дне озера выбрасывает все больше и больше этих жутких существ. Они почти слепы, ведь привыкли обитать в полной темноте, на дне чужого океана. Но их чувства невозможно остры. Они слышат и чуют малейшее движение. И, боюсь, могут быстро приспособиться к нашим условиям.

– С чего вы так решили? – уточнил Корсаков.

– С того, что Никита ведет их. Повелевает ими. Он стал их глазами. И скоро они должны последовать за ним на поверхность, как и в стародавние времена. Затем я пришел в себя в какой-то пещере. Не знаю, где она находилась – в нашем мире или нет. Костюм был поврежден, но вокруг было сухо. В темноте светились цветы, похожие на те, что находила Наташа. Бомбы рядом не было. Я пытался отыскать ее. Тщетно. А затем из темноты появились эти жуткие потусторонние твари. Они скалились, скрипя когтями о камни, готовились броситься на меня. Я уже почти распрощался с жизнью, но наткнулся рукой на одну из двух римских свечей, пристегнутых к костюму, и зажег ее. Создания завизжали и бросились прочь – свет, похоже, причиняет им боль, ведь они привыкли к полутьме или даже к полному мраку.

– Да, очевидно, так оно и есть! – вновь влез в разговор Вильям Янович. – Вспомните, что говорила Марфа, когда напавшее на нее существо попало на солнце!

– И вас совсем не смущает часть про пришельцев из иных миров? – иронично осведомился Корсаков.

– Владимир Николаевич, мне кажется, я успел продемонстрировать, что лишен всяческих предубеждений, – насупился Беккер. – Поэтому допускаю сию возможность. А вот поверю в нее, только если увижу собственными глазами. Но мы отвлеклись! Прошу вас, Николай Александрович, продолжайте.

– История почти закончена, – ответил Коростылев. – Я поковылял прочь, так быстро, насколько мог сделать это в скафандре. Поначалу освещал себе путь римской свечой, но она быстро потухла, и я вновь остался в кромешной тьме. Какое-то время пробирался на ощупь, но внезапно земля ушла у меня из-под ног. Я провалился в воду и пошел ко дну. Костюм дал течь. В надежде найти выход я нащупал и зажег вторую свечу… Ну а дальше вы знаете.

В кабинете повисло молчание. Федор беспокойно смотрел на Коростылева. Беккер погрузился в свои мысли. Павел ждал реакции Корсакова. А тот задумчиво продолжал перекатывать монетку, пока наконец не произнес:

– Позвольте вопрос: вы хоть представляете, насколько проще оказалась поставленная перед нами задача, если бы вы подождали еще один день? И вместо того, чтобы лезть в озеро, поехали в Петербург встретиться со мной?

– Владимир Николаевич, это несправедливо! – воскликнул Федор, вскочив с места. – Откуда Николай Александрович мог знать…

– Это был риторический вопрос, – отмахнулся Владимир. – А вот следующий таковым уже не будет. Итак, Николай Александрович, что же думаете делать дальше?

– Закончить начатое! – Несмотря на измученный вид, Коростылев говорил решительно. – Я знаю, что если не найти источник, через который эти существа попадают сюда, то очень скоро случится беда. Нужно уничтожить его. Я должен вернуться в тоннели под озером – и привести бомбу в действие.

– Мы, – спокойно поправил его Корсаков.

– Что? – не понял его Николай.

– Мы должны вернуться в тоннели и уничтожить источник напасти! – Он спрыгнул со столешницы, снял правую перчатку, протянул Коростылеву руку и произнес: – Можете рассчитывать на мою помощь.

Николай слабо улыбнулся и приготовился ответить на рукопожатие, когда тишину пустой усадьбы нарушил отчаянный женский крик.

– Наташа! – прохрипел Коростылев. Он попытался подняться с дивана, но ноги подвели его, и Николай бессильно рухнул на пол. Федор мгновенно метнулся к нему на помощь. Корсакова и Постольского в этот момент в кабинете уже не было. Они вылетели в коридор и с револьверами в руках бросились к спальне. Дверь они просто вышибли, но остановились на входе, стараясь привыкнуть к темноте, ведь в комнате не горела ни одна свеча, а света из зашторенного окна не хватало. Положение спас Беккер – профессор, последовавший за друзьями, догадался забрать из кабинета лампу.

В ее свете мужчинам предстал ужасный беспорядок. Кровать разорена, в воздухе до сих пор кружились перья из разодранных подушек. Столик рядом перевернут, стоявшие на нем чашки и туалетные принадлежности разбросаны по полу. В стене зияла дыра. Размерами она была больше, чем та, что Корсаков видел на кухне. Лаз уводил куда-то вниз, на первый этаж. Но не наличие дыры так обеспокоило Корсакова, а отсутствие хозяйки спальни. Наталья Аркадьевна Коростылева исчезла.

XV

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, вечер

– Владимир Николаевич, моя жена жива! – умоляющим голосом обратился к Корсакову Николай. – Я знаю это! Вы должны помочь мне ее спасти!

Корсаков, который сейчас изучал с лампой образовавшийся в стене пролом, порадовался, что собравшиеся видят только его спину. Сардоническая улыбка в этой ситуации была неуместна, однако поделать с ней Владимир ничего не смог. Слишком уж похожи были слова – каких-то два дня назад то же самое говорила ему здесь ныне пропавшая Коростылева.

– Ох, друг мой, я не хочу вас огорчать, но, боюсь, это маловероятно, – неловко сказал Беккер. – Мы говорим о животных. Зачем им похищать Наталью Аркадьевну и оставлять ее в живых?

– А я отчасти согласен с Николаем Александровичем, – подал голос Корсаков, закончив с осмотром. – Если бы ее хотели убить, то зачем утаскивать тело?

– Возможно, они хотели кушать? – предположил Вильям Янович, но, увидев лица Николая и Федора, понял, что сморозил бестактность, и замолчал.

– Такую вероятность тоже исключать нельзя, – бесстрастно заключил Корсаков.

– Тогда нельзя терять ни минуты! – рванулся вперед Коростылев. – Федор, у нас остались еще костюмы?

– Но и поспешных выводов делать не стоит, – остановил его Владимир. – Вы сами сказали – за тварями стоит человеческая воля. Ваш брат. Возможно, он похитил Наталью, как раз чтобы мы бросились в погоню, не разбирая дороги, и погибли. Ваши стены внутри сложены из поразительно толстых бревен, но здесь… Такое ощущение, что кто-то прогрыз себе дорогу. Кажется, я знаю, отчего вы слышали скрипы и шепоты, когда оставались в одиночестве. Кто-то был здесь, в вашем доме. Следил за вами. Перемещался меж стенами.

– Господи… – пораженно прошептал Федор. – Никита?

– Ну, я бы не был в этом так уверен, – покачал головой Владимир. – Человеку здесь не развернуться. Они расширили лаз, чтобы забрать Наталью Аркадьевну вниз, на первый этаж, но меж стен ее бы не протащили.

– Наташа… Они забрали ее… туда, где томился я… – в ужасе бормотал Коростылев.

– Оставьте эмоции, господа, – бросил Корсаков. – О чем нам говорит сей факт?

– Что из дома есть ход в подземелье! – догадался Постольский. – Если они смогли забрать Наталью Аркадьевну против ее воли, удерживая так, чтобы она не вырвалась, то тоннель должен быть достаточно широк для человека!

– Bravo, mon frère!^[22] – воскликнул Владимир. – Хоть кто-то сохранил голову на плечах! Никита и его твари наделали в стенах дыр, подобно термитам. Но как минимум один тоннель проходим для нас. Он-то и приведет нас к их логову. Нужно действовать быстро, но с умом. Собрать все необходимое – и двинуться по следу. Федор, Павел, на вас оружие! В охотничьем зале я видел карабины Винчестера и скорозарядные винтовки. Снарядите пять, запасите патронов. Еще желательно найти что-нибудь для ближнего боя, если в пещерах нельзя будет стрелять. Топоры, кухонные тесаки – все что угодно. Вильям Янович, соберите лампы. Убедитесь, что в них достаточно масла. Я же пока займусь поисками входа в пещеры.

– Я тоже могу помочь! – тихо, но уверенно сказал Коростылев. – Бомбы. Я сделал две штуки. Одна осталась на дне, но вторая здесь. Я спрятал ее в гостевом флигеле.

– Какой у нее принцип действия? – спросил Владимир, оставив при себе комментарий о правилах хранения взрывчатки и проведенной во взрывоопасном флигеле ночи.

– Химический. Порох вступает в реакцию…

– Николай Александрович, время! – оборвал его Владимир. – Объясните кратко и человеческим языком, пожалуйста.

– Нужно дернуть за рычаг на корпусе и бежать, – исправился Николай. – Я рассчитывал на полторы минуты, но, как уже говорил, проверить не смог.

– Печально, – пробормотал Корсаков. – В наших обстоятельствах даже не берусь гадать, много это или мало. Не важно. Федор, захватите и бомбу тоже. Господа, давайте уложимся в десять минут? Негоже заставлять даму ждать!

За десять минут собраться не получилось, хотя все приложили максимум усилий. Федор первым делом спустился в погреб и вернулся оттуда с тяжелым ящиком. Коростылев тотчас же принялся за осмотр, открыл и закрыл несколько лючков, покопавшись в их внутренностях, после чего объявил, что устройство исправно. Вильям Янович, прикусив язык от усердия, проверил и заправил лампы. Павел принялся снаряжать винтовки. Корсаков же медленно обошел с маятником коридоры и комнаты особняка. Остановился он только после того, как обнаружил место, где диковинный прибор принялся раскачиваться из стороны в сторону с небывалой силой. Удовлетворенно кивнув, Владимир вернулся в кабинет.

– Итак, господа! – объявил он, щелкнув затвором винчестера для солидности. – У нас с вами две задачи. Первая: найти и вызволить Наталью Аркадьевну. Желательно – живой. Вторая: по возможности обнаружить и уничтожить проход, через который проникают описанные господином Коростылевым существа. Приоритет, однако, спасти даму и самим выбраться оттуда живыми. Работенка нас ждет смертельно опасная. Я бы хотел сказать, что пойму тех, кто откажется, но, увы, такой роскоши мы лишены. Действовать надо быстро. Создания из подземелья явно не накопили еще достаточно сил, чтобы выйти на поверхность, и в этом наш шанс. У нас есть то, чего не было у наших предков – лампы и огнестрельное оружие. Даст бог, этого хватит. Держитесь вместе, слушайте меня. Вопросы?

Беккер неуверенно поднял руку.

– Да, Вильям Янович? – спросил у него Корсаков.

– В случае, если мы… э-э-э… сможем добыть одно из существ относительно живым и невредимым, можно мне забрать его для исследований? – уточнил Беккер.

Собравшиеся мужчины, не сговариваясь, повернулись и мрачно посмотрели на профессора. Тот мгновенно съежился и пробормотал:

– Хорошо, увидим по обстоятельствам, так бы сразу и сказали…

Других вопросов не последовало. Корсаков подумывал взять с собой трость, но потом его взгляд упал на принесенный Федором топор. Здраво рассудив, что возможность рубить в сложившихся обстоятельствах пригодится ему больше, чем колоть, он засунул оружие за пояс, став неуловимо похожим на атамана речных разбойников, перенесшегося на пару столетий в будущее и обрядившегося как денди. Затем он провел группу на первый этаж, к месту, на которое указал его маятник, и ткнул пальцем в дубовые панели:

– Думаю, основной ход в тоннели где-то за этой стеной.

Мужчины заработали топорами и прикладами, безжалостно кромсая и вышибая доски. В свете ламп они увидели очередной зев подземелья, уводящий вниз. Высота его позволяла пройти взрослому человеку, пусть и согнувшись. Корсаков осмотрел лаз и удовлетворенно кивнул.

– Ну что, за мной, mes amis! – объявил он. – Я иду первым, за мной Федор, за ним Николай Александрович, дальше Беккер. Павел, ты замыкаешь. Арьергард – самая опасная позиция, так что смотри в оба. Лампы лучше пока притушить.

С этими словами Владимир извлек из вещмешка потайной фонарь^[23] в темном латунном корпусе и, стараясь не порезаться об острые щепки, первым переступил через разбитую часть стены в потайной лаз.

* * *

В тоннеле было одновременно душно и сыро, воняло гнилью и застоявшейся водой. Корсаков шел впереди, крепко сжимая в руках потайной фонарь и револьвер. Карабин он пока перекинул через плечо, чтобы не мешался. Свет фонаря плясал по земляным стенам, обнажая густую сеть корней, торчащих из потолка, словно застывшие клубки змей или червяков. Впрочем, настоящие черви в земле тоже копошились. Владимир старался на них не смотреть, сконцентрировавшись на тоннеле перед собой. Огонек освещал узкий проход едва ли на несколько шагов вперед, оставляя все дальше в густой, обволакивающей тьме.

Федор, следовавший сразу за ним, тяжело дышал, пригибаясь, чтобы не задеть низкий потолок. Свой винчестер он держал на изготовку, обеими руками, но ствол опустил вниз, а палец снял со спускового крючка, чтобы не выстрелить в спину Корсакову в случае, если случайно споткнется. Камердинер регулярно посматривал на идущего в центре отряда Николая. Хозяин усадьбы выглядел ужасно, но не жаловался и тем держал.

– Интересно, как быстро этим существам удалось прорыть такой огромный тоннель, – пробормотал Беккер. Его голос дрожал от напряжения, но в нем звучал и оттенок восторга. – Должно быть, их когти приспособились к этой задаче. Либо среди них имеется свой подвид, ответственный за подземные работы.

– Говорите тише, – попросил Павел Постольский, замыкавший цепочку. Как и Корсаков, он предпочел карабину лампу и револьвер. Необходимость постоянно оборачиваться, чтобы убедиться, что никто не идет за ними следом, порядком действовала ему на нервы.

– И ступайте осторожнее, – бросил через плечо Корсаков. – Несмотря на восторги Вильяма Яновича, этот тоннель не внушает мне доверия. Впереди нас и так ждет множество шансов расстаться с жизнью. Не хотелось бы по собственной глупости оказаться погребенными под землей.

Дальше двигались в тишине. Под ногами чавкала влажная грязь, липнущая к подошвам сапог. Тоннель то сужался, то расширялся. Корсакову пришла в голову неприятная ассоциация с кишечным трактом, который пытается переварить бредущих по нему людей. Он счел за лучшее не делиться со спутниками своими наблюдениями. На их счастье, подземный проход оставался практически прямым, уводя их все глубже и глубже. Никаких ответвлений им не встретилось. Складывалось впечатление, что существа знали, куда и зачем роют тоннель, ведомые исключительным чувством направления.

За спиной раздался сдавленный вскрик и чавканье грязи. Владимир обернулся и увидел, что Коростылев свалился на пол и выгнулся дугой. Лицо его исказило выражение почти смертной муки.

– Что такое, Николай Александрович? – обеспокоенно спросил хозяина усадьбы Федор, опустившийся рядом с ним на колени.

– Давит… Так давит… – прохрипел Коростылев. Он навел мутный взор на Владимира и выдавил: – Голос… снова… зовет…

– Федор, помогите ему! – приказал Корсаков, окидывая взглядом стены. – Кажется, мы уже близко.

Отряд двинулся дальше. Тоннель впереди действительно расширялся, а земляные стены сменялись гладкими каменными. Их покрывал белесый налет, оставленный сыростью, и многочисленные грубые царапины. Что-то скребло по стенам, беспощадно прокладывая себе дорогу сквозь неподатливую породу. И Корсакову не хотелось бы встретиться в узком проходе с существом, способным пробить камень своими когтями. Воздух вокруг стал прохладнее, но так и остался тяжелым и влажным, мешая нормально дышать.

– Потрясающе, – восхищенно бормотал Беккер, касаясь пальцами отметин на стенах.

– Вильям Янович, не вовремя, – напомнил ему Корсаков, заставив замолчать. Про себя он отметил, что голос его почти не дал эха. Он еще раз, уже внимательнее, осмотрел стены с фонарем и повернулся к профессору: – Хотя… Скажите, как вам эта каменная порода? Я лично не вижу в ней трещин, а вы?

– Ну, э-э-э… тоже не заметил, а что? – неуверенно отозвался Беккер.

– Кажется, Владимир Николаевич пытается понять, можно ли в этом тоннеле безопасно стрелять, если понадобится, и не вызвать при этом обвал, – догадался Федор.

– Именно, – кивнул Корсаков.

– Ох, я бы, конечно, не рекомендовал… – задумался Беккер. – Хотя… Порода достаточно мягкая. Возможно, сильного эха не будет. Но еще непонятно, что за воздух нас окружает.

– А что с ним? – уточнил Постольский.

– Ну, если, например, в нем скапливается горючий газ, к примеру метан, то наши лампы уже потенциально опасны. Но при воспламенении пороха газ гарантированно взорвется.

– Но тогда бы мы его почувствовали? Или даже задохнулись? – предположил Федор.

– Нет… – тяжело дыша поправил его Коростылев. Одной рукой он обнимал камердинера за плечи, второй опирался на винтовку, словно на костыль. – Метан не имеет запаха, да и на организм влияет слабо. Максимум легкое головокружение и эйфория…

– Головокружение и эйфория… – задумчивым шепотом повторил за ним Владимир. – Что-то мне это напоминает…

Он не стал развивать мысль дальше, а просто двинулся вперед. Тоннель по-прежнему не имел ответвлений, что несколько придавало ему уверенности. Значит, угроза только спереди или сзади. Корсакову не хотелось бы превратиться в живой факел, если опасения профессора Беккера окажутся реальными. С другой стороны, альтернативой оставалась перспектива пойти на корм подземным тварям, так что он готов был рискнуть.

Спустя еще пару минут отряд остановился. Тоннель резко обрывался у большой округлой ямы. Корсаков аккуратно опустился на корточки у ее края и посветил вниз. Вопреки его опасениям, дно оказалось близко – Владимир прикинул, что высота здесь составляла полтора-два человеческих роста. Он поднялся и обернулся к остальным.

– Сдается мне, что мы у цели, – тихо сказал Корсаков. – Спускаемся в том же порядке. Федор и Беккер помогают господину Коростылеву. Павел замыкает. Двигаемся тихо. Стреляем только по моей команде. Вполне возможно, что мы у самого логова. И нас уже ждут.

Владимир спрятал револьвер, снял с себя вещмешок, зацепился обеими руками за край ямы и осторожно спустил ноги вниз. Он попытался найти хоть какую-то опору, но тщетно – стена под ним оказалась абсолютно ровной и скользкой. Пришлось повиснуть на вытянутых руках, а затем разжать пальцы и спрыгнуть вниз. Владимир приземлился на четвереньки, скинул с плеча винтовку и замер, припав на колено, медленно водя дулом перед собой и прислушиваясь. Где-то неподалеку он различил тихий плеск воды – неясный, шелестящий, будто дыхание неведомого гиганта. Когда глаза немного привыкли к окружающему сумраку, Корсаков понял, что темнота здесь не была абсолютной. Невдалеке он увидел бледное подрагивающее свечение, но, как ни щурился, так и не смог разобрать его источник.

– Владимир Николаевич, вы живы? – раздался за его спиной напряженный шепот камердинера.

– Да, – шепнул он в ответ. – Передайте мне фонарь и спускайтесь сами.

Когда весь отряд оказался внизу со своими лампами, они смогли наконец-то разглядеть, где очутились. Их окружал огромный подземный грот, потолок которого терялся в темноте. Стены были абсолютно гладкими, будто отшлифованными. То тут, то там в них встречались новые лазы, ведущие вверх или вниз.

– Черт возьми, если эти тоннели такие же, как тот, по которому мы пришли, то ими изрыта вся округа, – прошептал Постольский.

– Думаю, наш был главным, но ты недалек от истины, – ответил ему Корсаков. – Как минимум еще один ведет на кухню усадьбы. Через него существо попало в дом и напало на Марфу Алексеевну. Какие-то наверняка выведут в деревню. Другие – просто к потайным выходам на поверхность. Если Николай Александрович прав, то это подготовка к вторжению. Когда их станет достаточно, они смогут в кратчайший срок оказаться в любой точке округи, будто из-под земли. Хотя… Почему будто?

– Но в таком случае где те, которым уже удалось сюда проникнуть? – озадаченно спросил Беккер.

– Очень хороший вопрос, – пробормотал Владимир, продолжая осмотр. Он вновь закинул ружье за спину и вооружился револьвером, чтобы оставить свободной руку с фонарем.

В центре грота раскинулось подземное озеро, обсидианово-черное, непроглядное, с неподвижной поверхностью. На противоположном от них берегу, почти у самой воды, виднелся алтарь – грубо высеченный из камня, с вырезанными на нем символами. Владимир прищурился, пытаясь разобрать, что на них изображено, но быстро понял, что это бесполезно. Узоры плыли, шевелились, точно живые. А над алтарем как раз и застыло виденное им ранее свечение.

– Видимо, в это озеро и провалился Николай Александрович при попытке сбежать, – размышлял вслух Владимир. – В таком случае первая бомба может быть где-то поблизости.

– А алтарь? – спросил его Постольский, встав рядом.

– А алтарь, вероятнее всего, и является своего рода маяком, который притягивает существ из другого мира, – пояснил Корсаков и двинулся к светящемуся куску камня. Постольский и Беккер последовали за ним, Федор и Коростылев слегка отстали – Николай, казалось, чувствовал себя все хуже и хуже и уже не мог передвигаться без помощи камердинера.

Когда Корсаков достаточно приблизился к алтарю, луч его потайного фонаря, пусть и бьющий не в полную силу, выхватил из темноты лежащие подле святилища человеческие фигуры.

– Только не это! – выдохнул Павел и бросился вперед. Корсаков с Беккером последовали за ним.

Как они и опасались, одной из лежавших фигур оказалась Наталья Аркадьевна. Постольский и Беккер упали перед ней на колени. Поручик попытался уловить дыхание, а профессор сразу же взял женщину за руку, ища пульс. Несколько томительных мгновений спустя они переглянулись – и их лица озарили робкие улыбки. Вильям Янович повернулся к догоняющим Николаю и Федору и прокричал:

– Мы нашли ее! Она жива!

Корсаков их радости не разделял. Он навел фонарь на второго человека и пристально его разглядывал, чувствуя, как невидимая холодная ладонь сжимает сердце. Владимир медленно стянул с руки перчатку.

Постольский перевел взгляд с Натальи на лежащее перед Корсаковым тело – и в ужасе отшатнулся. На него остекленевшими мертвыми глазами смотрела точная копия Николая Александровича Коростылева. Труп был полностью обнажен. В груди зияла, ощетинившись осколками ребер, дыра.

В наступившей тишине напряженный голос Корсакова прозвучал особенно отчетливо:

– Федор, позвольте вопрос: когда вы собирались сказать, что Николай и Никита были не просто братьями, а близнецами?

XVI

1881 год, июнь, подземный грот, ночь

Еще не закончив говорить, Владимир уже повернулся и вскинул свой револьвер, выцеливая Коростылева. Однако тот тоже не стал медлить. Кожа мгновенно слезла с его левой руки, которой он опирался на Федора. Конечность, превратившаяся в омерзительное слизистое щупальце, утыканное присосками и острыми зазубринами, обвилась вокруг шеи камердинера. Федор испуганно вскрикнул. Щупальце напряглось, не позволяя ему пошевелиться. Сам Коростылев скользнул за спину слуге, мешая Корсакову выстрелить. Судя по тошнотворным звукам, он продолжал сбрасывать с себя человеческую личину.

Постольский сориентировался мгновенно. Он бросился в сторону, пытаясь обойти стремительно мутирующего Коростылева с фланга, чтобы выстрелить самому или заставить того повернуться и раскрыться перед Владимиром.

– Стой, не надо! – окрикнул его Корсаков, но события развивались чересчур стремительно.

Коростылев вскинул остатки правой руки. Из нее выстрелило второе щупальце – слишком длинное и крепкое, чтобы можно было вообразить его прятавшимся в человеческом теле. В мгновение ока оно оплело карабин Постольского и рвануло прежде, чем тот успел спустить курок. И Владимир слишком хорошо представлял, что последует дальше.

– Беккер, ловите! – крикнул он растерявшемуся Вильяму Яновичу и бросил ему потайной фонарь. Тот описал дугу и попал прямо в руки профессору. Беккер вцепился в него со всей мочи, не дав упасть.

Владимир уже двигался, выхватывая из-за пояса топор.

Щупальце Коростылева вырвало карабин из рук Постольского. Чудовищная конечность смяла стальное оружие, словно оно было сделано из воска, отбросила его в сторону и изготовилась к новому удару.

Корсаков успел перехватить стремительное движение на полпути. Щупальце уже змеилось в сторону поручика, когда Владимир рухнул на него сверху, прижав к полу и занося топор. Корсаков коснулся вонючей и склизкой кожи – и его разум пронзила привычная вспышка чужой памяти.

Он перестал существовать – и возродился вновь.

Только он уже не был Владимиром. Не был Николаем или Никитой. Не был тварью из иных миров. Он был каждым из них. Богоподобным колоссом, размером с гору, на дне бескрайнего и бездонного океана. Человекообразной тварью, выходящей из озера в незапамятные времена. Младенцем, взирающим на жителей разоренного Омута много веков назад. Каждым из его потомков, вплоть до последних из Коростылевых. Каждым скользким существом в подземных тоннелях. Каждым их собратом, ждущим возможности прорваться в новый мир и поглотить его. Все твари, пришедшие из иной реальности, были объединены одной волей, одним холодным коллективным разумом, стремящимся к единственной цели – пожирать.

Непреодолимая лавина чужих мыслей едва не разорвала психику Корсакова в клочья за одно-единственное мгновение.

Он почти понял, что ощущал его отец, загипнотизированный видением из иных миров.

Он почти понял, что имел в виду его дядя, когда сказал: «У этих сил есть разум и воля. Когда они говорят с тобой – ты подчиняешься. Или перестаешь существовать».

И когда он почти утратил себя, все чуждые образы утонули в бесконечной безмолвной тишине.

Прошла секунда. Минула вечность.

В тишине раздался леденящий душу смех.

Из тьмы показалось лицо.

Такое знакомое.

Такое чужое.

Его лицо.

Двойник растянул рот в жуткой усмешке и, не шевеля губами, шепнул: «Нет уж, ты – мой!»

Корсаков вновь оказался в реальности, в ту же самую секунду, когда видение иного мира захватило его. Он падал, медленно, будто воздух вокруг него превратился в кисель. Придавленное его телом, к земле прижималось щупальце. Сверху на него опускался блеснувший в свете потайного фонаря топор. Лезвие коснулось кожи. Прорезало ее насквозь. Ударилось о землю, отсекая щупальце начисто.

И время вновь догнало Корсакова.

Он рухнул на камни, перекатываясь. Коростылев взревел голосом, в котором не осталось ничего человеческого, и притянул обратно обрубок щупальца с хлещущей из него черной кровью. Закричал Федор. Второе щупальце инстинктивно сомкнулось вокруг него, вонзая острые зазубрины в плоть и врезаясь присосками, точно пиявка.

Словно повинуясь болезненному воплю своего повелителя, из выходящих в грот тоннелей выплеснулся поток ужасающих существ. Лавина из клыков, когтей, шипов, щупалец и омерзительно неправильных конечностей казалась неудержимой. Еще секунда – и они бы поглотили стоящего на их пути Беккера. Четыре-пять – захлестнули бы Корсакова с Постольским.

Но Вильям Янович не растерялся. Крутанув заслонку потайного фонаря таким образом, чтобы сконцентрировать его свет тонким ярким лучом, профессор мазнул им по приближающейся орде чудовищ. Раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки вой. Конечно, луч фонаря не остановил тварей, лишь заставил их немного помедлить. Самую малость – но этого хватило, чтобы громкий окрик Корсакова эхом отразился от стен грота:

– Никита, остановите их, или я взорву нас всех!

В его голосе, в его взгляде было столько уверенности и мрачной решимости, что Коростылев не стал медлить. Ему не нужно было отдавать приказов – единый разум, связывающий монстров, уже передал его повеление кошмарным слугам. Твари резко остановились буквально в шаге от Беккера. Профессор испуганно отпрянул и плюхнулся наземь, но фонарь из рук не выпустил. Корсаков же удовлетворенно ухмыльнулся и медленно поднялся, брезгливо откинув носком сапога отсеченный кончик щупальца.

– Объяснись, – прошипел Коростылев, по-прежнему скрываясь за корчащимся от боли камердинером.

Корсаков, однако, обратился не к нему, а к Постольскому, который успел достать из кобуры револьвер вместо утраченного карабина:

– Павел, будь так добр, не делай резких движений и, главное, не пытайся стрелять.

После такого заявления Постольский пораженно уставился. Даже на искаженном болью лице Федора отразилось удивление. А вот Беккер, в отличие от них, только удовлетворенно кивнул.

– Вы же сами сказали, – продолжил Владимир, повернувшись к Коростылеву. – Легковоспламеняющийся метан, который скапливается в замкнутых пространствах, может вызывать легкую эйфорию и головокружение. Не знаю, как у вас, господа, а у меня лично голова немножечко кружится. Кстати, симптомы интоксикации очень напоминают те, что выявил уважаемый Вильям Янович в ходе вивисекции одного из ваших собратьев.

Он покосился в сторону профессора и уточнил:

– Вильям Янович, вы не успели проверить выделяемый цветком газ на воспламеняемость?

– Увы, – ответил Беккер, нервно косясь на застывших перед ним существ. – Хотя… Марфа говорила, что огонек на кухне полыхнул, когда чудовище закричало…

– Если выдыхаемые вашими слугами… А их здесь, как я погляжу, достаточно… Так вот, если выдыхаемые вашими слугами пары так же горючи, как метан, то одного выстрела будет достаточно, чтобы выжечь к чертям весь этот грот, – задумчиво констатировал Корсаков. – Я могу ошибаться, конечно, и ничего не произойдет. Вы прикажете своим зверушкам на нас напасть. Мы успеем пальнуть пару раз, прежде чем они разорвут нас на клочки. Но проверить это мы сможем только опытным путем. Allez-vous tester votre chance?^[24]

Владимир вновь усмехнулся – настолько абсурдной показалась сейчас эта сцена, где он, стоящий в подземном гроте и окруженный тварями из чужого мира, общается с их предводителем на французском. Он отдавал себе отчет, что непрошеное веселье связано с выдыхаемым тварями газом, и опасность отнюдь не миновала. А потому палец Владимир держал на спусковом крючке револьвера, и курок был уже взведен.

Коростылев молчал. Его создания продолжали стоять. В их позах читалось необузданное желание рвануться вперед и сожрать Беккера, который застыл на расстоянии вытянутой руки от них, но они не смели ослушаться вожака. Корсаков скользнул по тварям взглядом. Все они выглядели одинаково гротескно, но каждая при этом отличалась от своих соседей. Какие-то напоминали описанных Коростылевым полузмей-полурастений с крокодильими пастями. Другие смахивали на помесь рептилий и приматов, но с огромными костяными наростами вместо рук, которыми, видимо, и рыли тоннели под землей. Третьи были похожи на зубастых сухопутных осьминогов. Четвертые – на ползучие розы с челюстями среди бутонов. Будь Владимир поэтом (и если бы ситуация к тому располагала), он сказал бы, что создания были омерзительно прекрасны.

– Вильям Янович, Павел, вернитесь, пожалуйста, к Наталье, – спокойно попросил он, не спуская взгляда с Коростылева.

– Стоять! – прошипел тот. – Ей ничего не угрожает. В отличие от вас.

– Нет уж, простите, у нас с вами пат, как говорят шахматисты, пока вы не решитесь чего-нибудь предпринять, – лениво взмахнул револьвером Корсаков. – К тому же, как видите, мы никуда не бежим. Нападать будете? – заботливо уточнил он. – Нет? Хорошо. Вильям Янович, Павел, будьте любезны.

Беккер и Постольский, ежесекундно оглядываясь то на Коростылева, то на тварей, отошли обратно к Наталье. Напряжение повисло в воздухе тонкой, натянутой до упора струной, готовой лопнуть в любой момент. Лишь Корсаков выглядел так, словно получает от происходящего удовольствие. И Павел, борясь с головокружением от газа, очень надеялся, что у его друга есть в запасе какой-то план, ради исполнения которого Владимир тянет время. Или блефует. Вот только если этот блеф вскроется, расстанутся они не с деньгами, а с жизнью.

– Позвольте вопрос? – тем временем продолжал Корсаков. – Вы же Никита? Пропавший в детстве брат? Вы поразительно успешно маскировались под человека. И я сейчас не про внешность говорю, а сужу по тому, как вы общались с нами. Как вам удалось так умело имитировать брата, если все эти годы, судя по всему, провели в мире, столь отличном от нашего?

– Вы сами все знаете, – ответил Коростылев. – Я почувствовал это, когда мы соприкоснулись. Вы видели мир моими глазами. А значит, ответ вам известен.

– Единый разум? – задумчиво уточнил Корсаков.

– Да. – Говоря это, Коростылев выступил из-за Федора, продолжая сжимать камердинера своим ужасным щупальцем. Его ноги тоже исчезли. Их место занял пучок корней, похожих на те, что были у цветка, найденного Владимиром и Вильямом Яновичем. Корни шевелились и поразительно шустро переносили его по полу пещеры. Шея сузилась и вытянулась. Волосы сползли с влажной деформированной головы. Единственным сходством, что все еще роднило существо с человеком, оставалось лицо.

– Но почему же тогда Николай не чувствовал, что происходит с вами?

– О, он чувствовал, просто не всегда мог это понять. У вас говорят, что между близнецами существует незримая связь. С самого детства мы слышали друг друга, даже когда не говорили вслух. Читали мысли. Чувствовали друг друга на расстоянии. Лишь оказавшись в ином мире, я понял, что этот дар оставили нам они. Наши предки. Наши хозяева. Те, кто ждет за порогом. В тот день, когда я услышал зов озера и откликнулся на него, меня забрали в иной мир. Тот, откуда появился первый из нашего рода, много сотен лет назад. И, оказавшись в ином мире, я сам стал иным. Я переродился. Стал сильнее. Стал больше, чем просто человеком. Поэтому я видел, слышал и чувствовал все то, что чувствовал Николай, в то время как он сам вновь открыл нашу связь, лишь когда я вернулся и оказался совсем близко.

– Значит, все, что вы говорили нам, притворяясь Николаем, было правдой?

– Практически, – пожал плечами Коростылев. Учитывая, во что превратились его конечности, этот обыкновенный человеческий жест приобрел абсолютно чуждый, пугающий оттенок. – Я понимал, что вы подошли слишком близко к разгадке. Как обмануть такого человека? Только сказав правду. Николай действительно винил и ненавидел себя за произошедшее. Но я всегда ненавидел его больше. Пока я висел там, в чужом мире… пока я менялся… пока из меня по капле вытравливали все человеческое… он наслаждался той жизнью, которой должен был делиться со мной.

Глаза Коростылева маниакально блестели. Корсаков видел, что ставший чудовищем близнец непредсказуем. В нем боролись два начала – человеческое и чужое. Разговаривая, Никита противоречил сам себе. И у Владимира появилась надежда, что ему удастся воспользоваться этим безумием. Нужно лишь заставить его говорить дальше.

– Но как вам удалось вернуться?

– Весной один из рыбаков провалился под лед на озере. Его тело вынесло сюда, в грот, где столетиями дремали споры моих собратьев. Питательные соки помогли им проснуться. А дальше… дальше мне оставалось лишь дотянуться мыслями до разума моего брата, горящего, как маяк во тьме, чтобы распечатать дорогу между мирами. Кровь притягивает кровь.

– Проклятую кровь Коростылевых, – пробормотал Владимир, так чтобы собеседник услышал его.

– Для вас она, может, и проклята, – разразился клокочущим смехом Никита. – Но для моих слуг все иначе. Для них я выше всех царей, ведь во мне течет кровь их богов.

– Ну, конечно, – скривился Корсаков, разочарованный своим тугодумием. – Находясь в усадьбе, Николай, сам того не подозревая, помогал вам держать портал открытым! – Владимир принялся расхаживать взад-вперед по всегдашней привычке, забыв, где он находится, и продолжил думать вслух: – Но тогда вы совершили глупость, убив его. Ха! Вот почему озеро перестало светиться! Вы не могли привести сюда новых тварей, ведь, уйдя на ту сторону, без брата вы не смогли бы вернуться обратно! Ха-ха! Видимо, не до конца из вас вытравили все человеческое. У вас остались эмоции. Иначе бы вы давно избавились от тела брата, скормив его своим тварям. Но главное – у вас осталось умение ошибаться!

– Молчать! – взвизгнул Коростылев, стегнув обрубленным щупальцем по воздуху. Существа опасно качнулись вперед, однако остались на месте. – Он должен был умереть! Он хотел уничтожить нас своей бомбой!

На этом слове Владимир обратил внимание на Федора, сжатого вторым щупальцем. Тот смертельно побледнел, разорванная одежда пропиталась красным, и, судя по расположению ран, несколько когтей задели артерии. Камердинер истекал кровью. Если Владимиру не удастся срочно найти выход и оказать ему первую помощь, слуга мог умереть в любую минуту. Но, несмотря на испытываемую им адскую боль, Федор все равно пытался подать ему какой-то знак. Глазами камердинер указывал вниз. Туда, где под его ногами все еще валялась вторая бомба, принесенная ими.

– Но этот вопрос уже решен, – продолжал тем временем Коростылев. – У меня появится новый маяк.

– Новый? – подозрительно сощурился Владимир, а потом ошеломленно оглянулся назад. Туда, где лежала без сознания Наталья. – Ребенок Николая…

– Да, – ухмыльнулось жуткое лицо, увенчивающее нечеловеческое тело Никиты. – Кровь притягивает кровь. Даже из утробы он будет светить мне. Я снова смогу вернуться обратно и привести с собой армию. Мы зальем этот мир кровью во славу наших богов. И когда жертв будет принесено достаточно, мы сможем позвать их с собой! Сюда!

Свечение над алтарем, словно услышав его слова, едва заметно мигнуло и качнулось в воздухе. Владимир слишком хорошо понимал, что произойдет, если план Коростылева увенчается успехом. Он видел это – сон, приснившийся ему в первую ночь после приезда, не оставлял сомнений. Если следом за служащими Никите тварями заявится их настоящий хозяин… Всех пушек и всех солдат мира не хватит, чтобы остановить его. Да что там, первый же шаг этого колосса, ступивший на поверхность Земли, грозил разломить планету напополам.

– Если мы вам не помешаем, – только и смог ответить Корсаков.

– Вы сами сказали, у нас пат, – осклабился Коростылев. Владимир видел, что тот все больше набирается уверенности. Значит, скоро последует атака.

– Вы готовы пожертвовать своими жизнями? Хорошо! – продолжал Никита. – Это только отложит планы моих властителей. А они умеют ждать. Вы все равно проиграете. Вас никто не найдет. Все, что встретит людей, что станут вас искать, – это пустой особняк и неразрешимая загадка.

Федор вновь указал взглядом на бомбу у своих ног. Но на этот раз Никита заметил это. Корни поднесли его вплотную к камердинеру. Шея Коростылева вытянулась еще больше, став похожей на тело питона. Его голова, описав сколь изящный, столь и омерзительный пируэт в воздухе, склонилась к лицу Федора.

– Хочешь взорвать бомбу? – издевательски вопросил Никита. – Думаешь, я позволил бы вам принести ее сюда? Николай не успел ее закончить, там нет взрывчатки. Можешь дергать за рычаг сколько угодно, теперь это просто бесполезный ящик. Взрыва не будет!

Он хотел было продолжить, но осекся. Где-то вдалеке раздался глухой рокот, становящийся все громче и громче. Грот затрясло, будто рядом произошло землетрясение. А потом какой-то из тоннелей донес до них звук далекого мощного взрыва.

А Корсаков, не в силах бороться с эйфорией от дыхания тварей, внезапно гаденько захихикал, стараясь сдержать рвущийся из груди хохот.

– Вы все еще совершаете ошибки, как человек, – сквозь смех произнес он. – Вы же говорили, что ваши существа плохо видят, но обладают феноменальным слухом и иными чувствами. Позвольте вопрос? Последний, честное благородное слово! – Он вскинул ладонь вверх и скорчил торжественную рожицу. – Сколько человек было в усадьбе, когда вы вернулись в нее?

На лице Коростылева проступило внезапное и неприятное озарение. А Владимир, уже смертельно серьезный, закончил вопрос:

– И сколько осталось, когда мы начали спуск в тоннель?

XVII

Одиннадцать часов назад

– Софья, слушай меня внимательно!

В глазах служанки Корсаков прочел только страх, и, к удивлению, это уязвило его. Хоть он сам отдавал себе отчет, что после подъема с глубины выглядит ужасно. Софья встретила его у дверей усадьбы и попыталась проводить внутрь, но Владимир остановил ее.

– От тебя будут зависеть жизни всех, кто сейчас в усадьбе, – продолжил он. – Натальи. Федора. Павла тоже.

– Но ведь Николай Александрович вернулись… – неуверенно начала девушка.

– Это сейчас не имеет значения, – оборвал ее Корсаков. – Нам все еще грозит опасность. Скажи, сколько тебе идти пешком до деревни?

– Напрямки? – задумалась Софья. – Быстро. Но часов-то у меня нет…

– Не важно, – снова остановил ее Владимир. – Беги туда со всей мочи. Найди отца Матфея и скажи, что тебя послал я. Скажи, что Николай Александрович вернулся. Скажи, чтобы батюшка бросал все дела и бежал к ближайшему телеграфу отправить весточку в управление градоначальства, ротмистру Нораеву. Запомнишь?

– Градоначальство, Нораеву, – кивнула Софья.

– Телеграмма следующая: «Нужно подкрепление, срочно, берите оружие и динамит». Дальше батюшке придется дождаться ответа и встретить Нораева. Пусть объяснит, как попасть в усадьбу, а сам покажет пещеру. Скажет, что под домом и озером есть тоннели, а в них обитают чудовища. Если в усадьбе нас не найдут – пусть пробиваются под землю и… дальше уж разберутся. Все запомнила?

– Да! – ответила девушка.

– Молодец! – Корсаков тепло улыбнулся. – Поверь, это поможет нам куда больше твоих заговоров. А теперь беги, сразу же. Не заходи в дом, ни с кем больше не говори. Беги как можно скорее!

Софья развернулась и помчалась со всех ног прочь от усадьбы.

– Надеюсь, у тебя все получится, – прошептал Владимир и захромал в дом, где его уже встречал Беккер, чтобы отправить отдыхать.

До деревни Софья добралась за сорок пять минут. Еще пять минут ушло на то, чтобы отдышаться и передать послание Корсакова Матфею, в дом которого она влетела из последних сил.

Батюшка выслушал ее внимательно. Он не сомневался, что просто так Владимир беспокоить его не станет, а значит, ситуация и впрямь не терпит отлагательств. Матфей ударил в колокола, собрав взволнованных жителей деревни, и повелел всем, от мала до велика, собраться в церкви и не казать оттуда носу до его возвращения. Перечить любимому батюшке никто не осмелился. Себе же он немедленно потребовал запрячь бричку и гнать до ближайшей ординарной железнодорожной станции. На это ушел еще час с лишним.

Удивленный телеграфист, в контору к которому внезапно зашел взволнованный священник, некоторое время упирался, но все же согласился срочно отбить требуемое сообщение. Вскоре застучал аппарат в управлении градоначальства. Тамошний сотрудник, увидев фамилию Нораева, шустро передал телеграмму ротмистру – все, что касалось ведомства полковника, делалось со всей возможной скоростью, хотя никто и не мог назвать причин такой важности и спешки.

Нораев, прочитав сообщение, отправился на доклад к полковнику в его маленький, похожий на келью кабинет. Тот выслушал ротмистра, кивнул и распорядился:

– Боевую группу в ружье и на вокзал. Поезд я вам обеспечу.

Нораеву, помимо малочисленных оперативных сотрудников вроде того же Постольского, подчинялась еще и боевая группа – двадцать отобранных лично им и полковником жандармов, куда набирали только понюхавших пороху и зарекомендовавших себя ветеранов. Жалованье им полагалось такое, что позавидовали бы даже отдельные чиновники двора. Взамен каждый из членов боевой группы был обязан держать язык за зубами, быть готовым рисковать жизнью (и рассудком), а также, в случае необходимости, вступить в бой хоть с адскими чертями. В оккультных делах они оставались несведущими, зато обращаться с оружием умели как никто другой.

На сбор и экипировку ушел еще час. Спустя полтора жандармская команда выстроилась на Николаевском вокзале. Спустя два от платформы на всех парах отошел экстренный поезд с одним-единственным вагоном. Еще через три часа паровоз остановился на безымянной станции, где его уже ждал отец Матфей.

Как и просил Корсаков, батюшка в почти полной темноте сумел-таки отыскать пещеру и показать ее жандармам. Здесь Нораев оставил десяток бойцов возиться с динамитом, чтобы по команде взорвать старый завал и двинуться по освободившемуся тоннелю. Сам ротмистр отправился в усадьбу, но, как оказалось, все же разминулся с Корсаковым и остальными, зато нашел оставленный ими пролом на первом этаже и сделал из него правильные выводы.

– Слушай мою команду! – рявкнул Нораев. – Нам придется лезть под землю. Найдем людей – задерживаем, глаз не спускаем. Все, что на человека не похоже, – стрелять, рубить, колоть штыками. Я пойду с командой через пещеру. Будьте готовы, ждите моего сигнала. Как получите – вперед!

– Какого сигнала, вашбродь? – уточнил старший над второй группой жандармов.

– Как услышите, что мы рванули ход, – так и лезете сами, – отчеканил ротмистр, а затем обратился к Матфею: – Батюшка, спасибо вам за помощь. Возвращайтесь к себе в церковь, нечего вам тут делать.

– Вы, значит, чуть ли не в преисподнюю спускаться собрались, а мне тут делать нечего? – усмехнулся Матфей. – Нет уж. Коль вы полезете через пещеру, то я пойду с вашими ребятками здесь. Обузой не буду.

– Успели полковым побыть? – уточнил ротмистр. – Где?

– Про Кобулетский отряд слыхали?^[25]

– Слыхал, – кивнул Нораев. – Ну, на ваш страх и риск, батюшка. Нянчиться с вами никто не станет.

– И не надо, – ответил Матфей, после чего перекрестил ротмистра и наказал: – Ступайте с Богом.

Нораев отбыл к своей команде, которая как раз закончила минировать завал. Ротмистр окинул равнодушным взглядом древние рисунки на стенах, которые не пережили бы взрыва, а затем приказал бойцам занять укрытия снаружи и поджигать бикфордов шнур. Сапер чиркнул спичкой. Искра весело побежала по шнуру в глубь пещеры. Громыхнуло так, что земля содрогнулась. Взрыв услышали в церкви, где закрестились мужики, заохали бабы и заревели дети. Взрыв услышали жандармы в усадьбе: дом вздрогнул так, что раздался треск стен, а с потолка осыпалась штукатурка, после чего с мрачной решимостью полезли в тоннель. А еще взрыв услышали Корсаков, Коростылев, Постольский, Беккер и Федор, застывшие в напряженном ожидании посреди подземного грота.

XVIII

1881 год, июнь, подземный грот, ночь

Корсаков понимал, что времени остается совсем мало. На его стороне играла отчасти человеческая природа Коростылева – там, где чудовищная его половина действовала бы по наитию, инстинктивно, его более рассудительная часть должна была оценить все варианты и выбрать из них самый подходящий. Точно так же, как и мозг Корсакова. А потому, стремясь опередить врага, он рявкнул:

– Беккер, Павел, в воду, живо!

Владимир боялся, что Вильям Янович не сможет быстро сориентироваться, однако профессор уловил смысл мгновенно, благо их с Постольским отделяла от подземного озера всего пара шагов. Они подхватили под руки Наталью и мгновенно плюхнулись в холодную воду.

Коростылев взревел, отбросив в сторону Федора. Камердинер, бледный и окровавленный, со стоном ударился о пол пещеры. Твари, дотоле замершие, резко начали двигаться. Повинуясь бессловесной команде Никиты, часть из них ринулась к тоннелям – встречать непрошеных гостей. Другая, поменьше, прыгнула на Корсакова.

Драться с существами на саблях Владимир не собирался, однако уроки фехтования не прошли даром. Когда первая тварь, похожая одновременно на ящерицу и обезьяну, оказалась рядом, он мгновенно шагнул в сторону, словно пропуская мимо себя выпад дуэлянта, а сам взмахнул топором, оставив огромную рваную рану на боку напавшего создания. Следующему существу Владимир раскроил череп, после чего вновь вскинул револьвер и направил его ствол на Коростылева.

– Что ж, проверим мою теорию? – осведомился Корсаков. – Как быстро вы бегаете?

В Никите меж тем происходили ужасающие перемены. Там, где у человека должна была находиться ключица, плоть разверзлась, являя взгляду Владимира огромную зубастую пасть. Однако трансформация остановилась, когда Коростылев понял, что его противник готов выстрелить. Замерли даже управляемые им существа. Владимир не сомневался – сейчас Никита пытается понять, как быстро он сможет добраться до ближайшего тоннеля, если выстрел Корсакова все же повлечет за собой взрыв. Додумать и принять решение ему не позволили.

Несмотря на глубокие раны, оставленные кошмарным щупальцем, Федор поднялся с земли и ринулся на Коростылева. Его отчаянный бросок оказался таков, что чудовище покачнулось, потеряло равновесие и упало вперед. Камердинер навалился сверху и, захлебываясь, отчаянно прокричал:

– Я не жилец, Корсаков! Стреляйте!

Владимир замешкался, мучительно пытаясь найти выход, который позволит ему спасти и себя, и Федора, и нырнувших Беккера с Постольским.

– Стреляйте! – повторил Федор. Лежащий под ним Коростылев всплеснул щупальцами, пытаясь сбросить камердинера – и ему это почти удалось. Одновременно на Владимира и Федора вновь ринулись оставшиеся в пещере существа.

Иного выхода не было. Корсаков навел прицел на практически высвободившегося Коростылева, спустил курок и, оттолкнувшись ногами, спиной вперед прыгнул в воду. Револьвер плюнул огнем из крупнокалиберного дробового ствола, куда Владимир, памятуя о страхе существ перед ярким светом, зарядил самодельный зажигательный патрон. Удара бойком о капсюль оказалось недостаточно для того, чтобы воспламенить газ в пещере. Дульной вспышки тоже. Но сам зажигательный заряд, разнесший ставшую атавизмом человеческую голову Коростылева, расцвел ярким огненным цветком. В разные стороны полетели искры, жадно пожирающие газ вокруг себя.

– Простите, не уберег! – успел прошептать Федор, обращаясь и к Никите, потерянному в детстве, и к Николаю, погибшему совсем недавно.

В следующую секунду и его, и Коростылева, и оставшихся в пещере, но не успевших дотянуться до Корсакова тварей слизал огромный, ослепительно-алый и обжигающе-горячий огненный шар. Стена пламени ринулась по ведущим из грота тоннелям, но ближе к поверхности, где концентрация горючего газа оказалась минимальной, выдохлась и оставила после себя едкий черный дым.

Владимир уцелел лишь благодаря тому, что в момент взрыва уже оказался в озере. Жар опалил ему лицо даже сквозь холодную воду, а ударная волна толкнула вниз, на глубину. Сквозь прищуренные веки он разглядел Беккера и Постольского, который к тому же пытался удержать очнувшуюся и теперь бьющуюся в ужасе Наталью. Корсаков взглянул наверх. Яркие отблески взрыва уже выжгли весь газ в гроте и теперь угасали. Владимир начал всплывать, но его остановил Беккер. Профессор отчаянно мотал головой под водой, а затем показал растопыренную ладонь и принялся медленно загибать пальцы. Дождавшись, когда опустится пятый палец, Корсаков энергично заработал ногами, поднимаясь к поверхности. За ним последовали остальные.

После взрыва грот погрузился в темноту, рассеиваемую лишь немногими островками тлеющих огоньков. На их счастье, пещера оказалась крепкой. Детонация не обрушила потолок и не завалила озерцо обломками, дав им шанс выжить. Однако шанс все равно оставался минимальным. Грот наполнился черным дымом и запахом гари. От первого же вдоха Корсаков надсадно закашлялся – воздух был все еще горячим после взрыва.

– Старайтесь не вдыхать глубоко, иначе наглотаетесь дыма или спалите дыхательные пути! – нервно крикнул Беккер. – Взрыв выжег большую часть кислорода. Нам надо срочно выбираться из грота. Куда-то, где есть приток свежего воздуха.

Корсаков с Постольским послушались, однако Наталья пребывала в слишком нервном состоянии. Когда ей помогли выбраться на берег, каждый ее вдох сопровождался сгибающим пополам кашлем.

– Куда нам? – спросил Постольский.

Владимир осмотрелся, пытаясь найти хоть какой-то сохранившийся ориентир. Взрыв разметал каменный алтарь и обрушил камни с потолка, что значительно усложняло его задачу.

– Туда, – наконец сказал Корсаков, заметив дыру в стене на высоте в два-три человеческих роста. Кажется, именно она вела обратно в особняк. – Павел, Вильям Янович…

«Бросьте Наталью и идемте отсюда».

Владимир почти произнес это вслух. Двойник чуть было не вложил в его уста свои собственные слова.

«Ты знаешь, что ее нельзя брать с собой. Посмотри на нее».

Корсаков перевел взгляд на Наталью – и содрогнулся от отвращения. Женщина напоминала ему прямоходящую жабу – зеленая скользкая кожа, горящие желтым огнем глаза навыкате, голова с редкими клочками волос, так напоминающая череп только что уничтоженного взрывом Никиты Коростылева. Но самое страшное покоилось у нее на руках. Она держала ребенка – такого же омерзительного и уродливого, как она сама. Маленькая тварь раскрыла рот, полный острых зубов-иголок, и заверещала высоким противным голосом.

– Корсаков, что с вами? – озадаченно спросил Беккер, заметив, что он прервался на середине фразы.

– Владимир, ты нас слышишь? – взволнованно вторил ему Павел.

– Что? – растерянно спросил у них Корсаков – и пришел в себя. Вспомнил про снятую еще до начала боя перчатку. Вспомнил про дурные шутки, которые играл с ним двойник несколько дней назад. Он лихорадочно принялся искать перчатку и, к счастью, быстро наткнулся на нее в кармане брюк. Каким-то чудом она не выпала оттуда ни во время схватки, ни во время прыжка, ни после плаванья. Владимир моментально натянул ее на ладонь и вновь взглянул на Наталью. Та снова стала собой – напуганной несчастной женщиной. Кошмарный ребенок у нее на руках исчез.

– Да, все… все хорошо, – сбивчиво ответил Корсаков. – Идемте скорее.

Когда они побежали к нужному тоннелю, постоянно кашляя от едкого дыма, зал вновь огласили пока еще далекие, но уже ставшие знакомыми вопли существ из иного мира.

– Черт, а я-то надеялся, что их всех сожгло… – ругнулся Корсаков.

– Кажется, твари приближаются, – испуганно заметил Беккер.

– В таком случае предлагаю поторопиться! – решительно заявил Владимир, и они бросились бежать еще быстрее.

Дыра в стене располагалась слишком высоко, чтобы до нее дотянуться. Вой тварей становился все ближе и ближе. Владимир огляделся и решил, что пытаться протиснуться в другие тоннели будет слишком опасно – неизвестно, куда они вели и не заканчивались ли тупиком.

– Павел, идешь первым! – приказал Корсаков. – Я тебя подсажу. Потом поможешь поднять Наталью. Беккер – следующий. Я за вами.

Он выставил вперед сцепленные замком ладони. Постольский оперся на них сапогом, а затем водрузил вторую ногу на плечо Владимира. Так он смог зацепиться за край дыры в стене и принялся натужно подтягиваться.

– Они уже здесь! – испуганно воскликнула Наталья за спиной у Корсакова. Он обернулся и разглядел нескольких тварей, появляющихся из тоннеля в дальнем конце грота.

– Тихо, – прошептал он. – Они плохо видят, в воздухе слишком много гари, чтобы ориентироваться по запаху. У нас есть шанс выбраться до того, как нас услышат. Наталья, давайте!

Постольский сумел-таки вскарабкаться наверх и теперь свешивался с края, протягивая руку. Корсаков подсадил Коростылеву, а Павел, рыча от усилий, начал поднимать ее, стараясь не сорваться следом.

Твари перестали перекликаться на своем странном птичьем языке и остановились, прислушиваясь. Корсаков машинально огляделся в поисках оружия. Верный револьвер и топор вылетели у него из рук после взрыва, но вот винтовка Винчестера так и осталась висеть на ремне поперек груди. Оставалось надеяться, что, если до него дойдет, ружье все-таки выстрелит, побывав в воде. Пока были все шансы, что винчестер ему не пригодится…

– Беккер, давайте! – прокричал сверху Постольский, который, естественно, не знал о появившихся в гроте существах. Твари меж тем обернулись на звук и бросились в их сторону.

Владимир непечатно выругался и подсадил Вильяма Яновича. Тот неловко подпрыгнул и уцепился за протянутую руку Постольского.

Корсаков же обернулся, одним движением (как учили его погибшие в Болгарии казаки) перекинул карабин из-за спины, припал на колено и выстрелил в бегущего впереди монстра. Первая пуля пролетела мимо. Корсаков, чертыхаясь, передернул рычаг винчестера и выстрелил снова. На этот раз Владимир попал в тварь, которая оступилась и рухнула на землю. Бежавшие за ней существа от неожиданности запнулись и вынуждены были сбавить бег.

– Тут кто-то есть кроме нас! – раздался над головой Владимира голос Вильяма Яновича. – Поручик пытается их задержать!

– Только этого не хватало! – прорычал Корсаков. – Беккер, руку!

– Я не смогу вас под… – начал было профессор.

– РУКУ! – крикнул Владимир.

Беккер посмотрел на него. Потом на тварей. В его глазах мелькнуло чувство, которое Корсаков не смог сразу определить. Что это? Испуг? Паника? Или, наоборот, Вильям Янович хладнокровно просчитал ситуацию и пришел к выводу, что Корсаков, застряв внизу, своей жизнью купит им несколько драгоценных секунд, которые дадут остальным шанс оторваться от преследователей. На одно-единственное мгновение сердце Владимира замерло, и он подумал, что Беккер бросит его.

А потом Вильям Янович свесился вниз и протянул Корсакову руку. Владимир вновь перекинул ружье за спину, разбежался, сделал несколько быстрых шагов вверх по стене и схватился за ладонь Беккера. Твари, почти настигшие его, остались в гроте, гневно щелкая жуткими челюстями.

Но радоваться было рано. Лицо Вильяма Яновича покраснело от натуги, он наполовину свесился в яму, грозя ухнуть туда целиком, и прохрипел:

– Мне… не хватит… сил…

А потом его и Корсакова подхватили сразу несколько сильных рук. В тварей, ярящихся под стеной, оглушительно ударили выстрелы, заставив их заверещать и броситься врассыпную.

Владимир, которого втянули-таки наверх, без сил плюхнулся наземь и искоса посмотрел на своих спасителей. Над ним застыли несколько офицеров в жандармской униформе и человек, которого он меньше всего ожидал здесь увидеть.

– Батюшки-светы! – удивленно выдохнул Корсаков.

– Всего один, чадо, всего один, – довольно улыбнулся отец Матфей.

XIX

1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, утро

На поверхности их встречали Софья и вернувшийся из города уездный доктор, чьим заботам и препоручили измотанную и наглотавшуюся дыма Наталью Аркадьевну. Проведя беглый осмотр, врач пришел к выводу, что ее жизни ничего не угрожает, но затруднился делать какие-то прогнозы относительно судьбы ее ребенка. Под присмотром доктора ее и Софью посадили в коляску, чтобы отвезти в больницу. С ними же засобирался отец Матфей.

– Высадите по дороге, – попросил священник. – У меня там, знаете ли, паства под замком в церкви сидит.

– Езжайте, – махнул рукой Корсаков. – Только однажды вам придется мне рассказать, откуда вы такой взялись.

– Заглядывайте в гости, – усмехнулся Матфей. – Только думается мне, что мы и в столице скоро увидимся.

– На опере? – уточнил Владимир.

– Все может быть, – пожал плечами священник и был таков.

Корсаков же в очередной раз с иронией наблюдал, как Павел и Софья обменялись долгими взглядами, пока коляска не увезла ее с Натальей.

– Девочка смелая и симпатичная, ты уж не упусти, – шепнул он Постольскому.

– Девочка? – фыркнул Павел. – На сколько ты ее старше? Года на два? Три?

– Значение имеет не возраст, а интеллектуальная и эмоциональная зрелость, – с достоинством ответил Владимир.

Корсаков, Постольский и Беккер упали на кресла и диваны в кабинете, пытаясь прийти в себя после жуткой ночи. На разговоры сил ни у кого не было. Владимир с отсутствующим видом сверлил взглядом пустующее кресло, где всего несколько часов назад сидел Федор. Глаза его медленно слипались, и вскоре он, незаметно сам для себя, задремал.

Разбудил их громкий грозный голос:

– Позорники, вы бы хоть часового выставили! Постольский, право слово, от вас я такого не ожидал!

Корсаков с трудом пришел в себя и увидел на пороге кабинета долговязого жандармского ротмистра средних лет, с огрубевшим морщинистым лицом. Павел при его появлении вскочил и вытянулся по стойке смирно, но тот лишь отмахнулся, давая понять, что в этот раз ворчит скорее для проформы.

– Корсаков. – Ротмистр сухо кивнул Владимиру, которому хватило сил лишь молча ответить на приветствие. Жандарм тем временем обратил внимание на Беккера: – А вы…

– Профессор Вильям Янович ван Беккер, – со всегдашней жизнерадостностью ответил тот. – А вы, должно быть, ротмистр Нораев? Рад наконец-то увидеть вас во плоти, так сказать! Полковник много мне о вас рассказывал!

– Да неужели? – прищурился жандарм.

– На самом деле нет, мало, – стушевался Беккер, но быстро добавил: – Зато только хорошее!

– Положим, – отозвался Нораев. – Итак, кто мне расскажет, что у вас здесь стряслось?

Корсаков издал страдальческий вздох, кое-как привел себя в вертикальное положение и в общих чертах, опуская лишние подробности, пересказал ротмистру события трех предыдущих дней. Жандарм слушал его внимательно, молча кивая, а затем, дождавшись, когда Владимир закончит, спросил:

– То есть опасения его высокоблагородия оказались беспочвенными? За гибелью Коростылева не стоят… скажем так, союзники вашего дяди?

– По крайней мере, я не вижу следов, которые бы на это указывали, – ответил Владимир. – Больше всего сия история похожа на трагическое стечение обстоятельств.

– Но я все равно не понимаю, – подал голос Постольский. – Если Наталья Аркадьевна нужна была этим тварям живой, то зачем было ее похищать?

– Затем, чтобы гарантированно загнать нас в западню, – ответил Владимир. – Своим рассказом Никита тянул время, причем довольно успешно, но все равно опасался, что мы его раскроем. Поэтому, пока он изображал брата, его твари забрали Наталью. Я с самого начала подозревал, что это ловушка, но… Во-первых, не хотел, чтобы наш враг об этом догадался. А во-вторых… я не мог оставить Коростылеву и ее нерожденного ребенка в беде.

– Это было правильно и благородно! – воскликнул Павел. – На твоем месте так поступил бы любой…

– Я не любой, – отрезал Корсаков. – А мои правильность и благородство стоили жизни Федору и едва не погубили нас. Если бы не газ в пещере, позволивший нам с Никитой поменяться местами, когда уже я принялся тянуть время до прибытия ротмистра, мы могли не выбраться оттуда.

– Вы опасно удачливы, Владимир Николаевич, – тихо заметил Нораев.

– Хорошее определение, – согласился Корсаков. – Точное.

– А во что такое превратился Никита? Как они с Николаем были связаны с иным миром? – не унимался Павел.

– Ну, объяснить это непросто, – задумался Владимир. – Хотя… Скажем так, это были кукушата. Вернее, их потомки. Знаешь же, как кукушки подкладывают яйца в чужие гнезда?

– Ну да, – кивнул Постольский.

– Так вот, у большинства народов мира есть легенды о том, как волшебные существа подменяют человеческих детей, оставляя вместо них свое потомство. Иногда такой ребенок выглядит и ведет себя точь-в-точь как настоящий, и отличить его очень сложно, хотя разные мифы и предлагают разные способы. Мой новый друг из Витебска назвал бы их прысышушами. У нас же их чаще кличут подменышами или обменышами. Озеро, что у нас за окном, с незапамятных времен служило вратами в другой, враждебный нам мир. Иногда его обитатели проходили через эти врата, но установить постоянную связь им не удавалось. Им нужно было зерно, которое получит время вызреть. Зерно, что сможет затеряться среди людей. И тогда они создали подкидыша – ребенка, неотличимого от человеческого. Видит бог, у них хватало материалов для экспериментов, чтобы понять, как мы устроены. Добившись своего, они оставили свое создание на нашей стороне. Прошло много сотен лет. Потомки этого подменыша сами не знали, что в их жилах течет не совсем человеческая кровь. Николай и Никита как раз из таких. И когда они вновь оказались в непосредственной близости от врат в иной мир – те их позвали.

– Постой, – внезапно осенило Павла. – Но ведь это же означает, что Наталья Аркадьевна…

– Да, носит в себе такого же потомка-подменыша, – кивнул Корсаков. – И, прежде чем ты решишь уподобиться царю Ироду, я напомню, что с момента, когда первый кукушонок оказался в нашем мире, прошли сотни лет. Представляешь, сколько таких родилось за это время? Сколько еще живы сейчас и не подозревают о своем происхождении? Да что уж там, любой из здесь присутствующих может оказаться потомком подменыша!

«Причем я даже с большей вероятностью, – мрачно подумал Владимир. – Это бы многое объяснило». Но, вместо того чтобы озвучить свои мысли, он сказал:

– Николай Коростылев, как мы успели узнать, не был плохим человеком. Он любил жену. Любил страну. Приносил ей пользу своими изобретениями. Не сомневаюсь, что и Никита Александрович вырос бы вполне обыкновенным, если бы озеро не призвало его. Ты правда хочешь, чтобы ребенок Николая и Натальи отвечал за грехи своего дяди, которого изменил чужой мир?

Постольский смущенно покачал головой.

– Но наблюдение за ним установить стоит, – резонно добавил в повисшей тишине Нораев.

– Конечно, стоит, – легко согласился Корсаков. – Кстати, как там ваши бойцы, ротмистр?

– Заканчивают зачистку, – ответил Нораев. – Но, похоже, вы выполнили большую часть работы за нас. Вы не представляете, скольких тварей сжег ваш взрыв.

– Да, кучу тварей, – согласился Владимир. – И одного хорошего человека…

– Господи Иисусе! – внезапно взвыл Постольский, запрыгнув с ногами на кресло, будто гимназистка при виде крысы.

Корсаков проследил за направлением его взгляда – и чуть не взлетел следом. Из-за двери кабинета выглядывала жуткая уродливая образина одной из подземных тварей, только значительно меньшего размера. В следующую секунду за ней показались двое дюжих жандармских унтеров, которые, как выяснилось, тащили связанное ремнями чудище. Свою добычу они гордо плюхнули на пол, после чего старший из пары доложил Нораеву:

– Вашбродь, мы там наткнулись на евойных сородичей. Они на нас бросились. Пришлось в расход пустить. А этот вот валялся в тупике и виду не казал. То ли раненый, то ли больной, то ли еще чего. Подумали, раз такой смирный, надобно б вам на него поглядеть. Вот и принесли. Чего с ним дальше делать?

– Чего делать? – с брезгливым удивлением уточнил ротмистр. – Добить!

– Нет! Не надо! – взвыл вдруг Беккер, после чего умоляюще обратился к Корсакову: – Владимир Николаевич, помните? Вы же мне обещали, что…

– …если мы найдем одно из существ относительно живым и невредимым, то вы сможете забрать его для исследований, – закончил за него Корсаков. – Не помню, конечно, чтобы вам кто-то это обещал, но так уж и быть… Ротмистр… э-э-э… Василий Викторович?

Нораев кивнул, кажется даже довольный, что Корсаков запомнил его имя.

– Выделите эту пакость на нужды науки? – спросил Владимир.

– Такие решения я принимать не волен, – пожал плечами ротмистр.

– Полковник не будет против! – затараторил Беккер. – Наоборот, он желанный гость в моей лаборатории! Давайте сделаем так – я напишу ему письмо, а вы дадите мне одного провожатого, чтобы доставить это создание в Петербург? Как вам мое предложение?

– Хорошо, – невольно усмехнулся Нораев, сраженный энтузиазмом Вильяма Яновича.

– Так, мне срочно нужна бумага! И перо! И чернила! – засуетился профессор.

– Езжайте-ка вы тоже, Владимир Николаевич, – обратился к Корсакову ротмистр. – Полковник просил, чтобы вы доложили ему лично. А мы уж подождем подкреплений и закончим осмотр тоннелей.

– Знаете, это лучшее из того, что вы могли мне предложить, – измученно ответил Владимир.

XX

1881 год, июнь, Петербург, Адмиралтейский проспект, управление градоначальства, вечер

Всю обратную дорогу до Николаевского вокзала Корсаков продремал.

Их забрал тот же паровоз, что привез жандармов – просто изначально пришлось гнать его аж до Бологого, где состав развернули и отправили обратно. В вагоне ехали всего четверо – Владимир, Павел, Беккер (который не мог наглядеться на монстра, завернутого в несколько слоев занавесок, чтобы никого не напугать) да жандарм, выделенный сопровождать профессора и ценный груз. На вокзале их пути разошлись. Вильям Янович направлялся в свою лабораторию, а Корсакова с Постольским ждал полковник.

– Господа, вы не представляете, как я рад был с вами познакомиться! Это было самое увлекательное приключение за всю мою жизнь! – воскликнул Беккер, но быстро понял, что опять сморозил бестактность. – То есть обстоятельства, конечно, вышли трагичными, но… Я очень, очень польщен, что могу назвать вас своими друзьями! Если вам когда-нибудь еще понадобится моя помощь – ни секунды не раздумывайте, я в вашем распоряжении!

Он пожал каждому руку, а потом еще, от избытка чувств, крепко обнял Корсакова, повиснув у него на шее. Однако тут же хлопнул себя по лбу и достал из внутреннего кармана сложенное письмо.

– Да, передайте, пожалуйста, это полковнику. Думаю, завтра я уже смогу поделиться с ними результатами первого осмотра нашей добычи!

После чего Беккер в сопровождении невозмутимого жандарма и тележки с завернутой тварью танцующей походкой двинулся к выходу из вокзала.

– Какой, право, странный, странный человек, – проводил его восхищенным взглядом Павел.

– Зато дружелюбный, – философски заметил Корсаков. – И дело свое знает. Если бы не он, то мы бы могли не выбраться из той пещеры.

На площади у вокзала, как всегда полной людей, их ждал экипаж с жандармом на козлах. Когда Владимир и Павел забрались внутрь, возница щелкнул поводьями и их транспорт тронулся по Невскому проспекту в сторону управления градоначальства.

Корсаков и Постольский снова молчали. Но Владимир понимал, что на этот раз тишина не имеет никакого отношения к их усталости. Он практически чувствовал, как Павел набирается решимости, чтобы что-то сказать ему, почти как в их первую встречу, когда экипаж вез их в дом Ридигеров. Но на этот раз лицо Постольского оставалось довольно хмурым.

Момент настал, когда они почти доехали до поворота на Гороховую улицу.

– Владимир, послушай, – наконец сказал Павел. – Ты мой друг. Это ничего не изменит. И я помню, как говорил, что опыта у тебя куда больше моего. Но я не дурак, уж извини. Те умозаключения, которыми ты делился с Нораевым… Никакой опыт не позволил бы тебе установить происхождение Коростылевых с такой уверенностью. И я слышал, что сказал тебе Никита. О том, что ты видел все его глазами. И это не единственные странности, которые я за тобой подметил. Ты от меня что-то скрываешь. Я не собираюсь вызнавать твои тайны. Если захочешь – ты всегда сможешь мне рассказать. Но, повторюсь, не считай меня за дурака и не думай, что я ничего не замечаю.

Их экипаж остановился. Не дав Корсакову ответить, Постольский открыл дверцу и вышел.

* * *

Второй раз в жизни Корсаков оказался в душном маленьком кабинете полковника, который по-прежнему напоминал ему странную смесь склепа и монашеской кельи. Сам жандарм сидел за рабочим столом и мог бы выглядеть гостеприимно, если бы знал, как это делать.

– Владимир Николаевич, рад видеть вас живым и относительно невредимым, – приветствовал его хозяин кабинета. – И вы даже умудрились обойтись без жертв среди полицейских чинов, что уже не может меня не радовать. Рассказывайте, я весь внимание!

Во второй раз за день Корсаков поведал краткую версию своего расследования. Он рассказал о цветах, о сияющем озере, о возвращении Никиты Коростылева и событиях, произошедших в подземном гроте. Полковник, как всегда застывший, словно статуя, слушал его с закрытыми глазами, и Владимир не сомневался, что жандарм запоминает каждое сказанное слово.

– Что ж, – вымолвил хозяин кабинета, когда Корсаков закончил. – Крайне любопытная история. А вы не перестаете меня удивлять, Владимир Николаевич. Не сомневался, что вы в некоторой степени подкованы в различных науках, но… Анализ существ. Догадка о горючести их дыхания. Браво!

– Не стоит, – отмахнулся Корсаков. – Вы же знаете, что все комплименты должны достаться Беккеру.

– Кому? – переспросил жандарм.

– Профессору Вильяму Яновичу ван Беккеру, – устало ответил Владимир. – Вы ведь за этим послали его вместе с нами.

– Корсаков! – опасно прищурился полковник. – Не забывайтесь. Я сказал, что выделю поручика Постольского. Точка. Если бы я посылал с вами кого-то еще, то, поверьте, вы бы об этом знали. Так о каком профессоре ван Беккере вы, черт возьми, говорите?!

В дверь неуверенно постучали.

– Войдите! – рявкнул полковник. В кабинет заглянул унтер, в котором Корсаков узнал жандарма, сопровождавшего Вильяма Яновича в лабораторию. Вид он имел несколько потерянный.

– Ваше высоко… – начал было он, но полковник оборвал его:

– Без чинов, сто раз говорил. Докладывайте, живо!

– Я… я их потерял, – признался унтер.

– Кого «их»? Сегодня что же, все решили со мной загадками разговаривать?! – разъярился полковник.

– Никак нет! – испуганно отрапортовал унтер. – Беккера и его страхолюдину! Нашел извозчика, загрузил их, сам на козлы сел, а то внутри места не было и воняла эта его штука ужасно. Как приехали по указанному адресу, дверцу отворил – а там пусто!

Корсаков, не обращая внимания на грозно поднявшегося из-за стола полковника, с замиранием сердца нащупал в кармане письмо, оставленное Вильямом Яновичем, и, развернув сложенный в три раза лист бумаги, прочитал:

«Мой дорогой друг, Владимир Николаевич (уж позвольте я буду называть Вас другом)!

Смею надеяться, что моя небольшая уловка сработала, Вы не открыли это письмо заранее и не отдали его полковнику, не прочитав. Должно быть, у Вас сейчас множество вопросов. Ответить на все не в моих силах, но кое-чем я поделиться все-таки смогу.

Во-первых, да, я имею честь представлять общество, в которое входил и Ваш уважаемый дядюшка, Михаил Васильевич.

Во-вторых, хочу поручиться (хоть и оставляю за Вами право мне не верить), что ни я, ни мои единомышленники не имели никакого отношения к обстоятельствам трагической смерти Николая Александровича. Сие событие застало нас врасплох. Поэтому я счел необходимым присоединиться к Вашему расследованию, хоть в маскарадном образе, и стремился Вам помочь в меру моих скромных способностей.

Также прошу не считать лицемерием высказанное Вам и поручику Постольскому уважение, ибо оно было искренним и вы оба мне глубоко симпатичны. Однако это не означает, что я проявлю к Вам снисхождение, когда (а я уверен, что это однажды случится) мы встретимся по разные стороны баррикад, так же как не рассчитываю на Ваше снисхождение.

Господину полковнику же прошу передать от меня сердечный привет.

Полагаю себя не чуждым.

Беккер»

– Корсаков! Корсаков! А вы что молчите? – донесся до него резкий голос жандарма. Владимир оторвался от письма и растерянно посмотрел на пышущего гневом полковника.

– Кажется, вам стоит это прочесть…

Жандарм раздраженно посмотрел на подчиненного, рыкнул: «Вон», захлопнул за унтером дверь, вырвал листок из рук Корсакова и погрузился в чтение. Владимиру оставалось только ждать его реакции.

Она последовала незамедлительно. И оказалась совсем не такой, как ожидал Корсаков.

Полковник упал на свое место, грохнул рукой с письмом о стол и…

…расхохотался своим неприятным каркающим смехом. Хохотал он долго, пока слезы не брызнули из глаз.

Все это время Корсаков сидел напротив и пораженно разглядывал жандарма.

– Ну, Владимир Николаевич, право слово, оно того стоило! – выговорил полковник, наконец отсмеявшись. – Это лучшая новость за долгое-долгое время! Все эти годы я думал, что мне противостоит поистине неуязвимый противник, каждый план которого отточен, каждый ход выверен, а мой ответ он может предсказать на десять шагов вперед. Неумолимая холодная машина, которую невозможно остановить. И тут вы приносите мне письмо, доказывающее, что у моего врага есть лицо! Характер! Что он любит импровизировать и рисковать! А это, Корсаков, совсем другая игра, поверьте мне. И в ней есть шанс на победу.

– Я не понимаю, – покачал головой Владимир. – Мы считали, что наши враги множат число оккультных ритуалов, чтобы открыть ворота для существ из иных миров. Более того, они приказали дяде убить меня, чтобы я не спутал их планы. И Беккер мог выполнить обе задачи! Но вместо этого он помог мне закрыть портал. Он спас мне жизнь, рискнув своей, хотя легко мог избавиться от меня, не привлекая к себе внимания! Что происходит?

– Тут я могу только предполагать, – пожал плечами полковник. – Как мы с вами знаем, миров, кроме нашего, очень много. Вполне может статься, что существа, которым служил Никита Коростылев, не имеют никакого отношения к тем силам, что стоят за Обществом. И это, кстати, очень интересная возможность…

– Вы что же, хотите натравить их друг на друга? – удивленно вскинул брови Корсаков.

– Не исключено, – просто ответил жандарм.

– Я бы не был в этом так уверен, – покачал головой Владимир. – Свидетельства прошлых явлений существ из озера очень напомнили мне виденное в усадьбе Серебрянских, когда я охотился за Стасевичем. Те же водяные создания. Тот же метод проникновения в наш мир. Сомневаюсь, что это обыкновенное совпадение.

– Значит, у нас будет повод задуматься, – согласился полковник.

– В таком случае я бы рекомендовал задуматься еще и о том, что Беккер смог навязаться к нам именно благодаря вашей склонности к секретам, – напомнил Корсаков. – Это означает, что противник прекрасно знаком со стилем вашей работы, чтобы сделать выводы и использовать его против вас. А еще что они следят за всеми нами, ведь Беккер знал нас в лицо.

– Это для меня как раз не сюрприз, – отмахнулся полковник. – Что же до спасения вашей жизни, то полагаю, что им, как и мне, был интересен Николай Коростылев. Вернее, его потенциал. И если мы верим письму вашего нового друга, то они лишились важной нейтральной фигуры. А Беккер в ходе расследования присмотрелся к вам и пришел к выводу, что вы тоже можете быть интересны. Такими возможностями не пренебрегают.

Чем дольше говорил жандарм, тем больше разгорался внутри Корсакова тлеющий огонек гнева. Когда тот закончил, Владимир не спешил с ответом, разглядывая собеседника, а потом все же заметил:

– Знаете, я, кажется, начал улавливать ход ваших мыслей…

– Да неужели? – откинулся на спинку стула полковник. – Давайте послушаем!

– Вы отправили меня к Коростылеву не для того, чтобы я помог ему. – Слова давались Корсакову тяжело, ведь он продолжал мысленно составлять картину произошедшего. – Более того, я не уверен, что вы вообще догадывались о возвращении его брата и о том, что Николаю требуется помощь. Понятия не имею откуда, но вы знали лишь, что Коростылев, как и я, нес в себе печать… чужаков, назовем это так. И потому интересен как вам, так и вашим врагам.

– «Нашим» врагам, Корсаков, – поправил его полковник.

– И вы вновь использовали меня. Решили посмотреть, что произойдет, если два порченых человека вроде нас с Николаем встретятся. И что предпримет противник, когда это произойдет. Не так ли?

– Не буду оскорблять нас обоих попытками отрицать очевидное, – спокойно ответил полковник. – Я уже говорил вам в Смоленске: мой единственный долг – оберегать державу. И во исполнение этого долга для меня все средства хороши. Поэтому – да, я использую людей. Вас, Постольского, Нораева. Еще десятки других, о которых вам ничего не известно. Изволите обижаться? Ваше право. Желаете упрекнуть меня? Зря, это бесполезно. Все же замечу, что, если бы не наше сотрудничество, вы бы так и блуждали в потемках относительно своего дара и судьбы отца с братом. Так что не надо воображать, что я исключительно манипулирую вами, не предлагая ничего взамен. Это взаимовыгодное партнерство, на мой взгляд. А еще, на будущее, прежде чем стыдить меня – взгляните на свои действия.

– В смысле? – не понял Корсаков.

– Вы утаили от спутников свои подозрения. Не сказали, что послали за помощью. Не предупредили, что Коростылев – не тот, за кого себя выдает. Позволили сунуться вслепую в самое логово кровожадных тварей.

– Это не одно и то же! – запальчиво воскликнул Корсаков. – У меня не было…

– Выбора? Времени на раздумья? – уточнил полковник. – Э нет, Владимир Николаевич. Вы просто приняли за других решение, которое сочли верным, и рискнули их жизнью. Предлагаю не заниматься софистикой, выясняя, чем ваши действия отличаются от моих. Просто согласимся, что это явления одного порядка. Что же касается вашей встречи с Коростылевым – то да, мне было интересно посмотреть, что случится. И, учитывая все обстоятельства, разрешилась эта история неплохо.

– Неплохо? – чуть не задохнулся от возмущения Владимир.

– Да, жалко, конечно, что мы потеряли и Николая, и Никиту…

– Вы хотели сохранить Никиту?!

– Мы бы нашли ему место, – усмехнулся полковник. – А что вас так удивляет? Никита знал все, что знал Николай, изобретения которого могли бы принести много пользы, но теперь, увы, потеряны. А уж стимулы для сотрудничества я подбирать умею, не сомневайтесь. Так что – да, разрешилась история не лучшим образом, но действительно неплохо. Вы, например, получили один важный урок.

– Это какой?

– Что вас ждет, если вы ослабите контроль и дадите больше свободы существу внутри себя…

Полковник приподнялся, оперся кулаками на письменный стол и, наклонившись к Корсакову, вкрадчиво прошептал:

– Я хочу, чтобы каждый раз, когда вы задумаете неразумно рискнуть и довериться своему двойнику или презрите другие соображения безопасности, как, скажем, во время ритуала Горегляда, вы видели перед собой Никиту Коростылева. Каким он предстал перед вами в подземном гроте. И знали, что однажды можете стать таким же.

Сказав это, он опустился обратно на свое место и закончил:

– К тому же вы получили еще одно напоминание о силах, с которыми мы боремся. Еще одна история для Конклава. К которому, как мне кажется, вам стоит уже начинать готовиться. Съездить на лето обратно домой, скажем. Разобрать наконец отцовские документы. Нервы подлечить. А то смотрю я – и боюсь, как бы вас удар не хватил!

И очередным оскалом, призванным, очевидно, изобразить вежливую улыбку, полковник дал Владимиру понять, что их аудиенция закончена.

* * *

Корсаков не помнил, как покинул управление градоначальства и сколько брел потом по улицам, освещенным тусклыми газовыми фонарями. Пришел в себя он на Банковском мосту, переброшенном через Екатерининский канал, в окружении крылатых львов.

Над застывшей водой стлался призрачный свет – в столицу пришли белые ночи. Обычно Владимир любил это время, но сейчас странная белесая пора, когда день не исчезает насовсем, скорее казалась ему порожденной болезненным бредом. Он был один. Ни пешеходов на набережной, ни лодок в канале. Со стороны Невского донеслись далекий цокот копыт и стук колес по мостовой – проехала и исчезла в ночи запоздавшая карета.

Руки Корсакова, облаченные в перчатки, сжимали чугунные перила, а сам он вглядывался в свое отражение на глади канала. Никогда в жизни ему не было так одиноко. Он мечтал, чтобы рядом материализовался Петр. Даже зная, что брат является лишь плодом его воображения, Владимир все равно был бы рад компании. Ему отчаянно хотелось, чтобы кто-то увидел его. Нет, не увидел – заметил! Иначе, казалось, он исчезнет, будет стерт из реальности через несколько часов, когда развеется предрассветная дымка над водой.

– Надеюсь, вы не собираетесь топиться, иначе для чего я вас вытаскивал? – раздался знакомый голос.

С казанской стороны моста, привалившись к крылатому льву, стоял Беккер. Хотя с тем же успехом Владимир мог смотреть на абсолютно другого человека. Куда-то исчезли малахольность и сутулость, щегольской серый костюм сидел отменно, исчез акцент, а разноцветные глаза уверенно и чуть насмешливо глядели из-под широкополой шляпы. Владимир машинально потянулся к карману сюртука, где обычно лежал его револьвер, но пальцы нашли только пустоту.

– Вы же его потеряли в пещере, – услужливо напомнил Вильям Янович. – И если вы не собираетесь попытаться схватить меня и оттащить к полковнику (чего я бы не рекомендовал), то револьвер вам не понадобится. Каюсь, любопытство – мой самый большой грех. Не смог упустить возможность посмотреть на вас после разговора с жандармами, когда вскроется мой обман. Но вы бродили по улицам с неприкаянным видом героя романов господина Достоевского, так что я понял: пока вы не придете в себя, общения у нас с вами не получится.

– Чего вы хотите, Беккер? – спросил Корсаков. – Если это вообще ваше имя…

– Оно мне подходит больше прочих, так что… Почему бы и нет? А что до того, чего я хочу… Просто приглядываю за вложением, так сказать. Вы же мой должник. Не хотелось бы, чтобы вы погрузились в пучины депрессии и наложили на себя руки в тот же день, когда я спас вам жизнь.

– Зачем вы это сделали? Ваше общество ведь хочет убить меня.

– Как и любое общество, наше неоднородно, – скривился Беккер. – Я считаю, что возможности, которые открываются самим фактом вашего существования, перевешивают те неприятности, что вы способны принести. Но моя точка зрения не единственная и, более того, отнюдь не главенствующая. Так что не рассчитывайте на задушевные беседы с моими коллегами. Они не знают того, что знаю я.

– Например?

– Например, того, что у вас и Коростылевых оказалось куда больше общего, чем мы считали, – подмигнул ему Беккер. – А еще я хорошо знаю полковника. Он отлично умеет манипулировать людьми, но вот, как мне кажется, даже не задумывается о причинах, по которым он воспитывает у одних безоговорочную верность, а у других – отвращение. Вы, как мне кажется, из вторых. И если дать вам время, то однажды вы сможете посмотреть на наши противоречия под несколько другим углом. А до тех пор – берегите себя, Владимир Николаевич.

Он вежливо коснулся пальцами полей шляпы и скрылся за чугунным львом. Прошло несколько секунд, но с другой стороны статуи Беккер не появился. Корсаков бросился вперед, заглянул за льва, но никого не увидел. Его собеседник просто растворился в белой петербургской ночи.

Интермеццо

Плачущий саркофаг

В 1881 году 16 августа выпало на воскресенье. День был теплым и непривычно солнечным, хотя налетающий временами западный ветер и напоминал, что осенняя промозглость и дожди уже близко. Пятнадцатого числа православный люд отметил Успение Богородицы. Потому для ведомства, по которому служил жандармский поручик Павел Постольский, суббота и воскресенье стали днями неприсутственными. И, учитывая, что других свободных дней в ближайшей перспективе не просматривалось, распорядиться остатком выходного он намеревался на свое усмотрение.

Когда раздался стук в дверь, Павел досадливо поморщился, но все же отправился в прихожую, крикнув:

– Мама, не волнуйтесь, я открою!

Он ожидал увидеть начальство в лице ротмистра Нораева, нашедшего ему срочное задание, но уж никак не того человека, что стоял у него на пороге, опершись на трость руками в неизменных перчатках.

– Да-а-а, видимо, надбавка за риск в вашей конторе отсутствует либо же ты просто до нее еще не дослужился, – объявил Владимир Корсаков, с любопытством разглядывая прихожую за спиной Павла. – Иначе бы вам давно стоило перебраться поближе к центру.

Жили Постольские действительно почти на самой окраине, у Покровской площади, в дешевом доходном доме в Люблинском переулке. И Павел нет-нет да мечтал перевезти мать в более приличный район или того лучше – подыскать ей домик в пригороде. Но пока мечты оставались лишь мечтами.

Корсакова Павел не видел с июня, когда они вернулись из усадьбы Коростылевых. И, учитывая сказанное тогда, при выходе из экипажа, Постольский слабо представлял, чего ему ждать от друга.

Владимир, кажется, ни малейшей неловкости не испытывал. Он смерил Постольского взглядом и спросил:

– Я так понимаю, ты сегодня не на службе?

– Нет, – помотал головой Павел. – Но как ты…

– Как я нашел, где ты живешь? – Корсаков вскинул брови и ухмыльнулся. – Ты правда хочешь задать этот вопрос? Мне?

Постольский замолчал. Действительно, глупо было спрашивать у Владимира, опытного сыщика, каким образом он оказался не просто у его дома, но еще и постучал в нужную квартиру.

– Я так и думал, – удовлетворенно констатировал Корсаков. – Не отвлекаю ли я тебя от каких-нибудь планов?

– Вообще-то я хотел проведать Софью. У нее тоже, возможно, свободный день…

Наталья Коростылева ожидаемо перебралась обратно в Петербург, в дом на Елагином острове, оставив усадьбу мужа в полное распоряжение жандармов. Хотя взрыв, устроенный Корсаковым, и уничтожил большую часть следов в пещерах под озером, полковник все равно направил туда людей прочесать все тоннели в поисках улик, которые могли бы представлять для него интерес. Постольского к этой работе не привлекали, а потому для него основным результатом переезда Коростылевой стало то, что Наталья забрала с собой служанку Софью. Еще в усадьбе Павел почувствовал, что между ним и девушкой возникло чувство, которое поэты могли бы назвать любовью с первого взгляда. Однако Постольский был слишком скромен, слишком серьезен и слишком занят на службе, чтобы их отношения продвинулись дальше одного неловкого свидания месяц назад.

– А, та девочка из усадьбы, – вспомнил Корсаков. – Рад за тебя, дружище. Вот только твое «возможно» подразумевает, что ты не знаешь, свободна ли она, а потому заранее свидания явно не назначал?

– Ну… да, – кивнул Павел.

– Это хорошо! Не надо будет потом извиняться!

– Извиняться?

– Что ты не пришел, – пояснил Корсаков. – Потому что сегодня, дружище, я тебя реквизирую в полное подчинение.

– Зачем? Что-то случилось? – взволнованно спросил Павел.

– Конечно! Мы идем кутить! – довольно хлопнул его по плечу Владимир. – Поэтому давай-ка, извлекай из шкафа свой лучший костюм, и не будем терять времени!

Постольский мог бы начать с ним спорить, но предпочел согласиться. Во-первых, он уже понял, что когда Корсаков что-то задумал, переубедить его не получится, а тратить день на препирательства с Владимиром под дверью он не собирался. Во-вторых, ему стало интересно, как же друг собирается «кутить». Павел был в курсе его репутации повесы и бездельника, но совместить этот образ с тем Владимиром, которого успел узнать во время расследований, оказался бессилен.

В прихожую меж тем выглянула матушка. Корсаков, увидев ее, очаровательно улыбнулся и объявил:

– Ah, bonjour, madame! Наслышан, наслышан и рад счастью наконец-то лицезреть чудесную женщину, которая воспитала такого замечательного сына!

Пока Владимир рассыпался в комплиментах, Павел нырнул обратно в свою комнату и принялся искать наиболее приличную одежду, которая, на его вкус, могла соответствовать оказии. Выбор пришлось остановить на белой рубашке и сером, несколько казенного вида сюртуке.

Когда Постольский вернулся в прихожую, мать, явно смущенная и очарованная обходительностью Корсакова, уже брала с него обещание обязательно навестить их на Рождество. Владимир филигранно уклонялся от согласия, стараясь не задеть ее чувств. Павел вежливо кашлянул. Мама спохватилась, заохала и, помянув неотложные дела, исчезла.

Корсаков же критично оглядел друга:

– Хочешь сказать, это и есть лучший твой костюм?

– Какой есть, – развел руками Павел.

– Нет, если ты поедешь в таком виде, то нас просто не пустят в добрую половину мест, куда я бы хотел заглянуть.

– Могу надеть мундир, – наполовину в шутку, наполовину всерьез предложил Постольский.

– Тем более, – фыркнул Корсаков. – Нет, mon ami, у меня есть идея получше.

У подъезда их ждал открытый экипаж-ландо. Приличного вида кучер при виде Павла поднял шляпу, а лошадка нетерпеливо стукнула копытом о мостовую. Когда друзья разместились на сиденьях, возница спросил:

– Куда прикажете, барин?

– На угол Гороховой и Большой Морской, – бросил Корсаков.

Возница щелкнул кнутом, и экипаж тронулся. Они вывернули на широкую Садовую улицу, прокатились по набережной Екатерининского канала (слева в лучах летнего солнца мелькнул роскошный Никольский морской собор), а затем покатили на север по Большой Подьяческой. Минут через десять они вновь пересекли канал, оказавшись на Вознесенском проспекте. В конце улицы возвышался блистающий шпиль Адмиралтейства, а уже у Мойки по левую руку из-за домов вырос монументальный Исаакий. За конным памятником Николаю I их экипаж свернул направо, и вскоре они оказались на месте, перед дорогого вида витриной с роскошными мужскими костюмами.

– Слушай, да тут же одежда стоит как мое годовое жалованье! – ужаснулся Постольский.

– Цыц! – шикнул Корсаков. – Иди за мной и, ради бога, молчи.

Он толкнул тяжелую дверь с медной ручкой и, сопровождаемый мелодичным звоном колокольчика, вошел. Павлу ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

* * *

Помещение было разделено на два пространства: в первом – приемной – стояли бархатные диваны, высокий журнальный столик с французскими альбомами мод и манекен, облаченный в изящный приталенный смокинг. За раскрытой тяжелой портьерой, отгораживающей рабочую часть, все было устроено строго и без излишеств: длинные столы, заваленные выкройками, ножницами и мелованным шелком, кипы сукна в аккуратных штабелях у стены, пантографы и портновские формы. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь ровным постукиванием иглы по ткани и приглушенными голосами учеников.

Заслышав колокольчик, им навстречу вышел высокий худой мужчина с зализанными назад седеющими волосами, цепким взглядом голубых глаз и длинными пальцами пианиста.

– А-а-а, герр Корсаков, всегда рад видеть! – воскликнул он с сильным немецким акцентом. – Чем могу вам помочь?

– Леопольд Карлович, боюсь, у меня к вам будет очень необычная просьба, – сказал Владимир скорбным тоном, будто готовился сообщить портному о смерти кого-то из членов его семьи. – Я понимаю, что с моей стороны будет оскорбительно предполагать такое, но… Возможно, у вас остался готовый костюм, который по какой-то причине оказался не нужен заказавшему его господину? Если да, то возможно ли будет его в кратчайшие сроки подогнать так, чтобы он подошел моему другу?

– Герр Корсаков! – Леопольд Карлович приложил руку к сердцу. – Если бы меня об этом спросил любой другой посетитель, я бы немедля выставил его вон! Но для вас… Для вас я что-нибудь придумаю! Прошу, присаживайтесь. – Затем он повернулся к Постольскому, обошел его по кругу, поцокал языком и объявил: – А вы, молодой человек, идите за мной!

Постольский последовал за портным сквозь портьеру во второй зал. Там Леопольд Карлович звонко хлопнул в ладоши и объявил:

– Так, meine Herren, слушаем меня внимательно! Такая задача будет у вас в первый и, надеюсь, в последний раз!

Павла заставили встать на подиум, будто манекен. Леопольд Карлович осматривал Постольского с выражением благородного терпения, каким ювелир, возможно, глядел бы на капризный неграненый драгоценный камень. Павел стоял настороженно, с выражением мученика, которому измеряют душу по обхвату талии.

– В знак уважения к Владимиру Николаевичу мы вас, так и быть, оденем, – произнес Леопольд Карлович с видом хирурга, согласившегося на операцию без анестезии. – Посмотрите, пожалуйста, осталось ли у нас в отказной секции нечто такое, что могло бы подойти сударю.

Ученики, вдохновленные торжественностью момента, набросились на Постольского, как стая волков на добычу, щипая и обмеряя рост, обхват груди и талии, длину рукавов и прочие необходимые детали. Наконец один из подмастерьев, смахивающий худобой на портновскую булавку мальчонка, метнулся прочь и вернулся со свертком в плотной хрусткой бумаге.

– Леопольд Карлович, думаю, этот подойдет!

– Гм… – прогудел портной, изучая бирку на свертке. – Да, возможно. Молодой человек, примерьте-ка!

Вконец смущенный Павел скинул свой сюртук (который теперь напоминал ему нищенское рубище), развернул пакет и с помощью подмастерьев облачился в предложенный костюм. На вкус Постольского, сидел тот идеально. Сам же Павел чувствовал себя так, словно его обернули в нежное облако, столь удобным и невесомым ощущался костюм.

Леопольд Карлович, однако, поджал губы, мрачно оглядывая Постольского, будто сам вид Павла причинял ему физическую боль. Ученики почтительно расступились, пытаясь угадать реакцию маэстро.

– Так… – наконец протянул Леопольд Карлович. – Все же видят, что надо сделать? У вас час, meine Herren! Молодой человек, разоблачайтесь и возвращайтесь… скажем, через полтора часа, ja?

– Я-я, – неуверенно ответил Постольский и, натянув обратно прежнюю одежду, вылетел обратно, в помещение для посетителей. Корсаков, листающий альбом мужских мод, оторвался и одарил его сумрачным взглядом.

– Сколько предложили подождать?

– Полтора часа, – просипел в ответ измученный Павел.

– Хорошо, – пробормотал задумавшийся Владимир. – Что ж… В Borel тебя пустят и так, а он как раз через дорогу. Allonz-y!

Так Постольский оказался в фешенебельном французском ресторане, где вызванную портняжной экзекуцией дрожь немного унял черный кофе с коньяком, принесенный бойким официантом по щелчку пальцев Корсакова.

– Ты же понимаешь, что я не смогу позволить себе тот костюм? – наконец решил уточнить Павел.

– Ты же понимаешь, что костюм и выпивка сегодня с меня? – невозмутимо отозвался Владимир. – Главное, не привыкай. Когда дослужишься до полковничьего жалованья – придет твой черед угощать. При условии, что я промотаю родительское состояние, конечно.

– А что, есть шансы?

– Нет, я относительно экономный, – ответил Корсаков, приложившись к своей чашке кофе.

– Но все-таки почему ты затеял кутеж сегодня?

– А что, думаешь, мне нужен повод? Я два месяца – летних, лучших месяца в году – прокорпел над разбором записей. Утомился. Заскучал. А скоро состоится одно крайне ответственное мероприятие, к которому надо будет тоже подготовиться. Так что – сейчас или никогда. К тому же если не отчебучивать чего-нибудь эдакого раз в год, то в столице о тебе забывают. Готовься, Постольский, этот день тебе запомнится надолго!

Тут Корсаков не покривил душой. После «Бореля» они вернулись к Леопольду Карловичу. Портной, вновь в окружении учеников, облачил Павла в подогнанный под него костюм. Постольский взглянул в зеркало – и не узнал себя в фатоватом молодом господине, одетом с иголочки.

– Что скажете, герр Корсаков? – спросил Леопольд Карлович.

Владимир со скептическим видом цокнул языком, а затем страдальчески выдавил:

– Ну, если кто-то и мог за столь короткий срок заставить его выглядеть хоть немного прилично, то лишь вы, Леопольд Карлович.

– Ваши слова – высшая похвала для меня, Владимир Николаевич! – прочувственно выдохнул портной.

– Могу ли я угостить вас обедом в «Вене» в благодарность за оказанную услугу?

– От таких предложений не принято отказываться.

Так Постольский вслед за Корсаковым и Леопольдом Карловичем оказался в ресторане «Вена», где портной (как оказалось – австриец по происхождению) сытно пообедал. Владимир и Павел ограничились легкими закусками. Оставив портного спустя полчаса, Корсаков вышел на улицу, прищурился на уже не столь ярком августовском солнце и объявил:

– Что ж, в такую погоду хочется чего-то прохладного и на свежем воздухе, как думаешь?

Постольскому оставалось только пожать плечами.

Через сорок минут все тот же открытый экипаж доставил их на Петровский остров, в биргартен «Бавария», где под зелеными раскидистыми дубами стояли простые столы и длинные лавки. Здесь Корсаков заказал пива и брецелей, параллельно заглянув в местный кегельбан и сыграв партию с собравшимися там немцами.

С пристани, расположенной прямо в саду, на пароходике они приплыли на Адмиралтейскую набережную. Там их вновь подобрал открытый ландо с приличным возницей и высадил у «Донона» на набережной Мойки, любимого ресторана петербургских масонов (как пояснил Корсаков). Внутри царила приятная анонимность. К столику их проводил метрдотель. Разглядеть соседей не представлялось возможным – лампы в плотных абажурах освещали только столы, еду и руки. Корсаков потребовал бутылку бургундского 1847 года, которая материализовалась у стола спустя две минуты в компании мясной нарезки и сыров. Пока Павел и Владимир пили вино, к их столику подошли несколько солидных господ, о чем-то едва слышно пошептавшихся с Корсаковым.

Прикончив бутылку (вероятно) крайне дорогого вина и чувствуя приятную упругость походки, друзья покинули «Донон», сели в экипаж и переместились в «Палкин» на углу Невского и Владимирского проспектов. По дороге в отдельный кабинет Корсаков успел пожать руку пожилому господину с огромной бородой и не менее огромным лбом, что задумчиво сидел в буфетном зале, украшенном витражами со сценами из «Собора Парижской Богоматери». Лицо его показалось Постольскому знакомым. Когда он спросил об этом Корсакова, тот просто отмахнулся:

– Это Михаил Евграфович Салтыков, он здесь часто бывает.

– В смысле? – воскликнул Павел, оборачиваясь. – Писатель?!

– Ну да. Если ты так будешь реагировать на каждого встречного, то мы ничего не успеем.

Оказавшись в кабинете, Корсаков изучил меню и заказал на них плотный обед, закончив общение с официантом фразой:

– Ну, теперь, пожалуй, можно и водки…

* * *

После этого заявления (а вернее, после того как они с Владимиром уничтожили содержимое принесенного графина) и приблизительно до полуночи память отказалась служить Постольскому. Не полностью, к счастью. Или к сожалению. Потому что отдельные моменты отпечатались в памяти Павла ярче, чем картины придворных живописцев.

За вечер и ночь они умудрились побывать в уйме мест, от гвардейского ресторана и загородного сада до маленького кафе, где собирались журналисты, и расположенного по соседству извозчицкого трактира. Как утверждал потом Корсаков (мозг которого, кажется, не отключался ни на секунду), он заставил Постольского попробовать мадеру, биттер, пунш, английский джинджер, зубровку, медовуху, бенедиктин, листовку, портер, ром и, возможно, что-то еще. С какого-то момента Постольский в кутеже принимал крайне опосредованное участие – настолько, что Владимир нанял специального носильщика, чтобы таскать утратившего способность передвигаться поручика. Что не помешало Павлу на две минуты прийти в себя в момент, когда его целовала какая-то цыганка. Судя по пению птиц – где-то в загородном саду.

Будучи в еще более или менее адекватном состоянии (скорее всего, это было в момент посещения «Малого Ярославца»), Постольский попытался уточнить у одного из участников приставшей к ним компании (а за Корсаковым, будто за флотским флагманом, быстро пристроился десяток-другой откуда-то знающих его людей), в курсе ли тот о причинах сего банкета.

– Так это же знаменитый корсаковский загул! – слегка заплетающимся языком ответил собеседник. – Раз в год, в середине августа, он обязательно такой устраивает. А вы что, впервые с нами?

– Да, – признался Павел и часто-часто заморгал для убедительности.

– Завидую! По-хорошему завидую! – расхохотался собеседник.

Впоследствии картину вечера Постольскому удалось восстановить лишь частично и со слов свидетелей, поэтому он не исключал, что часть событий была выдумана или преувеличена. Но, по утверждениям очевидцев, в ночь с шестнадцатого на семнадцатое августа Владимир Николаевич Корсаков успел следующее:

Попытаться заказать абсент в рыбном ресторане, а не дождавшись – прочитать официантам лекцию о вреде трезвости для русской души.

Задеть честь гвардейского офицера, условиться с ним о дуэли, помириться, выпить на брудершафт и превратить дуэль в соревнование по стрельбе в пустые бутылки.

Вручить свою визитную карточку памятнику Петру у Михайловского замка, с поклоном и фразой: «Передайте, что я был, но ненадолго».

Привести в кабак бездомного пса, которого назвал Платоном, и час вести с ним философский диалог на тему зла и сарделек (как потом выяснил Постольский, случайно забредя в тот же кабак лет пять спустя, и пес, и кличка прижились, а барбос стал любимцем персонала и верным сторожем).

Влезть на крышу экипажа, чтобы «лучше понять перспективу петербургских улиц», и отказываться слезать, пока ему не принесли сигару и подзорную трубу.

Сыграть на расстроенном пианино в трактире увертюру, которую, по его словам, ему продиктовал во сне дух Георга Фридриха Генделя. Увертюра вышла траурной и слезодавительной, но Владимир отмел все замечания недовольной публики, заявив, что так чувствует себя его печень.

На спор со все тем же гвардейским офицером ввалиться в недавно открытый трактир (где его, очевидно, еще не знали) под видом сербского князя-инкогнито и получить там бесплатный ужин и три женские записки.

И, наконец, произнести на набережной Невы пылкую, но противоречивую речь о свободе нравов и важности самодержавия, стоя на невесть откуда взявшемся ящике из-под селедки, с бокалом мадеры. Сорвав аплодисменты, Корсаков поклонился, попытался рухнуть с трибуны, но каким-то чудом умудрился превратить падение в кульбит, после чего объявил, что представление на сегодня закончено и собравшиеся имеют полное право разойтись по домам. Павла, который к этому моменту как раз начал немного приходить в себя, он подцепил за руку и втащил во внезапно оказавшийся рядом все тот же экипаж.

– В «Доминик», – прохрипел Корсаков. – Мне нужен кофе, иначе я отдам богу душу прямо здесь и сейчас.

* * *

Несмотря на поздний час, кафе еще работало. Завсегдатаи встретили Корсакова дружным троекратным «ура», но Владимир лишь театрально взмахнул рукой и объявил:

– Господа, не сегодня! Я не в силах, я болен! Позвольте страдальцу спокойно выпить кофе!

С этими словами Корсаков рухнул на пустой стул и уронил голову на сложенные руки. Павел неловко устроился напротив. Хмель, конечно, обещал выветриться из его головы еще не скоро, но Постольский уже в достаточной степени вернул контроль над мыслями и языком, чтобы задать вопрос, который начал формироваться в его голове еще в начале вечера:

– С-слушай, зачем тебе этот спектакль, а?

Корсаков уперся подбородком в сомкнутые на столе руки, чтобы лучше видеть собеседника, и поинтересовался:

– О чем ты, черт возьми, говоришь, Постольский?

– Я… это… не утв… утвре… не говорю, что хорошо тебя знаю… И вообще, не очень трезв, но… Тебе же не весело!

– Кому не весело? Мне?! – обиженно воскликнул Владимир, но Павел заметил, что его глаза при этом остались серьезными.

– Вот только врать не надо, – со всей возможной суровостью, несколько подпорченной икотой, попросил Постольский. – Я же вижу. Для тебя это так… баловство. Вполсилы. Ты все вон это вот вытворял потому, что тебе казалось, что это должно быть весело. Но тебе же не было весело, правда?

Корсаков поначалу не ответил. Он просто буравил Павла взглядом, раздумывая, говорить ему что-то или нет.

– Вот когда ты просто глупо хлопаешь глазами и пытаешься разобраться в материях, о которых ничего не знаешь, с тобой гораздо приятнее иметь дело, – наконец пробурчал Владимир. – Чего тебе именно сейчас вздумалось умничать, а?

– А чего тебе именно сейчас вздумалось устраивать очередной «корсаковский загул»? – ответил вопросом на вопрос Павел.

– С того, что у меня сегодня день рождения! – фыркнул Корсаков, а затем сверился с часами и поправился: – Вернее, уже был. Вчера. Чего ты на меня так уставился? Не думал, что у меня может день рождения быть?

– Если честно – нет, – признался Постольский. – Я думал, что ты сразу такой… возник.

Корсаков смерил его удивленным взглядом, а затем довольно расхохотался.

– Ну, ты скажешь иногда! «Возник»!

Кажется, впервые за вечер ему стало действительно весело. Отсмеявшись, он поправил перчатки и задумчиво сказал:

– Зачем мне этот спектакль? Хор-р-роший вопрос на самом деле… Вот ты видел, с какими ужасами я сталкиваюсь? Как думаешь, легко каждый раз влезать в такие дела, зная, что малейшая твоя ошибка может стоить жизни тебе и всем, кто решил тебе довериться? Какой концентрации умственных и нервных сил это требует? Даже с учетом того, что меня готовили к этому с детства?

Постольский излишне активно помотал головой, отчего чуть не сверзился со стула.

– Во-о-от! – удовлетворенно протянул Корсаков. – Поэтому… Знаешь, даже если мне не так весело, как хотелось бы, думаю, я могу себе позволить один день в году валять полного дурака, не задумываясь о последствиях, как думаешь?

Его взгляд сместился куда-то за спину Павла, а лицо скривилось так, будто он только что откусил и прожевал половину лимона.

– И, кажется, этот день все-таки закончился…

– Корсаков! Господи, какое чудо, что ты все-таки здесь! – воскликнул подбежавший к их столику человечек в очках с толстыми линзами.

– Серж, прошу, поди прочь, – простонал Владимир. – Я сейчас не совсем…

Слова покинули его, и он лишь попытался жестами выразить, в насколько некондиционном состоянии находится.

– Ты не понимаешь! Это вопрос жизни и смерти!

– Понимаю… Ко мне всегда обращаются с вопросами жизни и смерти… Нет чтобы спросить чего попроще! «Корсаков, где здесь туалет?» или «Корсаков, а не пойти ли тебе поспать?».

– Я не шучу! – чуть не плача вскричал человечек в очках.

– Я тоже, – мрачно заключил Владимир, встряхнулся, а потом чуть более трезвым голосом сказал: – Серж, это жандармский поручик Павел Постольский. Павел, это мой приятель, Сергей Витальев. И он хочет подкинуть нам работенку. Присаживайся, Серж, рассказывай.

Витальев благодарно подтащил к их столику еще один стул, уселся на него и начал свой сбивчивый рассказ:

– Понимаешь, в дар Эрмитажу прислали невероятную ценность – полностью сохранившийся египетский саркофаг. Причем никто так и не смог определить его возраст. То, что ему несколько тысяч лет, – несомненно, но к какому царству он относится, мы не знаем. Там есть иероглифы, которых мы раньше не видели! Это невероятная находка!

– С чем я искренне и от всей души поздравляю Императорский Эрмитаж! – объявил Владимир. – Можно теперь перейти к той части истории, в которой раздается: «О нет, какой ужас, нам может помочь только Корсаков, а-а-а, спасите»?

– Он плачет кровью! – вскричал Серж.

– Кто? Саркофаг?

– Да!

– Любопытно… – протянул Корсаков, кивая раз семь подряд. Видимо, для уверенности.

– Мы остались в музее допоздна, – продолжил Витальев. – Я и еще один коллега, Василий Лапин. Мы просто не могли уйти домой! Ты не представляешь, насколько этот саркофаг интересен. Он полностью не тронут. Такое ощущение, что сделан он из цельного камня. Столь искусно подогнаны его половинки, что мы даже не смогли отыскать малейший зазор между ними!

– Ошибка номер один, – проворчал Корсаков. – Возможно, если кто-то потратил такие усилия, чтобы надежно запечатать что-то, то не стоит пытаться это что-то распечатать…

– В какой-то момент Лапин увидел, что из глаз на нарисованном поверх саркофага лице тонкими струйками течет какая-то алая жидкость! И это при том, что никаких отверстий на крышке мы отыскать не смогли. Это была кровь – Корсаков, понимаешь? – это была кровь! Тебе ли не знать, какие легенды окружают захоронения древних египтян! А что, если своими действиями мы навлекли на себя какое-то древнее проклятие? Лапин остался караулить саркофаг, а я помчался искать тебя, и вот, к счастью, нашел! Корсаков, умоляю, поедем в Эрмитаж. Ты должен увидеть саркофаг своими глазами и сказать, что с ним не так!

– Черт возьми, а я надеялся, что хоть сегодня меня не потревожат… – печально сказал Корсаков, допивая кофе, а затем взглянул на Павла: – Составишь компанию?

– Конечно! – вскочил с места Постольский, слегка покачнувшись.

– Великолепно! Господа, по коням! Вернее, в экипаж!

* * *

Возница, к которому Постольский уже успел привыкнуть, без лишних вопросов щелкнул кнутом. Лошадь бодро заржала – и они понеслись по опустевшему на ночь Невскому проспекту, освещаемому тусклым светом фонарей. И десяти минут не прошло, как ландо остановилось у парадного крыльца монументального здания, построенного при Николае I. На поздних посетителей мрачно взирали гигантские статуи могучих атлантов.

– Миллионная, тридцать пять, – невозмутимо объявил кучер.

– Благодарю, любезный! – бросил Корсаков, выкатываясь из экипажа.

Витальев провел их темными коридорами и лестницами куда-то в огромный подвал. Это был длинный каменный зал с низкими потолками и арочными сводами, поддерживаемыми грубо оштукатуренными колоннами. Стены, покрытые известковой побелкой, местами облупились от времени и сырости. По краям зала стояли тяжелые деревянные верстаки, заваленные ящиками и предметами древности. Из-за царящей полутьмы Постольскому стало не по себе – он не очень хотел приглядываться к содержимому этих коробок. В воздухе стоял густой запах – смесь смолы, воска, металла, пыли и затхлости, напоминающей о старых склепах. Где-то гудела печка, но тепла от нее почти не было. Свет давали только четыре керосиновые лампы в центре зала, стоящие вокруг каменной статуи. Видимо, это и был саркофаг, о котором рассказывал Витальев. Павел заинтересованно пригляделся, пытаясь разобрать детали.

Каменный саркофаг поразительно хорошо сохранился – гладкая поверхность почти не пострадала от времени, лишь в углублениях орнамента виднелись следы пыли и копоти. Рельефные узоры покрывали крышку и бока. Постольский ничего не понимал в египетской мифологии, но по сюжетам предположил, что видит сцены поклонения каким-то древним богам. Особенно выделялась центральная панель, где фигура покойного будто бы тянулась к летящей птице, окруженной россыпью звезд и солнечных дисков.

– Василий, это я! – громко крикнул Серж. – Я привел Корсакова!

Ответом ему стала тишина. Троица подошла поближе к саркофагу и остановилась. Вокруг было пугающе тихо.

– Василий? – уже не так уверенно повторил Витальев. – Василий, где ты?

Он сделал несколько шагов к саркофагу, озираясь вокруг. Павел последовал за ним. Корсаков остался на границе мерцающего круга света, внимательно оглядываясь по сторонам.

– Что же случилось? – испуганно спросил Серж.

– Может быть, ваш коллега ушел домой? – предположил Постольский. – Или его что-то напугало?

– Он не мог просто так уйти! – воскликнул Серж. – Корсаков, что случилось с Василием? Где он?

– В саркофаге, конечно! – меланхолично отозвался Владимир.

Павел и Серж повернулись к нему с выражением ужаса на лицах.

– Mon Dieu! C'est vraiment difficile d'être moi-même…^[26] – пробурчал Корсаков, закатив глаза, а потом, обращаясь к Постольскому и Витальеву, словно к неразумным детям, принялся объяснять: – У стула, рядом с которым вы стоите, разлилась лужа крови… Нет, стойте! Ладно, поздно, Постольский в нее уже наступил. Но это не важно. Важно, что она не могла натечь из саркофага. Под ним тоже есть маленькая лужица, но смазанная при этом. Пролегшие по полу царапины, слегка припорошенные каменной пылью и подчеркнутые как раз тонкой кровавой линией, образуют правильный полукруг в непосредственной близости от гроба. Все эти детали указывают на то, что, пока загипнотизированный Лапин сидел на стуле, саркофаг открылся, а его обитатель вышел наружу. Кстати, да, не слышу вопроса: «Почему ты считаешь, что Лапин был загипнотизирован?»

Корсаков оглядел их, ожидая, что либо Постольский, либо Витальев действительно захотят его спросить, но, не дождавшись, продолжил:

– Потому что саркофаг явно открывался очень шумно, ведь его дверь скребла по каменному полу. Если бы Лапин был в сознании, то, услышав этот шум, попытался бы сбежать – вполне логичная реакция для человека, вынужденного дежурить в одиночку ночью в подвале Эрмитажа, карауля плачущий кровью древнеегипетский гроб. Он этого не сделал. Обитатель саркофага вышел наружу, подошел к нему и убил. Значит, Лапин был не в состоянии двигаться, парализованный ужасом или, что вероятнее, завороженный некими чарами. Убив Василия, обитатель саркофага зачем-то закрыл створки обратно. Зачем? Чтобы спрятать там что-то или кого-то. Вариантов не так много. Выбираем самый очевидный и приходим к выводу, что Лапин (или то, что от него осталось) сейчас в саркофаге. Надеюсь, я ответил на твой вопрос, Серж?

Закончив речь, Корсаков вновь уставился на Постольского и Витальева, будто ожидая аплодисментов. Их не последовало.

– Владимир, это было неуместно, – осторожно заметил Павел.

– Мы сейчас говорим о моем друге! – воскликнул Серж. – Друге, который, по твоим словам, погиб! Можно проявить хоть толику уважения?!

Судя по лицу Корсакова, в этот момент в нем боролись стыд за свои слова и упрямство, не желающее признавать их неправильность. Вышла ничья.

– Да, пожалуй, вы правы, – без особого раскаяния признал Корсаков. – Однако моя гипотеза нуждается в проверке. Павел, возьми лампу, будь добр. Надо попытаться открыть саркофаг.

Сам он, едва заметно покачиваясь, подошел к каменному гробу и начал простукивать его рукоятью трости. Витальев схватился за сердце:

– Корсаков, остановись, ему же несколько тысяч…

Владимир бросил на приятеля один-единственный взгляд, и тот замолчал, поняв всю глупость защиты древности в подобных обстоятельствах. К Корсакову меж тем присоединился Постольский с керосинкой. Владимир извлек из кармана очки для чтения и принялся внимательно изучать поверхность саркофага, бормоча себе под нос:

– Хм… Действительно, кровь, это несомненно. Каких-либо отверстий, через которые она могла бы сочиться, я не вижу, что странно. Хотя… Над глазами есть небольшое углубление… Серж, скажи, вы получили саркофаг уже таким? Во лбу у… э-э-э… лица, нарисованного поверх створки, ничего не было?

– Нет, – ответил Витальев. – Меня тоже это немного удивило, ведь в остальном он практически не тронут. Кстати, что скажешь про письмена на нем?

– Скажу, что ты прав, помимо типичных египетских иероглифов здесь начертаны совсем нетипичные изображения…

– Ты разбираешься в иероглифах? – поразился Павел.

– Немного, куда же без них. Египтяне знали толк в оккультизме и темных искусствах. Но тут, похоже, поработали не они.

– Почему? – спросил Серж.

– Pardon, не совсем правильно выразился, – поправился Корсаков. – Безусловно, работали над ним египтяне, но символы они привнесли чужие. И, кажется, мы с тобой, Павел, недавно видели похожие…

– Алтарь в пещере! – ахнул Постольский.

– Именно. А до этого они использовались в доме баронессы Ридигер, в ритуальном кольце из юнкерского училища, в болгарском подземном храме…

– О чем вы? – недоуменно спросил Витальев.

– Гм… – пробурчал Корсаков, вспомнив о его присутствии. – Прости, Серж, но ради твоего же физического и душевного здоровья я бы рекомендовал тебе отойти и не прислушиваться к тому, что мы обсуждаем с поручиком. Не уходи далеко, однако, возможно, наш гость из Египта все еще где-то рядом. Хотя… – Он на секунду задумался, а затем спросил: – Пока не ушел, позволь вопрос: откуда вообще взялся этот саркофаг?

– Мы получили его в дар, – ответил Витальев. – Буквально несколько дней назад.

– А ты помнишь от кого?

– Ох, дай подумать… Это был кто-то из Министерства путей сообщения, кажется… Коллежский советник Ше… Ше… Шерин…

– Может, Шеин? – спросил Постольский как можно более невинно, но голос выдал его, судя по внимательному взгляду, который бросил на него Корсаков.

– Скорее всего! – кивнул Витальев.

– Хорошо, Серж, спасибо, – сказал Корсаков. – А теперь, будь другом, отойди и не мешай.

Когда Витальев удалился на несколько шагов, Владимир повернулся к Постольскому и шепотом спросил:

– Чего я не знаю о коллежском советнике Шеине из Министерства путей сообщения?

– Многого, – неуверенно ответил Павел. – Послушай, все, что я тебе сейчас расскажу, совершенно секретно. Я боюсь даже представить, что со мной будет, если полковник узнает.

– Учитывая особенности твоего начальства, он либо уже знает, что ты собрался проговориться, либо заранее заложил такую возможность в свои планы, – отозвался Корсаков. – Но я ценю твою откровенность и обязуюсь хранить молчание. Итак?

– Помнишь, я говорил тебе, что расследовал дело о молнии, ударившей в гатчинский обелиск? Так вот, нам тогда удалось установить, что она оказалась следствием своеобразной отдачи, возникшей в результате ритуала. Его провели в зале первого класса вокзала Варшавской железной дороги. Судя по всему, их целью было подготовить прорыв сил извне в назначенный час. Так вот, жандарм на станции пропустил заговорщиков в зал потому, что ему показали официальные документы Министерства путей сообщения. А подписаны они были…

– …коллежским советником Шеиным, спасибо, это я уже понял, – кивнул Корсаков. – Что ж, есть над чем поразмыслить, пока мы предаемся физическому труду.

– Какому еще труду? – удивился Павел.

– Открытию саркофага, конечно, – ответил Владимир, меняя трость на лежащий поверх верстака ломик. – Серж говорил, что никаких сочленений им найти не удалось, но, кажется, единожды открывшись, эта штука уже не сможет закрыться полностью. Смотри, меж створок есть зазор. Помоги-ка.

Совместными усилиями они вбили лом между каменными плитами и налегли на него. Раздался громкий треск и скрежет, оглушительный в тишине подвала. Павел подумал, что Корсаков был абсолютно прав – не услышать такой звук нельзя, а значит, у Лапина было бы время сбежать, если бы он не оказался заворожен.

– Ты уверен, что нам стоит его открывать? – чуть испуганно уточнил Постольский.

– Не переживай, мы уже сделали достаточно, чтобы проклятие, если оно там есть, уже перекинулось на нас, – беззаботно откликнулся Корсаков. – Так что поднажми!

Крышка саркофага, продолжая скрежетать, отползла-таки в сторону. А в следующий момент Корсакову и Постольскому пришлось резко отпрыгнуть в сторону. Из каменного гроба, как и предполагал Владимир, лицом вперед выпал мужчина в современной одежде, совсем не похожий на древнюю мумию.

Корсаков присел рядом, перевернул тело и попытался нащупать пульс.

– Это Лапин? – спросил он у Витальева.

– Да, он…

– Прими мои соболезнования, Серж, – уже без тени иронии сказал Корсаков. – Твой друг мертв. И не рекомендую присматриваться к его телу.

– Что… что с ним? – спросил Витальев, отводя глаза.

– Кажется, он попытался кричать, – ответил Владимир. – И ему разорвали рот…

Серж, не в силах найти нужных слов, только тоненько запищал, упав на пол и обняв колени руками.

Корсаков же переключился с трупа на внутренности саркофага, подсвечивая себе керосиновой лампой.

– А что делать с Лапиным? – спросил Павел.

– Уже ничего, – ответил Корсаков. – Помочь нам ему нечем. А вот понять, что будет делать дальше обитатель саркофага, обязательно надо… Постой…

Он присмотрелся к внутренней стороне открытой створки и торжествующе вскричал:

– Ага! Самое важное, конечно же, начертано внутри!

Почти касаясь носом каменной плиты, он принялся изучать начертанные на ней иероглифы.

– Ты понимаешь, что здесь написано? – спросил Павел.

– Отчасти, – пробормотал Корсаков. – «Совершивший»… Нет, не так… Видимо, «взявший камень». «Нести смерть». «Я восстану из Дуата»…

– Дуата? – переспросил Постольский.

– Это загробный мир у египтян, – слабо подал голос Серж.

– Он самый, – подтвердил Владимир. – А теперь тихо, не мешайте. «Догоню тебя один». «Сердце уничтожено врагом». «Имя стерто вовеки». Ну, более-менее понятно.

– Что понятно?

– Ну, послание здесь гласит: «Тот, кто возьмет камень, возьмет с ним и проклятие. Я, владыка тьмы, восстану из Дуата и настигну его, где бы он ни скрывался. Пусть его сердце будет съедено, а имя – стерто навеки». Или что-то вроде того.

– Камень?

– Вот! Вот когда ты задаешь очевидные глупые вопросы, с тобой общаться куда проще и приятнее! – довольно кивнул Корсаков. – Камень, который был вставлен в саркофаг. Серж, ты уверен, что не видел его?

– Нет, – замотал головой Витальев.

– И у Лапина сердце на месте, значит, и он тоже здесь ни при чем… Что ж, у нас, конечно, масса вариантов, но, надеюсь, что правильным окажется самый простой. Серж, закрой за нами мастерские и проследи, чтобы сюда никто больше не сунулся. Не бойся, думаю, все уже закончилось. Или вот-вот закончится. Ты вне опасности. Павел, за мной!

С этими словами Корсаков длинными быстрыми шагами помчался прочь из подвала, не слушая лепечущего Витальева. Постольскому не оставалось ничего другого, кроме как поспешить за другом.

– Куда мы?

– Как же, к коллежскому советнику Шеину, – ответил Корсаков.

– Что?! – вскричал Павел. – А ну, стой, сейчас же!

Владимир нехотя остановился и с недовольной миной развернулся к нему.

– Ты обещал! Ты дал слово, что будешь хранить молчание насчет того, что я рассказал тебе про Шеина!

– И я его не нарушу! – усмехнулся Владимир. – Кто первым упомянул коллежского советника?

– Э-э-э… Серж. Но я ему подсказал…

– Это мы, пожалуй, опустим! – отмахнулся Корсаков. – Серж сказал, что получил мумию в дар от коллежского советника из Министерства путей сообщения. Учитывая, что саркофаг поступил без камня, за которым, видимо, охотится этот древний египтянин, я предположил, что забрать его себе мог именно Шеин, потому поспешил к нему домой. Пока все складно?

– Да, но…

– Далее, – прервал его Корсаков. – Ты услышал знакомое имя и оказался перед дилеммой. С одной стороны, ты попытался отговорить меня ехать к Шеину… Ты же попытался, правда? Скажи «да».

– Э-э-э… Да…

– Но я тебя не послушал, так как не мог понять, с чего ты пытаешься меня отговорить. С другой стороны, тебе удалось бы меня переубедить, если бы ты раскрыл государственную тайну, но ты ее героически сохранил. Когда я что-то решил, остановить меня невозможно, если только пулей, а стрелять в меня тебе полковник не разрешал, ты решил последовать за мной и проследить, чтобы я не наломал дров или не узнал чего лишнего. Как тебе такая версия?

– Полковника она не убедит!

– Убедит, если ты сам в это поверишь! – хлопнул его по плечу Корсаков. – А теперь, пожалуйста, скажи, что ты знаешь его адрес, потому что иначе получится неудобно…

* * *

Адрес Постольский знал. Именно поэтому спустя сорок минут молчаливый извозчик высадил их перед домом Шеина на Петроградской стороне. Небо на востоке начало медленно светлеть, однако узкая улочка была погружена в темноту.

– Рановато для фонарщика, – мрачно пробормотал Владимир, озираясь. – Лампы еще должны гореть.

Они подошли к крыльцу особняка – и поняли, что обитатель саркофага их опередил. Двери были распахнуты настежь. На пороге виднелись изломанные очертания человеческого тела. Со ступеней капала кровь. На этот раз даже проверять пульс не требовалось – открывший двери слуга был мертв.

– Если Шеин сдох, то туда ему и дорога, – мрачно процедил Корсаков. – Но Лапин и ни в чем не повинные слуги…

Не закончив фразы, он переступил через покойника и вошел в дом, держа в руках захваченную из Эрмитажа лампу. Путь из крови и разрушений вел их с Постольским через весь дом вверх по лестнице, видимо, к хозяйским покоям. Чем ближе они подходили, тем страшнее становилось Павлу.

– Ты не взял револьвер? – нервно спросил он Владимира, который сохранял спокойствие и даже не стал извлекать из ножен шпагу.

– Нет. Я, знаешь ли, планировал напиться и чудачить, а не искать сбежавшую мумию. Но ты не переживай, револьвер бы нам не помог, если бы мы встали у нее на пути. А теперь, скорее всего, не нужен.

– Почему?

– Потому что беглец выполнил свою работу.

Владимир шагнул в спальню, Постольский вошел следом.

Комната была перевернута вверх дном. Видимо, Шеин пытался обороняться, но безуспешно. На полу виднелись следы начатого, но так и не законченного мелового защитного круга. В нем валялся сам хозяин спальни, мужчина лет пятидесяти, с искаженным от ужаса лицом. На белой ночной рубашке алело темное пятно там, где должно было быть сердце. А сам орган сейчас держал в руках обитатель саркофага, сидящий на краешке кровати.

Его тело было обмотано потемневшими от времени бинтами, местами разорванными, обнажавшими серую иссохшую плоть. На груди поблескивал медальон, а на голове сохранился обломанный, но все еще величественный венец из золота. Мумия поднесла к губам окровавленное сердце и впилась в него полусгнившими зубами. Кожа ее трещала при каждом движении. В глазницах тлел тусклый мрачный свет, которым мертвец уставился на вошедших.

Возможно, мумия попыталась бы напасть на них, но Корсаков, уверенно опершись на трость, бросил фразу на незнакомом Постольскому языке.

Мертвец вновь вгрызся в сердце, несколько раз скрипнул челюстями, перемалывая мясо, а затем ответил Владимиру низким хриплым шепотом. Павлу оставалось лишь догадываться, о чем они сейчас говорят.

* * *

Корсаков надеялся, что его познаний в древнеегипетском хватит, чтобы задать свой вопрос и понять ответ. Не говоря уже о том, что он не слишком хотел опозориться перед мумией, наляпав кучу ошибок.

– Я не враг твой, страж камня, – попытался сказать Владимир. – Драгоценность украдена. Ты наказал вора. Позволь вернуть камень туда, где ему место. Пусть залогом станет мое сердце, и проклятие твое падет мне на голову, если я солгу. Сегодня умерло слишком много невинных. Не стоит проливать больше крови.

Мумия по-птичьи склонила голову набок, разглядывая Владимира. Тот постарался выглядеть спокойно и невозмутимо.

– Я вижу твое сердце, – проскрипел наконец обитатель саркофага. – Ты говоришь правду. Позволь мне закончить трапезу – и я уйду.

– Куда направишь ты лицо свое? – Вопрос вышел высокопарным и неловким, но, кажется, собеседник его понял.

– Вернусь в Дуат, слуга Анубиса, – спокойно ответил обитатель саркофага, пережевывая сердце. Владимир почувствовал, как по спине его, впервые за вечер, пробежал знакомый холодок. Не от вида трупов и крови – нет, к этому он, к сожалению, уже привык. Нет – страшно ему стало от того, что смысл слов мумии показался ему слишком знаком.

– Слуга Анубиса? Почему ты назвал меня так?

– Ты – друг смерти. Род твой мне знаком. Ты не враг мне. Исполни свою клятву – и никто больше не погибнет от моей руки.

С этими словами мертвец отправил в рот последний кусок сердца. Хрустнули челюсти. Огонек в глазах мумии померк, а гротескное подобие жизни, приводившее ее тело в движение, медленно покинуло труп. Он так и остался сидеть на кровати, величаво расправив плечи и положив руки на колени, словно статуя.

– Что это, черт возьми, было?! – воскликнул Постольский, к которому вернулся дар речи. – О чем вы говорили?

– Да так, о погоде, – рассеянно откликнулся Корсаков. Он раздумывал о словах мумии. С одной стороны, они доказывали то, о чем он начал догадываться после встречи с зазеркальным скитальцем в особняке Ридигеров и что узнал доподлинно, вспомнив о событиях в Болгарии. Духи, связанные с загробным миром, чувствовали в нем нечто знакомое. Упомянув его род, египтянин говорил не о семействе Корсаковых, конечно, а о той сущности, что поселилась внутри него почти четыре года назад. Вот только даже с откровениями мумии Владимир так и не приблизился к разгадке тайны, что за дух проник сквозь приоткрытую прореху в иной мир и теперь стремился завладеть его телом. Что ж, ответ на этот вопрос ему еще предстояло найти.

– Знаешь что, Павел? – наконец спросил он. – Нам с тобой надо отыскать здесь этот чертов камень. Я, знаешь ли, взял на себя обязательство вернуть его владельцу.

– Ты думаешь, он еще здесь? – удивился Постольский.

– Да, иначе бы мумия не упокоилась, а последовала за тем, кто его забрал. Поэтому оглядись хорошенько и… Постой…

В один широкий шаг он оказался рядом с каминной полкой и поднял с нее золотой кулон, инкрустированный огромным рубином.

– Вот ведь гаденыш! – с некоторым уважением воскликнул Корсаков и взглянул на покойного Шеина. – Вот это каверзу он задумал!

– О чем ты? – не понял Павел. – Хочешь сказать, что это и есть…

– Камень из саркофага, да, – сказал Владимир. – Если убрать украшательства, то он идеально поместится в паз на лбу.

– Но зачем было делать из него кулон? Неужели Шеин похитил камень, чтобы сделать кому-то подарок?

– А между тем именно это он и сделал! – усмехнулся Корсаков, любуясь кулоном в свете керосиновой лампы. – Только, конечно, не из сентиментальных чувств. Нет, Павел, ты сейчас смотришь на несостоявшееся орудие убийства. Судя по виду, это украшение предназначалось некой даме. Я слабо представляю себе мужчину, который носил бы такое. Шеин лишь не угадал с отпущенным временем. Если бы он успел подарить кулон сегодня, то мумия бы пришла за его обладательницей.

– Но… кто она?

– Хороший вопрос, верно? Заняться им придется тебе. Ну или твоему ведомству. У меня, к сожалению, не хватит времени. Через несколько недель мне нужно будет выехать за границу.

– Зачем? Неужели есть более важные дела, чем это?

– Как ни странно, да, – кивнул Корсаков. – Куда более важные… Но подсказку одну я тебе дам. Как видишь по последствиям, Шеин и те, кто стоит за ним, выбрали не самый удобный и незаметный способ убийства. Это работа на публику. Смерть несчастной женщины вызвала бы ужас у всех, кто ее знал. Уверен, твой полковник смог бы замять шумиху, но те, кому предназначалось это послание, несомненно, усвоили бы его. Соответственно, мы говорим о высшем свете, а также о людях, которые имеют представление об оккультных делах. Думаю, это уже значительно сузит круг поиска.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь со своими туманными намеками? – спросил Павел.

– Только не говори, что полковника…

– Его самого, – подтвердил Постольский.

– Да, кстати, о нем, – пробормотал Корсаков. – Нам стоит разделиться. Я поеду обратно в Эрмитаж, верну на место камень и успокою Сержа. А ты поезжай на службу, ведь понедельник уже наступил, и доложи обо всем. Полковнику придется здорово прибраться. И, главное, постарайся его убедить, что меня не надо упрятать в какой-нибудь застенок после такого празднования дня рождения, очень тебя прошу!

Часть II «Дело о Конклаве Слепых»

Герои этой истории разговаривают на итальянском, французском, немецком, английском и прочих языках. Дабы не превращать повествование в сплошной парад сносок, оригинальная речь оставлена лишь там, где это необходимо для создания колорита. В остальном же их общение передается русским языком.

I

1881 год, сентябрь, где-то в Нижегородской губернии

Кавалькада влетела в городок со стороны Московской заставы ближе к полуночи. Черную карету с занавесями на окнах сопровождали четверо всадников: двое скакали впереди, двое – сзади. Топот коней разбудил сторожа, дремавшего в ветхой кордегардии, но к тому моменту, как старик вышел на крыльцо, процессия уже проскочила два обелиска, отмечавших границы города, и мчалась по пустой главной улице, где в столь позднее время не было ни души. Малочисленные тусклые фонари и зашедшая за тучи луна надежно укрыли карету и всадников, так что немногим проснувшимся жителям, приникшим к окнам, оставалось довольствоваться лишь стуком копыт по булыжнику единственной мощеной дороги в городе. Словно призрак в ночи, кортеж пронзил город насквозь и две минуты спустя миновал столбы Вятской заставы на северо-восточной окраине.

Целью его был Светлозерский монастырь. Он стоял в старом урочище посреди леса в трех верстах от границы города. Монастырь окружали высокие кирпичные стены с могучими остроконечными башнями да ров, делавший тихую провинциальную обитель похожей на средневековую крепость. Перед водой всадники осадили коней, за ними остановилась и карета. Из-за надвратной часовни раздались зычные приглушенные команды. Зазвенели громадные цепи, опуская подвесной мост и поднимая кованую решетку. С козел кареты соскочил человек в черном дорожном плаще и распахнул дверцу. Из нее навстречу монахам с факелами, что выжидающе остановились на мосту, сошел высокий мужчина в мундире жандармского полковника.

– Ваше высокоблагородие, мы и не думали, что вы прибудете… – обратился к нему крепкий седовласый настоятель.

– Именно на это я и рассчитывал, – ответил полковник. – Проводите меня к Корсакову.

Настоятель не стал спорить и жестом приказал одному из монахов с факелами выполнить просьбу жандарма. Конвой остался на месте.

Полковник в сопровождении монахов прошел через врата и оказался внутри монастыря. Обстановка поражала своим аскетизмом. Обычно игумены старались украсить свои монастыри, хотя бы разбить садик или розарий. Здесь же на площади внутри стен стояли лишь собор и келейный корпус. Никаких деревьев, никаких кустов: пустой мощеный плац, просматриваемый со стен и башен, где стояли необычные часовые – в монашеских рясах, но каждый при винтовке и подпоясанный ремнем с ножнами для шашки.

Игумен и братия направились обратно в свои кельи, а провожатый полковника повел его к маленькому каменному строению, ярко освещенному лампами и факелами. По обе стороны от него стояли еще двое часовых. Достав из кармана связку ключей, монах поочередно отомкнул три замка и распахнул тяжеленую металлическую дверь. От нее вниз, в темное подземелье, уходили крутые, истертые от времени ступени. Провожатый перехватил факел поудобнее и начал спуск. Полковник, которому пришлось согнуться в три погибели, пошел следом. Дверь за ними со скрипом и тяжелым грохотом затворилась. Защелкали замки.

Лестница привела их в холодный коридор, также выложенный камнем. По обе стороны от него тянулись глухие деревянные двери. У каждой висела потушенная лампа, а в стену вбито кольцо для факела. У нужной им двери монах остановился и повернулся к жандарму:

– Я отопру дверь и…

– Знаю я ваши правила, – отмахнулся полковник. – Половина писана мной.

– Тогда знаете, что я обязан их вам повторить, – терпеливо продолжил провожатый. – Я отопру дверь, разожгу для вас лампу и впущу внутрь, а затем закрою вас. Когда будете готовы выйти…

– Я постучу три раза, спасибо, – закончил за него жандарм. – Лучше скажи, как он?

– По вашему распоряжению с ним никто не разговаривает. Прогулки раз в неделю. Днем он зафиксирован так, чтобы не мог себя поранить и начертать кровью какие-то символы. Ночью пристегнут ремнями к нарам. Камеру осматриваем три раза в день, опять же, чтобы не оставил никаких сюрпризов.

– Мягко вы с ним, – осклабился жандарм. – А что пленник?

– Нем как могила. Видно, что тяжко ему, но молчит. Никого ни о чем не спрашивает. Не грозит. Не умоляет. Просто… смотрит.

– Ладно, запускай. Только табурет мне добудь сначала.

Пока монах бегал в конец коридора, полковник сам разжег себе лампу. Наконец дверь перед ним открылась. Он оказался в натуральном каменном мешке – отвратительно пахнущем, без намека на оконце или вентиляционную щель. Из всей мебели – грубые деревянные нары, на которых сейчас лежал стянутый ремнями человек с плотным мешком на голове. Услышав звук открывшейся двери и почувствовав дуновение сквозняка, он попытался мотнуть пристегнутой головой в сторону вошедшего, но не проронил ни звука.

Полковник тоже молчал. Он поставил рядом с нарами табурет, уселся и наконец смог выпрямить спину. После этого жандарм медленно расстегнул ремни, удерживающие пленника. С болезненным стоном тот привстал, спустил ноги на пол и сорвал с головы мешок. Зажмурился, пытаясь привыкнуть к неяркому свету лампы. Наконец взглянул на гостя – и попытался высокомерно улыбнуться. С учетом окружения, вышло не очень.

– А, господин полковник. Я-то все думал, когда вы вновь почтите меня своим присутствием. Мы с вами не виделись с тех пор, как…

– …вас доставили из Смоленска в Москву, – вежливо подсказал полковник.

– Точно, точно, припоминаю, – закивал пленник. – Это был июнь… Сколько времени прошло?

– Достаточно. Сейчас начало сентября.

– Неужели? – удивился пленник. – Надо же. Я здесь совсем потерял счет времени…

– Немудрено, – согласился с ним полковник. – Я помню, что вы хотели бы разместиться в каком-нибудь комфортном дворце, где вас будут отменно кормить и поить дорогим вином. Но, надеюсь, здешние условия не сильно вас стесняют.

– Что вы! Я нахожу их… успокаивающими. Столько возможностей остаться наедине со своими мыслями…

Михаил Васильевич Корсаков очень сильно изменился за прошедшие несколько месяцев. Раньше он выглядел моложавым пятидесятилетним красавцем, чьи волосы были лишь слегка тронуты сединой, а усы вызвали бы зависть у любого гусара. Заключение в одиночной камере это изменило. Лицо почти скрывалось за посеревшими, грязными волосами и неопрятной бородой. Он сильно похудел – руки и ноги напоминали спички. Цвет кожи также подсказывал, что Михаил нездоров. Но, кажется, его это волновало – а скорее, НЕ волновало – в той же мере, что и полковника.

– Сентябрь, значит, – сказал он. – И что, вы все-таки посылаете моего племянника на Конклав?

– Он отправится туда по своей воле, – отозвался жандарм.

– И не жалко вам его?

– А что, в вас проснулись запоздалые родственные чувства?

– Вы можете мне не верить, но Владимир мне всегда нравился. Он напоминает меня в молодости. Так что – да, я несколько беспокоюсь. Вы ведь бросаете его на съедение волкам. Парень не готов.

– Вы недооцениваете его феноменальную удачливость и умение выпутываться из неприятностей, – оскалился полковник. – Он непредсказуем. Но в ваших силах помочь мне. И ему заодно. Не надумали рассказать что-нибудь полезное про своих друзей?

– А вы не надумали перевести меня в более комфортные апартаменты?

– Нет, – покачал головой жандарм.

– В таком случае и я нет, – прикрыл глаза Михаил. – Даже привык. Начинаю понимать прелести аскетизма.

– Хорошо, в таком случае наслаждайтесь дальше, – согласился полковник. – Столько, сколько душе угодно.

– Не думаю, что пробуду здесь долго.

– Вы так уверены в своих покровителях?

– Полковник, вы уже проиграли, просто еще не видите этого, – устало ответил Михаил. – Думаете, Владимир сможет помешать им в Венеции? Нет. У них есть план на любой случай. Что бы он ни сделал, это приведет к одному и тому же результату. Днем раньше, днем позже. И, как я уже говорил вам во время одной из наших милых встреч, когда вы оставили мне на память этот подарок… – Пленник вытянул к свету ладонь, демонстрируя следы вырванных ногтей на кончиках пальцев, и закончил мысль: – Что бы вы ни пытались сделать со мной – это лишь толика тех страданий, которые ждут меня, если я их предам. Вы проиграли. Мы победили. Нам с вами лишь остается достойно принять результат.

– В отличие от вас, я не фаталист, – ответил полковник. – На сегодня я вас покину. Рекомендую поспать. Набраться сил. Я собираюсь ненадолго здесь задержаться. И завтра мы продолжим наши… беседы.

– Спасибо за предупреждение, – вежливо кивнул Михаил. Он невозмутимо натянул на голову мешок и вытянулся на нарах, предоставляя собеседнику возможность вновь пристегнуть его.

Когда жандарм зафиксировал обратно все ремни и трижды стукнул в дверь, из-под капюшона раздался приглушенный, но спокойный голос Михаила:

– Доброй ночи, господин полковник.

II

1881 год, октябрь, Венеция, вокзал Санта-Лючия

Говорят, что прибывать в Венецию нужно с моря. Обязательно ближе к закату, в «золотой час», когда теплые лучи солнца ложатся на старый город, освещая колонны на пьяццетте Сан-Марко, купола одноименной базилики, высоченную иглу кампаниллы и расположенную на другом берегу канала церковь Санта-Мария делла Салюте. В такие моменты La Serenissima^[27] влюбляет в себя и навечно поселяется в сердце человека, узревшего ее красоты.

Правда, никто не уточняет, что же делать, если налетает холодный морской ветер, а море штормит так, что волны белыми брызгами разбиваются о камни набережной и не пристанет ни одна лодка. А октябрьская погода любила подкидывать подобные сюрпризы.

Поэтому Корсаков предпочел взять в Вене надежный билет на поезд прямиком до станции Санта-Лючия – единственного венецианского вокзала. И сейчас получал от путешествия несказанное удовольствие. Соленый ветер задувал в купе через открытую форточку, а бескрайнее зеленоватое море виднелось из окон по обе стороны вагона. Поезд ехал по узкой насыпи, сооруженной еще австрийцами, которая связывала Венецию с материком. Поэтому пассажирам казалось, что их вагон скользит прямо по водной глади. С романтикой морского путешествия не сравнится, конечно, но свое очарование у этого процесса определенно присутствует.

Утро выдалось, к счастью, солнечное, потому что за ночь Корсаков успел порядочно замерзнуть. Из Вены до итальянской границы его вез австрийский поезд – комфортный и отапливаемый. Так что на одной из тирольских станций Владимир даже улучил момент и выглянул выпить холодного пива – столь успешно печки поезда отгоняли осенний морозец. Смена составов произошла уже в глубокой темноте в маленькой альпийской деревушке Понтебба, где пассажиры пересели в итальянские вагоны. А они оказались уже неотапливаемыми. Ночью. Осенью. В горах.

Корсаков (ехавший в купе один) укутался во всю теплую одежду, которую запас в багаже, но даже этого оказалось недостаточно. Весь остаток ночи его грела только мысль о том, что страдать осталось недолго – он ехал по законченной в 1879 году ветке, которая сократила время в пути до одних суток. В противном случае ему пришлось бы ползти через Инсбрук, Верону, Виченцу и Падую. Если дела с вагонами там обстояли не лучше, то у него были все шансы замерзнуть насмерть.

Когда за окном забрезжил рассвет, Корсаков смог отвлечься хотя бы на виды за окном. Дорога шла по живописнейшим горам. Густой утренний туман, зацепившись за зубчатые вершины, медленно сползал в долины. По серым склонам, поросшим редким лесом, стлались клочки облаков. Где-то внизу, меж каменистых ущелий, блестела лента реки, змеясь среди разбросанных домиков с черепичными крышами. Поезд мягко покачивался на рельсах, проносясь мимо крохотных станций, где редкие путники, кутаясь в теплые пальто, провожали его взглядами, прежде чем раствориться в морозном воздухе. Вскоре заснеженные горы остались позади и погода медленно выправилась. Утреннее солнце прогрело вагон, а потому к Венеции Владимир подъезжал уже раздевшимся и с открытой форточкой, осторожно надеясь, что не успел простудиться за ночь. Выступать на Конклаве Слепых, уливаясь соплями, – не самая радужная перспектива. Особенно учитывая, что он собирался поведать собравшимся.

Почти весь остаток лета он провел в отчем доме, разбирая бумаги, найденные в отцовской тайной комнате под оранжереей. В этом нелегком труде ему помогали мать и камердинер Жозеф – единственные люди, которым он мог доверить находки. Некоторое время Владимир раздумывал, стоит ли вовлекать их в столь опасное дело, но все же пришел к выводу, что это неизбежно. Он сомневался, что многоликий враг согласится не тревожить его близких, даже при условии, что они не будут вовлечены в расследование. К тому же Корсакову требовались их опыт и знания, не столько даже оккультные, сколько касавшиеся его отца. Самого Николая Васильевича он спросить не мог. Разум отца так и блуждал неизведанными тропами, оставляя его в состоянии постоянной кататонии. Редкие фразы, что Корсаков-старший иногда бормотал себе под нос, были столь загадочными и бессмысленными, что никто не мог их расшифровать.

По итогам просмотра всех отцовских записей Владимир смог установить, что впервые тот обратил внимание на пугающие закономерности в 1873 году. Николай Васильевич соединил между собой несколько, казалось бы, абсолютно не связанных случаев в Москве, Петербурге и Ярославле. В старом доходном доме на Мясницкой улице Первопрестольной каждую ночь в пустой квартире раздавались голоса и шаги невидимых жильцов, а утром хозяева находили замерзшие следы, хотя дело было летом. В подвале закрытой аптеки на Васильевском острове обнаружили забальзамированное тело алхимика XVII века, которое, по слухам, шептало на латыни, когда его касались лучи лунного света из узенькой щели в стене. Оказалось, что бывший хозяин проводил над покойником эксперименты, пытаясь извлечь «эликсир вечного сна». В Ярославле же поползли слухи о призраке юной особы, пугавшем прохожих ночью на мосту через Медведицкий овраг, с которого она бросилась несколькими неделями раньше. В каждом из случаев за происшествиями стояли люди: то кружок спиритуалистов, заигравшихся с зеркалами для призыва мертвых, то незадачливый аптекарь-алхимик или обезумевший от горя ухажер погибшей девушки. Подозрения Николая Васильевича возбудило то, что все они, даже те, кто увлекался оккультизмом ранее, были настоящими профанами. В обычных обстоятельствах ни один из их ритуалов не смог бы достичь и сотой доли того, что им удалось в кратчайшие сроки. Корсаков-старший предположил, что здесь не обошлось без посторонней помощи, и стал с особым вниманием искать похожие случаи по всей империи.

К его удивлению и беспокойству, таких нашлось куда больше, чем он ожидал, и число их постоянно росло. В каждом расследованном инциденте Николай Васильевич находил одно и то же сходство – будто невидимая рука подталкивала людей к изучению поистине черной стороны оккультных искусств. Таинственные благодетели практически не оставляли следов, однако по итогам расследований обнаруживалась то книга, везде сопровождавшая невольного чернокнижника, но исчезнувшая после его смерти, то свидетель, внезапно пропавший или погибший при обстоятельствах, которые никому не внушали подозрений. Николай Васильевич с детства усвоил и передал своим сыновьям правило оккультного следователя – всегда искать либо закономерности, либо аномалии. И теперь, сквозь паутину якобы случайных совпадений, перед ним проступала пугающая своими масштабами система.

Корсаков-старший не успел закончить свое расследование – в 1877 году грянула война, а император призвал его с сыновьями сопровождать армию. Дальнейшее Владимир знал. Враг, стоявший за обнаруженным заговором, попытался убрать отца – и почти преуспел. Николай Васильевич лишился рассудка, его старший сын погиб, младший временно отошел от дел, а главой семьи временно стал брат, уже перешедший на сторону тайного общества. И теперь от Владимира требовалось представить эти выводы перед Конклавом Слепых.

Корсаков не мог не отметить иронию ситуации. Съезд тайных обществ и старинных оккультных семейств взял себе такое название из старой притчи о трех слепых мудрецах, что ощупывали одного слона и приходили к абсолютно разным выводам. И если его отец оказался единственным, кто обратил внимание на рост сверхъестественных событий и попытался отследить их источник, то участники Конклава действительно блуждали в потемках.

Для таких событий часто использовались дворцы или уединенные замки, но иногда их проводили и в городах. Подготовка к нынешнему Конклаву началась полгода назад. Чтобы вместить всех участников, в этот раз был выбран знаменитый венецианский театр Ла Фениче, закрытый на неделю под предлогом частного благотворительного представления. А это означало, что в назначенный час двери зрительного зала закроются, а все, кто хотел обратиться к собравшимся, должны будут сделать это со сцены. И, хотя театральность и позерство были Владимиру не чужды, от такой перспективы ему все равно становилось не по себе.

Как будто одной трудновыполнимой задачи было мало, Корсаков вез с собой еще три. Во-первых, состояние отца. После предыдущего Конклава его дядя заявил, что никто из участников не смог подсказать способ вывести Корсакова-старшего из его кататонии. Учитывая то, что Владимир теперь знал о Михаиле, этот его ответ необходимо было проверить – у предателя не было ни единой причины желать своему брату выздоровления.

Во-вторых, сам дядя и его связи. Корсаковы знали о как минимум двух постоянных членах Конклава, переметнувшихся на сторону их неуловимого противника: Михаиле и Юсуф-бее, османском оккультисте, который и стал причиной сумасшествия Николая Васильевича и гибели его старшего сына. Владимиру предстояло выяснить, кто еще мог входить в число отступников.

– Думаю, самый очевидный, а потому и бесполезный, кандидат – это ученик Юсуф-бея, Фарук, – сказала Милица Корсакова, когда они принялись обсуждать эту тему. Владимир и его мать сидели за накрытым для завтрака столом на лужайке за фамильным домом. Июль был в самом разгаре, а потому они решили воспользоваться утренней прохладой и перекусить, пока раскаленное солнце не загнало их обратно в особняк.

– Ну да, – кивнул Владимир. – Он же исчез сразу после гибели Юсуфа. А теперь мы еще и направили старейшинам письмо, в котором обвиняем его учителя в предательстве. Странно будет, если внезапно Фарук заявится на встречу в Венеции. Да и, учитывая его образину, вряд ли ему все обрадуются…

Из переписки со старыми конфидентами отца Корсаков знал, что Фарук получил страшные ожоги в результате неудачного алхимического эксперимента. Теперь его лицо вызывало дрожь даже у тех, кто привык иметь дело с тварями и духами из иных миров.

– Он вполне может туда заявиться, – поправила его мать. – Только, конечно же, инкогнито. Мы до сих пор не знаем, зачем созывать Конклав спустя всего три года после предыдущего. А значит, он может быть связан как раз с деятельностью Общества. Если противник решит сделать свой ход, то Фарук окажется удобной фигурой, чтобы не подставлять кого-то из законспирированных агентов.

– Ход? Фигура? – поперхнулся кофе Владимир. – Ты с полковником, что ли, познакомилась?

– Но все же нам стоит позаботиться о менее явных кандидатурах, – сказала Милица, пропустив его замечание мимо ушей. – Отмар фон Гельдерн, танатолог Вены.

– Исследователь смерти?

– Да. Изучает некромантию и манипуляции с эфирными следами умерших. Исключительно теоретически, конечно. – Ядовитая ирония, содержавшаяся в этой фразе, лишний раз напомнила Владимиру, в кого он такой уродился. – Фон Гельдерн был дружен с Фаруком, но с твоим отцом также поддерживал приятельские отношения. Я наводила справки: на прошлом Конклаве он удивительно плотно общался с Михаилом. Тебе в любом случае придется быть крайне внимательным на собрании, но к австрийцу, если он там появится, присмотрись особенно.

Все, что касалось Фарука и фон Гельдерна, а также других видных участников Конклава, Владимир внес в записную книжку, которую регулярно листал, хоть и помнил все ее содержимое наизусть.

О третьей своей задаче Корсаков не говорил никому, но для него она была чуть ли не самой важной. Среди собравшихся на Конклав должны были найтись знатоки оккультных практик, которые могли бы подсказать, что ему делать с темным двойником, поселившимся внутри. Перчатки полковника продолжали подавлять его проявления, но Владимир все же хотел найти более перманентное решение проблемы. Желательно такое, что не приведет к его собственной гибели, если чудесное исцеление в Болгарии действительно окажется связанным с присутствием потустороннего духа.

Поезд меж тем замедлял ход. В правом окне вырастал жуткий железнодорожно-портовый комплекс, зато в левом виднелись симпатичные городские домики. Паровоз, тяжко пыхтя, прополз в пролом между двумя бастионами и через пару минут остановился у вокзального перрона. Владимир покинул порядком осточертевшее купе и ступил на венецианскую землю, высматривая носильщика. Вопреки обыкновению, его багаж на этот раз состоял из единственного сундука – вынужденная уступка международному путешествию. Корсаков не был уверен, что таможенники, буде им придет в голову идея досмотреть его вещи, с пониманием отнесутся к обширному набору оккультных приспособлений или окажутся достаточно сребролюбивыми, чтобы закрыть на них глаза. Вот и пришлось брать лишь наиболее необходимые и безобидно выглядящие вещи. То же касалось и оружия, тем более что верный револьвер так и сгинул в пещере под Чертовым озером. Временное оружие Корсаков, конечно, себе нашел, но заменить ле ма британскому веблею не удалось. Дабы избежать излишнего внимания, новый револьвер он планировал добыть через своих итальянских друзей. Теперь, с одной только шпагой в трости, Владимир чувствовал себя довольно неуютно.

Корсаков нашел-таки носильщика и в его сопровождении покинул наполненное шумной и разноязыкой толпой здание вокзала Санта-Лючия^[28]. Станционная площадь упиралась прямо в Большой канал, по которому скользили лодки и гондолы. Взгляд притягивал массивный силуэт церкви Святого Симеона с высоким, позеленевшим от времени куполом. Владимир принялся озираться, пытаясь высмотреть встречающих, когда услышал грубовато-насмешливый окрик:

– Ehi, Korsakov, vieni qua, stronzo!^[29]

По-итальянски Владимир говорил достаточно хорошо и без труда уяснил три вещи. Во-первых, обращались к нему. Во-вторых, кричавший хотел привлечь внимание. В-третьих, его явно только что обозвали.

Источник вопля обнаружился на пристани Большого канала. Владимиру махал весьма примечательный парень, лениво присевший на оставленный кем-то ящик. Одет он был с тщательно выверенной элегантной небрежностью. На плечи спадали светлые кудрявые волосы, а лукавая улыбка и весело искрящийся взгляд карих глаз грозили ввергнуть в пучину греха даже самую истовую монашку, окажись она в радиусе пары кварталов.

Корсаков страдальчески вздохнул и прокричал в ответ:

– Галеаццо ди Бонавита-и-Орсини, ты сейчас на дуэль нарваться хочешь?

– Я всегда к твоим услугам, но, если оскорбленная сторона сочтет бутылку хорошего вина достаточным извинением, это сэкономит нам много сил и времени!

– Оскорбленная сторона подумает, – пообещал Владимир. Галеаццо довольно расхохотался и полез обниматься.

Древнее и знатное семейство Бонавита на протяжении многих веков занималось в Италии тем же, что и Корсаковы – в России. Побочная ветвь римского рода Орсини перебралась на север еще в Средние века, укрепившись в Милане. Отсюда они боролись со стрегами^[30], заметали следы языческих верований, помогали одним аристократическим династиям с их оккультными проблемами и мешали другим практиковать запретные ритуалы. Именно Бонавита поспособствовали падению миланского герцога-чернокнижника Бернабо Висконти, который закончил свои дни в проклятом замке Треццо, а их родич, Вичино Орсини, вдохновившись приключениями кузенов, разбил в своем дворце Бомарцо «парк чудовищ», украшенный фигурами сфинксов, драконов и огров-людоедов^[31].

Галеаццо принадлежал к самому младшему поколению охотников на нечисть. Был он ровесником Корсакова, а потому, когда тот посетил Италию в рамках своего кругосветного путешествия после окончания гимназии и остановился погостить у Бонавита в Милане, молодые люди мигом подружились. Как и Дмитрий Теплов, его университетский друг, Галеаццо спокойно выносил мрачную натуру Владимира, а грубоватый, но неизменно дружелюбный юмор итальянца каким-то чудом умудрялся его не обижать. Вместе с Бонавитой он нырял в Средиземное море, вляпался в пару опасных переделок, а уж количество вина, выпитого ими на пару за два месяца, измерялось не бутылками, а бочками. Правда, в венецианских угодьях семьи Бонавита Корсаков оказался впервые.

– А ты похорошел, зараза! – объявил Галеаццо, стукнув Владимира кулаком в грудь. – Я тебе всегда говорил: вот похудеешь – и девки будут в очередь за тобой становиться!

– Что-то я очередей не вижу, – проворчал Корсаков.

– Не бери в голову, это их отпугивает моя репутация, – с притворной скромностью отмахнулся Бонавита. – Но скоро это перестанет быть проблемой…

– В смысле?

– А ты оглянись вокруг!

Корсаков последовал совету друга и заметил деталь, на которую не успел обратить внимание, выйдя с вокзала. Многие местные жители, выделяющиеся на фоне прибывших иностранцев, щеголяли в масках разных форм и цветов.

– Это что же, карнавал? – удивился Владимир.

– Практически, – довольно осклабился Галеаццо. – Формально он начинается завтра, но многим надоело ждать.

– Погоди, но у вас же его уже лет сто не было!

– Ну, формально его, конечно, запретили и на весь город он не распространялся, но многие устраивали балы-маскарады. Байрон на одном из таких вообще перепортил всех симпатичных дам в Венеции…^[32]

– Да-да, я помню, что какая-то из твоих бабушек по молодости с ним подгуляла… – фыркнул Корсаков.

– А как ты еще объяснишь мою неземную красу? – Галеаццо приосанился, демонстрируя товар лицом. – Не важно! Дело в том, что в этом году исполнилось пятнадцать лет, как австрияков выгнали из Венеции^[33]. Вот власти города и решили отметить это знаменательное событие.

– И, конечно, это никак не связано с тем, что под покровом карнавала очень удобно провести Конклав, – догадался Корсаков.

– Именно! – кивнул Галеаццо. – Чистая случайность! Ну что, ты, наверное, устал с дороги? Давай-ка забросим твои вещи к нам и наведаемся в какую-нибудь остерию, что скажешь?

– Скажу, что это первая разумная вещь, которую я слышал от тебя за все утро, – ответил Владимир.

Носильщик погрузил корсаковский багаж в лодку Бонавиты. Владимир и Галеаццо запрыгнули следом и устроились на удобных скамьях. Гребец оттолкнулся от набережной и вывел гондолу на Большой канал. Здешнее движение не уступало по интенсивности Невскому проспекту, только роли пассажирских и ломовых извозчиков или омнибусов с конкой выполняли лодки. Какие-то, с балдахинами, явно предназначались для перевозки важных особ. В других помещались разом десятки простолюдинов, переплывавших таким образом с одного берега на другой. Третьи перевозили грузы. Иностранцам сия картина представлялась невероятно экзотичной, но для самих венецианцев это был просто повседневный транспорт.

– Как добрался? – поинтересовался Галеаццо.

– С приключениями, – отозвался Корсаков.

Дорога действительно заняла три недели. Владимир выехал из Петербурга в Псков, оттуда заглянул в Витебск проведать Горегляда и его пса. Вместо пары часов задержаться пришлось на пару дней – Христофор Севастьянович вел одно расследование, следы которого вели прямиком в губернаторский дом. Учитывая внешний вид Горегляда, его бы туда даже на порог не пустили. Пришлось подсобить знакомцу.

Оттуда Корсаков через Гродно, Варшаву и Краков перебрался в Вену, однако в австрийской столице не задержался и потратил неделю на поездку в Будапешт и Белград. В первом он попытался найти следы Общества (дядя упоминал, что именно здесь встречался с его представителями), однако успеха не достиг. В Белграде Владимир навестил родственников по материнской линии – и гостеприимные сербы обиделись бы, не проведи он с ними еще несколько дней. Оттуда пришлось снова вернуться в Вену и уже сесть на поезд до Венеции. Владимир как раз жаловался на холод в вагонах, когда его историю внезапно оборвал жуткий рев. Корсаков обернулся – и округлил глаза от ужаса. Посреди канала, аки библейский Левиафан, шел, извергая клубы черного дыма, пароход, огромный на фоне гондол и лодчонок. Их гребцы вынуждены были срочно убираться с пути, а потому воздух разносил громкие ругательства, тонущие, правда, в низком утробном гудке исполина.

– Что это за кошмар? – выдохнул Корсаков.

– Где? – лениво уточнил Галеаццо. – А-а-а, ты про vaporetto?

– Кого?

– Паровичок. Город закупил их в этом году, обслуживать Большой канал. Что-то вроде плавучего метро или трамвая.

– Но это же… уродство какое-то!

– Зато быстро, удобно, а совсем охамевшие гондольеры вынуждены сбрасывать цены, – парировал Бонавита. – К тому же, думаю, к нему все скоро привыкнут^[34]. И возвращаясь к холодному поезду – я бы на твоем месте не жаловался. На море мог вообще нарваться…

– На что?

– Холеру, например, – на миг посерьезнел Галеаццо. – На двух кораблях нашли заболевших. Их вместе с экипажами поставили у острова Повелья на карантин.

Но долго серьезным он пробыть, конечно же, не мог, а потому с вернувшейся жизнерадостностью добавил:

– Кстати, ты знаешь, что именно венецианцы придумали слово «карантин»?^[35]

Владимир закатил глаза.

Их гондола меж тем свернула с Гранд-канала на одну из боковых рио, оставив шумный пароход за спиной. Точнее, за спиной остались вообще все звуки, кроме плеска воды. Гондола скользила по узкому каналу меж поросших мхом угрюмых зданий, вздымающихся с обеих сторон и будто бы сдавливающих маленькую лодку. Их окружала совсем другая Венеция – мрачная и безлюдная.

Однако впечатление быстро рассеялось. Гондола вскоре пристала у мраморных ступеней, ведущих в крохотный, но поддерживаемый в идеальном порядке квадратный садик.

– Вот мы и дома, – объявил Галеаццо. – Не бог весть что, конечно…

– Позволь вопрос: ты знаешь, что не смог бы выглядеть скромным, даже если бы очень постарался? – поинтересовался Корсаков. – А ты, кажется, не слишком-то сильно и стараешься.

– Ладно-ладно, – шутливо поклонился его друг. – Домик, конечно, стылый и мрачный, но столетия нашей славной фамильной истории эти недостатки, пожалуй, искупают. Идем.

Палаццо Бонавита, несмотря на свой почтенный возраст, не производило впечатления запустения. Или хотя бы не слишком отличалось от других домов венецианской знати. Это было квадратное каменное здание, в три этажа, без лишних украшений, если не считать таковыми изящные стрельчатые окна.

Галеаццо толкнул массивную дверь, и они оказались в прихожей. Владимир переступил порог следом за другом. Его шаги по каменному полу отозвались гулким эхом. Здесь было прохладно, пахло старым деревом и благовониями. На стенах – фрески со сценками из античного мира либо же венецианской истории (Корсаков не стал присматриваться). Потолок пересекали мощные резные балки из темного дерева.

Из прихожей они поднялись на второй этаж. Галеаццо провел Корсакова через длинный коридор, пол которого был выложен разноцветной плиткой. Сюда не выходило ни единого окна, а потому темноту разгоняли несколько подсвечников, чередующихся с керосиновыми лампами. Между дверными проемами виднелись массивные напольные вазы, расписанные восточными мотивами, и высокие зеркала в золоченых рамах, отражавшие мерцающие огоньки свечей.

– М-да, насчет мрачного ты был прав, – пробормотал Владимир.

– Не обращай внимания, сами комнаты уютнее, – отмахнулся Бонавита.

Словно в доказательство своих слов, он открыл перед Корсаковым двери в гостиную. И действительно, обстановка здесь разительно отличалась от сумрачного коридора. Гобелены с охотничьими сценами, тяжелые портьеры цвета вина, мягкий отблеск бронзовых канделябров. В центре, вокруг низкого столика, несколько массивных диванов и кресел, мягких и удобных даже на вид. Вдоль стен – цветы и полки со старыми книгами. Явно для развлечения: сплошь стихи и старые романы. У камина стоял еще один столик с парой кресел. На нем – шахматная доска с незаконченной партией. Окна пропускали достаточно света, чтобы гостиная выглядела по-настоящему уютной.

– Пока располагайся здесь, – сказал Галеаццо. – Я проверю, готова ли твоя комната, и вернусь.

Хороший тон предписывал Корсакову чинно усесться на один из диванов, но природное любопытство взяло верх. Он прошелся вдоль книжных полок, изучая корешки старых томов. Выглянул в окна, выходящие как раз на садик у причала. Наконец, подошел к камину и изучил столик. Судя по расположению фигур на шахматной доске, партия подходила к концу и черные разгромно проигрывали. Рядом лежала колода карт Таро. Владимир невольно залюбовался искусным рисунком на рубашке. Тот изображал десять кругов древа сефирот^[36] на фоне звездного неба, заключенных в два ромба. Ведомый внезапным интересом, Корсаков протянул руку, чтобы заглянуть под верхнюю карту. В последний момент его остановил женский голос:

– Знаете, что бывает с тем, кто коснется чужой колоды?

Владимир обернулся. В дверях гостиной стояла девушка, устремив на него пристальный взгляд выразительных, чуть раскосых глаз. Хотя Корсаков и видел ее впервые, лицо показалось ему смутно знакомым. Возможно, дело было в ее красоте – аристократичные черты, светлая кожа и золотистые вьющиеся волосы выдавали несомненное фамильное сходство с Галеаццо. Но если его друг излучал бесшабашное обаяние, то девушка выглядела холодной и высокомерной. Ею хотелось любоваться – словно дорогим и опасно острым стилетом, который держал бы в руках наемный убийца.

Корсаков напомнил себе, что дворянину не пристало восторженно пялиться на особу противоположного пола, а потому постарался придать лицу скучающее выражение и предположил:

– Видимо, они умирают?

– Да, рано или поздно.

– В таком случае это очень точный прогноз. А главное – универсальный.

Девушка подошла к Владимиру и остановилась рядом, продолжая внимательно его разглядывать. От ее близости Корсаков почувствовал себя неуютно, словно вновь стал неуклюжим полноватым гимназистом, набирающимся смелости пригласить на танец понравившуюся ему сверстницу.

– Рискнете? – спросила девушка. – Снимите карту. Посмотрим, что она скажет о вас.

Владимир не глядя стянул с колоды верхнюю карту и продемонстрировал ее гостье.

– Как и ожидалось, – сказала гостья. Уголки ее губ тронула насмешливая улыбка.

Корсаков перевернул карту лицом к себе. На рисунке был изображен мужчина, одетый в пеструю куртку с короткими рукавами, напоминающую костюм средневекового шута, но без колпака с бубенцами. Вместо него – широкополая шляпа с перьями. Через плечо перекинута дорожная сумка на посохе. Рядом с мужчиной художник поместил рыжего пса, который пытался предупредить хозяина об опасности – тот двигался к краю обрыва, но не замечал этого, завороженный небом над головой. В нижней части карты готические буквы складывались в слово «Il Matto».

– Шут, – вслух перевел Владимир.

– Или дурак, – откликнулась девушка. – Приятно познакомиться, синьор…

– Граф, – чуть более раздраженно, чем ему бы хотелось, поправил ее Владимир. – Граф Корсаков.

– Ах, ваше сиятельство, – притворно удивилась гостья. – Должно быть, вы и есть русский друг моего братца. Знаете, он с самого детства любил приносить в дом птиц со сломанным крылом или потерянных бродяжек.

Она подошла еще ближе, забрала карту из рук Корсакова, затем – колоду со стола и произнесла:

– Добро пожаловать в Венецию.

– А, я гляжу, ты уже познакомился с паршивой овцой нашего благородного семейства! – Галеаццо спас Владимира от необходимости придумывать ответ. Его друг как раз вошел в гостиную и с улыбкой наблюдал за немой сценой. – Франческа, ты не могла бы, для разнообразия, оставить Владимира в покое?

– Выставляешь меня сущим чудовищем, – фыркнула девушка. – Не переживай, твой друг в полной безопасности.

Она развернулась и покинула гостиную. Владимиру оставалось лишь проводить ее ошеломленным взглядом.

– Мне знакомо это выражение лица, – констатировал Галеаццо. – Тебе повезло – похоже, ты ей малоинтересен. Я лично знаю парочку ее поклонников, которыми она поигралась и бросила. Парни были готовы руки на себя наложить. Не представляю, через что нам придется пройти, когда родители все-таки решат пристроить ее замуж, с такой-то репутацией.

– Ты говоришь это только для того, чтобы я не расстраивался?

– Ну… В принципе да!

Он подумал с секунду, а затем ткнул во Владимира указательным пальцем и добавил:

– В любом случае это моя младшая сестра! Поэтому без всяких там мыслей, уловил?

– Я постараюсь, – пообещал Корсаков.

– Ну, вот и здорово! Итак, как насчет выпить?

Владимир тяжело вздохнул и ответил:

– Хорошо, веди. Только в разумных пределах, пожалуйста. Сам знаешь, у меня завтра важная встреча.

– Не переживай, доставлю в лучшем виде! – пообещал Галеаццо. Перед уходом он взглянул на шахматную доску, удрученно простонал: «Опять она это сделала» – и уронил черного короля, признавая поражение.

III

1881 год, октябрь, Венеция

Хотя сидящих перед ним людей Корсаков видел первый раз в жизни, он успел собрать достаточно сведений, чтобы представлять, кто есть кто.

Сцена вновь напомнила ему о гимназии, на этот раз – об экзаменах. Он стоял в центре большого и со вкусом обставленного зала. Перед ним, поперек помещения, установили длинный стол, за которым расположились пятеро мужчин. Все они были седыми и умудренными опытом, даже на вид, отчего еще больше напоминали профессоров. Владимир перед ними выглядел и чувствовал себя нерадивым учеником. И это ему не нравилось.

Еще меньше ему нравилась головная боль – печальное последствие вчерашних посиделок с Галеаццо. Но, осмотрев себя утром в зеркале, Владимир счел увиденное вполне презентабельным.

Корсаков как раз закончил говорить, отчего в зале повисло томительное молчание. Мужчины не совещались, не задавали вопросов – они просто сверлили Владимира пронзительными взглядами. Корсаков переступил с ноги на ногу и подавил желание прочистить горло. Матушка предупреждала, что в присутствии старейшин стоит вести себя тихо и уважительно. Здравый смысл советовал то же самое. Противоречивая натура – сопротивлялась.

«Старейшинами» именовались пятеро наиболее опытных и уважаемых участников Конклава, которым и предстояло определить темы для обсуждения на собрании. Кому дать голос. Кому рекомендовать промолчать. Кого поставить распоряжаться наследием вымерших семейств, не оставивших потомков и завещаний.

Корсаков отдавал себе отчет, что наличие подобной власти было необходимо. Как и любое общество, участники Конклава представляли из себя крайне неоднородную массу. Из-за этого (а также из-за своеобразной специфики оккультных знаний) средневековые собрания даже приводили к стычкам и смертоубийствам. Тогда-то и решено было ввести должности старейшин. А заодно и наделить их полномочиями карать отступников. Так за несколько столетий сборище колдунов, чернокнижников, хиромантов и алхимиков превратилось в довольно солидное и, как следствие, неповоротливое общество со своими фракциями, неписаными законами и сложной системой старшинства. И эту систему Корсакову требовалось перебороть. Он повторил для собравшихся то, о чем загодя писал, – о растущей угрозе и о предателях в рядах участников Конклава. Теперь пятерым старейшинам предстояло решить, как поступить с услышанным. Однако решение задерживалось.

– Итак, господа, что скажете? – наконец спросил сидящий в центре мужчина. По описанию Корсаков определил в нем Доменико Лоредана – венецианца, хозяина нынешнего Конклава. Полный, но не неуклюжий. С короткой седой бородкой, глубокими морщинами и проницательными карими глазами. Одет вычурно, но не вульгарно – темный костюм с золотой вышивкой, редкие перстни с печатями. Имеет забавную привычку – коллекционировать пророчества и предсказания. Лоредан слыл консерватором, но даже его противники признавали его прагматичность и интеллект. Именно его Владимир обязан был перетянуть на свою сторону – если венецианец примет решение, остальные старейшины его послушаются.

– Я считаю, что это полнейшая чепуха, – ответил его сосед справа – высокий сухощавый старик с резкими чертами лица и густыми седыми бакенбардами. Сэр Альфред Кроули. Охотник на бенгальских тигров-оборотней и избавитель Лондона от ужаса Джека-прыгуна^[37]. «Что ж, вот и появился мой главный оппонент», – подумал Владимир. Кроули отличался невероятным упрямством и враждебностью ко всему, что считал опасным радикализмом. А рассказанная Корсаковым история обязана была вызвать его гнев.

– Вынужден согласиться с моим британским коллегой, – подал голос его сосед с краю стола. Худощавый, с зачесанными назад темно-седыми волосами и длинными пальцами в пятнах от трав и химикатов. Говорит тихо и не слишком уверенно. Йохан фон Рейс. Прусак. Алхимик. Этот своего мнения не имеет. Сейчас поддерживает Кроули, но качнется, если Лоредан примет иное решение.

– Молодой человек, поймите нас правильно, – пробасил мужчина с противоположного, левого края. Высокий, могучий, с густой серебряной бородой и тяжелыми бровями. Торстен Энгельбрет. Швед. О нем Корсаков не знал почти ничего. Энгельбрет меж тем продолжал: – Мы видим вас впервые и удостоили аудиенции только в память о заслугах вашего отца. Более того, Юсуф-бей и ваш дядя, Михаил, были уважаемыми членами Конклава. И вот вы стоите перед нами и утверждаете, что они оба оказались предателями…

– А все наши знания, полученные и доказанные куда более опытными и осведомленными людьми, чем вы, являются ложными! – добавил Кроули. – Паранормальные силы – это…

– Да, да, знаю, это стихия, со своими приливами и отливами! – Корсаков раздраженно прервал его, прежде чем успел спохватиться. Пришлось вновь изобразить кротость и добавить: – Сэр Альфред, прошу вас простить мою дерзость. Меня учили тому же, и я ни в коей мере не стал бы подвергать сомнению выводы наших предшественников, если бы не видел своими глазами доказательства обратного.

Глядя на Кроули, Владимир понял, что совершил ошибку и попытка ее исправить не увенчалась успехом. Англичанин изначально был настроен против него, а теперь, покраснев от злости, явно желал поставить выскочку на место.

– Хотелось бы уточнить, о каких доказательствах идет речь? – спросил Энгельбрет. – Если о тех, что были приведены в письмах, то они таковыми не являются. Безусловно, в них присутствуют определенные совпадения, но выводы вашего отца о наличии некой организации, стоящей за происшествиями, что он расследовал, кажутся мне поспешными.

– И, как справедливо заметил сэр Альфред, не являются достаточным основанием для того, чтобы отрицать наши догматы, – бесцветным голосом добавил фон Рейс. – Теория приливов и отливов была выведена Михаилом из Пеллы еще во времена Византии и до сих пор не опровергнута. Ее столь же бесполезно отрицать, как законы мироздания. Иногда окружающий нас эфир волнуется, иногда – успокаивается. Сейчас, безусловно, период волнения. Но пользуясь словами царя Соломона: «И это пройдет».

– Скажите, у вас есть более вещественные доказательства? – впервые спросил пятый старейшина, сидящий слева от Лоредана. Среднего роста, слегка сутулый, с гладко выбритым лицом и цепким взглядом. Немного похож на церковного клерика. Дон Симон де ла Серда из Испании. Темная лошадка. Владимир так и не смог составить своего мнения о нем из собранной корреспонденции, усвоив только, что среди старейшин он второй, после Лоредана, по влиянию, немного опережая Кроули.

– Только то, что видел собственными глазами, – ответил Корсаков. – Конечно, были свидетели…

– Глаза могут обманывать! – Настал черед Кроули его обрывать. – Не говоря уже о том, что вы сами могли на них влиять. Есть ли твердые, неопровержимые улики? Артефакты? Физические доказательства?

Владимир задумался. Что он мог предъявить? Портреты Стасевича, лишившиеся своих зловещих свойств и большей частью сгоревшие? Дремлющий каменный круг? Наработки Олега Неймана? Описание ритуала из Дмитриевского училища? Гончая Раката, использованная дядей, исчезла, не оставив и следа. Кааф и существа из-под Чертова озера никоим образом не доказывали, что за ними стояли безликие участники Общества.

– Нет, – наконец ответил Корсаков, а затем добавил: – Mea culpa^[38]. К сожалению, я был слишком занят спасением жизней и самого факта существования нашего мира. Это в некоторой степени лишило меня возможности обеспечить сбор и каталогизацию улик, которые уважаемые старейшины сочли бы неопровержимыми.

Он отдавал себе отчет, что, несмотря на почтительные формулировки, в его словах, несомненно, угадывается сарказм, однако не сумел сдержать себя. Не для того погиб его брат, потерял разум отец, а сам он неоднократно рисковал жизнью, чтобы его распекали здесь старики, погрязшие в собственных интригах и утратившие связь с реальностью.

– А может, стоило? – расплылся в ядовитой ухмылке Кроули. Он явно видел эмоции Корсакова и был доволен, что заставил его беситься из-за невозможности выразить свое недовольство.

Как ни хотелось Владимиру пойти на поводу у собственной заносчивости, он заставил себя собраться и сказать ровным, спокойным голосом:

– Досточтимые старейшины, синьор Лоредан, я осознаю, какая честь была мне оказана самим фактом того, что вы согласились меня выслушать. По вашей реакции я понимаю, что предоставленных мною умозаключений недостаточно, чтобы убедить вас. К сожалению, кроме того, что я уже сообщил вам, мне добавить нечего. Я, безусловно, приложу все силы, чтобы найти доказательства, способные выстоять перед вашим справедливым судом. Но на это потребуется время. Время, которого у нас нет, ведь, если существует хоть малейшая вероятность того, что я говорю правду, над нами нависла угроза, опаснее которой наше сообщество не видело уже сотни лет. А потому прошу вас отринуть свой скептицизм и позволить мне поделиться своими находками и находками моего отца, чье место я вынужден занять сегодня, обратившись ко всем участникам Конклава. Возможно, именно так мы сможем найти недостающие аргументы в пользу моей правоты.

Закончив, Корсаков заставил себя склонить голову в ожидании ответа.

Снова повисло молчание. Лоредан поочередно посмотрел на каждого из старейшин. Один за другим они покачали головами. Последним, после некоторого раздумья, это сделал де ла Серда. Лоредан солидно кивнул и объявил:

– Синьор Корсаков, представленные вами факты, безусловно, интересны и требуют внимательной проверки…

Против воли в сердце Владимира затеплился огонек надежды, хотя умом он и понимал, что последует дальше.

– Однако вы не смогли предоставить доказательств, способных убедить совет старейшин, – продолжил Лоредан. – К тому же синьор Энгельбрет упомянул очень важную вещь. Ваши заявления бросают тень на Михаила Корсакова, вашего дядю, и Юсуф-бея. Оба – уважаемые члены Конклава, ранее не дававшие нам ни единого повода для подозрений. Согласитесь, при таких обстоятельствах уже вы предстаете в невыгодном свете.

– Прошу меня простить, но в чем мой резон лгать вам? – спросил Корсаков, однако от напряжения не совладал с собственным голосом, отчего его вопрос прозвучал излишне резко.

Лоредан опасно нахмурился, но голос его остался спокойным:

– Внести смуту в ряды участников Конклава. Запугать нас. Привлечь внимание к себе и своим теориям, чтобы достичь неких, пока непонятных нам, целей. Поверьте, синьор Корсаков. Трактовать ваши действия можно по-разному. Рекомендую быть благодарным, что вас вообще выслушали и не запретили принять участие в Конклаве.

Корсаков потупил взор. Лоредан был прав. В их власти было отправить его домой еще до начала Конклава. А если бы он ослушался… Что ж, у старейшин нашлись бы способы выдворить его из Венеции. Или просто заставить замолчать.

– Прошу простить меня, – тихо произнес Владимир. – Я смиренно соглашаюсь с вашим решением.

– Ваши извинения приняты. – Лоредан украдкой переглянулся с де ла Сердой и добавил: – Не сомневайтесь, мы серьезно отнеслись к вашему рассказу и проверим изложенные в нем гипотезы самостоятельно.

– Благодарю, – вновь склонил голову Корсаков. – О большем я и просить не смею.

– В таком случае ступайте, – благодушно кивнул Лоредан.

Корсаков развернулся и покинул кабинет, чувствуя на себе злобный взгляд Кроули.

* * *

Старейшины приняли Корсакова в палаццо в самом фешенебельном районе Венеции, Сан-Марко. Весь город делился на шесть сестьери (что неудивительно, ведь само это слово происходило от латинской цифры «шесть»): Сан-Марко, Сан-Поло, Санта-Кроче, Каннареджо, Кастелло и Дорсодуро с островами Джудекка и Сакка Физола. Несмотря на то что все они составляли один город, каждый район мог считаться маленькой, изолированной от других деревенькой. Галеаццо рассказывал, что некоторые венецианцы никогда не покидали пределов своих сестьери, а о существовании, скажем, площади Сан-Марко знали исключительно по книгам и картинкам.

Корсаков вышел из дверей, ведущих на небольшую глухую улочку, совсем не говорящую о том, что он находился в самом роскошном районе города. Он прислонился спиной к холодной каменной стене, выдохнул и только сейчас заметил, что его бьет легкая, едва заметная дрожь. Он невольно ухмыльнулся: после схваток с духами и тварями из иных миров волноваться из-за встречи с горсткой стариков, наслаждающихся властью над Конклавом, было смешно. Однако факт оставался фактом – беседа потребовала от него максимальной концентрации душевных сил, и он был не слишком доволен ее исходом. Лоредан обещал, что совет старейшин проверит переданные им сведения, однако Владимир не слишком на это рассчитывал. Вновь оставалось надеяться на себя. Впрочем, худшего исхода Корсакову также удалось избежать – от участия в Конклаве его не отстранили, а значит, хоть он и не сможет с трибуны обратиться к собравшимся со своими находками, никто не запрещал ему смотреть, слушать, подмечать и – почему бы нет? – делиться подозрениями, если кто-то захочет их выслушать.

Рядом с ним скрипнула дверь и на улицу высунулся неприметный человечек, который провожал его в кабинет перед встречей со старейшинами. Увидев Владимира, он слегка удивился, но одновременно и обрадовался:

– А, синьор Корсаков, я надеялся, что вы еще не ушли далеко. Прошу, возьмите.

Он протянул Владимиру запечатанный сургучом конверт. Корсаков машинально принял его и, прежде чем успел спросить, от кого письмо, человечек уже исчез внутри и захлопнул за собой дверь.

Владимир пожал плечами и изучил конверт. На нем не было никаких надписей – просто прямоугольник из желтоватой бумаги. Привлекала внимание лишь печать – красный воск, еще не успевший окончательно затвердеть, с красивыми готическими буквами: «DM». Корсаков задумался: кто мог передать ему это письмо? Инициалы не принадлежали ни одному из членов совета старейшин. Оставалось лишь проверить. Владимир взломал печать и извлек лист бумаги, на котором размашистым почерком было выведено:

«Найдите меня на маскараде. Де ла Серда».

IV

1881 год, октябрь, Венеция

Лабиринт улочек Венеции начисто убивал природное чувство направления Корсакова. Их сложно было назвать извилистыми, особенно если сравнивать с некоторыми кривоколенными переулками Москвы. Но количество, отсутствие ориентиров, пестрота и одновременно неуловимая одинаковость зданий – все это сбивало с толку. Старейшины заседали неподалеку от площади перед церковью Сан Зулиан, внушительной, но при этом трудноразличимой, ведь все ее стороны, кроме фасада, приходились на узкие темные подворотни. Владимира доставил сюда Галеаццо, но друг, конечно же, не стал ждать окончания аудиенции и убежал по своим делам. Оставалось искать дорогу самостоятельно.

Корсаков помнил, что по дороге от дома Бонавита они пересекли знаменитый мост Риальто, перекинутый через Гранд-канал, и еще три-четыре (а может, и пять-шесть) переправы через каналы поменьше. Как раз в этот момент до его слуха донесся мелодичный звон башенных часов. Владимир завертелся на месте, пытаясь угадать источник звука. Чутье подсказывало, что часы звонили где-то к западу от него. Значит, там располагалась знаменитая площадь Сан-Марко, которую они с Галеаццо не проходили. Риальто же находился восточнее, а значит, Владимиру следовало двигаться в противоположном направлении от звонящих часов.

Спустя минут двадцать плутаний удача все же улыбнулась Корсакову. Из тесных каменных переулочков он вышел на относительно широкую улицу, оттуда – на набережную Гранд-канала и увидел Риальто по правую руку от себя. Белоснежный каменный арочный мост, построенный еще в XVI веке, возвышался над водой, и Владимир поймал себя на мысли, что хорошо понимает художников, которых этот вид завораживал настолько, что заставлял их писать его снова и снова. Корсаков невольно остановился и залюбовался. Идиллия продлилась недолго – его чуть не сшиб с ног ругающийся под нос грузчик с огромным, пропахшим рыбой мешком на спине. Пришлось двигаться дальше.

День клонился к закату. Мост заливало медно-золотое сияние заходящего солнца, отражаясь в воде и разбиваясь на сотни искрящихся на волнах бликов. Две наклонные лестницы с обеих сторон вели к центральному проходу, окруженному аркадами лавок, делая Риальто похожим на три узеньких горбатых улочки. Мост гудел голосами. Торговцы выкрикивали цены на рыбу, пряности, ткани и украшения. Богато одетые дамы под кокетливыми кружевными вуалями фланировали под руку со спутниками. Казалось, сюда стекался весь город. Венецианцы и иностранцы – купцы, моряки, мелкие жулики и выделяющиеся на общем фоне английские туристы, облюбовавшие город со времен Байрона. Из лавок пахло рыбой и морем, сушеными травами, табаком, горячими каштанами и книжной пылью. Владимир пересекал мост не торопясь, разглядывая товары. В какой-то момент он почувствовал, как в карман сюртука скользнули чужие пальцы. Не оборачиваясь, Корсаков двинул незадачливому воришке локтем по зубам и, довольно посмеиваясь, двинулся дальше. Такая Венеция ему нравилась.

Но вскоре за Риальто его вновь поглотил иной город. Темный, мрачный, сырой и поросший мхом. Владимир вновь запутался в хитросплетении переулков, глухих дворов и охряных зданий. Он готов был поклясться, что мимо некоторых прошел как минимум раза два. Очередная улочка завела его в типичный венецианский sotoportego – эдакий тоннель сквозь здания, накрытый верхними этажами домов. Здесь магическая атмосфера окончательно развеялась среди потемок и запаха мочи. Как назло, вокруг не было ни единой живой души, способной подсказать дорогу. Корсаков уже собирался развернуться, когда услышал впереди плеск воды. Он обрадованно заторопился дальше по темному тоннелю, надеясь выбраться на мост, вдохнуть свежего воздуха и осмотреться.

Однако на безлюдном мосту его уже ждали.

Когда Корсаков вынырнул из-под арки sotoportego, он увидел, что дорогу ему перекрывают несколько фигур в черных плащах, белых масках, полностью скрывающих лица, и черных треуголках. Они стояли поперек моста так, что обойти их или протиснуться между было невозможно. Хотя за время прогулки по городу Владимир не раз натыкался на людей в масках, ждавшие его незнакомцы не создавали впечатления праздных гуляк. Скорее весь их вид говорил о том, что они кого-то здесь ждут с недобрыми намерениями. И Корсаков догадывался кого…

Он резко обернулся, но в проходе вновь увидел белые гладкие маски. Черные плащи и треуголки их владельцев сливались с темнотой, отчего казалось, что мертвенно-бледные лица просто висят в воздухе отдельно от тел.

Корсаков повернулся обратно к мосту, стараясь сохранить невозмутимый вид. Восклицать: «О нет, это ловушка!» – было уже поздно. Кричать: «Помогите, убивают!» – еще рано. Оставалось подождать, как ситуация будет разворачиваться.

Одна из фигур в черных плащах, стоящих на мосту, выступила вперед. Из-под маски донесся глухой голос, говорящий на французском с сильным акцентом:

– Знаменитый мсье Корсаков. Рад с вами наконец-то познакомиться.

– Сказал бы то же самое, если бы имел возможность вас, так сказать, лицезреть, – ответил Корсаков, дополнительно ухмыльнувшись, дабы продемонстрировать, что как минимум он сам шуткой остался доволен.

Фигура перед ним издала сухой смешок. Рука в перчатке скользнула к маске, потянула за край и обнажила скрывающееся под ней лицо. И Владимир мигом пожалел о своей шутке.

Смотрящий на него человек был омерзителен. Его лицо напоминало застывшую маску восковой куклы после того, как ее растопили огнем. Розоватые следы от ожогов покрывали щеки и шею. Абсолютно лысые брови и деформированные глазные впадины с оплывшими веками дополняли неприятную картину.

– Фарук, простите, не знаю, как вас по батюшке, какое совпадение! – Корсаков попытался звучать беззаботно, хоть и понимал, что это не сильно ему удается. – Не ожидал вас встретить именно здесь и сейчас.

– А вот я ждал этой встречи, – процедил осман. – Почти четыре года.

– Могли бы написать. Я, знаете ли, сторонник активной корреспонденции.

Корсакову дьявольски не хватало верного револьвера. Он старался выглядеть расслабленно, но при этом был готов к резкому броску, а ладони его вцепились в рукоять трости, в которой скрывалась тонкая, но прочная и острая шпага. Владимир насчитал пятерых человек перед собой, включая Фарука. Еще двое-трое скрывались в темной арке за спиной. Не лучшее соотношение сил. Надежда оставалась на узость прохода, где с трудом смогли бы разойтись два человека. Если бы враг нападал только с одной стороны – шансы бы сохранялись. Но с двух… Одновременно… В такой ситуации Владимир не стал бы ставить на себя.

«Сними перчатки, – шепнул ему внутренний голос. – Сними их, воспользуйся силой двойника».

Владимир не удостоил его ответом.

– Как он погиб? – спросил Фарук.

– Кто погиб? Знаете, вам следует быть конкретнее в таких вопросах, – попросил Корсаков.

– Юсуф-эфенди. Как… он… погиб? – медленно, тщательно проговаривая каждое слово, повторил осман.

Корсаков посмотрел ему прямо в глаза. Холодно. Спокойно. Без тени усмешки. И ответил:

– Страшно. Пытался кричать. Торговаться. Зря. Ему это не помогло. Но, если слов вам мало и желаете прочувствовать на себе, я готов провести демонстрацию.

Владимир понимал, что исполнить угрозу своими силами ему не удастся, а рисковать, в очередной раз дав волю своему двойнику, было слишком опасно. Поэтому он просто пытался предугадать реакцию противника. Вывести того из равновесия. В лучшем (пусть и маловероятном) случае – немного испугать. В худшем – сильно разозлить. Но как минимум заставить поддаться эмоциям и совершить ошибку.

Фарук не стал торопиться. Он постоял несколько мгновений, обдумывая ответ Корсакова. Затем кивнул, будто бы принимая его к сведению. Медленным плавным движением вернул на место маску. После чего глухо приказал:

– Hadi!^[39]

Зашелестела сталь. Фигуры за спиной Фарука вытянули из ножен изогнутые ятаганы. На лезвиях мимолетно вспыхнули блики от заходящего солнца. Тот же шелест извлекаемых клинков раздался позади Корсакова.

Владимир оставался недвижим.

В переулке повисла зловещая тишина. Фигуры в черных плащах медленно начали спускаться по ступенькам моста. Они не торопились. Шли медленно и будто механически, как заведенные куклы.

Владимир продолжал стоять.

За спиной, из sotoportego, под подошвами сапог хрустнула мокрая каменная пыль.

Первые две фигуры сошли с моста и втянулись в узкий переулок. Вторая пара последовала за ними. Фарук так и остался стоять на площадке моста. Лишь его глаза посверкивали в злобном предвкушении из прорезей маски.

Первая фигура с ятаганом почти поравнялась с Владимиром. Шаги за спиной тоже приближались.

Корсаков продолжал стоять.

Нужен был точный расчет. Противник перед ним. Противник позади. Кто нападет первым?

Передний оказался шустрее. Он занес ятаган и попытался рубануть им Корсакова. Однако Владимир отбил удар тростью, не извлекая шпагу из ножен, и прижал саблю рукоятью к стене переулка, а сам инстинктивно качнулся в противоположную сторону. Вовремя. Подступавший сзади противник уже был рядом. Его ятаган взметнулся и опустился на то место, где еще миг назад стоял Корсаков. Не встретив сопротивления, оружие продолжило свое движение. Удар пришелся аккурат на руку с саблей первого врага. Острое лезвие без каких-либо усилий отсекло конечность и чиркнуло о камни мостовой.

Корсаков ожидал болезненного вопля оставшегося без руки противника. Однако тот сохранил гробовое молчание. Более того, он будто даже не заметил потери конечности, из обрубка которой текла странная серовато-бурая жижа. Вторая рука противника метнулась к горлу Корсакова, но тот уже крутанул трость и отбил ладонь в сторону. В следующую секунду ему вновь пришлось защищаться от удара нового противника, подошедшего сзади. Владимир вновь взмахнул тростью, отводя ятаган в сторону. За спинами дерущихся с ним врагов уже подходили следующие черные фигуры. Если Корсаков будет стоять на месте, то его просто прижмут к стене, задавят числом и изрубят. Давать врагам такую возможность он не собирался.

Трость Владимира вновь описала дугу в воздухе и ударила снизу вверх по руке тянущего к нему пальцы однорукого противника. Воспользовавшись открывшимся пространством, Корсаков кувыркнулся и оказался у него за спиной. Дорогу ему преградили еще двое. Едва увернувшись от их сабель, Корсаков зацепил рукоятью трости ногу правого врага, резко дернул на себя и добавил удар локтем в лицо для уверенности. Противник потерял равновесие и начал заваливаться назад. Владимир же переключился на его соседа. Он щелкнул потайной кнопкой на рукояти, выхватил шпагу и, увернувшись от очередного удара, сам пронзил противника насквозь. Однако, как и враг с отрубленной рукой, его нынешний противник не издал ни звука, а лишь попробовал вновь достать Корсакова размашистым ударом. Владимир пригнул голову и, крутанувшись вокруг своей оси, выдернул из тела врага свою шпагу, а ножнами наотмашь врезал ему по голове.

Маска, на которую пришелся выпад Корсакова, сползла вниз, обнажив покрытое омерзительными язвами лицо. Времени разглядывать его у Корсакова не было, однако он все равно успел отметить обнажившиеся в оскале гнилые зубы и мутные бельма глаз.

Это объясняло молчание противников и их безразличие к боли. Нападавшие были уже мертвы.

Сзади уже напирали развернувшиеся враги. К счастью, такой гурьбой они лишь мешали друг другу, в то время как между Корсаковым и противоположной стороной моста оставались только проткнутый покойник, его шевелящийся на земле собрат и Фарук.

Мертвец со слетевшей маской взмахнул саблей слева направо, заставив Владимира качнуться назад. К нему тут же метнулись клинки и ладони оставшихся за спиной противников, но каким-то чудом он удержал равновесие и вывернулся из-под удара. Противник спереди вновь приготовился нанести удар, но Корсаков опередил его. Он рванулся вперед, прямо ко второму, уже поднимающемуся покойнику. Оттолкнувшись левой ногой от земли, он взбежал по согбенному противнику, словно по лестнице, опершись ему на колено и плечо. Миг – и он оставил противников за спиной, оказавшись лицом к лицу с Фаруком. Во взгляде османа из-под маски мелькнуло удивление. Сам он оружия еще не извлекал, рассчитывая, очевидно, на своих слуг, а потому Корсакову удалось застигнуть его врасплох.

Владимир замахнулся шпагой. Фарук с похвальной ловкостью ушел от выпада, но не успел среагировать на удар зажатых в левой руке Корсакова ножен. Он потерял равновесие и кубарем полетел вниз по ступенькам, навстречу поднимающимся слугам. Часть из них споткнулась и повалилась наземь, однако один (тот самый, чью маску сбил Корсаков) тяжеловесно перепрыгнул через хозяина и поравнялся с Владимиром. Его ятаган со свистом рассек воздух. Времени на раздумья не было. Корсаков отразил удар ножнами, а затем, вытянувшись в стойке, заставившей бы дядю Михаила довольно захлопать в ладоши, нанес молниеносный разящий выпад, вогнав лезвие шпаги в незрячий глаз врага.

К его удивлению, мертвец обмяк и рухнул на землю, чуть не забрав с собой оружие Владимира. За ним уже поднимались остальные противники, полные решимости закончить начатое. Корсаков не стал их дожидаться. Если жизнь чему и научила его, так это тому, что своевременное тактическое отступление перед лицом численно превосходящего врага позорным бегством считаться не может. А потому, со щелчком вбросив запачканную серой слизью шпагу обратно в ножны, Владимир развернулся и со всей прытью сбежал вниз по ступенькам противоположной стороны моста.

По переулкам он летел со скоростью ветра, не считая повороты и развилки, прислушиваясь, не раздастся ли за спиной топот погони. Ему казалось, что бежит он уже много часов, хотя счет на самом деле шел от силы на минуты. Каменные стены и намертво закрытые двери сменяли друг друга в бесконечном лабиринте, пока внезапно Корсакову не ударили в лицо теплые и яркие лучи заходящего осеннего солнца.

Он очутился на оживленной маленькой площади у стен могучей романской церкви. Владимир узнал ее – они проходили мимо вместе с Галеаццо по дороге на встречу со старейшинами. Как он назвал это место? Кампо Сан Кассиано, кажется. Естественно, Бонавита не мог не присовокупить к рассказу обязательное упоминание о том, что несколько веков назад венецианцы построили здесь первый в истории публичный оперный театр…

Корсаков обернулся обратно, в сторону переулка, из которого вылетел. Возможно, ему почудилось, но он готов был поклясться, что мельком увидел в полумраке фигуру в белой маске, не ставшую следовать за ним на площадь и растворившуюся в темноте.

– Ха! – Корсаков торжествующе вскинул вверх кулак, опьяненный внезапным спасением. Но, наткнувшись на осуждающие взгляды прохожих, был вынужден умерить радость и попытаться принять более-менее достойный вид.

V

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Бонавита

– Ты раздобыл мне револьвер?

– За кого ты меня принимаешь, каморристу?^[40] Кстати, которая лучше, Арлекин или Призрак?

С этим вопросом Галеаццо обернулся к Корсакову, держа в руках две маски, черную и белую. Первая, черная и с маленькими наростами, похожими на чертовы рога, изображала Арлекина, персонажа итальянской комедии. Вторая представляла собой прекрасное андрогинное лицо, посреди которого пролегала линия, делящая маску на белую и золотую части.

– Арлекина, он лучше сочетается с твоим характером, – проворчал Корсаков и повторил: – Ты раздобыл мне револьвер?

– Да раздобыл, раздобыл, вон коробка лежит. – Галеаццо, продолжая сосредоточенно изучать маски, рассеяно махнул в сторону столика у камина, где раньше стояла шахматная доска.

Они находились в гостиной палаццо Бонавита, завершая приготовления к маскараду. С момента нападения прошло два полных дня. Владимир не стал сообщать о нем старейшинам – после оказанного ему приема вероятность того, что они поверят ему на этот раз, была крайне мала. Зато Галеаццо воспринял его со всей серьезностью и запретил перемещаться по Венеции без него. По факту это означало, что перед Корсаковым стоял выбор – безвылазно сидеть дома или сопровождать друга по остериям и винным погребам. Единственная уступка, на которую пошел Бонавита, – это сходить с Владимиром к знакомому портному, который подогнал под гостя выходной фрак, и в мастерскую масок. Корсаков не мучился от необходимости выбирать что-то по душе. Он ограничился обычной белой полумаской.

Владимир открыл небольшой деревянный ящичек на столе и принялся разглядывать его содержимое. На дне покоился револьвер, в котором он опознал армейскую модель ремингтона 1858 года, в комплекте с кожаной кобурой. Любимое оружие покорителей Дикого Запада.

– Я что, похож на американского ганфайтера^[41]? – недовольно уточнил Корсаков.

– Простите, messere^[42], но твой ужасный «Ле Ма» в Венеции достать невозможно, а это надежная и удобная модель, – отозвался Галеаццо.

Тут Владимир был вынужден с ним согласиться. Ле ма был тяжел – что на вес, что в обращении. Перезарядка его занимала минимум пять минут, немалый срок. Хотя Корсаков считал, что если после первого высаженного в цель барабана та продолжит двигаться, то заряжать новые пули станет уже некому, он признавал практичность более распространенных американских револьверов. В комплекте с ремингтоном шли не только патроны, но и два сменных барабана, которые можно было снарядить заранее, а затем, даже в пылу боя, заменить за полминуты, а при должной сноровке – и того быстрее. Владимир вскинул револьвер, примеряясь к его весу и прицелу.

– Тебя все равно не пустят с ним на бал, – заметил Галеаццо. Он наконец остановил свой выбор на Арлекине, беззаботно швырнув ставшую ненужной вторую маску через плечо.

– Если на бал не заявится толпа кадавров, то там он мне и не понадобится, – ответил Корсаков.

– Ragazzi, siete pronti?^[43]

В гостиную вошел высокий, статный мужчина с серебристыми висками и холодными серыми глазами. В молодости он явно был красавцем, да и сейчас мог произвести впечатление на дам, если бы не строгое и усталое выражение лица. Другими словами, Гаэтано ди Бонавита-и-Орсини служил постоянным напоминанием о том, как будет выглядеть его сын спустя двадцать пять или тридцать лет постоянной борьбы с потусторонними силами.

– Да, отец, – ответил Галеаццо. Владимир заметил, как с друга мигом слетел шутовской вид. Галеаццо вытянулся перед отцом по стойке «смирно», будто солдат при виде генерала.

– Готовы, синьор Бонавита, – сказал сам Корсаков, вежливо склонив голову.

Гаэтано он видел второй раз в жизни. Как объяснил его сын, Бонавита-старший почти не появлялся дома, в Милане, где обычно проживало семейство, постоянно пропадая в разъездах или в Венеции. Чем он здесь занимался, оставалось секретом даже от его собственных взрослых детей. Гаэтано заглянул в свой дворец поприветствовать Корсакова вечером после встречи со старейшинами и стычки с кадаврами Фарука. Галеаццо убедил Владимира поделиться этими событиями с отцом. Тот выслушал гостя внимательно, но посоветовал лишь никуда не выходить в одиночку и вообще быть осторожным. При этом Корсакову показалось, что он хотел сказать что-то еще, но в последний момент передумал.

– А где твоя сестра? – обратился к сыну Гаэтано.

– Вы же ее знаете – Отвечая, Галеаццо использовал уважительное обращение, что многое подсказывало о его взаимоотношениях с родителем. – Платье, макияж, прическа, чашечка кофе, немного сплетен. Но она будет на месте, не сомневайтесь. Скорее всего, даже раньше нас.

– Хорошо, – кивнул Бонавита-старший. – Убедись, что лодка готова. Я скоро буду.

Галеаццо поклонился и вышел. Корсаков последовал за ним, но хозяин дворца остановил его, положив руку на плечо.

– У вас назначена встреча с де ла Сердой, не так ли? – спросил Гаэтано.

– Откуда вы… – вырвалось у Корсакова. Он тут же мысленно обругал себя. Давно уже пора было научиться хранить секреты.

– От самого дона Симона, – не дал ему закончить Бонавита. – Хочу дать вам совет. Расскажите ему все, о чем рассказали мне. И даже то, о чем сочли нужным умолчать. Дон Симон должен узнать все. Только так он сможет вам помочь. И, поверьте, он единственный, в чьих силах это сделать. Надеюсь, вы меня услышали. Andiamo^[44].

С этими словами он спрятал лицо под белой остроносой маской, точь-в-точь похожей на те, что носили кадавры Фарука и, не дожидаясь ответа Корсакова, покинул гостиную.

* * *

Проплывая по каналам Венеции, Владимир пришел к выводу, что подобные же маски, прозванные баута, носило множество горожан, радующихся началу карнавала. Нельзя сказать, что этот вид обрадовал Корсакова. Каждый силуэт, закутанный в черный плащ и скрывающий лицо под маской и черной треуголкой, мог оказаться слугой Фарука. В городе, на ближайшие несколько недель ставшем сценой для огромного и нескончаемого маскарада, разобрать, кто просто прохожий, а кто притаившийся враг, стало очень сложно.

С другой стороны, праздничная атмосфера оказалась заразительной. В переулочках и на маленьких площадях-кампо, выходящих на каналы, царило веселье. Слышались мелодии скрипок и стук тамбуринов, отовсюду звучал заливистый смех, а вино, казалось, льется рекой. Галеаццо, глядя на эту картину, облокотился на борт лодки, всем своим видом невольно демонстрируя, что хотел бы оказаться там, в гуще событий, а не плыть на скучный и формальный маскарад. Отец его энтузиазма не разделял.

– Un banchetto al tempo della peste^[45], – прошептал Гаэтано из-под маски.

Гондола вывернула на Гранд-канал, где праздник уже принял совсем другой размах. Люди веселились на причаленных или плывущих баржах. В вечернее небо взмывали яркие искры салютов. Вдоль выходящих на канал набережных висели гирлянды и разноцветные флажки. И везде, к удовольствию разноцветной маскарадной толпы, лилось вино.

Их лодка взяла курс к одному из дворцов, из тех, что стояли ниже моста Риальто. Корсакову подумалось, что лучше места для бала, куда приглашены исключительно оккультисты и исследователи сверхъестественного, придумать было сложно. Здание притягивало взоры: строгое, мрачное, резко выделяющееся на фоне соседних барочных и византийских палаццо. К освещенному факелами причалу ежеминутно приставали лодки. Их пассажиры один за другим скрывались за дверями водного портала – классического элемента венецианской архитектуры, представлявшего собой парадный вход, обращенный не к улице, а прямо к водам канала. Прямо над ним нависала квадрифора – четыре одинаковых высоких окна, но не округлых, как в большинстве дворцов, а остроконечных, готических. Еще два огромных окна, на этот раз круглых, располагались по обе стороны от квадрифоры. От них исходило яркое сияние – внутри явно горели сотни свечей и ламп. Владимиру почудилось, что фасад имеет неприятное сходство с человеческим лицом. Круглые окна – глаза, квадрифора – рот, полный острых зубов. Не слишком-то конспиративно…

Их гондольер наконец улучил момент, вклинился в поток гостей и направил лодку к причалу. Отец и сын Бонавита ступили на доски пристани первыми, за ними последовал Корсаков. У входа во дворец стояли молчаливые слуги в обязательных масках, проверявшие приглашения. Владимиру на миг пришла в голову дурацкая мысль – а что он будет делать, если Бонавита войдут внутрь, а вот его не пропустят, захлопнув двери перед самым носом, словно он какой-то попрошайка, дерзнувший сунуться в высшее общество. Этот абсолютно глупый и неуместный страх заставил его собраться. Он выпрямился, задрал нос и последовал за своими провожатыми со всем возможным достоинством, легонько постукивая тростью о доски причала.

Естественно, никто его останавливать не стал. Парадные двери распахнулись перед троицей, впуская их в холл, где не горело ни одной свечи. Просто огромное холодное полутемное помещение без единого украшения. Владимир подозрительно огляделся.

– Не обращай внимания, Лоредан просто хочет сыграть на контрасте, – заметив его замешательство, сказал Галеаццо.

– На контрасте? – уточнил Корсаков.

Ответа не потребовалось. Перед ними распахнулись следующие двери – и Владимир на секунду подумал, что ослеп.

Бальный зал палаццо сиял, словно драгоценная шкатулка. Массивные люстры из муранского стекла отражали огни сотен свечей. Высокий потолок, расписанный (в этом Корсаков не сомневался) каким-нибудь выдающимся итальянским художником, создавал иллюзию темного звездного неба.

Первый уровень зала обрамляла колоннада из мрамора, с капителями, украшенными завитками аканта. Вместо второго этажа – галерея, покоящаяся на этих колоннах, с балюстрадой из темного дерева, гладкого и отполированного до зеркального блеска. Прохаживающиеся по ней гости свысока взирали на тех, кто собрался внизу. За колоннами, вдоль стен, высились зеркала в позолоченных рамах, дублируя каждое движение гостей, множа вспышки бриллиантов и шелков, создавая иллюзию, будто зал уходит в бесконечность.

В середине зала, обрамленной галереей, словно чашей, танцевали пары. Пол – черный и гладкий, как озерная вода в безветренную ночь. По нему скользили танцоры: мужчины в черном и женщины, похожие на всполохи драгоценных камней – рубины, изумруды, сапфиры, – плывущие в вихре вальса. Струнный оркестр, укрывшийся в нише за колоннами, выводил плавную барочную мелодию.

У дальней стены тянулся стол с яствами – белоснежная скатерть, серебряные блюда, фарфоровые вазы с виноградом и инжиром; бокалы, полные густого вина цвета граната. Здесь собрались те, кто предпочитал наслаждения плоти интригам и танцам: стайки дам с бокалами шампанского, оживленно беседующие мужчины и официанты, скользящие между ними, будто бесшумные тени.

И маски – сотни застывших искусственных лиц, от простых и монохромных до украшенных сложными рисунками всех цветов радуги. Традиционный маскарад был задуман когда-то с целью начинать каждый Конклав с чистого листа и дать участникам возможность общаться инкогнито – маски снимались в самом конце бала, принося немало сюрпризов недавним собеседникам. Так, на балу могли внезапно найти общий язык люди, которые в иных обстоятельствах не стали бы даже стоять рядом. Множество конфликтов удавалось уладить не в последнюю очередь благодаря этой возможности найти общий язык с незнакомцами. То, что в этом году Конклав состоялся в Венеции, лишь придавало давней традиции изящного флера.

– Наслаждайтесь, господа, но в меру, – напутствовал Владимира и Галеаццо Бонавита-старший. – Синьор Корсаков, я найду дона Симона. Извольте через тридцать минут встретиться с нами на балконе, у статуи Дианы.

С этими словами Гаэтано растворился среди гостей. Корсаков принялся озираться и наконец обратил внимание, что четыре угла галереи второго этажа обозначались мраморными статуями женщин в античном стиле. Он как раз пытался разобрать, какая из них больше всего походила на покровительницу охоты, когда случайно влетел в одного из участников Конклава.

– Merde! Regardez où vous allez!^[46] – прошипел мужчина в похожей на череп полумаске, стряхивая с ладони пролитое красное вино.

– Excusez moi monsieur, – невольно повторил последние слова Марии-Антуанетты Корсаков^[47].

Француз, бормоча под нос ругательства, смерил Владимира взглядом и двинулся дальше. Корсаков также обратил внимание на его крепкое телосложение, массивную тяжелую трость и сжатую в зубах спичку с красной фосфорной головкой.

– А ты умеешь заводить друзей, – поддел Владимира Галеаццо.

– Ты его узнал?

– Ну, судя по спичке и фигуре, это Жан-Морис Вильбуа. Новый цербер старейшин.

Цербером называли участника Конклава, ответственного за поддержание порядка и, при необходимости, решение проблем с гостями, присутствие которых признавалось нежелательным или даже опасным. От него требовались не только оккультные знания, но и недюжинная физическая подготовка, а также дедуктивные способности. Когда Корсаков был подростком и отец впервые рассказывал ему о Конклаве, именно фигура цербера привлекла внимание Владимира. Еще бы! Эдакий жандарм оккультного мира, противостоящий не только сверхъестественным силам, но и их носителям. Изредка Корсаков даже ловил себя на мысли, вышел бы из него цербер или нет.

– А что случилось со старым? – уточнил Владимир. Последние тридцать лет цербером служил швейцарец Грюнберг, прозванный Гробовщиком. И, если хотя бы часть из окутывавших его легенд была правдива, иметь с ним дело было опасно.

– Постарел, – пожал плечами Бонавита. – Говорят, Грюнберг лично нашел Вильбуа то ли в военной разведке, то ли в Сюрте^[48]. Он не из наших, но Гробовщик что-то в нем разглядел. Обучил с нуля и хорошенько натаскал. Так что лучше отрасти глаза на спине, чтобы не переходить ему дорогу. Но это на будущее. Ты как хочешь, а я за вином!

Корсаков рассеяно кивнул, продолжая осматривать зал. Балы всегда действовали на него удручающе – слишком много людей в одном месте, вечная необходимость держать марку и пытаться запомнить лица и имена десятков незнакомцев, чтобы не обидеть их при следующей встрече. С годами Владимир развил память (безошибочно узнавая каждого человека, которому однажды был представлен) и научился преодолевать природную застенчивость, создавая видимость светского не льва, конечно, но львенка. С тех пор балы и званые вечера стали терпимой необходимостью. Что, однако, отнюдь не означало, что Корсаков получал от них удовольствие.

Вот и сейчас он предпочел отойти в сторонку, прислониться к одной из колонн и просто наблюдать за жизнью вокруг. Вылавливать среди шагов и шелеста платьев шепотки и разговоры. Следить за языком тела гостей, уверенных, что маски делают их неузнаваемыми. Хотя некоторые особо не скрывались, и Корсаков с удовольствием соотносил людей с известными ему описаниями. Молодой человек в бедуинском платке на голове, например, мог быть только графом Пьетро-Паоло Саворньян ди Брацца, искателем приключений и покорителем Африки. Кудрявый высоколобый усач, курносость которого не могла скрыть даже маска несомненно, Август Стринберг, безумный шведский писатель. Седовласый бородач, близоруко щурящийся без пенсне – бывший американский полковник и юрист Генри Олкот, недавно открывший для себя прелести буддизма. Crème de la crème^[49].

А затем взгляд Корсакова упал на еще одну гостью, в личности которой он не сомневался.

Франческа Бонавита.

Она стояла у колоннады на другом конце зала, полуобернувшись, на мгновение вырванная из вихря танцев, и, кажется, принимала чьи-то комплименты. Свет свечей скользил по ее алому платью, одного вида которого хватило бы, чтобы обеспечить кумушек из петербургских гостиных на добрый месяц беспрестанных осуждающих сплетен. Бархатные перчатки облегали ее руки до самых локтей, а плечи оставались открыты, вызывая у Корсакова смутные чувства, которые он привык в себе подавлять. Бархатная полумаска скрывала половину лица, но даже сквозь тонкую прорезь для глаз Владимир почувствовал ее взгляд – изучающий, насмешливый, может быть, даже опасный. Светлые вьющиеся волосы были уложены со старинной изысканностью, тонкие жемчужные нити терялись в волнах золота.

– А она нам нравится, да? – мурлыкнул возникший рядом Петр. Однако Владимир не обратил внимания на тень брата, которая мгновенно развеялась, как дым у него за плечом. Ноги уже несли его мимо танцоров на противоположный конец зала.

«Что мне ей сказать? Что мне ей сказать? Что мне ей сказать?»

Время на поиск ответа стремительно сокращалось. И, словно перед боем, Корсаков решил довериться инстинкту.

Первым делом – исключить соперников.

– Простите меня, синьор, но вон тот господин очень хочет с вами переговорить, – обратился Корсаков к мужчине, который начал что-то говорить Франческе, и указал на Августа Стринберга, как раз оставшегося без собеседника (предыдущий, кажется, позорно сбежал, не выдержав потока мыслей чудаковатого шведа). – Видимо, что-то срочное!

Далее – воспользоваться открывшейся возможностью.

– Синьорина, – произнес Владимир, принимая протянутую для поцелуя руку.

– А, Корсаков, это вы, – узнала его Франческа. – Вы даже смотритесь слегка интересно. Хотя… Видимо, это бабочка.

– Come un dandy molto noto^[50], – улыбнулся Корсаков, не позволив себе обратить внимание на отпущенную шпильку. К внешнему виду он подошел ответственно – зачесанные назад волосы над белой маской, черный приталенный фрак, черный плащ, черный же галстук-бабочка (который понравился Франческе) и запонки в виде адамовой головы^[51].

Оркестр, молчавший с минуту, вновь начал играть, на этот раз легкий венский вальс. Как и большинство дворян, Корсаков умел танцевать – не то чтобы любил, но умел. Однако теперь, поддавшись наитию, он протянул руку и предложил:

– Синьорина, позволите пригласить вас?

Владимир допускал, что Франческа откажется, но она приняла руку и позволила провести себя к танцующим парам. Миг – и они влились в поток.

Франческа двигалась легко, почти невесомо, словно ее вел не Владимир, а сама музыка. Алое платье струилось по полу. Ее ладонь, заключенная в бархат перчатки, покоилась в его руке, но даже сквозь ткань он чувствовал тепло ее кожи. Их пальцы сомкнулись, и она чуть сильнее прижалась к нему, продолжая смотреть из-под маски – насмешливо ли, осторожно ли, он не мог сказать.

– Вы удивили меня, синьор Корсаков, – сказала Франческа, пока они скользили в танце. – Я была уверена, что вы не танцуете.

– А я был уверен, что вы не согласитесь, – ответил Корсаков.

Их танец напоминал Корсакову дуэль на рапирах – та же выдержанная дистанция, идеальный шаг, холодная учтивость. В иных обстоятельствах он бы уставился в пол и нервно бормотал что-то себе под нос – стоило рядом оказаться барышне, которая ему нравилась, как он мигом терял спокойствие и выдержку. Да что уж там, в иных обстоятельствах он бы не посмел даже попытаться пригласить Франческу на танец. Но что-то в нем изменилось. Возможно, всему виной маска, броня, что скрывала его неуверенность. Возможно, он просто поймал кураж. Но нынешний Корсаков самому себе нравился куда больше.

– Я подумывала отказаться. Но это было бы крайне негостеприимно. Отец и брат могли расстроиться.

– Значит, мне стоит сказать им спасибо, – усмехнулся Корсаков.

– Не уверена. Вы просто не представляете, во что ввязываетесь.

– Разве я похож на человека, который боится танцевать с красивой женщиной?

– Немного. А еще вы похожи на человека, который считает себя умнее всех в этом зале.

Она двигалась плавно, с отточенной грацией, но Корсаков чувствовал – это не мягкость, а дисциплина. Она не подстраивалась под него, как это делали другие дамы, с которыми ему доводилось танцевать. Наоборот – Франческа требовала, чтобы он соответствовал ей. Словно проверяла, не уступит ли, не дрогнет ли в шаге, не нарушит ли ритм.

А уступать Владимир не собирался:

– Ошибаетесь, синьорина. В этом зале слишком много умных людей, которые претендуют на это звание. Я всего лишь самый скромный среди них, вот и не кричу об этом каждому встречному.

– Как неожиданно. Может, вы просто самый упрямый, вот и не желаете признавать мою правоту?

– Упрямство, знаете ли, необходимая черта, если приходится вести спор с вами.

– Это не спор, синьор. Это я просто уточняю границы вашей самоуверенности.

Музыка велела им кружиться, и они кружились. Теперь вел Владимир, но Франческе удавалось создать ощущение, что это она разрешает ему перехватить инициативу. И он, впервые за долгое время, почувствовал азарт, не связанный с охотой.

– И каковы они, по вашему мнению? Границы моей самоуверенности.

– Таковы, что прибегать к намекам я не стану. Не хочу, чтобы вы надеялись на следующий танец. Его не будет.

– О, синьорина, я стараюсь не надеяться, а планировать наперед.

– В таком случае… запланируйте что-нибудь еще.

– Уже. У меня назначена важная встреча.

– Хорошо, тогда вы не расстроитесь.

– Как я могу? Вы делаете это с таким изяществом, что даже наблюдать приятно.

Ему не нравилась ее дерзость. Не нравился ее острый ум, который словно клинок выискивал брешь в образе, который он носил, словно броню. Не нравился ледяной взгляд, в котором пряталась скрытая усмешка.

И все же Корсаков не мог отвести глаз.

– Наш танец подходит к концу, – заметила Франческа.

– А жаль. Только-только начал вас понимать.

– Тогда у вас явно талант к самообману.

– А у вас – к сбиванию с толку. Зачем соглашаться на танец лишь для того, чтобы продемонстрировать, насколько он вас тяготит?

– Дело не в тягости. Я знаю, ради чего вы прибыли в Венецию, читала ваши письма. Не могу сказать, насколько оправданны ваши выводы, но они точно привлекут к вам внимание. И опасность. Раз моя семья предоставила вам кров – эта опасность может перекинуться и на нас. А я не уверена, что вы заслуживаете того, чтобы мы рисковали ради вас.

– Кажется, это первая откровенная вещь, которую вы сказали за весь наш танец. За это я уже благодарен. И сделаю все от меня зависящее, чтобы ваша семья не пострадала.

– Корсаков, от вас здесь зависит слишком мало, чтобы вы могли давать такие обещания.

Музыка стихла. Владимир подвел Франческу обратно к колоннаде, откуда начался их танец. Напоследок он едва заметно задержал ее руку в своей. Не для того, чтобы удержать, – просто чтобы понять, что он сам не хочет ее отпускать.

* * *

За пять минут до назначенного времени Корсаков поднялся на балкон и остановился у статуи Дианы. Как и художник, расписывавший потолок, неизвестный скульптор постарался на славу. Статуя изображала богиню в движении – легкий хитон спадал с ее плеч, открывая сильные, но изящные руки, одна из которых тянулась за стрелой в колчане. Мраморный лик Дианы оставался непоколебимо спокойным, но вся поза словно выдавала возбуждение от погони за дичью.

Владимир остановился рядом и обозрел раскинувшийся под ним зал. Как ни старался, отсюда он не мог различить в круговерти внизу алое платье Франчески. Галеаццо же, напротив, безошибочно угадывался у стола с вином, где он каким-то образом умудрялся успешно флиртовать сразу с тремя дамами. Следом Корсаков обратил внимание на подиум в конце помещения, где на пяти креслах, сильно смахивающих на троны, чинно восседали старейшины, бесстрастно наблюдая за маскарадом. То и дело к ним подходили подобострастно кланяющиеся гости, некоторых даже удостаивали беседы. Кресло по левую руку от безошибочно узнаваемого Лоредана пустовало.

Ровно в срок из вереницы людей на балконе возник Гаэтано Бонавита в сопровождении мужчины в черном балахоне с белой, закрывающей все лицо маской, которую он на мгновение приподнял. Корсаков убедился, что перед ним стоит именно де ла Серда.

– Итак, мой друг, bibliotecario^[52] Бонавита говорит, что вы вновь попали в переделку после нашей прошлой встречи, сеньор^[53] Корсаков? – тихим старческим голосом спросил дон Симон.

– Можно сказать и так, – хмыкнул Владимир и вкратце рассказал старейшине о стычке с Фаруком.

– Вы уверены, что покушение на вас было частью заговора, а не обусловлено личными причинами? – спросил его дон Симон.

– Личными причинами? – Корсаков удивленно вскинул брови, но понял, что под маской их не видно, и продолжил: – Не уверен, что у Фарука есть для этого причины.

– Зря, – сухо сказал Гаэтано. – Юсуф-бей, расставшийся с жизнью не без вашего участия, был для Фарука вместо отца. Нашел его, мальчишку из стамбульских трущоб. Дал еду и кровь. Научил всему, что знает. Думаю, вы способны оценить всю глубину ненависти, которую Фарук может испытывать к виновнику смерти близкого человека.

– Не могу, конечно, исключить такого, – признал Владимир. – Но раз уж вы сказали о глубине ненависти, то мне бы в таком случае хотелось бы решить вопрос лично, а не оставлять на откуп кадаврам.

– А вы считаете, что с ним были именно кадавры? – уточнил де ла Серда. – Почему?

– Ну, отец учил меня, что кадавры – это особым образом подготовленные мертвецы, поднятые опытным некромантом. В них присутствуют зачатки разума, достаточные для выполнения нехитрого труда или боевых задач, но на что-то более сложное они не годятся. К тому же должны быть довольно свеженькими – без относительно уцелевшего мозга создать кадавра не выйдет. Если позволите комментарий, за эти два года мне довелось повидать восставших мертвецов, тронутых силами из иных миров. Это поистине жуткие твари. Кадавры, что напали на меня, выглядели… гм… неаппетитно, но подобного ужаса во мне не вызывали. Просто… как бы это сказать… мясные автоматоны. Уничтожь мозг – и угроза нейтрализована.

– Любопытное наблюдение, – переглянулся с Бонавитой дон Симон. – Полагаете, что за нападением стоит Общество, о котором вы рассказывали?

– Возможно, – уклончиво ответил Корсаков, но наткнулся на взгляд Гаэтано, словно напоминающий про обещание быть откровенным. – Вернее… Я уверен, что за появлением Фарука и нападением на меня стоит Общество. Однако сами кадавры вызывают у меня иные подозрения.

– Какие же?

– Не хочу никого огульно обвинять, но… – Владимир дал себе еще один шанс передумать, однако решил закончить фразу: – Насколько я знаю, Отмар фон Гельдерн является выдающимся специалистом в некромантии. И, как мне сообщали, поддерживал хорошие отношения с Юсуфом и моим дядей.

– Гельдерн со многими поддерживает хорошие отношения, – заметил де ла Серда. – Он весьма уважаемый в знающих кругах человек.

– Именно поэтому я и не хотел озвучивать свою версию, не имея доказательств.

– Хорошо, – кивнул де ла Серда, а затем внезапно сменил тему: – Напомните мне, как ваш дядя называл существо, которое использовалось в Болгарии и Смоленске.

– Эм… – слегка опешил Владимир и постарался напрячь память. – Гончей Раката.

– И что же, вам удалось найти упоминания о ней? В книгах? Может быть, в семейном архиве?

– Нет, – ответил Корсаков, не понимая, куда идет разговор. – Никаких упоминаний.

Де ла Серда и Бонавита вновь коротко переглянулись, будто решая, стоит ли им продолжать. Владимир, рассеянно изучая собеседников, внезапно обратил внимание на то, что указательный палец на левой руке и дона Симона, и Гаэтано украшали неброские кольца-печатки. На каждом из них были выгравированы две буквы – «DM». Те же, что и на конверте.

– Это хорошо, – кивнул наконец де ла Серда. – В таком случае слушайте, Корсаков. Я разделяю ваши опасения. Но действовать нужно с величайшей осторожностью…

Внезапно он прервался. Из-под маски донесся судорожный вздох. Де ла Серда весь съежился, будто пораженный внезапным приступом боли. Корсаков бросил взволнованный взгляд на Бонавиту, надеясь, что тот сможет объяснить ему происходящие события, – но увидел, как отец Галеаццо и Франчески тоже падает на колени. В следующий момент дон Симон и Гаэтано исторгли из себя крики, от которых кровь застыла в жилах Корсакова. С другого конца балкона донесся такой же вопль. За ним еще один, снизу. И еще один. Оркестр прекратил играть. Танцующие пары остановились. Гости замолчали, настороженно осматриваясь.

Перед Корсаковым упал на пол де ла Серда. Старейшина бился в жутких конвульсиях. Скрюченные пальцы судорожно схватились за ворот балахона, растягивая его, словно дону Симону не хватало воздуха. Ткань с треском порвалась, обнажая впалую грудь, на которой один за другим начали проступать незнакомые Владимиру символы, будто де ла Серду кто-то помечал невидимым клеймом. Перевернутый треугольник, внутри которого словно шевелились десятки переплетенных змей. Каждая новая линия узора горела уже знакомым тошнотворно-зеленым светом.

VI

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Лоредан

– Итак, господа, что вы думаете по поводу произошедшего? – произнес Доменико Лоредан и обвел взглядом собравшихся.

Пугающее происшествие, конечно же, оборвало маскарадное веселье. Старейшины с помощью Вильбуа пресекли панику в зародыше, хотя первые истеричные вопли ужаса уже слышались с разных концов зала, где гости стали свидетелями метаморфоз с пострадавшими. Каким-то чудом им удалось организовать спешное отбытие всех участников Конклава. Кого-то выпустили через двери, выходящие на улицу, кого-то вывезли на лодках. Из нескольких сотен участников Конклава в палаццо осталось от силы три десятка – самых опытных, уважаемых или, как в случае с Галеаццо и Франческой, родных и близких тех несчастных, кто подвергся проклятию. Корсаков прекрасно понимал, что сам он в этот круг вошел лишь в качестве гостя Бонавиты.

Пятерых пострадавших, когда они перестали извиваться от боли, доставили во внутренние покои. Несколько часов их осматривали как привлеченные светские доктора, так и знатоки неестественных хворей из числа участников Конклава. Их выводы, к сожалению, оказались идентичны. Жертвы были живы – это не подлежало сомнению. Их сердца бились, а дыхание стало ровным. Вместе с тем все они лишились сознания. Их зрачки не реагировали на свет, а мышцы не сокращались. Они впали в кому. На груди каждого из них проступили одинаковые символы, опознать которые не смог никто из гостей. Но также их объединяло еще одно обстоятельство – у всех имелись при себе перстни с литерами «DM». Их значение также было скрыто от большинства гостей, хотя, как показалось Корсакову, старейшины знали тайный смысл колец, просто не спешили им делиться. И теперь перед собравшимися стояли две задачи – попытаться понять, что произошло и каковыми должны быть их дальнейшие действия.

Корсаков боролся с желанием выйти вперед и предложить свою версию случившегося. Он понимал, что вряд ли кто-то станет его слушать сейчас, а попытка опередить более опытных членов Конклава еще больше испортит мнение о нем в глазах старейшин. Поэтому он просто молча сидел рядом с потерянным Галеаццо и сохраняющей каменное выражение лица Франческой.

Как и во время беседы с Корсаковым, первым взял слово сэр Альфред Кроули:

– Полагаю, мы можем исключить из вероятных причин случайность. Пятеро членов Конклава не могут просто так взять и одновременно впасть в летаргический сон перед самым началом Конклава. Мы имеем дело с проклятием. Есть возражения?

Он огляделся, ища поддержки. Гости утвердительно закивали, некоторые даже позволили себе ободряющие возгласы. Владимир тоже склонил голову. Кроули ему не нравился, но спорить с очевидным только ради того, чтобы досадить британцу, он не собирался.

– В таком случае перед нами встает несколько вопросов, на которые у нас, к сожалению, пока нет ответов. Что это за проклятие? Почему ему подверглись именно эти пятеро? Было ли оно следствием некоего эксперимента, которые они проводили? Или же было наложено? Если у вас есть мысли на данный счет, прошу, поделитесь ими.

Корсаков уже раскрыл рот, но в последний момент вновь решил промолчать. Не время. Нужно было дать выговориться другим.

– Я слышал о чем-то подобном в Африке, – подал голос Пьетро ди Брацца. Он был молод, лишь на два года старше Владимира, но уже пользовался большим уважением. Аристократичные черты лица оттенялись кудрявой бородой, которую отрастил в странствиях. – Мне встретилось одно племя, обитающее в верховьях реки Конго. Туземцы покрывали свою кожу татуировками, немного похожими на те символы, что проступили у жертв. Считалось, что эти узоры могут защищать человека от злых духов или же, наоборот, притягивать их и даже похищать души. Своими глазами я этого не видел, но туземцы рассказывали, что иногда их боги выбирали сосуд среди смертных. И тогда символы появлялись на коже сами. Но, боюсь, это все, что мне известно. А на то, чтобы вернуться и опросить туземцев подробнее, потребуется время. Которого у нас, возможно, нет.

– Я считаю, что мы все же имеем дело не с вмешательством африканских божков, а с намеренно наведенным проклятием, – сказал еще один участник Конклава. При взгляде на него Корсаков недовольно дернул уголком рта. Высокий, худощавый, с благородными чертами лица, зачесанными назад седыми волосами и бледно-голубыми глазами, по-итальянски говорил с сильным немецким акцентом. Отмар фон Гельдерн собственной персоной.

– Что подводит нас к другому вопросу: кто за этим стоит? – веско добавил Энгельбрет.

– Господа, если позволите… – Владимир подумал, что лучшего момента вступить в разговор у него не будет, и решил вмешаться. Он прочистил горло, поднялся со своего места и продолжил: – Так сталось, что у меня есть некоторый опыт в расследовании подобных случаев. Если Конклав планирует провести дознание с целью установления сути произошедшего, мне хотелось бы принять в нем участие. Более того, я уже предупреждал глубокоуважаемых старейшин…

– Конечно же! – хохотнул Кроули. – Сейчас вы скажете, что происшествие связано с этим вашим обществом…

– Сэр Альфред, за последние несколько дней это уже второе покушение, совершенное в Венеции, – ядовито-вежливо прервал его Корсаков. – Позвольте вопрос: так ли натянут вывод, что эти два события связаны друг с другом?

– Два покушения? – недовольно прищурился Лоредан. – Я о таком не слышал. Когда было совершено первое?

– Сразу после нашей предыдущей встречи, – пояснил Корсаков. – На меня напал ученик Юсуф-бея, о котором я предупреждал досточтимых старейшин, Фарук, в сопровождении нескольких кадавров.

– Кадавры? В Венеции? В разгар Конклава? – возмущенно воскликнул фон Гельдерн. – И как же они здесь оказались?

– Сие мне, увы, неведомо, – ответил Корсаков. – Но я рад, что имею возможность обратиться к своим старшим коллегам. Возможно, вы мне поможете, господин фон Гельдерн. Вы же опытный танатолог. Думаю, и с азами некромантии знакомы…

– На что это вы намекаете?! – взорвался австриец.

– Тихо! – рявкнул Лоредан. – Синьор Корсаков, я бы попросил вас воздержаться от провокаций и обвинений в адрес участников Конклава.

– Прошу простить, если мои слова были восприняты как провокация, ведь я никого не обвиняю, лишь обращаю внимание, что кадавры – это как раз по части господина фон Гельдерна, – невинно отозвался Владимир. Сзади кто-то предупреждающе ткнул его носком туфли. Франческа.

– Корсаков, возможно, вы кажетесь самому себе крайне остроумным, но это не так, – отчеканил Лоредан.

– Ни в коем случае, messere, – ответил Владимир. – Однако мне кажется весьма странным, что за несколько дней до произошедшего я предупредил старейшин о новой угрозе, исходящей от тайного общества, обладающего опасными познаниями в вопросах оккультизма. Возможно, вы все еще не готовы поверить мне. Однако, согласитесь, было бы опасным пренебрежением, если не сказать – глупостью, игнорировать возможность существования подобного общества после того, как удар был нанесен посреди маскарада, который проходит в самом сердце вашего, несомненно, защищенного палаццо. Да еще и с применением проклятия, неизвестного даже наиболее многомудрым из присутствующих. Неужели этого не достаточно, чтобы обратить ваше внимание на саму возможность существования подобного врага и той опасности, что он представляет?

Еще один тычок. Корсаков и сам осознавал, как близок к тому, чтобы переступить пределы дозволенного, но понимал, что иной возможности обратиться к Конклаву у него не будет. Старейшины не хотят слушать его? Что ж, пускай. Но если он сможет привлечь к своим словам внимание собравшихся участников Конклава, их интерес может заставить старейшин отнестись наконец серьезно к его находкам.

– Вы забываетесь, – спокойным тоном заметил Лоредан.

– Нет-нет, пусть продолжает, – внезапно улыбнулся Кроули. – Корсаков говорит весьма любопытные вещи. Мне тоже кажется странным, что он заявился в Венецию со своими странными гипотезами, в которые не поверит ни один здравомыслящий человек. Бросал тень на уважаемых участников Конклава, несмотря на то что его самого мы видим впервые. А теперь ко всем странностям добавилось еще и покушение со стороны этого… Фарука, если не ошибаюсь? Какое удачное стечение обстоятельств… Скажите, Корсаков, у вас есть свидетели произошедшего?

– Я… – начал было Владимир, но англичанин уже прервал его:

– Господин Бонавита, Корсаков – ваш гость. Вы были рядом с ним в момент нападения?

– Нет, сэр Альфред, – ответил Галеаццо. – К сожалению, я не видел этого своими глазами, но я полностью доверяю…

Кроули не дал договорить и ему:

– А теперь, в разгар маскарада, таинственным образом оказываются прокляты два человека, которые – вот так совпадение – как раз говорили с вами.

– А также еще трое, рядом с которыми меня не было, – огрызнулся Корсаков. Он уже понимал, в какую ловушку загнал сам себя. Оставалось лишь защищаться. – Или вы полагаете, что я наделен чудесным даром находиться в четырех местах одновременно?

– Сэр Альфред прав. – Йохан фон Рейс встал за спиной у Лоредана, будто обращаясь к нему одному, но на самом деле говорил достаточно громко, чтобы его слышали все собравшиеся. – Случившееся никоим образом не доказывает правоту господина Корсакова. Более того, мне кажется, что именно у него были и мотив, и возможность, чтобы организовать подобное действо, дабы уверить нас в собственной правоте, а также посеять раздор и панику в преддверии Конклава. Не потому ли он столь открыто пытался бросить тень подозрения на господина фон Гельдерна?

– Благодарю, что встали на мою защиту, – поклонился австриец.

– Господин Корсаков, полагаю, что в свете всех обстоятельств именно вы оказываетесь главным подозреваемым, – удовлетворенно заключил Кроули.

Корсаков обвел глазами собравшихся. Выражения их лиц варьировались от обеспокоенных до враждебных. Владимир не заметил ни следа сочувствия или сомнения, только подозрительность. Он понимал, что винить сейчас может лишь себя и свою самоуверенность, но легче от этого ему не становилось.

– Благодарю вас за такую убедительную речь, сэр Альфред. – В наступившей тишине спокойный голос Доменико Лоредана звучал особенно отчетливо. – И вас, господин фон Рейс, за мудрый совет. Однако вынужден напомнить, что пятеро наших братьев были поражены проклятием, с которым мы действительно ранее не сталкивались. Какими бы сомнительными ни выглядели подозрения синьора Корсакова, нельзя сбрасывать со счетов ни единой версии. Не исключая и нападения доселе неизвестного тайного общества.

По залу побежали взволнованные шепотки. Владимир почувствовал, как, против своей воли, с надеждой смотрит на председателя совета старейшин. Лоредан, кажется, поймал его взгляд. И отрицательно покачал головой.

– Что же до самого синьора Корсакова, то опасения сэра Кроули также выглядят оправданными, – продолжил он. – Посему считаю необходимым заключить Корсакова под домашний арест. Здесь, в этом палаццо. Его личные вещи будут конфискованы, а контакт с ним – запрещен для всех, кроме старейшин, если у них возникнут вопросы в ходе расследования.

– Вы совершаете ошибку, – покачав головой, тихо сказал Корсаков.

– Нет, я оказываю вам услугу, – ответил Лоредан. – И доверие, если уж на то пошло.

– Я бы точно порекомендовал более строгие условия, – ухмыльнулся Кроули.

– Поддерживаю, – присоединился к нему фон Гельдерн.

– Вы не согласны с моим решением? – обернулся к ним Лоредан. Англичанин и австриец смущенно потупились, словно нашкодившие дети.

– Мсье Корсаков, вашу трость, пожалуйста, – раздался хриплый голос. Рядом с Владимиром возник жилистый мужчина с тонкими чертами лица, короткими русыми волосами и усами. Его личность Корсаков угадал по зажатой в руках спичке. Вильбуа. Цербер.

– Мне бы хотелось ее оставить, – сказал Владимир.

– Я вынужден настаивать, – вежливо попросил француз.

– Тогда попробуй забрать. – Корсаков вызывающе посмотрел ему прямо в глаза.

О своих словах он тут же пожалел. Владимир не успел заметить, как Вильбуа взмахнул собственной крепкой тростью. Зато быстро ощутил на себе пять мощных быстрых ударов. Один выбил трость, на которую Корсаков опирался. Второй пришелся по руке, которая тотчас же разжалась. Третий – в солнечное сплетение. Четвертый подсек ноги. Пятый, для уверенности, пришелся на спину.

Вильбуа навис над Корсаковым, прижав его кончиком собственной трости к полу так, что Владимир мог видеть лишь башмаки француза.

– Будут ли у вас еще пожелания, мсье? – издевательски поинтересовался цербер.

* * *

Корсакова определили в убежище. У большинства старых семейств, связанных с оккультизмом, рано или поздно появлялась подобная комната в доме. Ее стены, пол и потолок были исписаны защитными символами, которые дополнительно усиливали амулеты, от заговоренных распятий до языческих поделок, неказистых на вид, но явно прошедших проверку боем. В зависимости от знаний и способностей своего хозяина такое убежище могло выстоять от нескольких дней до нескольких недель в случае, если по душу оккультиста явится даже самый могущественный дух. Другое дело, что и в качестве тюрьмы его тоже можно было использовать. Собственно, поэтому Владимир и наслаждался теперь гостеприимством Лоредана.

Убежище оказалось куда комфортнее камеры в смоленской тюрьме, где Корсакову недавно довелось провести почти день. Логично, учитывая, что при необходимости здесь должен был укрыться сам хозяин палаццо. Окна отсутствовали. Свет давали газовые рожки вдоль стен. Голые стены были испещрены защитными узорами. Из обстановки – удобная кровать, на которую от нечего делать плюхнулся Владимир, письменный стол с креслом да ширма, отделяющая место для водных и гигиенических процедур. Все остальное было вынесено из комнаты. Самому Корсакову оставили только одежду, конфисковав и амулет-пентаграмму, и часы, и трость, и перчатки. К счастью, защита убежища надежно отрезала его от потусторонних сил, поэтому о внезапном возвращении его двойника беспокоиться не приходилось.

С внутренними переживаниями ситуация обстояла иначе…

– Итак, надеюсь, ты доволен! – объявил Петр, удобно устроившийся на кресле.

– Поди прочь, с самобичеванием я и сам неплохо справляюсь, – простонал Владимир, не поднимая головы с подушки.

– Ну нет! Кто-то же должен поздравить тебя с блестяще выполненной работой! Да, совет старейшин был изначально настроен к тебе предвзято. Но ты не преминул это усугубить своей пикировкой с Кроули, вторым по рангу человеком после Лоредана. А твое представление на маскараде? Это же просто высший сорт! Непрошеным вылезти вперед. Чуть ли не прямым текстом обвинить фон Гельдерна. Попенять старейшинам на их бездействие. Скажи-ка, перед кем ты красовался? Уж не перед Франческой ли? Я думаю, ты произвел неизгладимое впечатление. Особенно – восхитительным финалом. «Тогда попробуй забрать»!

Петр расхохотался, медленно растворяясь в пространстве. Владимир извлек из-под головы подушку, накрыл ею лицо и без особого энтузиазма попытался себя задушить.

Сочтя экзекуцию завершенной, он решил еще раз осмотреть свою темницу. Результаты осмотра его не сильно обрадовали. Дверь была крепкой и надежной – такую не вышибешь, а при малейшей попытке сбежится весь дом. Запиралась она с двух сторон. Корсаков неплохо умел вскрывать замки, но для этого требовались отмычки или хотя бы иные подручные средства, которых у него, естественно, не было. Ключ с противоположной стороны тоже, конечно, никто не оставил. Простукивание стен слабых мест или тайных ходов не выявило. Не нашлось их и под кроватью. Хотя Владимир полагал, что Лоредан вряд ли бы оставил убежище без запасного выхода, обнаружить открывающий его механизм ему не удалось.

Не то чтобы условия содержания были некомфортными. Ему оставили еды, весьма пристойной, воды и вина. Корсаков не сомневался, что все могло обернуться куда хуже, а Лоредан проявил редкое снисхождение. Но все равно сидеть запертым в четырех стенах, зная, что противник уже сделал свой ход, старейшины медлят, а главный подозреваемый разгуливает на свободе, было выше сил Владимира. Он злобно пнул дверь и крикнул:

– Хоть бы книгу какую-нибудь оставили!

После этого Корсаков вернулся обратно на кровать и, вопреки своим ожиданиям, крепко уснул.

* * *

Его разбудил звон ключей за дверью. Владимир распахнул глаза и резко сел. Сколько времени прошло, он не знал – окна отсутствовали, а свет газовых рожков оставался неизменным и днем, и ночью. Звяканье повторилось. Затем ключ заскрежетал о скважину. Затем пауза. Снова скрежет. И еще раз. Это становилось любопытным. Очевидно, человек, стоявший за дверью, не знал, какой из ключей подходит к двери. А значит, за ним пришли не Лоредан и Вильбуа или кто-то из слуг.

Корсаков подобрался. Прятаться в комнате было негде: ширма – слишком очевидно, под кровать он не протиснется, за кроватью – не спрятаться. Что оставляло два выбора: либо попытаться с ходу напасть на вошедшего, когда дверь откроется, либо подождать и посмотреть, что будет дальше. Оба варианта оставались рискованными. Однако… Если первый окажется удачным, то дальше у него появится шанс выбраться из палаццо Лоредана и возобновить расследование.

Этого было достаточно.

Человек за дверью наконец подобрал нужный ключ. Тот вошел в паз замка и трижды провернулся. Корсаков, памятуя, что дверь открывается наружу, уже был рядом. Массивная медная ручка опустилась. Щелкнул замок. Владимир не медля ударил в дверь ногой. Та распахнулась, сбив с ног опешившего человека за ней. Корсаков вылетел в коридор, пытаясь сориентироваться. Перед его тюрьмой стояли двое. Вернее, один из них скорее валялся на полу, но уже делал попытку подняться. Корсаков от души ударил его ногой в живот, а затем развернулся ко второму противнику. И опоздал.

Скрытая в тенях коридора тонкая фигурка отступила назад, разрывая дистанцию, и резко вскинула руку. Из рукава с мелодичным кликом вылетел и лег в изящную руку миниатюрный пистолет, немедленно нацелившийся Корсакову в лоб. По скорости реакции Владимир понял, что уйти с линии огня не успеет, и потратил последние мгновения жизни, готовясь к выстрелу, который ее оборвет.

Выстрела, однако, не последовало.

– Отойди от моего брата и подними руки! – У фигуры оказался на удивление певучий и красивый женский голос. К тому же знакомый.

Владимир перевел взгляд на первого противника, который корчился на полу после прилетевших ударов дверью и ботинком.

– Галеаццо? – недоверчиво спросил он.

– Figlio di puttana^[54], Корсаков, чтобы я еще хоть раз попытался тебя спасти! – простонал Бонавита, медленно присев у стены. – Франческа, можешь его пристрелить, я передумал!

Из теней, не опуская пистолета, выступила его сестра. Одета она была в черный костюм для верховой езды, абсолютно неуместный в высшем свете (да и в Венеции в целом, где лошадей не водилось уже много веков), но явно более удобный, чем бальное платье. Длинные волосы девушка убрала в тугой пучок на затылке.

– Не рекомендую давать мне повод, – произнесла Франческа. – Иначе вы вернетесь обратно в камеру. Или получите пулю.

– Но… почему вы пришли за мной? – спросил Корсаков, чувствуя себя немного Постольским, задающим глупые и очевидные вопросы.

– Потому что, как ни крути, ты единственный человек, который действительно может помочь нам понять, что случилось с отцом, – ответил Галеаццо, поднимаясь. – Подробности предлагаю обсудить потом. Кто-то мог услышать нашу потасовку.

– Я бы не назвал это потасовкой, от тебя никакого сопротивления не последовало, – хмыкнул Корсаков. Он уже готов был согласиться с другом, как внезапно в коридоре их стало четверо – буквально на одно мгновение.

– Ничего не забыл? – осведомился прислонившийся к стене Петр и выразительно посмотрел на руки брата, словно ожидал, что они в любую секунду превратятся в отвратительные щупальца наподобие коростылевских.

Корсаков вздрогнул и добавил:

– Но сначала нужно вернуть мои вещи.

Тень внутри его отозвалась тихим издевательским смешком, от которого хотелось поежиться.

– Приказы здесь отдаете не вы, – заметила Франческа.

Корсаков взглянул на нее – и ощутил жгучее желание шагнуть ей навстречу, вырвать из руки пистолет и впиться поцелуем в алые губы. И, хотя Владимир отдавал себе отчет, что Франческа действительно может вызвать у него подобные чувства, он точно знал, откуда появился этот внезапный импульс.

– Синьорина, давайте не будем портить вечер спорами или стрельбой, – попросил Корсаков, растянув губы в не своей кривой ухмылке, и поднял руку. Положив на ствол указательный палец, он медленным, не лишенным изящества – и абсолютно чужим – движением отвел пистолет в сторону.

После их последней встречи с полковником Владимир не использовал дар. Предупреждение жандарма, сколь жестоким оно ни было, оказало на него неизгладимое впечатление. Столь привычный к видениям, что подкидывала его дремлющая способность, Корсаков стал бояться их. Будто каждая вспышка чужих воспоминаний приближала его к превращению в нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Поэтому Владимир не пользовался даром при разборе отцовских документов. Намеренно забыл про него при встрече с мумией. Не призывал для помощи Горегляда. Избегал во время поисков следов в Будапеште. Перчатки будто срослись с его ладонями, став второй кожей. И Корсаков потихоньку привык к этому, даже найдя пару несомненных плюсов. Например, отсутствие паранормальных способностей потребовало от него куда больше внимания к классическим методам сыска – тем, что использовали его отец и дед. Когда к правде его приводили не открытые даром видения, а собственные умозаключения, победа оказывалась куда слаще.

Именно поэтому внезапно ворвавшееся в разум чужое воспоминание столь ошеломило его.

Глаза. Они со смертельным ужасом смотрят на пистолет в его… нет, в ее руке. Перед Корсаковым… нет, Франческой, застыл человек в драной, испачканной грязью одежде. Он бежал, пытался скрыться, но безуспешно. Она может разглядеть готовящиеся брызнуть из глаз мужчины слезинки. Его лицо исказила жалостливая гримаса. Он протягивает к ней пустые ладони. Рот открывается, но слова не успевают раздасться. Вместо них гремит выстрел. Пуля небольшого калибра попадает прямо промеж испуганных глаз. Брызги крови. Запах пороха. Мужчина падает на землю к ее ногам…

Корсаков вернулся в реальность и понял, что смотрит прямо в глаза Франчески. Он не мог даже предположить, насколько близко оказался к смерти, поддавшись импульсу двойника. Девушка была готова хладнокровно пустить ему пулю в голову.

«Интересно, знает ли брат об этой ее стороне?»

– Нам всем станет куда спокойнее, если я смогу забрать свои вещи, – уже своим голосом закончил Владимир. – Вы знаете, где они могут быть?

Несколько мгновений Франческа разглядывала Корсакова. Видимо, раздумывала, можно ли ему верить. Не могла же она почувствовать…

– Если они здесь, то храниться будут в старой кордегардии, – прервала его размышления Франческа. Мимолетным движением она вернула пистолет обратно в рукав и, развернувшись, поспешила по коридору.

– Откуда вы… – начал было Корсаков, но Галеаццо хлопнул его по плечу и прошептал:

– Никогда не спрашивай у этой вавилонской блудницы, откуда ей что-либо известно, спать будешь спокойнее.

Корсаков и Бонавита направились следом за Франческой по пустым коридорам палаццо. В отличие от бального зала, здесь было темно и холодно, а каменные стены без малейших украшений вызывали ассоциации не с барочным дворцом, а скорее с мрачным средневековым замком. Франческа, кажется, ориентировалась в них безошибочно. Она выбирала повороты, не задумываясь ни на секунду, а в какой-то момент даже нырнула за гобелен, закрывавший винтовую лестницу так, что не знающий о ее существовании человек прошел бы мимо.

– Сколько времени прошло с момента моего ареста? И почему здесь так пусто? – тихо спросил Владимир, пока они крались за девушкой.

– Меньше, чем ты думаешь, – ответил Галеаццо. – Буквально четыре часа. Скоро утро.

– Слуги Лоредана сейчас убирают бальный зал, – добавила Франческа. – Охрана дежурит у входов, а сам хозяин и старейшины продолжают советоваться в его личных покоях. Я веду нас так, чтобы не попасться никому на глаза.

– Но все же откуда…

– Младший сын Лоредана весьма хорош собой, – одарила его ледяной улыбкой Франческа, обернувшись на секунду. – Скучен, туповат, но весьма хорош.

Больше вопросов Корсаков не задавал. А вот существо внутри его буквально рычало от восторга. Владимир попытался заглушить его, насколько это возможно.

Спустя еще минуту Франческа вывела их к массивной дубовой двери. Девушка прислушалась, а затем приложила палец к губам. Троица приникла к темной нише у стены. Вскоре и до слуха Корсакова донеслись голоса из-за двери. Говорили они на итальянском, один – чисто, второй – с узнаваемым французским акцентом.

– Я не знаю, чего вы еще от меня хотите, – сказал первый.

– Посмотреть еще раз, – ответил француз. Вильбуа, несомненно. – Я не верю, что Корсаков заявился на маскарад с пустыми руками.

– Синьор, я могу сколько угодно изучать эти вещи, ответ будет тем же. Единственный артефакт среди них – это медальон. Но он просто защищает хозяина от одержимости. Да, возможно, нам стоит разобрать часы…

Корсаков сжал кулаки. И ему, и засевшему внутри духу сейчас очень хотелось ворваться в кордегардию и потребовать у Вильбуа реванша. Или просто убить его на месте с особой жестокостью. Но он понимал, что в открытом бою, скорее всего, проиграет, а любое порывистое решение поставит под угрозу Бонавита, которые вытащили его из плена. Первый голос, итальянца, будто почувствовав злобу Корсакова, продолжил:

– Но я не чувствую никаких эманаций. Скорее всего, это просто фамильная реликвия. Трость, безусловно, интересная. Вы же обратили внимание, что в ней скрыт клинок?

– Конечно, – ответил Вильбуа.

– Но на этом ее свойства кончаются.

– А перчатки? Они не слишком подходили к его костюму?

– Вещь изысканная. Не могу, правда, угадать, из какой кожи они сделаны… Но вновь повторяю, я не чувствую никаких признаков, что они являются артефактом. Какое бы средство ни использовал Корсаков для наложения проклятия, ни одна из этих вещей не помогала ему в этом. Рекомендую еще раз осмотреть зал. Возможно, он все-таки попытался избавиться от инкриминирующих улик прежде, чем вы его задержали. Я вам еще нужен?

Дверь распахнулась, глухо врезавшись в стену. Из кордегардии буквально вылетел Вильбуа. Даже в полутьме коридора Владимир видел, что француз чуть ли не дрожит от бессильной злобы.

«Он уязвим. Он не замечает ничего вокруг».

Вильбуа широким шагом миновал нишу, не заметив спрятавшихся в ней людей.

«Надо напасть сейчас. Со спины. Отомстить за унижение. Это логичный ход. Вильбуа ведь не отстанет и будет охотиться за мной до конца. Лучше избавиться от него сейчас!»

Владимир закрыл глаза и задержал дыхание. Эти мысли чужие. Они не принадлежат ему. Их нельзя слушать. Они должны замолчать…

Вновь раздались шаги. Итальянец, осматривавший его вещи, шаркающей походкой вышел в коридор. Это оказался сухонький старичок в пенсне и поношенном костюме, фигура которого показалась Владимиру знакомой. Видимо, он заметил его на маскараде. Старичок меж тем посмотрел вслед французу, растерянно пожал плечами и направился в противоположную сторону.

– Сейчас или никогда, Корсаков, – шепнула Франческа и первой скользнула за дверь.

Когда-то кордегардия служила для размещения личной стражи рода Лореданов. Ее внутреннее убранство так и осталось аскетичным – никуда не делись даже почерневшие пятна на стенах, там, где раньше чадили факелы. А вот предназначение комнаты изменилось полностью.

Вдоль стен стояли застекленные шкафы и железные шкафы-решетки, в которых хранились предметы, заключенные в индивидуальные футляры. Корсакову бросились в глаза окровавленный канделябр, явно проломивший чей-то знатный череп когда-то давно, и серебряная шкатулка, покрытая копотью и зашитая красным восковым шнуром. На центральном постаменте покоилась узкая цилиндрическая капсула с символами на древнеарамейском – внутри клубился сгусток тьмы, который слабо светился изнутри, как уголек, упрямо не желающий потухнуть. Рядом на стене висел кинжал из обсидиана с гравировкой на латыни: «Принадлежал одному из Троих, отвергших имя Господа». Но большую часть комнаты занимали запечатанные сургучовыми печатями свитки.

– Пророчества, – тихо пояснила Франческа.

– Ах да, он же их коллекционирует, – вспомнил Владимир.

– Эх, посмотреть бы парочку, незаметно… – протянул Галеаццо.

– Не переживай, вряд ли ты удостоился такой чести, чтобы в них написали про тебя, – фыркнула сестра.

Корсаков не слушал их. На столе в углу лежали его вещи: амулет, трость, часы и, самое главное, перчатки. Он почувствовал, как от одной мысли о том, что их крутили в руках и обследовали посторонние (и в особенности Вильбуа), внутри его снова разгорается ярость. Он быстро пересек комнату и схватил перчатки. Натянуть их на руки оказалось непросто – ладони тряслись, словно у пьянчуги, который дорвался до бутылки спиртного. Наконец он все-таки справился, благодарно прислушиваясь к тому, как возмущенно затихает чужой голос в голове. Амулет и часы он вернул на место уже спокойно и уверенно. А трость так вообще смахнул со стола и крутанул в воздухе пижонским жестом.

– Ну, теперь я не вижу поводов злоупотреблять гостеприимством синьора Лоредана, – довольно объявил он, повернувшись к своим спасителям. – Как вы намереваетесь меня отсюда вывести?

VII

1881 год, октябрь, Венеция, раннее утро

Предрассветная Венеция разительно отличалась от ночной. Исчезли толпы на набережных, оставив после себя догоревшие фейерверки и пустые бутылки вина. То тут, то там, завернувшись в плащи, храпели не дошедшие домой гуляки. По пустым переулкам гулял промозглый осенний ветер, а над водой канала повисли облачка тумана.

Франческа провела их к подвальному причалу, выходящему на один из мелких каналов. Бонавита уложили Владимира на дно лодки, накрыли предусмотрительно припасенным покрывалом и не давали выбраться до самого места назначения. Поэтому картины утреннего города Корсаков наблюдал сквозь узкий зазор между тканью и бортом, регулярно получая тычки от мстительного Галеаццо, когда тому казалось, что их беспокойный пассажир слишком уж высовывается.

Спустя час неторопливого плавания их лодка наконец-то причалила на мрачной и откровенно запущенной улочке, даже по венецианским меркам. Она была настолько узкой, что вряд ли сюда проникал свет даже в самый солнечный день. Дома, большей частью одно- и двухэтажные, поросли мхом, а штукатурка с них сползала струпьями. Корсаков, наконец-то получивший возможность выпрямиться в полный рост, мрачно огляделся по сторонам.

– Где это мы?

– В Каннареджо, недалеко от гетто, – назвал Галеаццо самый северный район Венеции. – Здесь тебя точно искать не станут.

– Да им и не придется, – фыркнул Владимир. – Достаточно заглянуть и спросить, не появлялся ли здесь чужак, – и все ткнут пальцем в мою сторону.

– Именно поэтому вы будете сидеть здесь, messere, – пропела Франческа. – Тише воды и ниже травы.

Так они оказались в самом высоком здании на улице, трехэтажной альберго^[55], которая, скорее всего, помнила еще времена Гольдони^[56]. А точнее – тогда же последний раз и ремонтировалась. На первом этаже, за трухлявой стойкой с неуместным позолоченным звонком, их ждал пузатый мужчина, которого Владимиру представили как синьора Клаудио. Помимо абсолютно необъятного живота, второй отличительной особенностью хозяина гостиницы были огромные пушистые усы-щетка, которыми он комично шевелил во время разговора. За толстяком водился должок, который Бонавита и решили взыскать, определив Корсакова в номер на чердаке. Единственное окно выходило не на улицу, а на глухой двор и море черепичных крыш, за которыми плескалось уже море настоящее. По скату ближайшего дома лениво прогуливался кот, недовольно поглядывая на не менее сумрачного Владимира.

– Итак, Корсаков, – обратилась к нему Франческа, усевшись на массивный старинный табурет. – Мы вас спасли не просто так. Что произошло с нашим отцом и как обернуть это вспять?

Галеаццо оперся спиной на стену, став неуловимо похожим на Петра, и молча кивнул, соглашаясь с сестрой.

– Ну, для начала давайте поймем, что нам известно, – сказал Корсаков. Он плюхнулся на кровать под балдахином, почти ожидая, что там просядет под его весом. Этого не случилось, однако клубы пыли вокруг него взлетели солидные.

– У нас есть пятеро участников Конклава, пораженных неизвестным проклятием. Их ничего не объединяет, кроме колец-печаток с буквами DM. На груди каждого из проклятых появились символы, которые не смогли расшифровать даже старейшины. Я ничего не упустил?

Бонавита синхронно покачали головами.

– Это оставляет нас с рядом вопросов, – продолжил Корсаков. – Кто мог это сделать? Что за проклятие он использовал? Что за символы проступили у подвергшихся проклятию? Какие последствия может иметь ритуал для жертв помимо летаргии? Почему выбрали именно этих пятерых и что означают DM? Какова итоговая цель нашего врага? И что мы можем сделать, чем противостоять ему?

– Можете отвечать на них в любом удобном вам порядке, – милостиво разрешила Франческа.

– Извольте, – согласился Корсаков. – Что касается вопроса «кто?», то ответ, думаю, очевиден. Общество, которое стояло за покушением на мою семью и последние десять лет занималось распространением оккультных практик в России и по всему миру. Почему выбрали именно де ла Серду, вашего отца и еще трех человек? Предположу, что они угрожали неким планам нашего врага. Что за кольца? Сомневаюсь, что они являются частью ритуала. Пострадавшие слишком опытны, чтобы самостоятельно нацепить проклятые предметы.

– Лоредан сказал, что он проверил кольца и они не несут в себе никакой силы, – добавил Галеаццо.

– Тогда логично предположить, что они служили для иной цели.

– Какой? – спросила Франческа.

– Например, служить отличительным знаком, чтобы их владельцы могли узнать друг друга при встрече, не будучи знакомыми в лицо, – предположил Корсаков.

– Хочешь сказать, что де ла Серда, наш отец и оставшиеся три жертвы состояли в каком-то еще более тайном обществе, чем другие члены Конклава? – удивился Галеаццо.

– Это бы объяснило, почему в качестве жертв выбрали именно их, но никакой очевидной связи установить не удалось, – задумчиво произнесла Франческа.

– Есть один нюанс, – заметил Корсаков. – Кто-то среди участников Конклава об их обществе все-таки знал. И смог навести на них проклятие.

– Предатель… – кивнула Франческа.

– Именно! В пользу этой версии говорит также засада, организованная Фаруком. Кто-то должен был знать, когда я буду на аудиенции у старейшин, и направить его по моему следу. А это значит, что у нас есть две линии расследования. Первая – найти предателя. Старейшины не поверили мне, поэтому вряд ли займутся его поисками. Это придется сделать нам. Мы либо выбьем из него правду, либо заставим вывести на тех, кто отдавал ему указания. Вторая ниточка – это найти все-таки упоминания о подобных проклятиях и попробовать найти способ обернуть их вспять. Я так понимаю, что ваш отец много времени проводил в Венеции. В палаццо же найдется библиотека? Или его личный кабинет? Кто-то должен осмотреть их.

– Брат этим займется, – безапелляционно заявила Франческа.

– Эй, почему я-то? – возмутился Галеаццо.

– Во-первых, потому что ты был ближе к отцу и лучше представляешь ход его мыслей, – спокойно пояснила девушка. – А во-вторых, потому что у синьора Корсакова есть какой-то план. За ним следует присматривать. И поручить это более ответственному человеку, чем ты.

– Эх… Справедливо, – на удивление легко согласился Галеаццо.

– Что же до вас… – Франческа повернулась к Корсакову. – Вы, верно, хотите найти следы предателя?

– Да, – кивнул Владимир. – В городе у него есть сообщник. Фарук-бей. Они должны как-то общаться. Нужно застать их с поличным.

– Но на Конклав приехали несколько сотен человек, – возразил Галеаццо, по-ученически подняв руку. – Это все равно что искать иголку в стоге сена.

– Возможно, – пожал плечами Корсаков. – Но я все еще уверен, что Отмар фон Гельдерн связан с заговором. И, раз у нас нет других кандидатур, начать следует с него. Причем не теряя времени.

– То есть ты хочешь следить за ним? На улицах? Когда любой участник Конклава, завидев тебя, забьет тревогу? – принялся загибать пальцы Галеаццо. – Это невозможно.

– Возможно, – довольно ухмыльнулся Корсаков. – Ты забываешь одну важную вещь, о которой сам мне говорил. В Венеции сейчас карнавал. Вряд ли кто-нибудь заподозрит еще одну маску.

* * *

Говоря про время, Владимир не кривил душой. Он исходил из того, что его побег уже был обнаружен обитателями палаццо Лоредан. Возможно, старейшине удастся сохранить эту новость в тайне, но захочет ли он это сделать? А значит, вести о том, что Корсаков на свободе, дойдут и до предателя, которому потребуется передать их Фаруку. Оставалась самая малость – чтобы этим предателем действительно оказался фон Гельдерн, иначе все планы Корсакова пойдут прахом.

Для начала пришлось сменить одежду. Бонавита заранее перевезли часть вещей Корсакова в гостиницу Клаудио, а потому Галеаццо оставалось лишь найти для Владимира новые маску и плащ, что тот и сделал с завидной быстротой. Заодно он прихватил корсаковский револьвер и кобуру. Их как раз успешно скрыли полы плаща, а сам Владимир чувствовал себя куда увереннее с оружием.

Франческа также исчезла, но быстро вернулась, сменив костюм для верховой езды на более привычное облегающее черное платье. Вместо маски ее лицо скрывала традиционная венецианская вуаль^[57], из тех, что Байрон находил крайне соблазнительными и жалел, что они уходят в прошлое.

– Нам действительно нужно торопиться, – сказала она. – Я выяснила, где живет фон Гельдерн. Это на другом конце города. Набережная Дзаттере. Корсаков, вы готовы?

Владимир кивнул, и Франческа, не вымолвив больше ни слова, развернулась и направилась вниз по скрипучей лестнице гостиницы.

– Друг, я не уверен, что стоит это говорить, но на всякий случай скажу, – тихо произнес Галеаццо, прежде чем Корсаков вышел следом. – Будьте осторожны. И приглядывай за Франческой. Не допусти, чтобы с ней что-то случилось.

Поняв, что стал непривычно серьезен, Бонавита добавил уже шутливым тоном:

– В конце концов, нельзя допустить, чтобы от нашего семейства осталась лишь паршивая овца вроде меня!

– Ты говорил, что Франческа ваша паршивая овца, – припомнил Корсаков.

– Нет, она хотя бы умная, – с тяжелым вздохом отмахнулся его друг.

– Хорошо, сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, – пообещал Владимир.

Корсаков прекрасно понимал, какая боль скрывается за напускной беззаботностью Галеаццо. Их с Франческой мать скончалась, когда они были еще детьми. Отец проклят, и никто не смог бы дать гарантий, что он выживет. Сестра – единственный родной человек, который у него остался. А уж что испытывает человек, потерявший близких, Владимир знал не понаслышке.

Путь до набережной Дзаттере занял у Корсакова и Франчески чуть меньше часа. Причем Владимир не сомневался, что без спутницы он добирался бы намного дольше. Франческа интуитивно чувствовала направление – какой маршрут выбрать, какой мост перейти, где воспользоваться traghetto^[58], а где кликнуть гондольера. Всю дорогу девушка хранила молчание, но Корсаков чувствовал, как она кидает на него подозрительные взгляды даже сквозь закрывающую лицо вуаль. Владимир же просто любовался ее точеным силуэтом, памятуя о том, что вскоре его внимание будет занято совсем другими вещами. А больше всего его радовали перчатки, гарантировавшие, что все мысли, проносящиеся в голове, принадлежат только ему.

Дзаттере оказалась длиннющей набережной на южной оконечности района Дорсодуро. Хотя формально она считалось одной-единственной улицей, местные жители для удобства разделяли ее на несколько участков, названных в честь важных ориентиров. Так, объяснила Франческа, какая-то часть ее могла носить имя «Дзаттере у длинного моста» или «Набережная неисцелимых», по расположенному рядом госпиталю. Нужный им отрезок звался «Дзаттере ай Джезуати», в честь соседней церкви ордена иезуитов.

Фон Гельдерн остановился в гостинице, расположившейся в каменном здании старого склада на углу улицы, рядом с очередным мостом через маленький канал. И Корсаков вынужден был признать, что устроился он со вкусом. Окна гостиницы выходили на набережную канала, за которым простирался остров Джудекка, лежащий отдельно от остальной Венеции. Панорама его роскошных дворцов с таящимися за высокими стенами садами. Эта картина отчего-то напомнила Владимиру родной Петербург.

Осеннее солнце уже воцарилось на небе и заливало Дзаттере теплым светом. Но камни набережной, остывшей после ночи, оставались холодными, отчего в воздухе повисла легкая, едва заметная дымка. По каналу сновали лодчонки и пароходы, а на поверхности воды плясали солнечные блики. Не хватало лишь удобного и незаметного поста для наблюдения. Но и этот вопрос решился, когда двери расположенной по соседству старенькой кофейни распахнулись и щурящийся от солнца хозяин принялся вытаскивать на набережную столы и стулья. Корсакову эта богемная привычка очень нравилась, и он скучал по ней, возвращаясь в Петербург, где обычай пить кофе или вино прямо на улице пока не прижился. Вероятно, в силу климатических особенностей. Про другие города бескрайней империи и говорить не приходилось в свете особенностей уже культурных.

Владимир и Франческа уселись за первый столик, накрытый белоснежной скатертью, заказали кофе с утренней выпечкой и принялись разглядывать хорошо видимый от них вход в гостиницу. Хозяин, принесший их заказ, слегка удивленно покосился на двух молчаливых гостей, но ничего не сказал. Видимо, принял за чудаковатых иностранцев, слишком уж вдохновившихся венецианскими традициями, которые и так переполняли Венецию и к которым он уже начал привыкать.

– Нам следует поговорить о чем-нибудь, – заметил Корсаков, пригубив кофе. Напиток оказался изумительно сварен. Владимир зажмурился от удовольствия, почувствовав себя котом на солнышке.

– Зачем? – холодно спросила его Франческа, не отрываясь от крыльца гостиницы.

– Затем, что иначе молчаливая пара в масках посреди кафе выглядит странно.

– Возможно, мы в ссоре.

– По моему опыту, люди в ссоре не сидят вместе в кофейне поутру, – резонно возразил Корсаков. – Это несоответствие. А несоответствия привлекают внимание.

– И что же, нужно представить, что у нас свидание? – удостоила его взглядом Франческа.

– Вот видите, у нас уже получается, – чуть улыбнулся Корсаков, машинально перекатывая между костяшек пальцев монету в двадцать лир. Привычка успела настолько укорениться в нем, что не мешали даже перчатки. – Почему бы и нет? Тем более что кофе я вас угощаю.

– Вы не в моем вкусе.

– Я помню, вам важно, чтобы спутник был хорош собой. С другой стороны, я не скучен, не туповат и вообще могу быть интересным собеседником.

– Вы себе льстите.

– Нет, констатирую факты. Я стараюсь оставить в прошлом период, когда присутствие красивой женщины лишало меня дара речи.

– Хотела бы я познакомиться с вами в этот период! – Судя по голосу, Франческа была раздражена. Она полностью повернулась к Владимиру и спросила: – Вы пропустили мимо ушей все, что я говорила на балу?

– Про то, что от меня исходит угроза вашей семье? Поверьте, я всегда готов признать свою вину, если и впрямь виноват. Если бы ваш отец оказался единственной жертвой проклятия или к нему присоединился только де ла Серда – я безусловно считал бы, что подверг их опасности. Но с оставшимися тремя меня ничего не связывает. Мы даже не знакомы. Всех пятерых объединяют кольца. А значит, это совсем другая игра…

– Игра? Вот что это для вас?

– Не для меня. Для некоторых моих союзников. И для врагов. По крайней мере, для тех, с кем я успел столкнуться. Огромная шахматная партия, где мы все являемся фигурами. Как вы понимаете, меня эта ситуация не слишком устраивает.

– И чего же вы хотите добиться, раз все равно участвуете в этой игре? – Корсакову показалось, что впервые за весь разговор он услышал в голосе Франчески нотки интереса.

– Дойти до края доски, – честно ответил он. – Шагнуть с него. Посмотреть в глаза игрокам. И задать им пару неприятных вопросов.

Краем глаза он увидел движение у моста и присмотрелся. По ступенькам бегом спускался запыхавшийся юноша, держащий в руках какую-то бумагу.

– Так-так-так, – протянул Владимир. – Как думаете, это насчет моего побега?

Франческа проследила за его взглядом и ответила:

– Я видела его раньше. Слуга. Из палаццо Лоредана. Так что наверняка насчет вашего побега.

Корсаков подавил рефлекс подобраться, словно почуявшая след охотничья собака, и заставил себя усесться максимально расслабленно. К этому моменту за соседними столиками уже устроились несколько иностранцев, судя по разговорам – англичан, а потому Владимир с Франческой перестали так уж сильно выделяться, но он успел усвоить, насколько может выдавать человека его язык тела. Прошло две минуты. Слуга вышел из гостиницы уже без прежней прыти (и листка бумаги). Он беззаботно поднялся по ступенькам моста и направился в обратную сторону.

– Послание доставлено, – констатировал Корсаков. – Подождем реакции.

Она последовала практически незамедлительно. Гельдерн торопливо сбежал с крыльца, на ходу запахивая элегантно-сдержанный костюм и приглаживая растрепанные седеющие волосы. Он был настолько погружен в свои мысли, что не обратил никакого внимания на посетителей кофейни. Владимира это лишь порадовало.

– Пройдемся? – предложил он Франческе и скорее угадал, чем увидел, как под вуалью ее губы сложились в азартную улыбку. Небрежным жестом Корсаков бросил на стол двадцать лир, с которыми игрался, поднялся и предложил руку спутнице. Та, после секундного раздумья, заняла место слева от Владимира. Стараясь не суетиться, они двинулись по набережной, не упуская Гельдерна из виду. А тот все шел и шел вдоль моря, изредка озираясь по сторонам, но довольно рассеянно.

– Как думаете, куда он направляется? – спросил Корсаков.

– Ну, поворот к Академии он уже миновал, – ответила Франческа. – Возможно, он идет к складам в конце набережной либо свернет в городские кварталы.

Словно услышав ее, австриец нырнул направо, в открывшийся переулок. Поравнявшись с поворотом, Корсаков прижался к стене и аккуратно выглянул, на случай если Гельдерн обернулся и проверяет, нет ли за ним хвоста. Но увидел лишь его удаляющуюся спину. Пропустив вперед двух моряков, чтобы не маячить, Владимир и Франческа отправились дальше.

Кажется, австриец не пытался сбросить потенциальных преследователей, по крайней мере – специально, но его маршрут все равно оказался запутанным и извилистым. Гельдерн нырял в арки и переулки, переходил мост за мостом, упрямо двигаясь в неизвестном Корсакову направлении. Владимир давно утратил всякую ориентацию, а потому ему лишь оставалось поверить на слово Франческе, когда та сказала:

– Он идет на северо-запад. Кажется, я догадываюсь куда.

Темный извилистый переулок внезапно закончился морем света. Перед Корсаковым раскинулась длинная площадь, обрамленная маленькими разноцветными домишками. Самым высоким зданием оказалась массивная церковь на углу, сейчас скрытая строительными лесами. На первых этажах домов располагались многочисленные лавки, выставившие на прилавки и просто брусчатку ящики с товарами, а посреди площади образовался шумный рынок. Тут же, рядом, играли дети. На них неодобрительно косились старушка, подметающая свое крыльцо, и ее рыжий кот, развалившийся на подоконнике.

– Площадь Святой Маргариты, – пояснила Франческа. – Назвали по той закрытой церкви. Раньше площадь была меньше, но при австрийцах засыпали несколько каналов, из санитарных соображений. Теперь понятно, куда шел Гельдерн.

– И куда же?

Вместо ответа девушка качнула головой, предлагая Корсакову посмотреть самостоятельно. Австриец остановился у книжной лавочки с неброской, выцветшей на солнце вывеской «Libri antichi di Ruggeri»^[59], еще раз огляделся вокруг и нырнул в дверь.

– Дайте угадаю: магазинчик непростой? – уточнил Владимир.

– Очень известный в наших кругах, – кивнула Франческа.

– Так… – Корсаков задумался на секунду, а затем решительно заявил: – Я подойду поближе. Вы оставайтесь здесь.

– Вот еще! – возмутилась девушка. – С чего это вы…

– С того, что на площади мы будем как на ладони. А Гельдерна могут ждать сообщники. Не знаю, внутри или снаружи. Соваться в лавку вместе – глупый риск. Не говоря уже о том, что, если меня опознают, вам нельзя быть рядом. Я просто аккуратно загляну и посмотрю, чем он занят. А затем вернусь, и мы решим, что делать дальше.

Ответа он дожидаться не стал и поспешил к лавке. Франческа, вопреки его ожиданиям, не стала спорить или следовать за ним. Она с беззаботным видом слилась с толпой на рынке, незаметно выбрав точку, с которой идеально просматривался вход в магазинчик. Владимиру лишь оставалось позавидовать ее умению.

Корсаков подошел к дому, в котором располагалась лавочка, и аккуратно, стараясь не маячить, заглянул в окно. Внутри его ждал привычный букинистический беспорядок. Многочисленные шкафы были заставлены книгами в потертых кожаных обложках, на первый взгляд – без какой бы то ни было системы. В падающих из окна лучах солнца плясали пылинки. В столь ранний час посетителей внутри было не слишком много – и, к удивлению Корсакова, одним из них оказался Гельдерн.

«Что за черт?» – подумалось Корсакову. Обычно подобные лавочки хранили оккультную литературу либо в подвалах, либо в сокрытых от посторонних комнатах за прилавками, подальше от чужих глаз. Владимир сомневался, что хозяин венецианского магазина (очевидно, Руджери) чем-то отличался от своих собратьев по ремеслу. Тогда… Что же, Гельдерн решил найти себе обычную книгу, чтобы почитать на досуге?

Австриец тем временем прохаживался вдоль стеллажей, внимательно разглядывая корешки. Наконец он остановился, вытянул одну из книг и принялся ее лениво пролистывать. Корсаков приник к стеклу настолько, насколько позволяла полумаска. Его внимательность не осталась без вознаграждения. Быстрым, почти незаметным движением Гельдерн извлек из кармана сюртука листок бумаги, вложил его меж страниц, захлопнул книгу и поставил ее на место. Затем, вежливо кивнув владельцу, направился к выходу.

Корсаков отпрянул от окна и постарался непринужденно прислониться к стене. Гельдерн вышел из лавки и огляделся. Его взгляд бегло скользнул по Владимиру, который внутренне сжался, но, судя по полному отсутствию интереса в глазах австрийца, тот не признал его под маской.

«Повезло!»

Гельдерн неторопливо зашагал прочь с видом человека, у которого гора свалилась с плеч. Владимир не сомневался, что послание сообщнику осталось между страниц книги на полке. Или же… Или это был отвлекающий маневр? А главное – что же делать дальше? Ждать, пока не появится Фарук? А что, если он пришлет кого-то вместо себя? Или Корсаков не узнает его в маске? Может, вновь проследить за Гельдерном? Или все же войти в лавку и прочитать записку?

Мысли лихорадочно роились в голове Корсакова, лишая его столь необходимого сейчас хладнокровия. Он увидел Франческу, которая неуверенно переводила взгляд с него на удаляющегося Гельдерна. Что же делать?! Повинуясь минутному порыву, Владимир нырнул в лавку.

Хозяин удивленно взглянул поверх очков на нового посетителя в маске и черном плаще.

– Могу вам чем-то помочь, синьор?

– Э-э-э… – замялся Корсаков. – Да. У вас есть Данте? «Божественная комедия»?

– Кажется, была в том зале. – Продавец, к облегчению Владимира, махнул рукой в сторону стеллажей, у которых недавно крутился Гельдерн. – Позвольте мне…

– Нет-нет, не утруждайтесь, – замахал руками Корсаков. – Уверен, что смогу найти ее самостоятельно.

Он направился к нужному шкафу, едва сдерживая нетерпение и стараясь делать вид, что ищет Данте среди полок. Наконец он поравнялся с нужной книгой, которая оказалось сборником любовной поэзии. Представив, как Гельдерн и Фарук оставляют друг другу послания среди чужих признаний в любви, Владимир невольно фыркнул. Он осторожно снял томик в синей обложке с полки и пролистал страницы, пока не наткнулся на сложенный пополам листок дорогой бумаги. Корсаков развернул его, ожидая увидеть шифр, но вместо этого прочитал одно-единственное слово:

«Erwischt!»^[60]

– Рад снова видеть вас, мсье, – раздался за спиной знакомый французский прононс с издевательской интонацией.

Корсаков медленно обернулся, прекрасно представляя, кто окажется перед ним. Средний рост. Крепкое телосложение. Короткие волосы и уставные усы. Спичка во рту. Вильбуа. Цербер.

Таиться смысла не было. Владимир не спеша снял полумаску и взглянул на своего преследователя.

– Вы исчезли так скоро, что я не имел возможности с вами попрощаться, – продолжил цербер.

– Не хотел вас беспокоить, – беззаботно покачал головой Корсаков. – Позвольте вопрос: наша встреча здесь результат ваших талантов или моей беспечности?

– Всего понемногу, – ответил Жан-Морис. За его спиной, почуяв неприятности, поспешно ретировались хозяин лавки и его немногочисленные посетители. – Видите ли, до того как окунуться в ваш странный мир тайных обществ и оккультных знаний, я служил в военной разведке. И один из моих, не побоюсь этого слова, талантов заключался в том, чтобы ловить беглецов. Ведь я вычислил одну преинтересную закономерность.

Он сделал шаг вперед, окончательно отрезая Корсакова от двери. Владимир подавил в себе инстинктивное желание отступить назад и остался на месте. Он успел оценить будущее поле боя. В зале, где он находился, отсутствовали двери, а окошки были слишком маленькими для взрослого мужчины. Единственный путь к выходу лежал через Вильбуа.

– И какую же? – поинтересовался Корсаков, отстегнув цепочку под горлом и сбросив с себя плащ, чтобы не мешал в драке.

– Существует два типа беглецов, – лениво ответил цербер. Он последовал примеру собеседника и скинул сюртук, оставшись в рубашке и жилете. – Первые, самые редкие и самые опасные, не имеют цели. Они бегут, чтобы бежать. Не остаются подолгу в одном месте. Не привязываются к окружающим. У них больше общего с дикими зверями, нежели с людьми. Найти их и поймать очень сложно. Но вы, Корсаков, не таковы.

– Да неужели? – Владимир вскинул брови в притворном изумлении.

– Да, – подтвердил Вильбуа. – Вы относитесь ко второму, более распространенному типу. Прошу простить, если задел ваше самолюбие.

– Не беспокойтесь, ваши слова не поколебали мою веру в собственную исключительность.

– Я рад. Так вот, второй вид беглецов имеет цель. Возможно, это спрятанные деньги. Любовница. Семья. Незаконченное дело. Навязчивая идея. Понимаете, когда на Конклаве вы пытались бросить тень на мсье фон Гельдерна, я понял, что это не просто уловка. Нет, вы действительно в чем-то его подозреваете. И желаете это доказать. А потому я понадеялся, что он поможет заманить вас в ловушку.

– Сообщили ему в письме, что я сбежал, велели прийти сюда в надежде, что я буду за ним следить, и принялись ждать, – констатировал Корсаков. – А я попался…

– Надо признать, это меня слегка разочаровало, – со скорбным видом кивнул Вильбуа. – С другой стороны, вы сэкономили мне время и силы. И, хотя мне, безусловно, приятна наша беседа, я бы попросил вас пройти со мной и ответить на несколько вопросов.

– Например?

– Например, кто помог вам сбежать?

– А ведь вы меня недооцениваете, Вильбуа! – Владимир попытался вложить в ухмылку всю возможную в данных обстоятельствах самоуверенность. – Возможно, я сбежал самостоятельно.

– Сомневаюсь, – покачал головой цербер. – А теперь довольно разговоров. Идемте. И… – Тут он позволил себе ответную усмешку. – Вашу трость, пожалуйста, мсье Корсаков.

– Мне бы хотелось ее оставить, – ответил Владимир, переступив с ноги на ногу и приняв защитную стойку.

– Я вынужден настаивать.

– Тогда попробуй забрать.

Корсаков сделал выводы из своего позорного поражения в прошлый раз. Он успел понять, что Вильбуа – мастер canne de combat, французского искусства боя на тростях. Данное единоборство совмещало в себе как использование трости в качестве оружия, так и молниеносные удары руками и ногами, перенятые из бокса и савата. Это делало француза страшным противником. Но если в прошлый раз на стороне цербера был элемент внезапности, то сейчас Корсаков надеялся, что его фехтовальная подготовка поможет ему биться. Конечно, оставался еще револьвер на поясе (и Владимир не сомневался, что Вильбуа видит его). Но Корсаков сомневался, что француз имел какое-то отношение к заговору. Он лишь цербер – защитник Конклава и старейшин. А стрелять в невиновного человека, с которым они к тому же делают одну и ту же работу, Владимир не собирался.

Противники начали сближаться. Дощатый пол старой книжной лавки скрипел под каблуками. Между рядами переполненных полок витала пыль. Свет пробивался через мутное стекло – тускло, косо, не спасая от теней.

Вильбуа напал первым. Он верно рассудил, что второй раз сбить Владимира с ног у него уже не получится, а потому сменил тактику. Его оружие – тяжелое, с утолщенным наконечником, больше похожее на булаву, чем на трость – описало дугу и с поразительной скоростью упало снизу вверх, целясь в запястье. Корсаков парировал. Рука от вибрации и силы удара слегка онемела, а тонкая трость заскользила и чуть не вывернулась из пальцев. Второй удар целил в висок, короткий, хлесткий. Корсаков отклонился, но напоролся на книжную полку. Та качнулась, книги посыпались вниз, задели плечо. Вильбуа использовал его замешательство и атаковал корпус. Корсаков отпрыгнул назад. Нога задела стопку книг, он почти потерял равновесие, но устоял. Схватка начиналась явно не в его пользу.

Корсаков держал трость рукоятью вверх, сместив для удобства центр тяжести. Атаковать он даже не пытался. Блок, шаг в сторону, скольжение, откат. Он не искал возможность удара, лишь выдерживал натиск.

Вильбуа не играл с ним, как дядя Михаил. Бил с расчетом не убить, но обезоружить и сломать конечности. Он менял темп, нажимал, потом отступал, заманивая. Его удары били по суставам, прицельно, расчетливо. Один – в плечо, второй – по колену, третий – хлест сбоку. Корсаков защищался и скользил вдоль полок, пока не уперся в тупик.

Вильбуа развернулся вокруг своей оси, ударил снизу по предплечью. Трость вырвалась из рук Корсакова, но тот нырнул вниз, под следующий удар, и поднял ее снова, мимолетом заметив, как ладонь чиркнула по книжной пыли. Следующий удар цербера рассек воздух рядом с виском. Корсаков перекатился, вскочил и отбил новую атаку. Вильбуа понял, что Владимир слишком концентрируется на трости, потому финтом увел ее в сторону и пнул противника ногой, целя в солнечное сплетение. Корсаков отпрянул в последний момент и ткнул француза набалдашником в грудь. Вильбуа потерял равновесие и опрокинулся назад, но превратил падение в кувырок и вновь оказался на ногах, замерев рядом с хлипким стеллажом.

– Что такое, Корсаков? – прорычал он. – У вас же есть револьвер и шпага!

– Я не враг вам и не хочу убивать… – ответил Владимир.

Цербер не стал его дослушивать и вновь атаковал, но у Корсакова уже был план. Он отбил удар, заставив француза прижаться еще ближе к шкафу, а затем дернул полку свободной рукой. Та упала, осыпав Вильбуа градом книг.

– …но всегда готов просветить в вопросах литературы! – закончил мысль Владимир и, ловко обогнув противника, бросился к выходу. Вильбуа, пошатываясь, ринулся следом.

В этот момент дверь лавки отворилась и на пороге замерла тонкая девичья фигура в черном платье. Сквозь полог вуали Корсаков успел разглядеть удивленно распахнутые глаза Франчески.

Времени на раздумья не было, и Владимир воспользовался первой идеей, пришедшей в голову. Он перекинул трость в левую руку, обхватил ею девушку и резко развернул, выставив между собой и Вильбуа. Правая ладонь скользнула к кобуре и выхватила револьвер.

– Ни шагу больше, иначе кто-то умрет! – крикнул Корсаков.

– Что вы… – возмущенно начала Франческа.

– Молчать! – рявкнул Владимир и перевел дуло револьвера на застывшего посреди лавки Вильбуа.

– И что дальше? – саркастично поинтересовался цербер. – Минуту назад вы не хотели стрелять в меня, а теперь угрожаете убить и меня, и невинную мадемуазель?

Корсаков лихорадочно искал выход. К своему ужасу, он понял, что, несмотря на полную неуместность, мысли его постоянно возвращаются к прижавшейся к нему Франческе. Она, к счастью, успела оценить ситуацию и перестала сопротивляться, ожидая дальнейшего развития. Владимир не сомневался, что у нее-то в голове как раз хватило бы идей, как выбраться из этого положения. Ему же оставалось импровизировать.

– Бросьте револьвер и отпустите девушку, Корсаков, – спокойно приказал Вильбуа.

Вместо ответа Владимир вскинул револьвер и выстрелил в цепь, удерживающую под потолком массивную чугунную люстру с погашенными по случаю солнечного дня свечами. Раздался треск. Разматывая за собой железные звенья, люстра устремилась вниз, прямо на Вильбуа. Тот успел вовремя отпрыгнуть в сторону, но Корсаков не дал ему опомниться, толкнув ему навстречу Франческу. Та исполнила свою роль идеально – будто бы оступившись, девушка налетела на цербера и, крепко обхватив руками, повалила на пол с жалобным криком.

– Scusatemi, signorina! – озорно вскричал Корсаков и вылетел на площадь. Зеваки, привлеченные шумом из лавки, испуганно бросились врассыпную при виде человека с револьвером. Владимир на бегу спрятал оружие в кобуру. Он не стал пересекать площадь, а свернул сразу за угол. Вокруг сомкнулись стены узкого переулка. Широкими шагами Владимир бежал на свет, но в последний момент вынужден был резко затормозить. Переулок обрывался прямо в широкий канал с зеленой водой. Корсаков заозирался в поисках выхода, когда от стены отделилась незамеченная ранее фигура. Он потянулся за револьвером, но ему на голову обрушился мощный удар, от которого он рухнул назад, в воду, чувствуя, как сознание покидает его.

VIII

1881 год, октябрь, Венеция, площадь Сан-Марко, ранний вечер

Говорят, что прибывать в Венецию нужно с моря. Обязательно ближе к закату, в «золотой час», когда теплые лучи солнца ложатся на старый город, освещая колонны на пьяццетте Сан-Марко, купола одноименной базилики, высоченную иглу кампаниллы и расположенную на другом берегу канала церковь Санта-Мария-делла-Салюте. В такие моменты La Serenissima влюбляет в себя и навечно поселяется в сердце человека, узревшего ее красоты.

Теперь Корсаков понял, что говорившие были правы. Правы тысячу раз, черт бы их побрал. Все опасения по поводу ветра и волн теряли свое значение пред этим видом. Владимир стоял на носу лодки, подплывающей к мокрым каменным ступеням площади, и впитывал неземную красоту всем собой, на минуту позабыв о встрече, которая его ждала.

В отключке Корсаков пробыл недолго, но достаточно, чтобы очнуться в темной и довольно холодной комнате, напоминающей монастырскую келью. Грубые каменные стены, распятие на стене, узенькое окошко под потолком, жесткая кровать, на которой он сейчас лежал, и стоящий рядом стул с одеждой. Сходство только подчеркивал неприметного вида седовласый мужчина в сутане.

– Синьор Корсаков, я рад, что вы пришли в себя, – поприветствовал Владимира незнакомец. – Прошу вас, не волнуйтесь. Вы в полной безопасности, и никто здесь не собирается удерживать вас против воли.

– Это… гм… радует, – пробормотал Владимир, бегло ощупывая себя. Как ни странно, он остался абсолютно сухим, несмотря на то что падал вроде бы в канал. О произошедшем напоминала лишь шишка на голове.

– Вы упали в нашу лодку, – правильно истолковал его замешательство священник. – Мои братья успели поймать вас.

– А по голове-то зачем было бить?

– Ситуация не располагала к промедлению, – смущенно потупился священник. – Боюсь, я бы не смог убедить вас довериться мне за те несколько секунд, что были нам отпущены, а посему выбрал наиболее быстрый способ… убеждения. Увы, не самый безболезненный. Но можете мне поверить, никаких последствий для вашего здоровья мой удар не нанес…

– Это вы к тому, что проворачиваете такое не впервые и накопили определенный опыт? – сварливо уточнил Корсаков. Священник лишь слегка улыбнулся. – Я благодарен вам за спасение, но все же вынужден спросить: а зачем я вам понадобился и что я здесь делаю?

– С вами хочет встретиться один человек, – уклончиво ответил собеседник. – В его силах помочь вашим поискам.

– Неужели? Из чистого альтруизма?

– Христианской добродетели, – поправил его священник, на этот раз без тени улыбки.

– Ну, что ж… Зовите! – милостиво разрешил Корсаков.

– Нет-нет, что вы! Не здесь. Если вы готовы, то я доставлю вас на встречу.

– Я-то готов, но, боюсь, мое лицо в Венеции слишком уж узнаваемо.

– Мы позаботились об этом, – ответил священник и указал на лежащую на стуле одежду.

Так Корсаков стал обладателем третьего по счету комплекта из плаща и маски. На этот раз ему предлагалось примерить личину gatto – венецианского кота. К сему племени Владимир относился уважительно, а потому ничего против маски не имел.

Именно в ней он и сошел на скользкие, покрытые водорослями ступеньки пьяццетты^[61] Сан-Марко, сопровождаемый седовласым священником. В отличие от утреннего кафе, где его костюм привлекал внимание, здесь маскарадный образ Корсакова пришелся как нельзя кстати. И приморская пьяццетта, и сама площадь были полны как горожан, так и иностранцев, наслаждающихся карнавалом.

В разноголосом многолюдье терялись шарлатаны, жонглеры, фокусники и бродячие артисты – те, что плясали и пели в домотканых маскарадных нарядах, забравшись на шаткие деревянные подмостки. На пьяццетте завывали шарманки, гремела медь труб, слышался гул голосов.

Толпа окружала зазывал и знахарей, один из которых с притворной небрежностью полоснул себя по руке, обагрив мостовую – лишь затем, чтобы, приложив флакон с «чудодейственным бальзамом», продемонстрировать, как исчезает рана. Торговцы эликсирами, дрессировщики змей, кукольники, циркачи и заклинатели – вся эта пестрая толпа будто вытекала из самой плоти города и жила в его сердце. Все кипело, пестрело, переливалось смехом, цветами и запахами.

Площадь по сравнению с пьяццеттой выглядела солиднее. Солнце еще только садилось, но фонари уже начали зажигать. На сценах перед знаменитыми соперничающими кофейнями Сан-Марко, «Флориан» и «Квадро», играли камерные оркестры. Вопреки ожиданиям, несмотря на близость, они ничуть друг другу не мешали. Вокруг сцен располагались десятки, если не сотни, столиков, большинство из них уже занятые публикой. Явно не то место, где Корсаков ожидал встретить своего таинственного благодетеля.

Его спутник, однако, провел его именно к одному из столиков перед «Флорианом». За ним сидел средних лет мужчина в элегантного вида сутане. На вид Корсаков бы дал ему слегка за пятьдесят. Темные, но уже с проседью волосы. Гордый профиль с крупным носом. Глаза с тяжелыми веками, как у бассет-хаунда. Рот, готовый сложиться в презрительную усмешку. От него буквально исходила властная аура человека, который привык к тому, что окружающие беспрекословно ему подчиняются. С ним как раз прощался сухонький старичок в пенсне, в котором Владимир с удивлением узнал итальянца-оценщика, который осматривал его вещи в доме Лоредана. Элегантный мужчина тем временем переключил свое внимание на Корсакова.

– А, signor Gatto^[62], – на удивление радушно улыбнулся он. – Добро пожаловать. Рад, что вы почтили меня своим обществом.

Он перевел взгляд на седовласого священника:

– Джулиано, здесь невыносимо шумно. Будь любезен, найди местечко внутри и проследи, чтобы никто нам не помешал.

Спутник Корсакова почтительно поклонился и исчез в толпе.

– Присаживайтесь, прошу, – указал на место напротив мужчина. – Не стоит представляться, я и так прекрасно знаю, с кем имею дело.

– А вот я, боюсь, не знаю вашего имени, синьор…

– Бриганти. Амедео Бриганти, – представился собеседник. – Хотите кофе? Может быть, вина?

– Благодарю, может быть, чуть позже. Откровенно говоря, не ожидал, что окажусь интересен католической церкви.

– Не церкви, синьор Корсаков, – поправил его Бриганти. – Мне. И моей… скажем так, епархии.

– Позвольте вопрос: ваша епархия, случайно, не зовется Officium Sanctum Inquisitionis Pravitatis Haereticae^[63]? – позволил себе улыбку Корсаков.

– Мы не любим это название, – манерно взмахнул рукой Бриганти. – Слишком много неприятных ассоциаций.

– Согласен. Каких-то лет триста назад вы бы не в кафе со мной сидели, а подносили факел к костру.

– Не надо драматизировать. К тому же за это время Святой Престол узрел, что далеко не все носители тайных знаний используют их во зло. Семьи, подобные вашей, оказывают церкви и всему человечеству большую услугу.

– Надо же… Совсем недавно я слышал подобные речи в устах священника православного. Невольно начинаю бояться, что однажды меня канонизируют.

Взгляд Бриганти заставил Корсакова поежиться и пожалеть о неудачной шутке. Несмотря на дружелюбные манеры, его собеседник явно не собирался терпеть богохульств. Неловкое молчание прервал вернувшийся к столику седой помощник:

– Монсиньор, все готово.

– Монсиньор? – уважительно уточнил Корсаков^[64]. Бриганти лишь лукаво поднял очи горе, всем видом демонстрируя, что пути Господни неисповедимы, и бросил:

– Пойдемте?

Корсаков проследовал за ним во «Флориан», о котором был столько наслышан. Реальность его почти не разочаровала. Это было не просто кафе, а настоящий музей золотого века Венеции. В залах витал запах свежесваренного кофе, полированного дерева и легкий шлейф духов. Потолки высокие, с лепниной и потемневшими от времени фресками. Стены украшали зеркала в позолоченных рамах, между ними – потертые, но все еще живописные панно с аллегорическими изображениями муз и добродетелей. Глубокие кресла обтянуты красным бархатом, местами вытертым до блеска. Да и вся мебель выглядела тяжелой, солидной, с массивными ножками и гнутыми спинками, приглушенного золота и черного дерева. Реликвии ушедшей эпохи. Хотя и довольно потрепанные.

Удивил Корсакова, однако, не потрепанный интерьер, а полное отсутствие посетителей.

– Боюсь, Джулиано перестарался, – констатировал Бриганти, усаживаясь на диван. – Ну, так даже лучше. Снимайте маску, дайте мне вас разглядеть.

Корсаков последовал его указанию. Бриганти некоторое время молча его рассматривал. Владимир даже подумал, что сейчас монсиньор встанет и заглянет ему в зубы, словно коню на продажу. Бриганти, к счастью, этого делать не стал.

– Вы моложе, чем я думал, – признал он. – Впрочем, это недостаток, который быстро проходит.

– Гете, – опознал Корсаков.

– Да. Мне он нравится. Читали, скажем, «Фауста»?

– Было бы странно, если бы я его не читал…

– Согласен, глупый был вопрос, – улыбнулся Бриганти.

К ним подошел официант, держа в слегка дрожащих руках две чашки кофе. К чести своей, с волнением он совладал и поставил напиток перед ними, не расплескав ни капли. Дождавшись, пока он уйдет, Бриганти продолжил:

– Итак, должно быть, вам интересно, почему я попросил о встрече…

– Признаюсь, этот вопрос меня посещал, – ответил Корсаков. Он пригубил кофе и слегка поморщился – «Флориан» явно уступил заведению, где они сидели утром с Франческой. Вот и верь после этого репутации…

– Как вы могли догадаться, в Венецию я прибыл в качестве наблюдателя от Ватикана за проведением Конклава. Частным порядком, конечно же.

– Безусловно. Скажи кому, что кардинал католической церкви участвует в собрании оккультистов… – Корсаков намеренно озвучил предполагаемый титул собеседника, но тот не подал виду.

– О служителях церкви ходит множество всяких слухов. Подобная новость далеко не самая скандальная. Поверьте, на нее никто бы не обратил внимания. Но вернемся к тому, что действительно важно. Событиям на вчерашнем маскараде.

– Что вы о них знаете?

– Думаю, то же, что и вы. Будто видел своими глазами.

Бриганти вновь одарил его полуулыбкой. Владимир прекрасно понимал, что кардинал вполне мог оказаться среди сотни гостей, скрытый под маской, но промолчал.

– Как вы понимаете, эти события вызвали у меня некоторое беспокойство, – мягко продолжил Бриганти. – Как и реакция на них со стороны ваших старейшин.

– Интересно почему?

– Потому, что я согласен с вашими доводами, – ответил кардинал. – И отказ старейшин вас выслушать показался мне довольно подозрительным. Боюсь, что в доме Лоредана вам могла угрожать опасность, останься вы там надолго. Ваши друзья очень вовремя помогли вам исчезнуть.

– Какие друзья? – изобразил удивление Владимир.

– Бонавита, – ответил кардинал, не обратив на ужимки Корсакова ни малейшего внимания. – Мои люди видели их отплывающими от дворца и с тех пор присматривали за вами и синьориной Франческой. Дело в том, что я тоже намеревался поспособствовать вашему освобождению, но меня опередили.

На этот раз удивление Владимира было самым что ни на есть подлинным.

– Так даже лучше, – добавил Бриганти. – Согласно договору между вашими старейшинами и Святым Престолом я не имею права вмешиваться.

– Но ваши люди спасли меня от Вильбуа…

– Вы бы и сами нашли способ спастись, они лишь немного ускорили события, – отмахнулся Бриганти. – А что до нашего разговора, то в нем нет ничего предосудительного. Кстати, вы не задумывались, по какому принципу выбирались жертвы проклятия?

– Задумывался, – уклончиво ответил Корсаков.

– Но, очевидно, не пришли к определенным выводам. Что ж, может быть, оно и к лучшему. Некоторые знания могут быть опаснее любого оружия…

Последнее предложение он произнес совсем другим голосом, глядя Корсакову прямо в глаза. Владимир вздрогнул. В его голове словно бы раздался щелчок, запустивший сложный часовой механизм из десятков шестеренок с выгравированными названиями вроде «знания» или «оружия», которые, в свою очередь, привели в движение части механизма, помеченные словами «память» и «забвение».

– Вы же понимаете, о чем я? – настойчиво спросил его Бриганти.

– Буквы на кольцах, – прошептал Корсаков. – «Д» и «М».

– Я рад, что сумел наставить вас на путь истинный, – довольно объявил кардинал и поднялся из-за стола. – Если вдруг вам потребуется еще помощь пастыря, вы всегда сможете найти меня в резиденции при церкви на площади Сан-Поло.

Как по команде неприметный седовласый священник распахнул дверь «Флориана». Перед выходом Бриганти обернулся и напомнил:

– Не забудьте свою маску, Корсаков. Не стоит менять их слишком часто. Можно привыкнуть.

IX

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Бонавита, вечер

Как ни хотелось Владимиру броситься напрямик в палаццо Бонавита, торопиться он не стал. Вернул на место кошачью маску, выскользнул из «Флориана» и, миновав острую иглу высоченной кампаниллы, пересек площадь, смешавшись с разноцветной толпой. Возникшая перед ним часовая башня Святого Марка возвышалась над аркой, ведущей на улицу Мерчерие, сверкая синим эмалевым циферблатом с золотыми знаками зодиака. Каждый час бронзовые мавры^[65] на крыше били молотами в колокол и вновь замирали в точном старинном ритуале. Под ними на фоне мозаики, изображающей звездное небо, сиял белый лев – символ почившей десятки лет назад республики, превращенный в эмблему былого величия.

Открывшаяся за аркой торговая улица предоставила еще больше возможностей слиться с многолюдьем. Корсаков, уже более-менее ориентируясь в городе, несколько раз чередовал шумные улицы и тихие переулки, в которых проще было заметить слежку. Хвоста он ни разу не обнаружил, однако не чувствовал его и раньше, следуя через весь город за Франческой в то время, как за ними приглядывали люди Бриганти. Причин не верить кардиналу, по крайней мере в этом вопросе, Владимир не имел. Что же до всего остального, сказанного посланцем Ватикана… Владимир не сомневался, что переданные им сведения, которыми он спешил поделиться с союзниками, правдивы. А вот мотивы Бриганти так и остались неясны. Да, он помог Корсакову в очередной раз улизнуть от цербера и дал важную зацепку, но доверять ему Владимир не собирался.

Наконец, окончательно уверившись, что слежка отстала либо же ведется столь профессионально, что заметить ее у него нет шансов, он направился в палаццо Бонавита, где надеялся застать Галеаццо и Франческу. Стучаться в двери с улицы он счел слишком уж заметным, а потому нанял гондольера. Владимир планировал выскочить из лодки в маленький сад, выходящий на боковой канал. Пока же, убаюканный спокойным покачиванием гондолы, он позволил себе погрузиться в собственные мысли.

Корсаков понимал, что должен думать о заговоре, действиях фон Гельдерна, природе проклятия или же о любой другой из множества задач, что он привез с собой в Венецию, от безумия отца до существа, поселившегося внутри его самого. Но как Владимир ни старался, перед его мысленным взором возникал только один образ. Франчески.

Отношения с прекрасным полом у Корсакова выстраивались сложно. В детстве и отрочестве непреодолимым препятствием становились собственная застенчивость, пухлость и постоянное присутствие Петра, не наделенного ни одним из этих недостатков. Некоторые улучшения наступили во время кругосветного путешествия, когда брата не было рядом, а затем и учебы в университете, где его под свое крыло взял Димка Теплов («Кстати, – подумалось Корсакову, – как он там встречает зиму в разоренной усадьбе?»). Владимир выяснил, что не столь уж он дурен собой, как ему всегда казалось, а пара визитов в дома сомнительной репутации несколько умерили его застенчивость. В записные сердцееды он не выбился, да и не стремился, но мог все же похвастаться парой мимолетных романов в студенческие годы. Однако дальше его ждала Болгария…

Вернувшись с войны вместе с безумным отцом и телом старшего брата, Корсаков будто заточил себя в склепе, не позволяя себе даже малейшей привязанности. Единственным исключением стала Амалия, ответившая на его неловкие ухаживания деликатным отказом и ставшая доброй подругой. Ее гибель лишь уверила Владимира в том, что он не должен даже близко кого-то к себе подпускать. Поэтому он нацепил на себя маску гуляки и повесы, заводя приятелей и знакомцев и даже позволяя себе флиртовать с дамами, но и он сам, и окружающие чувствовали холодную стену, что он возвел между ними и собой. Столь же холодную, как огромная и толком так и не обжитая квартира в Манежном переулке. Материнские попытки напомнить ему в письмах, что он остался последним представителем рода и пора бы уже подумать о потомках, вызывали лишь глухое раздражение и чувство пустоты внутри. Почему-то Владимиру казалось, что, встретив предназначенную ему девушку, он позволит стене рухнуть либо же избранница просто растопит окружающий его холод.

Франческа этим представлениям абсолютно не соответствовала. Холодная, расчетливая, надменная, уверенная в себе, способная потягаться с ним в язвительности. Да, прекрасная внешне, но Корсаков вполне справедливо полагал, что одной красоты недостаточно, чтобы настолько завладеть его вниманием. Нет, скорее он впервые в жизни увидел в ней родственную душу. Так же как Владимир, она возвела вокруг себя ледяную стену. И лишь увидев ее со стороны, Корсаков понял, какое же адское пламя эмоций и страстей может скрываться за этим препятствием. Он сомневался, что пылающее внутри его чувство можно было назвать любовью. Но оно, как и любовь, требовало взаимности. Сейчас больше всего на свете – больше ответа на тайну своего двойника, больше мести за семью, больше лекарства для отца – он желал одного: чтобы Франческа испытала при взгляде на него то же обжигающее дыхание огня, что сжигал Корсакова. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего поделать с нею не мог.

Впереди показались мраморные ступени палаццо Бонавита. Корсаков приказал гондольеру подплыть поближе и ловким прыжком соскочил на берег. Он допускал, что за каналом следят, как и за входом с улицы, но надеялся, что маска достаточно скроет его личину. А уж пытаться вызнать, кто именно решил инкогнито посетить дом знатного рода итальянских оккультистов, – задача не из легких. Он подошел к дверям и несколько раз постучал кованым металлическим кольцом.

Открыл ему Галеаццо. Внешне он оставался невозмутим, но по его взгляду Корсаков понял, что тот сильно удивлен. Бонавита посторонился, молча позволяя ему пройти. То, как он оглядел сад и канал, прежде чем закрыть дверь, подсказало Владимиру, что его друг так же, как и он сам, подозревает слежку.

Оказавшись внутри, Корсаков наконец-то позволил себе стянуть с лица порядком надоевшую маску и взъерошить непослушные волосы.

– Он еще и прихорашивается! – накинулся на него Галеаццо. – Ты как сквозь землю провалился! Мы извелись, гадая полдня, схватил ли тебя Вильбуа или старейшины были правы и ты действительно предатель, который воспользовался удачным моментом и сделал ноги!

– Ты оскорбляешь меня своим недоверием, – фыркнул Корсаков. – Франческа здесь?

– Конечно. Была в гостиной.

– Пойдем туда. Мои приключения – довольно долгая история, и мне не хотелось бы рассказывать ее дважды.

Ступив за порог гостиной, Владимир увидел Франческу. Та устроилась перед столиком, задумчиво раскладывая свою колоду карт Таро. Услышав их шаги, она подняла голову и смерила вошедших холодным взглядом. Удивления на ее лице не читалось. Корсаков же почувствовал, как его губы против воли складываются в слегка смущенную улыбку.

Не говоря ни слова, Франческа поднялась из-за стола, грациозно прошествовала к Владимиру и Галеаццо, а затем неожиданно отвесила Корсакову хлесткую пощечину. Ее брат при виде такой реакции счел за лучшее тихонько просочиться мимо.

– За что?! – выдохнул Корсаков.

– Вам нужен весь список? – вскинула брови девушка. – Вы взяли меня в заложницы. Лапали. Швырнули в Вильбуа. Судя по вашей физиономии, в момент, когда вы выбегали из книжной лавки, все перечисленное доставило вам удовольствие. Про последующее исчезновение я просто молчу. Достаточно? Потому что если я задумаюсь, то уверена, что мне в голову придет еще много причин.

– Исключительно в интересах дела и лишь потому, что у меня не было другого выбора, – заметил Владимир, потирая горящую щеку. – Но получилось неплохо, ведь правда?

– Признаю, с импровизацией у вас дела обстоят неплохо, – позволила себе улыбку Франческа.

Владимир приложил руку к сердцу и торжественно поклонился.

– А можно поподробнее с того места, где ты лапал мою сестру? – подал голос Галеаццо, плюхнувшийся на один из диванов. – Хотя нет, молчи, не стоит. Иначе пощечиной от меня ты не отделаешься.

– Я начинаю жалеть, что вообще решил к вам вернуться, – проворчал Корсаков.

– Правильно делаете, – ответила Франческа. Ее улыбка стала лучезарно-фальшивой, и она добавила: – Но раз уж вы все равно здесь, то прошу, расскажите, что с вами произошло.

Подозрительно косясь на обоих представителей семейства Бонавита, Владимир выбрал одно из кресел и постарался устроиться поудобнее. Франческа опустилась обратно на стул с напускным видом идеальной ученицы на уроке в гимназии.

Корсаков вздохнул и в сжатом виде пересказал все произошедшие с ним события, от поворота не в тот переулок до встречи с кардиналом в кафе «Флориан». После того как он закончил, в гостиной повисла задумчивая тишина.

– Бриганти… Бриганти… – пробормотал Галеаццо. – Я про него не слышал. А ты, Ческа? Может быть, отец что-то говорил?

– Нет, но на проверку уйдет слишком много драгоценного времени, – ответила сестра. – Потому предлагаю пока поверить и ему, и Корсакову на слово.

– Хорошо, – кивнул Галеаццо и повернулся к Владимиру: – Ты сказал, что понял, в чем смысл подсказки. Объяснишь?

– Пожалуй, – ответил Корсаков. – Довольно давно, когда я был еще подростком и меня только-только начали посвящать в фамильное дело, отец сказал мне, что некоторые книги могут быть опасны, потому что тот, кто прикасается к содержащимся там знаниям, может обратить их во зло.

– Да, эту байку в семьях вроде наших с тобой рассказывают всегда, что в России, что в Италии, – усмехнулся Галеаццо.

– Тогда, скорее всего, ты можешь догадаться, какую подсказку мне дал кардинал Бриганти.

– DM, – медленно произнесла Франческа, явно поняв, куда клонит Корсаков. Галеаццо же несколько растерянно переводил взгляд с нее на Владимира, не понимая, о чем идет речь.

– Чуть позже отец поделился еще одной легендой, – решил пояснить Корсаков. – О том, что в Средние века Конклав подготовил своего рода перечень наиболее опасных знаний. Таких, что само прикосновение к ним способно свести человека с ума. И то если повезет. А в худшем случае их распространение могло привести к уничтожению нашего мира. Изначальный план заключался в том, чтобы их уничтожить. Но кому-то из тогдашних старейшин пришла в голову мысль, что если однажды возникнет угроза, о которой говорилось в запрещенных трудах, то мы не сможем ее опознать и противостоять ей.

– И тогда Конклав создал особый орден хранителей тайны, – продолжила Франческа. – Никто не знал, сколько их было, но, несомненно, не более десятка. Их задачей было сохранить и каталогизировать запретные знания и не допустить их распространения.

– Да, что-то такое припоминаю, – закивал Галеаццо. – Но ведь это же байка. Их никто не видел и не слышал уже много сотен лет. Если они и существовали, то затерялись во мраке веков.

– Существовали и существуют до сих пор, очевидно, – возразил Корсаков. – Для запретных знаний использовался древнеримский термин, обозначающий полное забвение. «Проклятие памяти». Damnatio memoriae.

– DM, – отчетливо и с расстановкой повторила Франческа.

– Так, помедленнее, – вскочил с дивана Галеаццо. – Вы хотите сказать, что наш отец был членом какого-то древнего и невероятно тайного общества, о существовании которого все забыли, призванного хранить запретные знания?

– Ваш отец. Еще трое участников Конклава. И де ла Серда – один из старейшин, одновременно возглавляющий Damnatio memoriae. Пять человек, ставшие жертвами проклятия.

– Но зачем кому-то выбирать целями именно их? – не унимался Галеаццо.

– Затем, что, кто бы ни стоял за событиями, которые удалось раскрыть Корсаковым, их планы связаны с использованием запретных знаний, – медленно, словно несмышленому ребенку, объяснила Франческа. – И для того, чтобы Конклав не догадался о настоящем масштабе угрозы, они должны были замолчать. Они последние носители забытых знаний. Последние, кто знает, как остановить то, что задумал враг. Не станет их – и Конклав и впрямь окажется слеп.

– Боюсь, что все несколько сложнее, – покачал головой Корсаков. – У меня не сложилось ощущения, что мы противостоим сборищу ретроградов. Скорее наоборот, наш враг прекрасно ориентируется в современном мире.

– Это ты к чему? – уточнил Галеаццо.

– К тому, что гораздо проще было бы убить их по отдельности. Или перед самым Конклавом. Застрелить или зарезать. Мне повезло сбежать от Фарука и его кадавров, но и де ла Серда, и ваш отец, и остальные жертвы были в возрасте. Да и не похожи на опытных бойцов. Если Фарук и его сообщники смогли проследить за мной, то и об их передвижениях могли узнать. Раз уж они воспользовались для своей цели проклятием, то у них были на то причины.

– Час от часу не легче, – протянул Галеаццо.

– И, что самое неприятное, это никак не приближает нас к цели, – добавила Франческа. – Мы все еще не знаем, как снять проклятие.

– Не совсем, – позволил себе обнадеживающе улыбнуться Корсаков. – Перед тем как их поразило проклятие, де ла Серда назвал вашего отца библиотекарем. Я подумал, что это просто его дружеское прозвище, и не обратил внимания. Но теперь… Галеаццо, ты же сам мне рассказывал, что ваш отец перебрался в Венецию, оставив вас в Милане, и почти не выезжал из города, так?

– Ну да, – кивнул тот.

– А что, если он действительно был библиотекарем? Только охранял не просто книги, а те, что содержат знания, которые подвергли забвению?

– Весьма вероятно, – кивнула Франческа. Вид у нее при этом был непривычно серьезный и уязвимый, словно она ненадолго забыла о своей холодной и невозмутимой личине. – Это многое бы объяснило.

– Нам нужно найти эту библиотеку, – твердо сказал Владимир. – Символы, что проступили на жертвах, не смог опознать никто. Мне кажется, что это не просто совпадение. Мы имеем дело не с каким-то новым и доселе неизвестным проклятием…

– А с очень старым и хорошо забытым! – подхватил Галеаццо.

– И если мы найдем хранилище вашего отца, то есть шанс, что там же обнаружим и сведения о проклятии, и о том, как его снять! – довольно закончил Корсаков.

– Cazzo^[66], дружище, кажется, мы не зря вытащили тебя из заточения! – от души хлопнул его по плечу Галеаццо.

Владимир перевел взгляд на Франческу, ожидая столь же восторженной реакции, но к девушке уже вернулись самообладание и надменно-ироничное выражение лица.

– Что ж, неплохая гипотеза, но библиотека подразумевает множество книг. И множество проклятий. При условии, что мы вообще сможем ее найти.

– А это уже вопрос к вашему брату, – парировал Корсаков. – Я надеюсь, он засел за отцовские бумаги, а не просто пьянствовал весь день?

– Думаешь, я не могу заниматься и тем и другим одновременно? – оскорбился Галеаццо. – Могу! Но в этот раз решил проявить сознательность. И даже нашел кое-что полезное, хотя и не обратил поначалу внимания.

Он вихрем вылетел из гостиной, прежде чем Владимир или Франческа успели сказать хоть слово. Им оставалось лишь понимающе переглянуться и (тут сердце Корсакова пропустило удар) на мгновение обменяться улыбками. Не прошло и минуты, как Галеаццо вновь ворвался в комнату и припечатал к стоящему по центру столу лист бумаги. Корсаков и Франческа с интересом встали рядом с ним, изучая находку.

– Это что, расписка? – наконец уточнил Владимир.

– Да, – подтвердил Бонавита. – Какой-то торговец отчитывается о доставке, а отец обязуется компенсировать его услуги.

– Медь, латунь, бронза, олово, пергамент, вощеная бумага, кедровые доски, замки, – вслух прочитала список покупок Франческа.

– Наткнулся на отцовском столе, – затараторил Галеаццо. – Очень удивился – эта бумажка сильно отличалась от остальных документов в кабинете. Я решил, что это нас не касается, но за счет этой странности запомнил. А когда ты сказал про библиотеку, понял, что как раз она-то нам и нужна.

– Согласна, все эти вещи подходят для обустройства книгохранилища, – кивнула Франческа.

– Но главное не это, – принялся объяснять Корсакову друг. – Самое важное, что в конце торговец пишет, куда эти вещи были доставлены.

– Но это же какой-то набор цифр! – воскликнул Владимир.

– Это не набор цифр, а венецианская система нумерации домов! – наставительно сказал Галеаццо. – Одна из немногих полезных вещей, что осталась после австрийцев. Первая цифра – номер сестьери, района, где стоит дом. А дальше… Гм… Дальше начинаются проблемы…

– В каком смысле? – не понял Корсаков.

– Мой братец пытается сказать, что порядок у нас несколько непривычный, – усмехнулась Франческа. – Видишь ли, дома нумеровали не по улицам или площадям, не в определенном направлении и даже не с четной и нечетной стороны. Нет, номер присваивался согласно дате регистрации. То есть рядом могут стоять дома № 132 и № 2899 одного и того же района только потому, что владелец второго затянул с оформлением документов.

– Бюрократическое безумие! – с чувством протянул Корсаков.

– Можно и так сказать…

– На твое счастье, я примерно представляю, где это, – гордо добавил Галеаццо. – Дом № 721 нужно искать в районе госпиталя, в Кастелло.

– А ты умнее, чем кажешься! – признал Владимир. – Так чего же мы ждем?

Ответить его друзья не успели. Раздался деликатный стук, а затем в гостиную заглянул пожилой слуга.

– Signori, у входа стоят какие-то люди и требуют, чтобы их срочно пустили.

Бонавита и Корсаков мрачно переглянулись.

– Я посмотрю, что им нужно, – решительно сказала Франческа. – Галеаццо, ты будь готов вывести Корсакова через свою лазейку.

– Сделаю, – кивнул брат и бросил Владимиру его маску.

Они вышли на лестничную площадку, с которой просматривался холл перед дверями, выходящими на улицу. Франческа неторопливо спустилась вниз и открыла смотровую задвижку. Корсаков заметил, как она картинно вздохнула и открыла дверь. Остановившегося перед ней человека Владимир тоже узнал.

– Синьор Вильбуа, не ожидала вас увидеть так скоро, – произнесла Франческа.

– А зря, мадемуазель Бонавита, – вежливо произнес цербер. – Каюсь, некоторые подозрения у меня возникли еще в лавке. Но теперь мои люди говорят, что некий человек, похожий на Корсакова, посетил вас не далее как час назад.

– Корсаков? – расхохоталась девушка. – Я его и раньше-то терпеть не могла, а уж после его выкрутасов у Руджери ноги его здесь не будет!

На вкус Владимира прозвучало это слишком искренне. Оставалось лишь надеяться, что Франческа просто очень хорошая актриса.

– Кстати, о Руджери, – обрадовался Вильбуа. – Все же как удачно совпало, что вы зашли к нему в нужный день и нужный час…

– Я уже говорила, что моя семья постоянно пользуется его услугами, как и большая часть оккультных кругов Венеции. Если вы так хороши в своей работе, как говорят люди, то должны были уже это проверить и у самого Руджери, и у синьора Лоредана.

– Ну-ну, мадемуазель, мои расспросы раздражают вас? Простите, я всего лишь выполняю свой долг. Который, однако, требует, чтобы я спросил, где сейчас находится ваш брат, а также уточнил, не будете ли вы против, если мы с моими людьми осмотрим ваш дом?

– За мной, только тихо, – почти беззвучно прошептал Галеаццо и скрылся в тенях коридора.

– У вас есть какой-то подземный ход? – тихо спросил Корсаков, следуя за ним.

– Подземный ход? В Венеции? – фыркнул Бонавита.

– Согласен, глупо вышло. Но как тогда я выберусь? Все выходы наверняка под присмотром.

– Выходы? Безусловно! – отозвался Галеаццо.

Они поднялись по крутой скрипучей лесенке и оказались на темном пыльном чердаке, заваленном старьем. Разглядеть что-то было сложно – света маленьких круглых окон в безлунную ночь решительно не хватало.

– Да, давненько меня здесь не было, – пробормотал Галеаццо.

Он подошел к одному из окошек, казавшемуся вмурованным в стену, надавил на него, и то с тихим скрипом открылось. Сквозь получившийся лаз едва мог протиснуться взрослый человек.

– Ты, конечно, мне не поверишь, но, когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, я творил такие вещи, что даже мне вспоминать стыдно, – сказал Галеаццо.

– В то, что ты творил всяческое непотребство? Поверю. А вот насчет стыда ты прав, – поддел его Корсаков.

– Глупо оскорблять человека, который тебя спасает, – с притворно-уязвленным видом заявил его друг. – В общем, иногда меня запирали дома и запрещали выходить на улицу. Но, как ты понимаешь, постыдные вещи сами собой не займутся. Вот я и навострился вылезать здесь на крышу, оттуда перепрыгивать на соседний дом, а спускался по увитой плющом решетке с северной стороны. Надеюсь, она все еще там…

– Надеешься? А если ее там нет? Или она не выдержит моего веса?

– Тогда тебе очень не повезло, дружище! – усмехнулся Галеаццо и приглашающим жестом указал на окно. – Ты, конечно, всегда можешь попытать счастья с Вильбуа…

Корсаков взглянул на Бонавиту, потом на окно, потом снова на друга и с тяжелым вздохом уточнил:

– С северной стороны, говоришь?

X

1881 год, октябрь, Венеция, район Кастелло

Увитая плющом решетка оказалась на месте. И даже каким-то чудом выдержала Владимира, хоть он и попытался на ней поскользнуться. Хозяева дома странного гостя у себя на стене не заметили, а проходящие по переулку гуляки отреагировали на его появление без малейшего интереса. Видимо, во время карнавала такие побеги считались в порядке вещей. Впрочем, удивляться не стоило.

По ночным улицам Венеции Корсаков шел сквозь сон, ставший явью, – город не спал, он переливался тенями, шелестел плащами и нашептывал тайны сквозь прорези масок. Все казалось зыбким, переодетым, обманчивым: мраморные львы превращались в актеров, ждущих аплодисментов, а зловещий силуэт за колонной мог оказаться всего лишь девушкой, уставшей от бала. Маски стирали границы между лицами, возрастами и сословиями – каждый мог быть кем угодно, и именно это было по-настоящему опасно.

Город дышал и притворялся. Свет фонарей дробился в воде каналов, бросая отблески на золото, бархат и шелка, украшающие проходящих мимо дам. В закрытых дворцах шептались заговорщики, в театрах маска играла маску. Все превращалось в странный спектакль отражений.

Ориентируясь наугад, Корсаков свернул в узкий проулок, пахнущий вином, мятой и человеческим потом, когда его остановил звук – хриплый вздох и нервный смех. В тени, под покосившимся балконом, два силуэта сплелись в спешной страсти. Женщина в серебряной маске небрежно закинула голову на плечо любовнику и, заметив Корсакова, рассмеялась:

– Ты, кажется, не мой муж… но, быть может, будешь им завтра?

Мужчина рядом с ней засмеялся так, будто все происходящее было фарсом.

– Пардон, – пробормотал Корсаков, протискиваясь мимо. На одну мерзкую и абсолютно невозможную секунду ему показалось, что под маской скрывается Франческа.

Добравшись до госпиталя сквозь окружающую вакханалию, Владимир серьезно подумывал, что от винных паров он и сам несколько захмелел. Хотя, скорее всего, голова у него кружилась от усталости. Сколько он уже толком не спал? День? Два? Дремоту в плену Лоредана и отключку после удара священника он за отдых не считал.

Искомый дом Корсаков нашел на удивление быстро, в очередном узком и пустынном переулке, куда не докатывалось окружающее разнузданное веселье. Это было старинное двухэтажное строение из темного камня, строгое и внушающее невольное уважение. Чем-то оно напоминало самого Гаэтано Бонавита. Входная дверь была закрыта, что и ожидалось. Корсакова больше пугало то, что может ждать за ней. Если он прав и внутри хранится библиотека оккультных знаний столь опасных, что само упоминание о них пришлось предать забвению, без охраны они точно не останутся.

На то, чтобы открыть внешний замок, у Владимира ушло около пяти минут. К счастью, его почти никто не тревожил. Один раз в переулок, шатаясь, попытался зайти какой-то пьяный мужчина в маске, однако, увидев Корсакова, колдующего над дверью, пробормотал: «Scusi, messere» – и направился искать другой туалет.

Внутри Владимира ждал клаустрофобически узкий коридор. Беглый осмотр быстро дал понять, что перед ним первая система защиты. Дверь в конце коридора открывалась только при условии, что внешняя была закрыта и заперта. За ней обнаружился круглый зал с восемью дверями по периметру. В потолке было крохотное мутное световое окошко, явно бесполезное ночью, но сейчас оно и не требовалось. У каждой двери висели новенькие керосиновые лампы, явно купленные недавно Бонавитой. Проблема, однако, заключалась не в этом.

Одна из ламп горела, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены зала.

Корсаков откинул полу плаща и извлек из кобуры револьвер. Он явно был не первым посетителем библиотеки за этот день. Вопрос состоял в том, ушел предыдущий визитер или все еще оставался внутри. И кем он является, другом или врагом.

Владимир допускал, что в Damnatio memoriae, как он начал называть для себя орден хранителей знаний, состояло больше пяти человек, затронутых проклятием. Возможно, кто-то из уцелевших нашел убежище в библиотеке и затаился. Однако куда более вероятной ему казалась другая теория – враг, стоявший за нападением на хранителей, каким-то образом отыскал это место и теперь получил доступ к тайнам, что Конклав так пытался скрыть. Со всей возможной осторожностью Корсаков решил заглянуть за дверь, помеченную горящей лампой.

Зал оказался внушительных размеров – почти как неф небольшой церкви. Потолок терялся во мраке, где сводчатые ребра упирались в перекрестья балок, а по обеим продольным стенам тянулись узкие галереи второго яруса, огражденные решетчатыми перилами из темного металла. К галереям вели две симметричные винтовые лестницы в дальнем конце помещения, узкие и крутые, с коваными ступенями.

Нижний ярус занимали ряды массивных книжных шкафов из черного дерева, местами помеченные латунными пластинами с номерами и символами. Проходы между ними были узкими, почти тесными, не позволяя двум людям разойтись плечом к плечу. Шкафы и ниши чередовались с ячейками для хранения отдельных манускриптов, свитков и предметов, не подлежащих открытой демонстрации. Некоторые полки были заколочены решетками и опечатаны свинцовыми пломбами. Воздух был сухим, пыльным, в нем витал слабый запах сургуча, старого дерева и пергаментной плесени. Освещение обеспечивалось редкими настенными фонарями на масле, прикрытыми отражателями. Свет распределялся неравномерно: центральная часть зала освещалась лучше, чем дальние углы, которые погружались в полумрак. От этого казалось, что помещение больше, чем позволяли его обычные габариты. Пол был вымощен гладкими плитами из темного камня. На стыках плит заметны были медные вставки – возможно, для заземления или иной цели, не предназначенной для постороннего понимания. По стенам виднелись небольшие вентиляционные проемы, замаскированные решетками с резьбой в виде каббалистических символов. И, конечно же, кольцо защитных плетений вдоль стен, чтобы не пустить духов внутрь. Правда, и выпускать их тоже никто не собирался. Учитывая содержимое томов на полках, Владимир бы не исключил, что нечто злое и чуждое могло бы сорваться даже просто с их страниц.

Как и в круглом зале, здесь также повсюду остались следы пребывания посторонних. Фонари горели. Часть стеклянных шкафов и решеток была открыта, их содержимое валялось на полу. При этом все меры защиты, обнаруженные Корсаковым, оказались отключены или обезврежены. Вентиляционные отверстия были снабжены мехами с серной пылью, готовые выбросить в воздух удушающее облако. Некоторые дверцы были снабжены шипами в ручках, которые активировались, если их неправильно поворачивали. О том, какие механизмы могли привести в движение проволочные струны, натянутые в проходах или закрепленные на книгах, Владимир мог только догадываться. Неизвестный визитер обошел все ловушки, что наводило на неприятную мысль: он прекрасно знаком с защитной системой.

В конце зала горел камин, разгоняющий повисший в библиотеке холод. Рядом с ним стоял массивный стол с кожаной поверхностью, испещренной пятнами и царапинами. У стены рядом – узкий ящик с перчатками из тонкой ткани и металлическими щипцами: для обращения с особенно хрупкими или опасными экземплярами. Перед столом – единственный табурет без спинки. Долгое пребывание здесь явно не поощрялось.

На столе лежал раскрытый журнал в кожаном переплете. Страницы были исписаны обсессивно-аккуратным почерком. Корсаков ожидал увидеть латынь, но неизвестный автор явно был итальянцем. Видимо, журнал вел сам Бонавита-старший. В углу страницы был выведен заголовок: Gli Dei morti^[67]. А чуть ниже Владимир увидел знакомую перекрученную руну. Ту, что проступила на телах проклятых членов Damnatio memoriae.

От изучения журнала его оторвал скрежет открываемой двери в круглый зал. Таинственный гость возвращался. Корсаков нервно оглянулся по сторонам. Выход из зала был лишь один. Пытаться спрятаться на первом этаже бесперспективно: если вошедший не один, то его заметят очень быстро. Единственный вариант – забраться по лестнице на галерею. Фонари там не горели, а значит, можно было затаиться на какое-то время. Владимир нерешительно посмотрел на журнал. Забрать его? Это наверняка заставит хозяйничающего здесь гостя заподозрить неладное. Но если оставить все как есть, другого шанса узнать правду может не представиться. Корсаков стиснул зубы, смел журнал со стола и попытался как можно тише взбежать по винтовой лестнице наверх.

Стоило ему нырнуть в тень, как дверь в зал распахнулась и в него вошли трое людей. Вернее, как быстро понял Владимир, человеком из них был лишь один. По центральному проходу к столу прошествовал Фарук-бей. За ним мрачными тенями следовали два силуэта в черных плащах, треуголках и масках. Кадавры.

«Так вот кто копается в хранилище Бонавиты!» – подумал Корсаков. Но как Фарук нашел это место? Как обезвредил ловушки? Кто-то подсказал ему? Но кто? В то, что фон Гельдерн посвящен в тайны Damnatio memoriae, Владимир сомневался. Неужели предателей больше?

Фарук подошел к табурету и скинул свой плащ прямо на пол. Он упал на табурет и закрыл лицо ладонями. До ушей Корсакова донесся не то рык, не то болезненный стон. Пальцы Фарука сместились к вискам и принялись их массировать. Владимир заметил, что турок дрожит, словно его скрутила сильная боль. Не переставая наблюдать за ним, Корсаков спрятал журнал за пазуху, освободившейся рукой сжал трость, перехватил поудобнее револьвер и начал медленно и бесшумно продвигаться к противоположному концу галереи. Лестницы там отсутствовали, но Владимир был готов рискнуть и сигануть вниз, если придется спасаться бегством.

Фарук меж тем повернулся к столу и замер. Затем огляделся по сторонам, соскочил с табурета и принялся обшаривать ближайшие шкафы в поисках журнала. С его губ сорвалась какая-то резкая фраза, но Корсаков слишком плохо знал турецкий, чтобы перевести ее. Фарук раздраженно смел на пол содержимое одной из полок и вновь схватился пальцами за виски. Некоторое время он стоял неподвижно, но вскоре опустил руки и решительно направился к застекленному шкафчику слева от стола. Корсаков осторожно, стараясь не выдать себя, навел на турка ствол револьвера и положил палец на курок. Бесшумно взвести его не удастся, а щелчок в повисшей тишине наверняка привлечет внимание. Да и не таким уж хорошим стрелком был Владимир, чтобы с расстояния в сорок шагов гарантированно сразить противника. Оставалось только ждать и наблюдать.

Фарук достал из шкафчика книгу, закрытую на застежки. Ключ турок искать не стал – он безжалостно выдрал замок вместе с частью переплета и бросил его на пол. Нетерпеливо зашелестел страницами. Наконец, видимо найдя нужный фрагмент, он остановился и прочистил горло. Зал внезапно наполнил его низкий рокочущий голос, которым Фарук читал слова на незнакомом Корсакову языке. Желание плюнуть на конспирацию и открыть огонь стало нестерпимым, но Владимир сдержался.

Фарук закончил свой речитатив. Ничего не произошло. В зале повисла тишина. Воздух был неподвижен, с легким металлическим привкусом. Возможно, из-за петель или решеток, покрытых окисью. Возможно, оттого, что Владимир закусил губу от напряжения. Фарук поднес книгу вплотную к лицу – и внезапно резко выдохнул, словно пытаясь сдуть пыль со старых страниц. Только дальше произошло то, чего Корсаков никак не ожидал увидеть.

Вместо пыли в воздух взвились сами буквы, словно дыхание Фарука смахнуло их со страниц. Они роились, будто мухи, постоянно множась и увеличиваясь. Вскоре в их движениях проступила зловещая система. Черное облако принялось медленно складываться в очертания человеческой фигуры.

Фарук небрежно бросил книгу на пол и отошел от силуэта к камину.

– Корсаков, я знаю, что вы здесь, – раздался в тишине его хриплый голос. – Больше некому. Я поражен, что вы также смогли найти это место. Что ж, вы сами облегчили мою работу.

Он говорил по-французски, наблюдая за пляшущими искрами в камине, повернувшись спиной к залу. Владимир пытался понять, знает ли турок, где он затаился, или же просто пытается заставить его нервничать и выдать себя поспешным движением.

– Вы, должно быть, слышали историю о происхождении моих ожогов, – продолжал Фарук. – Что это был неудачный алхимический эксперимент. Это не так. Меня всегда завораживал огонь. Его танцующий жар. Мне хотелось, чтобы он объял меня. Хотелось стать единым с пламенем. Иронично, ведь те, кому я служу, приносят лишь холод. Но верно одно – огонь меня не пугает.

Словно демонстрируя свои слова, Фарук запустил обе руки в угли камина. Казалось, без малейшей боли, однако до Корсакова долетел тошнотворный аромат жженого мяса. Держа на ладонях два ярко тлеющих уголька, турок развернулся к черному силуэту и вложил их туда, где у человека должны располагаться глаза. Зал сотряс глубокий, леденящий душу стон. В пустых глазницах дымного черепа вспыхнули алые огоньки.

Фарук щелкнул пальцами, не обращая внимания на страшные ожоги. Два кадавра, все это время недвижимо стоявшие среди книжных шкафов, сделали несколько шагов и остановились у подножия лестниц. Еще двое вошли в зал, захлопнув за собой дверь.

– Сыграем в кошки-мышки? – предложил Фарук. Его голос подрагивал от возбуждения и боли.

Дымный буквенный силуэт затрясся, чуть было не рассеявшись черным туманом, и выпустил из спины смоляные щупальца, которые поползли меж книжных шкафов в разные стороны. Владимир не сомневался, что призванный дух таким образом ищет его. А значит, пока ни Фарук, ни его новый слуга, ни кадавры не знают, где он находится. Он с удвоенной скоростью крадучись последовал вдоль галереи к ближайшей от выхода стене. Кадавры по-прежнему оставались на местах. Турок явно призвал их для того, чтобы перекрыть Владимиру пути к отступлению, пока его не нащупает чернильный дух.

Корсаков уже был близок к цели, когда вокруг чугунных перил, словно ядовитый плющ, обвился источающий черную слизь отросток. Еще один влез наверх за его спиной. Каждое щупальце выпустило несколько веток поменьше, принявшихся расползаться по галерее, неумолимо приближаясь к тому месту, где застыл Владимир. Медлить больше было нельзя.

Чудом увернувшись от ближайшего отростка, Корсаков перевалился через перила и без лишнего изящества рухнул на первый этаж. Противники, от Фарука до кадавров, мгновенно повернулись к нему. Владимир вскинул револьвер и выстрелил в сторону турка, заставив того метнуться за книжный стеллаж. В следующую секунду уворачиваться пришлось уже Корсакову. Щупальца чернильного духа хищно ринулись к тому месту, где он стоял. Владимир ушел от них перекатом и вновь выстрелил, на этот раз – в темный силуэт, испускающий щупальца. Как он и ожидал, пуля прошла сквозь духа, не причинив ему ни малейшего вреда. Вот если бы это был зачарованный дробовой патрон из ле ма… С другой стороны, временное развоплощение, потребовавшееся духу, чтобы пропустить пулю через себя, заставило ненадолго рассеяться его щупальца.

Однако опасность пришла сзади. С клинком в руках на Корсакова обрушился один из охранявших выход кадавров. Владимир уклонился от удара в последний момент, пропуская ожившего покойника мимо себя. Тот мгновенно обернулся, но уткнулся в смотрящее ему в лицо дуло револьвера. Корсаков спустил курок, и пуля, расколов скрывающую лицо кадавра маску, вошла противнику прямо в лоб, расколов голову. Труп, утратив остатки жизни, рухнул на пол. Чернильный демон, восстановив щупальца, уже тянул их в сторону Владимира, а потому пришлось выпустить в него еще одну пулю, ненадолго развеявшую нацелившиеся на него отростки. Кажется, призванное существо еще не до конца освоилось в новом для себя мире, а потому не способно было полностью задействовать свои способности. И Корсаков не собирался оставаться в библиотеке достаточно долго, чтобы дать ему время исправить это.

В атаку бросился второй кадавр. Меж шкафов уже приближались еще двое. Еще чуть-чуть – и они зажмут его, а места в зале было куда меньше, чем в переулке, откуда Владимиру удалось выбраться. Он не был уверен, что сможет попасть в такой ситуации по движущимся целям. На перезарядку времени ему не дадут. Значит, оставшиеся два патрона в барабане нужно было экономить.

Ближайший кадавр замахнулся оружием. Владимир не стал пытаться парировать удар. Вместо этого он резко качнулся в сторону и зацепил рукоятью трости ногу трупа. Инерция заставила противника запнуться и рухнуть в проход сбоку от книжного шкафа.

Прямо на одну из струн, приводящих в действие ловушки. Из вентиляционных отверстий выплеснулась серная пыль, заставив Фарука где-то за стеллажами яростно закашляться. По боковым проходам на уровне колен скользнули выскочившие из стен лезвия, перерубив ноги бегущим на Владимира кадаврам.

Сам Корсаков, успевший задержать дыхание, уже выносил плечом дверь в книгохранилище. Чернильный дух устремил за ним свои щупальца, но те словно разбились о невидимую преграду, не проникнув сквозь открытый проем. Охранные символы по периметру комнаты сработали, не выпустив противника наружу. Чтобы позволить слуге продолжать охоту на Владимира, Фаруку придется уничтожить защиту от духов.

Корсаков замер на пороге. Перед ним находилось хранилище знаний, сохранившихся в единственном экземпляре. Восстановить их будет невозможно, особенно если им не удастся снять проклятие с членов Damnatio memoriae. Однако сейчас эти знания находились в руках врага, которого необходимо остановить. Владимир колебался несколько секунд, а затем сорвал с крючка у двери керосиновую лампу.

– Любишь огонь? – крикнул он затаившемуся внутри Фаруку, выпуская накопившиеся внутри злость, страх и напряжение. – Дарю! Не благодари!

Он размахнулся и со всей силы запустил лампой в ближайший шкаф. Стеклянная колба треснула, а фитилек, прежде чем погаснуть, воспламенил выплеснувшийся керосин. Пламя мгновенно охватило деревянную полку.

Корсаков захлопнул за собой дверь и побежал к выходу.

XI

1881 год, октябрь, Венеция, альберго Клаудио

Корсакову хотелось выть. В его руках, возможно, оказался ключ к происходящим событиям, но что толку, если поделиться им было не с кем? Появляться в палаццо Бонавита Владимир не рисковал – вряд ли Вильбуа отделался от своих подозрений, а значит, наблюдение, скорее всего, продолжалось. Заявиться с журналом к старейшинам? В лучшем случае его поблагодарят и сразу же отстранят от расследования, в худшем – снова бросят в заточение. На этот раз куда менее комфортное.

Поэтому Корсакову ничего не оставалось, кроме как вернуться в гостиницу и ждать вестей от друзей. Если синьора Клаудио и удивило появление на рассвете гостя, пахнущего дымом и серой, то владелец альберго не подал вида. Владимир попросил наполнить ванну, принести в номер еды, кофе и вина (он счел, что вполне может себе позволить пару бокалов после такой-то ночки) и не беспокоить его. Что Клаудио и проделал со всей приличествующей скоростью и тактом.

Похищенный журнал жег руки. Не в буквальном смысле, конечно (хотя другие книги из библиотеки могли порадовать и такими эффектами). Скорее он требовал быстрее приниматься за расшифровку. Но Владимир трезво рассудил, что если он не позволит себе передохнуть хотя бы час, то просто свалится с ног и потеряет куда больше времени. А потому он с наслаждением отмок в горячей воде и смыл с себя следы ночных приключений. Затем переоделся в чистую одежду, выпил чашку кофе (который тоже оказался лучше того, чем его угостили во «Флориане»), перезарядил револьвер и только после этого устроился в кресле перед окном, прихватив журнал Бонавиты-старшего. День обещал быть солнечным, а потому света вполне хватало.

Каждый раз, приступая к чтению чужих дневников и писем, Корсаков перебарывал чувство стыда. Конечно же, оно было неуместно – в частную жизнь других людей Владимир влезал не с целью шантажа или из болезненного любопытства, а по необходимости. Однако ничего с собой поделать он не мог. Мучительно хотелось задать вопрос отцу: пройдет ли это? Загрубеют ли его чувства достаточно, чтобы погружаться в чужую жизнь с холодной головой? Правда, Корсаков поймал себя на противоречии – почему-то его внутренняя щепетильность подозрительно молчала, когда дело касалось чтения чужих мыслей с помощью дара…

Усилием воли Владимир прекратил сеанс самокопания, укусил ростбиф, пригубил вино и принялся за журнал. Чтение Корсаков начал не с интересующего его раздела, а с самого начала. Как говаривал отец: «Всегда важно знать контекст». И контекст Владимира не разочаровал.

Журнал охватывал события последних трех лет и рисовал портрет Бонавиты-старшего, далекий от идеала. Гаэтано был не просто библиотекарем и хранителем знаний. Судя по заметкам, ему подчинялась целая шпионская сеть в Южной и Центральной Европе. Бонавита собирал сплетни и слухи, персоналии, грязные истории и даже заведомые фальшивки. С одной-единственной целью – оценивать людей, их знания и способности, их чаяния и амбиции. И если Гаэтано полагал, что комбинация этих факторов делала человека опасным…

Корсаков не верил своим глазам. Он был наслышан о холодности и скрытности Бонавиты-старшего, как от Галеаццо, так и от других знавших его людей. Сам род служения, которому отдавали себя семейства вроде Бонавиты или Корсаковых, подразумевал определенную суровость и жестокость. Но Владимир и подумать не мог, что Гаэтано может выступать одновременно судьей, присяжным и палачом. Журнал представлял из себя странную смесь из философских размышлений, оккультных исследований и обширного списка жертв, со всеми их прегрешениями, которые его автор принимал во внимание, когда решал, жить определенному человеку или умереть. Причем, в отличие от цербера, который, по сути, занимался тем же самым, но на службе Конклава и старейшин, Бонавита не отчитывался ни перед кем. Его единственной целью было сохранение в секрете тех знаний, что Damnatio memoriae считали запретными. И не было таких способов, что Гаэтано постеснялся бы использовать для того, чтобы этой цели достичь.

Второй удивительной для Владимира деталью журнала оказалось то, что Бонавита, как и его отец, видел изменения, происходящие в оккультных кругах, и пришел к тому же самому выводу – они являются не статистической погрешностью, но хорошо спланированной кампанией, развязанной против их мира. Но, в отличие от Николая Корсакова, Гаэтано, кажется, представлял, с кем им предстояло столкнуться.

Gli Dei morti.

Мертвые боги.

Гаэтано писал, что первый звоночек для него прозвенел, когда он столкнулся с культом скарификаторов, свивших гнездо в Риме. Его члены, состоявшие как из отбросов общества, так и из представителей высшего света и даже церкви, поклонялись богине Шал-Ак'рие, вырезая на теле шрамы в форме ее символа – двух переплетенных капель крови. С похожими фанатиками рано или поздно сталкивался каждый, кто занимался расследованием оккультных преступлений. Но лишь Бонавита мог оценить всю важность и весь ужас своей находки.

Шал-Ак'рие входила в пантеон Мертвых богов – тех, что когда-то породили орден Damnatio memoriae, ведь уничтожение самих упоминаний об этих существах стало основной целью хранителей. Одного упоминания их имен иногда было достаточно, чтобы произнесшего коснулась их сила.

Истинная природа Мертвых богов была неизвестна – возможно, первые хранители и знали о ней, но с веками эти сведения исчезли. Возможно, не случайно. Нынешнее поколение Damnatio memoriae полагало, что когда-то Мертвые боги правили бесконечным числом миров, если это слово вообще могло относиться к столь непостижимым существам. Затем, миллионы лет назад, по какой-то неизвестной причине эти левиафаны погрузились в глубокий сон, оставив после себя лишь следы былого могущества. Бонавита даже предполагал, что именно Мертвые боги являются источником всех непознанных и сверхъестественных сил, с которыми сталкивалось человечество. Каждая тварь и каждый дух, принадлежащие нашему миру или же пришедшие извне, несли в себе искру своих создателей.

Человечество, по мнению Damnatio memoriae, возникло уже после того, как Мертвые боги погрузились в сон. Сама их природа была непостижима и опасна как для жизни и разума людей, так и для самой реальности вокруг. Малейшие следы, оставленные богами, способны были подчинить слабого волей человека, сломать его, извратить и превратить в беспрекословного слугу этих сил.

Существ было пятеро. Каждый обладал именем, символом, цветом и, согласно легендам, властвовал над определенным аспектом реальности. Шал-Ак'рие, «Алая госпожа» или «Та, что течет по венам», повелевала плотью и кровью. Марук-Зан'улит, «Тот, что спит во тьме», «Владетель кошмаров», покровительствовал снам. Ве-И́р-Киут, «Тот, кто лежит в земле, но не принадлежит ей», «Вечный властелин», покорил смерть и управлял загробным миром. Илархат-Моол, «Тот, что пожирает следы», «Безликий советник», господствовал над памятью и временем. И Ум-Аш-Текет, «Та, что порождает безумие», «Мать всех форм, отец всех криков», двуединая богиня, изменяла пространство и реальность одним своим велением.

Их символы находили во всех уголках земного шара, а безумные последователи поклонялись своим Мертвым богам в пещерных храмах и на капищах под открытым небом, получая крупицы силы своих повелителей. Незначительные, если сравнивать со всем могуществом спящих существ, но все равно способные подчинять себе плоть и кровь, сны и смерть, пространство и время. И чем сильнее становились их слуги, тем больше крепла их связь с Мертвыми богами. Изучая Damnatio memoriae, они пришли к пугающему выводу – если число верующих окажется достаточно большим, а их призывы к своим спящим повелителям достаточно настойчивыми, то это может открыть путь на землю детям Мертвых богов из иных миров. А в самом худшем из сценариев – пробудить их самих.

Бонавита раз за разом зарисовывал символы каждого из богов. Кажется, они постепенно становились для него навязчивой идеей, подчиняя себе даже волю такого сильного человека, как Гаэтано. Но самое страшное, что знаки Мертвых богов были знакомы Корсакову.

Клубок змей, пожирающих друг друга, символ Илархат-Моола, встретился на ритуальных камнях у старой церкви, где творил Стасевич, а Серебрянские смогли с помощью человеческих жертв остановить время и сохранить вечную молодость.

Вертикальный овал, перечеркнутый горизонтальной линией, грань между мирами живых и мертвых, символ Ве-И́р-Киут, украшали собой полы в доме Ридигеров. Месте, где пытались получить власть над смертью.

Перевернутый вершиной вниз треугольник, словно сосуд с заключенной внутри каплей крови, символ Шал-Ак'рие, царапал в военном училище потомок Шеляпиных, взывая к убитому отцу и казненным солдатам.

Перечеркнутый зигзагом круг Ум-Аш-Текет, знак разрушенного порядка, украшал алтарь у подземного озера, где Никита Коростылев утратил человеческий вид.

Полумесяц, заключенный в круг, словно одновременно спящий и бодрствующий глаз, символ Марук-Зан'улита, в числе прочих был начертан на сводах пещерного собора в Болгарии.

Вглядываясь в нарисованные Бонавитой символы, Корсаков словно впервые смотрел в глаза своему врагу.

* * *

Октябрьские сумерки уже сгущались за окном, когда Владимир закончил чтение. Дважды успел пойти и закончиться дождь. Опустела бутылка вина, хотя он ничуть не захмелел. Фонарщик принялся за работу, со скрежетом таская за собой складную лестницу.

Корсаков смотрел в окно – и не видел ничего. Мир, который он знал и в который верил, разрушался у него на глазах. Знания, что копились Корсаковыми на протяжении двух с лишним веков… Да что там Корсаковыми! Само существование Конклава с его верой в тихийную природу сверхъестественных сил основывалось на одной огромной лжи. Да, сочиненной во спасение, ради сохранения их реальности – но лжи.

Лишь теперь слова дяди о противостоящем им разуме и воле обрели смысл. Общество, стоящее за происходящими по всему миру событиями, не просто расшатывало границы реальности с неизвестными целями. Нет, оно прокладывало путь для своих истинных властелинов, таких же древних, как сама Вселенная. А это означало, что на кону не просто его месть за отца и брата или спасение сотен и тысяч жизней. Если общество не остановить, то их ждет конец света, потому что бороться с самими Мертвыми богами будет уже бесполезно.

– Солидный такой груз ты решил взвалить себе на плечи, – грустно произнес Петр, пристраиваясь на подоконник рядом с братом.

– Да уж, – вздохнул Владимир. – Спасибо, что пришел. То есть я понимаю, что ты здесь, потому что моему мозгу нужно хоть как-то осознать масштаб нависшей угрозы, чтобы я не сошел с ума от ужаса при этом. Но все равно… спасибо…

– Ну, как мы выяснили в Смоленске, с ума ты, скорее всего, уже немного сошел, раз общаешься со мной…

– Э нет, – криво, через силу усмехнулся Владимир. – Вот если бы я считал, что ты все еще жив и вытеснял воспоминания о твоей гибели – это было бы безумие. Так что считай, что я настолько же душевно здоров, насколько это вообще возможно в моих обстоятельствах.

– Тогда зачем я тебе нужен? – вскинул бровь Петр.

– Для солидности. Я, конечно, могу и сам решить, что мне делать дальше. Но из твоих уст это будет звучать весомее. Увереннее. Поэтому… скажи мне, что же делать?

– Жить, – просто ответил брат. – Помнить о том, за что ты сражаешься, и биться до последней капли крови, но – жить. Не позволить ужасу поработить себя. Не пытаться объять угрозу целиком. Найти союзников. Наметить цели. Остановить врага один раз. Второй. Третий. Столько, сколько потребуется. Но главное – жить. Потому что пока есть жизнь – есть надежда. В отличие от меня, у тебя эта надежда есть…

Когда Корсаков спустился вниз, Клаудио тактично проигнорировал его покрасневшие глаза и шмыгающий нос, за что Владимир был хозяину гостиницы весьма благодарен.

– Меня не искали?

– Передали записку, messere.

– Так что же вы молчали? – удивился Владимир.

– Вы просили не беспокоить, – невозмутимо ответствовал Клаудио, передавая ему лист бумаги.

Корсаков развернул записку и прочитал спешно нацарапанные строки: «Встретимся в полночь на площади Святого Иеремии. Франческа». Значит, не зря он беспокоился о слежке за палаццо, раз уж Бонавита передают ему тайные послания, а не являются сами. Интересно, они собираются улизнуть так же, как и он?

Владимир сверился с карманными часами. Стрелки показывали семь часов вечера.

– Синьор Клаудио, скажите, далеко ли отсюда до площади Святого Иеремии? – поинтересовался он у хозяина гостиницы.

– Нет, messere, минут десять, коль шаг у вас быстрый, только перейдете по мосту через канал Каннареджо – там и площадь недалече.

– Хорошо, спасибо, – кивнул Владимир.

Оставшееся время он решил потратить на то, чтобы наконец-то подремать. Он забрался обратно в свою комнатку под крышей, упал на кровать и мгновенно уснул.

Сны ему не снились.

В особенности ему не снилась Франческа.

* * *

На пятый день карнавал несколько поутих. Или просто более бедные районы не так активно в нем участвовали. По крайней мере, атмосферы безудержного веселья на улицах, по которым шел Корсаков, не наблюдалось. Да и людей, в общем-то, тоже. Большинство домов стояли темными, и лишь два или три окошка светились на всем пути от гостиницы.

В силу семейного призвания Корсаков всегда разделял обычные суеверия и правила, которые не следует нарушать. Традицию не возвращаться за забытыми вещами, единожды выйдя из дома, он относил к обычным. Но все равно легкое беспокойство не покидало его с того момента, как он поднялся обратно в номер. И ведь не просто так вернулся – в карманах его сюртука и жилетки теперь позвякивали перекочевавшие из сюртука запечатанные сосуды и флаконы, призванные подкинуть пару неприятных сюрпризов врагу, если он решит сорвать их рандеву с Франческой. Возможно, для успокоения следовало взглянуть в зеркало. Но этого Корсаков, по понятным причинам, предпочитал не делать…

Когда Владимир вышел на плоский, отмеченный обелисками мост через канал Каннареджо, где-то далеко раздались громкие хлопки, а крыши домов немного расцветили далекие отблески салюта.

«На площади Сан-Марко, наверное», – подумал Корсаков.

Вода под мостом, зеленая при свете дня, сейчас казалась совсем черной, отражая закрытое облаками небо. Корсаков остановился, вдыхая сырой воздух. До полуночи оставалось пять минут, и он планировал проявить пунктуальность, а не нестись сломя голову и дожидаться Франческу. Интересно, как она отреагирует на новости о своем отце? Журнал, надежно спрятанный за пазухой, Владимир взял с собой.

Площадь Святого Иеремии, открывшаяся ему в конце длинного узкого переулка, оказалась обыкновенной. Ее обрамляли старые дома из разных эпох, какие-то – совсем маленькие, какие-то – трех-пяти этажей в высоту. Доминантой служила одноименная церковь – белая, элегантная, классическая, с круглым куполом, который Владимир замечал, проплывая по Большому каналу от вокзала. На площади не было ни лужаек, ни деревьев, ни фонтанов. Лишь тусклые фонари, два старых колодца и мраморные, псевдоантичные лавки.

На одной из них, практически возлежа в позе римской патрицианки, его ждала Франческа. И в свете вышедшей из-за туч луны она смотрелась просто волшебно. Ее бледная кожа и золотые волосы сияли. Аристократический профиль будто вылепил гениальный скульптор. Мокрая от прошедшего дождя площадь лишь дополняла нереальную картину. Казалось, Корсаков спит и видит очередной сон. Не кошмарный, для разнообразия.

Корсаков ускорил шаг, чувствуя, как быстрее забилось его сердце. Как и два дня назад, на балу, он лихорадочно пытался придумать приветствие, которое не выставит его полным ослом в глазах девушки.

Именно поэтому он слишком поздно заподозрил неладное.

Что-то в этой картине было не так.

Секунду назад он почти бежал, но теперь замедлился, пытаясь понять, откуда взялось объявшее его чувство опасности. Неправильности.

Его шаги гулким эхом отдавались от стен окружающих домов, пока он не остановился совсем, не решаясь сдвинуться с места.

Франческа медленно повернула голову к нему. И Корсаков понял, что же заставило его испугаться.

В свете полной луны тени отбрасывали все немногочисленные объекты на площади. Дома. Одинокий флагшток. Фонари. Колодцы. Даже сам Корсаков.

Тени не было только у Франчески.

XII

1881 год, октябрь, Венеция, площадь Святого Иеремии

Губы Франчески растянулись в хищной улыбке. Глаза вспыхнули, разгораясь все ярче и сжигая кожу вокруг себя, пока не обнажили два уголька в пустых глазницах черепа. Чудовищная девушка медленно встала со скамьи, направила на Корсакова указующий перст и издала отвратительный торжествующий визг.

Владимир мыслил быстро. Он не сомневался, что перед ним – набравший силу чернильный демон, высвобожденный Фаруком из библиотеки. Встречаться с ним в открытом бою было чистым самоубийством. Поэтому логичным выходом было бы тактическое отступление. Если бы ловушка не захлопнулась прямо у него на глазах.

На площадь выходило пять переулков – тот, из которого он пришел, два отрезал демон и еще два маленьких закутка виднелись меж домами справа. Но сейчас каждый из них извергал из себя фигуры в белых масках и черных плащах.

«Да сколько же их у Фарука?» – в сердцах подумал Корсаков. Одного он убил на мосту во время их первой стычки. Еще одному вышиб мозги выстрелом в библиотеке, двух разрубила пополам ловушка. Но сейчас Владимир насчитал как минимум двадцать фигур. Как он раздобыл столько покойников?

Бежать было некуда. Оставалось драться. На широкой площади у него оставалось хотя бы минимальное пространство для маневра. Демоница застыла, разглядывая Корсакова. Казалось, она с интересом ждала, что предпримет ее добыча.

Владимир откинул полу плаща, чтобы удобнее было дотянуться до рукоятки револьвера, но не спешил вынимать его из кобуры. Вместо этого Корсаков извлек из трости свою шпагу и принялся с маниакальной скоростью чертить защитные линии на плитах площади. Если бы ему противостоял только чернильный дух, то можно было бы попытаться спрятаться внутри защитного круга. Но слабые символы, скорее всего, надолго демоницу бы не задержали, а на более сложные ему не хватило бы времени. С присутствием кадавров этот план и вовсе был бесполезен – как показала стычка в библиотеке, защитные круги от духов никак на них не влияли. А одновременно отбиться от двадцати вооруженных противников не смог бы даже дядя Михаил. Словно прочитав его мысли, кадавры пришли в движение и начали приближаться.

План Корсакова состоял в том, чтобы не закрыться от духа, но ограничить пространство для его маневра. А потому между ним и демоницей возникли несколько линий, сквозь которые она не смогла бы пройти напрямую. Пространство для нападения оставалось только с флангов. Если бы Владимиру удалось удержаться рядом с этой чертой, он смог бы поочередно ее пересекать, оставляя дух по другую сторону и сосредотачиваясь на кадаврах. К тому же в карманах его сюртука и жилетки были приготовлены сюрпризы на крайний случай. Если уж Корсакову предстояло пасть здесь, жизнь свою он намеревался продать подороже.

Кадавры приближались – сперва неровным строем, затем все слаженнее, будто между ними существовала незримая связь. Движения их были механическими, беззвучными и оттого пугающе уверенными. Владимир остался стоять на месте и наконец достал револьвер, взяв его в левую руку. Он бросил нервный взгляд на чернильного духа, но существо в образе Франчески грациозно опустилось обратно на скамью, всем видом показывая, что планирует насладиться спектаклем. Впрочем, Владимир не сомневался, что оно без малейших раздумий ударит его в самый неожиданный момент.

Корсаков вскинул револьвер. Ремингтон оказался легче, чем его ле ма, однако стрелять с левой руки Владимир не привык. Другое дело, что фехтовать ею он не умел вовсе. Первый выстрел – и ближайший кадавр сбился с шага и качнулся назад. Пуля лишь чиркнула по голове, сбив маску, за которой открылось отвратительное лицо покойника с зашитыми проволокой губами. Владимир прицелился и выстрелил вновь. На этот раз удачно. Минус один. Осталось девятнадцать. И они приближались…

Владимир кружился, оставаясь рядом с линией и высматривая удобную цель. В барабане оставалось четыре патрона. Нужно было воспользоваться ими с максимальным эффектом. Перезарядиться он не успеет. Выстрел. Еще. И еще. И последний. Чисто машинально он взвел курок еще раз и дал ему со щелчком ударить по пустому гнезду в барабане. На камнях площади остались лежать еще четыре кадавра. Остальные, с саблями наголо, подходили все ближе. Еще секунд десять – и первый уже сможет напасть.

Демоница медленно стекла со скамьи и припала к земле. Владимиру показалось, что она сейчас лизнет каменные плиты, но вместо этого из ее рта вырвалась змеевидная струя чернильного дыма. Он пополз к Корсакову, ощупывая защитные линии, где-то отскакивая, а где-то просачиваясь в промежутки между символов.

Времени на то, чтобы следить за духом, не оставалось. Первый кадавр уже оказался слишком близко. Корсаков шагнул навстречу, не давая замахнуться, оттолкнул его плечом и всадил шпагу меж ребер, подымая лезвие вверх. Из-под маски раздался хрип кадавра, но тот не упал. Ожидавший этого Корсаков, не вынимая шпаги, выхватил из нагрудного кармана стеклянную ампулу и вдавил ее в прорезь для глаз, чувствуя, как стекло трескается. Он вовремя убрал руку и отскочил в сторону, извлекая шпагу из противника. Под маской раздалось мерзостное шипение – кислота из сосуда проела путь к мозгу и разрушала его.

Четырнадцать.

Еще два кадавра оказались рядом, но Корсаков просочился между ними, заставив замешкаться, и оказался лицом к лицу с третьим. Более короткая шпага из трости давала Владимиру преимущество – и он им воспользовался: нырнул вниз, резким ударом вогнав лезвие под подбородок так, чтобы достать до мозга.

Тринадцать.

Чернильный демон завыл. Воздух между ним и Корсаковым заколебался, как от жара. Словно дрожащая вуаль стекала с его плеч, и на миг лицо Франчески (вернее, то, что от него осталось) стало чем-то иным: расплывчатым, чуждым, полным ненависти. Из пасти демоницы вырвались слова на непонятном языке. Камень под ногами Корсакова начал дымиться – и линия защиты просто треснула, не выдержав обрушившейся на нее силы.

Владимир не стал медлить. Описав освободившейся шпагой пируэт, чтобы расчистить себе пространство, он выхватил из бокового кармана еще один флакон, на этот раз – испещренный каббалистическими символами. Корсаков метнул его в изготовившегося к прыжку демона, пригнулся и укрылся плащом. Яркая фосфоресцирующая вспышка проникла даже сквозь плотную ткань. Внезапный яркий свет заставил даже кадавров отступить на мгновение. Владимир успел увидеть, как взрыв разметал лицо демона в клочья, заставив взвиться фонтан из чернил и витающих в воздухе букв. Фосфорные бомбы Корсаковы использовали очень редко, так как годились они только для развоплощения временно обретших плоть духов. К сожалению, убить противника таким трюком было невозможно, лишь купить себе немного времени.

Чьи-то пальцы вцепились в полы плаща, заставив Владимира рухнуть на землю. Кадавры облепили его, прижимая к земле, чтобы оставшиеся на ногах собратья могли рубить его саблями.

«Какая глупость, – успел подумать Владимир, – суметь отбиться от демона и сдохнуть от тупоголовых ходячих покойников».

Он закрыл глаза и приготовился к удару.

Но вместо него услышал хлесткую канонаду. Выстрелы шли один за другим, их звук множило эхо, отражающееся от окрестных домов. Давление, прижавшее его к земле, ослабло на секунду, но этого Корсакову хватило, чтобы вырваться и ужом скользнуть меж столпившихся ног. Оказавшись на свободе, он огляделся и увидел две фигуры, приближающиеся к толпе кадавров.

Впереди бежал Галеаццо, держа в каждой руке по легкому револьверу и не переставая палить по ожившим мертвецам. В голову попала от силы одна из выпущенных пуль, однако сам вал огня заставил противников качнуться назад.

Франческа следовала за братом. Она стреляла из американского самозарядного пистолета волканик, причем делала это методично и точно. С оружием в руках и развевающимися волосами она напомнила Владимиру скандинавскую валькирию…

– Ты будешь глазеть или все-таки побежишь? – прокричал Галеаццо. Его револьверы сухо щелкнули, выплюнув все пули. Эту проблему Бонавита решил со свойственной ему прямолинейной простотой и элегантностью – бросил разряженные пистолеты и извлек из-за пояса еще два.

Повторять дважды ему не понадобилось. Корсаков ринулся прочь от наседающих кадавров. Шпага, к сожалению, осталась где-то в их гуще, но револьвер он из рук все-таки не выпустил и сейчас получил наконец возможность сменить барабан на новый.

– В переулок! – крикнула ему Франческа и начала отступать следом, когда Владимир промчался мимо. Галеаццо выпустил еще четыре пули по преследующей их толпе, после чего присоединился к беглецам.

– Знаешь, насколько тебе повезло, что ты спросил указаний у Клаудио? – тяжело дыша, спросил он у Корсакова.

– Скажу ему спасибо! – пообещал Владимир.

Они свернули в узкий проем между домами, впритирку пролетев мимо стены, заляпанной следами плесени и мха. Корсаков услышал за спиной шелест, словно кто-то быстро перелистывал страницы объемной книги. Обыкновенно этот звук был музыкой для его ушей, но сейчас он слишком хорошо представлял, что издает этот шум.

– Он идет, – коротко бросил Владимир.

– Кто? – не понял его Галеаццо.

– Демон.

В следующую секунду позади них раздался глухой всплеск, как если бы на землю упала громадная капля чернил. В переулке стало еще темнее, воздух потяжелел. Владимир на бегу обернулся: из-за угла, почти не касаясь мостовой, скользила искаженная фигура, в которой не осталось почти ничего от облика Франчески – уже не вполне материальная, наполовину сотканная из дыма и чернил. Глаза-угли светились сквозь клубящееся тело. За ней с поразительной прыткостью бежали оставшиеся кадавры. Первый оживший мертвец прошел сквозь силуэт демоницы, не встретив ни малейшего сопротивления.

– Он пока не может воплотиться полностью, – сказал Корсаков, задыхаясь. – Но если догонит – нас это не спасет.

Они выскочили к каналу. Вода темнела между домами, отражая дрожащий свет немногочисленных фонарей. У берега покачивался старый грузовой бот, привязанный к свайному причалу.

– Сюда! – Галеаццо, не сбавляя ходу, спрыгнул на пристань и метнулся к лодке. – Прикройте!

Франческа заняла позицию у края переулка и продолжила стрельбу. Она целилась в первых кадавров, выбегающих на набережную. Один рухнул, второй пошатнулся, прочие замедлили шаг, но не остановились. А патроны в десятизарядном волканике кончились.

Корсаков схватил девушку за плечо.

– Все, хватит, – произнес он. – Бежим.

Они отступили к лодке. На этот раз огонь открыл Корсаков, свалив еще двоих преследователей. На ногах оставалось еще не меньше пяти кадавров.

Галеаццо уже разрубил ножом веревку, которой бот был пришвартован, и прыгнул внутрь. Владимир подтолкнул Франческу вперед и сам спрыгнул следом.

В тот же миг тень на мостовой сгустилась, и демон – не в полной форме, частично развоплощенный, исполосованный бледными трещинами – шагнул на край пристани. Его очертания мерцали, искажая воздух вокруг фигуры. Из груди вырывался резкий звук, как будто кто-то медленно разрывал плотную ткань. Над головой демоницы раскачивались нити, чернильные щупальца, из калиграфических знаков. Одно из них внезапно выстрелило вперед, метя в лодку.

Корсаков рванул Франческу вниз и упал следом. Щупальце хлестнуло по воздуху, едва не задев их волосы, и с шипением вонзилось в борт. Древесина немедленно почернела, покрылась трещинами, начав гнить от единственного прикосновения.

– Оттолкнись! – крикнул Владимир. – Живо!

Галеаццо не мешкая схватил багор и изо всех сил оттолкнул лодку от причала. Судно дрогнуло, заскрипело и медленно начало отползать в темную воду.

– Он не даст нам уйти, – прошептала Франческа, глядя на застывшего на причале демона.

– Он ослаблен, бегущая вода сработает как естественная преграда, – поправил ее Корсаков. – Смотри!

Вцепившаяся в лодку нить действительно начала таять, но следом за ней демон выпускал еще и еще. Такими темпами они грозили просто развалить их бот на части.

Тем временем первый кадавр достиг причала и в невероятном прыжке перемахнул водную преграду, приземлившись на лодку. Она опасно качнулась, грозя зачерпнуть воду.

– Пассажиров не берем! – сообщил ему Галеаццо и пинком отправил за борт.

Корсаков почти не обратил на это внимания. Он смотрел на свою ладонь, затянутую в перчатку полковника, и медленно ползущее к ней дымное щупальце.

«Если перчатки глушат способности моего двойника, то как будут действовать на других пришельцев из иных миров?»

Мысль эта прозвучала довольно отстраненно. Что он, в сущности, потеряет, попробовав? Конечность? Жизнь?

Не раздумывая больше, Владимир схватил своей рукой одно из щупалец. Эффект превзошел его ожидание. Отросток лопнул, забрызгав перчатку и дно лодки синими чернилами. Оставшиеся щупальца, впивавшиеся в борта, резко отлипли, а демон издал дикий вопль. Если бы так кричал человек, то Корсаков готов был бы поклясться, что различает нотки страха и удивления…

Лодка выплыла на середину канала, оставив демоницу и оставшихся кадавров на причале.

– Non ci prenderete, figli di puttana!^[68] – триумфально прокричал Галеаццо, без устали работая веслом.

Франческа, поднявшаяся со дна лодки, молчала. Но взгляд, который она бросила на ошарашенного произошедшим Корсакова и его перчатки, Владимиру очень не понравился.

XIII

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Бонавита

– То есть ни одной строчки про проклятие и как его снимать тут нет? Жалко, жалко…

Вид у Галеаццо был скучающий, но Владимир прекрасно видел, насколько потрясло его друга содержимое журнала.

После побега они вернулись в палаццо Бонавита. Хотя Корсаков и пытался возразить, что за домом все еще могут следить, Франческа лишь оборвала его:

– Вильбуа и его соглядатаи сейчас спешат на площадь Святого Иеремии, после того переполоха, что вы там устроили. Не говоря уже о том, что весь смысл альберго Клаудио заключался в том, чтобы вас спрятать. Если Фарук или фон Гельдерн выманили вас оттуда подложной запиской, то это место им известно. Палаццо безопаснее. Для того чтобы на него напасть, потребуется слишком много сил. Ну, или мой брат может попросить одну из своих многочисленных подружек принять вас…

– Они вряд ли будут рады, – зевнул Галеаццо, не отрываясь от гребли.

Так они вновь оказались в гостиной Бонавита, где Владимир рассказал о событиях прошлой ночи и отдал друзьям журнал их отца. Они прочли его гораздо быстрее – это Корсакову пришлось тратить силы и время на перевод. Зато час тишины позволил ему понаблюдать за тем, как меняются лица брата и сестры по мере того, как раскрываются тайны их отца. Галеаццо можно было читать словно открытую книгу. Он широко распахивал глаза, открывал рот, морщился, отворачивался и смотрел отсутствующим взглядом в пространство. На лице же Франчески не дрогнул ни один мускул.

– В общем, любопытно, но довольно бесполезно, – закончил свою тираду Галеаццо.

– Бесполезно? – поразился Корсаков.

– Ну да, пожалуй, я не совсем правильно выразился. Это, конечно, помогает оценить масштаб угрозы. Но мы по-прежнему не знаем, как нам снять проклятие или где сейчас находится Фарук. Даже если он выжил после пожара, то вряд ли останется в библиотеке. Поэтому мы, считай, топчемся на месте.

– Но с этим журналом и вашей поддержкой я смогу, по крайней мере, обратиться к старейшинам. Особенно если Вильбуа найдет уничтоженных нами кадавров на площади.

– Не сможете, – сказала Франческа тихим и спокойным голосом. – Готова поспорить, что никаких видимых следов на площади не останется. Фарук и те, кто стоит за ним, хорошо чистят следы. О пожаре в библиотеке мы знаем только от вас. В обычных обстоятельствах о таком знал бы весь город. Но раз все молчат, то и пожара никто не заметил, его вовремя потушили или скрыли от посторонних глаз. То же будет и с площадью. А что до старейшин и вашего обращения: они не станут вас слушать. Журнал можно подделать, доказательством его не назовешь. А завтра в полдень Конклав начнется. Его и так долго откладывали…

– И что с того? – не понял Владимир.

– А то, что первым вопросом на повестке будет объявление вас вне закона, – ответила Франческа. – Инициатива Кроули. И на этот раз Лоредан не станет вас защищать.

– Почему?

– Потому что Альфред давно метит на его место. И проявление снисхождения со стороны Лоредана уже было замечено и принято за слабость. Особенно после вашего побега, хаоса по всему городу и неспособности Вильбуа вас задержать. Лоредан не станет разменивать оставшиеся у него силы на вашу защиту, учитывая, что де ла Серда стал жертвой проклятия, а фон Рейс и Энгельбрет встанут на сторону Кроули.

– И… что будет означать объявление меня вне закона? – сглотнул Корсаков.

– Сезон охоты. Такого не было уже лет сто, конечно. Но, согласно хроникам старых конклавов, в Средние века излюбленным способом было наложение какого-нибудь проклятия. Возможно, если вы сдадитесь самостоятельно, то удастся отложить этот исход и попытаться отстоять свою правоту на суде, но…

– Но за это время жертвы проклятия гарантированно отдадут богу душу, а Фарук добьется своих целей, – подвел итог Корсаков.

– Как я и говорил, все бесполезно, – развел руками Галеаццо. Казалось, Бонавита сейчас спокойно усядется обратно на любимый диван, но вместо этого он внезапно с бешеной злостью пнул подвернувшийся под ноги безобидный пуфик. Тот с треском сложился пополам.

– Так, мебель ни в чем не виновата! – строго отчитала старшего брата Франческа. – Марш спать. В таком состоянии мы все равно не способны рационально мыслить.

– Но… – хором попытались возразить Владимир и Галеаццо.

– Никаких «но», – отрезала девушка. – В полдень начнется Конклав. Официальные процедуры займут несколько часов, к обсуждению первого вопроса перейдут ближе к вечеру. Никто не станет с ходу принимать такие решения и тем более проводить ритуалы наложения проклятия. А значит, у нас есть еще сутки. В которые понадобятся все наши силы. И пока есть несколько часов для того, чтобы отдохнуть, ими надо воспользоваться. Завтра будет очень длинный день.

Корсаков и Бонавита переглянулись. Контраргументов ни у одного, ни у другого не нашлось.

– Что-то Ческа раскомандовалась, – все равно решил поворчать для проформы Галеаццо. – Я вообще-то здесь старший!

– Ты младше меня на четыре месяца, – заметил Корсаков.

– Ты – гость, а значит, не в счет, – отмахнулся его друг. Пикируясь, они вышли из гостиной, оставив девушку наедине с журналом.

* * *

Хотя Владимир и понимал, что Франческа права и надо бы воспользоваться несколькими часами отдыха, сон к нему так и не шел. Возможно, благодаря тому, что он успел подремать перед прогулкой на площадь Святого Иеремии. Но скорее спать мешали мысли о приближающемся Конклаве. Один день – и Конклав, на который он ехал с предупреждением и надеждой на поддержку, примет решение о его казни.

«Какого черта? Не за этим я ехал в Венецию! Не ради этого разбирал отцовские документы! Не ради этого писал письма и представал перед старейшинами!»

За неимением пуфика пришлось злобно пнуть одеяло. Сил на то, чтобы лежать и вертеться в постели, у Владимира не было. Он поднялся и подошел к окну. Небо еще даже не начинало светлеть. Стрелки на карманном «брегете» показывали полпятого утра. Слабо верилось, что схватка с кадаврами и демоном произошла чуть больше пары часов назад…

Мучительно хотелось выпить кофе. Внутренняя тактичность не позволяла будить хозяйских слуг, которым оставалось спать совсем немного. Впрочем, Корсаков не сомневался, что с задачей приготовления одной чашечки справится и самостоятельно. Он оделся и бесшумно выскользнул в коридор. Его комната располагалась в той же части дома, что и гостиная. Поэтому, проходя мимо нее, Владимир увидел тонкую полоску света, пробивающуюся из-под двери. Корсаков остановился, помедлил, но все же аккуратно заглянул внутрь.

Франческа сидела перед столиком с разложенными картами, уставившись на них с потерянным видом. На подносе рядом с колодой стояли дымящийся кофейник с двумя чашками и наполовину догоревшая свеча. Владимира девушка, кажется, не заметила. Возможно, правильным решением сейчас было бы тихо прикрыть дверь и отправиться дальше, но вместо этого Корсаков легонько постучал костяшками пальцев и спросил:

– Вам тоже не спится?

Он ожидал, что Франческа вздрогнет от неожиданности, но девушка лишь посмотрела на него так, словно все это время прекрасно знала, что он стоит на пороге. Добавляло неловкости и то, что она разглядывала его молча, будто оставляя за Корсаковым право попытаться сказать что-то еще или же тихонько исчезнуть с глаз долой.

– Будет ли с моей стороны наглостью попросить, чтобы со мной поделились кофе? – постарался невозмутимо уточнить Владимир. Ответом стал неопределенный взмах рукой, который можно было интерпретировать и как «Прошу, присоединяйтесь!», и как «Подите прочь!».

Женщины. Почему с ними всегда так?

Корсаков выбрал первую версию, а потому вошел в комнату, уселся напротив Франчески и разлил содержимое кофейника по чашкам.

– Две, да? Такое впечатление, что вы меня ждали…

– Не ждала. Знала. Это разные вещи.

Франческа рассматривала его так, словно видела впервые. И Корсакову под этим взглядом было неуютно. Как и всегда, он решил закрыться от пристального внимания иронией:

– Это вам карты сказали?

– Интуиция, – ответила девушка. – Погадать вам?

– Я не верю в Таро, – честно сказал Корсаков.

– Да? – Она удивленно вскинула брови. – И почему же?

– Ну, любые пророчества и гадания подразумевают, что будущее уже предопределено. Но в таком случае мы сталкиваемся с интересной дилеммой. Если прогноз слишком конкретен, то мы получаем возможность избежать предсказанного результата. Или, по крайней мере, попытаться. Если же он слишком обтекаем, им можно оправдать любые события. К тому же мне не нравится сама идея, что некий провидец, если бы я к нему обратился, мог бы сказать: «Владимир, твой дядя и еще один турецкий колдун хотят предать вас, они сделают это в Болгарии, твой брат погибнет, а отец сойдет с ума». И единственная причина, по которой так и произошло, заключается в том, что я просто не нашел такого предсказателя.

– Вы забыли про Кассандру Троянскую, – заметила Франческа. – Пророчества которой всегда сбывались, только им никто не верил.

– Что можно объяснить волей богов или человеческой глупостью, ведь если она раз за разом оказывалась права, то кто-то мог бы ее и послушать… – фыркнул Корсаков.

– Но речь сейчас идет не о предсказаниях будущего, – продолжила Франческа. – Речь идет о настоящем.

– О настоящем? А зачем на него гадать? Я и так знаю, что происходит в настоящем.

– Да неужели? – В глазах Франчески блеснули отсветы пламени свечи. – Давайте проверим.

Она смела карты со стола, сложила их стопкой, перетасовала и протянула Корсакову.

– Перемешайте еще раз и возьмите любые четыре карты.

Владимир всерьез подумывал встать и уйти, но все же принял колоду и сделал так, как его просили. Стараясь действовать без всякой системы, он выбрал и одну за другой выложил на стол четыре карты. Франческа коснулась каждой из них пальцем и передвинула так, чтобы они образовали ромб.

– Это – вы, Корсаков, – тихо сказала она. – Готовы узнать, каково ваше настоящее?

– Думаю, обойдемся мы без сюрпризов, – отчего-то нервно улыбнулся Корсаков.

Франческа промолчала и перевернула карту на вершине ромба. Открывшийся рисунок изображал трубящего ангела на небесах, на которого, экстатически вскинув руки, взирали несколько фигур на земле.

– Правосудие, – прокомментировала Франческа.

– Вот это мне нравится! – довольно сказал Корсаков.

– Вряд ли. Карта говорит мне о том, что на ваших плечах лежит огромный груз прошлого.

– А у кого его нет…

– Это незавершенные дела, требующие, чтобы к ним вернулись. Знаете, что думаю я? Что этот груз – жизни вашего отца и брата. Вы должны были сражаться вместе, плечом к плечу. Но из троих в живых остался лишь один. И теперь вы пытаетесь биться и за себя, и за них. Заменить их. Но это невозможно. Груз, предназначенный троим, сломает спину тому, кто пытается поднять его в одиночку.

Она перевернула следующую карту. На верхней половине рисунка была изображена луна. Под ней – две башни посреди бурного моря. У подножия левой припал к земле волк, у правой – домашний пес.

– Луна.

– Я догадался, – съязвил Владимир.

– Морок. Тьма. Ужас. Вы тешите себя иллюзиями. Притворяетесь тем, кем не являетесь. Вы домашний пес в окружении волков, отчаянно воющий на луну в надежде, что его примут за своего. Вы боитесь, что иначе вас разорвут. Но иллюзиями жить нельзя. Они не спасут вас от финала, которого вы так страшитесь. Вам нужно взглянуть в глаза правде, пока тьма не поглотила вас.

Третья карта. Скелет с косой не оставлял сомнений в ее названии.

– Смерть, – объявила Франческа. – Вы повенчаны с ней, Корсаков.

– Повенчан?

– Вы интересны ей. Она всегда рядом. Стоит за вашим плечом. И пока это так – вам не нужно страшиться ее. Вернее, страшиться нужно не вам.

– А кому?

Франческа перевела взгляд с карты на него и спросила:

– А как часто вы попадали в ситуации, когда смерть казалась неминуемой? И как часто она проходила мимо, забирая кого-то рядом с вами?

Владимир закрыл глаза, и перед ним, в темноте, появились лица. Петр. Исправник Родионов. Амалия. Надзиратель Решетников. Старший Маевский. Кудряшов, околоточный из Смоленска. Федор, камердинер Коростылевых.

– Если смерть явилась, то она заберет свою дань, – раздался голос Франчески. – И коль скоро вы ее забавляете, то вас она не тронет. Нет, она придет за теми, кто рядом. Друзьями. Союзниками. Теми, кто просто оказался с вами связан, какой бы тонкой ни была эта связь. Вы словно черная метка в человеческом обличье. Посмотрим четвертую карту?

Корсаков разлепил веки, стараясь не смотреть на Франческу, а потому уставился на столешницу, где пальцы девушки явили миру рисунок старца, восседающего на троне, в рыцарских латах и короне.

– Император, – прочел Владимир.

– Как интересно, – прошептала Франческа. – Эта карта говорит об ответственности. Силе. Судьбе. Выборе правильного пути, каким бы трудным он ни являлся. Несмотря на все сомнения, вы незыблемы в своем решении. Считаете, что сражаетесь за правое дело. В сочетании с предыдущими картами – поистине интересный результат. А что, если…

Она импульсивно сняла с лежащей рядом колоды три карты и выложила их под получившимся ромбом, одну за другой.

– Это те люди, что неразрывно связаны с вами на вашем пути.

– Жаль, ни одной женской карты… – попробовал пошутить Владимир.

– Первый из них – Дьявол, – не обратила внимания на его колкость Франческа. – Ваш союзник, которого вам следует страшиться. Ваш хозяин, от которого вы зависимы. То, что предопределено, но не является в силу этого злом.

«Полковник».

– Второй – Маг. Ваш верный друг. Единственный, кому вы можете доверять. Тот, кто ведет вас к свету.

«Постольский».

– И третий – Иерофант. Ваш враг, с которым вы неразрывно связаны. Вы – его должник, и однажды он явится, чтобы забрать свой долг. А до той поры вы будете драться с ним до крови, одновременно помогая друг другу достичь своих целей.

Владимиру на секунду показалось, что изображенный на карте языческий жрец взглянул на него разноцветными глазами и лукаво подмигнул.

«Беккер?»

– В раскладе не хватает одной карты, – вздохнула Франческа. – Карты будущего, которой вы, конечно же, не поверите. Но давайте закончим то, что начали. Снимите верхнюю карту с колоды и положите ее в центр ромба.

Корсаков молча сделал так, как ему сказали. Между «Правосудием», «Луной», «Смертью» и «Императором» легла уже знакомая ему карта. Та, что выпала ему при первой встрече с Франческой.

– Дурак, – констатировал он.

– Шут, – поправила его Франческа. – Импульс. Начало чего-то нового. Ваша истинная суть.

– И в чем же она заключается?

– Хаос. Безумие. Спонтанность. Открытость судьбе. Посмотрите на карту. С ним – только легкая дорожная сумка и вера в будущее. Вот ваше истинное лицо. Не груз ответственности, который вы несете за отца и брата. Не личина, за которую вы пытаетесь спрятаться. Будете оглядываться на них – пропадете, и никакой танец со смертью вас не спасет. Это все, что я могу вам сказать.

Она замолчала, ожидая реакции Корсакова. Владимир не торопился. Внутри него боролись за главенство слишком много мыслей и эмоций. С одной стороны, слова Франчески позволили ему наконец-то взглянуть на себя со стороны. Каким он был. Каким стал. Каким хотел бы быть. Какие маски носил, словно маскарадную бауту, создавая определенный образ в глазах окружающих, и менял, зачастую не отдавая себе отчета. С другой – Франческа только что вторглась туда, куда он не готов был впустить ни одну человеческую душу.

– Что ж, – наконец произнес Корсаков. – Это было… поучительно, скажем так. Правила хорошего тона требуют отплатить вам. Той же монетой. Только, прошу, уберите карты. Мне они без надобности.

Франческа собрала и перетасовала колоду, отложила ее в сторону и вновь приняла вид послушной ученицы, ожидающей интересной истории.

«Что ж, я тебя не разочарую».

– Первые впечатления бывают обманчивы, – начал Владимир. – Я видел вас такой, какой вы хотели выглядеть. Холодной. Высокомерной. Насмешливой. Немного капризной. Независимой. И я не хочу умалять ваших достоинств, все эти качества в вас, безусловно, присутствуют. Самые правдоподобные маски всегда лепятся с натуры. Но реальность всегда сложнее.

– Вы завели разговор об оплате для того, чтобы пересказывать мне прописные истины? – настал черед Франчески иронизировать. Приходилось признать: у нее это выходило убедительнее.

– Прошу прощения. Я обязательно последую вашему совету и стану более спонтанным и непредсказуемым, но пока во мне все еще сильна рассудочная часть. Та, что подмечает мелочи и читает между строк. Ваша маска почти идеальна, и для того, чтобы заглянуть под нее, мне потребовалась помощь вашего отца. И брата немного, конечно. Когда в гостинице мы обсуждали наши дальнейшие планы, вы сказали, что Галеаццо лучше знал вашего отца. И, более того, готов поспорить, что до чтения журнала вы сами были в этом полностью уверены.

– В журнале не было ни слова обо мне, – сказала Франческа. Слишком резко. Слишком поспешно.

– Не было. Но уже по вашей реакции я готов представить, как вы росли. У вас был старший брат. Галеаццо. Глупее. Не такой талантливый. Но – он старший и, что важнее, сын. Ему от рождения достались те блага, которые вам приходилось зарабатывать. И, когда пришла пора перенимать фамильное дело, Галеаццо занимался самыми обычными расследованиями, в то время как вам начали доставаться задания куда сложнее и неприятнее. И физически, и морально. Все – ради того, чтобы напомнить отцу о своем существовании. Это и сформировало ваш характер. Ваш образ. Вы привыкли к таким заданиям. Не роптали. Шли своим путем. Пока я не передал вам в руки отцовский журнал. И все встало на свои места. То, что вы считали недостойными подачками, оказалось смыслом жизни вашего отца. Галеаццо достались бы имя и фамильное дело. Но вам… Обученной шпионке. Соблазнительнице. Убийце. Вам досталась бы его главная тайна. И перстень с буквами «DM».

– Вы не могли этого знать… – прошептала Франческа.

– Знать? Вы же сами сказали, для этого нужна женская интуиция. Нет. Но я умею наблюдать и делать выводы. А вывод прост: все, что вы говорили о чужом грузе и иллюзиях, относится и к вам. В этом мы похожи. Если не хотите верить моим словам, то давайте вернемся к картам.

Корсаков не глядя протянул руку, снял с колоды верхнюю карту и положил ее на стол между ними.

– Проверим ваши способности? Какой вопрос я задал? И какой ответ даст эта карта?

Франческа молчала. Владимир приготовился перевернуть карту, но девушка протянула руку и не дала ему этого сделать, накрыв его ладонь своей. Корсакову оставалось лишь мечтать, чтобы на нем не было перчаток и он мог почувствовать тепло этого прикосновения. Сейчас они смотрели друг другу в глаза, в которых танцевал одинокий огонек свечи.

Скрипнула дверь. На пороге гостиной появился отчаянно зевающий Галеаццо в домашнем халате.

– А, вы уже не спите? – спросил он. – Это хорошо. Мне нельзя ложиться спать натощак, с утра я просто умираю с голода. Как насчет завтрака?

– Хорошая идея, – бесстрастно ответила Франческа. Она отпустила руку Корсакова и поднялась из-за стола. – Я прикажу подать завтрак сюда.

Не поворачиваясь, Корсаков слушал, как удаляются ее шаги. Галеаццо с разбега плюхнулся на любимый диван, взял из стоящей рядом фруктовой корзины яблоко, подкинул его в воздух и хрустко надкусил.

– Я помешал? – поинтересовался он с набитым ртом. – Она и тебе пудрила голову своими картами? Поверь, уж если бы у моей сестренки был дар провидицы, я бы об этом знал. Но вот в голове у тебя она может порыться знатно! Так что не обращай внимания. Она так развлекается.

– Не переживай, я догадался, – рассеянно откликнулся Корсаков и перевернул лежащую на столе карту.

На рисунке были изображены обнаженные мужчина и женщина. Надпись в нижней части карты гласила: «Gli amanti»^[69].

XIV

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Бонавита

Завтрак напоминал не дружескую трапезу, а скорее военный совет. Слуги принесли свежий хлеб, ветчину, сыр, зелень и овощи, заменили кофейник и тактично вышли. В отличие от Галеаццо, ни Владимир, ни Франческа особого аппетита не проявили, поклевав ровно столько, сколько требовалось, чтобы не проголодаться.

– Итак, появились свежие идеи к утру? – запивая кофе очередной кусок ветчины, спросил Галеаццо.

– Множество, – ответила Франческа. Она вновь выглядела спокойной и невозмутимой, хотя и старалась не смотреть на Корсакова. – Во-первых, символы, проступившие на жертвах проклятия.

– А что с ними?

– Перевернутый треугольник, заключающий в себе клубок змей. Они, несомненно, принадлежат Мертвым богам. Но что нам говорят сами символы?

– Что проклятие может быть связано с двумя богами, – сказал Корсаков. – Шал-Ак'рие и Илархат-Моол. Кровь и память. Или плоть и время. Или любая другая комбинация из этих четырех слов.

– Именно! Это поможет нам понять, в каких разделах искать способы снять заклятие, когда мы доберемся до Фарука.

– А может, наведаемся в библиотеку? – спросил Галеаццо.

– Нет, – покачала головой Франческа.

– Она либо сгорела, либо разграблена, – добавил Корсаков. – Вряд ли Фарук оставил там какие-то подсказки. И уж точно не станет задерживаться, зная, что мы можем туда вернуться.

– Что возвращает нас к началу, – сказала Франческа. – Нам нужно понять, где находится логово Фарука.

– В Венеции-то? – хохотнул Галеаццо. – Это все равно что искать иголку в стоге сена!

– Не совсем, – произнес Корсаков. – Нам помогут кадавры.

– Ну так с этого и надо было начинать! Пойдем посмотрим, вдруг наткнемся на парочку и уговорим их нам помочь!

– Нет, давайте мыслить логически, – упрямо продолжил Владимир. – У Фарука их много. В переулке его сопровождали семеро. Еще четверо – в библиотеке. На площади он выставил двадцать. Даже если мы предположим, что уцелевшие кадавры перемещались из группы в группу, то это все равно не менее двадцати штук. Устанешь прятать. Далее – ограниченный срок годности. Покойники должны быть относительно свеженькими. И чем больше времени проходит, тем быстрее они приходят в негодность.

– А значит, их должны создавать где-то в Венеции, – уловил его мысль Галеаццо. – Можно, конечно, попытаться завезти с материка, но тогда велика вероятность, что их обнаружит Вильбуа или его соглядатаи, которые обеспечивают безопасность Конклава!

– Но Венеция – маленький город, – внесла свою лепту Франческа. – Люди не умирают здесь в таких количествах. И уж точно мы бы узнали о пропажах трупов из больниц или с кладбищ.

– Но тогда получается какая-то бессмыслица, – поник Галеаццо. – Их не могут присылать с материка и не могут делать здесь. Хотя… Постойте-ка! Кажется, я знаю!

Его лицо буквально расцвело от внезапного прилива вдохновения. Владимир с Франческой недоуменно переглянулись.

– И вы бы знали об этом, если бы слушали меня внимательно! – укоризненно посмотрел на них Галеаццо. – Итак, мы говорим о месте, которое находится в Венеции, где можно прикончить как минимум двадцать с лишним человек и наделать из них кадавров. Ну же!

Он переводил взгляд с Франчески на Корсакова в надежде, что хоть один из них поймет, куда он клонит. Не дождавшись ответа, он разочарованно махнул рукой и объявил:

– Вот и рассчитывай на вашу поддержку… Давайте! Изолированное место, куда никто не захочет зайти, а тех, кто находится внутри, просто нельзя выпускать наружу.

– Повелья! – хором воскликнули Корсаков и Франческа.

– Ну да! – торжествующе стукнул по столу Галеаццо. – Экипаж двух кораблей сидит на карантине у самого города под предлогом эпидемии холеры. Которой, кстати, может и не быть. Никто в здравом уме не станет соваться в рассадник заразы. Бежать с острова тоже некуда. И если матросов расселили по камерам, то разобраться с ними можно легко поодиночке! Идеальное место! Хочешь – кадавров создавай. Хочешь – проклятия насылай.

– Не верю глазам своим! Оно мыслит! – оторопело уставился на друга Корсаков.

– Может, моего брата подменили? – предположила Франческа.

– Эй, могли бы и должное воздать! – обиделся Галеаццо. – Мне кажется, что с этим уже можно идти к Конклаву.

– Нет, – отказался Корсаков. – Нам нужно отправиться туда самостоятельно.

– В логово Фарука и гнездо кадавров? Я не ослышался?

– Я согласна, – сказала Франческа и, заметив удивление на лицах собеседников, добавила: – С Корсаковым. Конклаву сообщать нельзя.

– Так, вы заставляете меня не только напрягать ум, но еще и выступать голосом разума, а мне эта роль не идет! – схватился за голову Галеаццо. – И почему же вы хотите лезть туда одни?

– Фаруку помогает как минимум Гельдерн, а может, и кто-то еще, – пояснил Корсаков. – Если мы попытаемся действовать через Конклав и старейшин, то у противника будет время замести следы и смыться.

– И мы обнаружим пустой остров. Максимум – пару недопотрошенных кадавров. А Фарук и все упоминания о проклятии исчезнут, – поддержала его Франческа. – Мы можем рассчитывать только на себя.

– Porca miseria!^[70] – воздел руки к потолку Галеаццо и направился к выходу. – Придется как следует вооружиться. И подготовиться. Мир не должен утратить такую красоту!

Последние слова звучали уже из коридора.

– Это он про себя сейчас говорит? – тихо уточнил у Франчески Владимир.

– Конечно, про себя, – ответила девушка.

* * *

Следующие несколько часов ушли на подготовку и сборы. Корсаков закрылся в подвальной лаборатории Бонавита (с удовлетворением отметив, что до аналогичной в родной усадьбе ей далеко) и старался компенсировать запасы, потраченные в схватке с чернильным демоном и кадаврами. Фосфорная вспышка требовала слишком долгой работы, а потому заменить ее было нечем. Пришлось покорпеть над двумя бомбами, разбрасывающими при взрыве смесь из серебра и четверговой соли – гораздо менее эффективная вещь, но лучше, чем выступить против духа с пустыми руками. Хотя… После того как Корсаков смог разрушить чернильные щупальца, просто коснувшись их, возможно, руки в перчатках и должны оказаться его самым эффективным оружием.

Но такая мысль, похоже, посетила не только Владимира.

– Ты из-за перчаток так стремился вернуть свои вещи? – спросил в тишине женский голос. Владимир обернулся и без особого удивления обнаружил в дверях Франческу.

– Часов в первую очередь, отцовский подарок все-таки, – уклонился от прямого ответа он. – Мы перешли на «ты»?

– Сложно сохранять формальность при общении с человеком, который заглянул тебе в душу, – ответила девушка. – И это не часы ты носишь не снимая, даже в помещениях.

– Руки мерзнут, – сохранил непроницаемое выражение лица Владимир. – Постоянно. Венецианская сырость, наверное.

Франческа подошла к нему вплотную и осторожно взяла его ладонь в свои, заставив Корсакова вздрогнуть.

– Даже сейчас?

– Сейчас особенно.

– У тебя плохо получается врать, – тихо сказала она. – На незнакомых людей это может подействовать, но если они достаточно проницательны или имеют возможность понаблюдать за тобой… Мои слова о том, что тебе стоит перестать притворяться, все еще справедливы. Как и о том, что рядом с тобой всегда ждет смерть. Мы с братом верим тебе. И идем за тобой в самое логово опасности. Мне бы хотелось быть уверенной, что ты используешь все средства в твоем распоряжении, чтобы мы все выбрались оттуда живыми.

Она выпустила его руку, развернулась и направилась к двери, бросив через плечо:

– Возвращайся в гостиную, когда будешь готов.

Финальный совет перед выступлением они провели через час. Галеаццо вернулся из оружейной с коробкой боеприпасов и тремя саблями под мышкой.

– На острове есть несколько корпусов, – объявил он. – Матросов наверняка держат внутри. Не уверен, что у нас получится держать кадавров на расстоянии, поэтому сабли нам однозначно пригодятся. Держите-ка.

Он бросил оружие Владимиру и Франческе. Корсакову досталась кавалерийская сабля начала века – длинная и тяжелая, чтобы ей было сподручнее рубить, скача в седле. Клинок Франчески был легче и короче, похожий скорее на офицерский.

– Наточил их так, что при достаточной силе удара рассекут и мясо, и кость, – продолжил Галеаццо с несвойственной ему серьезностью. – По крайней мере, первые несколько раз. Что приводит нас к потенциальному числу противников. Я взглянул на документы по карантинным кораблям, которые присылали отцу. Всего под замок посадили сорок два человека. Конечно, число кадавров мы уже проредили. Корсаков избавился от одного в переулке и как минимум трех в библиотеке. Совместными усилиями мы уничтожили еще двенадцать – пятнадцать в бою на площади и во время бегства. Если исходить из того, что Фарук или Гельдерн успели обратить в кадавров всех узников, то нас там ждет примерно двадцать пять ходячих покойников, не считая их создателей и призванного демона.

– К тому же мы не можем быть уверены, что у них нет других союзников, – вставил Корсаков.

– В общем, враг превышает нас числом в десять раз. Иными словами, чистое самоубийство! – Галеаццо расплылся в довольной улыбке. – Мне нравится. Если выживу – будет чем впечатлить прелестниц!

– На нашей стороне фактор внезапности, – сказал Корсаков. – Если выбьем их поодиночке, не поднимая тревоги, то сможем подобраться поближе и вывести Фарука и Гельдерна из игры. Это упростит задачу.

– К тому же остров – это тюрьма, – внесла свою лепту Франческа. – Толстые стены. Надежные запираемые двери. Если сможем изолировать кадавров, то это сильно упростит нашу работу.

– Именно! – поддержал ее Галеаццо. Он положил на стол свернутую карту и раскатал ее. – На острове четыре здания – причал, тюремный корпус, госпиталь и бывший монастырь с колокольней-маяком. С севера – пустыри, на которых сжигали тела чумных жертв, мы будем как на ладони. С запада и юга – слишком много зданий, легко расставить часовых. Поэтому подплывать придется с востока. Я передал весточку другу, у которого есть небольшой паровой катер, он высадит нас у берега. Там мы разделимся. Я осмотрю причал. Ческа – тюремный корпус. Корсаков – госпиталь. Если удастся закончить рекогносцировку незамеченными, то встречаемся у маяка и решаем, что делать дальше. Вопросы?

– Да, – поднял руку Корсаков. – Как тебе удалось выговорить слово «рекогносцировка»? Франческа, мне кажется или твой брат как-то подозрительно поумнел?

– Я сама не в силах подобрать слов, – призналась девушка.

– Не стоит меня недооценивать! – приосанился Галеаццо. – Под этой прекрасной внешностью скрываются сердце воина и разум полководца! Кстати, раз уж на то пошло, чего мы хотим добиться этим визитом?

Бонавита испытующе посмотрели на Корсакова. Тот, со всей имеющейся уверенностью, отчеканил:

– Если вкратце – то взять Фарука живым, конфисковать книги, которыми он пользовался при наведении проклятия, или выбить правду из него самого. После чего притащить его на Конклав, чтобы заткнуть рты всем, кто мне не верил, и общими усилиями спасти вашего отца, де ла Серду и трех оставшихся членов Damnatio memoriae. Дальше я пока не загадывал.

– Мне нравится, – ударил по столу Галеаццо. – Четко, лаконично, раз плюнуть! Даже как-то начинает вериться, что у нас все получится!

– Пусть так и будет, – тихо сказала Франческа.

XV

1881 год, октябрь, Венеция, остров Повелья

Полуденное солнце стояло высоко, отражаясь в спокойной воде лагуны слепящими бликами. Паровой катер с узкой трубой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, мягко рассекая волны, приближался к восточному берегу Повельи. Здесь, вдали от узкого, похожего на иглу шпиля маяка-колокольни и заросших зданий старого госпиталя, остров был почти живым – в небе лениво кружили чайки, а ветер легонько колыхал ветви деревьев с оранжевой листвой. Вид для преимущественно каменной Венеции редкий.

Корсаков стоял у поручня, прищурившись от света. Его взгляд был устремлен к берегу – из воды поднималась низкая плотина из тесаного камня, уже частично разрушенная, но все еще позволяющая пристать. За ней виднелись редкие деревья, заросли лопуха и высокий камыш, шевелившийся под легким бризом. Где-то дальше – каменные останки каналов и зданий, сейчас утопающие в осенней листве.

– Жуткое место, ей-богу, даже для меня жуткое, – признал Галеаццо, встав рядом с Владимиром. – Говорят, если копнуть землю в любом участке острова, то неминуемо найдешь чьи-нибудь кости. А земля на чумных полях перемешана с пеплом…

– И рассказываешь ты это, чтобы меня приободрить? – покосился на него Корсаков.

– Скорее уж себя, – ответил его друг. – Не могу же я сестре признаться, что меня сейчас трясет от нервов.

Франческу, казалось, остров не интересовал. Она сидела на узкой скамье, погруженная в собственные мысли. Владимир подумал, что одного ее вида хватило бы, чтобы шокировать чопорных венецианцев. Для вылазки она облачилась в шнурованные ботинки, скандальные для общества брюки, и жакет песочного цвета, и белую блузку. Костюм шел ей чрезвычайно. Почувствовав внимание Корсакова, Франческа посмотрела на него. Еще неделю назад взгляд вышел бы высокомерно-вызывающим, заставляя Владимира отвернуться. Сейчас же, глядя на нее, Корсаков ощутил прилив уверенности.

Катер сбавил ход. Из трубы вырвался короткий хриплый выдох пара. Галеаццо отдал знак стоящему за штурвалом, и судно осторожно встало почти у самого края берега, где некогда был выложен спуск для лодок – сейчас почти весь он был поглощен травой и мхом. Бонавита и Корсаков перекинули от борта дощатый трап, и троица пассажиров, один за другим, ступила на сушу.

Ноги увязали в рыхлой, чуть влажной земле, в которой пробивались сорные цветы. Остров казался заброшенным не на десятки, а на сотни лет, будто время здесь не шло вперед. Оно стояло. Оно ждало.

Катер за их спинами медленно отвернул от берега, оставляя их один на один с неизвестной опасностью. Они условились, что капитан станет ждать их, пришвартовавшись напротив, у длинного рыбацкого и курортного острова Лидо, наблюдая за местом высадки в подзорную трубу.

– Ну, все знают, что делать? – поинтересовался Галеаццо, опершись ногой на обломок каменного мола. Сейчас, с саблей на поясе и развевающимися на ветру волосами, он смахивал на пирата, но не настоящего, а тех, что населяют исключительно страницы романтических приключений, которые любят читать трепетные гимназистки.

– Да, капитан, – шутливо отсалютовал ему Корсаков, стараясь отогнать нервную дрожь и мрачные предчувствия.

– Олухи, – закатила глаза Франческа.

– Тогда встречаемся здесь же через двадцать минут, – не обратив на нее внимания, объявил Галеаццо и первым скрылся в зарослях.

* * *

Напускной азарт слетел с Корсакова, как только он остался один. Островок был крохотным – меньше тысячи футов на самом протяженном участке. А потому госпиталь ждал его почти сразу за линией деревьев, разросшихся вдоль восточного берега.

Его глазам открылось массивное строение в венецианском стиле с потемневшей от сырости кирпичной кладкой и облупленной штукатуркой. Высокие арочные окна мрачно взирали на лагуну, а над центральным входом навис ржавеющий металлический козырек. По периметру здания тянулась запущенная веранда с подгнившими колоннами. Рядом упиралась в небо острым шпилем бывшая колокольня, но туда Владимир должен был попасть лишь после осмотра госпиталя. Чего ему делать крайне не хотелось.

Окна были замазаны изнутри черной краской, неприятно напомнив ему дом у смоленской крепостной стены, где свил свое гнездо караконджул. Вряд ли в распоряжении Фарука находились такие твари, иначе бы ему не потребовались кадавры, но Владимир старался не терять бдительности.

Длинную саблю он, в отличие от Галеаццо, закрепил за спиной. Сюртук остался на лодке, позволяя быстро дотянуться до кобуры на бедре. Да и по карманам жилета он распихал достаточно сюрпризов. Оставалось лишь надеяться, что этого хватит, если дело дойдет до схватки.

Корсаков прижался к стене и, стараясь держаться в тенях, подкрался к главному ходу. Двери стояли раскрытыми настежь, словно обитатели острова не боялись, что их кто-то потревожит. На миг Владимир подумал, что они могли ошибиться и в казематах Повельи действительно отбывают карантин холерные моряки. Сюрприз бы вышел крайне трагикомичный. Но втянув исходящий из госпиталя ни с чем не сравнимый запах алхимических элементов, Корсаков понял, что вряд ли им так повезет. Он вытянул револьвер из кобуры и скользнул внутрь.

Полумрак коридора встретил его сухим, спертым воздухом, насыщенным зловонием тления, железа и едкого запаха, природу которого он не мог определить. По стенам тянулись медные трубки, ведущие в глубину здания. Из их сочленений сочилась тягучая мутная жидкость. Где-то вдалеке слышался грохот какой-то паровой машины.

Первая дверь, на которую наткнулся Корсаков, вела в переоборудованную палату, занимавшую, судя по размерам, большую часть этажа. Там, под высокими потолками, в тусклом свете ламп, комнату загромождали алхимические приборы, соединенные в систему: пузатые реторты, змеевики, стальные цилиндры; стеклянные ванны с мутной жидкостью, в которых покоились человеческие тела. Некоторые из них дергались – то ли в агонии, то ли под действием какой-то скрытой силы. Трубки входили им в ноздри, рты, подключались к венам, а все помещение напоминало помесь заводского цеха и скотобойни. В углу стоял огромный ящик с углем и котел, из которого выходил пар, разгоняемый по системе клапанов. На стене, прямо над ним, была выцарапана химическая формула, которую Владимир не смог полностью расшифровать. Он предположил, что Фарук или Гельдерн записали состав смеси из спирта и нитратов, способствующий стимуляции нервной ткани.

Корсаков быстро пересек зал, стараясь не смотреть слишком долго в глаза неподвижным телам – слишком уж многие были открыты и неестественно ясны.

Дальше – запертая дверь. Владимир взломал ее ножом – замок был ржавый и легко поддался. За ней – мрачная кладовка, если слово «кладовка» можно применить к комнате, где вповалку валялись мертвые. Нет, не просто мертвые – изувеченные, искаженные трупы, как будто кто-то пытался собрать человека, не зная, где у него рука, а где грудь. Одно тело имело две груди, но ни одной головы. У другого – несколько суставов, связанных проволокой. В воздухе витала сладковато-прелая вонь гниения, смешанного с запахом масла.

Владимир задержал дыхание, чтобы его не вывернуло наизнанку.

«Фабрика, – подумал он. – Самая настоящая фабрика смерти».

Даже мысль о том, что каждый неудачный результат эксперимента означал, что число потенциальных кадавров было меньше, чем они ожидали, не могла его обнадежить. Больше всего ему хотелось предать здесь все огню.

– Ты и так подозрительно часто решаешь свои проблемы, пытаясь их сжечь, – заметил Петр, с гадливым удовольствием рассматривая одну из ванн за его спиной. – Возможно, тебя, как и Фарука, просто завораживает огонь?

– Этой… этой мерзости не место в нашем мире! – прошептал Корсаков.

– А меж тем я не вижу здесь знаков Мертвых богов или порталов в иные миры, – пожал плечами его брат. – Придется нам признать, что Гельдерн пользовался исключительно своими познаниями. Выходит, что наш мир способен порождать мерзости, которые не уступят в своей чуждости и извращенности даже тем мирам, где пребывают существа вроде того, что поселилось в тебе…

Владимир не стал ему отвечать. Подавив очередной приступ тошноты, он заставил себя пересчитать покойников в кладовой и ваннах. Вышло семь, если он правильно атрибутировал те или иные части тел. Это означало, что в распоряжении Фарука должно было оставаться менее двадцати кадавров.

Корсаков быстро закончил осмотр здания, на счастье не наткнувшись на новые вивисекторские. Не обнаружил он и чего-то похожего на кабинет или спальное место. Похоже, госпиталь использовался только для экспериментов, а его создатель находился где-то еще. Владимир развернулся и без сожалений направился к выходу.

Снаружи он встретил Галеаццо и Франческу, затаившихся у входа в бывший монастырь.

– Нашли что-нибудь? – прошептал Корсаков.

– Док пустой, – ответил Галеаццо. – Ни одной лодки. Либо Фарук ждет, когда она приплывет, скажем, с корабля или из города, либо его здесь нет.

– В тюрьме я нашла только трех моряков, – добавила Франческа. – Они живы, но сошли с ума. Или их опоили чем-то. Не берусь утверждать наверняка. Добиться от них я ничего не смогла. Ничего похожего на логово Фарука тоже.

Корсаков кивнул и кратко, опуская отвратительные подробности, описал друзьям свои находки в госпитале. Лишних слов, впрочем, и не потребовалось – весь ужас отражался у него на лице.

– Значит, если Фарук здесь, то, кроме как в монастыре, ему быть негде, – закончил он.

– И число его слуг резко сократилось, – поддержал его Галеаццо. – Пора покончить с ним.

В солнечном свете фасад монастыря выглядел почти мирно: светло-коричневая кирпичная кладка, тени от вычурных карнизов, застывший в небе шпиль с часами, давно остановившимися. Все окна – и на первом, и на втором этаже – были плотно закрыты изнутри, но стекла целы, рамы ухожены, стены не покрыты плесенью. Здесь явно следили за порядком.

– Это единственное действующее здание на острове, – пояснила Франческа. – Здесь квартировали таможенные чиновники, а когда у острова стоят на карантине корабли, сюда заселяют врачей.

– Сдается мне, что врачей мы не увидим, – мрачно ответил Корсаков.

Главный вход под арочным навесом был заперт, но не взломан – Корсакову пришлось поковыряться в замке отмычкой из маленького походного набора (вся связка не поместилась бы в кармане и громко звенела), прежде чем массивная дверь подалась. Внутри их встретили прохладный полумрак и гулкое эхо: бывший монастырь был пуст – без мебели, без голосов, без запаха. Только пыль и мягкий скрип половиц под сапогами. Коридоры тянулись симметрично, уводя в крылья здания, но не оставляя сомнений в том, где находится главный зал. К нему троица и направилась, проверяя попадающиеся по пути комнаты, но все они неизменно стояли пустыми.

Наконец они добрались до внутренних дверей – двойных, со стеклянными вставками и латунными ручками. За ними, как в театре после поднятия занавеса, открылся атриум. Он занимал два этажа: высокие стены с балюстрадами и галереями, уходящими в темноту; над ними – световые окошки в круглом барабане, отфильтровывающие полуденное солнце в ровное молочное сияние.

Их ждали кадавры.

По обеим сторонам зала, в нишах и вдоль колонн, застыли неподвижные, словно манекены, фигуры в черных плащах, но без ставших уже привычными треуголок и масок. Лица кадавров были покрыты странной черной пленкой, тела, похоже, пребывали в разной степени разложения, но все выправлены в одну стойку: руки вдоль тела, головы опущены. В иных обстоятельствах их можно было бы принять за монахов, застывших в общей молитве. На скрипнувшие двери они не обратили ни малейшего внимания.

– Ждите здесь, – шепнул Корсаков и осторожно, чувствуя себя польстившимся на сыр из мышеловки грызуном, шагнул внутрь. Ни один из кадавров не шелохнулся, не повернулся на звук, не схватился за оружие. Владимир недоверчиво переглянулся с друзьями, а затем откашлялся. В повисшей тишине звук показался оглушительным, но темные фигуры не отреагировали и на него.

– Кажется, они… как бы это сказать… выключены? – вслух предположил Корсаков.

– Я предлагаю не рассчитывать на это, сделать свои дела и унести ноги, – прошептал Галеаццо. – Смотри.

В центре атриума, на месте, где когда-то мог находиться фонтан или статуя какого-нибудь святого, теперь раскинулся кабинет. Ковер. Стол. Несколько ящиков. Книжная стойка. Лампа с алым абажуром. Все будто перевезено из чьей-то уютной комнаты, а потому смотрелось крайне странно и неуместно в окружении дремлющих мертвецов. Владимир предположил, что Фарук позаимствовал мебель из одного из кабинетов, что использовались приезжими чиновниками. Либо, чем черт не шутит, даже из одного из не осмотренных им помещений библиотеки Бонавиты-старшего.

Продолжая подозрительно коситься на кадавров, он подошел к столу. На его поверхности лежали раскрытые тетради, бумаги, фолианты с названиями на латыни и арабском, несколько ампул и, в качестве особенно макабрической шутки, человеческий череп.

Галеаццо и Франческа присоединились к нему, разглядывая собранные Фаруком вещи.

– Итак, кабинет мы нашли, – констатировал Галеаццо. – А вот где его хозяин? Если он все-таки уплыл раньше, то искать его по всей Венеции будет очень сложно, а устраивать ему засаду здесь, посреди этих дружелюбных ребят, мне бы не хотелось…

– Мы всегда можем попытаться их порезать по одному, – предложил Корсаков.

– Готов поспорить, что, если мы хоть пальцем их коснемся, они очнутся и попытаются порезать нас…

– Тогда предлагаю замолчать и поискать что-нибудь полезное, – шикнула Франческа.

Владимир не сомневался, что книги, лежащие на столе, когда-то хранились в библиотеке Damnatio memorae. Он наугад взял несколько томов и пролистал их. В глаза бросились уже ставшие знакомыми символы Мертвых богов. Содержание книг, в отличие от надписей на обложках, местами ставило его в тупик. Казалось, что средневековые писцы, начав перепись на латыни или арабском, понемногу сходили с ума. Текст постепенно менялся. Множились непонятные символы и незнакомые слова. Глава, многообещающе начавшаяся со слова Maledictiones^[71], быстро скатилась в ту же самую чепуху, однако Владимир узнал переплетения символов.

– Кажется, вот оно, – прошептал он. – Здесь идет речь о проклятии, что наслали на вашего отца.

– Еще бы было понятно, о чем здесь пишут, – мрачно заглянул через его плечо Галеаццо.

– Посмотрите сюда, – привлекла их внимание Франческа. Перед ней, на краю стола, придавленные черепом, будто пресс-папье, лежали тщательно, в подробностях отрисованные планы какого-то здания. Владимир опознал очертания сцены и оперного зала.

– Это то, о чем я думаю? – спросил он.

– Да, – кивнула Франческа. – Ла Фениче. Место проведения Конклава.

– Ожидаемо, – кивнул Корсаков. – Плести заговор в Венеции одновременно с таким событием и не попытаться его атаковать… было бы странно.

– А что-то кроме планов здесь есть? – спросил Галеаццо и решительно сдвинул в сторону череп.

Зал облетел тихий, но отчетливо слышимый в окружающем безмолвии шелест. Окружающие их кадавры шевельнулись. Черная пленка с гадким шлепком стекла с их лиц на пол. Белесые мертвые глаза впились в застывших у стола незваных гостей.

– Кажется, это была ловушка, – пробормотал Галеаццо.

– Ты так думаешь? – нервно спросила Франческа.

Корсаков не стал с ними препираться. Вместо этого он шагнул вперед, прочь от стола, переложив револьвер в левую руку, а правой вытаскивая из ножен за спиной кавалерийскую саблю. Кадавры будто повторили этот жест. Их ятаганы и короткие матросские клинки с шелестом покинули ножны. Мертвецы начали приближаться своим синхронным чеканным шагом.

Владимир почувствовал, что, несмотря на всю опасность ситуации, на его лицо наползает довольная кривая ухмылка. Никаких больше пряток. Никакого бегства. Последние кадавры – единственное препятствие, что отделяет его от Фарука. И это препятствие предстояло уничтожить. Внутри словно вспыхнул огонь. Сердце забилось чаще. Ладонь надежно сжала рукоять сабли. Нога шаркнула по полу, проверяя, насколько он скользкий. Дыхание стало ровным. Впервые за долгое время он испытал забытое за чередой потерь и кошмаров чувство. Не страх. Хищное предвкушение, ясность, которая наступает лишь в мгновения перед боем.

Кураж. Спонтанность. Безумие. В такие моменты человек делает либо нечто бесконечно глупое и погибает, либо…

Что ж, это Корсакову предстояло узнать.

Он развел руки в стороны, открывая беззащитную грудь для удара кадавров, и насмешливо воскликнул:

– Allora, forza, signori!^[72]

Глупость. Кадавров невозможно запугать или спровоцировать. Но жест предназначался не им. Он нужен был Владимиру. Выпустить все свои затаенные страхи, что так долго точили его изнутри. Почувствовать льющуюся по венам силу. И знать, что его сейчас видят. Не противник. Нет. Франческа, стоящая за спиной.

Атака не заставила себя ждать. Первый кадавр ринулся к нему, занося меч. Плавным танцующим движением, которому его научил дядя Михаил, Корсаков увернулся, пропустил мертвеца мимо себя и снес ему голову взмахом сабли. Новый противник уже подступал следом. Владимир дал инерции закружить себя, поднырнул под удар, упав на колени, и перерубил кадавру ноги. Галеаццо не врал – сабля была исключительно острой. Мертвец рухнул на пол, но попытался ползти дальше. Корсаков крутанул саблю, взяв ее обратным хватом, пришпилил кадавра к полу, приставил к его голове револьвер и спустил курок.

Друзья за его спиной тоже вступили в бой. Галеаццо сражался как дуэлянт с оперной сцены – широкими, красивыми выпадами, с горящими глазами, будто в этом был смысл его существования. Его попытались окружить трое кадавров, но Бонавита, ловко маневрируя, парировал их удары и заставлял мешать друг другу. Один из противников открылся, и Галеаццо обрушил ему на голову удар, раскроивший череп надвое.

Другой противник наседал на Франческу. Его меч стремительно рухнул на девушку сверху вниз, но она успешно парировала его, выставив саблю над собой. Ее левая рука метнулась к лицу противника, будто намереваясь дать пощечину, но вместо этого в ладонь ей лег уже знакомый Корсакову миниатюрный «дерринджер». Раздался хлопок, в воздухе застыло облачко дыма, а кадавр рухнул перед ней наземь.

Однако мертвецы, даже потеряв четырех собратьев, продолжали наседать. Ограниченное пространство атриума, с одной стороны, не позволяло Корсакову и его союзникам свободно маневрировать, а с другой – заставляло противников жаться друг к другу, теряя численное преимущество. На Владимире, Галеаццо и Франческе сейчас висело по четыре противника, и противостоять им всем одновременно было крайне сложно. Корсаков даже не успевал вскинуть револьвер, чтобы выстрелить одному из оживших трупов в голову. Пришлось всадить ближайшему из кадавров пулю в ногу. Боли тот явно не испытывал, но раздробленный сустав подломился и заставил его упасть. Добить его Владимир не успел, ему срочно пришлось отбивать удар выросшего справа врага. Этого кадавра Владимир полоснул поперек живота. Кишки не выпали – их, судя по всему, уже не было. Вместо этого в нос ударил резкий запах формалина. Срочно требовалось пространство.

– Владимир, меняемся! – словно прочитав его мысли, крикнула из-за спины Франческа.

Корсаков обернулся – и понял, что ему предлагают. Он рывком разорвал дистанцию с ближайшим противником, перекатился и перехватил кадавра, с которым сражалась Франческа. Девушка в этот момент заняла уже его место. Эта рокировка позволила Владимиру снести новому врагу черепушку выстрелом из револьвера, а Франческе – перерубить позвоночник тому мертвецу, что еще секунду назад наседал на Корсакова.

– Не думала, что ты так быстро поймешь, что я предлагаю!

– Боюсь, что я еще успею об этом пожалеть.

Они обменялись улыбками и встали спина к спине, встречая новых кадавров. Удачно срубив голову одному из своих противников, к ним пробился Галеаццо.

– Эти ублюдки не знают усталости! – выдохнул он, откидывая со лба намокшую от пота прядь волос. – Какие будут предложения?

Корсаков кивнул на лестницу, ведущую вверх, к балюстраде:

– Заберемся наверх. Так они не смогут нас окружить.

Ощетинившись саблями, они отступили к лестнице. Она была столь узкой, что на ней с трудом бы разошлись двое. Это позволило Галеаццо и Франческе взбежать на второй этаж, пока Корсаков сдерживал наседающих кадавров. Те были вынуждены втянуться за ним поодиночке, что сильно облегчало задачу. Владимир отступал ступенька за ступенькой, пока сам не оказался наверху. Над лестницей показалась голова первого ходячего трупа. Раздался свист – и Галеаццо, вставший сбоку от лестничного проема, обезглавил его. Корсаков выстрелил вниз, в напирающего следом противника. Два утративших подобие жизни тела рухнули назад, увлекая вниз ступающих за ними собратьев.

Получив короткую передышку, Владимир оглянулся, ища глазами Франческу, – и замер от ужаса. Девушка стояла спиной к краю балюстрады, по которой уже почти вскарабкался один из мертвецов, не последовавший за остальными по лестнице. Он заносил клинок, готовый всадить его в спину Франческе.

Смерть. Она всегда готова забрать тех, кто оказался рядом.

Девушка прочитала что-то в его взгляде и начала разворачиваться назад.

Медленно. Она не успеет.

С разрывающим горло криком Корсаков оттолкнулся ногой и стремительно нырнул вперед. Он врезался во Франческу, увлекая ее за собой на пол. Лезвие моряцкой сабли ринулось вперед, но встретило лишь пустоту. Кадавр неловко перевалился через перила и рухнул следом. Он попытался занести оружие для следующего удара, но лежащий Корсаков уже разрядил в него три оставшихся в барабане пули, одна из которых вышибла мертвецу остатки мозгов.

Владимир уронил внезапно потяжелевшую руку с револьвером и со свистом выпустил воздух из легких.

– Ты цела? – спросил он у лежащей рядом Франчески.

– Корсаков… – тихо и медленно произнесла она. – Ты сейчас весьма хорош собой…

– Вы там долго собрались валяться? – сварливо поинтересовался Галеаццо. За это время он успел разделаться еще с двумя противниками, но оставшиеся четверо все-таки выдавили его от лестницы. Владимир с Франческой вскочили на ноги, схватив брошенные сабли, и присоединились к нему. Лишившись своего численного превосходства, кадавры ничего не смогли им противопоставить и упали наземь с отсутствующими головами или разваленными черепами, чтобы никогда уже не подняться.

– Если честно, в какой-то момент я подумал, что мы тут погибнем, – признался Галеаццо, брезгливо вытирая заляпанную подобием крови саблю о плащ ближайшего покойника.

– А я вот ни секунды в нас не сомневался, – беззаботно отозвался Корсаков, спускаясь вниз по лестнице.

– Что, вообще?

– Ни единой.

Они вновь собрались внизу, у импровизированного кабинета Фарука, и взирали на книги и бумаги на его столе.

– Как бы мне ни хотелось отпраздновать наш успех, но мы еще не закончили, – серьезно сказала Франческа. – Мы по-прежнему не знаем, где Фарук, что он задумал сделать на Конклаве, а способ снять проклятие с отца зашифрован какой-то бессмыслицей.

– Но у меня есть предположение, кто может нам с этим помочь, – осенило Владимира.

– Помочь? – переспросил Галеаццо. – Да тут без божественного вмешательства не обойтись!

– Именно! – ухмыльнулся Корсаков.

XVI

1881 год, октябрь, Венеция, площадь Сан-Поло

– Монсиньор примет вас, – объявил седовласый священник и посторонился, предлагая им войти.

Бриганти, кажется, не расставался с кофе даже во сне. По крайней мере, сейчас перед ним тоже стояла миниатюрная чашечка, наполовину выпитая. Комната вокруг не уступала в напыщенной роскоши кафе «Флориан» – лепнина на потолке, украшения по стенам, мраморные статуи и высокие окна. Посреди этих излишеств – длинный рабочий стол и еще один, приставленный так, чтобы получилась буква «Т». Владимиру невольно вспомнился убогий кабинетик полковника в здании градоначальства… Что ж, каждый по-разному подчеркивает свой статус в обществе.

– Корсаков, какой сюрприз! – радушно поприветствовал его кардинал. – Прошу, садитесь. Синьор Бонавита, синьорина Бонавита, вас я тоже, безусловно, рад видеть. Чем могу помочь?

Вместо ответа Владимир протянул ему захваченную с Повельи книгу. Бриганти аккуратно принял ее, нацепил на нос пенсне-половинки, дотоле висевшие на груди, и, нахмурившись, пролистал. Задержавшись, конечно же, на разделе Maledictiones.

– Вопрос остается прежним, – наконец посмотрел он на Корсакова поверх очков. – Чем я могу вам помочь?

– Расшифровать главу, на которой вы так удачно открыли книгу, – ответил Владимир.

– О, тут вам нужен знаток редких языков или же криптограф… Почему вы решили обратиться ко мне?

– Потому что эта книга принадлежит вам, – спокойно ответил Корсаков.

– Мне? – удивленно вскинул брови Бриганти.

– Вам, – подтвердил Владимир. – Не вам лично. И даже не вам как кардиналу католической церкви. Вам как члену общества хранителей знаний. Тех, что были преданы Damnatio memoriae.

– С чего вы это взяли? – поинтересовался Бриганти.

– С того, что вы знали, что и де ла Серда, и Гаэтано Бонавита входят в состав общества. Что Бонавита – его библиотекарь и хранилище книг находится где-то в Венеции. Без точного адреса, конечно, но все же. Это делает вас если не одним из участников, то как минимум членом попечительского совета, скажем так.

– Вы забываете, что про де ла Серду и Бонавиту знали и ваши враги, – заметил кардинал.

– И в случае, если бы вы служили им… – Владимир удовлетворенно отметил, как поморщился Бриганти при слове «служили», – то вам не имело никакого смысла выручать меня из лап Вильбуа и указывать правильную дорогу. Ваше преосвященство, давайте не будем терять времени. Если наш разговор – это проверка моей догадливости, то, думаю, я ее прошел. Вы можете помочь нам или нет?

Бриганти тяжело вздохнул, но в скользнувшей по его губам улыбке Корсаков разглядел толику удовлетворения. Кардинал действительно проверял его. И он эту проверку прошел.

– Что вы уже знаете об этом проклятии? – спросил Бонавита.

Владимир не стал отвечать. Вместо этого он повернулся к Франческе и взглядом предложил продолжить ей.

– Что проклятие, поразившее моего отца и остальных, принадлежит последователям сразу двух Мертвых богов, Шал-Ак'рие и Илархат-Моол, – четко ответила девушка. – А значит, его действию подвергается память и кровь. Но как оно действует – нам неизвестно.

– Хорошо, – кивнул Бриганти. Он вновь вернулся к книге. Корсаков смотрел, как глаза кардинала бегают вдоль строк на страницах, и думал, что тот не выглядит как человек, знакомящийся с подобным томом в первый раз и переводящий его с нуля. Скорее как тот, кто уже читал его и сейчас лишь освежает память. Меж тем Бриганти наконец-то продолжил: – В данном случае вы правы. Насколько нам известно, Мертвые боги не являлись… как бы это сказать… однородной группой. Дошедшие до нас свидетельства указывают, что они скорее соперничали друг с другом. Однако это не значит, что они, или их сторонники, не были способны на временные союзы. Особенно в том, что касается оккультных ритуалов. Все известные нам улики указывают на то, что Фарук пытается создать нечто, известное лишь как «вспышка памяти».

– Вспышка памяти? – переспросил Корсаков.

– Да, ритуал сложный в применении, но потенциально крайне эффективный. И сокрушительный для тех, против кого применяется. Первый его этап довольно прямолинеен – необходимо выбрать жертв и наслать на них само проклятие. Подверженные ему впадают в летаргический сон, постепенно теряя жизненную силу, которой подпитывается проводящий ритуал. Но это не главное. Главное то, что вместе с жизненной силой вытягивается еще и память жертв. Процесс не быстрый, ведь резкое обретение чужих воспоминаний может просто разрушить разум автора проклятия. А еще – крайне болезненный.

– Для жертв? – обеспокоенно спросил Галеаццо.

– Нет, жертвы, если не ошибаюсь, не чувствуют ничего. Болезненный для самого вора жизни и памяти. Те немногие, кто проводил этот ритуал и прожил достаточно долго, чтобы оставить воспоминания или хотя бы дать показания инквизиции… – Бриганти мечтательно улыбнулся. – Они описывали этот процесс следующим образом: будто бы раскаленное клеймо выжигает новые воспоминания внутри их головы.

Корсаков вспомнил приступ, который скрутил Фарука в библиотеке. Так вот что его так мучило…

– Таким образом он узнал, где находится библиотека, – констатировал Владимир. – Узнал, какие книги ему нужны. Как призвать чернильного демона. Догадался, что я могу прятаться в гостинице синьора Клаудио. Но если это так, то зачем ему вообще понадобилось описание ритуала, раз уж он уже провел его самостоятельно?

– Нет, что вы, эта часть – самая простая, – рассмеялся кардинал. – Сложности начинаются дальше. Вы, думаю, уже поняли, что Мертвых богов подпитывает вера в них. Не поклонение даже, а именно вера, знание о том, что они существуют. Именно поэтому хранители пытались вымарать малейшие упоминания о них. То есть, в некоторой степени, уже то, что вы знаете о Мертвых богах, придает им и их сторонникам новую силу.

Корсаков поежился от этой неуютной мысли. Бриганти заметил это и добавил:

– Поверьте, это не самая неприятная часть. Она будет дальше. Видите ли, все эти ваши конклавы и прочие тайные общества – кровосмесительная история почище родства нынешних венценосных династий Европы. Сохраняя свои знания и женясь преимущественно в своем кругу, многие старые семейства состоят друг с другом в родстве. Понимаете, что это означает в контексте проклятия?

– Что де ла Серда, Бонавита и остальные члены общества – это отдаленные родственники десятков, если не сотен других участников Конклава, – догадался Корсаков.

– Конечно! – воскликнул кардинал. – И вторая ступень проклятия воспользуется этим в полной мере. Во многих языках мира родословная ассоциируется с линией крови. Вот по этим линиям и пойдет вспышка памяти, возрождая спящие в генах воспоминания. И, в отличие от медленного испития памяти, которым пользуется автор ритуала, этот процесс будет стремительным и абсолютно невыносимым. Люди сойдут с ума от боли и воспоминаний тысяч и тысяч своих предков и родственников. А если учесть, что запустит эту волну именно знание о Мертвых богах, то они получат мгновенный и мощный прилив сил. Вы же знаете об экспериментах с электричеством? Даже мертвые мышцы под воздействием удара током начнут сокращаться. Кто-то даже считает, что таким образом можно заставить остановившееся сердце вновь биться. Вспышка памяти разрушит саму реальность вокруг себя, открыв путь если не самим богам, то как минимум их потомству и служителям из иных миров.

– О нет! – в ужасе прошептала Франческа. – Нужно остановить Конклав.

– Боюсь, что для этого уже слишком поздно, да и не поможет, если наш враг все-таки сможет вызвать вспышку, – ответил Бриганти. – Если ритуал начат, то остановить или обратить вспять его невозможно, можно только перенаправить на новый объект и надеяться на лучшее. Пока у нас есть два преимущества. Во-первых, для ритуала нужны сами жертвы, а они сейчас находятся в палаццо Лоредана. Во-вторых, проводить его необходимо в особенном…

Он осекся. Двери в зал отворились, и в них буквально вбежал седовласый помощник кардинала. Он пересек комнату, наклонился к уху Бриганти и что-то взволнованно зашептал. Глаза кардинала широко распахнулись.

– К сожалению, я был не прав, – произнес он, утратив все спокойствие, что сопровождало его во время разговора. – В палаццо была оставлена лишь минимальная охрана. Основные ресурсы Лоредан бросил на защиту театра…

– Фарук заполучил тела?! – вскричал Владимир.

– Да, около получаса назад. Мои люди, наблюдавшие за дворцом, не смогли остановить его.

– От этой вспышки можно как-то защититься? – спросила Франческа.

– На какое-то время, – ответил Бриганти. – Очень короткое. Счет будет идти буквально на минуты. Защитные круги. Вокруг помещения или личные. Это выиграет какое-то время.

– Надо спешить в театр, – решительно сказала Франческа. – Предупредить участников Конклава. Возможно, вместе они найдут способ…

– Лучшие умы прошлого не смогли найти способ защиты, – остановил ее кардинал. – Сомневаюсь, что это удастся нынешнему поколению.

– Вы сказали, что у нас есть два преимущества, – напомнил Корсаков. – Тела мы потеряли. В чем второе преимущество? Ритуалу требуется особое место, так?

– Да, – встрепенулся Бриганти. – В давние времена многие церкви строили на местах старых языческих капищ, чтобы таким образом подчеркнуть могущество нашей веры и попрать ложных идолов. Считается, что для ритуала требуется подобное место – посвященное чужой религии и насыщенное ее энергией, но при этом сохраняющее память о Мертвых богах…

– Понятно, – решительно кивнул Владимир. – Галеаццо, Франческа, поспешите в Ла Фениче. Бейте тревогу, убедите старейшин и всех остальных срочно готовить защиту. Для зала или индивидуальную – без разницы. Нам важна каждая лишняя минута.

– А ты? – возмутился Галеаццо.

– А мы с его высокопреосвященством постараемся найти нужную церковь и остановить Фарука, – ответил Корсаков.

– Мы поможем! Это важнее! – сказала Франческа.

– Нет, – покачал головой Корсаков. – Я понимаю, что, если не справимся мы, конец всему. Но, знаешь ли, будет крайне обидно настичь Фарука и выяснить, что я опоздал буквально на минуту, весь Конклав уже сошел с ума, а посреди Венеции открылась огромная черная дыра в иные миры. Предупредите их. Купите мне нужное время.

Владимир умоляюще взглянул на Галеаццо. Тот не колебался.

– Он прав, на споры времени нет, идем!

Бонавита первым развернулся и заспешил к выходу.

– Постарайся остановить Фарука и выжить, нам с тобой предстоит долгий разговор, – серьезно сказала Франческа. Она на мгновение прильнула к Владимиру, коснувшись его губ. Не поцелуй. Скорее – обещание. Еще миг – и она исчезла вслед за братом.

– Ради такого… – пробормотал Корсаков и повернулся к Бриганти. – Монсиньор, умоляю, найдите мне проклятую церковь!

XVII

1881 год, октябрь, Венеция, театр Ла Фениче

В сравнении с театрами Вены, Праги, Будапешта, Петербурга или Москвы Ла Фениче выглядел скромно. Не в последнюю очередь потому, что венецианцы знали цену свободному пространству. Поэтому человек, вышедший на площадь, не сразу мог понять, что видит один из важнейших оперных театров мира. Это было классическое двухэтажное здание с четырьмя окнами, четырехколонным парадным портиком и балконом над ним. Но, как и следовало месту с таким названием, Ла Фениче^[73] пережил и финансовый крах, и два пожара, став символом гордых и неунывающих венецианцев. Неудивительно, что, получив согласие на проведение Конклава в его родном городе, Доменико Лоредан реквизировал для такого события именно театр. Каких усилий ему это стоило – не знал никто, но, по мнению собравшихся, они того стоили.

Сияющий огнями, золотом и парчой зал вместил всех желающих: кого-то – на почетных местах в партере, кого-то – в ложах. Трибуну для выступающих расположили на сцене. Старейшины, презрев любые представления о скромности, заняли королевскую ложу. Воплощение силы, уверенности и роскошного изобилия для хозяина и его гостей. Кошмар с точки зрения безопасности – для Вильбуа.

Воспитанный старым цербером, Жан-Морис уже неплохо разбирался в оккультных делах, но его истинные таланты все же заключались в умении понимать ход мысли неприятеля, кем бы он ни был. Вильбуа подозревал, что именно поэтому его и поставили воплощать волю старейшин – с духами и тварями они справились бы и сами. А вот обеспечить секретность и безопасность столь масштабного мероприятия они предоставили французу.

Мысли Вильбуа занимал Корсаков. Молодому выскочке дважды удалось улизнуть из его рук. И он не сомневался, что события, всколыхнувшие среди ночи площадь Святого Иеремии, тоже как-то связаны с Владимиром. Жан-Морис прибыл на место слишком поздно – кто-то успел стереть практически все следы произошедшего, оставив лишь несколько капель странной мутной жижи да пару стреляных гильз. Оставалось лишь ориентироваться на показания свидетелей, которые утверждали, что на площади развернулось настоящее сражение. Но кто сражался, с кем и почему?

Вильбуа окончательно уверился, что вокруг Конклава плетется интрига, не имеющая ничего общего с обычной грызней между разными фракциями его участников. Пусть Корсаков оставался главным подозреваемым в деле о проклятии, приходилось признать, что в его словах о заговоре присутствовало зерно здравого смысла. Вильбуа чертовски хотелось поймать Владимира – не только для того, чтобы доказать свое превосходство, но и просто поговорить с ним по душам.

Охоту, к сожалению, пришлось отложить. С сегодняшнего утра все силы были брошены на охрану театра. Лоредан и старейшины привлекли наиболее опытных членов Конклава к нанесению защитных символов вокруг зрительного зала. В их число вошел и Отмар фон Гельдерн, чему Вильбуа был не рад. С его точки зрения, от участия в Конклаве следовало отстранить как Корсакова, так и австрийца. Просто для уверенности. Он даже рискнул озвучить свое мнение, но, как и ожидалось, к нему не прислушались.

Ровно в полдень, когда гости явились и заняли свои места в зале, все внутренние двери были закрыты и заперты. Без разрешения старейшин никто не мог покинуть обсуждение или же присоединиться к нему. Любые перерывы (а собрание оккультистов отличалось от ватиканских тем, что подобные перерывы дозволялись) могли быть объявлены только старейшинами. Нескольких опоздавших Вильбуа и его команда встретили на входе и тактично отправили восвояси. В этом Жан-Морис полностью разделял позицию Лоредана: если у человека не хватает пунктуальности вовремя прийти к началу такого мероприятия, то и делать им на Конклаве нечего.

Вильбуа занял позицию посреди фойе. Ему полагалось удобное кресло и столик с едой и напитками, но пока он не планировал ослаблять бдительность. Сердце его было не на месте. Еще будучи обычным контрразведчиком, не посвященным в оккультные тайны, Жан-Морис научился разделять профессиональную паранойю, которая сопровождала его всегда, и по-настоящему дурные предчувствия. Сегодня его терзало именно второе.

Следующие несколько часов, однако, прошли спокойно. Из-за дверей зала иногда долетал возмущенный гул или же, наоборот, аплодисменты, но в фойе и на площади было тихо. Когда за окнами начали сгущаться сумерки, Вильбуа даже позволил себе немного расслабиться и усесться в кресло.

Будто сглазил.

С улиц раздались предупреждающие оклики стражников, сменившиеся вдруг звоном стали. Вильбуа вскочил с места, перехватил поудобнее тяжелую трость и стремительно пересек фойе. Выбежав на крыльцо, он с удивлением обнаружил, что двое его людей лежат обезоруженными на земле, а Галеаццо и Франческа Бонавита приставили свои сабли к их шеям. И брат, и сестра выглядели усталыми и потрепанными, причем явно не из-за того, что стража успела оказать хоть какое-то сопротивление.

– Что здесь происходит?! – рявкнул Жан-Морис. Услышав за спиной шаги, он больше почувствовал, чем заметил, как к нему присоединились еще несколько стражников.

– Нас крайне невежливо отказались пустить в театр, – насмешливо ответил Галеаццо, но сестра резко оборвала его:

– Вильбуа, Конклаву угрожает опасность, мы должны предупредить старейшин!

– На время Конклава никто не может ни войти, ни выйти… – начал было Жан-Морис, однако Франческа убрала свою саблю от горла лежащего охранника и шагнула к нему. Остальные люди Вильбуа схватились за оружие, но он остановил их одним жестом. Девушка не собиралась нападать, в этом он был уверен.

– Нас предали, – продолжила Франческа. – С минуты на минуту по залу ударит мощнейшее проклятие. Защитные меры его не сдержат. Если старейшины сейчас же не отдадут приказ готовиться к обороне, то погибнут сотни участников Конклава, а последствия для Венеции и всего мира будут катастрофическими.

– Кто предатель? – спросил Вильбуа. Он не собирался тратить лишнее время на препирательства. От него сейчас требовалось решение – прислушаться к Бонавита или остановить их. И для этого решения недоставало данных.

– Фон Гельдерн, – ответила Франческа.

Жан-Морис сжал зубы, чуть не перекусив зажатую в них спичку. Он обернулся к своим людям и спросил:

– Фон Гельдерн в зале?

– Так точно, – откликнулся один из стражников. – Я отмечал его…

– Нет, он покинул зал, – остановил его другой. – Через двери, которые охранял я. Предоставил мне письмо за подписью Лоредана и сказал, что вынужден удалиться по срочному делу.

– Ясно… – хмуро процедил Вильбуа. – Сдайте оружие. Я провожу вас к Лоредану.

Галеаццо поколебался, но Франческа без раздумий протянула французу свои саблю и пистолет. Брату ничего не оставалось, как присоединиться к ней. Оружие приняли люди Вильбуа, он сам махнул рукой, приглашая следовать за ним, и направился к королевской ложе. Однако уже в фойе он понял, что опоздал. Из-за дверей зала раздавались дикие панические вопли.

Перепрыгивая через несколько ступенек, Жан-Морис и Бонавита взлетели на второй этаж и распахнули двери в королевскую ложу. Лоредан, Кроули, Энгельбрет и фон Рейс не обратили на них никакого внимания. Их можно было понять – в зале на их глазах будто открылись врата в преисподнюю.

Проклятие начало действовать. Десятки людей кричали, рычали, стонали от боли, корчась в муках и содрогаясь от спазмов. Кому-то еще хватало сил держаться за голову. Однако ужасными были не картины всеобщего страдания. Кардинал Бриганти сказал, что вспышка памяти проложит путь для существ из иных миров. Но даже он вряд ли мог предположить, что вратами для пришельцев станут сами люди.

Словно вскрытые нарывы реальности, тела начали сиять изнутри – не жаром и не светом, но чуждым, болезненным излучением, будто в каждом из жертв проклятия пробуждался личный ад. Из глазниц текла не кровь, а дым, густой и черный.

Первым рухнул старик в ложе над авансценой. Его грудная клетка медленно раздвинулась в стороны, как створки дверей, выпуская из себя тень с венцом из расплавленного золота. В ложе слева женщина с жемчужной диадемой вдруг вскочила, выламывая себе пальцы один за другим. Сломанные фаланги принялись расти, выпуская тонкие побеги, усыпанные крошечными масками, повторявшими выражение ужаса на ее лице.

Пол внизу, между кресел, начал пузыриться, как кожа, покрытая ожогами, и в швах обивки проступили черные смолистые корни, которые тянулись к вскочившим со своих мест людям, опутывая их ноги. Изо рта мужчины в соседней ложе выплеснулась паутина, по нитям которой, изливаясь следом, ползли черные извивающиеся силуэты. У кого-то из плеч начали расти рога – поначалу похожие на оленьи, но по мере роста покрывавшиеся глазами, следившими за всеми в зале. На партер опустилось нечто, напоминающее гигантского паука, сплетенного из детских волос, с черепом козленка вместо головы. Оно мягко коснулось одной из женщин лапой – и та рассыпалась ворохом одежды, будто никогда не существовала.

– Защитные круги! Быстрее! – прокричал Лоредан, силясь перекрыть творящийся в зале ужас. Услышали его не все, но, надо отдать должное людям, что постоянно сталкивались со сверхъестественными ужасами: разум кое-где возобладал, и голоса начали передавать его команду по залу. Даже понимая тщетность усилий, Конклав собирался сопротивляться чуждому разуму, что вползал в оперный зал.

– Помогайте! – уже тише, но столь же властно приказал Лоредан собравшимся в ложе. Старейшины, Вильбуа, Франческа и Галеаццо принялись окружать пространство вокруг себя защитными линиями и символами.

«Лишь бы он успел остановить этот кошмар, – подумала Франческа, царапая возвращенной саблей глаз Гора на полу. – Лишь бы он успел!»

XVIII

1881 год, октябрь, Венеция, церковь Мадонна-дель-Орто, несколькими минутами ранее

Старая венецианская церковь Мадонна-дель-Орто уже несколько месяцев стояла закрытой на реставрацию. Площадь перед ее величественным фасадом превратилась не то в лабиринт, не то в горную цепь из строительных материалов и мусора. Сломанный фонарь на углу раскачивался на ржавом крюке, слабо постукивая о стену. И, хотя прихожане то и дело задавались вопросом, когда же ее откроют, никто не мог вспомнить, когда в последний раз видел вокруг здания рабочих. И трудяг можно понять – мало кто захочет работать, когда каждый новый день приносил новые несчастные случаи. Некоторые – со смертельным исходом…

Внутри церковь была пустой и гулкой, как старый склеп. Бесценные фрески и украшения закрыты брезентом. На окнах – грубые импровизированные ставни из досок и полотнища из ткани. Вдоль стен, а местами и прямо в центре зала росли многочисленные строительные леса. Некоторые взмывали аж под самый потолок. Шаткие конструкции соединялись друг с другом хлипкими деревянными мостками.

Почти в центре, там, где обычно находился проход к алтарю, среди щебня и строительных обломков была вычищена ровная, чистая площадка, окруженная массивными канделябрами с горящими свечами. На холодном каменном полу виднелась нарисованная черной краской пятиконечная звезда, заключенная в круг из символов Мертвых богов. В конце каждого луча покоилось человеческое тело. Они лежали без движения, будто уснули. Но кожа их уже стала бледной, словно мрамор, а пальцы судорожно сжались от боли.

Перед звездой, наблюдая дело рук своих, застыл Фарук. Он не читал заклинаний, не пытался призвать духов, не выполнял сложных пассов. Это время прошло. Работа сделана. Те, кому он открыл дорогу, уже летели на свет маяка, что он зажег на месте Ла Фениче. В церкви, кроме него и двух застывших по обеим сторонам от входа кадавров да пяти жертв проклятия, не было никого. В воздухе стоял запах пыли, известки и сгоревших благовоний, а церковь объяла полная тишина.

Именно поэтому нарушившие ее звуки показались столь оглушительными.

Со строительных лесов над входом упала черная тень. Грохнул выстрел. Свистнул клинок. Охранявшие дверь кадавры рухнули на пол. Голова одного из них, словно игрушечный мяч, укатилась куда-то в темный угол церкви.

Фарук не обернулся на шум.

Но нежелание стрелять противнику в спину стало далеко не самой ценной утратой в жизни Владимира Корсакова за прошедший год.

Он вновь вскинул револьвер и двинулся к Фаруку, стреляя на ходу. Пуля за пулей впивались в спину противнику, однако тот оставался недвижим, как будто смертоносный свинец не доставлял ему ни малейших неудобств.

На шестой раз боек со щелчком ударил по опустевшему делению барабана – и Фарук расхохотался, перекрывая своим смехом эхо от выстрелов.

– Как ты нашел меня? – наконец отсмеявшись, спросил он.

– Не скажу, что это было слишком сложно, – отозвался Владимир. Он вынужден был остановиться. Судя по всему, стоящая перед ним фигура уже перестала быть человеком, а значит, действовать следовало осторожно. – Тебе нужно было проклятое святилище, а об этой церкви и без недавних несчастных случаев с рабочими ходили легенды, будто бы Люцифер велел скульптору спрятать в статуе Иуды один из тридцати сребреников. Ну, знаешь, чтобы молитвы не возносились к небесам, а подпитывали его силу. Очень похоже на то, что ты пытаешься провернуть…

О том, что найти место проведения ритуала ему помог кардинал Бриганти, Владимир нескромно промолчал.

– Пытаюсь? – оборвал его Фарук. – Ты опоздал. Ритуал уже выполнен. Проклятие течет по венам глупцов, собравшихся в театре. Его не остановить.

– Да, мне это уже сказали, – кивнул Корсаков. – Но также намекнули, что его можно перенаправить. И у меня даже есть пара идей куда…

Фарук снова хохотнул, а затем наконец-то развернулся лицом к Владимиру, заставив его невольно вздрогнуть. Алые угли, что раньше тлели в голове чернильного демона, сейчас заменили глаза его хозяину. Глазницы Фарука почернели, сделав его обожженное лицо еще более пугающим и отвратительным. Безгубый рот скривился в хищной ухмылке.

– Попробуй, – прошипел Фарук, медленно вытаскивая из ножен на боках два изогнутых турецких ятагана. – Демонический слуга подвел меня дважды. Но теперь его сила в моих руках. И ты умрешь за то, что убил моего учителя!

На секунду Фарук растворился в клубах черного дыма, а затем быстрее ветра очутился прямо перед Корсаковым, занося свое оружие. Владимир еле успел отбить удар и отшатнулся, отбрасывая ставший ненужным револьвер в сторону.

Второй удар пронесся перед лицом Владимира, вспоров воздух как кнут. Корсаков, пользуясь секундной задержкой, отступил назад, цепляясь за перекладину строительных лесов.

Но Фарук уже исчез.

В воздухе запахло пеплом и серой.

– Слишком медленно, – донеслось откуда-то сбоку.

Владимир успел отпрыгнуть, когда из темноты под помостом вырвалось черное щупальце, ударившее в то место, где он стоял мгновение назад. Отросток тут же рассыпался в дым, и следом из его клубов вылетел сам Фарук, вращаясь как смерч. Его клинки сверкали в тусклом сиянии свечей.

Владимиру пришлось схватиться за рукоять сабли обеими ладонями, чтобы мощные удары не вырвали оружие из его рук. Парируя, он отступал назад, медленно поднимаясь по деревянному настилу на второй уровень строительного помоста.

Фарук вновь исчез – и мгновенно появился на карнизе чуть выше, откуда обрушил вниз каскад черных отростков. Корсаков пропустил их мимо себя, качнувшись в сторону, и почти потерял равновесие, но в последний момент все же сумел удержаться.

Фарук довольно расхохотался, рассыпаясь в дым, и сразу же шагнул из воздуха прямо над Владимиром, обрушиваясь сверху. Корсаков кувыркнулся по предательски качнувшемуся помосту, уворачиваясь от удара, и взмахнул саблей. Удар пришелся на бок упавшего Фарука, но тело противника пропустило клинок сквозь себя. С таким же успехом он мог пытаться рубить туман.

Материализовавшееся из спины Фарука щупальце обвило Владимира за талию и швырнуло вверх. Корсаков рухнул на очередную платформу, только чудом не выронив оружие. Живот словно скрутило огненным кольцом. Одежда там, где ее коснулось чернильное щупальце, почернела и задымилась.

Качнувшиеся леса опрокинули соседний помост, с грохотом рухнувший на землю. Сквозь пелену пыли Владимир увидел, как Фарук поднимается по воздуху, словно по ступеням, которые тот создавал из дыма прямо под ногами.

– Разум человека и сила демона! – прокричал враг. – Ты все еще надеешься победить меня?!

Обугленная плоть вокруг его пылающих глаз пульсировала, словно лава.

Корсаков не стал тратить время на препирательства. Вместо этого он вскочил, едва удерживая равновесие на покосившемся настиле, и бросился к следующей секции лесов. Под ногами что-то треснуло – еще один помост обрушился вниз, накрыв собой канделябр. Пропитанные красками и маслом тряпки, лежавшие на досках, мгновенно занялись, перекидывая огонь на окружающие обломки.

Воздух в базилике наполнился дымом, запахло горелым деревом и воском. Корсаков, задыхаясь, лез все выше и выше. Доски под ногами прогибались, одна из них с треском лопнула, но Владимир, едва не сорвавшись, продолжил подъем.

Фарук взмыл следом – он не бежал, не карабкался, а именно плыл вверх, словно клубы дыма. Его тело рассыпалось и собиралось вновь, источая чернильно-черную смолу, с каждым разом становясь все менее человеческим.

– Ты бежишь, как крыса, Корсаков! – прорычал Фарук. – В этом храме я повелеваю всем: дымом, пламенем, смертью.

Он с силой ударил щупальцем в потолок, и тот треснул. Огромная каменная глыба обрушилась вниз, и Владимир еле успел проскочить прямо под ней. Обломок пробил доски за его спиной, увлекая вниз, в разгорающееся пекло, еще одну секцию лесов.

– Думаешь, найдешь высоту, где я тебя не достану? – прошипел Фарук.

– Думаю, некоторые просто любят молоть языком, – кашляя, прошептал Корсаков, карабкаясь все выше и выше.

Теперь он стоял на самом верхнем ярусе строительных лесов. Над ним – покрывшийся трещинами потолок базилики. Ниже – озеро пламени и силуэт Фарука, медленно приближающийся сквозь дым. Корсаков сделал шаг назад и пяткой почувствовал край. Платформа, на которой он стоял, была последней. Шаг назад – он рухнет в пламя, шаг вперед – попадет в пасть демону.

Фарук вынырнул из дыма прямо перед ним. Щупальца, похоже навсегда прилипшие к его спине, медленно колыхались, словно тени от пожара. В его глазах пульсировал алый огонь, а голос стал тише, почти ласковым:

– Ты сказал, что мой учитель погиб страшно. Кричал. Умолял о пощаде. Я позволю тебе прожить еще несколько мгновений, если ты упадешь на колени и сделаешь то же самое.

Владимир, тяжело дыша, опустил саблю и бросил ее к ногам врага. Он оглянулся назад, в бездну, а затем с вызовом посмотрел прямо в глаза-угольки Фарука.

– Вы с ним очень похожи, – прохрипел Корсаков. – Любите поболтать и совсем не смотрите по сторонам.

Взгляд Фарука упал вниз. Туда, где пламя медленно подбиралось к черной звезде и лежащим вокруг нее телам. И где, в самом центре, стояла затянутая в черную сутану фигура кардинала Бриганти, который как раз заканчивал вносить изменения в пентаграмму.

Фарук отчаянно завопил, но Корсаков уже был рядом и, не обращая внимания на жар, впился руками в перчатках в глазницы своего врага. Он сомкнул пальцы на углях, уперся коленом в живот демона – и потянул. Не переставая душераздирающе кричать, Фарук упал назад, на доски помоста. Угли остались в руках Владимира, обжигая сквозь кожу перчаток, и он без раздумий отправил их вниз, где они присоединились к сотням таких же головешек.

– Я не надеялся победить тебя, только задержать, – сказал Корсаков, нагнувшись к корчащемуся на настиле Фаруку. – Но, как видишь, иногда даже мне выпадают приятные сюрпризы для разнообразия. А что до проклятия, которое нельзя остановить, лишь перенаправить… то оно уже мчится к тебе!

Словно в ответ на его слова, тело Фарука выгнулось дугой, и по черной коже побежали алые трещины, как если бы ее изнутри пожирал раскаленный огонь. Он захрипел, пытаясь подняться, но его лицо уже начало расплываться, как воск под свечой, черты таяли, превращаясь в нечто неузнаваемое. Щупальца дернулись и стали рвать плоть вокруг себя. Изо рта хлынула густая черная слизь, внутри которой ворочалось нечто живое. Фарук захлебнулся, но, к ужасу Корсакова, вместо продолжения криков из раскрытой глотки вырвался кошмарный смех – как будто внутри него хохотали десятки голосов, каждый из которых пытался перекричать остальные. Фарук поднял трясущиеся руки, пытаясь дотянуться до Владимира, но тот не собирался предоставлять врагу шанс утащить его с собой в ад. Он оттолкнулся от лесов и прыгнул вперед, целя в полотно, закрывающее витражное окно. Помост за его спиной с треском рухнул вниз, забирая с собой истерически хохочущего Фарука.

Корсаков ударился о стену, со всей мочи вцепился в импровизированный занавес и заскользил по нему вниз. Полотно и крепления зловеще трещали, но, к счастью, оборвались, лишь когда он достиг пола. Владимиру очень хотелось без сил рухнуть следом, но времени на это у него не было. Огонь уже почти подобрался к звезде. Де ла Серда, Бонавита и остальные начали подавать признаки жизни, но, кажется, не готовы были передвигаться самостоятельно, а Бриганти в одиночку явно не смог бы перетащить их в безопасное место.

– В иной жизни из вас бы вышел неплохой чернокнижник, ваше преосвященство, – не удержался от колкости Владимир.

– Еретикам не следует искушать священнослужителя рядом с таким костром, Корсаков, – отозвался кардинал. – Так что помолчите и помогите, пожалуйста.

XIX

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Лоредан, на следующий день

– Знаете, я очень хотел бы быть выше этого, но… – Корсаков взял выразительную паузу, обведя взглядом сидящих за столом старейшин, и закончил: – Я же говорил!

Их встреча весьма напоминала ту, что произошла на следующий день после приезда в Венецию. Они сидят за длинным столом. Он стоит перед ними. Только на этот раз он чувствовал себя намного увереннее и даже не считал нужным сдерживать свое раздражение.

Четверо старейшин молчали. Лоредан, Кроули, Энгельбрет, Рейс. Всем удалось пережить события в Ла Фениче. Созданные совместными усилиями защитные рисунки дали им лишние пять минут, за которые Владимир и Бриганти успели перенаправить проклятие на своего автора. Отсутствовал только де ла Серда – испанец чрезвычайно ослаб и даже говорил с трудом, не говоря уже о передвижении и участии в подобных встречах.

Прошлой ночью Корсаков и Бриганти успели вытащить из горящей церкви всех пятерых членов Damnatio memoriae, ставших жертвами проклятия. Сознание потихоньку возвращалось к ним, что весьма обнадеживало Владимира – раз человек способен оправиться после такого, то и для его отца еще есть шанс.

Бриганти тихо попрощался с Корсаковым и исчез в ночи, взяв с него обещание не распространяться об участии кардинала в прошедших событиях. Обещание Владимир дал, хотя и не был уверен, что Галеаццо или Франческа не упомянули его на Конклаве. За неимением других дел Корсаков мобилизовал местных для тушения пожара. Сам он частично помогал им, а частично – аккуратно мешал, чтобы пламя успело гарантированно сжечь останки Фарука и кадавров. Сочтя свою задачу выполненной, он, покачиваясь от усталости, направился к Ла Фениче.

В театре Владимир с безмерным облегчением застал Галеаццо и Франческу живыми и невредимыми, хотя и в глубоком шоке от увиденного. Однако не всем так повезло. Радоваться было некогда – все, кто более-менее стоял на ногах, пытались оказать помощь пострадавшим, а их счет шел на сотни. Корсаков почти успел – атака продлилась не более двух минут, прежде чем Бриганти смог воспользоваться его схваткой с Фаруком и перенаправить действие проклятия. Однако и этого хватило. Точное число жертв установить не удалось – от кого-то не осталось даже пепла, кого-то остановившееся проклятие оставило посреди ужасающих трансформаций, лишив способности мыслить и говорить. Одно можно было сказать наверняка – такого ужасающего удара оккультное сообщество Европы еще не видело.

Лишь наутро у старейшин нашлось время, чтобы вновь встретиться с Корсаковым и выслушать его историю. Тот рассказал все честно и без утайки, опустив лишь, как и обещал, участие кардинала Бриганти. Остановку проклятия пришлось списать на уничтожение в пожаре ритуальной звезды и гибель Фарука. Троих старейшин такое объяснение устроило, и лишь Лоредан, как показалось Владимиру, что-то заподозрил, но уточнять не стал.

– Чего вы от нас добиваетесь своей бравадой, Корсаков? – устало спросил венецианец. – Извинений? Покаяния?

– Признания ошибок скорее, – ответил Владимир. – Позвольте вопрос: вы же знали о существовании запретных знаний и Мертвых богов? Неужели так сложно было провести параллель между ними и моим рассказом?

– А вы думаете, я этого не сделал? Вам было сказано, что мы проверим ваши гипотезы. Де ла Серда был занят именно этим, когда его поразило проклятие. Если вы знаете о Мертвых богах, то, очевидно, знаете и их природу. Чем больше людей о них знают, тем сильнее они к тому, чтобы восстать ото сна. Вам не просто так запретили обращаться к Конклаву. Кто знает, какие цели вы могли преследовать? За какими знаниями охотиться? А после того как проклятие обрушилось на де ла Серду и Бонавиту, уж согласитесь, вы действительно были главным подозреваемым…

– Это моя вина, – глухо произнес сидящий рядом с ним Альфред Кроули. – И вы, и дон Симон допускали, что Корсаков говорит правду. Мне следовало прислушаться к вам. И к вам, Владимир, конечно же. Вместо этого я позволил личной неприязни взять верх.

– Мы виноваты не меньше, – пробасил Энгельбрет. – Считаю, что и я, и сэр Альфред, и господин фон Рейс недостойны того, чтобы входить в состав совета старейшин.

– Хватит! – повысил голос Лоредан. – Мы еще успеем оценить, кто виноват и в чем. Сейчас не нужны скоропалительные решения. Нужно понять, что предпринять дальше.

– Если позволите предложение, то для начала стоит найти Отмара фон Гельдерна, – заметил Корсаков. – Кадавры, служившие Фаруку, – дело рук опытного некроманта. И, насколько я понимаю, он покинул театр незадолго до того, как проклятие начало действовать.

– Именно так, – кивнул Лоредан. – Более того, мы предполагаем, что под видом участия в наложении защитного кольца он, наоборот, оставил в нем уязвимости, которые позволили проклятию так быстро прорвать нашу оборону. Вильбуа ищет его, но мы все прекрасно понимаем, что он не станет задерживаться в Венеции.

– На сей раз мне хотелось бы лично принять участие в охоте, – требовательно произнес Корсаков.

– Это можно устроить, – согласился венецианец. – Но, боюсь, это не главная наша забота в данный момент.

– Что может быть главнее поимки предателя?

– Корсаков, вы молоды, а потому вам опасно не достает кругозора. Отчасти вы сорвали планы врага, но победа все равно осталась за ним.

Корсаков слегка наклонил голову, ожидая продолжения. Лоредан не заставил себя ждать.

– Сведения о Мертвых богах неспроста хранились в таком секрете. Вы, должно быть, уже знаете, что само знание об их существовании придает сил им и тем, кто в них верит? Что ж, после происшествия… Нет, будем называть вещи своими именами… После бойни в Ла Фениче Мертвые боги перестали быть тайной.

– А людям, что своими глазами видели, на что они способны, отныне будет крайне сложно отказать их сторонникам, если те постучатся в дом однажды ночью, – добавил Йохан фон Рейс, дрожащими пальцами поднеся к ноздрям флакон с благовониями.

– Конклав сорван, – подтвердил Лоредан. – Люди напуганы и не доверяют друг другу. Большинство уцелевших уже покидают Венецию, разбегаясь, словно крысы с тонущего корабля. Нам придется приложить невероятные усилия, чтобы вернуть хоть какое-то подобие единства перед лицом врага. Поэтому поиски Гельдерна – лишь одна из задач, которые предстоит решить.

– Хорошо, – кивнул Корсаков. – В таком случае вы можете рассчитывать на мою помощь так же, как я, смею надеяться, могу рассчитывать на вашу. Венецию я пока покидать не намереваюсь. Найти меня вам труда не составит?

– Не беспокойтесь об этом, – позволил себе улыбку Лоредан. – Старейшины благодарны вам, signor conte^[74], и не оставят вас без внимания и поддержки.

Несмотря на то что Лоредан впервые обратился к Корсакову сообразно его титулу, Владимир не мог отделаться от ощущения, что в тоне венецианца ему послышалась издевка. Что ж, отчасти ему отплатили его же монетой. Корсаков развернулся и направился к дверям, но на полпути остановился и обернулся:

– Позвольте вопрос: если память не изменяет мне, вы собираете пророчества, синьор Лоредан?

– Память вам не изменяет, – кивнул венецианец.

– Вопрос, боюсь, глупый, ведь вы, несомненно, уже ознакомились со своей коллекцией, но все же – нет ли в них намека на бедствие, с которым мы столкнулись?

– Боюсь, что нет.

– Печально, – произнес Корсаков. – Что ж, я добавлю к вашей коллекции еще одно пророчество, если вы не против. Исключительно верное. Библейское немного. Однажды те, кто служит Мертвым богам, услышат трубный зов. А подняв глаза, увидят всадника на бледном коне, у которого будет мое лицо. И тогда за их жизнь я не дам даже этой монеты. – Он подбросил в воздух серебряный рубль и поймал его на лету. – Потому что ад будет следовать за мной^[75]. Честь имею, господа.

Уже выходя из палаццо, он столкнулся с Вильбуа, который как раз поднимался по ступенькам крыльца со стороны улицы. Француз выглядел осунувшимся и усталым. Впрочем, Владимир предполагал, что сам он выглядит не лучше.

– Корсаков, – коротко поприветствовал его Жан-Морис.

– Вильбуа, – ответил ему тем же Владимир.

– Видимо, мне следует быть благодарным вам и вашим друзьям за помощь и принести свои извинения за то, что не поверил в вашу правоту? – спросил француз, перекладывая спичку в противоположный уголок рта.

– А вам этого хочется? – поинтересовался Корсаков.

– Если честно – не очень.

– В таком случае – не стоит. Я, знаете ли, любитель искренних, а не формальных извинений, – усмехнулся Владимир и протянул руку Вильбуа. – Но вот достойных противников я привык уважать. Надеюсь, нам еще удастся сразиться. На одной стороне, конечно же.

Француз смерил его подозрительным взглядом, а затем крепко пожал протянутую ладонь.

– Думаю, каждый из выживших в Ла Фениче в какой-то мере ваш должник. За всех не скажу, но я об этом не забуду, можете не сомневаться. Удачи вам, Корсаков.

* * *

Бриганти разместил де ла Серду и других спасенных от проклятия членов Damnatio memoriae в монастыре при церкви Сан Джузеппе ди Кастелло, выходящем окнами в закрытый для публики городской сад на восточной оконечности Венеции, трезво рассудив, что сейчас им важнее всего покой и свежий воздух.

Самого кардинала Корсаков обнаружил на лавке под сенью облетающего желтого клена. Рядом с ним, подставив лицо легкому бризу с лагуны, сидел закутавшийся в плед Гаэтано Бонавита. Корсаков проникся к отцу Галеаццо и Франчески еще большим уважением. После того как он впервые столкнулся со своим зазеркальным двойником, Владимир почти полтора месяца лежал, не в силах подняться с постели. То, что Гаэтано, мужчина вдвое его старше, перенес проклятие и при этом сохранял достаточно сил, чтобы хотя бы сидеть на свежем воздухе, уже выглядело настоящим подвигом. Не зря Бонавита-старший создавал впечатление поистине стального человека.

– А, наш герой! – улыбнулся Бриганти, увидев подошедшего к ним Корсакова. – Закончили купаться в лучах всеобщего восхищения?

– Все жду, пока оно начнет сиять, – отозвался Владимир. – Пока у меня ощущение, что меня по-прежнему считают виноватым в произошедшем.

– Ну, не себя же им винить… И что же, какие мысли у вас появились по итогам этого разговора?

– Из тех, что имеют отношение к вам? Одна. Ваше преосвященство, скажите, как вы можете продолжать верить в Бога, если знаете о существовании существ, которым поклоняются культисты?

– Credo quia absurdum^[76], – развел руками Бриганти. – Писание не отрицает существования иных, злонамеренных сущностей, лишь считает их демонами. А согласитесь, вряд ли ересью будет предположить, что демоны могут быть исключительно краснокожими чудищами с рогами и копытами. Просто нашему скудному разуму проще понять и представить их такими, нежели не поддающимися воображению левиафанами вне времени и пространства. Что же до моей веры… Если вера язычников укрепляет их идолов, почему вера в Бога и Христа не может укреплять силы добра?

– То есть доказательств не видели даже вы?

– Видел, – ответил кардинал. – Но вряд ли по-настоящему скептический ум вроде вашего сочтет их неопровержимыми. К тому же это было бы уже знание, а не вера. Совсем другая вещь, согласитесь?

– Несколько отличается от мнения, высказанного отцами церкви в старинных книгах, – признал Владимир.

– Кстати, о книгах… Вы же не поделились со старейшинами адресом моей библиотеки? – тихо спросил Бонавита.

– Уверен, что не поделился, но это уже не важно, – ответил за Корсакова кардинал. – Я взял на себя смелость вывезти оттуда уцелевшие записи. Готов вернуть, как только вы поправитесь и выберете новое место для хранилища.

– Благодарю, – прошептал Гаэтано, сопроводив слова полупоклоном. – И вас тоже, Корсаков, за спасение моей жизни.

– Вынужден разделить вашу благодарность с монсиньором и вашими детьми, – ответил Владимир. – Без них у меня ничего бы не вышло.

– Да, старейшины оказались на удивление беспомощны, – покивал Бриганти. – Или враг слишком силен. Даже с учетом сорванного ритуала…

– Да-да, Лоредан уже успел сказать, что победа осталась за сторонниками Мертвых богов, – сказал Корсаков. – Кстати, о главном старейшине я бы хотел поговорить отдельно.

– А Лоредане? Но почему? – спросил Бонавита.

– Ох, не стоит разыгрывать спектакль перед мальчиком, Гаэтано, – добродушно рассмеялся Бриганти. – Думаю, он пришел к тем же выводам, что и мы с тобой. Поделитесь, Корсаков?

– Что ж… – Корсаков обвел глазами собеседников, собираясь с мыслями. – Позвольте вопрос: кто знал о составе вашего общества, помимо вас самих?

– Старейшины знали о де ла Серде, – ответил Гаэтано. – Если их внимание привлекало нечто, требующее забвения, они обращались к дону Симону. Но полный состав знал только Лоредан, как предосторожность. Как раз на подобные случаи.

– Поправлю: не совсем полный, – вклинился Бриганти. – Иначе бы проклятие досталось и мне, а вся история закончилась более чем плачевно. Но, как вы правильно заметили, Корсаков, я не вхожу в него официально, скорее являюсь членом попечительского совета. С доступом к некоторым тайнам.

– Поэтому и изъяснялись намеками?

– Да. Я не знал, например, где находится библиотека. Мне оставалось лишь показать вам правильный путь и надеяться, что он выведет вас туда, куда следует. Вы оказались достаточно проницательны, чтобы мои намеки разгадать. На случай неудачи у меня была запасена лекция о происхождении Damnatio memoriae, но, к счастью, мне не пришлось к ней прибегать. Но давайте вернемся к Лоредану.

– Давайте, – согласился Корсаков. – Только он знал полный состав вашего общества. Он отвечал за безопасность Конклава в Венеции. Сомневаюсь, что главой старейшин мог стать человек, столь глупый и беспечный, чтобы прозевать угрозу прямо под носом. Нет. Кто-то должен был предоставить Фаруку и Гельдерну остров Повелья. Кто-то должен был направить туда два корабля под предлогом холерного карантина и дать им материал для создания кадавров. Кто-то должен был закрыть церковь Мадонны-дель-Орто, чтобы в нужный момент никто не потревожил ритуал. Должен был ослабить охрану и позволить выкрасть тела жертв проклятия. Должен был знать, чем занят цербер, и не позволить ему самостоятельно наткнуться на заговор. Кто удовлетворяет всем требованиям? Только Лоредан. Без его помощи Фарук не совершил бы и половины из того, что ему удалось, даже с фон Гельдерном на его стороне. Не так ли?

– Выступлю адвокатом дьявола, – заметил Бриганти. – Почему же он остался в зале, зная, что подвергнется нападению?

– Думаю, он позаботился о своей защите заранее. Судя по Юсуфу, Фаруку и моему дяде, Мертвые боги не обижают своих сторонников, если можно так сказать…

– Есть ли у вас какие-то доказательства, помимо ваших умозаключений?

– Ровно столько же, как перед приездом сюда, – грустно усмехнулся Корсаков. – Никаких.

– Тогда наш враг одержал еще одну победу, – заключил Бриганти. – Судя по тому, что мне известно от де ла Серды и других источников, раскрывать которые я не намерен, на протяжении всей истории Лоредан выступал в качестве голоса разума, хотя бы внешне. И на собрании старейшин, и во время Конклава. А кто в итоге выставил себя напыщенным и мелочным глупцом, который остался слеп и глух, требуя вашей крови?

– Сэр Альфред Кроули, – ответил Владимир.

– Второй человек в совете, который метил на первое место, собирая сторонников для того, чтобы сместить Лоредана, – сказал Бонавита. – И который, после этого фиаско, будет вынужден отступить. Вместе, скажем, с фон Рейсом и остальными. Конечно, Лоредан не станет менять всех старейшин прямо сейчас, разом. Он покажет себя мудрым лидером, способным игнорировать чужие ошибки ради сохранения единства. Но спустя год или два совет станет полностью подконтрольным ему.

– Значит, надо остановить его раньше, – пожал плечами Корсаков. – Раздобыть доказательства. И раз уж вы теперь мой должник, синьор Бонавита, для этого потребуется ваша помощь. Теперь я знаю, что у вас есть широкая шпионская сеть. Воспользуйтесь ею. Если Гельдерн не дурак, то сейчас он будет прятаться не только от нас, но и от сторонников Мертвых богов.

– Аргументируйте, – попросил Бриганти.

– Если бы их план удался полностью, то у него были бы шансы, но теперь, когда значительная часть участников Конклава уцелела… нет. Он сыграл свою роль и стал бесполезен. Даже опасен. Единственная ниточка, которая может привести к Лоредану, а оттуда – к остальным кукловодам. Оставлять его в живых – роскошь. Поэтому нам нужно найти Гельдерна раньше, чем это сделают Вильбуа или служители Мертвых богов, пока я буду присматривать за ходом расследования, делая вид, что полностью доверяю старейшинам.

– Мне нравится ход мыслей этого молодого человека, – довольно рассмеялся Бриганти.

– Боюсь, что вторая моя просьба понравится вам меньше, – сказал Корсаков. – Я не претендую на все ваши секреты, но о Мертвых богах мне нужно знать всё. В особенности – как бороться с ними и их последователями.

– Это… – Бонавита, кажется, хотел возразить, но, поймав взгляд кардинала, остановился, вздохнул и закончил: – Это будет сложно. Потребует времени и сил. Как физических, так и душевных.

– Тогда нам повезло, что я чертовски упрям и никуда не тороплюсь, – усмехнулся Владимир. – Хотя неделька отдыха и мне, и вам не помешает. Согласны?

* * *

Корсаков не стал возвращаться ни в палаццо Бонавита, ни в гостиницу Клаудио. Нет, если уж он решил отдохнуть, то делать это намеревался на широкую ногу. Поэтому переехал со всеми вещами в роскошный отель, рассчитанный на визиты членов королевских семейств и просто крайне богатых постояльцев. Располагалось его новое жилище прямо на главной венецианской набережной, Рива Скьявони, а из окон виднелась лагуна и силуэты церквей Санта Мария-делла-Салюте и Сан Джорджо Маджоре на противоположных берегах каналов. Заказав ужин в свой четырехкомнатный номер и позаимствовав ресторане бутылку их лучшего шампанского, Владимир поднялся по лестнице в свой номер, рассчитывая устроиться в кресле и насладиться закатом.

Планам его не суждено было сбыться. Но хотя бы сюрприз на этот раз вышел приятным.

В спальне, освещенная множеством свечей, на белоснежных простынях Корсакова ждала Франческа. И вид ее внезапно подвел его к двум нетривиальным выводам.

Во-первых, при первой встрече ее лицо показалось Владимиру знакомым не потому, что они уже встречались. Нет, девушка, томно возлежавшая на его постели, просто была невероятно похожа на Венеру Урбинскую кисти Тициана.

Во-вторых, его парадная бабочка, похоже, ей действительно нравилась. По крайней мере, это была единственная деталь одежды, которую она сочла нужным надеть.

XX

1881 год, октябрь, Венеция, неделю спустя

Когда Корсаков проснулся, Франчески рядом не было. Он сразу ощутил пустоту. За эту неделю он настолько привык засыпать и просыпаться вместе с ней, что пустая половина кровати ощущалась так, будто он лишился части тела.

– Франческа? Где ты? – позвал он. Ответа не последовало, однако из соседней комнаты он услышал мелодичный звон столовых приборов. – Могла бы и меня подождать на завтрак…

Он встал с кровати, завернулся в простыню вокруг бедер и подошел к открытому окну с колышущимися белыми занавесками. На улице было еще темно, что неудивительно – в октябре солнце всходило поздно. Из окна тянуло сыростью и холодом. Владимир поежился, плотно затворил раму и босиком направился в комнату, которую они с Франческой использовали в качестве столовой.

Здесь уже горели свечи на люстре, озаряя помещение теплым светом и хрустальными бликами. Стол был накрыт на двоих. Но его содержимое чуть не остановило сердце Корсакова.

Главным блюдом была Франческа. Она – а вернее, то, что от нее осталось, – была изысканно разделана и сервирована, по одной части тела на блюдо. Голова ее покоилась на тарелке во главе стола. Там, где вальяжно восседал человек с хорошо знакомым ему лицом.

Его лицом.

Не-Корсаков был одет так, будто собирался на званый ужин. Даже элегантно повязал салфетку вокруг горла. Увидев застывшего в дверях Владимира, он гостеприимно указал на противоположную сторону стола. Владимир проследил за его жестом – и столкнулся с двойником лицом к лицу. Тот галантно отставил стул, приглашая его сесть. Чувствуя, что тело отказывается сопротивляться, Владимир опустился на предложенное место. Не-Корсаков в ту же секунду вновь обнаружился сидящим во главе стола, будто и не был только что совсем рядом.

– Я рад, что смог привлечь твое внимание. В последнее время ты жил так, словно меня не существует. Не сомневаюсь, все дело в перчатках, а потому не виню тебя.

Двойник не размыкал губ, но его голос отчетливо слышался в голове Владимира.

– Я посчитал, что настало самое время нам поговорить. Знаешь, в этих перчатках ты напоминал мне ребенка. Я успел заметить, что ваши дети иногда закрывают глаза и уши, отказываясь смотреть и слушать. Вглядываться в лицо правде. Это, конечно, ничего не меняет, но несколько усложняет наше общение. Надеюсь, теперь ты готов меня выслушать?

Голос замолчал, а не-Корсаков выжидающе уставился на Владимира. Тот боялся поднять глаза. Боялся встретиться взглядом с двойником. Боялся смотреть на останки девушки, которую он успел полюбить. Именно поэтому первым, что он увидел, оказался обычный столовый нож. Элегантный. Серебряный. Острый.

Не раздумывая, Владимир схватил нож и, прежде чем в его голове раздался крик «Нет!», вонзил его себе в руку, пригвоздив левую ладонь к белоснежной скатерти стола.

* * *

Когда Корсаков проснулся во второй раз, Франчески рядом не было. Он вскочил с постели, обводя спальню безумным взором, безуспешно попытался найти шрам от удара ножом на ладони, а затем бросился в столовую. Сквозь открытые ставни в комнату лился серый дневной свет. Стол был милосердно пуст и убран – отельные слуги уже успели унести остатки вчерашнего ужина.

– Франческа? – крикнул Владимир, уже понимая, что ответа не получит.

Девушка исчезла. Исчезла вся ее одежда. Все вещи, даже те, что она всегда оставляла в те непродолжительные промежутки, когда они все-таки покидали номер, чтобы пройтись по набережной или заглянуть в какой-нибудь ресторан. Единственным следом, который доказывал, что предыдущая неделя не приснилась ему, оказалась воткнутая в уголок зеркала белая карточка, на которой аккуратным дамским почерком была выведена одна фраза.

«Un baccio ed un addio sono la stessa cosa»^[77].

Франческа ушла. Корсаков успел привыкнуть, что счастье в его жизни всегда мимолетно. А эта неделя, без всяких сомнений, была наиболее счастливой за все прошедшие пять лет. И было бы глупо рассчитывать, что она продлится дольше.

Эти семь суток слились для Корсакова в один невозможно длинный и прекрасный день. Солнце над Венецией меняло угол, его лучи медленно скользили по шторам, а Владимир и Франческа лежали рядом, разговаривали. О себе, о прошлом, о страхах, которые не имели отношения к происходящему вокруг. Никаких признаний, никаких обетов. Только тепло кожи, прикосновения, тихий смех. В эти дни все было так просто, будто не было кошмара предыдущей недели, а за горизонтом еще не зрел куда более страшный шторм. Ни проклятий, ни обязательств, ни интриг, ни чудовищ, притаившихся в тени. Только они вдвоем, случайно оказавшиеся в одной комнате в одно время и достаточно смелые, чтобы не задавать лишних вопросов. Черный кофе по утрам, вино или шампанское синими осенними вечерами. И крепкий сон, дотоле не прерывавшийся внезапными пробуждениями или кошмарными грезами.

До сегодняшнего утра.

Корсаков оделся, не забыв спрятать ладони в перчатки. Он не носил их всю эту неделю. Желание касаться Франчески победило в нем все страхи и предупреждения полковника – и двойник, как ни странно, не беспокоил его все семь дней. Хотелось бы верить, что их желания и намерения насчет Франчески просто совпали, но после утреннего видения верить в это было опасно.

О будущем разговор зашел лишь однажды. Корсаков лежал, задумчиво разглядывая лепнину на потолке. Он все еще испытывал малообъяснимую уже стыдливость, глядя на обнаженную Франческу, да и вопрос он собирался задать слишком личный.

– Послушай… Когда ты говорила, что я пытаюсь быть тем, кем не являюсь, и мне следует выбрать путь шута… что ты все-таки имела в виду?

Франческа перевернулась на живот, подперла ладонями подбородок и внимательно посмотрела на него. Ответила она без капли иронии:

– Я лишь озвучивала то, что говорили мне карты. Хотя… Нет, пожалуй, за тобой я тоже успела понаблюдать. Ты хочешь казаться хитрым. Расчетливым. Непредсказуемым. Опасным. И в тебе есть эти черты. Но в первую очередь ты добр и благороден. Можешь мне не верить, но эта твоя сторона мне очень нравится.

– Радует, что я для тебя не просто красивая мордашка…

– Но если ты будешь следовать только этим движениям своей души, то ты погибнешь, – не позволила ему кривляться Франческа. – В тебе есть тьма. И этой тьме тоже необходимо дать выход. Иначе твои противоречия разорвут тебя изнутри. Не знаю, что сдерживают твои перчатки…

Владимир открыл было рот, но девушка приложила к нему палец:

– Молчи. Ты не готов открыть мне правду, так что не стоит лгать. Но если твои перчатки действуют на тебя так же, как на демона, которого ты коснулся тогда, на канале, то в тебе таится ужасная сила. И рано или поздно тебе придется ею овладеть. А человеку доброму и благородному она не нужна. Такая сила требует от хозяина жестокости. Требует, чтобы он был безжалостным. Хочет, чтобы его боялись. А бояться тебя будут только в одном случае – если ты продемонстрируешь, что твои угрозы не пустой звук. Что своих противников ты убиваешь не потому, что они не оставляют тебе иного выбора. А потому, что ты можешь это сделать. И потому, что ты этого хочешь.

Внезапно она улыбнулась.

– Ну, что ты! Не нужно так хмуриться. Тебе это не идет. Извини, но ты сам задал этот вопрос, так что не нужно винить меня в том, что тебе не понравился ответ. Не бойся. Мы еще успеем это обсудить. И у тебя, надеюсь, еще будет время этому научиться. Особенно если за твое воспитание возьмется мой отец. А пока – у нас есть более приятные занятия, не так ли?

На следующее утро после этого разговора она и исчезла.

Взвывший за окном ветер подсказал Владимиру, что бабье лето подошло к концу. Он вышел на набережную, запахнув поплотнее теплый плащ и подняв воротник. Хотя он и понимал всю бессмысленность надежды (вряд ли Франческа просто перебралась обратно в отчий дом), ноги сами понесли его в сторону палаццо Бонавита.

Венецию неузнаваемо изменила осень – все краски поблекли, как выцветшие ткани старинных костюмов, а веселая суматоха карнавала потонула в сизой дымке, наполнившей улицы. Над каналами висела влажная прохлада, от которой мостовые казались еще более скользкими и промозглыми. Маски по-прежнему мелькали в переулках, за окнами и на балконах дворцов, но даже в них появилось что-то вымученное, будто и сами они устали от бесконечного веселья.

Корсаков шел медленно, не спеша и не глядя по сторонам. Его мысли раз за разом возвращались к кошмарному сну, к карточному раскладу Франчески, к словам мумии о слуге Анубиса, к улыбке зазеркального скитальца в доме Ридигеров.

«Смерть. Вы повенчаны с ней, Корсаков. Интересны ей. Она всегда рядом. Стоит за вашим плечом. И пока это так – вам не нужно страшиться ее».

Если подумать, то все явления двойника, когда он проникал в реальность через Владимира, были связаны со смертью. И поэтическим возмездием. Юсуф нарушил клятву на крови – и двойник забрал его вместо Корсакова. Убийца из Дмитриевского училища заставил призраков служить себе – и разделил участь, уготовленную своим жертвам. Кааф, заточенный на болотном острове, даже носил титул – «посрамитель воронов». «Посрамитель Смерти». И не-Корсаков одним взмахом руки восстановил справедливость, позволив воронам разорвать тварь на куски. А вот завладевшую чужим телом гончую Раката он смог лишь обездвижить грубой физической силой. Почему? Потому что понятие смерти не было знакомо некоторым существам из иных миров?

Франческа права. Он повенчан со смертью. Она всегда стоит за плечом. И у всадника на бледном коне его лицо. Оставалось лишь понять – чего он хочет? Зачем так стремится заполучить его тело? И что будет делать, если добьется своей цели?

* * *

Казалось бы, подобные мысли должны были настроить его на совсем иной лад, но, встретив гостиной палаццо Бонавита развалившегося в кресле Галеаццо, Корсаков почувствовал, что хочет задать совсем другой вопрос.

– Ты не знаешь, где Франческа?

– О, явился-таки! – радостно воскликнул Галеаццо, захлопывая книгу, которую до этого лениво листал. – Я, конечно, понимаю. Нам всем необходим отдых после такого веселья. Но мог бы заглянуть. Или отправить весточку. Чем ты был так занят, что забыл про своего друга?

– Поверь, забыть про тебя сложно, скорее я сознательно тебя избегал, – парировал Корсаков и повторил: – Так ты не знаешь, где Франческа?

– Она тоже где-то пропадала, а сегодня утром заявилась, собрала вещи и села на первый поезд до Милана!

Галеаццо хотел было сказать что-то еще, но внезапно уставился на Владимира, который, видимо, несколько изменился в лице от услышанных новостей.

– Погоди-ка! – воскликнул он, вскакивая с места. – О, нет-нет-нет-нет-нет! Мне знакомо это выражение лица! Ты не первый человек, что приходит сюда, спрашивая, куда подевалась моя сестра! Ты где-то пропадал всю неделю! Она где-то пропадала всю неделю! Ах ты ж, хитрый, подлый…

Галеаццо подлетел к Владимиру, и тот мысленно приготовился к тому, что его сейчас ударят. Причем обстоятельства складывались так, что защищаться и давать сдачи было бы несколько неуместно.

Однако Галеаццо ограничился довольно слабыми, хоть и ощутимыми, тычками в грудь, сопровождавшими каждое вылетающее слово:

– Я! Тебя! Предупреждал! Без! Всяких! Там! Мыслей!

Он воздел руки к потолку и вскричал:

– Но нет! Потому что у господина…

– Графа, – поправил его Владимир, чувствуя, что буря миновала, раз его друг выражает свое недовольство привычным театральным образом.

– Простите, ваше сиятельство! У графа Корсакова, очевидно, был обет – соблазнить первую встреченную венецианку, пусть даже ею окажется сестра его ближайшего друга! А я! Я пригласил тебя в свой дом! Дал тебе кров над головой! Я ради тебя жизнью рисковал! Ты хоть понимаешь, сколь бесчестно это по отношению ко мне, моему доверию и моим седым волосам, которых у меня, кстати, еще нет, но скоро обязательно появятся твоими стараниями? Святой Марк, дай мне терпения, пока я не свернул ему шею!

– Что за шум? – раздался тихий недовольный голос у них за спиной. В гостиную, опираясь на трость, вошел Бонавита-старший. И хоть внешне он выглядел слабым, дух его, судя по взгляду серо-стальных глаз, остался столь же могучим и суровым.

– Прости, отец! – мигом посерьезнел Галеаццо. – Я… выговаривал нашему гостю, что он не счел нужным навестить нас раньше.

– А, синьор Корсаков, вы пунктуальны, – обратил на него внимание Гаэтано. – Кажется, мы условились встретиться ровно через неделю, и вот вы здесь. Готовы?

Владимир посмотрел на Бонавиту-старшего. Библиотекаря Damnatio memoriae, хранителя бесчисленных и смертельно опасных тайн, шпиона и убийцу – и отчетливо понял, что у него остался последний шанс отказаться от своего долга. Отойти в сторону и дать другим сражаться за будущее всего мира либо… Либо навсегда оставить в прошлом даже призрачную возможность прожить обычную жизнь, пусть даже с поправкой на необыкновенное фамильное дело, ради того, чтобы вступить в безнадежную битву с непобедимым врагом и бросить вызов чужим богам.

Он помедлил не более пяти секунд.

– Да, синьор Бонавита. Думаю, нам многое предстоит обсудить.

От автора

Драгоценный читатель!

Впервые ли ты взялся за приключения Корсакова, привлеченный прекрасной обложкой с жуткими красотами Венеции, или ждал третью часть со времен финала «Темного двойника» – в любом случае спасибо тебе за твой интерес и прочтение!

Третий том «Корсакова» стал для меня невероятно важной и сложной книгой. Дело в том, что «Темный двойник» был по большей части написан еще до того, как «Тайный архив», первая книга из серии о Владимире Корсакове, вышла в печать. То же самое можно сказать и о «Докторе Фальке и дачных убийствах». Поэтому книга, которую ты держишь в руках, – первая, написанная уже после того, как я смог назвать себя «издающимся и (надеюсь) в меру популярным писателем». А потому весь груз ответственности, который обычно падает на плечи автора, севшего за свою вторую книгу, нагнал меня к книге четвертой. В многократном размере. А посему – я так же сильно переживаю за «Зловещие маски Корсакова», как за выход своей самой первой книги, и надеюсь, что этот томик оправдает твои ожидания.

С твоего позволения, по сложившейся у нас традиции я бы хотел вновь рассказать о том, что в «Зловещих масках» было выдумкой, а что действительно существовало в 1881 году, когда происходит действие книги.

Начну с «Дела о бездонном омуте». Как всегда, история представляет собой сплав реальности и выдумки, на этот раз – чуть более плотный, чем обычно. Так, например, большая часть подробностей, касающихся водолазного дела во второй половине XIX века (костюмы-«трехболтовки», их уязвимости, незнание возможных проблем для здоровья), вполне точны для описываемого периода. А вот изобретения Николая Коростылева вроде подводных фальшфейеров и шнура для переговоров относятся к анахронизмам и опережают свое время, поэтому я в конце и сделал упор на том, что повторить их пока не получится. Прокладка первой телефонной линии в Нижнем Новгороде также прошла без него, что ожидаемо, ведь персонаж полностью выдуман. Также несколько большую осведомленность и эрудицию для своего времени проявляет Вильям Янович ван Беккер, но это, как вы понимаете, уже совсем другая история.

Также я старался, чтобы кульминационная сцена в подземном гроте была увлекательной, но при этом сохраняла хотя бы минимальное правдоподобие. А потому, несмотря на несомненное везение главных героев, обстоятельства, связанные с газом и последствиями его взрыва, хоть и сложились для них крайне благосклонно, но при этом более-менее реалистичны. Думаю, финал, где Корсакова со товарищи засыпало бы обломками потолка или они выжгли себе легкие, надышавшись раскаленным воздухом и утонули, вышел бы несколько неуместным для серии.

Все легенды, упомянутые в истории, кроме непосредственно связанных с Омутом и существами из иных миров, также реальны. Водяные, обитающие в болотах багники, оржавники и омутники, фараонки (полуженщины-полурыбы, живущие в море потомки египтян, преследовавших Моисея, не путать с русалками) – родная славянская нечисть, которой наши предки объясняли опасные свойства водоемов. Подменыши – также распространенная легенда. Хотя чаще она ассоциируется с западноевропейской мифологией, в частности с фейри, в России также существовали предания о детенышах или волшебных куклах, подкинутых, скажем, лешими и кикиморами. Многим культурам также свойственны легенды о сокрытых под водой или просто утонувших городах, некоторые из которых упомянуты в общении Корсакова и отца Матфея.

Заговор, который читает Софья, чтобы защитить домочадцев и Павла, основан на книге народных поверий, изданной в конце XIX века, пусть я и допустил определенные артистические вольности. Поэтому, как и любые другие обряды, вскользь упомянутые в книгах о Корсакове, я бы не рекомендовал пробовать его на практике.

Текст летописи из первой главы – это в первую очередь красивая стилизация, написанная таким образом, чтобы быть понятной современному читателю, а не претендовать на полную историческую и лингвистическую достоверность.

Города Омут, исчезнувшего в XIII веке, насколько мне известно, не существовало, однако существуют упоминания о десятках (если не сотнях) городов времен Древней Руси или Средних веков, которые исчезли и не сохранились до наших дней. Хотя вряд ли к этому приложили лапу жуткие создания из иных миров.

Деревушка, появившаяся на месте Омута, также выдумана, хотя ее расположение и основано на настоящем населенном пункте на границе Ленинградской и Новгородской областей. Речь идет о станции Мстинский мост – возможно, самом живописном участке Октябрьской железной дороги, соединяющей Москву и Петербург. В 1881 году ни ее, ни моста (в современном виде) еще не существовало, поэтому пришлось их выдумать. Что касается странных сосен вокруг пещеры в лесу, то бывавшие в Калининградской области, думаю, отследят источник вдохновения.

Внешность отца Матфея (и его летняя шляпа) может вызвать определенные вопросы относительно того, мог ли существовать такой священник в глубинке (даже при условии, что его туда сослали). Однако и для него есть реальные основания. В свое время в одной из краеведческих книг, купленной во время очередного путешествия, мне встретились несколько фотографий крайне колоритного молодого священника в рясе, интеллигентных очках и широкополой летней шляпе. Собственно, с этих снимков образ и перекочевал в книгу.

Внешний вид усадьбы Коростылевых – это небольшая шутка. Дело в том, что многие современные российские исторические сериалы, действие которых якобы происходит в Петербурге (на самом деле в нескольких московских локациях и на декорациях «Мосфильма»), упрямо изображают окрестности бывшей имперской столицы в виде усадьбы Середниково, что расположена, опять же, всего в 30 километрах от центра Москвы. Вот и здесь я переместил многострадальный отчий дом Лермонтовых и Столыпиных всего на 400 километров к северо-западу. Да, у меня странное чувство юмора.

Которое также проявилось еще в двух сценах.

Во-первых, путешествуя по старинным городкам, я всегда стараюсь заглядывать в краеведческие музеи. Сейчас уже не вспомню, в каком конкретно, но однажды мне на глаза попалась поистине внушительная капустная сечка, и впрямь напоминающая боевую секиру. Тогда у меня в голове и родилась сцена, в которой несчастная пожилая старушка спокойно хлопочет на кухне, пока читатель с замиранием сердца наблюдает, как к ней подбирается нечто жуткое с явно недобрыми намерениями. Но – оп! – и неизвестная тварюга получает сечкой по морде, старушка спасена, мы спокойно выдыхаем.

Во-вторых, однажды моя чудесная жена Аня съездила без меня в Переславль-Залесский (у меня с этим городом отношения, увы, не сложились) и на берегу Плещеева озера нашла странную растительно-водоплавающую фиговину. Со словами «его кто-то выбросил, бедняжку» эта пакость была привезена домой и некоторое время росла в ванночке на балконе. Я утверждал, что по внешнему виду она напоминает мне потомство Ктулху и надо от нее срочно избавиться, но Аня оставалась непреклонной. А потом выяснилось, что это была цикута, редкостной ядовитости растение. Так что на балконе она больше не растет, зато подарила книге несколько замечательных эпизодов.

Интермеццо о плачущем саркофаге также имеет под собой реальные факты или хотя бы легенды. Портной Леопольд Карлович основан на жившем несколько позже австрийце Леопольде Калина, основавшем один из самых фешенебельных магазинов одежды. Его детище находилось на Большой Морской и было названо по фамилии создателя. Заведения, посещенные Корсаковым и Постольским в рамках их своеобразного «бар-хопинга» конца XIX века, действительно существовали в описываемый период, а потому маршрут главных героев (по крайней мере, ту его часть, что Павел смог запомнить) можно проследить по карте того времени. Плачущего саркофага в Эрмитаже, насколько мне известно, нет, зато ходят легенды о статуе богини Сехмет, на коленях которой образуется кровавая лужица, что предсказывает несчастья. А вот описание отдела древностей той эпохи я, конечно же, выдумал.

Что касается «Дела о Конклаве Слепых», то Венеция в нем получилась, наверное, наиболее подробно описанным городом из всех, где побывал Корсаков. Возможно, это связано с тем, что следы ушедшей эпохи в российских городах кажутся мне более знакомыми для читателей, чем картины из зарубежья, а потому Италию конца XIX века следовало описать даже подробнее, чем раньше. Описания я старался базировать не на итальянских источниках, а на воспоминаниях и путевых заметках русских путешественников, которые давали возможность Корсакову увидеть красоты Венеции и удивиться ее особенностям именно с позиции нашего соотечественника. Многие описания и пояснения даются в сносках, я же затрону те, что остались «нераскавыченными».

Следует сразу же рассказать о главном и самом масштабном анахронизме этой части. В 1881 году никакого масштабного карнавала в Венеции не проводилось. Более того, эта традиция во многом отмерла с середины XIX века до 70-х годов века XX. Но, согласитесь, отправить Корсакова в Венецию и не дать ему поучаствовать в карнавале – это было бы невероятным упущением. А потому и дата попалась удачная (Венеция в самом деле освободилась от австрийского владычества пятнадцатью годами ранее), и описания действа я брал не из головы, а основывал, опять же, на воспоминаниях очевидцев, заставших маскарады в предыдущие две сотни лет.

Железная дорога, по которой Корсаков едет из Вены в Венецию, была построена незадолго до его путешествия. Согласно воспоминаниям очевидцев, она и правда была невероятно живописна, а вот итальянские вагоны способны были заморозить своих пассажиров. Ну а распространение оцифрованных документов помогло мне найти и карту железных дорог того времени, и карту Венеции в 1880-х, которой я и пользовался для отслеживания перемещений героев по городу.

Все улицы, площади и церкви, описанные в книге, реальны. Остальные локации были выдуманы, полностью или частично. Палаццо Бонавита – собирательный образ дворца старинной венецианской знати. Палаццо Лоредан – амальгама из овеянного жуткими легендами палаццо Дарио и великосветского палаццо Бенцон. Оккультная книжная лавочка Руджери основана на книжном магазине «Марко Поло» на площади Святой Маргариты, куда я любил заглядывать, оказываясь в Венеции, и знаменитой лавке «Acqua Alta». Остров Повелья также овеян жуткими легендами, так как служил для чумного карантина, а уже после событий книги, в XX веке, успел побыть психиатрической клиникой с дурной историей. Но описание его построек я подправил в угоду повествованию – например, насколько мне известно, атриума со световым фонарем ни в одном из зданий там нет.

У любителей карт Таро может возникнуть небольшой диссонанс в ключевой для персонажей сцене с гаданием перед финальной битвой. Мне остается лишь напомнить, что систем (и, соответственно, толкований) у Таро великое множество и значения карт в них могут разительно отличаться друг от друга. Как и в случае с оккультными практиками, я старался описывать процесс без привязки к одной конкретной системе (дабы не возникло желания повторить). Но с потолка значения не брал, а потому трактовка расклада со стороны Франчески имеет право на существование, с поправкой на роль для нарратива.

Призванный Фаруком демон основан на венецианской легенде о призраке дожа Дандоло, вынужденного вечно скитаться по улицам города с углями вместо глаз. Вокруг церкви Мадонна-дель-Орто также ходили легенды о том, что при строительстве ее попытался осквернить Люцифер, но его планам помешала одна из любимейших венецианских героинь, девочка Изабелла (статус святой она пока официально не обрела, но горожане на это надеются).

Кардинал Амедео Бриганти очень похож внешне на одного из самых любопытных ватиканских дипломатов той эпохи, Мариано Рамполла дель Тиндаро. Все интересующиеся могут найти в интернете его знаменитый портрет. Пьетро-Паоло Саворньян ди Брацца (в честь которого, кстати, названа столица Республики Конго, Браззавиль), Август Стринберг и Генри Олкот – реальные люди, связанные с оккультными практиками, хотя ни один из них и не мог находиться в Венеции в октябре 1881 года. Крайне колоритные господа, также рекомендую ознакомиться с их биографиями. Мертвые боги были выдуманы (конечно же, под влиянием Лавкрафта), но легенды о странных языческих культах и оккультных практиках, несколько похожих на описанные, ходили на рубеже XIX–XX веков во многих странах.

В своем телеграм-канале я писал, что планирую закончить историю Владимира Корсакова на десятом томе. А это означает, что, в соответствии с классической трехактной повествовательной структурой, мы только что завершили первый акт. Корсаков наконец-то узнает, что за силы стоят за угрозами его семье, а теперь еще и всему миру, находит союзников и наживает врагов. Следующий том начинает новый этап в его путешествии, но насчет него позвольте пока сохранить интригу.

Засим мне остается только выразить благодарности Ане, моим родным, Анастасии, команде издательства, художникам, историкам, бета-ридерам и всем-всем-всем, кто помог этой книге выйти в свет, не исключая и тебя, драгоценный читатель, – спасибо, что остаешься с Корсаковым вот уже три книги подряд. Надеюсь, мы встретимся уже совсем скоро на страницах четвертого тома.

Чем глубже мы погружаемся в историю, тем более интересные тайны нам открываются. Иногда – о десятках древнерусских городов, занесенных песками времени и поросших быльем. Иногда – о мрачных секретах, скрывающихся за туристическим фасадом, скажем, Венеции. Тем интереснее было взять эти тайны – и посмотреть на них с новой стороны. На исчезнувшие города. На легенды о водяных. На Венецию XIX века глазами русского путешественника. И, конечно же, закрутить их в увлекательный сюжет. Надеюсь, вам будет так же интересно читать эту книгу, как мне – ее писать.

ИГОРЬ ЕВДОКИМОВ, автор

Примечания

1

Ныне – площадь Восстания.

(обратно)

2

Утренние пробежки в 1880-х годах не были популярными или хотя бы распространенными. Бег вообще ассоциировался в лучшем случае с воинскими учениями или, реже, с атлетическими видами спорта. Ближайшим аналогом подобных упражнений можно было считать разве что длительные пешие прогулки по живописным местам.

(обратно)

3

Сейчас – Литейный округ Санкт-Петербурга.

(обратно)

4

Не так ли? (франц.)

(обратно)

5

Первая российская профессиональная школа водолазов будет открыта указом Александра III годом позже, 23 апреля 1882 г. по старому стилю.

(обратно)

6

Первая частная телефонная линия в России была проведена именно в Нижнем Новгороде в июне 1881 года, соединив квартиры руководителей пароходного общества «Дружина» и Георгиевскую пристань реки Волги.

(обратно)

7

Одно из самых опасных растений в мире. Произрастает на берегах рек и прудов. О свойствах цикуты было известно еще древним римлянам, которые часто применяли ее в качестве яда.

(обратно)

8

Военное учебное заведение, готовившее инженеров.

(обратно)

9

Надо же с чего-то начинать, так? (франц.)

(обратно)

10

Отец Матфей и Корсаков цитируют оперу Моцарта «Дон Жуан, или Наказанный развратник» в переводе и оригинале соответственно. Владимир отвечает: «Дон Жуан! На обед ты меня пригласил, и я пришел».

(обратно)

11

Конечно (франц.).

(обратно)

12

Имеется в виду Александро-Невская лавра в Петербурге.

(обратно)

13

Герои обсуждают легенды о городах, что лежат на дне рек и морей. Китеж-град якобы ушел под воду, спасаясь от монгольского нашествия. Кер-Ис – мифический город в провинции Бретань, утонувший по вине дочери его правителя, Дахут. Содом и Гоморра – библейские города, уничтоженные Богом за грехи и распутство их жителей.

(обратно)

14

Речь идет о наскальных рисунках в пещере Альтамира, открытой в 1879 году археологом-любителем Марселино де Саутола.

(обратно)

15

Опасная женщина (франц.).

(обратно)

16

В греческой мифологии – кровь богов, позднее слово стало использоваться для обозначения жидкости, выделяющейся из ран или язв, часто с неприятным запахом.

(обратно)

17

Со времен Петра I в России использовалась британская система мер и весов, адаптированная под традиционные меры. 1 фут равняется приблизительно 30 см.

(обратно)

18

Один из первых водолазных костюмов для массового производства, его варианты использовались весь XIX век, а более современные версии на службе и по сей день.

(обратно)

19

Ок. 18 и 100 кг соответственно.

(обратно)

20

Использовался в середине XIX века для погружений под воду.

(обратно)

21

Пиротехническое средство, дающее яркие и очень огнеопасные искры.

(обратно)

22

Браво, брат мой! (франц.)

(обратно)

23

Керосиновая или масляная лампа с подвижной заслонкой, которая позволяет контролировать поток света. В XIX веке такие фонари часто использовались сыщиками, ворами и тайными агентами, поскольку можно было внезапно осветить темное помещение или скрыть свет, оставаясь незамеченным.

(обратно)

24

Здесь – «Желаете испытать удачу?» (франц.)

(обратно)

25

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Кобулетский отряд вел боевые действия против турок и абхазских повстанцев в окрестностях Батуми, осложнявшиеся горным рельефом и враждебностью местного населения. Крупных сражений на этом участке не происходило, однако служба считалась тяжелой.

(обратно)

26

Боже, как же сложно быть мной… (франц.)

(обратно)

27

«Светлейшая» (ит.) – старое уважительное название Венеции времен республики.

(обратно)

28

Вокзал получил свое название в честь снесенной церкви, на месте которой он был построен.

(обратно)

29

Эй, Корсаков, иди сюда, негодяй! (ит.)

(обратно)

30

Итальянское слово для обозначения ведьм.

(обратно)

31

Бернабо Висконти (1323–1385) имел репутацию жестокого тирана. Говорят, что в его замке в Треццо-сулл'Адда были камеры пыток (включая знаменитую пытку капающей водой) и колодцы с лезвиями для казни узников. «Парк чудовищ», или «Священный лес», действительно существует в местечке Бомарцо недалеко от Рима. Однако семейство Бонавита-и-Орсини (как и ветвь Корсаковых, к которой принадлежит Владимир) является исключительно выдуманным.

(обратно)

32

Фестиваль был запрещен указом императора Австро-Венгрии Франца II в конце XVIII века, однако Байрон, гостивший в Венеции в 1817–1818 годах, упоминал о том, что участвовал в карнавалах.

(обратно)

33

Венецианская республика лишилась независимости в 1797 году, после ее завоевания Наполеоном, и в результате дипломатических махинаций почти на 70 лет стала провинцией Австро-Венгрии. По итогам Третьей итальянской войны за независимость город и провинция вошли в состав Итальянского королевства. Официальной датой освобождения считается 3 октября 1866 года, когда был подписан Венский мирный договор.

(обратно)

34

Действительно, впервые появившийся в Венеции в 1881 году vaporetto по сей день остается основным городским видом транспорта.

(обратно)

35

Одна из версий происхождения слова «карантин» действительно гласит, что в Венеции, опасаясь повторения чумных эпидемий, подозрительные грузы определяли в специальные склады получившие название от 40-дневного периода их хранения (quaranta или quarantina).

(обратно)

36

Каббалистические и эзотерические знаки, символизирующие древо жизни. Круги соединены между собой 22 линиями и разделены на 3 столпа – строгости (или суда), милосердия и равновесия (или нежности).

(обратно)

37

Spring-heeled Jack – Джек-прыгун, Джек-пружинки-на-пятках, некое крылатое и высоко прыгающее существо, наводившее ужас на британскую столицу между 1838 и 1845 гг.

(обратно)

38

Моя вина (лат.).

(обратно)

39

Здесь – «Давай!», «Вперед!» (турецкий).

(обратно)

40

Член каморры, неаполитанской преступной организации, одно из предтеч современной итальянской мафии.

(обратно)

41

Термин, описывающий американского ковбоя времен покорения Дикого Запада, специализирующегося на огнестрельных дуэлях.

(обратно)

42

«Господин», устаревшее почтительное обращение, здесь используется в ироничном контексте (ит.).

(обратно)

43

Молодые люди, вы готовы? (ит.)

(обратно)

44

Здесь – «Идемте» (ит.).

(обратно)

45

Пир во время чумы (ит.).

(обратно)

46

Дерьмо! Смотрите, куда идете! (франц.)

(обратно)

47

По легенде, перед казнью королева Франции Мария-Ануанетта наступила на ногу палачу и сказала: «Простите, мсье, я не нарочно». Это и были ее последние слова.

(обратно)

48

Французская полиция.

(обратно)

49

«Лучшие из лучших», «сливки общества» (франц.).

(обратно)

50

Корсаков цитирует итальянский перевод «Евгения Онегина», в оригинале «Как денди лондонский одет».

(обратно)

51

Череп и кости.

(обратно)

52

В испанском и итальянском – «библиотекарь».

(обратно)

53

Де ла Серда – испанец, а потому и обращается к Корсакову, используя испанское обращение «сеньор», а не итальянское «синьор».

(обратно)

54

Сукин ты сын (ит.).

(обратно)

55

Типичная итальянская гостиница.

(обратно)

56

Карло Гольдони – итальянский драматург, автор пьесы «Слуга двух господ» и других знаменитых комедий. Скончался почти за сто лет до описываемых событий.

(обратно)

57

Дзендалетто – венецианская шаль, укрывающая голову и плечи женщины.

(обратно)

58

Один из венецианских видов общественного транспорта, длинные гондолы для нескольких человек, на которых можно переплыть канал.

(обратно)

59

«Старинные книги Руджери» (ит.).

(обратно)

60

Попался! (нем.)

(обратно)

61

Сан-Марко делится на пьяццетту (узкий участок между библиотекой и дворцом дожей, выходящий к воде) и пьяццу (саму площадь с колокольней, собором и кафе).

(обратно)

62

Господин Кот (ит.).

(обратно)

63

Святой отдел расследований еретической греховности (лат.) – проще говоря, инквизиция. Существовала в Италии вплоть до 1908 года, впоследствии реформирована. В наше время называется «Дикастерия доктрины веры».

(обратно)

64

Обращение к высокопоставленным служителям католической церкви, зачастую к кардиналам.

(обратно)

65

На самом деле фигуры изображают пастухов или мифических гигантов, но за счет потемневшей бронзы в сознании венецианцев за ними закрепилось прозвище «мавры».

(обратно)

66

Черт возьми (ит.).

(обратно)

67

Мертвые боги (ит.).

(обратно)

68

Не догоните, сукины дети! (ит.)

(обратно)

69

Влюбленные (ит.).

(обратно)

70

Проклятие! (ит.)

(обратно)

71

Проклятия (лат.).

(обратно)

72

Здесь: «Итак, приступим, господа!» (ит.)

(обратно)

73

«Феникс» (ит.).

(обратно)

74

Господин граф (ит.).

(обратно)

75

Корсаков перефразирует Откровение 6:8.

(обратно)

76

Верую, ибо абсурдно (лат.).

(обратно)

77

«Поцелуй и прощание – это одно и то же» (ит.).

(обратно)

Оглавление

Часть I «Дело о бездонном омуте»

  I

  II

  III

  IV

  V

  VI

  VII

  VIII

  IX

  X

  XI

  XII

  XIII

  XIV

  XV

  XVI

  XVII

  XVIII

  XIX

  XX

  Интермеццо

Часть II «Дело о Конклаве Слепых»

  I

  II

  III

  IV

  V

  VI

  VII

  VIII

  IX

  X

  XI

  XII

  XIII

  XIV

  XV

  XVI

  XVII

  XVIII

  XIX

  XX

От автора