Библиотека :)

Император Пограничья 16 948K - Евгений И. Астахов - Саша Токсик (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Евгений Астахов, Саша Токсик Император Пограничья 16

Глава 1

— Какое условие? — спросил я, не меняя позы в седле.

Посланник — эта пародия на живого человека — помолчал. Его пустые глазницы смотрели сквозь меня, словно он прислушивался к голосу, звучавшему откуда-то издалека. Из глубины мёртвого града.

— Его Светлость князь Бранимир, — мёртвые губы шевельнулись, выпуская сухой, шелестящий голос, — требует, чтобы вы лично вошли в Гаврилов Посад и провели ритуал передачи власти. Древний обычай. Новый правитель должен принять владения из рук предыдущего.

Я молчал, обдумывая услышанное. Ритуал передачи власти. Слова звучали почти… нормально. Словно речь шла не о сделке с Бездушным, а об обычной церемонии престолонаследия.

— Без этого ритуала, — продолжил посланник, — князь не сможет покинуть город. Таков древний закон. Триста лет он ждал того, кто примет его владения по обычаю предков.

Да-да, ждёт не дождётся…

Я чуть склонил голову, разглядывая мертвеца. Истлевший камзол когда-то был богатым — золотое шитьё, бархатные отвороты. Теперь от него остались грязные лохмотья, а от человека под ними — лишь оболочка, которую дёргал за ниточки безумный кукловод.

— А если я откажусь?

Пауза. Стрига чуть наклонила голову — жест, который у живого человека означал бы задумчивость. У мертвеца он выглядел жутковато.

— Тогда будет война до последнего солдата, — произнёс посланник. Голос оставался ровным, лишённым эмоций. — Князь бросит все силы в бой. Ваше войско умоется кровью. Город станет вашей могилой.

Я обвёл взглядом руины за его спиной. Сквозь рваные клочья иллюзии проступали почерневшие остовы зданий, завалы обломков, провалившиеся крыши. Двухдневный обстрел превратил «процветающее княжество» в то, чем оно было на самом деле, — кладбище. Но даже кладбище может стать крепостью, если защитники готовы умереть, а Бездушные мертвы уже давно.

Городской бой. Узкие улицы, заваленные обломками. Руины, превращённые в укрытия. Подвалы, из которых могут выскочить десятки Трухляков. Каждый дом — потенциальная засада. Каждый перекрёсток — место для ловушки. Артиллерия в таких условиях почти бесполезна. Магия ограничена — слишком легко задеть своих. Остаётся ближний бой, зачистка здание за зданием, подвал за подвалом.

Я видел такие бои в прошлой жизни. Помнил, как мои легионы брали укреплённые крепости людей и Бездушных. Победы доставались дорогой ценой — иногда слишком дорогой.

— В город я мог бы войти, — произнёс я медленно, — но не один. И не прежде, чем все Бездушные покинут его пределы.

Посланник замер. Снова эта пауза — словно он передавал мои слова куда-то вглубь руин и ждал ответа.

— Князь… — мёртвые губы дрогнули, — спрашивает: как вы представляете себе это?

— Просто. Ваш «князь» выводит всех своих… подданных… из города. Отводит их на расстояние, которое я укажу, и они ждут. После этого я вхожу в город с эскортом — не с армией, но и не в одиночестве. Мы проводим ритуал. Потом Бездушные уходят за Нерль, как было оговорено.

Долгое молчание. Я чувствовал на себе взгляды офицеров, выстроившихся позади. Слышал, как фыркают лошади, как скрипит кожа сёдел. Где-то вдалеке каркала ворона — обычная птица, не Скальд.

— Князь… принимает ваши условия.

Я не позволил себе показать удивление. Хотя оно было — острое, колючее. Кощей согласился. Слишком легко? Или он действительно дорожит своими тварями настолько, что готов идти на уступки?

— Передай своему князю, — я натянул поводья, разворачивая коня, — что я дам ответ сегодня вечером. До заката.

Посланник не двинулся с места. Стоял неподвижно, как статуя, глядя мне вслед пустыми глазницами.

* * *

Командирский шатёр был тесен для всех, кто собрался внутри. Масляные лампы отбрасывали на стены дрожащие тени, воздух пропитался запахом табачного дыма и кофе. Я стоял у карты, разложенной на походном столе, и смотрел на лица своих людей.

Полковник Огнев заговорил первым. Седовласый ветеран скрестил руки на груди, три ряда орденских планок блеснули в свете ламп.

— Это ловушка, — отрезал он. — Ваша Светлость, за тридцать лет службы я повидал всякое. Но чтобы Бездушные торговались? — он качнул головой. — Не верю. Не бывает такого. Никогда не бывало.

— Этот Кощей — особенный, — заметил Тимур Черкасский. Пиромант сидел на складном стуле, нервно постукивая пальцами по колену. — Дневник летописца это доказывает. Он мыслит как человек.

— Тем хуже, — Огнев шагнул к столу, ткнул пальцем в карту. — Человек умеет хитрить. Умеет расставлять ловушки. Если он заманит Его Светлость в город — всё, конец. Захватит или убьёт. И тогда армия останется без командира посреди вражеской территории.

— А если мы штурмуем? — это подал голос майор Веремеев, командир второго батальона. Невысокий, коренастый офицер с обветренным лицом. — Сколько людей положим?

— Сотни, — Огнев не отвёл взгляда от карты. — Может, больше. Но это честный бой. Понятный. А эта… — он махнул рукой в сторону города, — эта сделка с нечистью — я такого не понимаю и понимать не хочу.

— Армия измотана, полковник, — негромко произнёс майор Молчанов, командир третьего батальона, жилистый брюнет лет сорока с аккуратной бородкой. — Три ночи без нормального сна. Потери растут. Если можно получить победу без штурма…

— То что? — Огнев развернулся к нему. — Отпустим Кощея? Пустим его гулять за Нерль? Через год, через два он вернётся — сильнее, злее, умнее. И тогда придётся начинать всё сначала.

— Или не вернётся, — пожал плечами Веремеев. — Может, сдохнет там, в лесах. Может, его другие княжества пристрелят.

— Бездушных нужно уничтожать, — процедил Огнев. — Не договариваться с ними. Не выпускать. Уничтожать. Это единственный язык, который они понимают.

Я молчал, слушая спор. Взгляд мой скользил по лицам — напряжённым, усталым, решительным. Каждый из этих людей пошёл со мной на большой риск. Каждый голос был весом.

— Что думаешь ты? — я повернулся к отцу. — Слышал когда-либо о ритуале передачи власти?

Платонов-старший нахмурился. Его пальцы машинально скребил оголовье трости — привычка, которую я замечал за ним в моменты глубокой задумчивости.

— Слышал о таком, — произнёс он медленно. — Давно, ещё в юности, когда изучал древние традиции. Это действительно старый обычай. Очень старый. Восходит к временам первых князей, когда подобные церемонии считались священными. Передача короны, произнесение клятв, символический акт преемственности.

— И что делает этот ритуал?

— Ничего, — Игнатий пожал плечами. — Это просто церемония. Красивые слова и древние формулы. Никакой реальной силы в ней нет — по крайней мере, насколько мне известно. Но для Кощея, застрявшего в прошлом, она может значить всё. Он верит, что без неё не имеет права уйти.

— То есть мы пойдём вслепую, — констатировал Федот. Командир гвардейцев стоял у входа в шатёр, сложив руки на груди. — Не знаем, что нас ждёт. Не знаем, чего на самом деле хочет Кощей.

— Мы знаем одно, — голос Ярославы прозвучал спокойно, почти буднично. Княжна сидела чуть в стороне от остальных, смотря прямо на меня. — Ты знаешь, что это ловушка. Вопрос в том, какая именно. И можешь ли ты её пережить.

Прямолинейность Засекиной иногда обезоруживала. Там, где другие ходили вокруг да около, она била в цель без предупреждения.

— Могу, — ответил я. — Вопрос в цене.

— Цена штурма — сотни жизней, — Ярослава чуть наклонила голову, медные пряди качнулись у виска. — Цена ловушки — возможно, твоя жизнь. Что дороже?

Тишина. Лампы отбрасывали на стены пляшущие тени.

Я смотрел на карту — на кривые улочки мёртвого города, на пометки о разрушениях после обстрела, на позиции наших войск. Вспоминал дневник летописца и князя Чернышёва, который хотел как лучше и погубил всё. Человека, чьи мысли так похожи на мои собственные.

Он тоже верил в силу артефактов. Тоже строил неприступную крепость. Тоже готовился к худшему. И однажды переоценил себя — полез туда, куда не следовало, и превратил своё княжество в царство мёртвых.

Я не Бранимир. Я не совершаю его ошибок.

Но разве он не думал так же о себе?..

Взгляд мой скользнул по лицам командиров. Огнев — суровый, непреклонный. Молчанов — усталый, но готовый выполнить любой приказ. Веремеев — прагматичный, считающий потери. Черкасский — настороженный, ждущий. Федот — верный, как всегда. Игнатий — встревоженный, но доверяющий. Ярослава — прямая, честная, бьющая в самую суть.

Моя армия. Мои люди. Люди, которые пошли за мной в это пекло и заслуживают того, чтобы вернуться домой.

Сотни жизней против одной моей. Математика простая. Слишком простая.

— Есть ещё кое-что, — я оторвался от карты, обвёл взглядом собравшихся. — Кощей дорожит своими тварями. Это не обычный Властелин Бездушных, для которого потеря тысячи Трухляков — ничто. Для него каждый уничтоженный «подданный» — удар. Он торгуется, потому что не хочет терять больше.

— И что это меняет? — спросил Огнев.

— Это меняет расклад. Он не будет рисковать армией ради моего захвата, если цена окажется слишком высокой. А я позабочусь о том, чтобы цена была высокой.

Я выпрямился, положив ладонь на эфес меча.

— Решение приму до заката. А пока — всем отдыхать. Нам понадобятся силы, чем бы это ни закончилось.

Когда шатёр опустел, я остался один.

Сел на складной стул, уставился на карту, не видя её. Мысли крутились, как жернова мельницы, перемалывая факты, догадки, опасения.

Ритуал передачи власти. Зачем он нужен Кощею?

Первая версия — самая очевидная. Ловушка. Возможно Кощей хочет убить меня лично. Заманить во дворец, где его сила максимальна, отрезать от армии и уничтожить — быстро, решительно, без лишних сложностей. Обезглавить армию одним ударом.

Логично. Даже разумно — для того, кто мыслит как полководец.

Вот только Чернышёв, похоже, не понимал одной простой вещи. Моя армия без меня — это всё ещё армия. Полторы тысячи обученных бойцов с артиллерией и магами, которые продолжат выполнять приказы. Огнев примет командование, отступит к Суздалю, перегруппируется. Через пару месяцев вернётся с подкреплением.

А вот его армия без него — это просто стая. Тысячи Бездушных, лишённых направляющей воли. Они не отступят организованно, не выстроят оборону, не расставят засады. Разбредутся по округе, станут лёгкой добычей для охотников и патрулей.

Если Кощей действительно планирует убить меня ценой собственной гибели — что ж, это сделка, на которую я готов пойти. Размен князя на князя, армии на стаю. Математика в мою пользу. Другое дело, что умирать я не собираюсь.

Вторая версия — ритуал для Кощея действительно важен. Не магически, а психологически. Он триста лет правил мёртвым городом, искренне веря в свою роль князя. Для него церемония передачи власти — не пустая формальность, а священный акт. Без неё он просто не способен уйти. Его безумный разум не позволит. Тогда его предложение — не хитрость, а необходимость. Он торгуется, потому что у него нет выбора.

Но это порождало новый вопрос. Зачем ему нужно моё личное присутствие?

Церемония сама по себе безобидна — старые слова, передача короны. Но что, если это лишь повод заманить меня внутрь? Что, если за красивым ритуалом скрывается банальная засада? И вот я снова возвращаюсь к первой версии…

Я потёр переносицу, отгоняя эту мысль. Слишком много «если». Слишком мало фактов.

Была ещё третья версия. Самая неприятная.

Кощей мыслит как князь. Как правитель, защищающий своё княжество. А что делает правитель, когда понимает, что проиграл войну? Он ищет способ сохранить хоть что-то. Территорию. Людей. Наследие.

Что, если Чернышёв действительно хочет уйти — но не просто так? Что, если ритуал передаст мне не только город, но и… ответственность? Обязательства? Связь с его «подданными»?

Абсурд. Бездушные не мыслят такими категориями.

Но этот Бездушный — мыслит. Триста лет он правил мёртвым городом, искренне веря, что его княжество процветает. Проводил советы с боярами-трупами. Устраивал праздники для Жнецов. Защищал «подданных» от «захватчиков». В его извращённом восприятии всё это имело смысл.

И теперь он проигрывает. Впервые за три века. Его армия тает под артиллерийским огнём, его город превращается в руины, его иллюзия рассыпается на глазах. Что чувствует князь, наблюдая гибель всего, что строил?

Отчаяние? Ярость? Или… облегчение?

Может быть, Бранимир Чернышёв — тот, кем он был до обращения — всё ещё где-то там, внутри этого монстра. Может быть, часть его понимает, что произошло. Понимает, во что он превратился. И хочет это закончить.

Ритуал передачи власти. Не ловушка. Не хитрость. Способ уйти достойно. Передать город живому правителю и наконец… умереть по-настоящему.

Красивая теория. Слишком красивая, чтобы быть правдой.

Я откинулся на спинку стула, глядя в брезентовый потолок шатра. Снаружи доносились привычные звуки лагеря — голоса часовых, ржание лошадей, далёкий лязг металла. Моя армия. Мои люди. Те, кого я не имею права подвести.

Огнев прав в одном: Бездушных нужно уничтожать. Это простая истина вбита в меня ещё в прошлой жизни. Договариваться с тварями — всё равно что договариваться с чумой. Бессмысленно и опасно.

В этом Василий прав безоговорочно. За всю мою прошлую жизнь и полвека войн с Бездушными — я ни разу не видел Кощея, который вёл бы переговоры. Ни разу не слышал о сделках с ними. Они не торгуются. Не отступают. Не щадят. Это аксиома, проверенная кровью тысяч воинов.

И вот теперь передо мной Чернышёв — тварь, которая нарушает все правила. Которая присылает посланников, выдвигает условия, соглашается на компромиссы. Это либо нечто совершенно новое, либо… ловушка такого уровня изощрённости, какого я ещё не встречал.

Но если это действительно что-то новое — я обязан это изучить. Всё, что касается Бездушных, всё, что выбивается из привычных закономерностей, подлежит исследованию. Что, если они способны меняться? Эволюционировать? Обретать подобие сознания? Эта мысль тревожила, но она же открывала возможности. Враг, который мыслит, — враг, которого можно обмануть. Враг, который чего-то хочет, — враг, с которым можно торговаться. А враг, который дорожит своими «подданными», — враг, у которого есть слабость.

Как отличить возможность от ловушки?

Никак. В этом и проблема. У меня нет подходящего опыта, на который можно опереться. Нет прецедентов для сравнения. Я могу анализировать, строить теории, взвешивать вероятности — но в конечном счёте придётся делать выбор вслепую. Рисковать либо армией, либо собой.

А ещё была мысль, которую я не мог озвучить даже самым близким. Мысль, которая царапала изнутри, как заноза под ногтем.

Что, если я справлюсь?

Что, если войду в город, проведу ритуал, переживу ловушку — какой бы она ни была — и выйду победителем? Что, если смогу не просто уничтожить Кощея, но… понять его? Узнать, как он стал тем, кем стал? Какой эксперимент провалился триста лет назад?

Знание — сила. А знание о том, как создаются Кощеи, могло бы стоить любого риска.

Я поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Горько, без веселья. Вот оно — искушение, погубившее Бранимира. Жажда знаний. Уверенность в собственных силах. Готовность рискнуть ради «великого открытия».

Он тоже, наверное, считал себя достаточно умным. Достаточно осторожным. Достаточно сильным.

И превратил своё княжество в ад.

Я не Бранимир, повторил я себе.

* * *

Посланник явился точно в назначенный час — когда солнце коснулось горизонта, окрасив небо в багровые тона. Мёртвая фигура в истлевшем камзоле застыла в пятидесяти шагах от наших позиций, терпеливо ожидая ответа.

Я выехал вперёд на коне. Ветер трепал гриву жеребца, нёс запах гари и тлена от разрушенного города.

— Передай своему князю, — произнёс я ровным голосом, — я принимаю его условия. Завтра на рассвете пусть выводит своих… подданных. Когда последний из них покинет городские стены, я войду.

Посланник помолчал — снова эта жуткая пауза, словно он прислушивался к голосу издалека. Потом мёртвые губы шевельнулись:

— Князь благодарит за мудрое решение. На рассвете его люди покинут город через северные ворота. Он будет ждать вас в тронном зале для проведения ритуала.

Стрига развернулась и побрела обратно к руинам — медленно, неторопливо, как человек, возвращающийся домой после насыщенного трудового дня.

Я смотрел ей вслед, пока силуэт не растворился в сгущающихся сумерках.

* * *

Совещание в командирском шатре было коротким. Я отдавал приказы — чёткие, конкретные, не терпящие возражений.

— Полковник Огнев, третья часть армии остаётся снаружи. Вы знаете, что делать.

Седовласый ветеран кивнул.

— Капитан Жеребцов, артиллерию в город не заводить. Позиции — как обсуждали, полная маскировка.

— Понял, Ваша Светлость.

Я обвёл взглядом собравшихся. Лица были сосредоточены, но спокойны. Каждый знал свою роль.

— Федот, груз прибудет ночью. Проконтролируешь лично.

Командир гвардейцев молча кивнул.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Я почти не спал — сидел у костра, глядя на далёкие очертания мёртвого города. Иллюзия окончательно рассыпалась после двухдневного обстрела; теперь даже в темноте были видны только руины — чёрные остовы зданий на фоне звёздного неба.

Около полуночи прибыл грузовик. Тяжёлая машина с брезентовым кузовом в сопровождении трёх внедорожников охраны остановилась на краю лагеря. Солдаты выгрузили массивный деревянный ящик, окованный железными полосами, — понадобилось шестеро человек, чтобы снять его с кузова. Федот лично руководил разгрузкой.

Я подошёл, проверил пломбы. Всё на месте.

— В тронный зал, — распорядился я. — Сразу после того, как войдём.

Федот кивнул. Слова были лишними — он знал, что делать.

Я смотрел, как ящик накрывают брезентом и выставляют охрану. Если всё пойдёт по плану, он не понадобится. Если нет…

Что ж. Посмотрим.

* * *

Рассвет окрасил небо в серые и розовые тона.

Я стоял на холме, наблюдая за северными воротами города через взор Скальда. И видел то, чего не видел никто из живых людей уже триста лет.

Бездушные выходили из города.

Не атаковали. Не прятались. Просто шли — колонной, почти строем. Впереди двигались Жнецы — массивные многолапые фигуры. За ними — Стриги, десятки, сотни бледных силуэтов. И наконец — бесконечная река Трухляков, шаркающих ногами по разбитой мостовой.

Они уходили на север, как и было обещано. К реке Нерль, которая станет естественной преградой.

Процессия длилась почти два часа. Я считал — не тварей, их было слишком много, а время. Когда последний Трухляк покинул открытые врата, солнце уже поднялось над горизонтом.

— Город пуст, — доложил вернувшийся разведчик. — Наши люди проверили — ни одной твари в пределах стен.

Я кивнул.

— Выступаем.

Армия входила в Гаврилов Посад через южные ворота — те самые, у которых мы стояли всё это время. Створки, взорванные попаданием снаряда, были сорваны и валялись на земле.

За воротами открылся город-призрак.

Улицы были завалены обломками — результат нашего артобстрела. Почерневшие остовы домов скалились пустыми оконными проёмами. Кое-где ещё дымились головешки. Воздух пропитался запахом гари, тлена и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного. Запахом смерти, которая правила здесь три века.

Солдаты шли молча, сжимая оружие. Даже самые бывалые ветераны озирались с нескрываемой тревогой. Город давил — не физически, но ментально. Словно само место помнило всех, кто умер здесь, и не собиралось забывать.

Княжеский дворец возвышался в центре города — единственное здание, почти не пострадавшее от обстрела, Кощей явно защищал его изо всех сил. Белокаменные стены потемнели от времени, но устояли. Башни с остроконечными крышами всё ещё тянулись к небу. На шпилях развевались истлевшие знамёна — гербы рода Чернышёвых, которые никто не снимал триста лет.

Я спешился у парадного входа. Федот и десяток гвардейцев встали за моей спиной. Со вздохом поднялся по ступеням и вошёл во дворец.

Тронный зал был огромен — и пуст. Высокие своды терялись в полумраке, витражные окна давно лишились стёкол, и утренний свет падал косыми лучами на каменный пол. В дальнем конце зала возвышался трон — массивное кресло из почерневшего дуба, украшенное резьбой.

На троне сидел он.

Не чудовище, а почти человек. Триста лет немёртвого существования почти не изменили князя Чернышёва внешне. Строгие черты лица, аккуратная борода, прямая осанка воина. Только всё это было словно вырезано из серого камня и покрыто инеем. Кожа матово-белая, с сеткой черных вен под поверхностью, которые заметно пульсировали когда по ним струилась сама тьма. Борода и волосы седые, безжизненные, похожие на паклю.

В отличие от других Кощеев, которые превращали свое тело в оружие, бывший князь направлял свою силу на то, чтобы сохранить подобие прежней сущности. Но эту войну он проигрывал.

Украшенная самоцветами корона вросла в череп. Костная ткань покрывала её, превращая в уродливое завершение головы. Ржавые и расколотые доспехи также вросли в тело. Но самым жутким было не это. Глазницы, где обычно у бездушных клубился мрак, у Чернышёва были пустыми. Два шрама, словно их вырвали или вырезали.

Зато когда я подошел, многочисленные рубцы и порезы, которые покрывали всё тело Кощея вдруг раскрылись. Десяток глаз, рассыпанных по всему телу, уставились на меня черными зрачками.

Когда я приблизился, Кощей поднялся. Движение было плавным, почти человеческим — если не замечать неестественную скованность суставов, которые не сгибались три столетия.

— Вы пришли, — голос звучал иначе, чем у посланника. Глубже. Старше. С отзвуком чего-то, что когда-то было человеческим достоинством.

— Я держу своё слово.

Ритуал оказался проще, чем я ожидал. Архаичные формулы на старославянском — «передаю град сей и земли прилегающие», «принимаю бремя власти и долг защиты». Слова, которые князья произносили столетия назад, когда ещё верили, что подобные церемонии что-то значат. Кощей с хрустом вырвал из головы потемневшую от времени корону и протянул мне. Металл был ледяным.

И всё.

Никакой магии. Никаких вспышек света или мистических ощущений. Просто древний обряд, который для безумного мертвеца значил больше, чем для меня. Он верил в эту церемонию — верил, что без неё не сможет покинуть город. Что ж, если это помогло избежать кровопролитного штурма, я готов был произнести хоть сотню бессмысленных формул.

Кощей смотрел на меня своими пустыми глазами. В них что-то мелькнуло — и тут же погасло.

— Город ваш, — произнёс он.

Воздух вокруг мёртвого князя дрогнул. Пространство исказилось, словно отражение в потревоженной воде, — и Кощей исчез, словно утёк куда-то за пределы видимого мира.

Пространственная магия. Вот почему он не боялся входить в тронный зал. Вот почему так спокойно соглашался на мои условия. У него всегда был путь к отступлению — мгновенный, недоступный для перехвата. Почти недоступный…

Через долю секунды от Кощея осталось лишь лёгкое марево в воздухе. Потом исчезло и оно.

Я стоял в тронном зале, глядя на пустое место, где только что находился мёртвый князь. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина мёртвого дворца.

Федот подошёл ко мне, встал рядом.

— Ваша Светлость… — голос командира гвардейцев был хриплым. — Всё? Мы победили?..

Я не ответил. Смотрел на пустой трон, на корону в своих руках, на косые лучи света, падающие через разбитые витражи.

Слишком просто. Слишком гладко. Триста лет этот кошмар длился — и закончился за одно утро?

Что-то было не так. Я чувствовал это — той частью себя, которая пережила тысячу битв и научилась не доверять лёгким победам.

Глава 2

Первые часы в мёртвом городе прошли в странной, почти неуместной эйфории.

Я наблюдал за своими людьми, расположившись на ступенях княжеского дворца, и видел то, что редко встретишь в армии после долгого марша: искренние улыбки, смех, хлопки по плечам. Стрельцы и дружинники не могли поверить в собственное счастье — изгнали Кощея малой кровью, без кровопролитного штурма, без горы трупов у разбитых ворот. За пять дней похода мы потеряли меньше сотни человек, а взяли целый город.

Гаврилов Посад, конечно, выглядел удручающе. Двухдневный артобстрел превратил добрых две трети зданий в груды обломков. Кое-где ещё курились головешки, а воздух был пропитан запахом гари и чего-то сладковато-гнилостного — непременного спутника мест, где обитали Бездушные. Однако среди руин обнаружились и настоящие здания. Пыльные, заброшенные, с почерневшими от времени стенами — однако крепкие. Казармы у северных ворот, складские помещения вдоль главной улицы, жилые дома с провалившимися ставнями, но целыми крышами.

После почти недели в полевых условиях — ночёвок на голой земле, промозглого ветра и постоянного напряжения от ожидания атаки — даже эти призраки былого величия казались роскошью.

— Стрельцов размещаем в казармах у южных ворот, — докладывал полковник Огнев, расстелив на бочке помятую схематичную карту города. — Дружину — на центральной площади, там несколько купеческих домов с подвалами. Гвардию с вами во дворце.

Седовласый ветеран выглядел усталым, но в его льдистых глазах я заметил что-то похожее на удовлетворение. За тридцать лет службы он повидал немало, но взять город Кощея без единого штурма — такое, пожалуй, войдёт в полковые летописи.

Хотя я знал, что для Василия это удовлетворение с горьким привкусом. Он был против сделки с нечистью, считал, что Бездушных нужно уничтожать, а не отпускать за Нерль. Но приказ есть приказ, а потери — минимальны. Этого хватало, чтобы принять результат, пусть и без восторга.

Он просчитывал наши действия лишь на ход вперёд, я же смотрел чуть дальше. И у меня не было сомнений в том, что наше знакомство с «князем» Чернышёвым ещё не окончено…

— Выставить караулы на всех воротах, — распорядился я. — Патрули по периметру каждые два часа. И пусть люди не расслабляются — мы в сердце вражеской территории.

Огнев кивнул и отправился выполнять приказ.

Я поднялся по широким ступеням дворца и вошёл внутрь. Федот с десятком гвардейцев уже прочёсывал помещения, проверяя каждый закуток. Звук их шагов гулко разносился под высокими сводами.

Княжеская резиденция Чернышёвых производила гнетущее впечатление. Когда-то это было роскошное здание — каменные колонны, лепнина на потолках, остатки позолоты на дверных рамах. Теперь всё покрывал толстый слой пыли и грязи, а в углах скопились груды истлевшего хлама. Триста лет без живых обитателей превратили дворец в склеп.

Я методично обходил комнату за комнатой, пока не наткнулся на то, что искал.

Библиотека располагалась в западном крыле — просторный зал с высокими стрельчатыми окнами и рядами дубовых стеллажей. Большая часть книг превратилась в труху, но несколько шкафов у дальней стены чудом сохранились. Дорогостоящее по тем временам стекло в дверцах помутнело от времени, однако защитило содержимое от влаги и пыли.

Я осторожно открыл первый шкаф. На полках стояли толстые тетради в кожаных переплётах — дневники, судя по датам на корешках. Рядом — стопки разрозненных листов, схемы какие-то, переписка с выцветшими печатями. Записи экспериментов.

Сердце забилось чуть быстрее. Это было именно то, что я надеялся найти. Ключ к пониманию того, что произошло здесь три века назад. Какой эксперимент провалился настолько катастрофически, что превратил процветающее княжество в царство мёртвых?

Я взял первый дневник, сдул пыль с обложки и раскрыл на случайной странице.

«14 октября 1719 года. Эксперимент с пространственным резонатором превзошёл все ожидания. Удалось зафиксировать устойчивую связь с источником энергии за пределами нашей плоскости бытия. Поток стабилен, мощность растёт с каждым часом. Если расчёты верны, через несколько дней мы сможем расширить канал достаточно, чтобы черпать энергию напрямую. Это изменит всё — защита княжества станет абсолютной, ни один Бездушный не посмеет приблизиться к нашим стенам. Завтра продолжим калибровку. Необходимо усилить связующий контур и подготовить камеру для полного раскрытия канала…»

Почерк был аккуратным, убористым — почерк образованного человека, привыкшего к систематической работе. Почерк учёного, а не воина.

Я устроился в пыльном кресле у окна и погрузился в чтение, пытаясь по обрывкам записей восстановить картину давней катастрофы.

* * *

Рядовой Илья Демченко нёс караул у западного входа в казармы, когда заметил неладное.

Массивная дубовая дверь, которую он сам открывал днём, чтобы проветрить затхлое помещение, теперь была закрыта. Плотно, будто её никогда и не трогали.

— Эй, Михалыч, — окликнул он напарника, — ты дверь закрывал?

— Какую дверь? — пожилой Стрелец подошёл ближе, подняв фонарь.

— Вот эту. Я ж её днём открыл, помнишь? Духота была — не продохнуть.

Михалыч нахмурился, поскрёб небритый подбородок.

— Не трогал я ничего. Может, кто из наших?

Илья толкнул дверь. Та не поддалась — словно примёрзла к косяку. Пришлось навалиться плечом, прежде чем створка со скрипом отворилась.

— Странно, — пробормотал он, заглядывая в тёмный проём. — Вроде не заклинивало раньше…

* * *

Сержант Углов возвращался из обхода северного квартала.

Он шёл привычным маршрутом — мимо разрушенной часовни, через площадь с засохшим фонтаном, затем налево к казармам. Этот путь он прошёл уже трижды за вечер.

Но на четвёртый раз что-то пошло не так.

Свернув за угол, Углов оказался не на знакомой улице, а в узком переулке между двумя полуразрушенными домами. Переулке, которого здесь быть не могло — он точно помнил план города.

— Твою мать… — сержант остановился, озираясь. — Это ещё что?

Он развернулся и пошёл обратно. За углом обнаружилась та же площадь с фонтаном. Свернул налево — снова переулок.

Углов сплюнул, достал компас и решил идти строго на юг, ориентируясь по стрелке. Через пять минут блужданий он всё-таки выбрался к казармам, но так и не понял, как умудрился заблудиться в трёх улицах.

* * *

На посту у северных ворот двое часовых напряжённо вслушивались в тишину.

— Слышал? — шёпотом спросил молодой Стрелец.

— Шаги, — так же тихо ответил его товарищ, ветеран с обветренным лицом. — Внутри здания.

Они стояли напротив трёхэтажного склада, который проверяли днём. Пустой, заброшенный, без единой живой души. Но сейчас из-за заколоченных окон отчётливо доносился звук шагов — медленных, размеренных, будто кто-то неторопливо прохаживался по верхнему этажу.

— Может, наши? — без особой уверенности предположил молодой.

— Наших там нет. Я лично проверял.

Шаги смолкли. Потом возобновились — ближе, громче. Словно невидимый ходок спускался по лестнице.

Оба часовых вскинули винтовки, не сводя глаз с тёмного проёма входа.

Но никто так и не показался.

* * *

Самое странное случилось ближе к полуночи.

Трое дружинников, устроившихся на ночлег в купеческом доме у площади, одновременно проснулись от ощущения чужого взгляда. В окне напротив — тёмном окне давно заброшенного дома — стояла женщина.

Молодая, светловолосая, в старомодном платье. Она смотрела прямо на них и улыбалась.

— Господи Исусе… — выдохнул один из дружинников, хватаясь за крестик и оружие одновременно.

Когда он моргнул, женщина исчезла.

* * *

Обо всех этих происшествиях мне доложили под утро.

Я отложил очередной дневник Чернышёва — за ночь успел одолеть три тома и составить примерное представление о характере экспериментов князя. Информация тревожная, но требующая осмысления.

— Нервы и усталость, — майор Молчанов пожал плечами. — Неделя марша через вражескую территорию, постоянное напряжение и атаки, а теперь — ночь в мёртвом городе. Неудивительно, что людям мерещится всякое.

Я покачал головой.

— Не списывай. Помнишь, что Кощей сделал с посланными в город разведчиками? Сержант Дементьев рассказывал о живом городе и гостеприимном князе, пока я не снял с него ментальное воздействие.

Молчанов побледнел. Остальные офицеры переглянулись.

— Думаете, он до сих пор… — начал Веремеев.

— Думаю, что Кощей ушёл, но город остался. И что-то здесь продолжает давить на разум моих людей. — Я повернулся к Федоту. — Удвоить посты. Никаких одиночных перемещений, только группами по трое.

— Сделаем.

— И ещё. Передай всем Магистрам — наложить Крепость духа на каждый взвод. Без исключений. Если это ментальная атака, мы её отсечём. Если просто нервы — хуже не станет.

Офицер кивнул и вышел.

Я вернулся к окну библиотеки, глядя на серое предрассветное небо. Слишком просто, снова напомнил я себе. Всё это — слишком просто.

Но пока у меня не было ничего, кроме смутной тревоги и рассказов о закрытых дверях да блуждающих коридорах. Этого недостаточно для принятия решений.

Я снова взялся за дневники.

На этом плохие новости не исчезли и лишь продолжили множиться.

Первым звоночком стал посыльный от Огнева, который добирался до дворца почти час вместо положенных пятнадцати минут. Молодой Стрелец выглядел растерянным и бледным, словно увидел призрака.

— Улицы… — он сглотнул, пытаясь подобрать слова. — Они другие, Ваша Светлость. Я шёл обычным путём, но оказался у северных ворот вместо площади. Развернулся — снова северные ворота. Пришлось идти вдоль стены, ориентируясь по солнцу.

Я отпустил его и попытался связаться с Огневым через магофон. Аппарат зашипел, затрещал, и сквозь помехи пробился голос полковника — искажённый, словно доносящийся со дна колодца. А потом, между его словами, я услышал другое.

Чужие голоса. Обрывки разговоров на языке, который современный житель не сразу бы узнал — архаичном диалекте, каким говорили три столетия назад. Мужской голос монотонно перечислял какие-то цифры. Женский смеялся — тихо, мелодично, с ноткой безумия. Детский голос звал маму.

Я отключил магофон и какое-то время просто смотрел на аппарат. Потом отправил гвардейцев собрать всех командиров во дворце.

Совещание проходило в бывшей трапезной — единственном помещении, где хватало места для всех. Высокие окна пропускали тусклый утренний свет, пыль танцевала в его лучах.

— Трое пропавших, — докладывал Огнев, и в его обычно бесстрастном голосе сквозила тревога. — Рядовые Васнецов, Козлов и Петренко. Их видели на посту в полночь — сержант лично проверял. В час ночи поста не было. Никого. Оружие осталось на месте, фляги с водой, даже недокуренные папиросы.

— Дезертирство? — спросил я, хотя сам не верил в эту версию.

Седовласый полковник качнул головой.

— Исключено. Васнецов — ветеран с пятнадцатилетним стажем, двое детей во Владимире. Козлов женился месяц назад. Петренко… — он замялся, — Петренко боялся темноты. Он не ушёл бы добровольно в ночной город.

Федот, стоявший у дверей со скрещёнными руками, подал голос:

— Есть кое-что ещё. Мои люди обследовали подвалы дворца. Нашли коридоры, которых вчера не было.

Я поднял взгляд.

— Поясни.

Командир гвардейцев подошёл к столу, расстелил помятый чертёж — схему дворца, которую мы составили в первый день.

— Вот здесь, — его палец ткнул в точку под западным крылом, — вчера была глухая стена. Я лично проверял, простукивал — сплошной камень. А сегодня утром там проход. Длинный коридор, уходящий вниз. Гвардейцы прошли метров тридцать и вернулись — воздух стал слишком холодным, а факелы начали гаснуть сами по себе.

Тишина повисла над столом. Стены, которые появляются и исчезают. Коридоры, возникающие за ночь. Город менялся — буквально, физически перестраивал себя. Я видел лица своих людей — напряжённые, встревоженные. Даже Огнев, повидавший за тридцать лет службы немало, выглядел обеспокоенным.

— Василиса, — я повернулся к геомантке, — мне нужна полная диагностика города. Помнишь Эхо камня? Я тебе показывал. Нужна объёмная карта местности. Задействуй Аронова, пусть наш фантазмант посмотрит, нет ли тут до сих пор иллюзий.

Девушка кивнула, её обычная живость сменилась сосредоточенностью.

— Дай мне час.

Она вернулась через сорок минут — бледная, с расширенными зрачками и дрожащими руками.

— Что нашла?

Голицына опустилась на стул, словно у неё подкосились ноги.

— Я не знаю, как это описать. Под городом… везде… — она сглотнула. — Сотни линий. Может, тысячи. Переплетены как… как корни дерева. Они идут под каждой улицей, под каждым зданием, сходятся где-то в центре. Кажется, под нами.

Я нахмурился. Энергетические каналы? В таком количестве?

— Они пустые? Следы старых заклинаний?

Геомантка покачала головой.

— Нет. В них что-то течёт. Пульсирует. Я чувствовала это даже сквозь камень.

Я встал, и холодок пробежал по спине. Не остаточная магия — активная система. Каналы как кровеносные сосуды, энергия как кровь. И всё это сходится к центру — к дворцу, где мы сейчас находились.

Город функционировал. Как единый организм.

Повернувшись к Федоту, я процедил:

— Ну-ка покажи мне эти подвалы.

Мы спускались вшестером — я и пятеро гвардейцев со светокамнями. Коридор за потайной дверью оказался именно таким, как описывал командир: узким, с низким сводчатым потолком, уходящим вниз под небольшим углом. Стены были сложены из потемневшего камня, кое-где покрытого инеем — несмотря на весну снаружи.

С каждым шагом я ощущал нарастающее давление. То самое магическое излучение, которое чувствовал с момента входа во дворец, но списывал на остаточный фон. Теперь оно усиливалось, становилось почти осязаемым — холодное, тяжёлое, пропитанное чем-то древним и чуждым.

Коридор вывел нас в просторный зал. Лаборатория князя Чернышёва — я сразу это понял. Столы с алхимическими приборами, стеллажи с колбами и реактивами, исписанные формулами доски на стенах. Всё покрыто вековой пылью, но сохранилось на удивление хорошо.

И в центре зала — портал.

Я остановился, не веря собственным глазам.

Арка из чёрного камня высотой в два человеческих роста. Внутри неё клубилась тьма — не просто темнота, а нечто живое, шевелящееся, голодное. Из этой тьмы медленно, почти незаметно, сочилось что-то — струйки чернильного тумана, которые расползались по полу и впитывались в камень.

Некроэнергия. Я узнал бы её где угодно — тот самый холод, та самая тяжесть, которую излучали Бездушные. Но здесь она была концентрированной, чистой, незамутнённой.

И она поступала. Не рассеивалась, не затухала — именно поступала. Непрерывным потоком, струйка за струйкой.

Я смотрел на клубящуюся в арке тьму и чувствовал, как в голове складываются кусочки головоломки. Триста лет город был пропитан некроэнергией — но откуда она бралась? Бездушные производят её, это верно. Но Кощей ушёл за Нерль, увёл свою армию. А энергия продолжает течь.

Значит, источник — не твари. Источник — там, за этой аркой.

Теория Трувора…

Мой брат всю жизнь утверждал, что Бездушные приходят откуда-то извне. Не рождаются здесь, не появляются из ниоткуда — проникают через разрывы в ткани реальности из иного мира. Мира, где некроэнергия — не отрава, а воздух. Большинство учёных того времени считали это безумием. Я сам сомневался, хотя никогда не говорил ему об этом, ведь ни одного портала мы так и не нашли.

До сего времени. Сейчас я смотрел на вернейшее доказательство того, что мой старший брат оказался прав.

— Это… — Федот не договорил, но я понял.

— Портал. Князь Чернышёв пытался добраться до источника энергии за пределами нашего мира. И добрался, — я сделал шаг назад от арки. — Только это оказался не источник силы. Это их мир. Мир Бездушных. И он открыт уже триста лет.

Я обошёл арку по широкой дуге, не приближаясь. Чувствовал, как от неё исходит притяжение — слабое, но настойчивое. Зов. Приглашение.

И тогда все кусочки головоломки сложились воедино.

Закрывающиеся двери. Меняющиеся улицы. Голоса в магофонах. Пропавшие солдаты. Люди в окнах.

— Город живой, — произнёс я вслух. — Не метафорически. Буквально.

Федот посмотрел на меня, не понимая.

— Реликты, — пояснил я, не отрывая взгляда от пульсирующей арки. — Чернотравы, Тлен-земля, Холодное железо — они возникают там, где обитают Бездушные. Некроэнергия пропитывает материю, меняет её, наделяет свойствами, которых раньше не было. Обычно на это уходят годы. Десятилетия.

Я обвёл рукой лабораторию, стены, потолок — весь дворец над нами.

— А здесь триста лет. Триста лет чистейшая некроэнергия текла напрямую из их мира, впитывалась в камень, в землю, в каждое здание. Не крохи, которые оставляют после себя Трухляки, — полноводный поток. Весь Гаврилов Посад превратился в один гигантский Реликт.

Понимание медленно проступило на лице командира гвардейцев. И вместе с ним — ужас.

— Портал — его сердце, — продолжил я. — Некроэнергия — кровь, текущая по каналам, которые нашла Василиса. Улицы, что меняются. Стены, что появляются из ниоткуда. Двери, что закрываются сами. Город не просто пропитан магией — он ею живёт. Осознаёт себя. И он голоден.

Федот перекрестился и завершил мою мысль:

— А мы для него — добыча.

Тьма в портале шевельнулась. Не струйкой — всей массой, словно что-то огромное повернулось там, в глубине, обратив на меня внимание.

Мороз. Не физический — ментальный. Словно ледяные пальцы коснулись моего разума, пробуя на вкус. Не атака. Просто… присутствие. Что-то невообразимо огромное обратило на меня внимание, и сам этот факт причинял боль, как взгляд на солнце слепит глаза.

«Так вот куда ты спрятался», — чужой, невообразимо далёкий голос, холодный, как пустота между звёздами, звучал удивлённо . — В собственного потомка. В слабое тело на краю мира. Хитро. Но недостаточно хитро. Я вижу тебя, Хродрик. Вижу насквозь. Ты пришёл к самому моему порогу. Какая приятная… неожиданность'.

Глава 3

Я сделал шаг назад, инстинктивно хватаясь за рукоять Фимбулвинтера. Клинок отозвался холодом, но этот холод казался тёплым по сравнению с тем, что исходило из арки.

«Так вот куда ты спрятался», — чужой голос звучал не в ушах, а где-то в глубине черепа. Древний, как сама тьма. Холодный, как пустота между звёздами. — «В собственного потомка. В слабое тело на краю мира. Хитро. Но недостаточно хитро. Я вижу тебя, Хродрик. Вижу насквозь. Ты пришёл к самому моему порогу. Какая приятная… неожиданность».

Федот и гвардейцы замерли за моей спиной. Я чувствовал их страх — острый, животный. Они не слышали голоса, но ощущали присутствие. Любой ощутил бы.

«Кто ты?» — мой разум не дрогнул. За тысячу лет войн я научился говорить с чудовищами.

«Ты знаешь кто, — в голосе скользнуло что-то похожее на веселье. — В некоторых мирах меня называют Тем-кто-за-Гранью. Подходящее имя, хотя и неполное. Впрочем, смертные языки слишком бедны для истинных имён».

Тьма в портале шевельнулась, и на мгновение мне почудилось, что я вижу в ней очертания — громадные, неправильные, не подчиняющиеся законам геометрии.

«Откуда ты знаешь о моём возвращении?» — я не стал отрицать очевидное. Существо видело меня насквозь — это не было бравадой.

«Я наблюдал за твоим родом, — голос стал почти задумчивым. — Тысячу лет. Каждое поколение. Каждого носителя твоей крови. Признаюсь, не ожидал, что искра вспыхнет снова. И вот ты здесь — душа императора в теле потомка. Любопытный механизм. Кто-то очень постарался, чтобы это стало возможным».

Кто-то постарался. Не случайность. Не божественное провидение. Чей-то замысел.

«Вижу, ты начинаешь понимать, — в голосе прорезалось удовлетворение. — Но не будем спешить. У нас столько тем для беседы. Ты ведь хотел узнать, что случилось с этим городом?»

«Я уже понял, — ответил я, не давая себя сбить. — Князь Чернышёв открыл портал. Ваши твари прошли через него. Обратили князя в Кощея, напитав его тело энергией из портала».

«Ты всегда был сообразительным. Бранимир…», — голос произнёс имя с чем-то похожим на ностальгию. — Забавный смертный, который постучался в чужую дверь. Он искал силу — и нашёл её. Только не ту, которую хотел'.

Тьма в арке пульсировала в такт словам, словно дышала.

«Он открыл эту дверь, не понимая, что за ней. Типичная человеческая самонадеянность. Впрочем, твой вид всегда был таким — тянется к огню, не задумываясь об ожогах».

«И ты его наказал», — это был не вопрос.

«Наказал? — в голосе зазвучало искреннее удивление. — Нет, Хродрик. Я дал ему то, что он просил. Он так хотел спасти своих подданных… Торговался изо всех сил. Предлагал себя, своё знание, свою душу. И я исполнил его желание. Они до сих пор живут. По-своему. Вечно. Разве нет?»

Меня передёрнуло. Город-призрак над нашими головами. Улицы, которые меняются. Двери, которые закрываются сами. Люди в окнах — мёртвые, но не ушедшие.

Вот что значит сделка с этим существом. Буквальное исполнение желания, вывернутое наизнанку. Бранимир просил сохранить жизнь подданным — и они «живут». В извращённом, уродливом подобии существования.

Я начинал понимать механизм. Тот-кто-за-Гранью не лгал — технически. Каждое его слово было правдой. Но смысл этих слов он выворачивал наизнанку, превращая надежду в проклятие. С таким существом нельзя договариваться. Любая сделка обернётся ловушкой.

«Почему ты позволил Кощею уйти? — спросил я, меняя тему. — Чернышёв отступил с остатками армии. Ты мог приказать ему сражаться до конца».

Пауза. Короткая, но я её уловил.

«У каждого стража — своя роль, — ответ прозвучал уклончиво. — Бранимир охранял эти врата три столетия. Теперь его время подходит к концу, но он ещё принесёт пользу. В любом случае, это не твоя забота, император».

Смех. Тихий, шелестящий, как песок, сыплющийся в пустоту.

«Но хватит о настоящем, — голос стал вкрадчивым, — Давай поговорим о прошлом. О старых добрых временах, когда ты ещё сидел на троне».

Тьма в портале сгустилась, стала плотнее. Я почувствовал, как давление усилилось — словно невидимая рука сжала виски.

«Твой брат Синеус был… предсказуем, — голос звучал задумчиво, почти мечтательно. — Горячий, преданный, не слишком умный. Идеальный материал. Когда мы нашли его в катакомбах под Псковом, он уже был сломлен. Три сотни воинов, погибших один за другим. Отчаянный бой в темноте среди трупов товарищей. Зато из него вышла отличная Химера».

Я молчал. Горло перехватило. Мой младший брат, с которым мы делили последний кусок хлеба в походах. Который вонзил мне нож в спину — буквально.

«Изящное решение, не правда ли? — в голосе скользнуло удовольствие. — Твой собственный брат стал живым оружием, посланным по твою душу. Он даже не сопротивлялся. К тому моменту от Синеуса осталась только оболочка».

«Ты лжёшь», — процедил я сквозь зубы.

«Зачем? Правда куда интереснее, — пауза. — А вот Трувор… Трувор был другим. Умным. Осторожным. Мы к нему не прикасались».

Я вскинул голову.

«Что?»

«Ты слышал, — голос стал небрежным, почти скучающим. — Твоего старшего брата убили не мы. Любопытно, правда? Кто же это сделал?»

Кровь застыла в жилах. Трувор исчез в ту же ночь, когда погиб я. Стража нашла его разгромленную лабораторию, кровь на полу. Прочитав дневник Астрид, я счёл, что Бездушные добрались и до него.

Но если это не они…

Люди. Не Бездушные — люди. Кто-то из ближнего круга. Предательство.

Мысли метались, как загнанные звери. Кто? Кто мог? И главное — почему?

«А ещё твой отец, — голос стал мягче, почти ласковым. Эта перемена тона была хуже любой угрозы. — Сигурд Железный Кулак. Помнишь, как он погиб?»

Я помнил. Каждую деталь. Отец остался прикрывать отход беженцев во время Кровавой зимы, зная, что умрёт. Последний раз я видел его спину — широкую, несгибаемую — когда он шёл навстречу орде Алчущих с мечом в руке.

«Он умер воином», — процедил я сквозь зубы.

«Умер? Нет, Хродрик. Он не умер, — в голосе скользнуло что-то похожее на удовольствие. — Он стал частью нас. Как и сотни других, павших в тот день. Его тело служило мне ещё три столетия, пока не истлело окончательно. А его сознание…»

Пауза. Намеренная, рассчитанная.

«Частица того, кем был Сигурд, до сих пор существует. Где-то в коллективной памяти моих детей. Обрывки воспоминаний. Эхо эмоций. Он видел, как рушится твоя империя. Видел, как гибнут его внуки и правнуки. Видел — и не мог ничего сделать».

Ярость вспыхнула в груди — белая, ослепляющая. Пальцы сжали рукоять Фимбулвинтера так, что побелели костяшки. Клинок отозвался холодом, готовый к бою.

«Ты пытаешься меня сломать, — произнёс я ровно. — Не выйдет».

«Сломать?» — искреннее удивление. — Зачем? Ты и так сломан, Хродрик. Был сломан тысячу лет назад, когда потерял жену. Потом брата. Потом собственную жизнь. Я просто констатирую факты'.

Тьма в портале пульсировала медленно, ритмично — словно огромное сердце.

«Знаешь, в чём была твоя главная ошибка? — голос стал почти задумчивым, как у учителя, объясняющего урок нерадивому ученику. — Ты строил слишком быстро. Объединял тех, кто не хотел единства. Силой сгонял волков в одну стаю и удивлялся, когда они начинали грызть друг друга».

«Я объединил разрозненные племена перед лицом общей угрозы, — возразил я. — Без империи человечество погибло бы в первый же Гон».

«Возможно, — голос стал уклончивым. — Но хаос и раздробленность — естественный порядок для вашего вида. Вы не созданы для единства. Каждый тянет в свою сторону, каждый хочет быть вожаком. Стоило тебе умереть — и всё посыпалось. Хотя, признаю, некоторым… процессам помогли ускориться».

Я уловил это. Небрежно оброненная фраза. Слишком небрежно.

«Кто-то помог?»

Молчание. Долгое, тяжёлое.

«Какой интересный вопрос, — наконец произнёс голос. В нём появилась новая нотка — что-то похожее на уважение. — Ты стал умнее, Хродрик. Или осторожнее. Раньше ты бы не заметил».

«Так кто?»

«Не я, — ответ прозвучал почти честно. — Мне не было нужды вмешиваться. Достаточно было просто наблюдать. Остальное ваш вид сделал сам. Как всегда».

Не он. Но кто-то. Кто-то, кто раздувал угли раздора после моей смерти. Кто превращал союзников во врагов, кто сеял недоверие между княжествами.

Мысль царапнула разум и ушла — я отложил её на потом. Сейчас важнее было другое.

«Чего ты хочешь? — спросил я напрямую. — Зачем этот разговор?»

«Хочу? — в голосе зазвучало что-то похожее на философскую задумчивость. — Я ничего не хочу, Хродрик. Желания — это ваша слабость, не моя. Я просто есть. И делаю то, для чего существую».

«А для чего ты существуешь?»

Тьма в портале всколыхнулась, и на мгновение мне показалось, что я вижу в ней звёзды — далёкие, холодные, мёртвые.

«Чтобы исправлять ошибку, — голос стал глубже, древнее. — Жизнь — это аномалия, Хродрик. Временный сбой в вечном порядке вещей. Материя стремится к покою, энергия — к рассеиванию. Энтропия — единственный закон, который невозможно нарушить. Всё, что живёт, однажды умрёт. Всё, что построено, однажды разрушится. Я лишь… ускоряю неизбежное».

«Ты убиваешь миллионы», — процедил я.

«Я возвращаю их к норме, — поправил голос без тени эмоций. — Мои дети — не монстры. Они — естественное состояние материи. Тела без бремени сознания. Плоть, свободная от страдания. Разве это не милосердие?»

Безумие. Холодное, логичное, абсолютное безумие. И самое страшное — в его словах была своя извращённая логика.

'Сколько осталось порталов? — я вернулся к тому, что имело практическое значение. — Гаврилов Посад — единственный?

«Достаточно, — в голосе мелькнуло раздражение. Первая эмоция, которую я смог распознать. — Больше, чем ты думаешь. Меньше, чем боишься».

«Гоны связаны с порталами?»

Пауза. Я понял, что нащупал что-то важное.

«Ты задаёшь правильные вопросы, — голос стал осторожнее. — Но не жди, что я отвечу на все, иначе это было бы неспортивно. Скажу лишь одно: порталы — это двери».

…А двери открываются в обе стороны. Значит, люди теоретически могут пройти туда, откуда приходят Бездушные.

Мысль развернулась дальше. Для Того-кто-за-Гранью портал Чернышёва был одновременно угрозой и возможностью. Угрозой — потому что через эту дверь люди могли проникнуть в его мир, добраться до самого властителя. Возможностью — потому что каждый новый портал означал ещё одну точку вторжения, ещё один плацдарм для атаки на Землю.

Вот почему карательная акция была такой стремительной. Чернышёв открыл дверь — и в тот же миг через неё хлынули Бездушные. Не случайный прорыв, не постепенное просачивание. Целенаправленный удар, уничтоживший всё живое в Гавриловом Посаде за считанные часы. Тот-кто-за-Гранью не мог позволить людям изучить портал, понять его природу, научиться использовать.

Но закрывать его он тоже не стал. Превратил в свой форпост, поставил Кощея-стража. Типичная тактика — обратить угрозу в преимущество.

«Ты боишься, — произнёс я медленно, проверяя догадку. — Люди могут добраться до тебя. Вот чего ты боишься. Людей, которые могут пройти через портал в твой мир».

Молчание. Абсолютное, звенящее.

Вот почему Гаврилов Посад был уничтожен так стремительно. Не жадность, не голод — страх. Чернышёв открыл дверь, через которую человечество могло добраться до того, кто веками управляет этой чумой. И тот ударил первым, пока люди не успели понять, что получили в руки.

А потом — смех. Тихий, шелестящий, как шёпот умирающих звёзд. Но в нём не было веселья.

«Осторожнее, Хродрик, — голос стал холоднее. — Любопытство погубило не одну цивилизацию. Твой брат Трувор тоже любил задавать вопросы. Посмотри, к чему это привело».

Угроза. Первая прямая угроза за весь разговор.

«Кто ты? — спросил я напрямую. — Бог? Первый из Бездушных? Или что-то иное?»

«Бог? — в голосе зазвучало что-то похожее на веселье. — Какое человеческое понятие. Вы всегда пытаетесь втиснуть непостижимое в знакомые рамки. Я — то, что было до богов. И то, что останется после них. Этого достаточно».

Уклончивый ответ. Ожидаемо. Но даже уклончивость говорила о многом — существо не хотело раскрывать свою природу. Значит, в этом знании была какая-то сила.

И тут меня кольнуло осознание. Военный инстинкт, отточенный десятилетиями битв.

Что-то было не так.

Я стоял перед порталом уже несколько минут. Разговаривал с Властителем Бездушных, слушал его откровения, задавал вопросы. А он — отвечал. Терпеливо, подробно, с удовольствием.

Почему?

Тот-кто-за-Гранью не атаковал. Не пытался прорваться через портал. Не натравил на меня армию Бездушных, которая наверняка была где-то рядом. Просто говорил.

«Ты тянешь время», — произнёс я вслух.

Молчание. Короткое, но красноречивое.

«Портал слишком узок, чтобы ты мог пройти».

«Возможно, — голос не изменился, но я уловил что-то. Напряжение? — Или, возможно, мне просто интересно поговорить».

Ложь. Или полуправда. Существо, для которого время ничего не значит, не стало бы тратить его на беседы без причины. Пока мы разговариваем, что-то происходит. Что-то, чего я не вижу.

«Впрочем, не торопись с выводами, — голос стал вкрадчивым. — У нас ещё есть тема для разговора. Хильда. Твоя жена».

Имя ударило под дых.

«Она умерла от случайной атаки моих детей, пока ты был в походе. Так тебе сказали, верно?»

Кровь застыла в жилах.

Хильда. Её имя, произнесённое этой тварью, звучало как богохульство.

Я помнил всё. Каждую деталь того дня, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Она ехала ко мне с небольшим отрядом — по безопасному маршруту, который мы использовали годами. Внезапно они наткнулись на гнездо Бездушных. В месте, где их никогда не было. Нападение было яростным, стремительным.

Гонец успел добраться до меня. Я мчался всю ночь, загоняя коней. Успел. Чтобы попрощаться. Целители разводили руками: рана не заживала, кровь сочилась, силы уходили. Хильда умерла на моих руках, шепча что-то о нашей дочери.

«Тот Бездушный, который её ранил, — голос стал тихим, почти интимным. — Он не был обычным. Я лично вложил в него часть своей силы. Его когти несли проклятие, которое не снять никакой магией. Медленное, мучительное угасание. Чтобы ты видел, как она умирает. Чтобы понял своё бессилие».

Красная пелена застелила глаза.

«Император, воин и маг, способный раздавить любого врага. Беспомощный перед лицом настоящей силы. Каково это было, Хродрик? Держать её на руках и понимать, что весь твой дар, вся твоя мощь — ничто?»

«Замолчи!» — голос вырвался хриплым рыком. Пальцы сжали рукоять меча так, что захрустели суставы.

«Она звала тебя. В бреду, в последние часы. А ты ничего не мог сде…»

«ЗАМОЛЧИ!»

Фимбулвинтер полыхнул ледяным светом, и температура в подземелье рухнула. Иней пополз по стенам.

'Клянусь Всеотцом, — мой голос стал тихим, и эта тишина была страшнее любого крика. — Я найду путь в твой мир. Я приду к тебе. И прежде чем я отрежу тебе голову, ты узнаешь, что такое страх. Ты будешь молить о пощаде. И не получишь её.

Смех. Тихий, шелестящий.

«Страх? Я не знаю этого чувства. Но твоя ярость… восхитительна. Почти как тогда, тысячу лет назад».

Тьма в портале начала бледнеть. Присутствие отступало.

«Ты так и не спросил главного, Хродрик, — последние слова прозвучали почти шёпотом. — Почему мы ступили в ваш мир два тысячелетия назад, а Земля до сих пор жива?»

Вопрос повис в воздухе. Почему Земля до сих пор жива? Раньше я думал — потому что Бездушные не смогли победить. Люди сопротивлялись, строили крепости, учились сражаться. Но что, если дело не в этом? Что, если Тот-кто-за-Гранью мог уничтожить человечество в любой момент, но не стал?

Зачем Бездушным люди? Голод? Экспансия? Или что-то иное? Почему Гоны периодичны, а не постоянны?..

Резкая боль пронзила висок. Чья-то рука вцепилась в моё плечо, выдёргивая из ментального оцепенения.

— Воевода! — голос Федота прорвался сквозь туман, используя титул, которым меня не называли уже давно. — Город! Город ожил!

Я моргнул. Реальность навалилась разом — холод подземелья, запах пыли, крики и грохот где-то наверху. Сколько времени прошло? Минуты? Часы?

Стены лаборатории дрожали. Не от землетрясения — ритмично, словно биение гигантского сердца. Пыль сыпалась с потолка, а каменные плиты пола едва заметно вибрировали под ногами.

Город пробудился. Я чувствовал это — весь Гаврилов Посад пришёл в движение, словно спящее чудовище, разбуженное нашим вторжением. Энергетические каналы, которые нашла Василиса, пульсировали теперь в полную силу. Улицы перестраивались, стены смыкались, двери захлопывались. Где-то наверху оживший некрополь обратил свой голодной взор на моих людей.

Я повернулся к порталу. Арка из чёрного камня продолжала источать струйки некротического тумана — медленно, равномерно, неостановимо. Сердце города. Источник силы, питающий весь этот кошмар.

Единственный способ остановить его — закрыть портал. Отключить сердце.

Проблема в том, что закрыть портал такой мощности — задача не для Магистра. Даже не для пары Магистров. Это работа для Архимагистра. Или для слаженной команды магов, работающих единым ритуалом, с подготовкой, артефактами и временем, которого у нас не было.

Хорошо, что я предусмотрел что-то такое заранее.

Воздух за моей спиной разорвался с оглушительным хлопком. Волна некроэнергии ударила в спину, заставив пошатнуться. Федот и гвардейцы отлетели к стенам, как тряпичные куклы.

Я развернулся, хватаясь за рукоять Фимбулвинтера.

Посреди лаборатории стояла знакомая фигура Кощея.

Бранимир Чернышёв собственной персоной — правитель Гаврилова Посада, превращённый в чудовище три столетия назад. За его спиной из воздуха продолжали появляться фигуры: четыре Жнеца и десятки Стриг в истлевших доспехах — его мёртвая дружина.

Телепортация. Пространственная магия высшего порядка. Кощей переместил сюда целый отряд одним усилием воли.

— Князь Платонов, — голос Чернышёва звучал почти по-человечески. Хриплый, скрипучий, но без той звериной ярости, которую я привык слышать от Лордов Бездушных. — Или мне называть тебя Хродрик?

Он знал. Конечно, знал — после моего разговора с Тем-кто-за-Гранью.

— Называй как хочешь, — я поднял меч. Фимбулвинтер полыхнул ледяным светом. — Скоро это не будет иметь значения.

Кощей не атаковал. Стоял, склонив голову набок, разглядывая меня — не пустыми глазницами, а десятком глаз, рассыпанных по всему телу.

— Ты силён, князь, — произнёс он наконец, не угроза — констатация факта. — Сильнее многих, кого я видел за три века. Но ты думаешь как живой. Для тебя город — это здания и улицы. Камень и дерево. Ты вошёл сюда, как полководец входит в крепость, рассчитывая захватить её силой.

Жнецы за его спиной зашевелились, расходясь полукругом. Мертвецы подняли оружие — ржавые мечи, копья, топоры. Федот и гвардейцы поднимались с пола, но их было пятеро против этой армии.

— Для меня город — это тело, — продолжил Кощей. — Моё тело. Триста лет я срастался с каждым камнем, каждой улицей, каждым подвалом. Ты попал в город, как паразит в организм.

Он сделал шаг вперёд. Пол под его ногами покрылся инеем.

— Что делает организм с паразитами?

Вопрос не требовал ответа, а потому я сказал нечто иное:,

— Вот только организм умирает, когда ему вырезают сердце.

Кощей замер, удивлённо уставившись на меня десятками глаз.

— Думаешь, я попал в твою ловушку? — я позволил себе усмешку. — Сейчас ты удивишься.

Моя рука метнулась к амулету связи на груди. Магический кристалл вспыхнул под пальцами.

— Тимур, включай!

Глава 4

Когда солнце перевалило через зенит, город нанёс свой удар.

Над Гавриловым Посадом царила тишина. Не та тишина, которая бывает перед боем, когда воздух звенит от напряжения, а мёртвая, вязкая, словно город задержал дыхание перед броском. Затем раздался скрежет — протяжный, металлический, от которого сводило зубы. Двери казарм, только что распахнутые настежь для проветривания, с грохотом захлопнулись. Не просто закрылись — врезались в косяки с такой силой, будто невидимые руки вбивали их кувалдами.

— Командир! — рявкнул кто-то снаружи.

Потолок над головой дрогнул. Балки застонали, и полковник Огнев, стоявший посреди штабной комнаты, успел отшатнуться за мгновение до того, как тяжёлая плита перекрытия обрушилась туда, где он только что находился. Пыль взметнулась столбом, забивая лёгкие.

Город атаковал. Не Бездушными — собой.

Улицы корчились, как живые. Мощёные булыжником проезды вздыбливались, выворачивая камни наружу, образуя непроходимые баррикады там, где ещё минуту назад тянулись ровные маршруты. Переулок между складами — тот самый, по которому патруль проходил дважды за утро — исчез, схлопнувшись в глухую стену. Вместо него разверзся провал, и трое солдат полетели вниз, в темноту подвалов, которых не существовало на картах.

Здания сжимались. Двухэтажный купеческий дом, где разместился второй взвод, начал оседать — не рушиться, а именно сжиматься, будто гигантская рука сдавливала его снаружи. Стены смыкались, потолок опускался, и люди внутри оказались заперты в каменном мешке, который становился всё теснее с каждым ударом сердца.

А потом накатила волна.

Ментальная магия ударила без предупреждения — не точечно, а широким фронтом, накрывая весь город разом. Старшина Ганичев замер посреди улицы, уставившись в пустоту. Его губы шевелились, беззвучно повторяя одно и то же слово: «Мама… мама…» Перед его глазами стояла седая женщина в выцветшем платке — та самая, которую он похоронил три года назад.

— Егорушка, — позвала она, протягивая руки, — иди ко мне, сынок. Здесь хорошо. Здесь не страшно.

Ганичев сделал шаг. Потом ещё один. Его ноги несли его к тёмному провалу, разверзшемуся в мостовой.

— Егор, стой! — рука товарища вцепилась в плечо, рванула назад. — Это морок! Очнись, дурак!

Голоса звали отовсюду. Женские, детские, мужские. Каждый солдат слышал своё: жену, мать, погибшего друга. Голоса были знакомыми до боли, тёплыми, обещающими покой. Они звали по именам, просили следовать за собой, уверяли, что опасности нет.

Рядовой Козырев вскинул автомат и выстрелил очередью из трёх патронов в своего сослуживца.

— Бздыхи! — заорал он, перезаряжая. — Они здесь!

Он видел не товарища — видел оскаленную морду твари с пустыми глазницами. Ментальная магия искажала реальность, превращая друзей во врагов.

Его товарищ рухнул на спину с глухим стоном, вцепившись в грудь. Пули ударили точно в центр массы — туда, где под разгрузкой скрывался бронежилет. Керамические пластины приняли удар, но запреградная травма всё равно выбила из него воздух.

— Сука… — прохрипел боец, катаясь по земле и пытаясь вдохнуть. — Попросишь у меня ещё сигареты!

Хаос нарастал. Подразделения оказались отрезаны друг от друга — двери заперты, улицы перекроены, связь невозможна. Город разделял армию на куски, изолировал, перемалывал по частям. Идеальная ловушка, триста лет ждавшая своего часа.

И в этот момент сработала выучка.

— Занять оборону!

Команда пронеслась по рядам — не криком, а чётким, отработанным сигналом. «Когда начнётся странное — занять оборону, держать позиции, ждать сигнала». Приказ, вбитый в головы. Приказ, который тело исполняло прежде, чем разум успевал осознать угрозу.

Солдаты падали спина к спине, формируя круговую оборону. Офицеры орали команды — громко, отчётливо, перекрывая шёпот мороков. Голоса живых товарищей пробивали пелену наваждения, возвращали в реальность.

— Это иллюзия! — рявкнул старшина Петренко, удерживая за шиворот бойца, рвавшегося к тёмному проёму. — Нет там твоей Машки! Смотри на меня! На меня смотри, недоумок!

В этот момент сквозь глухие стены, сквозь городскую застройку, сквозь саму ткань пространства прокатилась волна.

Свет.

Чистый, тёплый, золотистый свет расходился концентрическими кругами от центра города, где находился княжеский дворец. Именно там, в массивном окованном ящике, доставленном накануне, пробудился Маяк Жизни, активированный Тимуром.

Шесть гигантских кристаллов Эссенции — каждый размером с небольшую дыню — вспыхнули внутренним пульсирующим светом, закреплённые в сложном металлическом каркасе. Свечение нарастало, превращаясь в ослепительное сияние, которое прорывалось сквозь камень и землю, не встречая преград. Вокруг артефакта закружились энергетические потоки, принимая форму спиралей чистого света, а сложнейшие рунные схемы опутали конструкцию серебряной паутиной.

Мелодичный звон сопровождал каждую волну — тонкий, хрустальный, как звук колокольчиков в морозное утро. Он проникал в уши, в разум, в самую душу, вымывая оттуда чужие голоса и наваждения.

Для живых энергия Маяка была исцеляющей. Усталость, накопленная за дни марша и ночёвки на жёсткое земле, схлынула разом — будто тёплая река омыла измученные тела. Ссадины и царапины затягивались на глазах, превращаясь в розоватые полоски свежей кожи. Боль отступала. Движения становились быстрее, точнее — каждый мускул наполнялся силой, каждый рефлекс обострялся.

Над Гавриловым Посадом развернулся невидимый купол. Обычному глазу он являлся лишь лёгким искажением воздуха — как марево над раскалённым камнем в летний полдень. Но в магическом спектре он сиял переливами пурпурного и индиго, образуя непробиваемый барьер между защитниками и ментальным давлением Кощея.

Морок рассеялся мгновенно.

Ганичев моргнул, и призрак матери исчез, оставив после себя лишь пустую улицу и разверстый провал в двух шагах от его ног. Козырев выронил автомат, уставившись на товарища, в которого только что целился. Кто-то еле слышно сипел от облегчения. Кто-то смеялся — нервным, надтреснутым смехом выживших.

Но для некротической сущности города Маяк стал адом.

Энергия жизни хлынула по каналам, которые три столетия несли лишь некроэнергию. Там, где свет касался пропитанного смертью камня, раздавалось шипение — как если бы раскалённое железо опускали в воду. Стены дрогнули. Город, только что сжимавший свои каменные челюсти на добыче, содрогнулся от боли.

Потери оказались минимальными.

Двое солдат, провалившихся в первый разверзшийся проём, разбились насмерть — не успели среагировать. Ещё трое застрелены товарищами в момент помрачения, прежде чем офицеры успели вмешаться. Несколько раненых — переломы, ушибы от обвалившихся камней. Но из двенадцати сотен бойцов, вошедших в Гаврилов Посад, живыми и боеспособными оставались почти все.

Кощей ожидал резню — получил железную стену.

Полковник Огнев выбрался из-под обломков рухнувшего перекрытия, отряхивая пыль с волос. Его морщинистое лицо с резкими чертами было бледным, но глаза — холодные, расчётливые — уже оценивали обстановку.

— Доложить потери! — крикнул он ближайшему сержанту.

Маяк продолжал петь свою хрустальную песню, и под её звуки город корчился от боли — медленно, мучительно, теряя власть над собственными камнями.

* * *

Двумя днями ранее

Всё тщательно обдумав, я собрал командиров в шатре у стен осаждённого Гаврилова Посада. Огнев, Черкасский, Веремеев, Молчанов, Федот, Игнатий, Ярослава, Василиса — все смотрели на меня с разной степенью недоверия, когда я объявил своё решение.

— Я принимаю предложение Кощея.

Огнев вскинулся первым. Тридцать лет службы сделали полковника осторожным до паранойи, и сейчас его седые усы топорщились от возмущения.

— Ваша Светлость, это приглашение на собственные похороны. Красиво упакованное, но суть от этого не меняется.

Тимур Черкасский молчал, но его холодные расчётливые глаза говорили достаточно — он тоже считал это безумием. Ярослава смотрела на меня прямо, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты уверен?»

Я дал им выговориться. Каждый аргумент был разумен, каждое возражение — обоснованно. Они видели ловушку и не понимали, почему я намерен в неё войти.

Но я видел картину шире.

Продолжать осаду? Измор работает в обе стороны. Моей армии нужны припасы, еда, боеприпасы — всё это везут издалека по дорогам, которые Кощей может перерезать в любой момент. А сам он сидит в логове, где способен держаться месяцами, если не годами. Кто истощится первым — вопрос риторический.

И это не считая ментальных атак. Менчаково показало со всей жестокостью — даже на расстоянии Чернышёв достаёт нас своим мороком. Каждую ночь мы бы теряли людей, несмотря на всю ментальную защиту. Не в бою — от рук собственных товарищей, обезумевших под воздействием иллюзий. Чем дольше стоим под стенами, тем больше солдат сойдёт с ума или погибнет, так и не увидев врага.

А ещё — мораль. Я видел это в глазах бойцов: усталость от бездействия, от постоянного ожидания удара, который никак не приходит. Ночные кошмары, голоса мёртвых родственников, шёпот в темноте — всё это подтачивало дух армии вернее любого штурма. Солдаты хотели драться. Хотели врага, которого можно убить, а не тени, от которых нельзя защититься. Решительный бой лучше медленного гниения под стенами.

Накрыть Бездушных артиллерией при выходе? Заманчиво, но бессмысленно. Стоило бы первому снаряду упасть, Кощей остановил бы эвакуацию и вернул всё войско в город — или начал битву на открытом пространстве, где за счёт численности и того, что радиус Маяка не охватит всех Бездушных, у них возникло бы преимущество. Да и перебей я половину его орды — Лорд останется жив. А пока он жив, будет поднимать новых тварей из каждого трупа.

Чернышёв думает, что есть крепость станет для нас могилой. Но узкие улицы работают в обе стороны. Заняв дворец и ключевые здания, армия получает готовые оборонительные позиции, а защищаться в них проще, чем штурмовать их. Его тысячи Бездушных не смогут навалиться разом — будут идти строем по пять-шесть тварей, прямо на копья и под пулемёты. В открытом поле нас бы задавили массой. В городе — мы диктуем условия боя.

Да, город — вот ключ. Гаврилов Посад — не просто укрепление, это источник силы Кощея. Триста лет он срастался с этим местом, пускал корни в каждый его трещину. Чтобы убить его окончательно, нужно выкурить тварь из логова.

И ещё — политика. Затяжная осада означала время. Время, за которое мои враги во Владимире и за его пределами успеют организовать удар в спину. Мне нужна быстрая победа, а не изнурительная кампания.

Но главное — Маяк Жизни. В открытом поле артефакт защитит только лагерь. Внутри города — перекроет каждую улицу, каждую площадь, лишив Кощея его главного оружия. Ментальная магия, которая косила моих людей под Менчаково, разобьётся о защитный купол.

Рано или поздно нам придётся войти в этот город. Вопрос лишь в том, на чьих условиях. Сейчас Кощей думает, что диктует правила. Сейчас он уверен, что контролирует ситуацию. Это самый уязвимый момент для любого противника — когда он верит, что уже победил. Лучше войти сейчас, пока он упивается собственной хитростью, чем через месяц, когда он подготовит что-то похуже.

— Да, это ловушка, — сказал я, когда голоса стихли. — Очевидно.

Огнев нахмурился.

— Тогда почему?..

— Потому что лучшая ловушка — та, в которую враг хочет, чтобы ты вошёл.

Я обвёл взглядом собравшихся. Люди, которым я доверял свою жизнь и жизни тысяч солдат. Они заслуживали объяснения.

— Кощей готовился к этому моменту. Он уверен в победе. Он расслаблен, — я подошёл к карте, разложенной на походном столе. — Чернышёв утверждает, что уйдёт из города, но это явная ложь. Он связан с Гавриловым Посадом древними узами — триста лет срастания с каждым камнем, каждой улицей. Несмотря на всё лицедейство, князь скорее умрёт, чем навсегда покинет единственное место, которое позволяет ему до сих пор верить, что он правитель целого княжества.

Молчанов потёр подбородок.

— То есть мы входим в пасть зверю, зная, что он захлопнет челюсти?

— Мы входим в пасть зверю, вложив ему между зубов стальной клин.

Я повернулся к остальным.

— Ночью прибудет груз из Угрюма. Маяк Жизни.

Огнев приподнял бровь — это название ему ничего не говорило. Я понял его немой вопрос.

— Он станет нашим секретным оружием.

Второй Маяк. Я заказал его создание ещё после победы над Сабуровым, понимая, что однажды артефакт может понадобиться вдали от стен Угрюма. Арсеньев и Сазанов трудились над ним месяцами, но главной проблемой оставалась транспортировка. Во время операции по уничтожению Кощея под шахтой Сумеречной стали первый Маяк сбоил при малейшей тряске — хрупкое переплетение Реликтов требовало абсолютной неподвижности.

После той битвы я поставил им новую задачу: разработать защитный кожух с амортизацией. Работы начались только в феврале — слишком много других срочных заказов — и завершились уже после выхода армии. До этого момента технология просто не была готова.

А потом случилось Менчаково.

Ментальные атаки Кощея оказались сильнее, чем я ожидал, ведь каждый Кощей имел свою специализацию. Иллюзии, галлюцинации, голоса мёртвых — за одну ночь мы потеряли семерых, причём не в бою, а от рук собственных товарищей, обезумевших под воздействием морока.

Я немедленно отправил запрос в Угрюм. Срочная доставка заняла несколько дней — Маяк прибыл как раз к осаде Гаврилова Посада.

Наконец, везти артефакт с армией означало риск: одна удачная атака — и наше главное оружие против ментальной магии уничтожено или захвачено. Держать в Угрюме под защитой крепости было разумнее. Доставить, когда фронт стабилизируется, когда появится укреплённая позиция для размещения.

Княжеский дворец Чернышёвых подходил идеально. Толстые стены, ограниченное количество входов, возможность организовать круговую оборону. И главное — Маяк накроет своим действием весь город, включая любые вражеские силы, которые захотят выбить нас отсюда.

— Маяк занести во дворец сразу после входа в город, — продолжил я раздавать приказы. — Треть армии остаётся снаружи. Резерв на случай ловушки. Если внутри станет жарко — ударят туда, где потребуется подкрепление или перехватят вернувшиеся вражеские силы.

Огнев уточнил, делая пометки в блокноте:

— Ваша Светлость, тех шести сотен не хватит, чтобы остановить то количество тварей, что сидит внутри.

— Знаю, поэтому артиллерию не будем заводить в город. Оставим замаскированной на высотах к югу. Если Кощей решит вернуться с армией — встретим его огнём ещё на подходе.

— Магам? — спросил Черкасский.

— Не расходиться. Держаться группами минимум по трое. Никаких одиночных вылазок, никакого геройства. И твоё место возле Маяка. Будешь спать и есть возле него. Активируешь его по моему сигналу.

Пиромант кивнул, подтверждая приказ.

Я посмотрел каждому в глаза по очереди.

— Это ловушка. Мы это знаем. Кощей это знает. Но он не знает, что мы знаем. И он точно не знает, какой гостинец мы принесём для него с собой.

* * *

Днём ранее

Когда армия Бездушных покинула город и мои люди заняли позиции, я отправил Скальда следить за отступающими.

Ворон вернулся через час с тревожными вестями.

Твари не ушли. Они отошли на пару километров к северу, до ближайшего леса, и там встали. Тысячи Бездушных — Трухляки, Стриги, Жнецы — просто замерли среди деревьев, как статуи. Ждали.

Как я и думал, Кощей не собирался уходить. Он ждал момента для удара. Возможно, рассчитывал, что мы расслабимся после «победы». Возможно, готовил что-то особенное.

Что ж. Я тоже умел ждать. И готовить сюрпризы.

— Федот, — позвал я, не оборачиваясь.

Телохранитель возник рядом бесшумно, как тень.

— Передай всем командирам: когда начнётся странное — занять оборону, держать позиции, ждать сигнала. Не паниковать, не разбегаться. Голоса товарищей важнее любых призраков.

— Будет исполнено.

Я смотрел на тёмную полосу леса у горизонта и думал о том, что Чернышёв наверняка сейчас смотрит на город теми десятками глаз, которые рассыпаны по его изуродованному телу. Смотрит и предвкушает.

Пусть предвкушает. Ловушка работает в обе стороны.

* * *

Настоящее

И тогда появились твари.

Они полезли из щелей, из подвалов, из тёмных углов — Стриги в истлевших доспехах, Трухляки в лохмотьях трёхвековой давности с пустыми глазницами и чёрными венами под серой кожей. Кощей телепортировал их прямо в подземные тоннели, и теперь армия мертвецов била в спину, выброшенная наружу агонией умирающего города.

Одновременно провалы открылись в шести других точках Гаврилова Посада. У южных ворот, на рыночной площади, в квартале ремесленников, в развалинах церкви, у казарм, возле разрушенного амбара на восточной окраине. Координированный удар, рассчитанный на то, чтобы добить дезориентированную ментальными атаками армию.

Но армия ждала.

— Сомкнуть щиты! — рявкнул сержант Панкратов, и команда эхом прокатилась по улицам.

Стрельцы действовали как единый организм. Щиты сомкнулись с металлическим лязгом, образуя стальную стену. Отполированные наконечники алебард из Сумеречной стали, выставленные вперёд ровными рядами, холодно блестели в свете Маяка. Позади первой линии уже заняли позиции пулемётчики и автоматчики, стволы нацелены поверх голов товарищей.

Первая волна Трухляков врезалась в строй — и захлебнулась.

Узкие улицы Гаврилова Посада, которые должны были стать ловушкой для людей, обернулись западнёй для тварей. Бездушные не могли использовать численное преимущество — они шли строем по пять-шесть в ряд, и их методично резали. Копейные наконечники пронзали некротическую плоть, сдерживая прущую массу. Когда первый ряд тварей падал, второй напарывался на те же острия. Когда второй падал — третий. Мостовая быстро покрывалась грудами чёрных тел.

— Огонь! — скомандовал Панкратов.

Три Трещотки застрекотали одновременно. Пулемётные очереди прошивали толпу тварей насквозь — одна пуля пробивала двух, а то и трёх Трухляков, прежде чем теряла убойную силу. Автоматчики добивали тех, кто пытался обойти строй с флангов. Методичная, отрепетированная работа.

С крыш ударили снайперы.

Стрелки, занявшие позиции ещё на рассвете, несмотря на всё противодействие города, теперь косили тварей сверху. Каждый выстрел — труп. Оптические прицелы позволяли бить точно в голову, а усиленные магией пули из Сумеречной стали не оставляли даже Стригам шанса на регенерацию.

Вдобавок, энергия Маяка жгла Бездушных, как раскалённое солнце.

Шкура тварей тлела, осыпаясь пеплом. Кожа пузырилась, будто под ней кипела чёрная кровь. Стрига, вырвавшаяся из-под мостовой в трёх метрах от ближайшего солдата, завыла — не от боли, которую Бездушные не чувствуют, а от чего-то иного. От ужаса, быть может. От осознания, что сила, питавшая их веками, теперь обратилась против них.

Очередная волна Маяка разорвала невидимые нити, связывавшие тварей с их Лордом. Стриги замерли посреди атаки, дёргаясь, как марионетки с перерезанными верёвками. Трухляки сталкивались друг с другом, теряя направление. Армия мертвецов превратилась в хаотичную толпу — без координации, без приказов, без цели.

И этим воспользовались маги, работающие по своим секторам.

Степан Безбородко колдовал, как работник на конвейером производстве, и с каждым жестом в толпу Бездушных врезался огненный шар. Не одиночные снаряды — целые очереди, по три-четыре шара в секунду. Пламя жадно пожирало некротическую плоть, превращая тварей в обугленные скелеты.

— Левый фланг, обходят! — крикнул один из офицеров Стрельцов.

Пиромант развернулся, не прерывая чар. Веер огня обрушился на группу Стриг, пытавшихся прорваться через переулок. Бронированные панцири лопались от жара, маслянистая кровь тварей вспыхивала вторичными взрывами.

Боевые маги заранее договорились, и каждый отвечал за свой участок, перекрывая зоны огня соседей. Никакого хаоса, никакой суеты. Только методичное уничтожение.

Прорывы случались. Три Стриги пробили линию на восточном участке — одна успела распороть горло молодому стрелку, прежде чем Полина Белозёрова рассекла её водным лезвием. Группа Трухляков обошла позицию через полуразрушенный дом — резерв из дюжины дружинников встретил их в проломе стены, не дав вырваться на улицу.

Потери были. Контролируемые.

Каждый прорыв оперативно затыкали. Раненых оттаскивали в тыл, на их место вставали бойцы из резерва. Убитых — а их набралось уже больше трёх десятков — складывали у стены, чтобы потом сжечь. Война с Бездушными не терпела сентиментальности.

Бездушные не давили массой — они увязали в подготовленной обороне.

А потом с севера донёсся гул.

Орда неслась на помощь своему повелителю.

Тысячи тварей, ждавших в лесу за городом, разом пришли в движение. Они бежали к Гаврилову Посаду чёрной волной — Трухляки впереди, Стриги по флангам, три громадных силуэта Жнецов возвышались над толпой, как башни над морем.

Артиллерия, загодя установленная снаружи, открыла огонь.

Двадцать орудий, замаскированных на высотах к югу от города, ударили одновременно. Гаубицы и миномёты работали по заранее пристрелянным координатам — каждый квадрат поля перед северными воротами был размечен, каждая траектория рассчитана.

Первые разрывы вспахали землю в гуще бегущей орды.

Это была не битва — это была бойня.

Снаряды рвались среди Бездушных, разбрасывая тела и куски тел на десятки метров. Осколки косили тварей десятками. Воронки от гаубиц превращались в братские могилы, которые тут же заполнялись новыми телами.

Затем в дело пошли специальные боеприпасы.

Снаряды с начинкой из Дымянки и серы не взрывались — они раскрывались в воздухе, рассеивая содержимое над толпой тварей. Серовато-зелёный дым стелился по полю, накрывая целые секторы. И там, где он касался Бездушных, начинался ад.

Трухляки дёргались, будто марионетки с порванными нитями. Из глазниц текла чёрная жидкость. Твари издавали пронзительный скрежет и метались, натыкаясь друг на друга, топча собратьев, пытаясь вырваться из ядовитого облака. Те, кто получил полную дозу, падали и корчились на земле, царапая почву когтями в бессмысленных судорогах.

Даже Стриги — бронированные, почти неуязвимые — шарахались от дыма. Их движения становились рваными, нескоординированными. Панцири трескались не от ударов, а изнутри, словно некротическая энергия, державшая тела в подобии жизни, выгорала под воздействием алхимической смеси.

Артиллеристы чередовали снаряды: фугас, осколочный, дымовой. Взрывы прореживали ряды, осколки добивали раненых, а облака Дымянки превращали уцелевших в беспомощные мишени. Миномёты накрывали фланги, не давая орде рассредоточиться, загоняя тварей обратно в зону поражения.

Один из Жнецов попытался отклонить снаряды телекинезом — и ему это почти удалось. Три снаряда ушли в сторону, четвёртый взорвался в воздухе. Но пятый прошёл защиту и разорвался прямо под ногами древней твари. Жнец пошатнулся, и в этот момент ещё два снаряда ударили ему в грудь. Громадное тело рухнуло, придавив десятки меньших тварей.

Орда продолжала переть вперёд по трупам собратьев. Но на полпути к городу её ждал ещё один сюрприз.

Шесть сотен бойцов резерва, оставленных снаружи, перекрыли путь.

Три линии Стрельцов выстроились полукругом, перекрывая дорогу к северным воротам. Пулемёты на флангах. Маги в центре. Впереди первый рубеж из дружинников с щитами и оружием из Сумеречной стали.

Истерзанная артогнём орда врезалась в эту стену — и застряла.

Под перекрёстным огнём, под магическими атаками, под градом пуль Бездушные гибли сотнями. Энергия Маяка Жизни, накрывшая весь город защитным куполом, дотягивалась и сюда — ослабленная расстоянием, но всё ещё достаточно сильная, чтобы жечь некротическую плоть и рвать ментальные связи между тварями и их Лордом.

Кощей ожидал хаос, получил железную дисциплину. Жаждал безумия в рядах врагов, увидел отменную подготовку. Рассчитывал на панику и разброд, столкнулся с сомкнутыми рядами, взаимовыручкой, и громогласными командами, передаваемыми от группы к группе.

Каждый солдат знал свою роль. Каждый офицер — свой сектор ответственности. Каждый маг — свою задачу. Месяцы тренировок, бессонные ночи на учениях, разработанные Прохором схемы взаимодействия — всё это окупилось в эти минуты.

Подготовка решает всё.

Бездушные страшны, но предсказуемы. Люди гибки, умны, способны адаптироваться. И когда магия Жизни сталкивается с магией Смерти при правильном применении — побеждает Жизнь.

Не «выжили чудом». Побеждали мастерством.

Глава 5

В подвале одного из уцелевших после артобстрела зданий, куда сгрузили раненых после занятия Гаврилова Посада, царила своя атмосфера.

— Назад, bestia infernale! — Джованни Альбинони вскинул штуцер, целясь в дверной проём. — В Венеции я оперировал под обстрелом австрийской артиллерии, и в тот день ни один пациент — ни один! — не умер на моём столе! Думаете, какой-то мертвец меня остановит⁈

Трухляк в проёме получил заряд картечи в голову и, расплескав содержимое черепной коробки по стене, отлетел назад.

— Перезарядка!

Итальянец с видом оскорблённого маэстро переломил ружьё, заставив три пустые гильзы взвиться в воздух, испуская дым, и вставил новые патроны.

— Доктор, может, отойдёте за баррикаду? — предложил сержант из группы прикрытия.

— Баррикаду⁈ — Альбинони воздел руки к потолку, едва не выронив оружие. — Я — щит этих людей! Я давал клятву Гиппократа! Вы знаете, кто такой Гиппократ? Хотя о чём я — в этой глуши Галена от галушек не отличат!

Из коридора донёсся шорох. Доктор мгновенно развернулся, выстрелил, и ещё одна тварь рухнула на пол.

— Видели⁈ — торжествующе воскликнул он, обращаясь к раненым на койках. — Вот так в Венеции стреляет каждый второй студент-медик! А здесь — «доктор, отойдите за баррикаду»! Santa Madonna, и почему я не остался дома⁈

Санитар Фёдор, перевязывавший солдата с рваной раной на плече, поднял голову и вежливо предупредил:

— Джованни Маркович, там ещё двое лезут.

— Ждите свой очереди! — разрядив все три ствола в пару Бздыхов, рявкнул итальянец. Грохот. Твари упала, подёргивая конечностями. — Вас вызовут!

Оглядев картину боя, итальянец презрительно фыркнул:

— Всего двое? В девяносто втором году под Миланом на мой госпиталь напала банда из двадцати разбойников. Двадцати! И что? Я отбился кочергой и скальпелем, пока ассистент бинтовал герцогиню Сфорца. Впрочем, — он прицелился в показавшуюся в проёме морду Трухляка, — это длинная история, я расскажу после. Сейчас — не отвлекайте!

Собравшиеся в помещении бойцы, раненые и санитары сделали вид, что раньше не слышали эту историю. Дважды. В разных версиях.

— Перезарядка! — крикнул доктор и нырнул за перевёрнутый стол, пока стрелки из группы прикрытия открыли огонь по следующей волне.

Один из раненых — молодой Стрелец с перевязанной головой — приподнялся на локте.

— А про герцогиню не брешете?

— Ну может, не герцогиня, а баронесса! — донеслось из-за стола. — И не Сфорца, а Лаццари, и не бинтовал, а… кхм, в общем, не важно!

Альбинони высунулся, выстрелил, снова нырнул.

— Но про кочергу — чистая правда!

* * *

Триста Стрельцов под командованием майора Молчанова вырвались из северных ворот и с ходу влились в боевые порядки шести сотен, с трудом сдерживающих возвращающуюся армию Бездушных. Если бы не артиллерия, и не Дымянка, твари уже прорвали бы построение людей.

Подкрепление прибыло вовремя. Левый фланг обороны начинал опасно прогибаться — пулемётный расчёт перегрелся, а Стриги упорно ломились в образовавшуюся брешь. Молчанов мгновенно оценил обстановку и бросил первый взвод на усиление. Свежие бойцы заняли позиции, автоматы застучали, выкашивая тварей, что уже почти прорвались через редеющую цепь.

Остальные рассредоточились по линии обороны, заменяя раненых и уставших. Где-то справа заработала ещё пара Трещоток — расчёт притащил пулемёты с собой из города. Плотность огня возросла, и напор орды захлебнулся в свинцовом ливне.

* * *

Волна золотистого света прокатилась по лаборатории в тот самый миг, когда я договорил последнее слово.

Бездушные вздрогнули, как марионетки с перерезанными нитями. Стриги застыли на полушаге, их бронированные панцири покрылись дымящимися трещинами. Жнецы — громадные семиметровые твари с шестью конечностями — издали пронзительный скрежет, пурпурные ядра в их грудных клетках вспыхнули тревожным светом. Энергия Маяка жгла некротическую плоть, заставляя тварей корчиться от боли, которую они по своей природе не должны были испытывать.

Я не стал ждать.

Хрустальная паутина развернулась веером, превращая воздух в сверхтонкие кристаллические нити. Невидимые глазу, но оттого не менее опасные.

Два Жнеца не успели среагировать. Их тела рассыпались на крошечные идеально ровные сегменты прежде, чем твари осознали угрозу — конечности отделились от туловищ, рассыпаясь кубиками, черепа соскользнули с плеч. Толпа Стриг вокруг них превратилась в кровавое месиво из геометрически правильных кусков плоти и ихора.

Кощей исчез.

Пространство схлопнулось там, где он стоял мгновение назад, и мёртвый князь материализовался на противоположном конце зала, утащив за собой двух уцелевших Жнецов. Телепортация троих одновременно, под агонизирующим давлением Маяка — такое несомненно требовало чудовищной концентрации и силы.

Опасный противник…

А ещё на его голове вновь находилась переданная мне корона, которую я с отвращением бросил в одной из пыльных комнат дворца. Похоже, Бранимир был весьма падок на сентиментальные безделушки.

Фимбулвинтер в моей руке пел, требуя насытить его до краёв. Древний клинок из Ледяного серебра мгновенно покрылся изморозью, руны отца засветились холодным голубым светом. Температура в подземелье упала на десяток градусов.

— Федот! — крикнул я. — Жнецы!

Телохранитель уже двигался. Тренировки под моим руководством, а затем и инструкторов «Перуна», комплекс улучшений под присмотром Зарецкого — Федот, да остальные пятеро гвардейцев были уже далеко не просто людьми. Их мышцы были плотнее, сухожилия крепче, рефлексы острее, силы в разы выше.

Игнат Молотов, коренастый мужчина с бородой кузнеца в глухом комплекта доспехов, рванулся к первому Жнецу, в руках — молот из Сумеречной стали. Федот метнулся следом, держа топор наготове. Тварь попыталась ударить телекинетической волной, но Молотов, играючи увернувшись, уже оказался внутри радиуса её досягаемости, обрушивая молот на коленный сустав шестиконечной громадины. Удар пришёлся точно — Сумеречная сталь с хрустом сокрушила хитиновую броню, и Жнец покачнулся.

— Не давай ему собраться! — рявкнул Федот, перерубая другую конечность. — Бей!

С другой стороны Гаврила, Евсей и Михаил атаковали второго Жнеца. Три разных оружия из Сумеречной стали ударили синхронно — в колено, в плечевой сустав, в живот. Тварь взревела, не понимая, как простые люди могут наносить ей такой урон. Её шкура шипела от магии Маяка, движения замедлились.

Я бросился к Кощею.

Мёртвый князь поднял руку — в его пальцах материализовался меч. Чёрный, как застывшая ночь, с гардой в форме извивающихся змей. Реликтовый металл — Теневой тарселит, искажающий очертания клинка и его траекторию в глазах противника, делая почти невозможным точное предугадывание ударов и своевременную блокировку или уклонение. По крайней мере для того, чей опыт на поле боя не исчисляется десятками и десятками лет.

— Хродрик Неумолимый, — прошелестел Кощей. — Господин рассказал о тебе…

Наши мечи встретились с глухим лязгом. Волна холода прокатилась от точки соприкосновения — Фимбулвинтер против древнего оружия мёртвого князя. Лёд пополз по стенам лаборатории, покрывая алхимические приборы и каменную кладку белой коркой.

Кощей исчез снова.

Я развернулся, предугадав его появление за моей спиной. Чёрный меч свистнул в сантиметре от шеи, и я ответил широким горизонтальным ударом. Фимбулвинтер рассёк воздух там, где мгновение назад находился враг.

— Ты боишься боли, — констатировал я, уклоняясь от телекинетической волны, запущенной одним из Жнецов. — Маяк заставляет тебя прыгать, вместо того чтобы драться.

— Боль? — Кощей хрипло рассмеялся, появляясь слева. — Я забыл, что это такое, триста лет назад.

Его клинок метнулся к моему горлу. Я парировал, провернулся, ударил в ответ — Ледяное серебро коснулось чёрной брони, оставив на ней полосу инея. Некротическая плоть под доспехом зашипела.

Замкнутое пространство подземелья делало бой хаотичным. Каменные столбы, остатки алхимических аппаратов, тела павших Стриг — всё превращалось в препятствия. Жнецы швыряли телекинезом обломки, пытаясь помочь своему господину, но гвардейцы не давали им передышки. Я слышал глухие удары молота Молотова, звон алебард о хитин, хриплые команды Федота.

Портал за моей спиной продолжал пульсировать, выбрасывая струйки чернильного тумана.

— Тварь! — выкрикнул кто-то из гвардейцев.

Стрига прорвалась сквозь заслон и бросилась на меня. Я рубанул, не глядя — Фимбулвинтер рассёк её пополам, чёрная кровь мгновенно превратилась в лёд. Но этого мгновения хватило Кощею.

Удар в грудь отбросил меня к стене. Не физический — магический, концентрированный сгусток некроэнергии. Броня из костедрева под одеждой приняла на себя основную силу, но воздух всё равно вышибло из лёгких.

— Ты всё ещё смертен, Хродрик, — просипел Кощей, когда наши клинки вновь скрестились. — В отличие от меня.

Со стороны лестницы послышался топот ног, и в помещение хлынули люди — маги, гвардейцы, мои люди. Тимур Черкасский первым, с огненным шаром в каждой руке. За ним Ярослава Засекина, Игнатий Платонов, Матвей Крестовский в человеческом обличье, Леонид Карпов. Василиса, Вершинин, Ольтевская-Сиверс, Кронгельм, Сомова, Раиса Лихачёва с кинжалами наготове. Каменский и Аронов замыкали строй.

— Опять ты забрал всё веселье себе, князь, — мрачно хмыкнул Крестовский, принимая свою боевую форму.

Кощей отступил, телепортировавшись к порталу. Соотношение сил резко изменилось.

Маги обрушили на тварей всё, что имели. Белое пламя Черкасского переплеталось с водными плетями Элеоноры. Ярослава рассекала воздушными лезвиями Стриг, прорывающихся к нашим позициям. Игнатий метал молнии, заставляя Жнецов отступать.

Отразив очередной удар, я осознал, что-то не так.

Жнец, которого только что сжёг огненный шар Тимура, шевельнулся. Его остов дёрнулся. Чёрная плоть пузырилась, срасталась, восстанавливалась прямо на глазах.

— Тимур! — крикнул я. — Добей!

Ещё один огненный шар врезался в тварь, разбрасывая обугленные куски. Жнец наконец затих — но в ту же секунду из портала вывалились ещё три Стриги, а за ними показалась массивная туша нового Жнеца.

— Их становится больше! — выкрикнула Кронгельм, отступая от напирающей волны тварей.

Я посмотрел на Кощея. Рана на его боку, оставленная Фимбулвинтером минуту назад, уже затянулась. Глубокий порез на плече, который должен был отнять руку — исчез без следа. Мёртвый князь регенерировал с невероятной скоростью, раны, которые убили бы любого, затягивались за секунды.

Чернильный туман из портала клубился сильнее, чем раньше. Струи некроэнергии тянулись к телу Кощея, подпитывая его, восстанавливая повреждения.

Понимание пришло холодное и ясное, как удар Фимбулвинтера.

— Портал питает его, — крикнул я соратникам. — Пока он открыт — победить невозможно. На каждую убитую тварь придут три новых.

Эта мысль пульсировала в голове, пока я уклонялся от очередного удара чёрного меча.

Решение созрело мгновенно, как всегда бывало в бою, когда разум отсекает лишнее и видит только суть. Закрыть портал. Отрезать Кощея от источника силы.

— Тимур! — крикнул я, отбивая выпад Кощея Фимбулвинтером. — Тактическая схема: Унисон! Все Магистры!

Опытный пиромант сразу сообразил, что от него требуется. Мы отрабатывали на учениях различные построения, зашифровав их кодовыми названиями. Так врагу будет сложнее понять наш замысел, а в бою часто решают секунды.

Сейчас речь шла про объединение магических сил в единый поток. Я знал, что одной моей мощи, несмотря на все мои достижения, не хватит против любой угрозы без исключения, поэтому заставил каждого Магистра освоить технику слияния резервов.

Однако ритуал такого масштаба потребует полной концентрации. Маги, которые войдут в круг, не смогут защищаться — любое отвлечение разорвёт связь, и вся накопленная энергия ударит по ним же. Я видел подобное однажды, в прошлой жизни, когда неопытный волхв попытался прервать обряд на середине. От него осталось только мокрое пятно на камнях.

Значит, кто-то должен удерживать Кощея и его свиту, пока круг работает. Просто не дать им добраться до беззащитных магов. Минуту, две, пять — сколько потребуется.

Я быстро пересчитал силы. Семь Магистров на ритуал. Черкасский, Карпов, Засекина, Платонов, Крестовский, Каменский, Аронов. Семь Магистров. Их объединённой силы должно хватить. Остальные — в оборону. Должно хватить.

— А Мастера⁈ — спросил он опалив огненным шаром подступившую Стригу. Его лицо было покрыто копотью, но глаза оставались холодными и сосредоточенными

— Прикрывают.

Черкасский кивнул и метнулся к Ярославе, которая в этот момент размазала по камням воздушным прессом очередную волну Стриг. Я видел, как он что-то быстро говорит ей, как рыжая княжна бросает взгляд на портал и коротко кивает.

— Федот! — рявкнул, я перехватив взгляд своего телохранителя. — Координируй оборону!

Длинноносый охотник уже уничтожил Стригу возле Игнатия Платонова. Тот сражался с яростью, которой я раньше в нём не видел. Электромант метал молнии, и каждый разряд испепелял по несколько тварей. Похоже, беседа с Анфисой принесла свои плоды, и старик поверил в себя.

— Понял, — Федот рубанул топором, отсекая когтистую лапу. — Бойцы, ко мне!

Маги начали собираться у дальней стены лаборатории, подальше от арки портала. Тимур встал первым, за ним — Леонид Карпов. Ярослава Засекина заняла место справа, её медно-рыжая коса металась при каждом движении. Игнатий Платонов, Матвей Крестовский, вернувшийся к человеческой форме, молодой и до жути талантливый геомант Каменский и нервозный фантазмант Аронов замкнули круг.

Мастера встали между ними и тварями: Василиса с каменными щитами, Ольтевская-Сиверс с ледяными копьями, Кронгельм, Вершинин, Раиса Лихачёва, Мария Сомова…

Кощей понял, несмотря на все наши попытки его запутать.

Я видел, как провалы его глазниц вспыхнули ярче, как исказилась гримаса на мёртвом лице. Чернышёв бросил все силы на прорыв — Стриги хлынули к кругу сплошной волной, два оставшихся Жнеца ударили телекинезом.

— Держать строй! — рявкнул Федот.

Я активировал Стальное эхо.

Заклинание потребовало изрядного количества энергии, но результат того стоил. Из воздуха соткалась моя точная копия, переливающаяся текучим металлом. Семьдесят процентов моей силы, доступные заклинания ограничены рангом Подмастерья. Час существования.

Стальной Прохор знал, что его единственная миссия защищать круг, а потому метнулся к магам, и его глефа встретила когти прорвавшейся Стриги.

А я сфокусировал своё внимание на Кощее.

Мёртвый князь надвигался неумолимо, его чёрный меч оставлял в воздухе след гнилостной энергии. Я поднял Фимбулвинтер, чувствуя, как древний клинок отзывается на мою волю холодом, от которого трескался камень.

Наши мечи столкнулись с оглушительным звоном.

— Ты не успеешь, — прошипел Кощей, чья мёртвая плоть пузырилась и шипела под едва заметным излучением Маяка Жизни. — Портал слишком силён для твоих жалких слуг.

Я не стал отвечать. Слова — пустая трата дыхания в бою. Вместо этого я обрушил на врага серию ударов, вкладывая в каждый магию льда, присущую артефактному клинку. Фимбулвинтер пел, рассекая воздух, и там, где его лезвие касалось плоти Кощея, раны затягивались медленнее обычного.

Краем глаза я видел, как круг Магистров начал светиться. Семь фигур, семь потоков силы, сплетающихся воедино. Тимур направлял энергию — я научил его этому, и сейчас он не подвёл.

Стрига прорвалась к кругу — и напоролась на Каменное лезвие моего стального двойника. Копия действовала безошибочно, прикрывая магов от каждой твари.

И всё же их было слишком много.

Жнец ударил телекинетической волной, и Мария Сомова не успела сформировать барьер. Удар отбросил геомантку к стене. Я услышал хруст костей — звук, который ни с чем не спутаешь.

— Маша! — пронзительный крик Василисы разнёсся по лаборатории.

Её близкая подруга и однокурсница, молодая женщина с волосами цвета тёмной меди и веснушчатым лицом, сползла по стене. Её глаза были открыты, но уже ничего не видели.

Ярость захлестнула меня ледяной волной.

Краем глаза я увидел, как один из гвардейцев второй волны по имени Пётр упал под тушей Жнеца. Он успел вогнать алебарду в пурпурное ядро твари, расколов его, но и чужие когти уже вспороли бойцу грудь. Кровь заливала каменный пол, превращая лабораторию в скотобойню.

Ещё одна потеря. Ещё одна жизнь, отданная за эту победу.

Я отшвырнул Чернышёва Сейсмическим импульсом, выигрывая секунду передышки. Оппонент уже поднимался, его раны затягивались на глазах — портал питал его, возвращая силы с каждым мгновением.

Я встал между ним и магическим кругом, фокусируя энергию.

— Ты не пройдёшь.

Прозвучало глухо из-за звона в ушах после последнего удара. Противник дёрнул уголком рта — не то усмешка, не то судорога мёртвой плоти.

Фимбулвинтер взметнулся, отражая очередной удар чёрного меча. Мой визави исчез, и, крутанувшись, я встретил его у себя за спиной Каменным кулаком, вбивая князя в стену. Из неё Горный гнев уже вырвал каменные шипы, которые с шелестом пронзили мёртвую плоть. Кощей взревел, снова исчезая, а на меня с нескольких сторон обрушилась волна некротической энергии.

Гранитный щит принял удар. Камень треснул, рассыпался — но дал мне секунду.

Достаточно.

Уловив логику того, как перемещается враг, я подгадал миг и вонзил клинок в пустоте, где материализовался Кощей. Лёд побежал по его телу, замедляя движения.

А за моей спиной свечение круга становилось всё ярче.

— Портал закрывается! — голос Тимура звучал напряжённо, но уверенно.

Краем глаза я фиксировал, как тьма внутри арки пульсировала, сжималась. Края портала дрожали, словно пытаясь удержать форму. Чернильный туман больше не вытекал наружу — он втягивался обратно, в ту бездну, откуда пришёл.

«Однажды ещё встретимся, Хродрик», — многообещающий голос Того-кто-за-Гранью прозвучал в моей голове.

«Непременно, а пока я отправлю в Хель очередного твоего лакея. Пусть подготовит тебе тёплый приём».

Чернышёв понял. Я видел это в его глазах — в многочисленных чёрных провалах глазниц. Ярость. Неверие. Осознание того, что его переиграли.

Он был уверен в победе. Портал должен был дать ему бесконечную армию, бесконечную силу, бесконечное время. А теперь этот источник ускользал из его мёртвых пальцев.

— Нет… — прохрипел оппонент, глядя на схлопывающийся портал. — Невозможно…

* * *

Сержант Панкратов прижимался спиной к стене, когда та дрогнула в последний раз — и замерла.

Он ждал. Секунда, две, пять. Камень за его спиной оставался неподвижным. Холодным. Мёртвым — но теперь это была правильная, нормальная мёртвость обычного камня, а не та жуткая неподвижность хищника перед прыжком.

— Командир… — прошептал кто-то из бойцов.

Панкратов поднял руку, приказывая молчать. Он смотрел на стену напротив — ту самую, что пять минут назад выгнулась внутрь, пытаясь раздавить его отделение. Сейчас она медленно, с тихим скрежетом, возвращалась на место. Трещины, появившиеся при деформации, никуда не делись — они остались, как морщины на лице старика, но движение прекратилось.

Где-то справа раздался грохот. Сержант дёрнулся, хватаясь за автомат, но это была не атака — просто дверь, намертво запертая проклятой магией города, распахнулась настежь. За ней обнаружился пустой коридор с облупившейся штукатуркой и пыльным полом.

— Едрить их в три прогиба!.. — выдохнул рядовой Козырев, тот самый, что ещё недавно едва не застрелил товарища под мороком. — Оно… оно сдохло?

Панкратов не ответил. Он шагнул к окну, выбитому ещё при первой атаке, и выглянул наружу.

Улица внизу больше не менялась. Булыжники мостовой, которые вздымались и опускались, словно чешуя гигантского змея, застыли в хаотичном беспорядке — где ровно, где буграми. Здание напротив, чей фасад полз в сторону, пытаясь перекрыть проход, остановилось на полпути. Теперь оно выглядело просто покосившимся, накренённым от старости, а не живым существом, меняющим форму по собственной воле.

Панкратов провёл ладонью по подоконнику. Камень был холодным и шершавым — обычный известняк, из которого строили дома три века назад. Никакой пульсации, никакого ощущения чужого внимания. Просто старые развалины.

Гаврилов Посад умер во второй раз. И на этот раз — окончательно.

* * *

Портал рассеивался.

Я видел это — как тьма внутри арки дрогнула, завибрировала, начала сжиматься к центру. Свечение магического круга за моей спиной достигло пика, и в следующее мгновение чернильный туман втянулся внутрь с глухим хлопком.

Осталась просто каменная арка. Древняя, потрескавшаяся, мёртвая.

Кощей издал звук, который я не сразу идентифицировал — что-то среднее между воем и скрежетом металла о камень. Его движения, до этого стремительные и смертоносные, вдруг стали тяжелее. Рана на плече, которую я нанёс Фимбулвинтером секунду назад, больше не затягивалась. Чёрный ихор сочился по доспехам, сросшимся с мёртвой плотью.

Триста лет портал питал его. Триста лет некроэнергия текла в это тело, поддерживая подобие существования. Теперь источник иссяк.

Десятки пустых глазниц, разбросанных по телу Кощея — в рубцах и порезах, там, где когда-то была живая кожа — все как один сосредоточились на мне.

— Ты… — голос мёртвого князя сорвался на хрип.

Он всё понял сразу. Без портала он проиграет — это вопрос времени. Его сила убывает с каждой секундой. Но…

Маяк.

Мысль пришла одновременно нам обоим. Я прочёл её в напряжении его изуродованного тела за долю секунды до того, как он начал действовать.

Если Маяк Жизни падёт, моя армия снова окажется уязвима. Ментальная магия накроет город, солдаты начнут видеть призраков умерших, стрелять в товарищей, сходить с ума. Всё, чего мы добились — прахом.

— Нет.

Я произнёс это вслух, но Кощей уже исчезал. Остатки пространственной магии — той самой, что позволяла ему телепортироваться — окутали его чернильным облаком. Он уходил наверх, во дворец, где в тронном зале пульсировал Маяк.

Я не стал тратить время на проклятия.

Каменная поступь активировалась мгновенно — я прыгнув, нырнув в потолок лаборатории, как в воду. Камень расступился, пропуская моё тело, и сомкнулся за спиной. Я скользил сквозь толщу породы, ориентируясь на пульсацию Маяка наверху — яркую, тёплую, живую.

Быстрее. Ещё быстрее!

Я вырвался из пола тронного зала через несколько секунд после того, как Кощей материализовался у противоположной стены.

Между нами чудесный артефакт. Шесть кристаллов Эссенции размером с человеческую голову, сплетённые в сложный узор из энергетических нитей. Золотистый свет пульсировал, заливая зал, и я видел, как Кощей морщится от боли. На таком расстоянии энергия жизни жгла его, разъедала мёртвую плоть.

Но он всё равно шагнул вперёд.

Я встал на его пути, одновременно активируя Живую броню для защиты. Вскинул Фимбулвинтер, направив его в грудь оппоненту.

Кощей вновь выхватил своё оружие — длинный меч из Теневого тарселита, который наверняка помнил руку живого князя Чернышёва. Триста лет назад этот клинок защищал людей от Бездушных. Теперь он был в руках одного из них.

Это не была дуэль чести. Не ритуальный поединок, не проверка мастерства.

Это был бой насмерть.

Кощей атаковал первым — несмотря на слабость, несмотря на боль от близости Маяка. Он был князем и воином, и он не собирался сдаваться. Чёрный меч рассёк воздух, целясь мне в горло.

Я отбил удар и ответил серией выпадов. Фимбулвинтер пел, оставляя в воздухе следы инея. Там, где лезвие касалось плоти Кощея, раны покрывались коркой льда, не давая затянуться.

Мёртвый князь парировал, контратаковал, делал финты, отступал и снова бросался вперёд. Его техника была безупречной — отточенной за годы тренировок ещё при жизни. Но тело подводило. Движения, которые должны были быть молниеносными, запаздывали на долю секунды. Удары, которые должны были сокрушать, не имели прежней силы.

Противник попытался ударить меня телекинезом — я почувствовал давление на грудь, но оно тут же ослабло. Без подпитки от портала его магия угасала. Возможно позже она восстановилась бы, как у иных Кощеев, с кем мне довелось схлестнуться, но пока что оппонент выглядел выброшенной на берег рыбой.

— Триста лет, — выдохнул Кощей между ударами. — Триста лет я хранил этот город!

— Плохо хранил, — равнодушно отозвался я.

Чернышёв взревел и обрушил на меня град ударов, прорвался сквозь мою защиту и рубанул по плечу. Тупая боль обожгла, но запреградная травма оказалась терпимой — Живая броня приняла основной удар на себя.

Кощей отбил мой выпад и вновь контратаковал — чёрный клинок целил в сердце. Я ушёл вбок, пропуская лезвие в сантиметре от рёбер, и одновременно ударил Горным гневом. Каменные шипы вырвались из пола, пронзая ноги мёртвого князя, фиксируя его на месте.

Он попытался вырваться — и в этот момент я вонзил Фимбулвинтер снизу вверх. Лезвие вошло под рёбра, в то место, где у живого человека билось бы сердце, и вышло из плеча, пробивая тело наискось

Кощей захрипел, вцепился мне в горло мёртвыми пальцами, роняя своё оружие. Я не стал вырывать меч — вместо этого активировал Кипящее прикосновение левой ладонью, прижатой к его груди. Металл доспехов, намертво вросших в чужую мёртвую плоть, за миг раскалился докрасна.

— Спроси себя… — Кощей захрипел, вросшая в череп корона засияла, как маленькое алое солнце, — почему он не убил тебя… когда ты был беззащитен… в подвале?..

Я замер.

— Тот-кто-за-Гранью… мог раздавить твой разум… одним усилием… почему не сделал?

Корона Бранимира треснула, осыпаясь осколками.

— Ты ему нужен… живой… зачем?..

Вместо ответа я выпустил через Фимбулвинтер волну абсолютного холода.

Жар и холод встретились внутри тела Кощея. Пылающая броня мгновенно промёрзла. Температурный шок разорвал безжизненное мясо на куски.

Глава 6

Ошмётки мёртвой плоти разлетелись по тронному залу, забрызгав стены, пол и меня самого. Чёрный ихор стекал по лицу, пропитывал одежду. Я брезгливо утёрся рукавом, снимая с щеки кусок некротической ткани.

Фимбулвинтер медленно остывал в моей руке. Руны на клинке ещё мерцали голубоватым светом, но уже тускнели, впитывая остатки холода обратно в металл.

Я стоял посреди разрушенного тронного зала, тяжело дыша. Лёгкие горели, мышцы ныли после затяжного боя. Живая броня под одеждой потрескивала, восстанавливая форму. Удар Кощея в грудь оставил глубокую вмятину, даже рёбра треснули, а без защиты и вовсе бы сломались к чертям.

Маяк Жизни продолжал пульсировать за моей спиной. Шесть гигантских кристаллов излучали тёплое золотистое сияние, заливая зал потоками целительной энергии, которая снимала усталость и заживляла раны. Под его защитой армия оставалась неуязвимой для ментальной магии — главного оружия мёртвого князя.

Бывшего мёртвого князя.

Я опустил взгляд на то, что осталось от Бранимира Чернышёва. Обугленные куски плоти, осколки чёрной брони, лужи застывающего ихора и, конечно, драгоценный клинок из Теневого тарселита. Триста лет это существо существовал благодаря порталу. Теперь и он, и его иллюзорное княжество обратились в прах.

Снаружи доносились звуки боя — выстрелы, крики, рёв тварей. Но характер звуков изменился. Больше не было той организованной ярости, с которой Бездушные атаковали раньше. Теперь это были хаотичные вопли дезорганизованной массы.

Амулет связи на моей груди завибрировал.

— Ваше Светлость, — голос майора Молчанова звучал хрипло от усталости, но в нём слышалось торжество. — Орда снаружи разгромлена. Остатки тварей бегут на север. Преследовать?

— Да, но только до кромки леса. Дальше пусть уходят.

Не хватало ещё потерять Стрельцов в чащобах.

— Понял. Выполняю.

Остальным командирам я передал приказ сосредоточиться на зачистке города. Следовало проверить каждый подвал, каждый угол.

Я медленно побрёл к выходу из тронного зала, переступая через обломки камня и куски мёртвой плоти.

Гаврилов Посад наконец стал тем, чем должен был стать три века назад — мёртвым городом. Не некрополем, пульсирующим чужой волей, а обычными руинами под открытым небом. Здания больше не шевелились, улицы не перестраивались, двери не захлопывались сами собой. Просто старые камни, покрытые копотью и трещинами.

К обеду бой был окончен полностью, и до самого вечера армия занималась не самой приятной работой — трупы тварей оттаскивали к воротам, складывая в огромные кучи. Позже их вытащат за пределы стен в огромные ямы, созданным геомантами, и сожгут — нельзя оставлять некротическую плоть гнить, иначе земля пропитается скверной.

Федот подошёл с докладом о потерях. Цифры резали слух: сорок три погибших, больше сотни раненых. Среди убитых и известных мне людей — геомантка Мария Сомова и Пётр, гвардеец из второй волны, прошедший усиление под руководством Зарецкого.

Я нашёл Василису возле импровизированного лазарета, откуда доносилась ругань Джованни. Девушка сидела на каменной ступени, обхватив колени руками. Плечи девушки мелко подрагивали.

Рядом с ней лежало тело, накрытое солдатской шинелью. Из-под грубой ткани виднелись пряди волос цвета тёмной меди.

Я опустился рядом с Голицыной, не говоря ни слова. Иногда молчание значит больше, чем любые утешения.

— Она меня прикрывала, — голос Василисы был глухим, надтреснутым. — Когда Жнец ударил телекинезом. Маша отбросила меня, защитила от волны. Если бы не она…

Геомантка не договорила. Слёзы катились по её щекам, оставляя светлые дорожки на запылённом лице.

— Мы вместе учились, — продолжила она после паузы. — В Смоленской академии. Она была лучшей в расчётах магоструктур. Когда декан украл её исследование и выгнал из академии, я предложила помочь, но она запретила вмешиваться. Не хотела, чтобы все думали, что Маша дружит со мной из-за громкого имени моего отца. А потом ты предложил ей работу, и она снова улыбалась. Говорила, что наконец-то занимается настоящим делом…

Василиса всхлипнула.

— Расскажи мне о ней, — попросил я негромко. — Какой она была?

Голицына подняла на меня заплаканные глаза — в них мелькнуло удивление. Потом что-то дрогнуло в её лице, и она заговорила. О том, как Мария засиживалась в библиотеке до закрытия. Как угощала всех пирожками, которые сама и пекла. Как однажды случайно обрушила потолок в лаборатории, пытаясь доказать профессору ошибку в его расчётах — и оказалась права.

Я слушал, не перебивая. Мёртвых нельзя вернуть, но можно сохранить память о них — живую, настоящую, а не застывший образ на надгробии.

Я положил руку ей на плечо. Не как воевода — как человек, который тоже терял близких.

— Мария погибла, защищая товарищей, — произнёс я негромко. — Это достойная смерть. Не бессмысленная гибель в подворотне или от болезни, а осознанный выбор воина.

— Она не была воином, — возразила Голицына. — Она была учёной. Расчёты, формулы, кристаллические матрицы…

— Она стала воином, когда это потребовалось. Не каждый способен на такое.

Василиса молчала. Потом медленно кивнула, словно что-то для себя решив.

— Я хочу забрать её тело. Похоронить по-человечески, не сжигать. Бздыхи не выпили её. Она не восстанет.

Подумав, я кивнул:

— Хорошо, — медленно выдохнул и добавил, — её имя будет выбито на стеле. Она — одна из нас.

Сбор трофеев занял остаток дня и часть ночи. Дружинники методично потрошили туши тварей, извлекая кристаллы Эссенции. Работа грязная, но необходимая — каждый кристалл означал оружие, доспехи, усиление магов.

Итоговый подсчёт впечатлял: чуть больше десяти тысяч крошечных кристаллов с Трухляков, три тысячи триста шестьдесят семь малых, двадцать девять средних, сорок восемь крупных, одиннадцать гигантских. И один титанический — из ядра Кощея.

Туши тварей оттащили за пределы города и сбросили в заранее вырытые ямы. Когда последний труп упал вниз, пироманты подожгли содержимое. Столбы чёрного дыма поднялись в ночное небо, унося с собой остатки некротической скверны.

Ночь прошла спокойно. Впервые за много дней солдаты спали без кошмаров.

Утром я приказал построить армию на главной площади города.

Солдаты выстроились ровными рядами — усталые, но гордые. Стрельцы в потрёпанных мундирах, дружинники в бригантинах, маги и гвардейцы. Все, кто прошёл через эту компанию и выжил.

Я стоял на ступенях разрушенного дворца, держа в руках длинный свёрток из грубой ткани. Внутри лежал меч Кощея — клинок из Теневого тарселита, реликтового металла, искажающего очертания лезвия в глазах противника. Оружие стоимостью в целое состояние.

— Полковник Огнев! — мой голос разнёсся над площадью. — Шаг вперёд.

Седовласый командир Стрелецкого полка вышел из строя. Три ряда орденских планок на его груди тускло блестели в утреннем свете — свидетельства тридцати лет службы. Усталые льдистые глаза смотрели настороженно.

Я развернул свёрток. Чёрный клинок поглощал солнечные лучи, его очертания слегка размывались, словно меч существовал одновременно в нескольких местах. По рядам солдат пронёсся изумлённый шёпот — многие поняли, что это какое-то Холодное железо, хоть и не узнали конкретный вид.

— Василий Евгеньевич, — произнёс я, протягивая меч рукоятью вперёд. — За образцовое командование в битве за Гаврилов Посад, за мужество и верность долгу — примите этот клинок как знак моего уважения.

Огнев застыл. Его морщинистое лицо выражало смесь изумления и недоверия. Реликтовый меч из Теневого тарселита — подарок, достойный князя, а не простого полковника.

— Ваша Светлость… — начал он хрипло.

— Это ещё не всё, — я поднял руку, прерывая его. — Отныне волей моей и властью князя Угрюмского и Владимирского возвожу вас, Василий Евгеньевич Огнев, в нетитулованное личное дворянское достоинство с названием Огнев-Гаврило-Посадский. Отныне к вам надлежит обращаться «ваше высокородие». Данное достоинство и данный агномен по примеру римлян будут служить вечным подтверждением вашего героического деяния — взятия города и уничтожения Кощея.

Площадь замерла. Я видел, как переглядываются офицеры, как шепчутся солдаты. Расчёт был прост: награда, вручённая публично и с размахом, поднимет боевой дух армии лучше любых речей. Каждый боец увидит, что служба вознаграждается по заслугам, а не по знатности рода. К тому же военная слава, закреплённая в имени, останется с человеком навсегда — это честь, которую не отнимешь.

Огнев принял меч, но на его лице читалось замешательство.

— Простите, ваше Светлость, — он откашлялся. — Что такое нетитулованное личное дворянское достоинство? В Содружестве такого нет.

Я мысленно усмехнулся. Действительно, в нынешнем Содружестве князья крайне редко жаловали титул боярина особо отличившимся простолюдинам. Крайне редко, в первую очередь из-за наследуемой природы этого титула. И даже когда жаловали, к боярам в первом поколении древняя столбовая знать относилась с плохо скрываемым презрением. «Выскочки», «выслуженцы», «люди без корней» — так шептались за спиной у тех, кто получил титул не по праву рождения.

— Личное означает ненаследуемое, — объяснил я достаточно громко, чтобы слышала вся армия. — Оно передаётся от мужа к жене, если она не дворянского происхождения, но не сообщается детям и потомству.

Я сделал паузу, обводя взглядом ряды солдат.

— Сегодня я учреждаю служилое дворянство — аристократию, которая будет получать свой статус и привилегии за военную, государственную или придворную службу. Служба будет вознаграждаться титулами, поместьем или денежным окладом. Если род такого дворянина будет служить несколько поколений, привилегии начнут передаваться по наследству. В таком случае личное дворянство может быть повышено до потомственного.

По рядам прокатился гул голосов. Я видел, как загораются глаза у молодых солдат, как задумчиво хмурятся ветераны. Каждый из них понял главное: отныне путь наверх открыт для любого, кто готов служить.

Это был сигнал. Сигнал всем знатным родам Содружества, что отныне именно служба государю станет способом получить благосклонность и покровительство. Служилое дворянство станет противовесом столбовому — тем древним фамилиям, которые слишком разжирели за прошедшие века, считают себя неуязвимыми и ничего не делают на государственных должностях, кроме набивания собственных карманов.

Огнев — теперь уже Огнев-Гаврило-Посадский — опустился на одно колено, прижав меч к груди.

— Благодарю за честь, ваше Светлость. Клянусь служить верно.

— Встаньте, ваше высокородие, — я протянул ему руку. — У нас ещё много работы.

Василий Евгеньевич вернулся в строй, бережно держа реликтовый клинок. Я достал из-за пазухи свёрнутый лист бумаги — список, который составил на основе докладов офицеров.

— Это ещё не всё, — я развернул бумагу. — Рядовой Уральский — за удержание позиции под ментальной атакой и спасение отделения. Рядовой Блинов — за то, что первым поднялся в контратаку у северных ворот. Старшина Ганичев — за организацию эвакуации раненых под вражеской атакой…

Я зачитывал имена одно за другим — двадцать три человека, отличившихся в бою. Кто-то командовал, кто-то прикрывал товарищей, кто-то вытаскивал раненых из-под огня. Обычные солдаты, совершившие необычные поступки.

— Ордена и знаки отличия будут вручены после возвращения во Владимир, — объявил я, сворачивая список. — Там же будут оформлены соответствующие грамоты и денежные награды для отмеченных.

По рядам пронёсся одобрительный гул. Солдаты переглядывались, хлопали названных товарищей по плечам.

Я выдержал паузу, давая шуму улечься.

— И последнее. Каждый боец, участвовавший в операции по взятию Гаврилова Посада, получит премию в размере пятидесяти рублей. Если боец погиб в бою, награду в размере ста рублей и пожизненную пенсию получит его семья.

Мгновение тишины — а потом площадь взорвалась рёвом. Солдаты кричали, подбрасывали шапки, обнимались. Пятьдесят рублей — это пять месяцев жалованья. Для многих — возможность расплатиться с долгами, помочь семье, отложить на будущее.

Я смотрел на ликующую армию и думал о том, что деньги из княжеской казны потрачены не зря. Эти люди прошли через ад и заслужили награду. А слухи о щедрости князя Владимирского разнесутся по всему Содружеству быстрее любого гонца, обеспечив нам сотни и сотни новобранцев.

Через полчаса я собрал командиров на совещание.

— Три роты остаются здесь, — объявил я, оглядывая усталые лица. — Триста человек под командованием майора Молчанова. Половина артиллерии — десять орудий. Задача: удерживать Гаврилов Посад до получения иных приказов.

Молчанов коротко кивнул.

Да, город длительное время был мёртв и к тому же подвергся масштабному артобстрелу, но это не имело значения. Стены ещё стояли, фундаменты крепки, строительного материала хватает. При должных усилиях Гаврилов Посад можно восстановить — и превратить в форпост на границе Пограничья.

Стратегически позиция была идеальной. Перекрёсток дорог, контроль над которым позволит защитить десятки новых деревень в округе. Отсюда патрули смогут выходить на север и восток, перехватывая стаи Бездушных задолго до того, как те доберутся до обжитых земель. А со временем — когда прибудут переселенцы, когда заработают мастерские и потянутся торговые караваны — город станет вторым Угрюмом, увеличив территорию моего княжества.

Людские княжества слишком долго съёживались, уступая земли тварям и запустению. Пора менять эту тенденцию.

— Начните расчистку завалов, — добавил я, обращаясь к Молчанову. — Составьте опись уцелевших зданий. Через месяц сюда прибудут строители и первые поселенцы.

Майор вскинул бровь, но вопросов задавать не стал. Только козырнул и отошёл отдавать распоряжения.

Остальная армия выступила к полудню. Колонна растянулась по тракту, двигаясь на восток. Грузовики везли раненых и трофеи, пехота шагала по обочинам, артиллерийские упряжки громыхали на ухабах.

К закату на второй день марша мы достигли окрестностей Суздаля.

У городских ворот нас встретил офицер в мундире суздальской гвардии. Молодой, с аккуратными усиками и нервным взглядом.

— Ваше Светлость, — он отдал честь, — князь Суздальский приглашает вас на беседу. Если, разумеется, вы располагаете временем.

Я удивлённо переглянулся с Федотом.

Суздаль формально не участвовал в операции против Гаврилова Посада, хотя угроза Бездушных касалась и его земель. Интересно, чего хочет местный князь. Поблагодарить за избавление от соседства с некрополем? Или прощупать позиции нового хозяина Владимира?

— Передайте Его Светлости, — ответил я, — что я приму приглашение. Через час.

Офицер поклонился и умчался обратно в город.

Что ж, посмотрим, о чём желает побеседовать суздальский владыка. В политике, как и в бою, важно знать намерения соседей — особенно тех, кто предпочитает наблюдать со стороны, пока другие проливают кровь.

Я подозвал полковника Огнева.

— Армия встаёт на стоянку здесь, у южных ворот, — распорядился я, указывая на широкий луг вдоль дороги. — Разбить лагерь, выставить караулы, накормить людей горячим. Местные наверняка не откажутся продать провизию — отправьте интенданта договориться. Платить честно, гнилье не покупать.

Огнев коротко кивнул:

— Сделаем, Ваша Светлость. Сколько времени у нас?

— Два-три часа, не больше. Я хочу до темноты выйти на владимирский тракт.

— Раненых разместить в обозных повозках или запросить помощь у суздальских лекарей? — уточнил собеседник.

— Наши справятся. Не хочу быть обязанным местному князю больше, чем необходимо.

Полковник понимающе хмыкнул.

Я повернулся к Ярославе:

— Составишь мне компанию?

Засекина усмехнулась, поправляя эспадрон на поясе:

— С радостью.

Мы направились к воротам Суздаля, оставив армию разворачивать походный лагерь. Местный дворец оказался под стать самому городу — древним, немного обветшалым, но сохранившим следы былого величия. Белокаменные стены с резными наличниками, позолоченные маковки домовой церкви, широкое крыльцо с истёртыми ступенями. Всё это помнило времена, когда Суздаль был центром могущественного княжества, а не крошечным осколком между Владимиром и Пограничьем.

Нас провели в трапезную — просторный зал с низкими сводчатыми потолками и узкими окнами. Стены украшали потемневшие от времени гобелены с охотничьими сценами, а в углу потрескивал камин, хотя весеннее солнце уже припекало.

Князь Яков Никонорович Тюфякин поднялся нам навстречу — и я мысленно отметил, что фамилия соответствовала владельцу с пугающей точностью. Рыхлый, оплывший мужчина лет пятидесяти с мягким одутловатым лицом, водянистыми глазами и покатыми плечами. Редкие волосы были тщательно зачёсаны набок, прикрывая обширную лысину. Пухлые руки с короткими пальцами нервно теребили карманы пиджака.

Рядом с ним стояла супруга — худощавая женщина с поджатыми губами и цепким взглядом. Было очевидно, кто в этой семье принимает решения.

— Прохор Игнатьевич, — Тюфякин изобразил нечто среднее между поклоном и неуклюжим кивком. — Какая честь… Мы, признаться, не ожидали…

Он замялся, и княгиня едва заметно толкнула его локтем.

— Прошу к столу, — закончил хозяин. — С дороги, наверное, проголодались…

Обед был накрыт богато, хотя и без особой изысканности: жареная дичь, пироги, гречка, квашеная капуста, мочёные яблоки. Провинциальная кухня, добротная и сытная. Я заметил, как Ярослава окинула стол оценивающим взглядом — после походных рационов даже такая простая еда выглядела роскошью.

— Мы слышали о вашем походе на Гаврилов Посад, — начал Тюфякин, его голос звучал сочувственно, почти скорбно. — Скажу честно, когда увидел вашу армию у ворот, сразу понял… Три века город стоял неприступным, сколько экспедиций сгинуло в его стенах. Никто ещё не возвращался победителем.

Он покачал головой с видом человека, уже мысленно составляющего соболезнования.

— Отступление — не позор, Прохор Игнатьевич. Против такого врага и сохранить большую часть армии — уже победа. Если вам нужна помощь с ранеными, провиантом для обратного пути, суздальские лекари и склады к вашим услугам…

— Благодарю за заботу, — перебил я, отпивая вино, — но мы не отступаем. Гаврилов Посад взят. Кощей уничтожен. Орда рассеяна.

Тюфякин замер с кубком на полпути ко рту. Его водянистые глаза округлились.

— Простите… что?

— Город наш, — я пожал плечами. — Ничего особенного. Просто убили Кощея и уничтожили его армию. Оставил там солидный гарнизон, а остальные возвращаются во Владимир.

Княгиня выронила вилку. Звон металла о фарфор разнёсся по притихшей трапезной.

— Но… — Тюфякин хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Это невозможно… Столько лет… Столько попыток…

— Видимо, предыдущие попытки были недостаточно решительными, — Ярослава усмехнулась, накалывая на вилку кусок мяса. — Или не имели должного командования.

Тюфякин постепенно приходил в себя. Я видел, как за его оплывшим лицом работает мысль — медленно, но неуклонно. Суздаль был зажат между Владимиром и Пограничьем. Годами князь балансировал, стараясь не раздражать сильного соседа и не подставляться под набеги Бездушных. Теперь расклад изменился. Рядом появился правитель, способный уничтожить трёхвековое гнездо Бездушных.

— Прохор Игнатьевич, — голос хозяина окреп. — Суздаль всегда ценил добрососедские отношения с Владимиром. Мы, Тюфякины, состоим в дальнем родстве с Оболенскими — наши предки имели общего пращура. А князь Матвей Филатович, насколько мне известно, в хороших с вами отношениях…

Я кивнул, не перебивая. Пусть выскажется.

— Возможно, — Тюфякин переглянулся с женой, получив одобрительный кивок, — нам стоит укрепить наши связи? Суздаль мог бы стать надёжным союзником Владимира. Не вассалом, разумеется, но… младшим партнёром.

Формально независимый сателлит под моим влиянием. Идея была здравой — каждый такой союзник усиливал позиции Владимира в Содружестве.

— Продолжайте, — произнёс я.

— Мы контролируем участок тракта между Владимиром и Иваново-Вознесенском, — воодушевился князь. — Значительная часть торговли проходит через наши земли. Я готов предложить льготные пошлины для владимирских караванов в обмен на… определённые гарантии безопасности против Бездушных.

Торговый коридор. Снижение издержек для купцов, увеличение товарооборота, укрепление экономических связей. Разумное предложение.

— Это можно обсудить, — согласился я. — Пришлите своего представителя во Владимир с конкретными цифрами.

Тюфякин расплылся в улыбке. Но я видел, что это ещё не всё. Он снова переглянулся с супругой — та едва заметно кивнула.

— Прохор Игнатьевич, — князь откашлялся, и в его голосе появились вкрадчивые нотки. — Позвольте поинтересоваться… Вы ведь ещё не женаты? Человек вашего положения, ваших достижений… Наверняка многие знатные семьи были бы счастливы породниться с вами, — он сделал паузу. — У меня, к слову, есть дочь. Анастасия. Девятнадцать лет, получила отменное образование, хороша собой… Разумеется, я не смею настаивать, но если бы вы когда-нибудь пожелали познакомиться…

— Какая трогательная забота о дочери, — голос Ярославы прозвучал ровно, но я уловил в нём стальные нотки. — Предлагать её человеку, которого видите впервые в жизни. Воистину, отцовская любовь не знает границ.

Княгиня Тюфякина вспыхнула, но промолчала. Её муж растерянно заморгал.

Я положил ладонь на руку Ярославы — жест, который не укрылся от хозяев.

— Я польщён предложением, Яков Никонорович, — произнёс я ровно, — но у меня другие планы. Могу только пожелать семейного счастья вашей дочери. Наверняка вам удастся отыскать ей отличную партию.

Засекина чуть расслабилась, хотя на её скулах всё ещё играл румянец. Тюфякин торопливо закивал:

— Разумеется, разумеется… Я просто подумал… В любом случае, предложение остаётся в силе, если обстоятельства изменятся…

Он налил себе ещё вина — руки слегка дрожали. Отказ явно его расстроил, но не удивил. Похоже, князь привык к неудачам.

— Есть ещё кое-что, — Тюфякин понизил голос, оглянувшись на дверь. — Сведения, которые могут вас заинтересовать.

Я молча ждал.

— Ярославль и Кострома… — он замялся. — Там недовольны вашим возвышением. Князь Шереметьев и князь Щербатов считают вас угрозой устоявшемуся порядку вещей

Ярослава при упоминании фамилии своего кровника окаменела лицом. То, что он проявляет интерес к моей персоне, не сулило ничего хорошего.

— Благодарю за предупреждение, — я кивнул Тюфякину. — Информация ценная.

Князь Суздальский просиял. Он понимал, что только что купил мою благосклонность — и цена оказалась невелика.

Мы покинули дворец через час. Карета тряслась по мощёной улице, направляясь к городским воротам, где ждала армия.

— Шереметьев, — процедила Ярослава, глядя в окно. Её пальцы сжимались в кулаки. — Мразь постепенно выползает из своей норы.

— Мы знали, что рано или поздно это случится, — я накрыл её руку своей. — Пусть выползает. Когда придёт время — разберёмся.

Засекина повернулась ко мне. В её серо-голубых глазах плескалась застарелая боль, но голос прозвучал твёрдо:

— Когда придёт время, я хочу быть рядом.

— Будешь, — пообещал я. — Непременно будешь.

* * *

Владимир встретил нас колокольным звоном.

Весть о победе над Кощеем опередила армию. Гонцы, отправленные ещё из Суздаля, донесли новость до столицы. Горожане высыпали на улицы, бросали цветы под копыта лошадей, кричали здравицы. Стрельцы шагали с гордо поднятыми головами, и даже самые усталые распрямляли плечи под восторженными взглядами толпы.

Я ехал впереди колонны, кивая в ответ на приветствия. Рядом держалась Ярослава — её рыжая коса металась на ветру, а на губах играла довольная усмешка. Гвардейцы замыкали строй.

У ворот дворца нас уже ждали. Слуги приняли лошадей, мажордом склонился в глубоком поклоне.

— С возвращением, Ваша Светлость. Позвольте поздравить вас с победой. Ваши покои готовы, горячая вода подана, ужин будет через час…

— Есть ли что-то срочное? — уточнил я.

Мажордом замялся.

— Руководство Кадетского корпуса звонило трижды за время вашего отсутствия. Директор Чаадаев просил связаться с ним немедленно по вашему возвращению. Он… настаивал на срочности.

Я нахмурился. Чаадаев не стал бы беспокоить по пустякам.

— Что ещё?

— Господин Крылов ожидает в приёмной, как услышал о вашем возвращении, — мажордом понизил голос. — Говорит, дело не терпит отлагательств.

Ярослава переглянулась со мной.

— Проводи Григория Мартыновича в мой кабинет, — распорядился я, направляясь к лестнице. — И попроси Жан-Пьера сделать бутербродов.

Горячая ванна и ужин подождут. Что бы ни случилось в моё отсутствие — это явно важнее отдыха.

Глава 7

Кабинет встретил меня привычным запахом старого дерева и чернил. Григорий Мартынович Крылов уже ждал у окна, сложив руки за спиной и глядя на закатное небо над Владимиром. Его сухощавая фигура отбрасывала длинную тень на паркет.

— Ваша Светлость, — он обернулся при моём появлении, и я заметил, что обычно невозмутимое лицо бывшего начальника Сыскного приказа было напряжено. Проницательные серые глаза смотрели настороженно, а аккуратно подстриженные усы чуть подрагивали.

— Присаживайтесь, Григорий Мартынович. — Я указал на кресло у стола и сам опустился напротив.

Усталость после долгого похода давила на плечи, но отдых подождёт — Савва сказал, что дело не терпит отлагательств.

Крылов сел, положив на колени тонкую папку с бумагами.

— За время вашего отсутствия со мной связался Родион Коршунов, — голос временно исполняющего обязанности главы Владимирского Сыскного приказа звучал глухо, словно он с трудом сдерживал гнев. — А с ним, в свою очередь, связался директор Кадетского корпуса.

Я чуть приподнял бровь. Именно Родион был тем человеком, который нашёл для меня полковника Чаадаева. Если Елисей Спиридонович обратился к Коршунову напрямую, значит, дело серьёзное.

— Чаадаев безуспешно пытался выйти на вас, — продолжил Крылов. — Понимал, что вы на военной операции, но ситуация требовала немедленного вмешательства. Поэтому он обратился к Коршунову как к знакомому лицу, а тот уже переадресовал всё мне.

— Что за ситуация?

Крылов на мгновение замолчал, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжавших папку.

— Криминальная сеть во Владимире. Масштабная. Связанная с Городовым приказом и благотворительной организацией под названием «Общество Призрения Погорельцев и Беженцев».

Внутри меня что-то холодно сжалось. Общество Призрения. Я вспомнил январский день, когда открывал Кадетский корпус. Толпу оборванных, голодных детей у ворот. И худого мальчишку лет двенадцати с тёмными кругами под глазами, который спросил, будут ли их водить к богатым извращенцам, как делали в приюте.

Тогда я решил, что речь о каком-то единичном ублюдке. Приказал Гавриле допросить ребёнка и передать информацию Крылову для расследования. Думал, что это локальный случай — один мерзавец, которого быстро найдут и накажут.

Похоже, я ошибался.

— Речь идёт не о единичном случае, — словно прочитав мои мысли, произнёс Крылов. — Это организованная система. Сутенёрство и сводничество детей для состоятельных извращенцев.

Кровь застучала в висках. Я медленно выдохнул, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Гаврила передавал вам информацию? Я поручил ему допросить того ребёнка.

— Да. — Крылов кивнул. — Разбирая поступившие служебные записки, я нашёл его рапорт и поставил задачу одному из своих людей. Но тогда я не понимал масштаба. Думал, что это отдельный инцидент.

— А теперь?

— Теперь понимаю. После того как Чаадаев вышел на Коршунова с этой историей, я съездил в Кадетский корпус лично. Побеседовал с мальчиком по имени Артём — тем самым, который и заварил всю эту кашу. Он рассказал подробности.

Крылов открыл папку и достал несколько листов, исписанных его аккуратным почерком.

— По результатам беседы я начал масштабную слежку за подозреваемыми. — Серые глаза встретились с моими. — Понимал, что вы не оставите это в покое, Ваша Светлость. Вот что нам удалось выяснить.

Я молча ждал, не прерывая.

— В центре всего стоит банда некоего Сердцееда. Занимает главенствующую позицию в криминальном мире Владимира. Им подчиняются многие другие, более мелкие шайки. Банда занимается разнообразными грязными делами — но нас интересует одно направление. Они используют детей для попрошайничества, воровства, слежки за целями. А главное — за деньги поставляют беспризорников в приюты Общества Призрения.

Сердцеед. Я запомнил это имя.

— Общество Призрения — это легальная благотворительная организация, — продолжил Крылов. — Получает пожертвования от богатых меценатов, официально помогает людям после Гонов, пожаров, эпидемий. Часть их объектов заточена под помощь беспризорникам. У них филиалы более чем в двадцати городах Содружества.

Он сделал паузу, и я увидел, как дёрнулся мускул на его скуле.

— Мы нашли тонкую ниточку между Обществом Призрения и Фондом Добродетели. Один из учредителей Общества состоит в родственных связях с казначеем Фонда — двоюродные братья. Связь тщательно замаскирована, разные фамилии, никаких совместных документов. Но деньги текут по этому каналу. А Фонд, как вам известно, является дочерней организацией Гильдии Целителей.

Я замер.

Гильдия Целителей. Опять эти ублюдки. Та самая структура, которая проводила бесчеловечные эксперименты над должниками в своих «лечебных усадьбах». Та самая, что неоднократно пыталась убить меня и помогала Сабурову в последнем походе. Та самая, чьих людей я допрашивал и уничтожал на протяжении последнего года.

И теперь выясняется, что их щупальца дотянулись до торговли детьми.

— Продолжайте, — произнёс я ровным голосом, хотя внутри клокотала холодная ярость.

— Суть преступной схемы такова, — Крылов положил на стол лист с нарисованной от руки диаграммой. — Детей используют как медовую ловушку для влиятельных и обеспеченных извращенцев. Вероятный мотив — получение значительных денежных средств через шантаж. Эти деньги затем идут на финансирование Фонда и Гильдии.

Шантаж. Разумеется. Богатый извращенец, попавшийся на живца, будет платить любые суммы, лишь бы сохранить репутацию.

— Часть доходов откатывается коррумпированным чиновникам в Городовом приказе, — добавил Крылов. — Они крышуют всё это, закрывая глаза на криминал.

Я вспомнил главу Городового приказа — того самого, которого арестовали и отправили на каторгу за огромные взятки во время «Ночи пустых кресел».

— Глава Городового приказа уже отбывает наказание, — словно угадав мои мысли, сказал Крылов, — но на момент ареста никто не знал о его вовлечённости в эту сеть. Я приказал привезти его во Владимир для повторного допроса. Жду, когда его доставят.

Я откинулся на спинку кресла, переваривая услышанное. Картина складывалась мерзкая, но логичная. Гильдия Целителей использовала свои благотворительные организации как прикрытие для множества грязных дел — от экспериментов над людьми до торговли детьми. За благообразным фасадом скрывалась тьма, которой позавидовал бы любой Кощей.

— Мы будем разматывать этот клубок до самого конца, — произнёс я, и голос прозвучал как скрежет металла о камень. — Не считаясь с ценой и последствиями. Каждый, кто причастен к этой мерзости, ответит.

Крылов медленно кивнул. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— Даже не сомневался, что вы скажете именно так, Ваша Светлость. Потому и служу вам.

Я встал, прошёлся к окну. За стеклом догорал закат, окрашивая шпили Владимира в багровые тона.

— В этой головоломке не хватает какого-то кусочка, — произнёс я задумчиво. — Гильдия Целителей использует более сложные планы. Банальный рэкет и вымогательство денег у жертв не до конца укладываются в общую картину. Должно быть что-то ещё.

Крылов пожал плечами:

— Большинство преступлений в конечном счёте сводятся к деньгам. В этом нет ничего удивительного.

Возможно, он прав. А возможно, я слишком привык искать второе дно в каждом действии Гильдии. Но интуиция подсказывала, что здесь кроется нечто большее, чем простое вымогательство.

— Что вы собираетесь делать дальше? — спросил я, оборачиваясь к нему.

— Мне нужна ещё неделя. — Крылов встал, собирая бумаги обратно в папку. — Требуется собрать больше информации о всех, кто вовлечён в это грязное дело. Составить полные списки: имена, адреса, связи. После этого я планирую провести одновременный арест всех преступников — начиная от банды Сердцееда, продолжая чиновниками Городового приказа и заканчивая членами Общества Призрения.

Грамотно. Если брать по одному, остальные успеют сбежать или уничтожить улики.

— Это самое приоритетное дело на данный момент, — сказал я твёрдо. — Все необходимые ресурсы — люди, деньги, полномочия — будут вам предоставлены. Докладывайте мне лично и держите в курсе любых изменений.

— Слушаюсь, Ваша Светлость.

Крылов направился к двери, но у порога остановился.

— Ещё одно. Тот мальчик, Артём, который решился заговорить. Он проявил немалое мужество. В его прежнем мире за такое калечили или убивали.

Я кивнул:

— Знаю. Позаботьтесь, чтобы с ним и другими детьми из корпуса ничего не случилось, пока мы не закончим.

— Уже распорядился усилить охрану учреждения.

Дверь закрылась за начальником правоохранительных органов, и я остался один в кабинете. За окном сгущались сумерки, и огни Владимира начинали мерцать в наступающей темноте.

Гильдия Целителей. Снова и снова их тень падала на всё, к чему я прикасался. Эксперименты над людьми, отравления, убийства, а теперь — сутенёрство. Они расползлись по Содружеству, как гниль по древесине, проникая в каждую щель, подкупая, шантажируя, уничтожая.

Но гниль можно вырезать. Медленно, методично, до самого ядра.

Я подошёл к столу и взял магофон. Нужно было составить сообщение для Коршунова — пусть его люди в других городах тоже начинают копать. Если эта сеть работает более чем в двадцати городах Содружества, значит, Владимир — лишь один из узлов паутины.

А паутину лучше всего сжигать целиком.

* * *

Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна совещательной залы. Я сидел во главе длинного стола, разглядывая лица собравшихся. Усталость после похода смыло качественным сном, душем и вкусным завтраком, в котором Жан-Пьер просто превзошёл себя.

По правую руку от меня расположились полковник Огнев, надевший по случаю обретения дворянства свою лучшую парадную военную форму, и Родион Коршунов, по левую — Василиса Голицына и Полина Белозёрова. Артём Стремянников устроился в торце стола, разложив перед собой бумаги и расчёты.

— Начнём с главного, — я кивнул геомантке. — Василиса, что удалось узнать по результатам обследования города.

Голицына выпрямилась, и в её глазах мелькнул знакомый блеск — тот самый, который появлялся, когда она говорила о своей стихии.

— Гаврилов Посад за триста лет пропитался некроэнергией насквозь. — Она положила на стол несколько образцов — куски камня и обломки металла странного оттенка. — Камень, металл, сама земля — всё изменилось на молекулярном уровне. По сути, весь город превратился в гигантское месторождение Реликтов.

Полина подалась вперёд, её глаза расширились.

— Весь город?

— Весь, — подтвердила Василиса. — Я провела замеры в девяти точках. Концентрация везде достаточная для промышленной добычи. Мы говорим о тысячах тонн изменённого камня и сотнях тонн металла.

Я медленно провёл пальцем по одному из образцов. Прохладная поверхность чуть покалывала кожу — характерное ощущение от материала, насыщенного энергией Бездушных. Масштаб находки постепенно укладывался в голове, и я понимал, что это меняет всё. Такие объёмы Реликтов способны перекроить экономику княжества.

— Продавать можно, — произнёс я, — но разумнее использовать для собственных нужд. Укрепления, оружие, артефакты. Нам нужна постоянная база для добычи и обработки.

— Разумно, — кивнул Коршунов, — но кто туда поедет?

Огнев тяжело вздохнул. Седовласый полковник сложил руки на груди, и морщины на его обветренном лице стали глубже.

— Люди боятся этого места, Ваша Светлость. Там погибли десятки тысяч человек. Триста лет город был символом смерти. Ни один здравомыслящий человек добровольно туда не сунется.

— Город буквально мёртв, — добавила Полина. Гидромантка поёжилась, словно вспоминая увиденное. — Репутация ужасная. Даже название вызывает дрожь у простого люда.

Василиса постучала пальцем по столу.

— Рабочих и переселенцев не заманишь обычными условиями. Нужны серьёзные льготы, иначе людей придётся тащить силой.

Стремянников кашлянул и поправил очки.

— Прошу прощения, но должен отметить финансовую сторону вопроса. — Молодой банкир зашуршал бумагами. — Полное восстановление города обойдётся в астрономическую сумму. Бюджет пополнен после наших недавних успехов, но эти деньги слишком легко, э-э-э… просадить. Если начнём разбрасываться…

— Не будем разбрасываться, — прервал я. — Восстанавливать весь город — глупость. Удерживать руины тактически сложно, растягивать гарнизон по всему периметру — самоубийство.

Я встал и, сделав круг по комнате, вернулся к столу, на котором лежала карта. Схема Гаврилова Посада была составлена наспех, но основные кварталы читались отчётливо.

— Создаём укреплённый острог. — Мой палец очертил северную часть города. — Огораживаем один квартал, делаем его полностью безопасным. Здесь, у северных ворот — стены меньше всего пострадали от артобстрела, а сами ворота можно использовать для пропуска людей и грузов.

Огнев склонился над картой, прищурившись.

— Логично. Северный квартал компактный, его проще оборонять.

— Дальше, — я повернулся к собравшимся. — Объявляем льготы для переселенцев со всего Содружества. Освобождение от налогов на три года. Подъёмные деньги каждой семье. Постоянный гарнизон для защиты. Земельные наделы в окрестностях и приоритет местным купцам в торговле Реликтами, а мануфактурам — в производстве артефактов.

Артём нахмурился, быстро черкая в блокноте.

— Это значительные расходы, Ваша Светлость. Льготы, подъёмные, содержание гарнизона…

— Реликты окупят всё за полгода, — возразил я. — Посчитай сам: даже по минимальным оценкам там лежат ресурсы на миллионы рублей. И это не считая стратегической ценности — собственное дополнительное производство оружия и артефактов, независимость от внешних поставщиков.

Финансист помолчал, шевеля губами, потом медленно кивнул.

— Если объёмы соответствуют оценке Василисы Дмитриевны, то да. Окупится.

— Есть ещё один вопрос, — я повернулся к Полине. — Репутация.

Гидромантка вопросительно приподняла бровь.

— Ты права насчёт этого. Гаврилов Посад слишком долго считался символом смерти в умах обывателей. Нам нужно это изменить. Не просто объявить льготы — нужно создать ажиотаж. Превратить проклятое место в землю возможностей.

Глаза Белозёровой загорелись — она всегда любила подобные задачи.

— Ты хочешь устроить золотую лихорадку?

— Именно. Статьи в газетах о несметных богатствах, ждущих смельчаков. Истории о том, как простые люди находят Реликты стоимостью в годовое жалованье. Ореол таинственности и приключений вместо страха. Пусть молодые и амбициозные видят в новом остроге свой шанс изменить свою жизнь, а не найти раннюю могилу.

Полина уже что-то прикидывала в уме, покусывая губу.

— Можно связаться с Листьевым из «Голоса Пограничья». И с несколькими блогерами в Эфирнете. Организовать репортаж с места — первые добытчики, первые находки…

— Действуй. Через две недели я хочу видеть очереди желающих ехать в Посад, а не бегущих от одного его названия.

— И ещё одно, — я обвёл взглядом собравшихся. — Для настоящего изменения репутации нужно нечто большее, чем газетные статьи. Нужен молебен. Владимирский митрополит проведёт обряд очищения земель от скверны.

Огнев удивлённо приподнял седые брови.

— Церковный обряд?

— Именно. Это событие общечеловеческого масштаба — впервые за сотни лет территория отвоёвана у Бездушных. Не просто отбита атака, не удержана оборона, а именно отвоёвана земля, которую считали навсегда потерянной. Пусть митрополит освятит её, пусть священники отслужат панихиду по погибшим три века назад. Религиозный авторитет придаст всему предприятию иной вес.

Проницательная Василиса понимающе кивнула — она уловила и второй слой. Благословение церкви добавит легитимности не только городу, но и мне самому. Князь, вернувший людям землю и получивший на это божье одобрение — это уже не просто правитель, это символ.

— Я свяжусь с митрополией в Успенском соборе сегодня же, — добавил я. — Мне они не откажут.

— Ваша Светлость, нужен также надёжный воевода для острога, — заметил Огнев. — Кто-то, кто справится с управлением в таких условиях.

— Майор Молчанов, — ответил я без колебаний. — Он и так остался охранять город с тремя сотнями Стрельцов. Знает обстановку, проявил себя в походе. Официально повышаю его и назначаю воеводой. На его место в батальоне поставим кого-то из капитанов.

Полковник одобрительно хмыкнул.

— Молчанов — хороший выбор. Надёжен как скала.

Я вернулся к столу.

— Теперь практические детали. Сколько строительных артелей можем направить?

Стремянников заглянул в свои записи.

— Артель мастера Киняева как раз ищет работу. Ещё две полных артели готовы выступить в течение недели. Ещё одну можно собрать из мастеров в Суздале — там есть толковые плотники и каменщики.

— Отлично. Солдат для замены Стрельцов возьмём из второго батальона — сотню человек на ротационной основе, на первое время этого хватит. Потом они создадут собственную дружины из толковых переселенцев. Припасы для гарнизона закупаем в Суздале, чтобы сократить плечо доставки и снизить расходы на логистику. Князь Тюфякин будет только рад заработать.

— Когда объявлять набор переселенцев? — спросила Полина.

— Прямо сейчас. Составь объявление для газет и Эфирнета. Через месяц первые семьи должны прибыть на место.

Совещание продолжалось ещё час — мы обсуждали детали снабжения, охраны, строительства временных бараков. Каждый вопрос порождал десяток новых, но постепенно план обретал плоть.

Под конец я перевёл взгляд на Василису и Огнева.

— Теперь о другом. О тех Стрельцах, которые под мороком Кощея убили своих товарищей, не понимая, что делают.

Полковник помрачнел. Мускул на его скуле дрогнул, и он отвёл взгляд.

— Они сейчас в казармах, — продолжил я, — и я знаю, что творится у них в головах. Чувство вины за эти смерти. Чувство вины выжившего, когда рядом погибали друзья. Это разъедает изнутри хуже любой раны.

Василиса нахмурилась, в её глазах мелькнуло сочувствие.

— Им нужна помощь, — тихо сказала она.

— Нужна. И они её получат. — Я посмотрел на геомантку и полковника. — Поручаю вам двоим разобраться с этим. Найдите лекарей, которые умеют врачевать души, а не только тела. Священников, исповедников, целителей с даром к ментальной магии — кого угодно, кто способен помочь.

Огнев тяжело вздохнул.

— Заставить солдат говорить о таком непросто, Ваша Светлость. Для них это слабость.

— Знаю, но вас, полковник они уважают, как командира. Объясните, что разговор с лекарем — это не слабость, а часть лечения. Как перевязка раны. Если нужно — прикажите, но лучше убедите.

Василий Евгеньевич помолчал, потом медленно кивнул.

— Сделаем, Ваша Светлость. Я знаю нескольких священников при полковом храме, которые умеют слушать. И в Угрюме, кажется, есть целительница с даром к душевным недугам.

— Найду её и попрошу приехать, — включилась Василиса.

— Отлично.

Когда последние участники разошлись, я остался один у окна. За стеклом раскинулся Владимир — живой, шумный город под весенним солнцем.

Гаврилов Посад. Три века это название означало только смерть и ужас. Проклятое место, куда даже птицы не залетали.

Теперь оно станет источником силы. Из костей мертвецов — оружие для живых. Из пепла — новое поселение. Из страха — богатство.

Такова судьба проклятых мест, когда за них берутся люди с достаточной волей.

Вежливый стук в дверь заставил меня обернуться.

— Войдите.

Савва Михайлович, степенный седой мажордом, служивший ещё при Веретинском, вошёл с серебряным подносом в руках. На подносе лежал конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный алым сургучом с оттиском герба — двуглавый орёл Московского Бастиона.

— Ваша Светлость, срочная корреспонденция из Москвы. Курьер ожидал вашего возвращения три дня.

Я взял конверт, сломал печать и развернул письмо. Каллиграфический почерк княжеской канцелярии сообщал о торжествах по случаю двухсот пятидесятилетия основания Московского Бастиона. Начало мая, грандиозный приём, приглашены все княжества Содружества и иностранные гости. Отдельной строкой — личное приглашение от князя Дмитрия Валерьяновича Голицына.

Я перечитал письмо ещё раз, прикидывая расклады. Голицын приглашал меня не просто как соседа — я спас его дочь, разоблачил заговор против него, стал союзником Москвы. Отказаться означало нанести оскорбление.

Вот только и Василиса тоже будет там. Как дочь князя, она не может не присутствовать на главном празднике года. А значит, будут и Строгановы — родственники убитой ею мачехи. Герасим Строганов, брат покойной Елены, до сих пор искал зацепки по тому делу. Напряжённость между ними грозила перерасти в открытый конфликт в любой момент.

И это ещё не всё. Шереметьев и Щербатов — князья, недовольные моим возвышением, — тоже получат приглашения. Тюфякин предупреждал меня о их враждебности. Возможна конфронтация, причём публичная, на глазах у всего Содружества.

— Что-то ещё? — спросил я, заметив, что мажордом не уходит.

Савва Михайлович чуть замялся — редкое для него проявление неуверенности.

— Ваша Светлость, в приёмной ожидает некий господин. Прибыл ещё утром, до вашего совещания. Охрана его проверила — не опасен, оружия при нём нет. Однако чего конкретно желает, не сообщает. Говорит лишь, что имеет дело исключительной важности и намерен обсудить его лично с вами.

— Имя?

— Назвался Глебом Аристарховичем. Фамилию не уточнил, — мажордом позволил себе едва заметную паузу. — Если не желаете его принимать, будем выдерживать в приёмной до тех пор, пока сам не откланяется.

Я усмехнулся про себя. Савва Михайлович умел формулировать изящно — «выдерживать в приёмной» звучало куда благороднее, чем «мариновать до посинения».

— Впустите его.

Через минуту в кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти — худощавый, с острыми чертами лица и тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках. Одет он был добротно, но без показной роскоши: тёмно-синий костюм, серебряные пуговицы, начищенные туфли. На безымянном пальце тускло блеснул перстень с гербом — я не сразу разобрал изображение.

Гость остановился в трёх шагах от стола и коротко поклонился.

— Ваша Светлость. Благодарю, что нашли для меня время.

— Присаживайтесь, — я указал на кресло напротив. — Чем обязан?

Мужчина сел, положив руки на колени. Его взгляд был спокоен, но я уловил в нём что-то выжидающее — словно он готовился к определённой реакции.

— Меня зовут Глеб Аристархович Чернышёв, — произнёс он размеренно. — Я являюсь прямым потомком рода Чернышёвых по младшей линии. Той самой, что покинула Гаврилов Посад за год до… катастрофы.

Я не шевельнулся, но внутри что-то напряглось.

— Продолжайте.

— Я прибыл выразить вам благодарность, Ваша Светлость. — Он чуть наклонил голову. — Триста лет наш род жил с клеймом проклятия. Триста лет мы не могли вернуться на землю предков. Вы уничтожили Кощея и освободили город. За это моя семья будет вечно вам признательна.

— Вот как?..

— Однако, — Чернышёв поднял на меня взгляд, и в нём больше не было ничего выжидающего — только холодная уверенность, — Гаврилов Посад принадлежит роду Чернышёвых по праву крови. Вы его отвоевали, и мы это ценим. Но теперь я прошу вернуть город законным владельцам.

Глава 8

Я несколько мгновений молча разглядывал гостя, оценивая его с холодной внимательностью. Худощавое лицо с острыми чертами, ранняя седина на висках, добротный, но неброский костюм — всё указывало на человека, который когда-то знавал лучшие времена. Перстень с фамильным гербом на безымянном пальце смотрелся единственным осколком былого величия.

Идиот или сумасшедший?

Этот вопрос занимал меня куда больше, чем сама претензия. Потому что претензия была смехотворна. На что он надеется? Как именно он собирается «возвращать» себе город? С какой армией? С какими ресурсами? У его рода было триста лет, чтобы подтвердить это самое «право крови». Триста лет, в течение которых Чернышёвы могли снарядить экспедицию, собрать войско, хотя бы формально заявить претензии. Но они этого не сделали — потому что не смогли.

А я смог.

Я стал полноправным правителем Гаврилова Посада по праву завоевателя. По праву того, кто вошёл в мёртвый город, уничтожил Кощея и освободил землю от скверны. Я пролил кровь своих людей за эти стены. Нет ни единой причины, по которой кто-то признал бы иное. Ни одна бумажка, ни один древний договор не перекроют такую победу.

Впрочем, если этот конфликт каким-то чудом выплеснется в правовое пространство, у меня есть козырь, который разнесёт любые притязания Чернышёвых в пыль. Дневник летописца и записи самого Бранимира, найденные в библиотеке дворца. Записи о том, как князь Чернышёв сам открыл портал в мир Бездушных. Да, по неосторожности, а не из злого умысла — он искренне верил, что прикасается к источнику силы, способному защитить его народ. Но это ничего не меняет. Он фактически принёс в жертву население целого города, даже если до последнего торговался с Тем-кто-за-Гранью, пытаясь спасти своих подданных. Десятки тысяч человек превратились в чудовищ по его вине.

Вынеси я это на публику, и род Чернышёвых получит клеймо предателей рода людского. Их будут сторониться, презирать, ненавидеть. Потомки тех, кто потерял родню в Гаврилове Посаде, не простят.

Но это оружие никогда не покинет ножны.

Причин хватало. Начать хотя бы с того, что туда и так мало кто хочет ехать из переселенцев. Репутация проклятого места — не шутка. Мы с Полиной только начали продумывать кампанию по привлечению людей, превращению символа смерти в землю возможностей. Если же станет известно, что там ещё и ритуал проводили, который превратил князя в Кощея, а процветающее княжество — в обитель мёртвых… никто не поедет. Вообще никто. Даже самые отчаянные искатели удачи трижды подумают, прежде чем ступить на землю, где когда-то открылись врата в мир Бездушных.

И это ещё не всё. В мире всегда хватало безумцев. Людей, готовых на самую чудовищную гнусь ради крупицы силы, даже без каких-либо гарантий на успех. Если же один из таких чокнутых узнает, что некто действительно смог прикоснуться к потусторонней силе Бездушных, пусть и с катастрофическими последствиями, таких «энтузиастов» станет гораздо больше. Один дурак с амбициями и магическим даром способен уничтожить целое княжество.

Нет. Дневники останутся там, где им и место — в моём личном архиве, под замком и охраной.

— Любопытно, — произнёс я ровным голосом, не выдавая ход своих мыслей. — Расскажите подробнее о вашем роде, Глеб Аристархович. Как случилось, что ваши предки покинули Гаврилов Посад именно за год до катастрофы?

Чернышёв чуть расслабился — видимо, ожидал немедленного отказа или вспышки гнева.

— Младшая линия, — пояснил он. — Мой дальний предок был вторым сыном князя Бранимира. Получил в вотчину несколько деревень к западу от города, почти на границе с Суздалем. Когда случилось… то, что случилось, он остался единственным выжившим носителем крови.

— И за триста лет род так и не попытался вернуть родовые земли?

— Мы пытались, — в голосе гостя промелькнула горечь, — но нам не хватило средств на такое громадное начинание.

Я кивнул, отмечая про себя искренность в его словах. Не лжёт, по крайней мере, в этом.

— Вы проделали долгий путь, — сказал я, поднимаясь. — И, полагаю, голодны. Позвольте пригласить вас разделить со мной обед. Обсудим ваше предложение в более подходящей обстановке.

Глеб явно не ожидал такого поворота. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.

— Благодарю, Ваша Светлость.

Мы перешли в малую столовую. Жан-Пьер, мой повар-француз, оторвался за бутерброды по полной и превзошёл себя: на столе дымилась ароматная похлёбка с дичью, свежий хлеб, запечённое мясо с овощами. Чернышёв старательно скрывал голодный блеск в глазах, но я заметил, как дёрнулся его кадык при виде еды.

— Где сейчас обосновался ваш род? — спросил я, когда слуга разлил вино по бокалам.

— В Твери, Ваша Светлость, — Глеб отпил глоток, явно смакуя напиток. Видимо, давно не пробовал ничего подобного. — Небольшой дом на окраине. Скромно, но… достойно.

Скромно. Это слово сказало мне больше, чем длинная исповедь.

— Чем занимаетесь?

— Торговля, — он отвёл взгляд, — мелкая. Ткани, галантерея. Сводим концы с концами.

Еле сводим, понял я. Обедневший род, цепляющийся за остатки былого величия. Перстень с гербом — единственное, что осталось от славного прошлого.

— Вы женаты?

— Да, двое детей, — впервые в его голосе прозвучала теплота. — Сыну двенадцать, дочери восемь.

Я кивнул, продолжая есть. Картина складывалась ясная, как весеннее небо. Человек в отчаянном положении, решивший сыграть ва-банк. Услышал о моей победе над Кощеем и примчался во Владимир с единственным козырем — родовым именем. Никаких реальных ресурсов: ни денег, ни людей, ни связей. Только древняя фамилия и надежда на чудо.

Глеб, похоже, понял, что его раскусили. Пока я расспрашивал о пустяках — погоде в Твери, ценах на ткани, успехах детей в учёбе — в его взгляде постепенно угасала надежда. Он осознал, что каждый мой вопрос — это штрих к портрету, который я рисую в уме. Портрету обедневшего дворянина без единого козыря в рукаве.

Но я не стал унижать его этим знанием. Не указал на очевидное. Не рассмеялся в лицо. Просто продолжал вести светскую беседу, позволяя ему сохранить остатки достоинства.

В конце концов, он не сделал ничего дурного. Просто попытался использовать единственный шанс, который у него был, чтобы переменить шаткое положение своей семьи и дать ей надежду на будущее.

— Знаете, Глеб Аристархович, — произнёс я, отодвигая тарелку, — я встретил вашего предка. Лично.

Мой визави замер с бокалом на полпути ко рту, его брови взлетели к самой кромке волос.

— Бранимира Чернышёва?

— Его самого. В виде Кощея, — я откинулся на спинку кресла, наблюдая за реакцией гостя. — Он сохранил достаточно разума, чтобы устроить ловушку для моей армии. Под видом ритуала передачи власти сдал нам город, а потом попытался уничтожить всех, кто вошёл внутрь.

Глеб медленно опустил бокал. Его лицо побледнело.

— И он… он что-нибудь говорил?

— Говорил. Считал себя законным правителем, а нас — захватчиками. Триста лет мёртвый князь проводил советы с мёртвыми боярами, принимал доклады от Жнецов, устраивал праздники для своих «подданных», — я помолчал. — Он сам передал мне власть над городом. Произнёс древние формулы, вручил корону. Только потом попытался убить.

Надежда в глазах Глеба угасла окончательно. Он понял то, что я не стал произносить вслух: даже если существовали какие-то юридические основания для претензий Чернышёвых, сам Бранимир уничтожил их своими руками. Или тем, что от них осталось.

— Каков он был? — тихо спросил потомок. — Как выглядел?

— Почти человечен внешне. Строгие черты, прямая осанка воина. Но кожа матово-белая с чёрными венами, корона вросла в череп, доспехи срослись с телом. Вместо глаз — пустые шрамы.

Глеб вздрогнул.

— А город? Что от него осталось?

Я рассказал. О разрушенных улицах, о запахе смерти, пропитавшем каждый камень. О библиотеке с дневниками летописца, о тронном зале, где мёртвый князь принимал таких же мёртвых подданных. О погибших Стрельцах, о Марии Сомовой, закрывшей собой Василису от удара Жнеца. О ночных атаках волнами Бездушных. О ментальном воздействии, от которого люди сходили с ума, принимая врагов за друзей.

Чернышёв слушал молча, и с каждым моим словом его плечи опускались всё ниже.

Мы доели в молчании. Слуги сменили блюда дважды, но гость едва притронулся к еде — аппетит у него явно пропал. Наконец, когда со стола убрали десерт, я отложил салфетку и посмотрел на гостя прямо.

— Давайте начистоту, Глеб Аристархович. У вас нет ни армии, ни денег, ни юридических оснований, которые выдержат разбирательство в Переславской Палате Правосудия. Вы это знаете. Я это знаю. Зачем вы на самом деле здесь?

Несколько секунд он молчал. Я видел, как борются в нём гордость и отчаяние, как он взвешивает — продолжать блеф или открыться. Наконец что-то в его взгляде изменилось. Он решил рискнуть.

— Потому что я потомок человека, чьё имя ассоциируется с уничтожением целого княжества, — голос Глеба стал глуше. — Пусть никто не знает, что на самом деле там произошло, но прошлое нашего рода стало пятном на репутации. Моя фамилия — проклятие. Ни один князь не возьмёт меня на службу, ни один банк не даст в долг. А вы только что сделали невозможное — очистили Гаврилов Посад. Я подумал… если кто-то и способен дать Чернышёвым второй шанс, то только тот, кто не боится проклятий.

Искренность. Наконец-то.

Его слова имели привкус правды — той горькой правды, которую не выдумаешь. Проклятые роды существовали во все времена. Семьи, несущие клеймо за грехи предков, которых никогда не видели. В моей прежней жизни я встречал таких — потомков изменников, чьи имена стали синонимом предательства. Некоторые из них оказывались самыми верными слугами, потому что отчаянно хотели доказать, что они — не их предки.

Если Чернышёв не солгал, передо мной сидел человек, загнанный в угол обстоятельствами, которые он не выбирал. Такие люди либо ломаются, либо становятся чем-то большим, чем были.

Впрочем, была ещё одна деталь, которую я едва не упустил. Его первоначальная просьба — вернуть город. Настолько дикая, настолько заведомо невыполнимая, что…

Я чуть не рассмеялся, когда понял.

Это была проверка. Глеб хотел увидеть, что за человек сидит перед ним. Начну ли я кричать? Прикажу ли страже вышвырнуть наглеца? Оскорблюсь ли, как оскорбился бы любой местный князёк, услышав подобную дерзость от нищего просителя, или спокойно выслушаю?

Он выбирал себе господина. И хотел убедиться, что не ошибётся.

Но доверять одним лишь словам я давно разучился.

— Боюсь, меня ждут срочные дела, — сказал я, поднимаясь. — Давайте возьмём паузу. Приходите завтра к трём, продолжим наш разговор.

Он не стал спрашивать почему. Умный человек — понял, что ночь нужна мне не для размышлений, а для проверки его слов.

Коршунов не подвёл. К утру на моём столе лежало полное досье.

Глеб Аристархович Чернышёв, сорок пять лет. Род обеднел три поколения назад — ещё прадед промотал остатки состояния. Живёт в съёмной квартире в Твери, а не в «скромном доме на окраине», как утверждал. Последние деньги потратил на дорогу и приличную одежду для визита ко мне. Юридических оснований для претензий нет — это подтвердил Стремянников-старший.

Но было и другое. Человек, которого Родион нашёл в Твери — бывший компаньон по торговле — отзывался о Глебе хорошо. Честен, надёжен, держит слово. Когда их общее дело разорилось, Чернышёв мог сбежать с остатками капитала, но вместо этого честно разделил убытки. А ещё — и это заинтересовало меня больше всего — три года он управлял торговой лавкой в Твери. Начал с должности простого приказчика, за год поднялся до управляющего. Лавка процветала, пока купец не разорился по причинам, не связанным с работой Глеба.

Не запятнан. Не связан с моими врагами. Имеет управленческий опыт. Такой человек всегда пригодится…

* * *

На следующий день Чернышёв явился ровно в три. Вид у него был измученный — видимо, ночь провёл без сна, гадая о своей судьбе.

— Присаживайтесь, — я указал на кресло. — Город я вам не отдам. Но вот что могу предложить: должность в администрации острога. Пойдёте управляющим к воеводе, возьмёте на себя административные и хозяйственные вопросы, покажете в деле собственную управленческую компетенцию. Туда вскоре приедет большое количество переселенцев. Нужно позаботиться, чтобы им было, где жить и работать.

По сути, он получит ту же должность, которую в Угрюме занимает Захар.

— Назначу вам жалованье, дам жильё для семьи. Взамен — ваши знания, ваша работа и ваша лояльность, — я помолчал, давая словам осесть. — Быть может, когда-нибудь вы возглавите Гаврилов Посад, как и мечтали. Мои амбиции простираются за пределы имеющихся земель, и мне будут нужны верные люди.

Глеб вскинул голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но он быстро взял себя в руки.

— Благодарю, Ваша Светлость, — он помолчал, явно подбирая слова. — Могу ли я узнать условия? У меня семья, и я должен понимать, смогу ли обеспечить детям достойное будущее.

— Пятьдесят рублей в месяц.

— Семьдесят, — он выпрямился, и я увидел в нём остатки аристократической гордости. — У меня двое детей, Ваша Светлость. Им нужно качественное образование.

Я едва не усмехнулся. Обедневший дворянин торгуется за каждый рубль — но торгуется достойно, не униженно.

— Шестьдесят. И обучение детей за счёт казны, когда в остроге откроется школа.

Чернышёв помолчал, потом кивнул.

— Я согласен.

Он поднялся, и я увидел, как расправились его плечи. Словно груз, давивший годами, наконец начал отступать. А потом Глеб сделал то, чего я не ожидал — опустился на одно колено.

— Я, Глеб Аристархович Чернышёв, — голос его окреп, — клянусь верно служить князю Прохору Игнатьевичу Платонову. Клянусь исполнять его волю, хранить его тайны и защищать его интересы. Да будет свидетелем моя честь и память моих предков.

Не формальная присяга чиновника начальнику. Настоящая — та, что приносили вассалы сюзеренам в старые времена. Он понимал, кому служит, и выбрал древний ритуал сознательно.

Я шагнул к нему и положил руку на его плечо.

— Принимаю вашу клятву, Глеб Аристархович. Служите верно, и род Чернышёвых обретёт новую славу.

Когда за ним закрылась дверь, я ещё долго стоял у окна, глядя на вечерний Владимир.

Враг, которого можно просто перекупить — плохой союзник. Он продаст тебя тому, кто заплатит больше. Но человек, которому дали шанс после безнадёги, когда он уже смирился с тем, что жизнь кончена — такой человек может стать самым верным из всех. Потому что он помнит темноту, из которой его вытащили. И знает цену протянутой руке.

Чернышёв не был идеальным кандидатом, но он был честен, имел нужный опыт и не был связан ни с одним владимирским родом. В Гавриловом Посаде мне нужен именно такой человек — тот, кто обязан всем лично мне.

Молчанов станет отличным воеводой, но он солдат, а не администратор. Ему нужен кто-то, кто возьмёт на себя хозяйственную рутину: расселение переселенцев, распределение земли, учёт ресурсов, разрешение споров. Чернышёв имел опыт управления лавкой — значит, умел считать, планировать, организовывать людей. А его фамилия… что ж, потомок древних правителей, восстанавливающий родовой город под моим началом — это история, которая сама себя рассказывает.

* * *

На следующий день я стоял на холме у восточной окраины Угрюма, наблюдая за муравейником строительства внизу. Правительственный квартал рос на глазах — там, где ещё в январе расстилалось заснеженное поле, теперь возвышались каменные остовы будущих зданий Приказов. Активно трудились геоманты, поднимая блоки тёсаного камня. Сотни рабочих копошились на лесах, перекрикивались десятники, стучали молотки, визжали пилы.

Фон Штайнер сделал, как он и настаивал, парадные здания возводились из настоящего камня, с колоннами, пилястрами и фронтонами. Главное здание Казначейского приказа уже обрело узнаваемые очертания: массивный портик с шестью колоннами, широкая лестница, высокие окна. Рядом поднимались стены Военного приказа и Посольского. Между ними — будущая центральная площадь, пока ещё представлявшая собой утрамбованную землю с размеченными дорожками.

Но административные здания были лишь частью картины. Купцы, получившие двухмесячную фору, не теряли времени даром. По обе стороны от правительственного квартала уже росли жилые дома — добротные кирпичные особняки с каменными фасадами, как требовал архитектурный регламент. Гордей Маклаков возводил целый квартал доходных домов для чиновников среднего звена. Семён Золотарёв строил торговые ряды с жилыми этажами наверху. Даже осторожный Добромыслов, поначалу сомневавшийся в затее, теперь спешно закладывал фундамент гостиницы у въезда в город.

Я усмехнулся про себя. Два месяца назад, когда я публично объявил о переносе Приказов в Угрюм, реакция была именно такой, какую я ожидал.

У аристократии — шок. Как посмел этот выскочка перенести центр власти из древнего Владимира в какое-то захолустье? У чиновников — паника. Ехать в Пограничье, к Бездушным? Бросать налаженный быт, связи, привычный уклад?..

Условие было простым: отправляетесь в Угрюм или уходите в отставку. Нам их нежелание менять старые порядки было только на руку.

Линейный аппарат — писари, секретари, младшие чиновники — почти целиком согласился на переезд. Для них это был шанс: повышение жалованья, служебное жильё, возможность продвижения в новой системе, где ценились дела, а не связи. Многие из них годами прозябали на низших должностях, наблюдая, как племянники бояр перескакивают через их головы.

Многие руководители среднего и высшего звена — те, кто пережил чистку госаппарата после моего прихода к власти, — начали возмущаться. Писали петиции, требовали аудиенций, жаловались в Боярскую думу. Некоторые даже пытались саботировать работу, надеясь, что без них всё развалится.

Их меняли.

Всю зиму шёл наём молодых амбициозных специалистов. Коршунов и Стремянников рыскали по соседним княжествам, выискивая талантливых людей, застрявших на низших должностях из-за отсутствия связей. Выпускники академий, не имевшие богатых покровителей. Опытные чиновники из провинции, которым никогда не светило повышение в столицах. Даже несколько иностранцев — архивариус из Риги, испанский специалист по финансам, бежавший от революционных настроений на родине.

Формировался новый государственный аппарат. Не по принципу «чей ты сын», а по принципу «что ты умеешь». Болезненный процесс, медленный, с неизбежными ошибками — но необходимый.

Я отвернулся от панорамы строительства и направился к ожидавшему автомобилю.

* * *

Через неделю мы встретились с Григорием Мартыновичем в моём кабинете во Владимире. Обычно невозмутимое лицо собеседника светилось мрачным удовлетворением.

— Операция прошла успешно, Ваша Светлость, — он положил на стол толстую папку. — Синхронный удар в два часа ночи. Все цели взяты.

Я кивнул, листая документы. Списки арестованных, протоколы задержания, первичные показания.

Сердцеед — главарь банды попрошаек, чьё изуродованное лицо теперь смотрело на меня с фотографии. Взят в притоне на окраине города, оказал сопротивление, ранен в ногу. Рядом с ним — Семён Крот, тот самый, что водил детей к «богатым господам». И ещё восемь человек из ближнего круга.

Руководство приютов Общества Призрения во Владимире — четверо. Директор главного приюта, его заместитель, казначей и «воспитатель», отвечавший за отбор детей для клиентов.

Коррумпированные чиновники Городового приказа — шестеро. Те, кто закрывал глаза, подписывал нужные бумаги, предупреждал о проверках.

— Допросы идут? — спросил я.

— Круглосуточно, в три смены. — Крылов сложил руки на груди. — И вы были правы, Ваша Светлость. Это не просто вымогательство денег у извращенцев.

Я поднял взгляд от бумаг.

— Подход у Гильдии оказался гораздо более масштабным…

Глава 9

— Детей используют как медовую ловушку, — продолжил Крылов, — но не ради денег — ради компромата на политически значимых лиц.

Григорий Мартынович разложил на столе несколько листов с показаниями. Его худощавое лицо с аккуратно подстриженными усами оставалось бесстрастным, но в серых глазах плескалась холодная ярость.

— Метод прост и отвратителен, — продолжил следователь. — Специально организованные «мероприятия» с участием детей. Фиксация через артефакты записи образов. Свидетели — сами дети. Вещественные доказательства. Всё это потом используется для шантажа.

Я кивнул, откидываясь в кресле. Картина начинала обретать чёткие контуры.

— Как именно они вербуют «клиентов»?

Крылов постучал пальцем по протоколу допроса.

— Несколько способов. Первый — естественный отбор: настоящие извращенцы приходят сами, их просто фиксируют. Но есть и второй путь — целевая подстава. Нужного человека, который вполне может быть порядочным, приглашают на невинное мероприятие. Благотворительный бал, деловой ужин.

— И там?

— Подмешивают зелья в напитки, увозят в специально подготовленное место. Дают афродизиаки и препараты, подавляющие волю и стирающие моральные границы. Некоторые составы включают компоненты внушения — жертва потом даже не помнит, как именно всё произошло, только смутные образы. Когда человек перестаёт себя контролировать, ему подсовывают ребёнка. Всё записывается на артефакты, остаются свидетели. После такого человек в их руках навсегда — и неважно, что он действовал под воздействием зелий. Запись-то останется.

Я медленно выдохнул. Чудовищно — и в то же время дьявольски эффективно.

— Для чего конкретно используется компромат? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

Крылов сверился с записями.

— По показаниям арестованных — для голосования в Боярских думах за выгодные Гильдии законы. Для блокирования конкурентов. Для назначения своих людей на ключевые должности. Для получения контрактов и привилегий.

— И для устранения врагов, — добавил я. — Можно «слить» компромат на конкретного человека в нужный момент.

Следователь кивнул, но я видел — он не вполне понимает масштаб. Крылов был превосходным сыщиком, однако в политических хитросплетениях разбирался куда хуже.

Я поднялся и подошёл к окну.

— Григорий Мартынович, вы понимаете стратегические цели Гильдии?

— Деньги? Влияние?

— Глубже, — я развернулся к нему. — Первое и главное: сохранение своей монополии на целительство. Через подконтрольных политиков они продавливают законы, запрещающие лечение не членами Гильдии. Блокируют лицензирование независимых целителей. Закрывают клиники — вспомните Альбинони. Талантливый хирург, лечил простолюдинов, не пересекался с их клиентурой. Однако он изобрёл антисептик, по эффективности сравнимый с магическим очищением. Немагическая наука простолюдина достигла результатов магии, и Гильдия через свои связи в банке разорила его, отправила в долговую тюрьму. Или Георгий Светов, маг-целитель из Мурома — его вынудили закрыть клинику, а потом он оказался среди похищенных учёных в лабораториях Терехова.

Крылов нахмурился, переваривая услышанное.

— Второе, — продолжил я, — контроль над ценами. Держать их высокими, не давать развиваться госпиталям для простолюдинов. Монетизировать каждую травму, каждую болезнь.

— Третье?

— Политическое влияние, — я вернулся к столу. — Иметь агентов в каждом княжестве. Создать теневую сеть, параллельную официальной власти. Потенциально манипулировать решениями князей через полученный компромат на самих правителей или их ближайшее окружение. Ровно это они и делают с помощью подконтрольных им людей.

Талант Крылова позволял ему безошибочно чувствовать ложь — и сейчас он слышал от меня только правду. Его лицо побледнело.

— Четвёртое, — я загнул очередной палец, — устранение конкурентов и врагов. Любой реформатор может быть подставлен через эту схему. Я, например, являюсь одной из главных угроз. Разрушаю старую систему, продвигаю доступную медицину. На меня уже было два покушения от людей Гильдии: Вдовин в Угрюмихе, Елецкий на дуэли. А когда мы уничтожили их базу под Владимиром, они объединились с Воронцовым и Сабуровым, бросили против нас своих усиленных бойцов и боевых химер.

Собеседник ошарашенно провёл ладонью по лицу, зачесав волосы назад. Похоже, только сейчас до него начал доходить масштаб этого спрута, протянувшего щупальца во все уголки Содружества.

— Пятое, финансовая выгода. Полагаю, регулярные «пожертвования» от жертв действительно приносят огромные деньги. Плюс та самая работорговля под видом благотворительности: Фонд Добродетели выкупал должников из тюрем, использовал как бесплатную рабочую силу для выращивания Реликтов и запрещённых экспериментов. Эти средства финансируют расширение Гильдии по всему Содружеству.

Крылов долго молчал, переваривая услышанное.

— Почему схема работала годами? — наконец спросил он. — Почему никто не сообщил?

— Потому что защита выстроена на всех уровнях, — я сел напротив следователя. — В полиции, судах, администрации сидят подконтрольные люди — либо купленные, либо сами под компроматом. Жертвы боятся — слишком позорный материал, карьера и репутация рухнут мгновенно.

— А Общество Призрения…

— Имеет безупречную репутацию. Жертвуют деньги церкви, помогают погорельцам, получают благодарственные грамоты. Благородный фасад, — я помолчал. — И главное — детям из приютов никто не верит. Слово беспризорника ничего не стоит против слова аристократа или просто обеспеченного человека.

— Разрозненность, — добавил Крылов, и в его голосе прорезалось профессиональное понимание. — Каждый притон работает отдельно. Общую картину видят только на самом верху.

— Именно. Поэтому мы зацепили лишь край паутины, — я указал на папку с показаниями. — Что конкретно дали допросы о верхних звеньях?

Собеседник достал из папки ещё несколько исписанных листов.

— Владимирская сеть раскрыта полностью, — произнёс он с мрачным удовлетворением. — Сердцеед сломался почти сразу. Назвал всех посредников между бандой и Обществом Призрения. Директор главного приюта продержался чуть дольше, но в итоге выдал механизм отбора детей и передачи «клиентам», а также их куратора со стороны Гильдии Целителей.

Я взял протоколы. Имена, даты, адреса. Некоторые фамилии заставили меня поднять бровь — среди «клиентов» оказались люди, которых я видел на приёмах во дворце.

— Сколько всего?

— Семнадцать постоянных «клиентов» только во Владимире. Ещё около тридцати, кто пользовался услугами эпизодически, — Григорий Мартынович помолчал. — Среди них четверо членов Боярской думы, прокурор, глава одного из Приказов, армейский капитан.

— Что по верхним звеньям?

Крылов перевернул страницу.

— Казначей Общества хранил переписку. К счастью уничтожить не успел, — следователь положил передо мной ещё один лист. — Общество Призрения во Владимире подчинялось напрямую некоему Ефиму Сергеевичу Горчакову. Не путать с графом Горчаковым — однофамилец, не родственник. Горчаков координирует деятельность Общества в семи княжествах северо-восточного региона. По нашим данным, он входит в ближний круг руководства Гильдии Целителей, пару раз встречался со Скуратовым-Бельским.

— Где этот Горчаков сейчас?

— Пока разыскать не удалось, я передал информацию Коршунову.

Я откинулся в кресле, переваривая информацию. Горчаков — не верхушка, но достаточно близко к ней. Человек, который подчиняется напрямую высшему руководству Гильдии. Координатор целого региона.

— Артефакты записи?

— Нашли тайник в кабинете директора главного приюта. Два десятка кристаллов с записями. Ещё не все просмотрены, но… — Крылов поморщился, — того, что мы уже видели, достаточно для пожизненных сроков. На некоторых записях — лица, которые я узнал. Влиятельные люди, Ваша Светлость. Очень влиятельные.

Я долго молчал, глядя на разложенные передо мной бумаги. Имена соучастников. Имена клиентов. Имена жертв. И ниточка, ведущая за пределы княжества, к человеку из ближнего круга Гильдии.

— Вот как мы поступим… — начал я.

* * *

Следующие недели превратились в марафон правосудия.

Залы судов не вмещали всех желающих. Люди толпились у дверей, пробиваясь хотя бы к окнам, чтобы услышать показания. Газеты выходили специальными выпусками, разлетавшимися за считанные минуты. Владимир, привыкший прятать грязь под ковром, вновь увидел, как её выволакивают на свет — методично, беспощадно, публично

Первым делом я распорядился, чтобы любой пострадавший ребёнок, желающий дать показания, получил такую возможность. Не принуждение — именно добровольный выбор. Врачи и несколько целителей-менталистов работали с детьми перед заседаниями, помогая справиться со страхом.

Артём Генадьев вызвался одним из первых.

Я наблюдал из ложи, как одиннадцатилетний мальчишка — тощий, с острыми скулами и не по-детски серьёзным взглядом — поднялся на свидетельское место. Зал притих. Сердцеед, сидевший на скамье подсудимых с разбитым лицом и в кандалах, впервые за всё время заседания поднял голову.

И я увидел, как он вздрогнул.

Артём говорил ровно, без надрыва. Называл даты, имена, адреса. Описывал, как детей «водили к богатым господам» и возвращали через несколько часов — молчаливых, с пустыми глазами. Как ломали пальцы тем, кто пытался бежать.

Феноменальная память мальчика оказалась страшнее любых пыток. Он помнил всё. Каждое лицо, каждую дату, каждую примету.

Когда Артём закончил и сошёл с возвышения, Сердцеед уже не смотрел в его сторону. Главарь банды уставился в пол, и его плечи мелко тряслись. Не от раскаяния — от ужаса. Он понимал, что его участь предрешена. Ребёнок, которого он годами держал в страхе, только что уничтожил его одними словами.

Приговоры выносились один за другим.

Банда Сердцееда получила по совокупности обвинений: сводничество с участием несовершеннолетних, торговля детьми, похищение, причинение телесных повреждений, вымогательство, организация преступного сообщества. Рядовые члены отправились на каторгу без права досрочной амнистии — кто на пятнадцать лет, кто на двадцать, кто пожизненно.

Самого Сердцееда приговорили к повешению.

Казнь прошла в закрытом режиме, во дворе следственного изолятора, на рассвете. Задача состояла в том, чтобы привести приговор в исполнение, а не устраивать представление для толпы. Я не присутствовал — не видел в этом смысла.

Некоторые советники предлагали применить к осуждённым колесование — древний владимирский закон предусматривал такую возможность за особо тяжкие преступления против детей. Я отказал им. Публичные пытки не делают правосудие справедливее. Толпе, требующей мучительной казни, нельзя потакать. Сегодня они хотят колесовать насильника. Завтра — вора. Послезавтра — того, кто не так посмотрел.

Смысл казни заключался в том, чтобы ликвидировать монстров, не способных жить по законам человеческого общества, и не допустить повторных преступлений, а не тешить людскую жестокость. Это различие важно было понимать.

Чиновники Городового приказа тоже не ушли от ответа: взяточничество, злоупотребление должностными полномочиями, покрывательство преступлений. Каторга от десяти до двадцати лет, полная конфискация имущества. Шестеро из них были дворянами — перед отправкой на каторгу они прошли через процедуру лишения титула. Публичную, унизительную, необходимую.

Однако настоящий удар пришёлся по Обществу Призрения Погорельцев и Беженцев. Список обвинений занял три страницы: организация преступного сообщества, сводничество с участием несовершеннолетних, шантаж должностных лиц, причинение телесных повреждений, подрыв государственной власти. И главное, связь с Гильдией Целителей была доказана документально: переписка, финансовые записи, показания свидетелей. Использование преступной схемы для влияния на политику княжества квалифицировалось однозначно — государственная измена.

За одну лишь эту статью полагалась смертная казнь. А там ещё и остальных преступлений — целый мешок.

* * *

Зал замер, когда судья поднялся с места.

Я стоял у дальней стены, наблюдая за лицами. Директор главного приюта — обрюзгший мужчина лет шестидесяти, чьё имя ещё месяц назад произносили с почтением — вцепился в край скамьи. Казначей Общества рядом с ним беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли проклиная.

— По совокупности обвинений… — голос судьи разносился по залу, сухой и бесстрастный.

Директор закрыл глаза.

— … суд приговаривает обвиняемых к смертной казни через повешение.

Секунду стояла абсолютная тишина. Потом — выдох. Сотни людей выдохнули одновременно, и в этом звуке было что-то похожее на облегчение.

Казначей рухнул на колени. Его рот открывался и закрывался, но звука не было — только беззвучный крик. Директор, напротив, застыл как каменная статуя, глядя в пустоту мёртвыми глазами.

— Ваша честь! — через миг его сорвался на визг. — Помилуйте!

Кто-то в зале зааплодировал. Одинокие хлопки, тут же подхваченные другими. Судья требовал тишины, стучал молотком, но аплодисменты нарастали.

Директор главного приюта и казначей Общества были повешены через двое суток после вынесения приговора. Рядовые члены — те, кто непосредственно участвовал в схеме — отправились на пожизненную каторгу без права амнистии.

Конфискованное имущество осуждённых пошло в специальный фонд — деньги предназначались для помощи пострадавшим детям.

Вечером после казни руководства Общества я долго сидел в кабинете, глядя на огонь в камине. Я должен был чувствовать удовлетворение. Победу. Торжество справедливости.

Вместо этого ощущал только бесконечную усталость.

В моей прежней жизни — той, что закончилась больше тысячи лет назад — я видел подобное не раз. Работорговцев, которые продавали детей из захваченных деревень, в том числе, в Византию, чтобы сделать из них евнухов — чиновников и слуг. Жрецов, приносивших младенцев в жертву своим богам. Командиров, использовавших мальчиков-рабов для утех.

Я убивал их всех. Раз за разом. И каждый раз думал: это последние. Больше такого не будет.

А потом находил новых.

Зло не исчезает оттого, что ты уничтожаешь его носителей. Оно возрождается в других людях, под другими именами, в других формах. Единственное, что ты можешь сделать — строить систему, в которой злу труднее прятаться. Труднее процветать. Труднее выживать.

Я налил себе коньяк и выпил одним глотком. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

* * *

Однако исполнители и местное руководство — лишь низовое звено. Я не собирался останавливаться на тех, кто организовывал схему. Меня также интересовали те, кто ею пользовался.

Артефакты записи из приюта содержали достаточно материала, чтобы отправить на каторгу некоторых представителей владимирской знати. Аресты шли параллельно с судебными процессами.

Крылов работал методично: сначала изолировали тех, кто мог предупредить остальных, потом брали по одному, не давая времени уничтожить улики или бежать. К концу первой недели под стражей находились все семнадцать «постоянных клиентов» и большинство эпизодических.

Судебные процессы над ними стали настоящим скандалом. Знатные люди, чьи предки приложили руку к развитию Владимира, теперь сидели на скамье подсудимых, слушая зачитываемые обвинения. Некоторые пытались давить на судей, угрожать, подкупать. Бесполезно. Я лично проследил, чтобы каждое дело рассматривала коллегия из трёх судей, назначенных по жребию.

Как и прежде, мне пришлось присутствовать на всех судебных процессах против представителей знатных родов. Одним из таких прежде респектабельных господ был боярин Олег Трифонович Насакин. Он занимал своё кресло в Боярской думе двадцать три года. Его портрет — маслом, в позолоченной раме — висел в галерее дворца между портретами других отцов города. На полотне он выглядел величественно: осанистый шатен в парадном костюме, со снисходительной полуулыбкой человека, привыкшего повелевать.

Теперь Насакин сидел на скамье подсудимых.

Обритая голова обнажила неровный череп с пигментными пятнами. Арестантская роба из грубой серой ткани висела на осунувшейся фигуре мешком. Аркалиевые кандалы на запястьях позвякивали при каждом движении — тихий, унизительный звук, который слышал весь зал.

Когда зачитывали обвинение, Насакин пытался держаться с достоинством. Вздёрнутый подбородок, прямая спина — двадцать три года в политике научили его держать лицо, но когда прозвучали слова «систематическое насилие над несовершеннолетними», что-то в нём сломалось. Он сгорбился, словно из него выдернули позвоночник.

В зале поначалу сидела его жена. Когда зачитали обвинение и представили первые доказательства, она встала и вышла, не оглядываясь, не прощаясь. Дверь закрылась за ней с негромким стуком, но Насакин вздрогнул так, будто прогремел выстрел.

Приговор: пожизненная каторга, полная конфискация имущества, лишение титула и всех наград.

Портрет во дворце сняли в тот же день.

В другой день слушалось дело против прокурора. Матвей Лукич Студенецкий был известен своей беспощадностью. За пятнадцать лет службы он отправил на каторгу сотни людей. «Железный Студенецкий» — так его называли в судейских кругах. Говорили, что он ни разу не проиграл дело и ни разу не проявил милосердия.

Теперь он стоял там, где обычно стояли его жертвы.

Я наблюдал за ним из ложи, отмечая детали. Руки, которые привычно опирались на трибуну обвинителя, теперь бессильно висели в кандалах. Голос, от которого бледнели подсудимые, сорвался на первой же попытке что-то сказать.

Однако больше всего меня поразили его глаза. Он смотрел на судейскую коллегию с выражением абсолютного непонимания — как человек, который всю жизнь считал себя охотником и вдруг обнаружил, что стал дичью.

Когда молодой прокурор, его бывший помощник, зачитывал обвинение, Студенецкий несколько раз пытался перебить. По привычке. Каждый раз конвоир клал ему руку на плечо, заставляя замолчать. К третьему разу бывший «железный прокурор» уже не сопротивлялся.

Обвинение включало не только «пользование услугами», но и сокрытие преступлений. Студенецкий годами закрывал дела против «клиентов» Общества. Хоронил жалобы, запугивал свидетелей, уничтожал улики. Теперь все эти дела подняли из архивов и отправили на пересмотр.

Свидетелем выступала женщина лет тридцати — бывшая воспитанница приюта. Она рассказала, как пятнадцать лет назад пыталась подать заявление. Как Студенецкий лично вызвал её в кабинет и объяснил, что случится с ней и её младшим братом, если она не заберёт жалобу.

Подсудимый слушал, глядя в пол. Когда женщина закончила, в зале стояла такая тишина, что было слышно его тяжёлое дыхание.

Приговор: пожизненная каторга, конфискация имущества, лишение права на юридическую деятельность пожизненно.

Каждый день приносил новые вердикты. Купец второй гильдии, чья мясная вырезка славилась на весь город, рыдал на скамье подсудимых после того, как в зале показали записи с артефакта. Толпа у здания суда едва не растерзала его при конвоировании. Советник из дворцовой канцелярии, переживший двух князей и знавший все секреты власти, слушал приговор с каменным лицом, но схватился за сердце, когда прозвучали приговор. Расстриженный протоиерей, чьи проповеди о нравственности собирали полный собор, теперь стоял в арестантской робе там, где венчал и отпевал прихожан — митрополит лично провёл обряд отлучения. Начальник таможенной заставы, трое чиновников из Приказов, личный врач покойного Веретинского — один за другим они проходили через залы суда, и с каждым приговором город убеждался: нет таких высот, с которых нельзя упасть, нет таких связей, которые защитят от правосудия.

Приговоры были максимально строгими. Конфискация имущества. Лишение титулов для знати. Пожизненная каторга.

Пожизненная каторга звучала милосердно — на бумаге. На практике же… Я достаточно знал о порядках в рудниках и лесоповалах. Убийцы, грабители и матёрые душегубы — даже среди них существует черта, которую нельзя переступать. Насильники детей долго не живут в бараках. Их душат ночью, режут в бане, забивают кирками на дальних выработках. Конвоиры отворачиваются. Начальство списывает на несчастные случаи. Я не питал иллюзий: большинство осуждённых не доживёт до конца первого года.

Впрочем, не все клиенты оказались добровольными «гостями» этого проклятого приюта. Допросы арестованных организаторов и тщательное изучение улик, в том числе записей с артефактов, вскрыли случаи целенаправленных провокаций, о которых и рассказывал Крылов. Некоторым жертвам подмешивали зелья в напитки, других подвергали ментальному воздействию. Таких оказалось меньше десятка — их не стали арестовывать, а предложили помощь в реабилитации. Остальные прекрасно понимали, на что шли.

Несколько замаравшихся ублюдков, поняв, куда дует ветер уже после ареста директора Общества Призрения, попытались бежать. Один из подозреваемых был перехвачен вместе со своими слугами на заставе у западной границы княжества с саквояжем, набитым деньгами и поддельными документами на чужое имя. Двое купцов успели добраться до Костромы, где князь Щербатов — то ли по глупости, то ли из принципа — отказался их выдать. Ещё один, чиновник средней руки из Посольского приказа, и вовсе исчез бесследно — Коршунов предполагал, что его вывезли люди Гильдии, заметая следы.

Но большинство беглецов далеко не ушли. Крылов знал своё дело и перекрыл дороги ещё до того, как начались массовые аресты, понимая, что крысы побегут с тонущего корабля. Пятерых взяли прямо в каретах на выезде из города. Одного — в собственном поместье, где он прятался в погребе, пока слуги клялись, что барин уехал в Москву по торговым делам.

Попытка бегства добавила каждому из них дополнительный пункт обвинения. Судьи учли это при вынесении приговоров.

Однако Владимир — лишь один город.

Общество Призрения имело филиалы более чем в двадцати городах Содружества. А те, кто пользовался «услугами», были рассеяны по всей стране.

Информацию о преступниках за пределами княжества я передал Коршунову. Родион подхватил процесс на уровне Содружества, задействовав агентурную сеть, которую мы выстраивали последний год.

Одновременно я разослал материалы расследования союзным и не очень князьям: княгине Разумовской в Тверь, князю Голицыну в Москву, князю Оболенскому в Сергиев Посад, князю Тюфякину в Суздаль, Михаилу Посаднику в Великий Новгород, Демидовым в Нижний Новгород, Яковлевым в Мурманск, князю Потёмкину в Смоленск.

К каждому пакету прилагалось требование: провести аресты членов Общества Призрения и их «клиентов» на своих территориях.

Реакция оказалась… разнообразной.

Князь Голицын ответил первым. Дмитрий Валерьянович писал сухо, по-деловому, но между строк читалось одобрение. В Москве уже начались аресты. Голицын понимал, что Общество Призрения представляет угрозу для всех, и действовал решительно. Тем более, что штаб-квартира Гильдии Целителей находилась именно в этом Бастионе.

Княгиня Разумовская из Твери отреагировала схоже. Ярослава рассказала мне, что её подруга лично возглавила расследование тверского филиала Общества — и нашла там вещи, от которых у закалённых следователей волосы вставали дыбом.

Князь Оболенский из Сергиева Посада прислал короткое подтверждение: аресты проведены, суды назначены.

Савва Акинфиевич Демидов из Нижнего Новгорода — человек, с которым мы нашли общий язык после того, как он устранил собственного брата и занял его место в Палате Промышленников — отреагировал быстро и деловито. Через два дня после получения материалов пришло короткое письмо: аресты проведены, нижегородский филиал Общества ликвидирован, трое «клиентов» из местной знати уже дают показания. Как показало наше прошлое взаимодействие, Савва был прагматиком до мозга костей — он понимал, что покрывать подобную мерзость означает подставлять под удар собственную репутацию. А репутация для главы Палаты Промышленников стоила дороже любых связей с Гильдией.

А вот дальше начались сложности.

Князь Потёмкин из Смоленска ответил уклончиво. Формально он выразил обеспокоенность и пообещал «тщательно изучить материалы». На практике — тянул время. Я знал почему: Потёмкин был мастером манипуляций, и часть «клиентов» в Смоленске наверняка оказалась его собственными агентами влияния. Разоблачение било по его сети.

Несколько княжеств, с которыми у меня до этого не было контактов, — Муром, Кострома, Ярославль, Рязань — прислали формальные отписки. Князь Терехов из Мурома даже имел наглость заявить, что «не потерпит вмешательства во внутренние дела княжества». Это было ожидаемо, учитывая, как я с отрядом бойцов зачистил его шарашки.

Часть «клиентов» оказалась влиятельными людьми. Очень влиятельными. Аресты грозили политическим кризисом. Но для меня это не было аргументом.

Если князья не желали действовать добровольно — что ж, я заставлю их.

В середине апреля я отдал приказ опубликовать списки «клиентов» Общества Призрения в газетах и Эфирнете. Все имена. Все должности. Все доказательства.

Материалы преступной схемы — как она работала, кто стоял за ней, как использовались дети — были изложены подробно, с документами и свидетельскими показаниями. Я не щадил никого: ни бояр, ни купцов, ни чиновников, ни священников.

Эффект оказался подобен взрыву бочки с порохом.

Газеты расхватывали ещё до того, как типографская краска успевала высохнуть. Эфирнет гудел. Люди требовали ответов от своих правителей. Почему этих тварей не арестовали раньше? Почему они ходили на свободе? Кто их покрывал?

Князья, которые пытались замалчивать ситуацию, оказались в ловушке. Игнорировать общественное возмущение было невозможно. По всему Содружеству начались отставки и аресты — те, кого защищали связи и деньги, теперь оказывались на скамье подсудимых под давлением собственных подданных.

Одновременно я подписал указ, объявлявший Общество Призрения Погорельцев и Беженцев, Фонд Добродетели и Гильдию Целителей преступными организациями на территории Владимирского княжества.

Указ был прост и безжалостен: полный запрет деятельности, лишение всех лицензий, конфискация всей собственности. Здания, счета, оборудование, запасы — всё переходило в казну.

И я публично призвал всех князей Содружества поступить аналогичным образом.

Гильдия Целителей, десятилетиями выстраивавшая сеть влияния по всей стране, впервые столкнулась с ударом такого масштаба. Не точечная месть, не устранение отдельного врага — системное уничтожение целой структуры с использованием всех ресурсов княжества.

Войну я объявил им ещё раньше — когда убил Елецкого на балу, но тогда это был личный вызов. Сейчас я показал, что готов задействовать государственную машину, чтобы исполнить своё обещание.

Гильдия Целителей не простит мне этого удара. Они ответят — рано или поздно, тем или иным способом. Но я давно перестал бояться врагов, которых можно убить. Опасны только те враги, с которыми нельзя сражаться открыто.

Параллельно с карательными мерами я запустил программу помощи пострадавшим.

Все дети из приютов Общества Призрения, а их оказалось более трёхсот только во Владимире, были переведены в Кадетский корпус или Женское профессиональное училище. Каждого обследовали врачи и целители. Альбинони лично координировал медицинскую часть, привлекая нужных специалистов.

Тех, кто пострадал от насилия, направляли к ментальным магам. Некоторые из целителей предлагали полное стирание воспоминаний — быстрое решение, чистый лист. Я отказал, слишком легко вместе с болью вычистить что-то важное, то, что делает человека человеком. Шрамы на душе, как и на теле, лучше лечить, чем прятать. Вместо этого целители работали иначе: притупляли остроту боли, помогали отделить прошлое от настоящего, учили жить дальше, не просыпаясь каждую ночь в холодном поту. Долгий путь. Но единственный, который не калечит ещё сильнее.

Фонд возмещения, созданный из конфискованного имущества преступников, финансировал всё: лечение, обучение, содержание. Деньги, которые эти твари нажили на детском горе, теперь шли на исцеление причинённого вреда.

Символизм был намеренным. Я не просто карал виновных — я восстанавливал разрушенное. Это различие между правителем и палачом.

В последний день апреля перед поездкой в Москву я лично посетил Кадетский корпус. Утро выдалось ясным, почти тёплым — весна полностью вступила в свои права. Территория учреждения преобразилась с моего последнего визита: новые бараки, облагороженные тренировочные площадки, отличный плац для построений.

Полковник Чаадаев встретил меня у ворот. Его изрезанное шрамами лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Все готовы, Ваша Светлость.

На плацу выстроились кадеты. Больше двух тысяч детей в одинаковой серой форме, стриженые, чистые, сытые и здоровые. Многие из них ещё полгода назад рылись в помойках или попрошайничали на улицах.

Я прошёл вдоль строя, останавливаясь то тут, то там. Узнавал лица — Гришку Кадетского, вытянувшегося в струнку на правом фланге; маленького Кирилла Сергеева с огромными серьёзными глазами; других, чьи имена запомнил с первого дня.

Артём Генадьев стоял в третьем ряду. Худой, остроскулый, с тем же не по-детски серьёзным взглядом, который я запомнил из зала суда.

Я остановился перед строем. Две тысячи пар глаз смотрели на меня — настороженно, выжидающе. Дети, которых слишком часто обманывали взрослые.

— Сердцеед мёртв, — сказал я просто. — Крот мёртв. Директор приюта мёртв. Все, кто вас обижал — либо в земле, либо на каторге до конца своих дней.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул. Кто-то шмыгнул носом.

— Я не стану произносить красивых речей, — продолжил я, — поэтому скажу коротко. Вы теперь мои люди. А своих я не бросаю.

Артём стоял в третьем ряду, вытянувшись по стойке смирно. Одиннадцатилетний мальчишка с острыми скулами и взглядом, в котором было слишком мало детского. Он смотрел на меня — не с восторгом, не с благоговением. С чем-то более ценным. С доверием человека, который наконец-то поверил, что обещания могут выполняться.

Какой-то предмет привлёк моё внимание. В его руке была зажата короткая деревянная палочка, отполированная от частого использования. Оружие уличного ребёнка, привыкшего постоянно драться за свою жизнь.

Артём смотрел на меня долго — почти минуту. Потом его пальцы разжались, и самодельный кастет упал на землю.

Ему больше не нужно было оружие в кармане на случай, если придут плохие люди. Он мог позволить себе быть просто мальчишкой.

Я уже собирался отдать команду «разойтись», когда в первых рядах произошло движение.

Маленькая фигурка — мальчишка лет семи, не больше — выскользнул из строя и побежал ко мне. Кадеты расступились, слишком ошеломлённые, чтобы его остановить. Инструктор Цаплин дёрнулся было, но замер на полушаге.

Мальчик подбежал и обхватил меня за ногу, прижавшись всем телом. Маленькие руки вцепились в ткань брюк с силой, которой не ожидаешь от ребёнка, худого как воробей.

Я узнал его. Кирилл Сергеев. Тот самый, что в первый день спрашивал, будут ли их кормить каждый день. Тот, что вечером подошёл поблагодарить и пообещал стать солдатом.

На плацу стояла мёртвая тишина. Две тысячи кадетов, десяток инструкторов, директор корпуса — все замерли, глядя на нас.

Я не знал, что делать.

За две жизни я убил больше людей, чем мог сосчитать. Командовал армиями. Покорял королевства. Смотрел в глаза древним сущностям из иных миров. Но в данную секунду я понятия не имел, что делать с ребёнком, вцепившимся в меня с отчаянным доверием.

Мальчик что-то бормотал — так тихо, что я едва расслышал:

— Спасибо… спасибо, что они больше не придут…

Мгновение я стоял неподвижно. Что-то сжалось в груди. Что-то, что я считал давно умершим вместе с прежней жизнью. Горло сдавило, словно удавкой, а затем сделал единственное, что пришло в голову. Медленно опустил руку и положил её на стриженую голову мальчика.

— Не придут, — голос не подвёл, хотя слова дались мне с трудом. — Я никому больше не позволю вас тронуть и пальцем.

Кирилл поднял лицо. По его щекам текли слёзы, но он улыбался. Широко, открыто, так, как могут улыбаться только дети.

Чаадаев наконец откашлялся:

— Кадет Сергеев, вернуться в строй.

Мальчик неохотно отпустил мою ногу и побежал обратно. Строй расступился, пропуская его, и сомкнулся снова.

Я стоял перед ними ещё несколько секунд. Потом кивнул — коротко, по-военному — и направился к выходу.

Эти дети запомнят не слова. Они запомнят, что кто-то сделал ровно то, что обещал им.

Глава 10

В кабинете Верховного целителя царило гнетущее молчание. Тяжёлые изумрудные шторы были задёрнуты наглухо, и лишь пламя свечей в массивных бронзовых канделябрах отбрасывало пляшущие тени на портреты выдающихся целителей прошлого. Семь кресел располагались вокруг овального гранитного стола, однако одно из них — то, что обычно занимал Ратмир Железнов — пустовало.

Виссарион Борисович Соколовский медленно провёл пальцами, унизанными перстнями с драгоценными камнями, по шершавой поверхности стола. Его седовласая голова была склонена над разложенными бумагами, аристократические черты лица выражали холодную сосредоточенность.

— Итак, господа, — начал Верховный целитель, не поднимая взгляда, — полагаю, все вы осведомлены о масштабах катастрофы, которую нам устроил князь Платонов.

Он намеренно использовал титул — после восшествия на владимирский престол их противник уже не был безродным выскочкой. Это признание далось тяжело, но реальность следовало принимать такой, какова она есть.

— Катастрофа — это ещё мягко сказано, — мрачно заметил Шереметьев, грузный мужчина в сером пиджаке. Его обычно невозмутимое лицо было бледнее обычного. — Во Владимире арестовано всё руководство Общества Призрения. Директор главного приюта и казначей повешены за государственную измену. Семнадцать постоянных клиентов на каторге, включая четырёх членов Боярской думы.

— Тверь, Москва, Сергиев Посад, Нижний Новгород, — сухо перечислил Одоевский, поглаживая козлиную бородку. — Везде аресты, обыски, конфискации. Наши филиалы Фонда Добродетели закрыты. Общество Призрения официально объявлено преступной организацией на территории Владимира, Твери и Сергиева Посада. Газеты захлёбываются от восторга — «великая чистка», «торжество справедливости». А мы даже не можем ответить, потому что любая попытка защитить себя публично лишь привлечёт больше внимания.

— В Москве мы едва избежали полного провала, — добавила графиня Долгорукова, нервно поправляя высокий воротник тёмно-фиолетового платья. В её обычно надменном голосе звучало нечто похожее на страх. — Директор московского приюта успел вывезти детей за два часа до появления полиции — под предлогом отправки в загородный санаторий на лечение.

— Два часа… — многозначительно повторил Соколовский. — Кто предупредил?

— Наш человек в канцелярии князя Голицына, — ответила графиня. — Писарь в Сыскном приказе. Увидел ордер на обыск и успел передать весточку.

— Писарь, — Верховный целитель поднял бровь. — Наша безопасность зависела от какого-то писаря?

— От мелкого чиновника, которому мы платим сто рублей в месяц, — уточнила Долгорукова, и её голос дрогнул. — Если бы он заболел в тот день, или опоздал на службу, или просто решил промолчать…

— То полиция Голицына получила бы артефакты записи с компроматом на десятки московских бояр и чиновников из дюжины Приказов, — закончил Скуратов-Бельский, стоявший у окна. Невзрачный мужчина с бесцветными глазами говорил ровно, почти безучастно. — Плюс живых свидетелей. Плюс документы, которые директор не успел бы уничтожить.

— Дети сейчас в имении под Тулой, — добавила Долгорукова. — Но это временное решение. Рано или поздно придётся их… переместить.

Никто не стал уточнять, что именно означало это «переместить». Некоторые вещи лучше не произносить вслух.

— Сколько людей мы потеряли? — спросил Соколовский.

— Арестовано более сотни сотрудников по всему Содружеству, — ответил Шереметьев, сверяясь с записями. — Около тридцати уже дали показания. Казначей Общества во Владимире сохранил переписку, указывающую на Ефима Горчакова как координатора региона.

При упоминании этого имени воздух в кабинете, казалось, сгустился. Несколько членов совета обменялись тревожными взглядами.

— Горчаков, — медленно произнёс Соколовский. — Где он сейчас?

— Скрывается, — ответил Скуратов. — Разведка Платонова его разыскивает. Тайная служба князя бросила на это значительные силы.

— Если они его найдут… — начала Долгорукова.

— Когда они его найдут, и когда он заговорит, — перебил Скуратов, — нити поведут напрямую к этому столу. Горчаков знает слишком много. Он встречался со мной, Ваше превосходительство. Дважды.

Верховный целитель промолчал, но его пальцы сжались в кулак.

— Нужно найти его первыми, — сказал он наконец, — и сделать так, чтобы он замолчал навсегда.

— Работаем над этим, — кивнул Скуратов. — Но гарантий нет. Ефим Сергеевич — не глуп. Он прекрасно понимает, что его ждёт, и потому избегает нас…

Неклюдов, молодой человек в круглых очках, нервно заёрзал в кресле.

— А что делать с нашими исследованиями? — его голос был выше обычного. — Владимирская лаборатория уничтожена. Тверская эвакуирована. Западное крыло в Рязани придётся законсервировать. Мы потеряли месяцы работы, ценнейшие образцы, оборудование на сотни тысяч рублей!

— И подопытных, — добавил Скуратов с едва заметной усмешкой.

— Да, и подопытных! — Неклюдов раздражённо вскинул руки. — Тридцать пять человек из владимирской базы теперь работают на Платонова! Включая Марию Вдовину с её Талантом Алхимического резонанса! Я уже говорил — она могла бы продвинуть наши разработки на годы вперёд! А теперь этот бесценный актив…

— … работает на врага, мы помним, — устало перебил Шереметьев. — Вы повторяете это на каждом совете последние полгода.

— Потому что никто не понёс ответственности! — учёный ткнул пальцем в сторону Долгоруковой. — Начальник базы Борисов украл бюджет на импланты, и мы потеряли всех свидетелей! А кто его рекрутировал?

— О, опять!.. — графиня закатила глаза с демонстративной усталостью. — Ну сколько можно уже, Семён Венедиктович? Борисов мёртв. Я признала ошибку. Что ещё вы хотите услышать?

— Признали, но выводов не сделали, — не унимался Неклюдов.

— Господа, — Шереметьев поднял руку, — мы уже трижды разбирали историю с Борисовым. Виновные определены, меры приняты. Давайте не будем ходить по кругу и перейдём к тому, кто действительно виноват в нашем нынешнем положении.

Он повернулся к пустому креслу Железнова.

— «Через месяц маркграф Платонов станет просто неприятным воспоминанием», — процитировал грузный мужчина. — Это были его слова. На этом самом месте. Он бил себя кулаком в грудь и клялся, что лично проследит за операцией.

— Железнов мёртв и уже не сможет ответить за свой провал, — ровным голосом произнёс Скуратов.

— Погиб, как дурак, под стенами Угрюма вместе со своими «непобедимыми» бойцами, — язвительно добавил Одоевский.

— И напомню, мы потеряли три десятка усиленных солдат, — Скуратов отвернулся от окна. — Каждого готовили три-четыре года. Каждый стоил как небольшая деревня — снаряжение из Реликтовых материалов, алхимические улучшения, специальные тренировки. Общие потери — около полумиллиона рублей. И это не считая самого Железнова.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

— Плюс патриарх Воронцов, — продолжил Скуратов. — Наш ключевой союзник во Владимире. Убит в бою. Весь клан Воронцовых теперь либо мёртв, либо лоялен Платонову. Сабуров казнён как узурпатор. Армия княжества — та самая армия, которую мы усиливали своими бойцами и химерами — полностью разгромлена. Это был наш последний шанс уничтожить Платонова чужими руками, и мы его бездарно профукали.

— Железнов был самоуверенным идиотом! — вспыхнула Долгорукова. — Он лез напролом, игнорируя предупреждения!

— Напомню, — Скуратов повернулся к ней, и в его бесцветных глазах мелькнуло что-то холодное, — что именно вы, Маргарита Павловна, поддержали его план на том совете. «Ратмир Софронович знает своё дело», — процитировал он. — «Пора действовать решительно, а не отсиживаться в тени». Ваши слова, голубушка. Именно ваши…

Графиня открыла рот и закрыла. Её лицо пошло красными пятнами.

— Я… это было общее решение совета!

— Которое я не поддержал, — Скуратов пожал плечами. — Я предлагал устранить Платонова тихо, без армий и химер. Но совет решил действовать масштабно.

— Вот как? — Долгорукова хищно улыбнулась. — А что насчёт вашего убийцы, Константин Петрович? Того самого, которого вы завербовали? Кажется, это и была ваша «тихая операция»? Напомните, чем она закончилась?

Константин Петрович на мгновение замолчал. Его бесцветные глаза сузились.

— Вдовин провалился из-за непредвиденных обстоятельств.

— Непредвиденных! — графиня торжествующе всплеснула руками. — Ваш человек мёртв, его сын и жена теперь в свите Платонова, а вы обвиняете Железнова в некомпетентности? Стеклянный дом, Константин Петрович. Не стоит так резво бросаться в нём камнями.

— Достаточно! — голос Соколовского хлестнул как удар кнута.

Верховный целитель поднялся из кресла. Его змеиные глаза обвели присутствующих, и все замолчали.

— Взаимные обвинения нас не спасут, — произнёс он холодно. — Железнов мёртв. Воронцов мёртв. Сабуров мёртв. А Платонов сидит на владимирском престоле и методично уничтожает всё, что мы строили десятилетиями.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Давайте посчитаем реальный ущерб. Аркадий Фомич?

Шереметьев раскрыл папку с документами.

— Конфискованное имущество Общества Призрения во Владимире — около двухсот тысяч рублей. Потеря доходов от «благотворительной» деятельности — ещё триста тысяч ежегодно. Прекращение выплат от «клиентов» под компроматом — сумма варьируется, но не менее полумиллиона в год. Аналогичные потери в Твери, Сергиевом Посаде, Нижнем Новгороде… — он перевернул страницу. — Общий финансовый урон за первый год — от двух до трёх миллионов рублей.

— Три миллиона, — повторил Соколовский, — но деньги — не главное.

Все взгляды обратились к нему.

— Мы теряем влияние, — Верховный целитель заговорил тише, но от этого его слова звучали лишь весомее. — Бояре под компроматом голосовали как нам нужно. Чиновники закрывали глаза на наши операции. Судьи выносили правильные приговоры. Это позволяло нам продвигать законы, получать контракты, защищать наших людей. А главное — это позволяло нам продолжать великую работу.

Соколовский подошёл к окну и отодвинул край шторы. За стеклом раскинулся Московский Бастион — величественный и беззащитный.

— Мы — последняя линия обороны человечества, — произнёс он знакомым тоном проповедника. — Бездушные — это рак, пожирающий наш мир. Наши исследования — единственный путь к победе…

Долгорукова едва заметно закатила глаза. Шереметьев вдруг заинтересовался узором на собственном перстне. Они слышали эту речь десятки раз — на каждом совете, когда дела шли плохо, Верховный целитель неизменно возвращался к своей любимой мантре о великой миссии.

— … что такое несколько тысяч подопытных по сравнению с миллионами, которых мы спасём, когда найдём способ очистить мир от этой заразы?

— Платонов этого не понимает, — поддакнул Неклюдов.

Молодой учёный был одним из немногих, кто искренне разделял идеологию Соколовского. Остальные давно научились изображать благоговение в нужные моменты.

— Платонов — идеалист с мечом, — Соколовский отпустил штору. — Он видит страдания отдельных людей и не способен охватить взглядом общую картину. Для него мы — злодеи, мучающие невинных. Он не понимает, что мы — врачи, вырезающие опухоль.

Скуратов у окна хранил непроницаемое молчание. Его бесцветные глаза не выражали ничего — ни восторга, ни сомнений. Но в отличие от Долгоруковой или Шереметьева, он действительно верил в миссию Гильдии. Просто его вера была холодной, как хирургический скальпель. Малюта Скуратов, его великий предок, тоже делал грязную работу ради высшей цели — и тоже не нуждался в красивых речах, чтобы помнить, зачем он её делает.

— Философия не вернёт нам потерянные позиции, — заметил Одоевский, деликатно возвращая разговор в практическое русло. — И не компенсирует три миллиона убытков.

— Верно, — Соколовский вернулся к столу. — Поэтому давайте перейдём к практическим вопросам. Что с союзными княжествами?

— Потёмкин в Смоленске тянет время, — Шереметьев слегка расслабился на знакомой теме. — Провёл формальные проверки, пожертвовал парой мелких сошек, но главные фигуры на местах уцелели. Мой кузен в Ярославле поступил аналогично.

— Насколько надёжен ваш кузен? — спросил Соколовский.

Шереметьев замялся.

— Павел — прагматик. Пока мы полезны, он будет нас прикрывать. Но если давление усилится… Он уже дважды не отвечал на мои звонки за последнюю неделю.

— Понятно, — Верховный целитель кивнул. — Кто ещё?

— Щербатов в Костроме укрывает двоих беглецов из Владимира, отказывается выдавать. Терехов в Муроме прямо заявил о недопустимости вмешательства во внутренние дела княжества. Долгоруков в Рязани… — Шереметьев бросил осторожный взгляд на графиню, — пока держится, но нервничает.

— Мой брат сделает всё необходимое, — отрезала Долгорукова.

— Надеюсь, — сухо сказал Соколовский. — Потому что если рязанская сеть рухнет, мы потеряем ещё один регион. Что происходит в остальных княжествах?

Шереметьев тяжело вздохнул.

— Давление, честно говоря, идёт повсюду. Суздаль, Астрахань, Ростов — местные князья требуют проверок, задают неудобные вопросы. Наши люди на местах вынуждены сворачивать операции или уходить в тень. Приюты закрываются под предлогом «реорганизации». Агенты залегают на дно. Мы теряем позиции, которые выстраивали десятилетиями, — он развёл руками. — Даже там, где князья нам сочувствуют, они не могут игнорировать общественное давление после публикаций Платонова.

— А что с артефактами записи? — внезапно спросил Одоевский. — Те, что нашли во владимирском приюте? Они у Платонова?

Тишина, повисшая после этого вопроса, была красноречивее любых слов.

— Да, — наконец ответил Скуратов. — Около двух десятков кристаллов. На них — лица, которые Платонов использовал для показательных процессов.

— Но там только владимирские клиенты?

— В основном. Однако… — Скуратов помедлил, — казначей Общества вёл переписку. Если там упоминаются связи с другими регионами…

— Проклятье, — выдохнул Шереметьев.

— Именно поэтому Горчакова нужно найти первыми, — сказал Соколовский. — Он знает структуру сети во всех семи княжествах своего региона. Если Платонов доберётся до него раньше нас…

Он не закончил фразу. Все и так понимали.

— Как нам противодействовать информационной атаке? — спросила Долгорукова. — Газеты печатают списки «клиентов», Эфирнет гудит от разоблачений. Наша репутация…

— Уничтожена, — закончил Одоевский. — По крайней мере, репутация Общества Призрения и Фонда Добродетели. Бренд «Гильдия Целителей» пока держится — прямых доказательств связи в публичном поле нет. Но если продолжать в том же духе…

— Что вы предлагаете? — Соколовский повернулся к нему.

Худощавый мужчина с козлиной бородкой задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Молчание. Полное, абсолютное молчание. Любая попытка защититься привлечёт внимание. Пусть Платонов кричит в пустоту.

Одоевский откинулся в кресле, и на его лице появилось выражение лектора, объясняющего очевидное.

— Я двадцать лет работаю с прессой и общественным мнением. Каждая громкая новость проживает один и тот же цикл: сначала взрыв интереса, потом обсуждения, потом усталость, потом — забвение. Сейчас мы на пике. Газеты захлёбываются от восторга, Эфирнет гудит. Но через месяц случится что-то другое — скандал в княжеской семье, крушение самолёта, война на границе, рейд Бездушных. И публика переключится, потому что людская память коротка, а жажда новых впечатлений бесконечна. Наша задача — не подбрасывать дров в костёр. Просто подождать, пока он догорит сам.

— Хорошо. Вот что мы сделаем, — припечатал Виссарион Борисович. — Первое: полная консервация деятельности во всех княжествах, ставших для нас враждебными. Владимир, Тверь, Сергиев Посад, Нижний Новгород — мы уходим оттуда. Никаких активных операций, никаких рисков. Второе: все ресурсы — люди, деньги, материалы — перемещаются туда, где мы можем ещё чувствовать себя в безопасности. Муром, Ярославль, Смоленск, Рязань. Третье: нам нужны новые структуры. Общество Призрения и Фонд Добродетели слишком запятнаны. Мы создадим что-то новое.

— Отличная идея, — оживился Одоевский, наклонившись вперёд. — С новыми названиями, новыми лицами, новой легендой. Общество Призрения мертво — пусть. На его месте появится что-то другое. «Общество милосердия к страждущим» или «Союз целителей-волонтёров». Названия — дело техники.

— И возглавят их совершенно новые люди, — добавил Соколовский.

— Именно так, — отозвался Иннокентий Аркадьевич. — Молодые идеалисты с безупречной репутацией. Священники, благотворители, отставные военные — кто-то, кого невозможно связать с нами. Они станут публичными лицами, а реальное управление останется в наших руках.

— Сколько времени потребуется?

Одоевский переглянулся с Шереметьевым.

— Два-три года на создание инфраструктуры. Ещё пять — на восстановление сети влияния. При условии, что нам не будут активно мешать.

— А сама Гильдия? — осторожно спросил Аркадий Фомич.

Соколовский помолчал.

— Наша Гильдия пока держится, но во Владимире связь Общества Призрения с организацией уже доказана документально. Переписка, финансовые записи, показания свидетелей — всё это фигурировало на процессах. Пока это касается только одного княжества, но если Платонов продолжит копать… — он не закончил фразу. — Нужно думать на перспективу. Репутационный урон растёт с каждым днём. Именно поэтому новая головная организация нужна не когда-нибудь, а сейчас. Параллельно с дочерними структурами мы начнём создавать замену Гильдии. «Медицинское общество Содружества», «Союз практикующих целителей» — неважно, как она будет называться. Важно, чтобы к моменту, когда репутация Гильдии станет окончательно токсичной, у нас уже была готовая альтернатива с чистой историей.

— Платонов будет мешать, — заметил Скуратов.

— Именно поэтому Платонова нужно устранить, — Соколовский вернулся в своё кресло. — Константин Петрович, это снова ваша задача.

Скуратов слегка склонил голову.

— После провала Железнова? — скептически подняла бровь Долгорукова. — Простите, но у меня есть сомнения.

— Железнов действовал грубой силой, — ровно ответил Скуратов. — Армии, химеры, лобовые атаки. Я предпочитаю другие методы.

— Какие именно? — спросил Соколовский.

Человек с бесцветными глазами помолчал, собираясь с мыслями.

— Платонов только что занял престол. Ему предстоит разгребать последствия войны, укреплять власть, выстраивать отношения с соседями. Враги у него повсюду — князья и недовольные бояре. Рано или поздно он допустит ошибку.

— И?

— Долгосрочное внедрение, — Скуратов загнул палец. — Мы поместим нашего человека в его окружение. Не сейчас — через полгода, год. Когда бдительность ослабнет. Слуга, чиновник, может быть, даже кто-то из младших дворян, ищущих покровительства нового князя.

Он загнул второй палец.

— Внешние силы. У Платонова много врагов. Можно… направить их энергию в нужное русло. Не напрямую — через посредников. Пусть кто-то другой нанесёт удар, а мы просто обеспечим возможность.

Третий палец.

— Ожидание момента. Война с соседним княжеством. Внутренний мятеж. Покушение на жизнь. Болезнь. Рано или поздно представится удобный случай. Главное — быть готовыми его использовать.

— Это может занять годы, — заметил Неклюдов.

— Да, — согласился Скуратов. — Но после провала Железнова у нас нет ресурсов для быстрых решений. Три десятка усиленных бойца мертвы. Сеть агентов во Владимире разгромлена. Мы должны действовать терпеливо, пока не восстановим силы.

Соколовский долго смотрел на него, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Действуйте. Никакой спешки, никаких громких операций. Долгосрочное планирование.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Наша великая работа не может остановиться из-за одного человека. Бездушные не ждут, пока мы решим свои проблемы. Каждый потерянный год — это тысячи жизней, которые мы могли бы спасти. Мы переждём бурю, перестроимся и продолжим.

Свечи потрескивали в тишине, и пляшущие тени на стенах напоминали о призраках тех, кто уже заплатил за недооценку этой организации. Пустое кресло Железнова служило молчаливым напоминанием о цене провала.

Но для людей за этим столом оно было лишь временным неудобством. Гильдия существовала полвека. Она переживала войны, революции, смену династий. Переживёт и князя Платонова.

Рано или поздно.

Глава 11

Бронированный «Муромец» мерно покачивался на ровной дороге, отмеряя километры между Владимиром и Московским Бастионом. За окнами проплывали покрытые сочной молодой травой поля, редкие перелески и далёкие силуэты деревень — типичный пейзаж центральной части Содружества в мае. Я сидел на переднем сиденье рядом с водителем из личной охраны, а позади расположились две женщины, чьё присутствие превращало эту поездку в нечто большее, чем обычный визит вежливости.

Ярослава смотрела в окно, и я видел в зеркале заднего вида, как напряжены её плечи под чёрным дорожным платьем — еле убедил её отказался от камуфляжного костюма для этой поездки. Медно-рыжая коса с металлическими кольцами лежала на груди — даже собираясь на празднество, княжна не изменяла своим привычкам.

Она молчала уже добрых полчаса, и я знал причину этого молчания. В Москве будет Шереметьев. Узурпатор ярославского престола, убийца её отца — тот самый человек, ради мести которому Ярослава жила последние десять лет. И вот теперь ей предстояло находиться с ним под одной крышей, улыбаться, соблюдать этикет и не вонзить клинок ему в горло при первой же возможности.

Я понимал её лучше, чем она могла предположить. В прошлой жизни мне тоже приходилось делить трапезу с людьми, которых я мечтал повесить на воротах их собственных замков.

— Будем на месте через час, — сообщил Степан, сидящий за рулём.

Василиса, расположившаяся рядом с Ярославой, оторвалась от магофона и выглянула в окно. Дочь Голицына выглядела спокойнее, чем я ожидал — всё-таки она возвращалась домой впервые после смерти мачехи. Той самой мачехи, которую Василиса убила собственными руками, когда правда об отравлении матери вышла наружу. Официальная версия гласила, что княгиню Елену убил ливонский агент, но Строгановы наверняка строили собственные теории.

— Волнуешься, Василёк? — спросил я, повернувшись назад.

Зелёные глаза геомантки встретились с моими.

— Немного, — она пожала плечами с напускным безразличием, но я заметил, как она нервно теребит деревянную фигурку лисички — подарок от младшего брата Мирона. — Отец пишет, что всё уладилось. Строгановы получили компенсацию, дело закрыто. Но…

— Но ты не знаешь, как тебя встретят, — закончил я за неё.

Василиса кивнула. После того как я честно объяснил ей, что выбрал Ярославу, геомантка приняла это с достоинством, какого я не ожидал от импульсивной девушки. Мы остались друзьями, и я был благодарен ей за это. В мире, где каждый второй аристократ плёл интриги, искренняя дружба стоила дороже золота.

— Отец действительно изменился, — добавила Василиса тише. — По крайней мере, в разговорах по магофону. Но я не видела его с тех пор, как…

Она не договорила. И не нужно было.

Ярослава наконец отвернулась от окна и посмотрела на Василису.

— Строгановы могут сколько угодно строить теории, — произнесла она с лёгким сарказмом, — но без доказательств они бессильны. А твой отец — не из тех, кто позволит кому-то угрожать своей семье. Строгановы не посмеют открыто выступить против правителя целого Бастиона. А если посмеют — мы рядом.

Василиса благодарно улыбнулась, и я заметил, как напряжение в её плечах немного отпустило. Между этими двумя женщинами установилось странное взаимопонимание — возможно, потому что обе знали, каково это: потерять мать и жить с последствиями этой трагедии.

— К тому же, — добавила Засекина, и в её серо-голубых глазах мелькнула хищная искорка, — если кто-то из Строгановых решит устроить сцену на приёме, я с удовольствием отвлеку внимание на себя. Шереметьев тоже будет там, так что у меня есть… запасной план для скандала.

Она усмехнулась, и шрам, бегущий через её левую бровь, слегка побелел.

— Надеюсь, этот план не включает кишки твоего кровника, разбросанные по столу с канапе? — хмыкнув, уточнил я.

— Ничего не обещаю, — в тон мне ответила Ярослава и пожала плечами с напускным равнодушием, но я видел, как напряжены её пальцы на металлических кольцах косы. — Не волнуйся. Я умею ждать.

Я накрыл её руку своей на спинке сиденья. Короткое пожатие, и снова отстранилась. На людях мы старались соблюдать приличия, хотя после новогоднего поцелуя на балу во Владимире вся аристократия Содружества уже строила догадки о наших отношениях.

Откинувшись на сиденье, я задумался о предстоящем визите. Цели были просты: укрепить союз с Голицыным, показаться на публике с союзниками, не влезать в чужие интриги. Последний пункт был самым сложным. Московский двор славился многослойными играми, где каждое слово имело двойной смысл, а каждый жест мог обернуться политическим скандалом. Мне, привыкшему решать проблемы мечом и прямым словом, такая атмосфера претила, но положение обязывало.

К тому же Гильдия Целителей всё ещё держалась. Дышала на ладан, но упрямо цеплялась за жизнь. Поэтому от них можно было ждать любой провокации, начиная от яда в бокале с вином и кончая подкинутой ко мне в комнату мёртвой ночной бабочкой.

Час спустя Муромец въехал в Московский Бастион. Древние белокаменные стены возвышались над городом — свидетельство эпохи, когда Москва была столицей империи, а не просто одним из крупнейших городов Содружества.

Кремль встретил нас парадным въездом. Гвардейцы в парадной униформе с серебряным шитьём отсалютовали нашей колонне, ворота распахнулись, и машины въехали во внутренний двор.

Князь Голицын ждал нас на крыльце дворца, показав своё личное расположение. Правитель не стал бы так встречать чужих ему людей. Высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти с благородной проседью на висках и властным взглядом серых глаз выглядел импозантно, особенно если вспомнить правителя Суздаля князя Тюфякова… в смысле, Тюфякина. До чего же обмельчали многие правители в этом времени…

Рядом с Дмитрием Валерьяновичем стоял маленький Мирон — шестилетний княжич, сводный брат Василисы. При виде нас его глаза загорелись, а на лице расцвела широкая, беззубая улыбка.

— Лиса! — Мальчик сорвался с места раньше, чем отец успел его удержать, и бросился к сестре, врезавшись в её колени с такой силой, что геомантка покачнулась. — Лиса приехала!

Василиса опустилась на корточки, не заботясь о подоле дорожного платья на мокрых камнях, и обняла брата. Мирон вцепился в неё, уткнувшись лицом в её плечо, и что-то быстро зашептал — я разобрал только «скучал» и «камешки».

— Смотри, что я тебе привёз. — Василиса достала из кармана небольшой кусок малахита с характерными зелёными разводами. — Помнишь, ты хотел такой?

Мирон схватил камень обеими руками, разглядывая его с восторгом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. Потом снова обнял сестру, прижимая подарок к груди.

Я смотрел на эту сцену и думал о другом. Мирон — шесть лет, открытая улыбка, абсолютное доверие к миру. Он не знал, что его мать отравила первую жену князя. Не знал, что сестра убила эту самую мать. Для него Елена просто «уехала лечиться далеко-далеко» — красивая ложь, которую взрослые сочинили, чтобы защитить детскую душу.

Однако Строгановы знали правду. Или догадывались. И рано или поздно кто-то из них решит, что шестилетний мальчик — удобный инструмент давления. Шепнуть ему на ухо пару слов, подбросить «случайно» услышанный разговор, дождаться, пока он подрастёт и начнёт задавать вопросы… Дети верят тем, кто к ним добр. А доброту можно разыграть.

Чертовски несправедливо. Мальчишка, который радуется красивым камешкам и скучает по сестре, само того не зная, уже стал фигурой на политической доске. Не по своей воле, не по своему выбору — просто потому, что родился в семье, где власть и кровь переплетены так тесно, что одно невозможно отделить от другого.

В моей прошлой жизни я видел, как дети становились заложниками, разменными монетами, орудиями мести. Видел, как их невинность использовали для самых грязных целей. И каждый раз это вызывало во мне холодную ярость — ту, что не кричит, а действует.

Голицын, похоже, понимал это не хуже меня. Потому и держал сына при себе, потому и окружил его охраной, которую я заметил краем глаза — трое неприметных мужчин в ливреях слуг, но с выправкой боевых магов.

— Дочь, — Голицын шагнул навстречу, и я заметил, как дрогнули его обычно непроницаемые черты, — с возвращением. Рад тебя видеть!

Василиса замерла на мгновение, словно не веря, что отец действительно, настолько эмоционален. Потом шагнула вперёд и позволила ему обнять себя — коротко, сдержанно, но искренне.

— Прохор Игнатьевич, — Голицын повернулся ко мне, и тепло в его глазах сменилось расчётливым уважением. — Рад видеть вас в Московском Бастионе.

— Взаимно, Дмитрий Валерьянович, — я пожал протянутую руку, крепко, но без показной силы.

Позже, когда слуги проводили нас в отведённые апартаменты внутри Большого Кремлёвского дворца. Голицын попросил меня и Василису задержаться для приватного разговора в его кабинете.

Князь налил себе коньяк из хрустального графина, предложил мне — я отказался, не люблю пить на переговорах — и повернулся к дочери, которая устроилась в кресле у камина.

— Рад, что ты вернулась, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Дом без тебя… пустоват.

Василиса чуть склонила голову, принимая слова отца. Я заметил, что она чувствовал себя не в своей тарелке, явно не привыкла к такому тону от человека, который годами относился к ней как к политическому активу.

Голицын отхлебнул коньяк и посмотрел на меня.

— Благодарю за то, что всё это время держали её подальше от… неприятностей.

Не сказал бы, что ей жилось так уж скучно, учитывая недавнюю войну с Сабуровым и поход на Гаврилов Посад, но зачем я буду напоминать отцу Василисы об опасностях, которым подвергалась его любимая дочка.

— Василиса — ценный союзник и друг, — ответил я. — Я никогда не бросаю своих людей.

Голицын кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то ещё. Он отошёл к окну, где виднелся заснеженный парк, и заговорил словно между делом:

— На этом празднике соберётся несколько интересных гостей. Многие из них — достойные молодые люди. Аристократы, политики, успешные промышленники, — он повернулся к дочери. — Думаю, кто-то из них придётся тебе по душе.

Я понял намёк мгновенно. Голицын не приказывал — он предлагал. Но за этим предложением стояли месяцы расчётов, списки кандидатов и политические выгоды от каждого возможного брака. Хитрый лис уже всё продумал.

Василиса слегка побледнела, но не возразила. Только нахмурила брови, став похожей на сердитого ежа.

— Уверен, вы найдёте для Василисы самую достойную партию, — сказал я нейтральным тоном. И так слишком глубоко увяз в делах этой семьи, чтобы ещё и в сватовство вмешиваться. — Главное, чтобы жених пришёлся ей по душе.

Взгляды отца и дочери встретились. Молчаливый диалог, в котором я был лишь наблюдателем.

— Мы поговорим об этом позже, — Василиса наконец нарушила тишину. — После праздника.

Голицын кивнул, и я понял: он не станет давить. Пока не станет. Отношения между ними действительно улучшились — раньше князь просто приказал бы, а сейчас был готов выжидать.

Слуги проводили нас в апартаменты. Мне и Ярославе достались соседние комнаты в западном крыле — роскошные, с высокими потолками, лепниной и видом на Москву-реку. Василиса разместилась в отдельном крыле, ближе к покоям отца. Полина и Тимур, прибывшие вместе с нами, получили комнаты рядом — и я заметил, как пиромант придержал дверь для графини, а та благодарно улыбнулась ему. Не сомневаюсь, что вскоре мы уже будем праздновать их свадьбу

* * *

Двери парадного зала распахнулись, и голос мажордома прокатился под сводами Александровского зала:

— Князь Угрюмский и Владимирский, покоритель Гаврилова Посада, Прохор Игнатьевич Платонов!

Зал замер. Сотни голов повернулись в мою сторону — словно единый организм, почуявший хищника. Я стоял в дверном проёме, позволяя им смотреть, оценивать, запоминать. Ярослава — высокая, в изумрудном платье, подчёркивающем медь волос, прекрасная до невозможности — держалась сбоку, взяв мою руку под локоть.

Шёпот пробежал по залу волной. Я обвёл взглядом застывшую толпу — и видел разное в разных глазах.

Группа высокопоставленных офицеров у колонны — восхищение, плохо скрываемое за маской равнодушия. Один из них толкнул локтем товарища и что-то зашептал. Я разобрал: «…уже троих Кощеев уничтожил…». Другой кивнул: «…взял Гаврилов Посаде на копьё…».

Кучка бояр средних лет у окна — настороженность, граничащая со страхом. Они помнили, что случилось с их владимирскими собратьями-казнокрадами и растлителями. Виселицы и кандалы — хорошие учителя. Один из них — я узнал герб на лацкане, какой-то мелкий род из-под Костромы — побледнел и отвёл взгляд, когда я посмотрел в его сторону.

Дамы в вечерних платьях — любопытство, смешанное с чем-то похожим на возбуждение. Веера порхали быстрее, шепотки становились громче. «…за год из висельника в князья…», «…говорят, Архимагистра сжёг заживо прямо на дуэльной площадке…», «…армию Сабурова разбил в пух и прах…».

Седовласые патриархи родов — расчёт. Холодный, трезвый расчёт людей, переживших не одну смену власти. Они не восхищались и не боялись — они прикидывали, как использовать нового игрока или как от него защититься.

Иностранные гости — профессиональный интерес. Представитель княжеств Белой Руси наклонился к соседу, не сводя с меня глаз.

Долго я работал на эту репутацию — и теперь она работала на меня. Каждая победа, каждый разрушенный заговор, каждый повешенный преступник из владимирской сети Общества Призрения — всё складывалось в образ человека, с которым лучше дружить, чем враждовать.

Мы спустились по мраморной лестнице. Хрустальные люстры отбрасывали радужные блики на паркет, оркестр играл что-то торжественное, лакеи сновали с подносами шампанского. Типичный великосветский приём, но я видел за позолотой и бархатом то, что видел всегда: игру масок, расчёт интересов, скрытые ножи под шёлковыми манжетами.

Первым ко мне подошёл князь Потёмкин, правитель Смоленска. Мужчина средних лет с вдумчивым взглядом и аккуратной бородкой, он производил впечатление университетского профессора, а не властителя княжества. Но я знал, что за этой маской скрывается негласный кукловод Содружества — человек, контролирующий информационные потоки через сеть газет, радиостанций и телеканалов. Его приспешник Суворин уже пытался меня завербовать — безуспешно.

— Прохор Игнатьевич, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Наслышан о ваших успехах во Владимире и Гаврилове Поаде. Воистину впечатляющая работа.

— Благодарю, Илларион Фаддеевич. Надеюсь, Смоленск последует нашему примеру.

Его улыбка не дрогнула, но я заметил, как сузились глаза. Мы оба понимали подтекст.

Постепенно кружа по залу, мы пересеклись и с другими князьями. Долгоруков из Рязани — полноватый мужчина с лукавой, многозначительной улыбкой. Он нервничал, хотя старался это скрыть — потел, часто промокал лоб платком. Князь Арзамаса Всеволодов Борисович Вяземский — сухопарый старик с орлиным носом и цепким взглядом, из тех, кто пережил три смены власти и простудится на моих похоронах. Маркграф Невельский с Дальнего Востока — загорелый, обветренный, с военной выправкой человека, который каждый день смотрит в глаза Маньчжурской угрозе. Маркграф Татищев из Уральскограда — кряжистый, основательный, с руками, знающими не только перо, но и молот. Князь Черноречья Савватий Ильич Бабичев — невысокий, подвижный, с запахом пороха, который, казалось, въелся в него навсегда.

Тимур Черкасский, державшийся рядом с Полиной, шепнул мне на ухо, когда мимо проходил представитель Казани:

— Князь Мамлеев. Помню его ещё по временам, когда мой род что-то значил на родине. Скользкий, как угорь в масле. Улыбается всем, но дружит только с выгодой.

Я кивнул, запоминая.

Иностранцев было не меньше. Посланник Прусской Конфедерации — худой, вытянутый, в мундире цвета вороньего крыла. Делегация Княжеств Белой Руси — трое мужчин в расшитых кафтанах, союзники Москвы против Ливонии. Какой-то дальний родич династии Меровингов из Французских Земель — молодой щёголь с напомаженными усиками, присланный как дань уважения Голицыну, но не слишком большая дань, судя по его положению в семейной иерархии. Высокий блондин, судя по говору из Скандинавии, широкоплечий, со щетиной на лице и спокойной уверенностью воина, державшийся с достоинством, но без свиты. Представители Бывшей Римской Империи, Восточного каганата, даже кто-то из Северной Америки — Детройта, судя по эмблеме на лацкане пиджака.

Оркестр заиграл вальс. Я повернулся к Ярославе и с улыбкой протянул ей руку.

— Помнится, вы обещали мне танец, княжна.

— Лучше бы я сотню Бздыхов прикопала… — с мученическим вздохом ответила она. — Ты хоть понимаешь, что сейчас каждая сплетница в зале будет оценивать, достаточно ли ровно я держу спину?

— Пусть оценивают. Ты красивее их всех.

Аэромантка фыркнула, но я заметил, как чуть порозовели её скулы.

Она приняла мою ладонь, и мы вышли на паркет. Шёпот в зале усилился — я ловил обрывки краем уха: «Это Засекина?..», «Беглянка?..», «Шереметьев не простит…», «Смотрите, как она на него смотрит…».

Пусть смотрят. Пусть шепчутся.

Мы кружились под музыку, и я чувствовал тепло её ладони в моей, видел, как блестят её озорные глаза. И всё же, даже в этот момент я оставался настороже. Кто-то наблюдал за нами слишком внимательно — я засёк несколько взглядов, которые не отводились, когда я смотрел в ответ. Профессиональное внимание, не светское любопытство.

Музыка стихла. Мы остановились, и я отвёл Ярославу к колонне — взять бокал шампанского, перевести дух.

Вот тогда он и появился.

Князь Павел Никитич Шереметьев шёл через зал, как корабль через море — расступались все. За ним следовала небольшая свита: советники, охрана, прихлебатели. Сам он был высок, поджар, с седеющими висками и тонкими чертами лица. Холёные руки, безупречный фрак, перстень с гербом на пальце. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, как лёд. Чем-то он напоминал мне охотничью гончую, вставшую на след. Ту, что будет охотно рвать и кролика, и человека. Только эта псина давно сожрала хозяина и теперь охотилась сама на себя…

Он остановился перед нами, и я почувствовал, как напряглась Ярослава рядом со мной.

— Ярослава Фёдоровна, — произнёс Шереметьев с улыбкой, в которой не было ни грамма тепла. — Не узнал вас в бальном платье. Привык видеть ваши фотографии в камуфляже наёмницы. Впрочем, камуфляж вам идёт даже больше — в нём вы хотя бы выглядите на своём месте.

Вокруг нас образовалось кольцо любопытных. Десятки свидетелей — именно то, на что он рассчитывал.

Шереметьев сделал паузу, окинув её оценивающим взглядом.

— Ваш батюшка тоже предпочитал решать всё мечом, а не словом. Импульсивность — семейная черта? Вот только импульсивность редко ведёт к долгой жизни. Увы.

Его голос стал тише, но я расслышал каждое слово:

— А ведь формально вы всё ещё находитесь в розыске. Награда за вашу голову действует до сих пор. Но здесь, на балу уважаемого князя Голицына, забудем о ней. Мы же цивилизованные люди, не так ли?

Глава 12

Василиса стояла у колонны, сжимая в руке бокал с шампанским, который уже успел нагреться от тепла её ладони. Слухи о том, что князь Голицын ищет жениха для своей дочери, разнеслись по московскому свету быстрее ветра, и теперь она пожинала плоды отцовских планов.

Очередной претендент, молодой боярин с ухоженными бакенбардами и томным взглядом, склонился перед ней в поклоне.

— Княжна, вы сияете ярче всех звёзд на небосводе, — промурлыкал он, протягивая руку. — Не окажете ли мне честь танцем?

«Я лучше в прорубь голой прыгну», — мысленно отметила Василиса. Вслух же она произнесла:

— Благодарю, но я устала. Возможно, позже.

Боярин отступил, явно разочарованный, но не решившийся настаивать. На его место тут же выдвинулся следующий — провинциальный дворянин с горящими глазами романтика, очарованного историей «беглой княжны». Он начал что-то говорить о судьбе и предназначении, но Василиса уже не слушала.

Полина Белозёрова, стоявшая рядом, наклонилась к её уху:

— Ещё один. Восьмой, если считать того толстяка с моноклем, который полчаса назад пригласил тебя на прогулку по оранжерее.

— Не напоминай, — процедила Василиса сквозь зубы, изображая вежливую улыбку для очередного поклонника.

Гидромантка хихикнула:

— А мне нравится. Ты как витрина в ювелирной лавке — все смотрят, но никто не может себе позволить.

— Полина!

— Что? Я просто констатирую факты.

Геомантка закатила глаза. Вечер превращался в пытку. Каждый подходивший к ней мужчина видел не Василису Голицыну — учёную, геоманта, человека с собственными мечтами и целями. Они видели дочь правителя Московского Бастиона, ключ к влиянию и ресурсам, выгодную партию. Их комплименты были пустыми, как скорлупа от орехов, а улыбки — заученными, словно танцевальные па.

Очередной претендент — сын какого-то промышленника с Урала, судя по гербу на лацкане — подошёл с букетом белых роз. Василиса приняла цветы с вежливой благодарностью и тут же передала их проходившему мимо лакею. Промышленник явно рассчитывал на другую реакцию.

— Княжна, я читал о вашем путешествии во Владимирское княжество, — начал он. — Какое приключение! Вы такая смелая…

— Благодарю.

— Я бы хотел пригласить вас…

— Боюсь, мой танцевальный лист уже полон.

Это была ложь, но Василиса устала от правды. Устала от этих взглядов — оценивающих, расчётливых, жадных, сластолюбивых. Устала от комплиментов, за которыми скрывались матримониальные планы их семей. Устала быть товаром на ярмарке невест.

Она отступила к окну, подальше от толпы. Полина последовала за ней, всё ещё посмеиваясь.

— Знаешь, если бы я не видела твоё лицо, решила бы, что тебе это нравится.

— Издеваешься?

— Немного. — Белозёрова пожала плечами. — Но признай, это лучше, чем когда тебя напрочь игнорируют.

Василиса хотела ответить что-то колкое, но в этот момент заметила приближающуюся фигуру — ещё один претендент, судя по направлению движения. Высокий, на голову выше большинства гостей, широкоплечий, со светлыми, почти льняными волосами, собранными в короткий хвост на затылке. Щетина на скуластом лице отливала золотом в свете люстр. Тот самый иностранец, которого она видела раньше среди гостей. Одет он был просто по меркам московского бала — тёмно-синий костюм без вышивки, серебряная застёжка в форме цветка — круглолистного колокольчика на вороте. Никаких орденов, никаких лент. Только массивный перстень на правой руке поблёскивал в свете люстр.

Она приготовилась к очередному потоку комплиментов, но мужчина остановился в паре шагов и просто спросил:

— Вы в порьядке, судариня? — сильный северный акцент превращал русские слова в нечто странное, но по-своему мелодичное. — Похоже, вас утомийли?

Василиса моргнула, встретившись с его глазами — светло-серыми, почти прозрачными, как зимнее небо над Балтикой. На левой скуле виднелся старый шрам, тонкий и побелевший от времени. Руки, свободно висящие вдоль корпуса, были руками воина — широкие ладони, мозолистые пальцы. Это было… неожиданно. Никаких комплиментов о её глазах, платье или родословной. Просто вопрос. Искренний, судя по выражению лица и голосу.

— Я… да. Немного, — она нахмурилась, всё ещё ожидая подвоха. — А вы?..

— Сигурд, — представился он, чуть склонив голову. — Сигурд Эрикссон. Из Стокгольма.

Шведский Лесной Домен, — мысленно отметила Василиса. — Северное королевство, известное своими друидами и магией природы. Формально нейтральные, но давние торговые партнёры Великого Новгорода. Отец как-то упоминал, что шведы производят лучшее в мире Мировое Древо — редкий Пустодрев для создания мощных артефактов.

— Далеко вас занесло.

— Дипломатьическая миссия. — Он пожал плечами. — Отец хотел приехать сам, но дела не отпустили. Послал меня.

Что-то в его словах заставило Василису насторожиться. Отец? Послал? Она присмотрелась внимательнее — к осанке, к манере держаться, к перстню на пальце. Теперь она разглядела герб: серебряный олень с ветвистыми рогами на лазурном поле, окружённый венком из круглолистных колокольчиков. Королевский знак дома Эрикссонов. И вдруг поняла.

— Постойте. Эрикссон. Конунг Эрик…

— Мой отец, да, — подтвердил Сигурд без тени хвастовства, словно говорил о чём-то обыденном.

Василиса моргнула. Перед ней стоял наследник Шведского Лесного Домена, первый принц, и вёл себя так, будто это не имело никакого значения. Ни пышной свиты, ни демонстрации статуса, ни надменного взгляда сверху вниз.

— И как вам Москва? — спросила она, решив не заострять внимание на его происхождении — раз уж он сам этого не делал.

— Большая. — Сигурд чуть улыбнулся. — И тьёплая. Когда я уезжал из Стокгольма, там ещё лежал снег по колено и дул ветьер, который сбивает с ног.

— Звучит… бодряще.

— Мьягко сказано.

Они помолчали. Василиса ждала — сейчас он попросит о танце, или начнёт расспрашивать о её отце, или намекнёт на что-то ещё. Но скандинав просто кивнул ей.

— Отьдыхайте, судариня. Вечер длинный.

И ушёл. Просто развернулся и направился к группе иностранных гостей у дальней стены.

Василиса смотрела ему вслед, не веря собственным глазам. Никаких просьб о танце. Никаких записок. Никаких намёков на продолжение знакомства. Просто… человеческое участие?

Краем глаза она заметила, как две дамы у соседней колонны склонились друг к другу, прикрывшись веерами. Их взгляды метались между Василисой и удаляющейся спиной шведского принца. Одна из них что-то зашептала подруге, и обе уставились на Василису с плохо скрываемым любопытством. Отлично. К утру весь московский свет будет обсуждать, как наследник Шведского Домена подошёл к дочери Голицына и ушёл, не пригласив на танец. Интересно, какую версию они придумают — что он её отверг или что она оказалась слишком груба с ним?

Полина возникла рядом, словно из-под земли.

— Ну и ну, — протянула она, стреляя глазками в сторону удаляющегося шведа, а потом переводя взгляд на Василису. — А он ничего.

Тимур Черкасский, стоявший поблизости с бокалом в руке, едва заметно нахмурился. Полина перехватила его взгляд и тут же вцепилась в его локоть.

— Но ты, конечно, гораздо лучше, — торопливо добавила она, одаривая пироманта ослепительной улыбкой. — Он слишком… светленький. И этот акцент. Ужасно. Просто ужасно.

Тимур хмыкнул, но напряжение в его плечах заметно ослабло.

Геомантка же почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Тебе показалось.

— Что именно? Что он симпатичный? Или что ты покраснела?

— Я не покраснела!

— Конечно, конечно. — Полина ухмыльнулась. — И вообще, он просто спросил, как ты себя чувствуешь. Ничего особенного.

— Именно.

— И ушёл, ничего не попросив.

— Да.

— Очень подозрительно, не находишь?

Василиса открыла рот, чтобы ответить что-то едкое, но в этот момент к ней подошёл один из слуг.

— Княжна, — он протянул ей сложенную записку на серебряном подносе. — Для вас.

Василиса взяла бумагу, развернула. Почерк был незнакомым — острый, уверенный, без завитушек.

«Малая библиотека, через четверть часа. Разговор приватный. Приходите одна».

Подписи не было.

— Что там? — Полина попыталась заглянуть через плечо.

Василиса сложила записку и спрятала в карман.

— Ничего важного, — соврала она, чувствуя, как сердце забилось чаще.

Кто-то хотел поговорить с ней наедине. Кто-то, не пожелавший назвать своё имя. Это могло быть что угодно — от очередного матримониального предложения до чего-то куда более опасного, но, по крайней мере, это выглядело любопытно.

Василиса посмотрела в сторону, где исчез Сигурд. Потом на записку в кармане. Потом на Полину, которая явно что-то подозревала.

Четверть часа. Малая библиотека.

Стоит ли предупредить об этом Прохора? Или просто проигнорировать?

Она примет решение позже. А пока — ещё один бокал шампанского и ещё один отвергнутый претендент.

* * *

Пальцы Ярославы похолодели. Она почувствовала это отчётливо — как кровь отхлынула от кончиков, как участился пульс, как по позвоночнику пробежала предательская дрожь. Десять лет. Десять проклятых лет она ждала этой встречи, готовилась к ней, представляла, как посмотрит в глаза убийце своего отца. В кошмарах Шереметьев всегда являлся чудовищем — огромным, демоническим, источающим тьму. Тем самым, из-за которого шестнадцатилетняя Ярослава пряталась за колонной, кусая кулак до крови, — не от страха за себя, а понимая, что любой звук отвлечёт отца и погубит его вернее любого клинка.

А сейчас перед ней стоял… просто человек. Высокий, поджарый, с холёными руками и ледяными глазами. Обычный человек из плоти и крови, который умрёт так же легко, как любой другой, если вонзить ему в горло острый осколок.

Ярослава посмотрела на бокал в своей руке. Хрупкое стекло, тонкая ножка. Один резкий удар о колонну — и в её ладони окажется идеальное оружие. Она успеет. Два шага, удар в яремную вену. Противник просто не успеет среагировать, выставив магический барьер. Кровь хлынет на белоснежную рубашку, и десять лет ожидания наконец-то закончатся.

Но вместе с этим закончится и всё остальное. «Северные Волки», которых она собирала по одному из таких же «выброшенных», как она сама. Люди, которые поверили в неё. Прохор, который…

«Ненависть — это цепь. Ты решаешь, кто её держит».

Слова Анфисы всплыли в памяти так отчётливо, словно менталистка стояла рядом и шептала их на ухо. Тогда, в кабинете угрюмской лечебницы, Ярослава впервые за годы позволила себе заплакать. Призналась, что боится стать чудовищем, как Степан Дроздов, который тоже жил местью и в итоге превратился в то, с чем боролся.

Шереметьев не стоил того, чтобы она становилась чудовищем. Не стоил «Северных Волков». Не стоил Прохора. Она убьёт его позже, не разрушив репутацию того, кого любит.

Княжна медленно выпрямила спину. Расправила плечи. Подняла подбородок так, как её учила мать — с достоинством, которое не нужно доказывать. Серо-голубые глаза встретились с прозрачно-серыми, и Ярослава с удивлением обнаружила, что страх исчез. Остался только холод.

— Князь Шереметьев, — произнесла она ровным голосом. — Вижу, годы не добавили вам ни чести, ни ума. Впрочем, откуда бы им взяться.

И отвернулась. Не ушла — просто отвернулась, как от чего-то неинтересного. Как от назойливой мухи, не стоящей внимания. Демонстративно подняла бокал к губам, делая глоток шампанского.

Шёпот прокатился по залу волной. Краем глаза Ярослава заметила, как побагровело лицо узурпатора, как дёрнулся уголок его рта. Шереметьев сделал шаг вперёд.

— Ты, кажется, забыла своё место, девочка…

— Павел Никитич.

Голос Прохора был негромким. Но в нём лязгнула сталь — так звенит клинок, покидая ножны. Зал замер. Даже музыка, казалось, стала тише.

Платонов шагнул вперёд, встав между Ярославой и Шереметьевым. Его светло-зелёные глаза, припорошенные инеем, смотрели на ярославского князя с выражением, от которого у Засекиной перехватило дыхание.

— Вы, кажется, забыли, с кем говорите, — продолжил Прохор тем же ровным, стальным тоном. — Это Ярослава Фёдоровна Засекина. Законная наследница ярославского престола. Дочь вашего господина, которого вы вероломно убили ударом в спину.

Шереметьев открыл рот, но Платонов не дал ему вставить ни слова.

— Я не признаю вас князем Ярославским. Для меня вы — узурпатор, клятвопреступник и убийца. Человек без чести — это ничтожество, которое каждый благородный человек должен пнуть, как бешеную псину, и гнать из порядочного общества, — Прохор сделал паузу, позволяя словам повиснуть в звенящей тишине. — Если уж мы, — он обвёл рукой зал, — вынуждены терпеть ваше общество, самое малое, что вы можете сделать, — забиться в угол и не привлекать к себе внимание.

Лицо Шереметьева стало пепельно-серым. Потом побагровело. Ярослава видела, как в его глазах мелькнул шок, сменившийся гневом и неверием. С ним так разговаривали? С ним! Правителем целого княжества⁈

— Вы… вы смеете… — выдавил он.

— Знаете, что случилось с последним клятвопреступником, которого я встретил? — Прохор чуть склонил голову, и в его голосе прорезалось что-то древнее, тёмное. — Его звали Сабуров. Он тоже думал, что власть защитит его от справедливости.

Пауза.

— Она не защитила.

Зал не дышал. Ярослава видела, как побледнел кто-то из свиты Шереметьева, как отшатнулась дама в бриллиантах, как нахмурился князь Голицын — скандал в его доме явно не входил в планы хозяина.

— Я… я не потерплю подобных оскорблений! — Шереметьев наконец обрёл голос, хотя тот предательски дрогнул.

Прохор посмотрел на него так, как смотрят на докучливое насекомое.

— Если я вас оскорбил, — произнёс он с убийственным спокойствием, — вы вправе потребовать сатисфакции. Вызвать меня на дуэль. Смыть оскорбление кровью, — он чуть подался вперёд. — Вы это делаете?

Тишина.

Лицо Шереметьева налилось багрянцем. Ярослава видела, как он стиснул кулаки, как заходили желваки на скулах. Видела, как взгляд узурпатора метнулся к Прохору — оценивающий, расчётливый. Князь Угрюмский и Владимирский, покоритель Гаврилова Посада, уничтоживший трёх Кощеев и армию целого княжества. Человек, от которого Сабуров бежал до самой смерти.

— Нет? — Платонов приподнял бровь и его голос изменился. Стал глубже, тяжелее — словно каждое слово отливали из металла. — Тогда п-шёл прочь!

Это не было просьбой. Не было даже приказом в обычном понимании. Ярослава почувствовала, как воздух вокруг сгустился, как по коже пробежали мурашки — древняя, первобытная сила скользнула по залу, заставив ближайших гостей отшатнуться.

Лицо её кровного врага исказилось. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Ноги сами понесли его прочь — один шаг, другой, третий. Узурпатор развернулся и зашагал к дальней стене, расталкивая собственную свиту. Его спина была неестественно прямой, но княжна видела, как подрагивают плечи, как он борется с чужой волей, впечатанной в каждую клетку тела.

— Что касается так называемой награды за голову княжны Засекиной… — Прохор повысил голос, чтобы слышал весь зал, — … пусть каждый охотник за лёгкими деньгами запомнит: Ярослава Фёдоровна находится под защитой Владимирского княжества. Любой, кто посмеет поднять на неё руку, будет иметь дело со мной лично. А я, в отличие от некоторых, свои обещания выполняю.

Ярослава смотрела вслед своему врагу, а потом перевела взгляд на Прохора.

Десять лет. Десять лет она была одна. Сама строила карьеру, сама собирала отряд, сама сражалась за каждый глоток воздуха в мире, который отнял у неё всё. Никто никогда не вставал за неё вот так — открыто, перед сотнями свидетелей, рискуя нажить смертельного врага ради её чести.

Прохор повернулся к ней. В его глазах читался немой вопрос — всё в порядке?

Ярослава почувствовала, как горло сжал комок. Как защипало в глазах — и она яростно заставила себя не моргать, не дай боги хоть одна слезинка скатится по щеке здесь, перед всеми этими людьми.

— Спасибо, — произнесла она тихо, так, чтобы слышал только он.

Платонов едва заметно кивнул. Потом протянул ей руку — просто, без лишних слов.

И Ярослава взяла её, чувствуя, как внутри разливается тепло. Странное, непривычное тепло, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать.

Вот он какой, оказывается. Вот почему она полюбила его — этого невозможного человека, который говорит с князьями как с провинившимися псами и не боится никого и ничего.

«Ненависть — это цепь», — снова прошелестел в памяти голос Анфисы.

Но любовь, — подумала Ярослава, сжимая тёплую ладонь Прохора, — это крылья.

* * *

Коридоры Большого Кремлёвского дворца тонули в полумраке. Василиса шла одна, и стук её каблуков по мраморному полу казался непозволительно громким в этой тишине. Записка жгла карман платья — острый, уверенный почерк без подписи.

Кто мог её ждать? Мысли метались, как испуганные птицы. Может, кто-то из женихов решил проявить оригинальность? Или отец хочет продолжить разговор о сватовстве подальше от чужих ушей? А если это ловушка?..

Надо было сказать Прохору или хотя бы взять Полину для уверенности…

Геомантка остановилась перед резными дверями малой библиотеки. Прислушалась — тишина. Положила ладонь на прохладную бронзу ручки и толкнула створку.

Свет единственной лампы выхватывал из темноты силуэт мужчины у книжного шкафа. Он обернулся, и Василиса почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Граф Герасим Павлович Строганов. Брат её покойной мачехи. Человек, у которого она отняла сестру.

— Добрый вечер, княжна, — произнёс он, и в его голосе не было ничего доброго.

Глава 13

Василиса застыла на пороге, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Пальцы, сжимавшие дверную ручку, похолодели. Она видела Герасима и раньше — на официальных приёмах, на праздновании именин отца три года назад, на похоронах какого-то дальнего родственника. Тогда он казался ей просто ещё одним скучным вельможей из бесконечной череды гостей, которых отец принимал во дворце.

Сейчас же она смотрела на него другими глазами.

Мужчина за пятьдесят, но выглядевший моложе своих лет — поджарый, подтянутый, с военной выправкой, которую не спрячешь под дорогим костюмом. Седина на висках лишь подчёркивала властность его облика. Лицо, словно высеченное из камня: тяжёлый подбородок, прямой нос, глубоко посаженные глаза цвета мокрого сланца. Те же глаза, что были у Елены — только если у мачехи они казались голубыми и обманчиво-мягкими, то у брата в них не было ни капли тепла.

Василиса вспомнила историю, которую слышала от одной из фрейлин много лет назад. Когда Герасиму было двадцать семь, он застал своего младшего брата Павла за попыткой подделать финансовые документы рода — тот хотел присвоить часть доходов от соляных копей. Герасим не стал поднимать скандал, не побежал к отцу. Он просто пригласил Павла на охоту в их северные угодья. Вернулся один. Официальная версия гласила о несчастном случае — медведь-шатун. Тело так и не нашли. Старый граф Строганов, их отец, умер через месяц — говорили, от горя. Однако фрейлина шептала, что на самом деле он умер, узнав правду о том, что сделал его старший сын.

Герасим Строганов защищал свою семью. Любой ценой.

— Рад, что вы пришли, — продолжил он ровным голосом. — Нам предстоит обсудить одно весьма… личное дело. Наедине.

Он указал на кресло напротив себя. Василиса заставила себя оторваться от дверного косяка и пройти в глубь библиотеки. Ноги слушались плохо, словно налились свинцом. Свет единственной лампы выхватывал из полумрака ряды книжных полок и тяжёлые портьеры на окнах.

Она села, готовясь в любую секунду поставить защитный барьер. Спина прямая, подбородок поднят — так учила мать. Никогда не показывай страх. Особенно тем, кто пришёл тебя уничтожить.

Долгая пауза. Герасим смотрел на неё — холодно, оценивающе. Так смотрят на породистую лошадь перед покупкой. Или на врага перед казнью.

— Расслабьтесь, я не намерен нападать на вас. Я здесь не за этим.

Княжна выдохнула против воли и почувствовала злость на саму себя. Неужели её настолько легко просчитать⁈ Тогда к чему были все эти уроки придворного этикета и муштра, чтобы привить дочери князя навык всегда владеть собственным лицом?..

— Вы убили мою сестру, — сказал собеседник наконец. Прямо. Без обиняков.

Сердце Василисы пропустило удар. Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то — что угодно, — но Строганов поднял руку.

— Не стоит отпираться. Мы знаем, что случилось в малой приёмной в восточном крыле.

Геомантка почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Официальная версия гласила, что Елену убил ливонский посол при попытке скрыть следы заговора. Отец лично контролировал распространение этой истории. Кто мог выдать правду? Каким образом Строгановы получили доступ к фон дер Брюггену в застенках? Или её сдал кто-то из людей отца — один из немногих, допущенных к столь тайной информации?

— Елена была… сложным человеком, — продолжил Герасим, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое — боль, едва сдерживаемая ярость. — Но она была моей сестрой. Младшей, чёрт побери, сестрой!

Он замолчал. Пальцы его правой руки сжались в кулак, побелели костяшки. Василиса видела, как он борется с собой, как загоняет эмоции обратно под маску ледяного спокойствия.

— Если бы не понимание того, что ваша смерть начнёт полномасштабную войну между нашими родами, — произнёс он тихо, почти мягко, что было страшнее любого крика, — я бы уже отомстил. Собственными руками отрезал бы вашу глупую голову.

Холодный взгляд. Ни намёка на блеф.

Василиса сглотнула. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Строгановы — один из сильнейших родов Содружества. Когда-то давно, ещё до эпохи Бастионов, их предки разбогатели на соляных копях. Эти белые кристаллики были источником власти во все времена. В древности за горсть соли платили серебром на вес. Без соли крестьяне не могли заготовить мясо и рыбу на зиму, армии не могли уходить в дальние походы, а торговые караваны — пересекать необжитые земли. Тот, кто контролировал соль, контролировал саму жизнь.

С тех пор многое изменилось: появились консервы, холодильные камеры, магические артефакты, увеличивающие срок хранения продуктов. Однако Строгановы не остались в прошлом вместе со своими солеварнями. Они вложили накопленные за века капиталы в аграрную промышленность, в речное судоходство, в артефакторику и банковское дело. Их торговые дома раскинулись от Урала до Балтики, их кредитные линии питали половину промышленников Содружества, а должники — от мелких купцов до целых боярских родов — исправно голосовали так, как нужно было Строгановым. Под их гербом служили сотни бойцов — не наёмники, а родовые дружинники, преданные до последней капли крови. И всё это могло обернуться против Московского Бастиона. Против отца. Против неё.

— Но я не варвар, чтобы губить два рода ради мести, — Герасим откинулся в кресле, и его голос снова стал ровным, деловым. — Я знаю цену опрометчивым поступкам и понимаю, чем это кончится. Наша война ослабит две семьи, принеся пользу только нашим врагам.

Василиса моргнула. Она ожидала угроз, ожидала ультиматумов, ожидала чего угодно — но не этого.

— Месть бывает разной, — продолжил граф, и в уголках его губ мелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее улыбку. — Можно убить. Можно опозорить публичным скандалом. А можно… возвыситься. За счёт обидчика.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— У меня есть сын. Игорь. Двадцать пять лет. Магистр с сильным даром огня. Хорош собой, образован, перспективен. — Строганов чуть наклонился вперёд. — Роды Строгановых и Голицыных породнятся — как изначально планировала моя сестра. Брак между вами и Игорем укрепит позиции обеих семей. Строгановы получат связь с Московским Бастионом. Голицыны — союз с одним из сильнейших родов Содружества. Это справедливо. Разве нет?

Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая.

Василиса смотрела на Герасима Строганова, и понимание медленно проступало сквозь первоначальный шок. Он не озвучивал главного, но она была достаточно проницательна, чтобы увидеть полную картину. Он получит свою месть — не кровавую, но элегантную. Убийца его сестры станет Строгановой. Будет рожать наследников его роду. Будет служить его семье до конца своих дней. Каждый раз, когда она посмотрит в зеркало, каждый раз, когда произнесёт новую фамилию, каждый раз, когда её дети назовут её «мамой» — она будет помнить, почему оказалась в этой клетке.

— А если я откажу? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

— Если откажете… — Герасим пожал плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Что ж, тогда правда станет достоянием публики. Безумная княжна, убившая собственную мачеху. Вы сами можете представить масштаб этого скандала и давление, которое обрушится на ваш род.

Он помолчал, позволяя картине развернуться в её воображении. И картина внушала ужас. На основании официальной версии арестовали ливонских дипломатов, конфисковали имущество, разорвали торговые договоры. Если правда выплывет наружу, отец окажется лжецом, использовавшим смерть жены для политических игр. Ливония потребует компенсаций и извинений, союзники Москвы начнут сомневаться в каждом его слове. А сама Василиса превратится из княжны в убийцу, совершившую расправу вместо того, чтобы дождаться правосудия. Шёпот на балах. Статьи в газетах. Отвернувшиеся союзники. Расторгнутые контракты. В аристократическом мире репутация значила больше золота — и Строганов это прекрасно понимал.

— Подумайте о репутации вашего отца, — добавил он мягко, будто прочитав её мысли. — О том, сколько он сделал для Московского Бастиона. Сколько лет строил своё влияние.

Пауза.

— Подумайте о маленьком Мироне.

Василиса вздрогнула, как от удара. Мирон. Её шестилетний брат, который каждое утро прибегал в её комнату, чтобы показать новый рисунок или рассказать, что ему приснилось. Который боялся грозы и прятался под её одеяло, прижимаясь тёплым лбом к её плечу. Который однажды спросил, почему у него глаза мамины, а у Василисы — папины, и значит ли это, что они всё равно настоящие брат и сестра. Мальчик, в котором не было ни капли материнского яда — только бесконечное доверие к миру и людям вокруг. Если правда выйдет наружу, он узнает всё. Что мама не «уехала лечиться». Что сестра, которую он обожал, убила её. И эти голубые глаза, глаза Елены, посмотрят на Василису с ужасом и отвращением.

Она могла бы возразить. Могла бы сказать, что Елена первой убила её мать ядом, пока все вокруг думали, что княгиня умирает от болезни сердца. Однако в текущей ситуации это ничего не меняло. Правда об отравлении всплыла со слов ливонского посла, который пересказывал слова доктора Арвида — личного врача матери Василисы. А тот врач давно уехал на родину, в Ливонию. Если бы он был здесь, его можно было бы представить как свидетеля. Но без него у Голицыных не было ничего — только их слово против слова покойницы. А покойники, как известно, не могут защитить себя. Зато их родственники — могут. И судя по тому, как уверенно Герасим говорил о возможности разрушить жизни Голицыных, у него были козыри посерьёзнее голословных обвинений. Улики. Свидетель. Что-то, что он держал в рукаве, как опытный игрок держит козырного туза.

— Успешное правление вашего отца… — Герасим развёл руками, — или разорванная скандалом семья. Выбор за вами.

Василиса сидела неподвижно, чувствуя, как стены библиотеки смыкаются вокруг неё. Дилемма разворачивалась перед внутренним взором во всей своей безысходности.

Сказать отцу? Но тогда он узнает о нависшей угрозе, о том, как далеко зашёл Герасим в своих расчётах. Отец вспыльчив, когда дело касается семьи. Он может наделать глупостей, которые навредят и ему, и всему княжеству. Открытый конфликт со Строгановыми — последнее, что нужно Московскому Бастиону сейчас, когда только-только улеглась история с ливонским послом.

Сказать Прохору? Он бы помог — она не сомневалась в этом ни секунды. Но это втянет его в конфликт между двумя могущественными родами. У него и так хватает врагов: Шереметьев, Терехов, остатки Гильдии Целителей, недобитые сторонники Сабурова. Ещё одна война — на этот раз с одним из ключевых родов Содружества — может оказаться той соломинкой, которая сломает хребет верблюду.

Справиться самой? Но как? Она — геомант, не политик. Она умеет чувствовать рудные жилы и укреплять фундаменты, а не плести интриги и находить компромат.

— Мне нужно время, — произнесла Василиса. Голос не дрогнул — и это была маленькая победа. — Подумать.

Герасим медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — он ожидал именно такого ответа.

— Разумеется. Я никуда не спешу, княжна. — Он поднялся, застёгивая пиджак. — Я ждал полгода. Подожду ещё.

Он направился к двери, но на полпути остановился, обернулся через плечо.

— Приятного вечера. Передавайте привет вашему отцу.

И вышел, оставив Василису одну в полутёмной библиотеке, наедине с запахом старых книг и тяжестью невозможного выбора.

* * *

Сигурд Эрикссон стоял у дальней колонны, держа в руке бокал с вином, к которому едва притронулся. Московский бал утомлял его — слишком много лжи в улыбках, слишком много яда в комплиментах. Дома, в Стокгольме, праздники выглядели иначе. Там воины пили мёд из рогов, пели старые саги о героях и драуграх, а женщины смотрели на мужчин прямо, без этих многозначительных жестов веером, каждый из которых несёт заложенный в себе смысл, и туманных взглядов из-под ресниц.

Ему было двадцать шесть лет, и большую часть сознательной жизни он провёл не во дворцах, а в северных лесах, где Лесной Домен граничил с территориями, заражёнными скверной. Драугры — так называли Бездушных в Скандинавии — каждый год пробовали на прочность границы королевства, и каждый год кронпринц Сигурд вёл дружину им навстречу. Шрам на левой скуле он получил в семнадцать, когда тварь с костяными когтями едва не выцарапала ему глаз. Мозоли на ладонях — от меча и топора, которыми он владел с десяти лет.

Отец называл его «волком в овечьей шкуре», когда отправлял на дипломатические миссии. Сигурд ненавидел эти поездки. Он был воином, а не царедворцем, и все эти поклоны, реверансы и намёки на намёки казались ему пустой тратой времени. Но конунг Эрик стар, и кто-то должен представлять Шведский Лесной Домен на балах и приёмах. Старший брат погиб три года назад, защищая северную заставу от орды драугров. Средний — калека после того, как Хельбьёрн раздробил ему ноги вместе с позвоночником. Остался только Сигурд.

Он сделал глоток вина — слишком сладкого, слишком тёплого. На севере предпочитали напитки покрепче.

Взгляд скользнул по залу и остановился на темноволосой девушке у противоположной колонны. Княжна Голицына — та самая, к которой он подходил раньше. Она покидала зал на некоторое время, а теперь, вернувшись, стояла в компании подруги. Даже на расстоянии Сигурд видел напряжение в её плечах, натянутость улыбки. Красива, да. Зелёные глаза, точёные черты лица, осанка прирождённой аристократки. Но в этой красоте было что-то надломленное, как в северной берёзе, согнувшейся под тяжестью снега.

Что-то было не так. Сигурд чувствовал это тем же инстинктом, который предупреждал его о засадах в лесу и ловушках на болотах. Девушка выглядела не просто уставшей от назойливых женихов — она выглядела несчастной. По-настоящему несчастной, как человек, несущий на плечах груз, который слишком тяжёл для одного.

Оркестр заиграл очередной вальс. Кто-то из претендентов подошёл к княжне, она отказала с вежливой улыбкой. Потом ещё один. Ещё. Сигурд наблюдал, как она методично отвергает всех, и думал о том, что в его краях женщины не прятались за масками светских приличий. Если им не нравился ухажёр, они говорили прямо. А иногда — били кулаком в челюсть.

— Вижу, вы интересуетесь княжной Голицыной.

Голос раздался справа, неожиданно близко. Сигурд повернулся — рядом с ним стоял мужчина средних лет с холёным лицом и глазами, которые заставили кронпринца внутренне подобраться. Мёртвые глаза. Как у рыбы на прилавке рынка. Такие глаза бывают у людей, которые давно перестали различать добро и зло.

Незнакомец сел в соседнее кресло, словно они были старыми приятелями.

— Она… привлекательная девушка, — осторожно ответил Сигурд, намеренно коверкая русские слова сильнее, чем требовалось. Пусть собеседник думает, что перед ним простоватый северянин.

— Привлекательная, да. — Мужчина кивнул, наливая себе вина из графина на соседнем столике. — И несчастная. Очень несчастная.

Пауза. Сигурд молчал, ожидая продолжения.

— Князь Платонов, — произнёс незнакомец негромко. — Вы о нём слышали?

— Слышал. — Сигурд пожал плечами. — Сильный маг. Уничтожил нескольких Конунгов Драугров. Вы зовёте их Кощеями.

— Сильный, да. — Мужчина сделал глоток вина, и его мёртвые глаза на мгновение блеснули какой-то эмоцией, — но благородство не входит в число его добродетелей. Как он ведёт себя с женщинами… Это ужасно. Ужасно, что в светском обществе подобное спускают с рук.

Сигурд нахмурился.

— О чём вы?

— У него целый гарем, знаете ли… — Незнакомец смотрел на него оценивающе, словно прикидывая, сколько можно сказать. — Он приехал с тремя женщинами. Княжна Голицына, графиня Белозёрова и княжна Засекина. Все три живут в его доме в Угрюме. Все путешествуют с ним. Пользуются его покровительством.

— И что? — Сигурд приподнял бровь. — У меня на родине воины часто берут под защиту тех, кто слабее.

— В Пограничье… — мужчина понизил голос, — другие обычаи. Там сила важнее чести. Там сильный берёт, что хочет.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Вы видели, как он ведёт себя с ними? Видели тот инцидент с князем Шереметьевым? Платонов — собственник. Не допустит, чтобы кто-либо покусился на то, что принадлежит ему. Увы, мне довелось пересекаться с ним. Он не считает этих красавиц за людей. Все трое несчастных девушек зависят от него. Слухи ходят… весьма неприятные.

Сигурд ощутил, как в груди шевельнулось что-то тёмное. Но он был воином, а не глупцом. Интриганы не приходят к незнакомцам просто так, чтобы поделиться сплетнями.

— Слухи — это слухи, — произнёс он ровно. — Досужие языки любят распускать глупые сплетни.

— Вы хотите фактов? — мужчина чуть улыбнулся, и эта улыбка не затронула его мёртвых глаз. — Извольте. Сударыня Голицына: влиятельная княжна, дочь правителя Московского Бастиона, поселилась в Угрюме и никуда не уезжает, хотя могла бы вернуться в столицу. Очевидно, имеет место влюблённость, заставляющая княжну вести себя неадекватно.

Он загнул палец.

— Сударыня Белозёрова: её мать публично обвиняла Платонова в том, что он охмурил её дочь и втоптал в грязь родовую честь. Вскоре после этого Полина сбежала из родного дома и присоединилась к Платонову в Угрюме — несмотря на то, что на тот момент он являлся опальным воеводой, сосланным в Пограничье. Несчастная опозоренная дворянка стала наложницей своего соблазнителя.

Ещё палец.

— Сударыня Засекина: Платонов не женат на ней, но сотни аристократов видели их публичный поцелуй на новогоднем балу. Демонстрация власти, если хотите знать моё мнение.

Сигурд молчал. Факты? Или умело подобранная полуправда?

— Вы не представились, — сказал он наконец.

— О, простите, где мои манеры?.. — Мужчина поднялся, слегка склонив голову. — Ростислав. Был рад нашему знакомству.

И ушёл, растворившись в толпе гостей так же незаметно, как появился.

Сигурд остался один. Он смотрел на княжну Голицыну, которая что-то говорила своей подруге, и думал. Этот Ростислав — интриган, это очевидно. У него были свои причины очернять Платонова перед иностранным гостем. Возможно, личная вражда. Возможно, политика. Возможно, что-то ещё.

Но что если он прав?

Василиса действительно выглядела несчастной. Измотанной. Не так, как выглядят девушки, уставшие от назойливых женихов, — а так, как выглядят люди, загнанные в угол. И этот Платонов, о котором столько рассказывают… Сильный маг, да, но разве сила гарантирует благородство? На севере говорили: «Волк не спрашивает овцу, хочет ли она быть съеденной».

Сигурд допил вино одним глотком. Горечь осталась на языке — и не только от напитка.

Тень сомнения поселилась в его голове. Он был молод и горяч, воспитан на сагах о героях, спасающих прекрасных дев из лап чудовищ. Идея о том, что честь прекрасной дамы может быть в опасности — здесь, в этом сверкающем зале, под сотнями равнодушных глаз — засела в его сознании, как заноза.

Он ещё ничего не решил. Но он будет наблюдать. И если понадобится — действовать.

Потому что Сигурд Эрикссон был воином. А воины не отворачиваются от тех, кто нуждается в защите.

* * *

Музыка смолкла, и я отвёл Ярославу к столику с напитками, когда почувствовал чужой взгляд. Не любопытный, не враждебный — изучающий.

Я обернулся.

Мужчина стоял в трёх шагах от меня — невысокий, неприметный, из тех, чьё лицо забываешь через минуту после встречи. Серый костюм без единого украшения, аккуратно зачёсанные каштановые волосы, руки сложены за спиной. Ни герба, ни перстня, ни знаков принадлежности к какому-либо роду.

— Ваша Светлость, — произнёс он негромко, так, чтобы слышал только я, — не уделите ли мне несколько минут? Есть разговор, который лучше вести… — он чуть повёл подбородком в сторону альковов по периметру зала, — подальше от лишних ушей.

Глава 14

Я смерил незнакомца повторным внимательным взглядом. Тот терпеливо ждал ответа. Ничем не примечательная внешность, отсутствие каких-либо знаков принадлежности к роду — идеальный облик для курьера. Или шпиона.

— Ведите, — коротко бросил я.

Мужчина склонил голову и направился к одному из альковов — небольших ниш с диванами, отгороженных от основного зала узорными перегородками. Я шёл следом, автоматически отмечая детали: походка мягкая, но не крадущаяся; плечи расслаблены, однако руки не болтаются свободно — готовность к действию. Не боец, но и не кабинетная крыса.

Мы уселись друг напротив друга. Ширма приглушила музыку и гомон бала, превратив их в приглушённый фон. Свет настенного бра падал на лицо собеседника, выхватывая из полумрака острые скулы и тонкие губы.

— Слушаю, — произнёс я, откидываясь на спинку дивана.

— Меня зовут Фёдор, — начал он негромко. — Я представляю интересы человека, который может оказаться вам… полезен.

— Имя этого человека?

— Ефим Сергеевич Горчаков.

Я не позволил ни одному мускулу на лице дрогнуть, хотя внутри что-то напряглось. Горчаков. Координатор деятельности Общества Призрения в окрестных княжествах. Человек, которого Коршунов искал уже несколько недель. Казначей Общества во Владимире сохранил переписку, указывающую на него, но сам Горчаков исчез, будто сквозь землю провалился.

— Продолжайте.

Фёдор сцепил пальцы на колене — жест человека, готовящегося произнести нечто важное.

— После той публикации, Ваша Светлость, жизнь моего нанимателя рухнула. Ему пришлось бежать. Гильдия Целителей объявила на него охоту. Он слишком много знает. Слишком много документов видел. Слишком часто встречался с людьми, чьи имена не должны звучать в судебных протоколах.

Я молча ждал продолжения.

— Ефим Сергеевич готов предоставить вам всё, — голос собеседника чуть понизился. — Схемы финансирования. Имена координаторов в других княжествах. Номера счетов. Связи с высокопоставленными чиновниками. Всё, что поможет вам уничтожить Гильдию.

— А взамен?

— Защита. Для него и его семьи. Им нужно безопасное место, где люди Гильдии не смогут до них добраться.

Я откинул голову назад, разглядывая лепнину на потолке алькова. Херувимы с позолоченными крыльями смотрели на меня с выражением тупого благодушия.

Значит, крыса бежит с тонущего корабля.

Мысленно я представил себе Горчакова — человека, который годами координировал работу Общества Призрения. Который знал о приютах, где страдали дети, превращённые в инструменты шантажа. Который подписывал документы и получал свою долю. И который сейчас, когда петля начала затягиваться вокруг его склизкой шеи, готов сдать всех ради спасения собственной шкуры.

Не раскаяние двигало им. Страх. Чистый, животный страх. Всё было хорошо, пока Гильдия платила и защищала. Теперь, когда угрожают его жизни — готов предать тех, кому служил.

Слизняк.

Но информация… информация могла оказаться бесценной.

— Почему он обратился ко мне? — спросил я, возвращая взгляд к собеседнику. — Он мог бы пойти к князю Голицыну. К Разумовской. К кому угодно из тех, кто также начал преследовать Гильдию в своих владениях.

Фёдор чуть склонил голову набок.

— Потому что вы, Ваша Светлость, единственный, кто не остановится на полпути. Другие князья будут торговаться с Гильдией. Искать компромиссы. Спасать тех, кого можно спасти. Вы — нет. Вы хотите уничтожить их полностью. Ефим Сергеевич это понимает.

Точное наблюдение. Неприятно точное.

— Допустим, — медленно произнёс я. — Допустим, я соглашусь. Как я могу быть уверен, что это не ловушка? Что Гильдия не использует вашего нанимателя как приманку?

— Не можете, — просто ответил Фёдор, — но Ефим Сергеевич готов встретиться с вами лично. В месте, которое выберете вы. На ваших условиях. Он понимает, что доверие нужно заслужить.

Как будто я когда-либо смог «доверять» такому законченному ублюдку…

Побарабанив пальцами по подлокотнику, взвесил все «за» и «против». Дилемма была очевидна. Человек, который предаёт ради спасения шкуры, предаст снова — при первой возможности, при первом удобном случае. Можно ли полагаться на такого в серьёзном деле? Можно ли доверять показаниям, которые он даст в суде?

Но с другой стороны, против Гильдии нужны были свидетели. Живые свидетели, способные назвать имена и даты. Документы — хорошо. Документы с показаниями очевидца — неопровержимо.

Даже такие очевидцы, которым самое место на плахе.

— Где сейчас Горчаков?

— Скрывается. Меняет места каждые два-три дня. Гильдия уже дважды была близка к тому, чтобы его найти.

— Семья?

— С ним. Он не рискнул оставлять их.

Разумно. Семья в руках Гильдии превратилась бы в рычаг давления.

— Сколько у него материалов?

— Достаточно, чтобы посадить на каторгу полсотни человек в семи княжествах, — Фёдор позволил себе тень улыбки. — Ефим Сергеевич всегда был… предусмотрительным. Хранил копии всего, что проходило через его руки. На случай, если однажды понадобится страховка.

Типичная крыса. Готовил путь к отступлению, пока грел руки у чужого огня. И теперь эта предусмотрительность могла сыграть мне на руку.

— Ещё один вопрос, — я чуть прищурился, разглядывая собеседника. — Гильдия наверняка назначила награду за голову вашего нанимателя. Почему бы вам просто не продать его? Меньше хлопот, гарантированные деньги.

Фёдор не вздрогнул, не отвёл взгляд — лишь чуть дёрнул уголком губ.

— Как я уже говорил, Ваша Светлость, Ефим Сергеевич крайне… предусмотрительный человек. Он позаботился о том, чтобы у меня не возникло подобных искушений.

— И как именно?

— Моя семья сейчас находится в безопасном месте, которое знает только он, — голос посредника остался ровным, но в глазах мелькнул гнев. — Кроме того, у него есть определённые документы, касающиеся моего… прошлого сотрудничества с Обществом. Ничего серьёзного, но достаточного для каторги. Эти бумаги попадут куда следует, если со мной или Горчаковым что-то случится.

— Кнут.

— Именно. А пряник — щедрое вознаграждение и чистые документы на новое имя для всей семьи после того, как дело будет завершено. Ефим Сергеевич умеет мотивировать людей.

Я хмыкнул. Типичный подход человека, привыкшего работать с ненадёжными сотрудниками. Доверие, построенное на страхе и выгоде, — единственный вид доверия, который такие, как Горчаков, понимают.

Я встал. Фёдор поднялся следом, вопросительно глядя на меня.

— Передайте вашему нанимателю, — сказал я, — что я готов выслушать его предложение. Пусть свяжется с моим человеком по этому номеру, — я продиктовал телефон Коршунова. — Тот организует безопасную встречу.

— Благодарю, Ваша Светлость.

— Не стоит, — с холодком в голосе ответил я и посмотрел на него сверху вниз. — И передайте ему ещё кое-что.

— Слушаю.

— Гильдия ищет его, чтобы заставить замолчать навсегда. Я буду искать его, чтобы он заговорил. Пусть сам решит, какой исход предпочтительнее.

Курьер растворился в толпе так же незаметно, как появился. Я остался стоять у перегородки, глядя на кружащиеся пары в зале.

Информация Горчакова могла стать решающим ударом по Гильдии. Имена координаторов в других княжествах. Схемы финансирования. Связи. Всё то, чего не хватало для полной картины.

Но доверять человеку, который предаёт из страха?..

Впрочем, доверие здесь было не обязательно. Достаточно было взаимной выгоды. Горчаков хотел жить — я хотел уничтожить Гильдию. Пока наши интересы совпадали, он будет полезен. А когда перестанет быть полезным…

Что ж. Каждый инструмент имеет свой срок службы.

* * *

Ростислав Терехов неторопливо отошёл от колонны, у которой оставил шведского кронпринца, и позволил толпе гостей поглотить себя. Он взял бокал шампанского с подноса проходящего мимо слуги и сделал маленький глоток, наблюдая за залом из-под полуопущенных век. Сигурд Эрикссон по-прежнему стоял у дальней стены, и даже на расстоянии князь видел, как напряжены его плечи. Молодой воин смотрел на княжну Голицыну, и в его взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство.

Зерно посеяно. Теперь остаётся лишь ждать всходов.

Муромский князь позволил себе едва заметную улыбку — такую, которую не заметил бы случайный наблюдатель. Он не действовал наобум. Никогда. Ещё до бала его люди собрали подробное досье на наследника Шведского Лесного Домена.

Результаты оказались весьма… обнадёживающими.

Пять лет назад молодой Эрикссон едва не спровоцировал дипломатический скандал, когда застал младшего сына ярла Магнуссона за попыткой изнасиловать служанку из отцовского дворца. Сигурд не стал звать стражу, не побежал к отцу — просто сломал насильнику челюсть и три ребра. Конунг Эрик потратил немало усилий, чтобы замять дело и сохранить хрупкий мир между родами.

А год назад случилась похожая история со знатной вдовой, которую оскорбил некий заезжий граф на приёме в Стокгольме. Сигурд вызвал обидчика на поединок и отделал так, что чужак отправился через столичный портал к себе домой на коляске.

Рыцарь в сверкающих доспехах. Защитник слабых и угнетённых. Горячая кровь, не терпящая несправедливости.

Идеальная пешка.

Терехов медленно двинулся вдоль стены, огибая танцующие пары. Мысли его текли спокойно и размеренно, как воды Оки под стенами родного Мурома.

Ещё год назад он не рискнул бы затевать подобную игру. Покровитель — тот, чьё имя никогда не произносилось вслух — категорически запретил любые действия против Платонова. «Ты не будешь ничего делать с Платоновым. По крайней мере, пока», — сказал тогда глубокий хриплый голос, и Ростислав подчинился, хотя ярость жгла его изнутри.

Но полгода назад всё изменилось. Короткий звонок. Несколько слов. «Платонов больше не под защитой. Делай что хочешь». Никаких объяснений. Никаких причин. Просто — зелёный свет.

Терехов не знал, что именно произошло. Возможно, Платонов чем-то не угодил его таинственному благодетелю. Возможно, тот просто потерял к нему интерес. Возможно, появились новые расклады, о которых князь и не подозревал. Впрочем, это не имело значения. Важен был результат.

Платонов.

При одном этом имени внутри поднималась волна холодной ненависти.

Деревенский выскочка из Пограничья, который походя разрушил дело всей его жизни. Годы исследований. Десятки тысяч рублей. Уникальные данные. Три лаборатории. Верлин с его прорывной технологией…

Всё пошло прахом.

А потом — публикация материалов о нарушении Казанской конвенции. Скандал. Санкции, от которых с трудом удалось отбиться… И всё из-за одного человека.

Терехов сжал бокал так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло.

Прохор Платонов был опасен. Не просто силён — опасен. Слишком быстро рос в силе. Слишком быстро набирал влияние. За год он прошёл путь от опального воеводы захолустной деревушки до князя. Уничтожил логово Бездушных в Гавриловом Посаде, выходцы из которого триста лет терроризировали Пограничье. Нанёс смертельный удар Гильдии Целителей. Объединил вокруг себя могущественных союзников.

Такого противника не победить в открытом бою. По крайней мере, не сейчас.

Но есть другие способы.

Скандал. Интрига. Дуэль с иностранным принцем.

Терехов медленно выдохнул, расслабляя пальцы на ножке бокала.

План был прост в своей элегантности. Сигурд — горячий, прямолинейный, воспитанный на сагах о героях — уже получил порцию полуправды о «гареме» Платонова и его «жертвах». Молодой воин не сможет пройти мимо, если увидит подтверждение своим подозрениям. А подтверждения можно организовать.

Слово здесь, намёк там. Подставной свидетель, «случайно» оброненная фраза… И рано или поздно северянин не выдержит. Вызовет Платонова на поединок.

А дальше — один из двух исходов, и оба выгодны Терехову.

Если Сигурд убьёт Платонова — превосходно. Проблема решена чужими руками, а Муром остаётся в стороне.

Если Платонов убьёт Сигурда — ещё лучше. Наследник Шведского Лесного Домена, павший от руки русского князя. Конунг Эрик не простит. Реакция последует незамедлительно, подпалив костёр под седалищем молодого мерзавца. В любом случае — Платонов приобретёт могущественного врага за пределами Содружества.

В обоих случаях выскочка из Пограничья проигрывает.

Терехов допил шампанское и поставил пустой бокал на ближайший столик. Обернувшись, он в последний раз взглянул на зал, где продолжался бал. Сигурд по-прежнему наблюдал за Голицыной, и его лицо было хмурым, сосредоточенным.

Месть — блюдо, которое подают холодным. Он ждал достаточно долго. Теперь пришло время собирать урожай.

* * *

Прошёл час с того момента, как Василиса покинула малую библиотеку. Час, который она провела, бесцельно блуждая по коридорам дворца, пытаясь привести мысли в порядок, пока, наконец, не вернулась в бальный зал. Слова Герасима Строганова всё ещё звучали в голове, тяжёлые, как надгробные плиты.

Брак с Игорем. Или позор. Выбирай.

— Ваша Светлость?

Голицына вздрогнула. Перед ней стоял слуга в парадной ливрее — один из отцовских камердинеров.

— Его Светлость просит вас присоединиться к нему в Зелёной гостиной.

Василиса кивнула, не доверяя собственному голосу. Слуга развернулся и двинулся по коридору, а она последовала за ним, механически переставляя ноги.

Парадная Зелёная гостиная, предназначалась для небольших аудиенций. Стены полукруглого зала был обиты зелёной и золотой тканью, созданной по рисункам художника Артари Анжиоло, потолок расписан цветочным орнаментом. Отец любил принимать здесь важных гостей — достаточно приватно для серьёзных разговоров, достаточно впечатляюще для демонстрации богатства.

Когда слуга распахнул двери, Василиса увидела отца у камина. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина лет тридцати — высокий, с холёным лицом и самоуверенной улыбкой. Дорогой костюм из тёмно-синего бархата, золотые запонки, перстень с крупным сапфиром на мизинце. Всё кричало о деньгах и статусе.

— Василиса! — князь Голицын повернулся к дочери, и на его лице появилось выражение, которое она знала слишком хорошо. Так отец смотрел, когда речь шла о выгодных союзах и политических расчётах. — Познакомься. Граф Ферзен Кантемир Леонидович. Младший сын главы Гильдии Артефакторов.

Незнакомец шагнул вперёд, и его улыбка стала шире.

— Мы обсуждали возможность… сближения наших домов, — добавил отец, и в его голосе не было ни давления, ни приказа. Только намёк. Ясный, как день.

Ферзен взял руку Василисы и поднёс к губам. Поцелуй длился на мгновение дольше, чем позволял этикет. Его пальцы задержались на её запястье, и геомантка почувствовала, как по коже пробежали мурашки отвращения.

— Княжна, — произнёс он, и его взгляд скользнул по её фигуре — оценивающий, почти похотливый. — Наслышан о вашей… необычной истории в Пограничье. Очаровательно.

Василиса заставила себя улыбнуться. Губы не слушались.

— Благодарю.

Пока отец говорил что-то о торговых соглашениях и перспективах сотрудничества, Ферзен продолжал рассматривать её. Не как человека — как вещь. Как породистую кобылу на ярмарке. Его глаза задерживались на груди, на бёдрах, и каждый раз, когда князь отворачивался, в них появлялось что-то маслянистое, липкое.

«Он смотрит на меня так, будто уже владеет мной», — подумала Василиса, и к горлу подступила тошнота.

Разговор тянулся бесконечно. Ферзен рассказывал о своих достижениях в артефакторике, о семейных владениях, о планах на будущее. Его голос был приятным, слова — правильными, но за ними скрывалась пустота. Красивая обёртка без содержимого.

Наконец он откланялся, улыбнувшись.

— Надеюсь на скорую встречу, княжна, — промурлыкал он, и в этих словах прозвучало обещание.

Когда за ним закрылась дверь, отец устало уточнил:

— Что думаешь? Понимаю, не самый… обаятельный молодой человек. Но посмотри на это иначе. Леонид Ферзен контролирует три четверти производства артефактов в Содружестве. Союз с его семьёй — это доступ к технологиям, которых нет ни у кого. Это оружие и защитные амулеты для нашей армии, бытовые артефакты для города, торговые преференции на годы вперёд, — он помолчал. — Кантемир молод, здоров, не замечен в серьёзных пороках. Бывают варианты куда хуже

Василиса нахмурилась, её руки сжались в кулаки.

— Папа, ты же обещал…

Князь Голицын вздохнул. Он выглядел уставшим — тени под глазами, морщины глубже, чем она помнила. После смерти Елены он так и не восстановился полностью.

— Василиса, я не заставляю, — мягко произнёс он, — но посмотри на ситуацию. Ты — наследница Московского Бастиона. Твой брак — не только твоё дело. Это политика.

— Политика, — эхом повторила она, и слово прозвучало горько.

— Нам нужно укрепить положение после… хорошо известных тебе событий.

После смерти её мачехи. После скандала, который едва удалось замять. Нет, увы, как показали события сегодняшнего вечера, не удалось…

Княжна отвернулась к окну. За стеклом мерцали огни Москвы — бесчисленные окна, фонари со светокамнями, спешащие по своим делам люди. Целый город, который однажды станет её ответственностью.

— Брак с Кантемиром укрепит промышленное положение Москвы, — продолжал отец. — Это выгодно для всех.

«Для всех. Кроме меня».

— Я просто хочу, чтобы ты подумала, — князь подошёл ближе, и его голос стал мягче. — Если ты рассчитывала, что Платонов передумает…

Василиса вздрогнула, будто от удара.

— … ты видишь сама. Он сделал свой выбор.

Ярослава. Конечно. Весь бал видел, как Прохор защищал её от Шереметьева. Как держал за руку. Как смотрел на неё.

Василиса уже смирилась. Тот разговор в Угрюме, когда Прохор объяснил свой выбор — прямо, честно, без увёрток, — поставил точку. Она сама тогда сказала, что Ярослава получила то, чего она не смогла. Поблагодарила за честность. Ушла с высоко поднятой головой.

Но одно дело — принять отказ в тихой комнате, наедине. И совсем другое — слышать, как родной отец использует это против тебя. Как козырь в торговле за её руку.

— Я подумаю, — услышала она собственный голос. Ровный. Пустой.

Она развернулась и пошла к двери. Не хлопнула ею — просто вышла. Тихо. Спокойно.

Но внутри бушевала буря.

Разочарование. Не предательство — отец не изменился, он всегда был князем, мыслящим политически. Но она думала… надеялась… что после всего случившегося он поймёт. Что она — не товар для обмена.

Отвращение. От Ферзена. От его липкого взгляда. От того, как он смотрел на неё, будто мысленно раздевал.

И страх. Потому что где-то в глубине дворца ждал ответа Герасим Строганов со своим ультиматумом. А она до сих пор не знала, что делать. Не могла заставить себя рассказать отцу о шантаже Строганова. Открытый конфликт с ними сейчас — последнее, что нужно Московскому Бастиону. А, что ещё хуже, отец мог решить, что брак с Игорем Строгановым действительно лучший выход. Два жениха сольются в одного, и петля затянется окончательно.

Геомантка сделала глубокий вдох. Потом ещё один.

Один жених хочет обладать ею ради политической выгоды. Другой — ради мести.

И лишь один человек за весь вечер побеспокоился узнать, как она себя чувствует.

А Прохор…

Василиса остановилась посреди пустого коридора. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

Нет. Только не Прохор.

Она и так задолжала ему слишком много. Он спас ей жизнь на дороге из Владимира. Дал кров, когда она сбежала из дома. Вытащил из Стихийного погружения, рискуя собственной жизнью. Помог разоблачить отравительницу-мачеху. Выступил посредником между ней и отцом, когда их отношения висели на волоске.

И каждый раз — каждый проклятый раз — она приходила к нему с новой проблемой. Как побирушка. Как беспомощная дурочка, неспособная справиться с собственной жизнью.

А он решал. Молча, без упрёков, без напоминаний о долге благодарности.

И что она могла дать ему взамен? Свои чувства? Он их не хотел. Ярослава получила то, чего Василиса не смогла добиться. Дружбу? Смешно. Какая дружба, когда одна сторона вечно берёт, а другая — вечно даёт?

Хуже того — именно она, Василиса, создала половину этих проблем. Убила Елену — и теперь Строгановы требуют расплаты. Скандал с мачехой едва удалось замять.

И если она снова побежит к Прохору…

Он поможет. Конечно, поможет — он такой. Влезет в конфликт с могущественным родом, наживёт себе новых врагов, потратит время и силы на решение очередной её проблемы.

А потом посмотрит на неё этим своим спокойным и полным тепла взглядом. Без осуждения, без раздражения. И от этого будет ещё хуже.

«Я должна справиться сама», — подумала Василиса, сжимая кулаки. — «Хоть раз в жизни. Сама».

* * *

Праздничная неделя в Москве тянулась бесконечной чередой балов, приёмов и увеселений. Сигурд Эрикссон присутствовал на каждом из них — дипломатический долг обязывал, но мысли его были далеко от танцев и светских бесед.

Он наблюдал.

Княжна Голицына избегала князя Платонова. Это бросалось в глаза любому, кто смотрел внимательно. Стоило Владимирскому князю появиться в одном конце зала, как Василиса тут же оказывалась в другом. Она не смотрела в его сторону, не участвовала в общих разговорах, если там присутствовал Платонов.

«Что это — князь совсем допёк свою пассию?» — думал кронпринц, сжимая в руке бокал с шампанским.

На втором приёме к Сигурду подошёл некий аристократ средних лет с масляной улыбкой.

— Вижу, вы интересуетесь нашим героем из Пограничья, — заметил тот, кивая в сторону Платонова. — Занятная история. Три незамужние девицы живут с ним под одной крышей. Говорят, он… весьма требователен к своим подопечным.

На третьем приёме пожилая боярыня шепнула ему за веером:

— Бедняжка Белозёрова сбежала из родительского дома прямо к нему, а Голицына полгода скрывалась от отца в его деревне. Делайте выводы, принц.

Сигурд делал. И выводы ему не нравились.

Он смотрел, как Платонов разговаривает с графиней Белозёровой — та смеялась, касаясь его руки. Смотрел, как княжна Засекина стоит рядом с князем на балконе, и их силуэты почти сливаются в вечерних сумерках. Невинные сцены? Возможно. Но слова Ростислава, того человека с мёртвыми глазами, отравили восприятие.

На третий день Сигурд стоял у колонны в Георгиевском зале, когда заметил незнакомого мужчину лет тридцати. Холёное лицо, самоуверенная улыбка, перстень с крупным сапфиром. Незнакомец подошёл к Василисе и сказал что-то. Княжна побледнела, отступила на шаг. Мужчина рассмеялся, схватил её за руку и притянул ближе. Его губы шевельнулись у самого уха девушки.

Василиса вырвалась и быстро ушла. Незнакомец смотрел ей вслед с хищной улыбкой.

Сигурд стиснул зубы. Позже он узнал имя этого человека — граф Кантемир Ферзен.

На пятый день состоялась охота в подмосковных лесах. Сигурд загнал молодого оленя, но не стал стрелять — отпустил. На севере убивали только ради пропитания, не ради забавы, а его семья и вовсе предпочитала ходить с копьём на кабана, а не расстреливать из винтовок беззащитных травоядных. Если противник не имеет ни единого шанса тебя убить, какой во всём этом смысл?..

После охоты знать собралась в загородном имении князя Голицына. Слуги разносили холодный пунш и шампанское, гости сплетничали, делились историями о трофеях. Сигурд держался в стороне, пока не услышал резкий голос у себя за спиной возле беседки.

Граф Строганов — Сигурд запомнил это имя ещё с первого бала — нависал над Василисой. Его тон был жёстким, почти угрожающим.

— Вы осмыслили ваше текущее положение? Каково ваше решение?

— Отпустите меня. — Голос княжны дрожал.

— Мне нужен ответ.

Сигурд двинулся к ним, но не успел вмешаться. Рядом возник Кантемир Ферзен, и его губы растянулись в мерзкой ухмылке.

— О, да вы нарасхват, княжна, — протянул он, окидывая Василису взглядом. — Надеюсь, после свадьбы вы будете более сдержанны в своих желаниях. Ваше приданое, конечно, впечатляет, но я не намерен делить вас с другими мужчинами.

Василиса задохнулась от возмущения. Её щёки вспыхнули, глаза заблестели.

Это стало последней каплей.

— Граф Ферзен, — голос Сигурда прозвучал как удар молота о наковальню. — Вы оскорбили княжну Голицыну.

Ферзен обернулся, смерив шведа презрительным взглядом.

— Оскорбил? Это моя невеста.

Сигурд посмотрел на Василису. На её лице читался ужас, отвращение — что угодно, только не радость невесты.

— Вы вели себя неподобающе, — отчеканил кронпринц. — Как свинья.

— А вы кто такой, чтобы… — начал Ферзен, и его голос сочился ядом.

— Сигурд Эрикссон. Кронпринц Шведского Лесного Домена. Я вызываю вас на дуэль.

— Дуэль⁈ — Ферзен побледнел. — Какая дуэль⁈

— За оскорбление женщины. Завтра в семь утра.

Василиса прижала ладонь к губам. Её глаза расширились — то ли от страха, то ли от изумления.

Ферзен судорожно сглотнул, но отступать было некуда. Десяток гостей уже обернулись на их разговор.

— Принимаю, — выдавил он.

Строганов тем временем попытался незаметно отойти. Сигурд в два шага нагнал его и положил руку на плечо.

— Граф Строганов.

Тот обернулся. Его лицо окаменело.

— Вас это не касается, принц.

— Касается. Потому что то, что вы делали — угрозы и давление на женщину. Это недостойно благородного человека.

Василиса смотрела на Сигурда так, будто видела его впервые. Её губы беззвучно шевельнулись.

— А вы собираетесь меня учить? — процедил Строганов.

— Именно. Я научу вас хорошим манерам. Вызываю вас на дуэль.

— Вы же уже ангажированы… — в голосе графа прорезалась насмешка.

— Это не помешает мне выделить время и для вас. Дуэль завтра в семь тридцать.

Ферзен, стоявший рядом, позеленел. Его собирались победить за полчаса и отправиться на следующий поединок, словно на утреннюю прогулку.

Василиса прижала руки к груди. На её лице мелькнула благодарность? Потрясение?..

— Принц… — прошептала она, — вы не должны…

Строганов криво усмехнулся.

— Что ж, принц. Принимаю. Посмотрим, так ли остры северные клинки, как северные языки.

Сигурд развернулся и зашагал прочь. Кровь стучала в висках, сердце колотилось. Ему нужно было остыть, прийти в себя. Он пересёк террасу, спустился по ступеням и углубился в сад.

Но покой не пришёл.

У фонтана, в окружении цветущих яблонь, стоял Прохор Платонов. Рядом с ним — Полина Белозёрова и Ярослава Засекина. Неподалёку гости пили шампанское и негромко беседовали.

Троица разговаривала о чём-то серьёзном. Сигурд видел, как нахмурен лоб Платонова, как обеспокоенно переглядываются женщины.

А потом — обе взяли князя под локоть. С двух сторон, как… как наложницы при султане. Платонов обнял их за плечи.

По-дружески? Или…

Ростислав был прав. Этот человек держит их при себе, пользуется их зависимостью…

— Князь Платонов! — голос Сигурда разнёсся по всему саду.

Гости замолчали. Головы повернулись.

— Я наблюдал за вами всю неделю. И вижу: вы неподобающе обращаетесь с тремя благородными женщинами.

Прохор обернулся. На его лице читалось искреннее удивление.

— Принц Сигурд? О чём вы?

— О том, что обе эти женщины зависят от вас. И вы… нагло пользуетесь этим.

— Это не так, — спокойно ответил Платонов.

— Тогда объясните своё непристойное поведение! — Сигурд шагнул ближе. — Три незамужние знатные дамы живут с вами под одной крышей. Что это, если не позор?

Сад замер. Десятки глаз смотрели на них. Где-то звякнул упавший бокал.

— Я вызываю вас на дуэль, — отчеканил Сигурд. — За бесчестье. За то, что вы опозорили благородных женщин.

Глава 15

Праздничная неделя в Москве оказалась на удивление продуктивной. Каждый бал, каждый приём, каждая светская беседа превращалась в возможность расширить круг влияния. Я использовал эти дни с холодной методичностью — так, как когда-то использовал дипломатические миссии в прошлой жизни.

Князь Вяземский из Арзамаса оказался человеком практичным. Его княжество граничило с землями, где Общество Призрения особенно активно набирало беспризорников в свои «приюты». Когда я показал ему копии документов, изъятых во Владимире, его взгляд стал цепким и расчётливым.

«Значит, у них есть компромат на половину моих бояр, — процедил он, листая бумаги. — И рычаги влияния, о которых я даже не подозревал». Вскоре мы обменялись рукопожатием, скрепляющим негласный союз. Я не писал иллюзий относительно морали Вяземского — он просто понимал, что организация, способная шантажировать аристократов целого княжества, рано или поздно доберётся и до него.

Маркграф Невельский с Дальнего Востока долго качал головой, листая бумаги. «У нас тоже есть их филиал. Приют для сирот при церкви Святого Николая». Его голос звучал глухо. «Я проверю».

Татищев из Уральскограда, Бабичев из Черноречья, даже осторожный Мамлеев из Казани — каждый уносил с собой тень сомнения, посеянную моими словами. Гильдия Целителей десятилетиями строила репутацию защитников народного здоровья, но фундамент этой репутации оказался гнилым. И князья, прежде судившие о нашем конфликте только по газетным заголовкам, начинали понимать истинную картину.

К середине недели я мог с уверенностью сказать: Гильдия потеряла монополию на правду. Теперь её защитники в Боярской думе уже не могли просто отмахнуться от обвинений как от клеветы провинциального выскочки.

Но были и другие наблюдения — менее приятные.

На третий день после первого приёма, где я столкнулся с Шереметьевым, я заметил странность. Василиса избегала меня. Не демонстративно — она была слишком хорошо воспитана для открытого пренебрежения. Но стоило мне направиться в её сторону, как геомантка вдруг вспоминала о срочном деле, недомогании или официальном мероприятии, на котором должна присутствовать как княжна.

Я поделился наблюдениями с Полиной, и она подтвердила мои догадки.

— Я тоже заметила, — гидромантка нахмурилась, теребя кружевной манжет платья. — Она и меня избегает. Раньше мы каждый вечер болтали перед сном, а теперь… Словно стена выросла.

— Когда это началось?

Белозёрова задумалась, прикусив губу.

— Первый вечер. Да, точно! Помнишь, ей принесли записку? — Полина глянула на Черкассного. — Василиса прочитала текст и вскоре куда-то ушла. Сказала, что нужно кое-кого навестить. А когда вернулась… — девушка развела руками, — … её будто подменили.

Записка. Я мысленно отметил эту деталь.

— Тимур, тогда здесь нужна твоя помощь.

Бывший агент Демидовых выслушал задание без лишних вопросов. Он понимал такие вещи — слежка, сбор информации, работа с источниками. Его прошлое шпиона и диверсанта сейчас оказалось как нельзя кстати.

— Разузнай, с кем она встречалась в тот вечер. Куда ходила. С кем говорила. В этом дворце полно слуг, и многие считают их чем-то вроде мебели, а не людей. Высоки шансы, что они в курсе произошедшего.

Тимур коротко кивнул и растворился в толпе гостей.

Результаты пришли на пятый день.

Мы стояли в саду имения Голицына после охоты — я, Ярослава и Полина. Вечернее солнце золотило кроны яблонь, воздух пах цветами и свежескошенной травой. Вдалеке слышался гомон гостей, звон бокалов, приглушённая музыка.

— Она встречалась с Герасимом Строгановым, — понизив голос, сообщил я девушкам информацию, полученную от Тимура. — Наедине. В малой библиотеке.

— Откуда информация? — уточнила Ярослава.

— Один из слуг видел, как они выходили. Тимур убедил его… открыть свою душу.

— Герасим?.. — Ярослава нахмурилась. — Кем он приходится Елене?

— Её старший брат.

Я потёр переносицу, выстраивая в голове логическую цепочку.

— Либо Строгановы получили намёки о том, что произошло на самом деле, и пытались расколоть Василису, выбить признание, — произнёс я вслух. — Либо у них есть доказательства. И они чего-то хотят.

— Шантажируют? — Полина побледнела.

— Скорее всего.

— Но почему тогда она не пришла к нам? — воскликнула гидромантка, и в её голосе звучало искреннее непонимание. — Мы бы помогли! Ты бы помог!

Я помолчал, подбирая слова. Некоторые вещи сложно объяснить тем, кто не прожил достаточно долго.

— Убийство Елены стало для Василисы источником боли. Не потому, что она жалеет о случившемся — мачеха заслужила свою участь. Просто Василиса выросла, неся на плечах груз, который не должна была нести.

Ярослава посмотрела на меня с пониманием. Она сама командовала отрядом с двадцати лет, знала цену ответственности за других.

— После смерти матери Василиса осталась старшей, — продолжил я. — Единственной дочерью князя, на которую легли все ожидания рода и забота о младшем брате. Она привыкла справляться сама. Не просить. Не жаловаться. Не перекладывать свои проблемы на других.

— Но это же глупо! — выпалила Полина.

— Это больно, — поправил я. — Ей тяжело просить о помощи. Полагаю, она считает, что должна справиться сама, не хочет ставить нас в неудобное положение, нагружать своими бедами. Особенно после всего, что мы уже для неё сделали.

Белозёрова прижала ладонь к губам. В её глазах заблестели слёзы.

Была и ещё одна причина. Та, которую я не стал озвучивать.

После нашего с ней откровенного разговора, а именно после того, как я сказал, что не могу ответить ей взаимностью, княжна вероятно считает, что между нами вырос какой-то барьер. Ведь такие вещи не проходят бесследно. Возможно, теперь Василиса чувствует, что не имеет права просить меня о помощи. Или просто не хочет — из гордости, из нежелания снова оказаться в положении просительницы перед человеком, который отверг её чувства. Сложная, болезненная ситуация между нами делает любую просьбу вдвойне тяжёлой.

— Бедная Василиса…

Ярослава молча сжала кулаки. Она сама десять лет несла клятву мести, не прося ни у кого помощи.

Мои размышления прервал громкий голос, разнёсшийся по саду:

— Князь Платонов!

Я обернулся.

Ко мне стремительно приближался высокий светловолосый мужчина в льняном бежевом костюме. Широкие плечи, уверенная походка, шрам на левой скуле. На груди поблёскивала серебряная застёжка в форме круглолистного колокольчика.

— Я наблюдал за вами всю неделю, — его голос звенел от праведного гнева. — И вижу: вы неподобающе обращаетесь с тремя благородными женщинами.

Сигурд.

На мгновение я позволил себе отвлечься. Так звали моего отца — Сигурд Железный Кулак. Тысячу лет назад он выковал Фимбулвинтер и погиб, прикрывая отход беженцев от орды Бездушных. Суровый человек, который редко говорил о чувствах, но всегда демонстрировал поступками, как дороги ему все три сына.

Тепло и горечь переплелись в груди — мимолётное, но отчётливое чувство. Чужой человек, носящий имя моего отца. Странно, как такая мелочь может тронуть.

Я посмотрел на кронпринца иначе. Прямая спина, честный гнев в глазах. Воин, а не интриган. Человек, который верит в то, что говорит.

Это располагало к нему, даже несмотря на абсурдность обвинений.

— … обе эти женщины зависят от вас, — продолжал кронпринц. — И вы нагло пользуетесь этим!

Полина и Ярослава замерли по обе стороны от меня — я как раз обнимал их за плечи, когда этот северянин решил устроить сцену. Дружеский жест, который легко истолковать превратно.

— Это не так, — спокойно ответил я.

— Тогда объясните своё непристойное поведение! — Сигурд шагнул ближе. — Три незамужние знатные дамы живут с вами под одной крышей. Что это, если не позор?

Вокруг нас начала собираться толпа. Десятки глаз — жадных, любопытных, злорадных. Где-то звякнул упавший бокал.

Обвинения звучали как полная ахинея. Чушь, высосанная из пальца. Но… Я посмотрел на ситуацию чужими глазами — глазами человека, который не знает меня, не знает обстоятельств, который видит только внешнюю картину. Три незамужние девицы. Один мужчина. Общая крыша. Новогодний поцелуй на балу.

Да, я понимал, как это могло выглядеть.

И понимал ещё кое-что: кто-то очень постарался, чтобы шведский принц увидел именно эту картину. Кто-то подбросил ему полуправду, приправленную ядом домыслов.

Я холодно смотрел на Сигурда. Оценивал.

Наивный дурак? Нет. В его глазах не было глупости — только праведное возмущение. Он искренне верил, что защищает честь женщин. Смелый воин, воспитанный на сагах о героях, спасающих дев от драконов.

Вот только дракона здесь не было. Только ветряные мельницы.

— Я вызываю вас на дуэль, — отчеканил Сигурд. — За бесчестье. За то, что вы опозорили благородных женщин.

Если откажусь от вызова — потеряю репутацию. Трус, прячущийся за спинами женщин. Если соглашусь — придётся драться с человеком, против которого я ничего не имею. Более того, с человеком, который носит имя моего отца.

Полина рванулась вперёд:

— Принц, вы не понимаете! Всё совсем не так, как вы думаете! Прохор никогда…

Ярослава схватила её за локоть и дёрнула назад.

— Остынь, — прошипела командир «Северных Волков». — После того как вызов брошен, это уже не важно. Теперь либо драться, либо…

Она не договорила. Не было нужды.

Князь Голицын протолкался сквозь толпу, хмурясь так, что морщины прорезали его лоб глубокими бороздами. Публичное обвинение на его балу. Скандал, который разнесётся по всему Содружеству.

Сбоку раздался сдавленный возглас. Василиса — бледная, с расширенными глазами — застыла на краю толпы. На её лице читался ужас.

Ярослава и Полина смотрели на меня с напряжением — что я отвечу?

Я сделал шаг вперёд. Толпа затаила дыхание.

— Принц Сигурд, — мой голос разнёсся по саду, ровный и холодный. — Вы хотели защитить честь дам. Благородный порыв. Но своими словами вы сами оскорбили двух женщин из трёх, намекнув на связь между ними и мной, которой не существует. Тем самым вы запятнали их репутацию куда сильнее, чем это мог бы сделать я.

Сигурд дёрнулся, будто от пощёчины. На его скулах проступил румянец.

— Тем не менее, — продолжил я, — вызов принят.

— Завтра, — отрезал кронпринц. — Восемь утра.

Я молча кивнул.

Голицын попытался вмешаться:

— Господа, возможно, стоит обсудить…

— Поздно, Дмитрий Валерьянович, — равнодушно отозвался я. — Вызов принят.

Князь замолчал, понимая бессмысленность уговоров.

Толпа взорвалась шёпотом. Я ловил обрывки фраз: «…три дуэли за четверть часа…», «…шведский принц против владимирского…», «…Ферзен, Строганов, теперь Платонов…».

Три дуэли?..

Я скользнул взглядом по толпе, выхватывая детали. Кантемир Ферзен стоял в стороне, бледный, с перекошенным лицом. Герасим Строганов — чуть поодаль, и его обычная невозмутимость дала трещину.

Значит, прежде чем добраться до меня, этот северный рыцарь успел вызвать ещё двоих. Интересно. То ли принц решил устроить показательную чистку московского света, то ли кто-то очень умело направлял его гнев от цели к цели.

Сигурд развернулся и зашагал прочь. Его спина была напряжена, как натянутая тетива.

Я проводил его взглядом, думая об отце.

Завтра в восемь.

Что ж. Завтра в восемь я узнаю, насколько хорош этот северянин с оружием в руках. А потом разберусь, кто дёргает его за ниточки.

* * *

Утренний туман ещё стелился над дворцовым парком, когда мы собрались на огороженной площадке. Семь часов — время, когда приличные люди собираются на работу, а дуэлянты уже готовятся проливать кровь.

Я стоял среди свидетелей, отмечая присутствующих. Князь Голицын — хмурый, с тенями под глазами, явно не выспавшийся после вчерашнего скандала — три вызова на дуэль за одно мероприятие. Удружил ему Сигурд, конечно, знатно… Рядом с ним несколько князей, которых любопытство выгнало из тёплых постелей: Оболенский, Вяземский, Тюфякин, ещё пара знакомых лиц. Ярослава застыла справа от меня, напряжённая как струна. Василиса — бледная, с воспалёнными глазами — настояла на присутствии, несмотря на мои возражения.

Секунданты заняли свои места. У Ферзена — какой-то родственник. У Сигурда — массивный швед с выправкой телохранителя, молчаливый и внимательный.

Я присмотрелся к кронпринцу. Что-то было не так. Сигурд стоял прямо, держал секиру уверенно, но… Лёгкая бледность. Едва заметная испарина на лбу. Чуть замедленные движения, когда он разминал плечи.

Недомогание? Или нечто большее?..

Ферзен вышел на площадку первым. Без оружия — в руках только магический жезл, на холёном лице самоуверенная ухмылка. Пиромант, если верить слухам. Судя по его позе, он считал исход поединка предрешённым.

— Оружие? — осведомился распорядитель.

— Не понадобится, — бросил Кантемир, и в его голосе звучало презрение. — Против дикаря с топором хватит и магии.

Сигурд не удостоил его ответом. Просто вышел на площадку, закинув на плечо двуручную секиру, и замер в боевой стойке.

Распорядитель поднял руку. Опустил.

Бой начался.

Ферзен ударил первым — стремительно, без предупреждения. Поток пламени хлестнул по площадке, заставив Сигурда отпрыгнуть в сторону. Огонь был ярким, жарким — даже на расстоянии я ощутил волну тепла на лице.

Техничный удар. Быстрый. Кантемир знал своё дело.

Но Эрикссон…

Кронпринц не стал уклоняться от следующей атаки. Вместо этого вокруг него возникло странное свечение — полупрозрачный силуэт, напоминающий очертания огромного медведя. Не трансформация, как у метаморфов вроде Кретовского, скорее каркас, призрачная броня. Огонь ударил в этот каркас и… рассеялся. Разбился, как волна о скалу.

Эйдоломантия. Тотемная магия моего родного края. Я много раз видел её в прошлой жизни. Северяне верили, что духи предков-животных могут наделить воина своими качествами. Не превратить в зверя — а одолжить его силу, скорость, выносливость. Призрачный каркас служил и бронёй, и усилителем одновременно. Медведь давал мощь и защиту. Волк — скорость и выносливость. Рысь — ловкость и точность удара. Лось — упрямую, несокрушимую стойкость.

Редкий дар. В моё время им владели лишь избранные воины из северных кланов — те, кого духи сочли достойными. Приятно было видеть, что традиция не умерла за тысячу лет.

Сигурд рванулся вперёд. Его свободная рука метнулась к земле — короткий жест, почти незаметный. Из утоптанной почвы площадки вырвались корни, толстые как верёвки. Фитомантия. Контроль над растениями, как у Зарецкого.

Я чуть прищурился. Два дара. Эйдоломантия и фитомантия. Редкое сочетание — большинство магов рождаются с одной стихией и проживают с ней всю жизнь. Два дара — это либо благословение крови, либо каприз судьбы. Кроме меня, в нашем роду двумя дарами обладал только Трувор: огонь и лёд. Тимур Черкасский также сочетал воздух и огонь. Покойный Ратмир Железнов, один из руководителей Гильдии Целителей, тоже обладал двойным даром — и это делало его смертельно опасным противником.

Люди с двумя стихиями встречались редко. И почти всегда оставляли след в истории — в ту или иную сторону.

Корни оплели лодыжки Ферзена. Пироманта качнуло, он потерял равновесие на долю секунды. Этого хватило.

Секира обрушилась на магический барьер Кантемира — тот успел выставить защиту в последний момент. Удар. Ещё удар. Сигурд бил с яростью берсерка, и каждый удар сопровождался вспышкой — призрачный силуэт вокруг него менялся. Медведь. Волк. Рысь. Каждая форма давала что-то своё: силу, скорость, точность.

Я наблюдал, анализируя. Впечатляющая техника. Молниеносные переходы между формами. Связки заклинаний, отработанные до автоматизма.

Но что-то было не так.

Посреди атаки Сигурд вдруг замедлился. Всего на мгновение, но я заметил. Он побледнел ещё сильнее, качнулся. Рука с секирой дрогнула.

Ферзен тоже заметил. Его глаза вспыхнули торжеством, он выбросил вперёд обе руки — и огненный вихрь закрутился вокруг кронпринца.

Но Сигурд… преодолел. Стиснул зубы, выпрямился. Вокруг него снова возник призрачный каркас — на этот раз похожий на лося с ветвистыми рогами. Огонь разбился о невидимую преграду.

Корни снова рванулись из земли. На этот раз их было больше — целая сеть, оплетающая ноги Кантемира до колен. Пиромант дёрнулся, попытался вырваться, но растения держали крепко.

Сигурд шагнул вперёд. Удар секирой — барьер затрещал. Ещё удар. Ещё.

— Сдавайся! — рявкнул кронпринц.

Ферзен ответил потоком пламени в лицо. Отчаянная контратака — но Сигурд просто прошёл сквозь огонь. Призрачный медведь вокруг него принял удар на себя.

Следующий удар пробил барьер.

И Эрикссон врезал кулаком с зажатой в ней рукоятью прямо по лицо Кантемира.

Хруст.

Я видел, как нос пиромантика сложился набок. Видел, как вылетела пара зубов — белые осколки на фоне алой крови. Видел, как холёное лицо графа Кантемира Ферзена смялось, превратившись в кровавую маску.

Завопив, граф рухнул на спину, закрывая лицо руками. Из-под пальцев текла кровь.

— Сдаюсь… — просипел он. — Сдаюсь!

Сигурд отступил на шаг. Стоял, тяжело дыша. Кулак в крови — чужой и, возможно, своей. Глаза горели яростью берсерка.

Но лицо… Лицо было бледным как снег. Слишком бледным.

Я скользнул взглядом по Василисе. Геомантка смотрела на Сигурда, не отрываясь. В её глазах читалось странное сочетание — страх, восхищение, что-то ещё. Она прижала ладонь к груди, словно пыталась унять бешено бьющееся сердце.

Оппонента унесли. Распорядитель объявил победу кронпринца.

Я смотрел на Сигурда и думал. Бледность. Слабость посреди боя. Испарина. Это не просто недомогание. Либо яд, либо какое-то проклятие. Кто-то очень не хотел, чтобы шведский принц дожил до конца сегодняшнего утра.

Любопытно…

Распорядитель повернулся к следующему дуэлянту:

— Граф Строганов?

Герасим вышел на площадку неторопливо, с ленивой грацией хищника. В руках — Реликтовая сабля. Холодное, расчётливое спокойствие на лице.

Швед-телохранитель, секундант Сигурда, шагнул вперёд:

— Прошу минуту отдыха для моего подопечного. Он…

— Отказываю, — перебил Строганов, даже не взглянув на него. — Правила не предусматривают перерывов между поединками. Если кронпринц не в состоянии драться — пусть капитулирует.

В его голосе звучало презрение. Тонкое, отточенное — презрение человека, который привык давить на слабые места.

Хотя первая дуэль была назначена на семь, фактически бой начался позже. Сначала Ферзен опоздал на десять минут — то ли нервничал, то ли надеялся вывести противника из равновесия ожиданием. Потом секунданты долго урегулировали детали: дистанцию, условия капитуляции, форму дуэли. Сам поединок занял ещё несколько минут. И вот стрелки часов подбирались к половине восьмого — времени второй дуэли.

Сигурд выпрямился. Стиснул рукоять топора так, что побелели костяшки.

— Я готов, — процедил он сквозь зубы.

Они разошлись по разным концам площадки. Сигурд перехватил секиру, Строганов поднял саблю в салюте — формальном, лишённом уважения.

Распорядитель поднял руку.

И тогда я почувствовал это.

Металл. Много металла. На ранге Магистра моя металломантия работала постоянно — фоновое ощущение всего железа, стали, меди в радиусе нескольких сотен метров. Я чувствовал пряжки на ремнях зрителей, монеты в карманах, украшения на дамах.

И я почувствовал оружие.

Три… нет, четыре ствола. На краю парка, в окнах зданий. Люди с винтовками, занимающие позиции.

Стволы поднимаются. Целятся.

Время замедлилось.

Я открыл рот, чтобы крикнуть предупреждение.

И тогда грянули выстрелы.

Глава 16

Грянули выстрелы.

Четыре пули прорезали утренний воздух — я ощутил их металломантией за долю секунды до того, как они покинули стволы. Мгновенное усилие воли, и свинцовые сердечники замерли в полёте, словно врезавшись в невидимую стену. Они упали на траву с глухим стуком — безобидные куски деформированного металла.

Снайперов на краю парка я засёк по металлу винтовок, но только их. Больше никаких дополнительных угроз в радиусе моего восприятия не имелось. Это казалось странным: четверо стрелков против боевого мага?..

Ответ пришёл через секунду.

Земля взорвалась фонтанами почвы в трёх местах одновременно. Из-под дёрна вынырнули фигуры — геоманты вывели их прямо под ноги наблюдателям дуэли. Одновременно с неба обрушились ещё несколько силуэтов — аэроманты несли бойцов по воздуху, сбрасывая их на площадку, как десант.

Они ждали. Вне радиуса моей чувствительности — в нескольких сотнях метров, может, дальше. Снайперские выстрелы были сигналом. И за те секунды, пока я останавливал пули, два десятка убийц преодолели расстояние с нечеловеческой скоростью.

Серо-зелёный городской камуфляж, чёрные балаклавы. Автоматическое оружие, клинки за спинами. На шеях и запястьях — защитные артефакты. Они двигались слаженно, как единый организм, прикрывая друг друга огнём.

Профессионалы. И среди них — минимум пятеро магов. Их внутренняя энергия пульсировала характерным образом, выдавая владельцев дара. Двое геомантов, что вывели отряд из-под земли. Двое аэромантов, спускающихся с небес. И ещё один, чью стихию я пока не определил.

Серьёзная подготовка. Серьёзные ресурсы. Кто-то очень хотел, чтобы эта атака удалась.

Цель была очевидна. Все они устремились к дуэлянтам, точнее — к Сигурду.

Вокруг меня воцарился хаос. Наблюдатели дуэли — минуту назад степенные аристократы с бокалами шампанского — превратились в перепуганное стадо. Кто-то визжал, кто-то падал, споткнувшись о собственные ноги. Гармовы зубы! Ну до чего обмельчала знать!

Князь Голицын среагировал мгновенно: его охрана сомкнулась вокруг Василисы живым щитом, оттесняя её к каменной ограде сада. Правильное решение — защитить своих.

Но Эрикссон… Кронпринц стоял посреди площадки, ещё не осознав масштаба угрозы. Ослабленный чьими-то интригами, с секирой в руках, он только начал разворачиваться к источнику выстрелов. Строганов отпрыгнул в сторону, выхватывая саблю, — граф явно не ожидал такого поворота.

Я смотрел на Сигурда, и мысли мои неслись вскачь. Если он умрёт, это сильно облегчит моё положение. Не придётся драться с ним на дуэли, пачкать руки. А сама эта дуэль — проигрышная для меня в любом исходе.

Победа? Публика пожмёт плечами: «Магистр второй ступени одолел Магистра первой. Что тут удивительного?» К тому же, когда вскроется, что швед был отравлен или проклят и еле стоял на ногах… Никакой славы, никакой чести. Просто избиение младенца.

Поражение? Ещё хуже. «Человек, сразивший Архимагистра Крамского, так нелепо проиграл иностранцу!» Насмешки, шёпот за спиной, удар по репутации, которую я выстраивал месяцами.

Но даже победа несла в себе яд. Шведский Лесной Домен — не захудалое княжество на краю карты. Эрикссоны правят могущественной державой, производят лучшее в мире Мировое Древо, содержат элитные отряды Лесных Стражей. Убить или покалечить их наследника — значит нажить врага, который будет помнить обиду поколениями. Мне хватает Гильдии Целителей и целого выводка интригующих князей, новые противники сейчас ни к чему.

И ведь сама эта дуэль — результат чужих козней. Кто-то умело подбросил Сигурду ложь о моём «гареме», направил его праведный гнев в нужное русло. Я буду драться не с врагом, а с марионеткой. С честным человеком, которого использовали втёмную.

Холодный расчёт говорил: отойди в сторону. Пусть убийцы сделают своё дело. Одной проблемой меньше.

Но…

Человек, носящий имя моего отца, не умрёт от руки безликих убийц. Тысячу лет назад я не успел попрощаться с ним. Теперь другой Сигурд стоял посреди дуэльной площадки, ослабленный отравой, окружённый врагами. Благородный воин, которого кто-то использовал как пешку в своих махинациях. Северянин с прямой спиной и праведным гневом в глазах — такой похожий на отца не только именем.

Нет. Не сегодня. Не на моих глазах.

Я не стал раздумывать.

Фимбулвинтер покинул ножны одним плавным движением. Клинок из Ледяного серебра запел, рассекая воздух, и температура вокруг меня упала на десяток градусов. Руны на гарде вспыхнули бледно-голубым светом.

Три прыжка — и я оказался рядом с Эрикссоном. Швед дёрнулся было, поднимая топор, но узнал меня и сфокусировавшись на прибывших врагах.

— Кажется, кто-то очень хочет, чтобы вы умерли, — бросил я, становясь к нему спиной.

Сигурд хрипло рассмеялся. Пот катился по его бледному лицу, но в глазах горел знакомый огонь.

— Тогда давайте… разочаруем их.

Первая волна навалилась на нас. Я шагнул навстречу, и Фимбулвинтер описал смертоносную дугу, распоров грудь ближайшего убийцы. Тот остолбенел, не успев даже вздрогнуть. Мгновенный холод пронзил его насквозь, превращая кровь в лёд, кристаллизуя плоть до самых костей. Там, где прошло лезвие, расползлась сеть белых трещин — словно по стеклу ударили молотком. Секунда — и передо мной стояла не человеческая фигура, а ледяная скульптура.

Второй убийца попытался обойти меня справа, занося тесак для удара. Я почувствовал металл в его руке и сжал волю в кулак. Клинок в ладони врага взорвался десятком тонких игл — они выстрелили веером, оставаясь соединёнными с лезвием стальными нитями. Грудь, горло, челюсть, глазница — всё в один миг. Убийца даже не успел понять, что его убило собственное оружие. Просто рухнул, убитый металлическими шипами, которые секунду назад были его оружием.

Походя я отметил странность: из ран не текла кровь. Ни капли. Словно я проткнул не человека, а набитую соломой куклу. Некогда было задумываться — следующий враг уже замахивался саблей. Но где-то на задворках сознания засела заноза: что-то здесь не так.

Земля под ногами бойцов задрожала. Каменные шипы вырвались из утоптанной почвы площадки — острые, как копья, высотой в человеческий рост. Трое нападавших не успели увернуться. Гранитные пики пронзили их снизу вверх, вознося над землёй, словно жуткие трофеи.

Рядом ревел Сигурд. Призрачный силуэт медведя окутывал его фигуру, придавая ударам нечеловеческую мощь. Секира северянина описывала широкие дуги, и каждый взмах забирал чью-то жизнь. Корни вырывались из земли по его команде, оплетая врагов, сковывая их движения. Тело захваченного корнями убийцы хрустнуло, как мокрая тряпка — фитомант выкрутил его с жуткой небрежностью.

Я рубил, колол, отбивал удары. Фимбулвинтер превращал врагов в ледяные изваяния одним прикосновением. Металлические пряжки ремней, застёжки на снаряжении, даже пуговицы на форме — всё становилось оружием в моих руках. Я чувствовал каждый грамм железа на поле боя и использовал его.

На краю площадки сражался Герасим Строганов — граф оказался неплохим бойцом. Его сабля мелькала серебристой молнией, а ледяные заклинания замораживали нападавших на месте. Похоже, его из списка заказчиков этого нападения можно было исключить. Он сам активно отбивался от убийц.

Краем глаза я отметил странность: противники не кричали. Не ругались. Не переговаривались между собой. Они двигались в абсолютном молчании, с механической точностью. И даже когда мои каменные шипы разрывали их товарищей на куски, в глазах выживших, заметных сквозь прорези в балаклавах, не отражалось ни страха, ни гнева.

Я попытался заглянуть внутренним взором в одного из нападавших. Магия внутри него была… неправильной. Искажённой. Словно кто-то вплёл в человеческую энергетику нечто чуждое, противоестественное.

Некогда разбираться. Потом.

* * *

Сигурд заметил меч в руках русского князя — и на мгновение забыл о бое.

Клинок из Ледяного серебра. Руны на гарде — древние, северные, выкованные мастерами, чьи имена давно стали легендами. Он видел такое оружие лишь однажды — в сокровищнице отца, за непроницаемым магическим стеклом. «Работа эпохи Первого Императора, — говорил отец. — Таких клинков осталось меньше десятка во всём мире».

Откуда у этого русского…

Мысль оборвалась. Краем глаза Сигурд уловил движение — один из нападавших вскинул автомат, целясь Платонову в спину. Князь не видел — отбивал атаки троих убийц, его меч пел смертоносную песнь.

Сигурд не думал. Просто бросился.

Он призвал каркас лось — призрачная броня должна была принять удар. Но тело подвело. Что-то в его крови словно вцепилось в магию, разрывая концентрацию. Синеватое свечение мигнуло, побледнело…

«Чай», — мелькнула шальная мысль.

Утренний чай в гостинице, поданный услужливым слугой. Сигурд выпил его машинально, готовясь к дуэлям. Больше ничего — ни еды, ни воды. Только чай.

Его отравили. Целенаправленно.

Свечение погасло, и три пули ударили в плечо с такой силой, будто его лягнула лошадь.

Боль на миг застелила глаза. Словно в тело вонзили раскалённые прутья. Сигурд услышал хруст собственных костей — ключица, плечевой сустав. Он упал на колено, зажимая рану. Кровь хлынула сквозь пальцы, горячая и липкая.

* * *

Василиса видела всё.

Видела, как шведский принц бросился наперерез пулям. Как его магия предала его в последний момент. Как он рухнул, хрипя от боли.

Сердце сжалось.

Он рисковал жизнью. За человека, которого считал врагом. За человека, которого ещё вчера вызвал на дуэль.

В этот момент в Сигурде она увидела то же, что когда-то привлекло её в Прохоре. Та же безрассудная честь. Та же готовность встать между опасностью и другим человеком, не раздумывая о последствиях. Прохор ведь тоже, не раздумывая, кинулся защищать того, кто бросил ему вызов.

Они… похожи.

Мысль обожгла неожиданностью и была тут же отброшена — не время.

* * *

Краем глаза я заметил, как Сигурд упал.

Кронпринц сжимал окровавленное плечо, его лицо исказилось от боли. Три пули — я чувствовал их, застрявшие в разорванной плоти.

Он думал, что спасает мне жизнь.

На самом деле стрелок с автоматом ничего бы мне не сделал. Я контролировал каждый грамм металла на этом проклятом поле — пули легли бы мне в ладонь послушными птицами, но Сигурд этого не знал. Он просто увидел угрозу и бросился, не раздумывая.

Глупый, благородный северянин.

Я походя уничтожил двух ближайших убийц — одному щелчком пальцев вогнал собственный нож в висок, второго пронзил каменным шипом. Встал над раненым шведом, прикрывая его собой.

— Держись, принц, — бросил я, отбивая очередную атаку. — Было бы обидно сдохнуть в такой бесславной битве. Это же не враги, а какие-то посмешища. Помрёшь здесь — в Вальгаллу тебя не примут, так и знай. О́дин щелбанами погонит прочь.

Сигурд рассмеялся и закашлялся, сплёвывая кровь.

— Хорошо… что напомнил… — прохрипел он, поднимаясь с трудом. — Учту.

Раненый, истекающий кровью берсерк, но всё ещё опасный. Он перехватил секиру здоровой рукой и встал рядом.

* * *

Они были прекрасны вместе, подумала Василиса.

Прохор — точность. Каждое движение выверено, каждый удар смертелен. Его меч пел ледяную песнь, укутывая врагов морозным саваном. Камень и металл повиновались ему, как послушные псы.

Сигурд — ярость. Раненый, отравленный, он всё равно крушил врагов с яростью загнанного зверя. Его топор был продолжением гнева, корни — продолжением воли.

Вместе они были смертоносной машиной.

Василиса не могла просто смотреть. Её магия потянулась к земле, к влаге в почве.

Утоптанная площадка превратилась в жидкую грязь. Убийцы, пытавшиеся обойти сражающихся с флангов, увязли по щиколотку. Их движения замедлились, равновесие нарушилось — и Прохор с Сигурдом воспользовались этим сполна.

* * *

С противоположной стороны площадки в бой вступила Ярослава. Она бы никогда не стала прятаться за спинами охраны. Её эспадрон из Грозового булата пел в руках, окружённый режущими потоками воздуха — фирменный Вихревой клинок. Рыжие волосы развевались за спиной, как боевое знамя.

Трое убийц попытались обойти нас с тыла — и напоролись на аэромантку. Первый лишился руки прежде, чем успел поднять оружие. Второй отлетел на десяток метров, сбитый воздушным молотом. Третий…

Ярослава не стала тратить на него магию. Просто шагнула вперёд и одним точным ударом рассекла его от ключицы до пояса, развалив на две части.

— Слева! — крикнула она мне, указывая клинком.

Я развернулся. Двое с автоматами — Фимбулвинтер описал дугу, и оба превратились в ледяные статуи, что тут же рассыпались кусками промёрзлого мяса.

Мы переглянулись через поле боя. Короткий кивок — и снова в сечу. Слова были не нужны. Ярослава прикрывала фланг, не давая врагам окружить нас с Сигурдом.

В этот момент моё внимание привлекли двое убийц с рюкзаками за спиной. Они не пытались атаковать — просто бежали к нам. Их глаза были пусты, как у марионеток.

Взрывчатка. Осознание обожгло углём.

Самоубийцы!

— К земле! — рявкнул я, хватая Сигурда за здоровое плечо.

Заклинание родилось раньше, чем слова сорвались с моих губ. Каменный кокон Гранитного щита вырос вокруг нас за долю секунды, запечатывая в непроницаемую скорлупу.

Взрыв ударил с двух сторон. Я ощутил его всем телом — чудовищное давление, жар, разрывающий воздух. Каменная защита содрогнулась, по ней побежали трещины, но устояла.

Когда я опустил щит, на месте смертников дымились две воронки. Вокруг лежали изуродованные тела — те из нападавших, кто оказался слишком близко к эпицентру.

Краем глаза я заметил движение. Массивная стена из переплетённых металлических полос — некогда кованые решётки, фонарные столбы, даже садовые инструменты, сплавленные воедино — медленно опускалась в землю. За ней стояли перепуганные, но живые наблюдатели. Голицын. Архимагистр металломантии успел прикрыть толпу в момент взрыва. Его лицо было серым от напряжения, на лбу блестели капли пота, но он держался прямо, не отводя взгляда от поля боя.

Хорошая работа. Быстрая. Я бы не успел защитить и Сигурда, и всех остальных одновременно.

К площадке уже бежала дополнительная охрана Голицына — два десятка бойцов в форме. Поздновато, но лучше, чем никогда.

Я заметил последних двух убийц, они пытались отступить к деревьям. Свидетели. Информация.

— Взять живыми! — крикнул я, бросаясь к ним.

Но Герасим Строганов оказался быстрее.

Массивный ледяной снаряд сорвался с его ладони и ударил обоих беглецов в спины. Они рухнули без звука — мёртвые прежде, чем коснулись земли.

Я остановился, внимательно глядя на графа. Тот невозмутимо опустил жезл.

— Опасные твари, — пояснил он. — Могли ещё кому-то навредить.

Его голос был ровным. Слишком ровным.

Я промолчал, но запомнил. Человек, который только что уничтожил единственных возможных свидетелей. Человек, который шантажировал Василису. Случайность? Не верю в случайности.

Позади раздался глухой стук.

Сигурд упал.

Кронпринц лежал на траве, бледный как полотно. Кровь растекалась под ним тёмной лужей. Он потерял её слишком много.

— Полина! — крикнул я.

Гидромантка уже бежала к нам, подхватив подол платья. Её лицо было сосредоточенным, в глазах — собранность, а не паника. Как эта девочка повзрослела… Не сравнить с избалованной дурочкой, что наобум поехала в Угрюмиху.

Она упала на колени рядом с Сигурдом, прижала ладони к его плечу. Изумрудно-зелёное сияние окутало раненого.

— Три пули, — пробормотала Полина, закрыв глаза. — Раздроблена ключица, повреждён сустав… Останавливаю кровотечение. Нужно достать свинец.

Я присел рядом, помогая. Металл в ранах отозвался на мой зов — я аккуратно потянул, и три деформированных комка выскользнули из плоти. Полина тут же залила раны целительной энергией.

— Жить будет, — выдохнула она через минуту. — Но плечо… потребуется время.

Я поднялся и огляделся.

Поле боя выглядело как скотобойня. Два десятка тел в изодранном камуфляже. Воронки от взрывов. Каменные шипы с насаженными на них трупами. Ледяные статуи, которые ещё недавно были людьми.

Я подошёл к ближайшему мёртвому убийце и стянул с него балаклаву.

И замер.

Под маской было лицо. Человеческое, но бескровное, белое как мел. Глаза — открытые, мутные. Кожа — с синеватым оттенком, как у утопленника.

Это лицо мёртвого человека. Причём давно мёртвого.

Я проверил ещё троих. То же самое. Бескровные лица, остекленевшие глаза. Ни одной капли крови из ран — потому что крови в телах попросту не было.

Мертвецы.

Нет, хуже. Поднятые некромантией мертвецы. Причём не простые зомби, а невероятно продвинутые — они сохранили боевые навыки, которыми владели при жизни. Двигались как живые, сражались как живые.

Я присмотрелся к телам магов среди нападавших. Те же признаки. Мёртвые чародеи, сохранившие доступ к своей стихии.

Это… это был высший пилотаж некромантии. Поднять труп — несложно. Заставить его ходить и хватать — ерунда. Но сохранить подобие интеллекта? Боевые рефлексы? Магический дар?

Такое под силу единицам во всём мире.

В прошлой жизни я видел работу некромантов, которые использовали своё ремесло на благо живых в сражениях с Бездушными. Клин клином вышибали, так сказать. Видел поднятых мертвецов на полях сражений — неуклюжих, медлительных, годных лишь на то, чтобы принять первый удар врага. Видел более искусных творений — тех, что сохраняли подобие разума и могли выполнять простые приказы.

Но такого не видел никогда.

Эти мертвецы сражались как элитные бойцы. Использовали тактику, прикрывали друг друга, координировали атаки. Маги среди них применяли заклинания — а ведь магия требует воли, концентрации, живого разума. Мёртвая плоть не способна направлять энергию. Это… противоречило всему, что я знал о некромантии.

Кто-то либо изобрёл принципиально новый метод, либо владел древними техниками, которые остались неизвестными в моё время. И тот, и другой вариант напрягал.

Праздничная неделя в Москве определённо становилась интереснее.

Я присел рядом с телом одного из магов-мертвецов. Приложил ладонь к его груди, пытаясь уловить остаточные следы чужой магии.

Холод. Пустота. И что-то ещё — едва различимый отпечаток чужой воли.

Я отдёрнул руку.

Кем бы ни был создатель этих тварей, он был опасен. Смертельно опасен.

— Что там? — князь Голицын подошёл ближе, вся его фигура была, словно натянутая струна, а лицо посерело от потрясения. — Кто эти люди?

— Уже не люди, — ответил я, поднимаясь. — Мертвецы. Кто-то поднял их и натравил на кронпринца.

Голицын побледнел ещё сильнее.

— Некромантия? В Москве?

— И не просто некромантия. Работа мастера. Высочайшего класса.

Василиса стояла рядом с отцом, прижав ладонь ко рту. В её глазах читался ужас.

— Кто мог…

— Вопрос на миллион, — я покачал головой. — Пока могу сказать одно: кто-то очень хотел смерти Сигурда. Настолько, что задействовал армию мертвецов и смертников со взрывчаткой.

Вокруг нас собиралась толпа. Охи, ахи, испуганные возгласы. Аристократы, которые минуту назад предвкушали кровавое зрелище дуэли, теперь взирали на настоящую бойню — и им было не по себе.

— Нужно усилить охрану, — Голицын взял себя в руки. — И сообщить в Сыскной приказ. Это… это нападение на иностранного монарха. Международный скандал.

Вокруг нас уже собирались другие князья. Вяземский — бледный, но собранный — первым подошёл к телам убийц.

— Прохор Игнатьевич прав, — констатировал он, присев на корточки. — Действительно мертвецы… Видел такое однажды в молодости.

— Кто способен на подобное? — князь Тюфякин нервно теребил перстень на пальце. — Некромантия не самый распространённый вид дара…

— Единицы во всём Содружестве, — ответил я. — И ни один из них не станет светиться ради простого заказного убийства. Если только…

Я не договорил, но все поняли.

Если только заказчик не обладает достаточным влиянием, чтобы заставить такого мастера работать на себя.

— Это объявление войны, — негромко произнёс маркграф Невельский. Дальневосточный правитель стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. — Нападение на наследника Шведского Лесного Домена на территории Москвы. Эрикссоны не спустят это с рук.

Голицын стиснул челюсти.

— Сыскной приказ уже едет. Я лично прослежу за расследованием.

— Расследование ничего не даст, — возразил я. — Мертвецы не разговаривают. А единственные «живые» свидетели… — я бросил взгляд на Строганова, — … к сожалению, погибли.

Герасим выдержал мой взгляд с каменным спокойствием.

— Я защищал себя и окружающих, князь Платонов. Или вы собирались позволить им уйти?

— Я собирался захватить их. Для допроса.

— В пылу боя не всегда возможно рассчитать силу удара.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он отвернулся. Доказательств у меня не было. Пока.

Василиса стояла рядом с отцом. Её лицо было замкнутым, но я видел, как дрожат её пальцы.

Стон от земли привлёк моё внимание. Сигурд шевельнулся, открывая глаза.

— Что… — он попытался подняться и тут же со стоном рухнул обратно. — Проклятье…

Полина удержала его за здоровое плечо.

— Лежите. Вам нельзя двигаться.

Кронпринц скривился, но подчинился. Его взгляд нашёл меня.

— Мы победили?

— Победили, — кивнул я. — Хотя враги были… необычными.

Он помолчал, собираясь с силами, фамильярность, рождённая общей схваткой, покинуло его голос, уступив место официозности.

— Князь Платонов…

Я вопросительно поднял бровь.

— Благодарю, — Сигурд сглотнул. — Вы пришли мне на помощь. Хотя я… хотя я вызвал вас на поединок.

— Дуэль — это одно, — я пожал плечами. — Убийство исподтишка — совсем другое. Я не мог позволить кому-то лишить вас шанса честно мне проиграть.

Северянин хрипло рассмеялся и тут же скривился от боли.

— Вы странный человек, князь.

— Мне уже говорили.

Швед-телохранитель, секундант Сигурда, протолкался сквозь толпу и опустился на колено рядом с раненым принцем. Массивный воин с седыми висками и шрамом через всю щёку — из тех, кто видел не одну битву.

— Дуэль должна быть отложена, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Его Высочество ранен. Он не в состоянии продолжать.

Я ожидал, что на этом всё закончится. Это было бы логично и очевидно.

Однако Герасим Строганов шагнул вперёд.

— Вызов был брошен, — граф говорил спокойно, почти лениво. — Моя честь требует ответа с того, кто её оскорбил.

Секундант вскинул голову, глаза его потемнели от гнева.

— Принц только что сражался с двумя десятками убийц! Он истекает кровью!

— Сочувствую, — Строганов пожал плечами.

Князь Голицын нахмурился и выступил между ними.

— Герасим Павлович, будьте благоразумны. Кронпринц едва не погиб, защищаясь на моей земле. Отложить поединок — вопрос элементарной порядочности.

— Порядочность? — Строганов изогнул бровь. — Дмитрий Валерьянович, с каких пор порядочность стала выше чести? Принц Эрикссон публично вызвал меня на дуэль. Публично оскорбил, обвинив в давлении на женщину. Либо он отвечает за свои слова, либо…

Граф сделал паузу, позволяя тишине договорить за него.

— … либо он капитулирует. Признаёт, что бросил вызов, не имея сил его подтвердить.

Я смотрел на Герасима, и кусочки мозаики складывались в картину.

Человек, который шантажирует Василису. Человек, чьи убийцы — если это были его убийцы — только что пытались убить Сигурда. По какой причине?.. И теперь тот же человек требует, чтобы раненый, отравленный, едва живой принц вышел против него на поединок.

Либо Герасим хочет опозорить Сигурда, заставив капитулировать перед сотнями свидетелей. Либо хочет добить его лично — законно, на дуэли, без вопросов и подозрений.

А может, и то, и другое.

И ведь он же только что уничтожил единственных возможных свидетелей. Случайность? Три случайности подряд?

Нет уж.

— Есть ещё один вариант, — произнёс я, и все взгляды обратились ко мне.

Строганов прищурился.

— Какой же, князь Платонов?

Я подошёл к лежащему Сигурду. Кронпринц был в сознании — бледный, с закушенной губой, но глаза смотрели ясно. Полина всё ещё держала ладони на его плече, поддерживая целительное заклинание.

— Дуэльный кодекс, — я присел рядом с ним, — позволяет дуэлянту выставить вместо себя представителя. Если он не способен сражаться сам.

Сигурд с трудом повернул голову.

— Представителя?..

— Меня.

Северянин моргнул. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Почему? — прохрипел он. — Я ведь должен… с вами драться. Вы мой… противник.

Я усмехнулся.

— А как вы собираетесь драться со мной, если вас сейчас убьют? — я покачал головой. — Нет уж, принц. Я хочу сделать это сам. Конечно, после того, как вы выздоровеете и встанете на ноги. Чтобы никто не сказал, что я победил раненого.

Сигурд смотрел на меня несколько секунд. Потом его губы дрогнули, и он рассмеялся — хрипло, с болью, но искренне.

— Хорошо, — кронпринц прикрыл глаза. — Я… принимаю. Вы — мой представитель.

Я поднялся и повернулся к Строганову. Тот стоял неподвижно. Его лицо было маской — ни единой эмоции. Но я видел, как напряглись его плечи. Как чуть дёрнулся уголок рта.

Он не ожидал этого. Рассчитывал на лёгкую добычу — раненого принца или позорную капитуляцию. А получил меня.

Я позволил себе улыбку. Не дружелюбную — хищную, злорадную, с обнажёнными зубами.

— Герасим Павлович, — мой голос разнёсся по притихшей площадке. — Вы ведь так хотели биться. Так настаивали, что честь требует ответа. Что ж…

Я положил ладонь на рукоять Фимбулвинтера.

— Вы готовы?

Глава 17

Мы встали друг напротив друга на расстоянии пяти шагов. Строганов держал саблю в классической стойке — клинок направлен на меня, локоть согнут под правильным углом. Школа. Хорошая школа, судя по постановке ног и балансу корпуса. Криомант, Магистр третьей ступени. На бумаге он превосходил меня на целую ступень.

Только вот бумага — это бумага. А я — это я. В этой толпе сейчас вряд ли бы нашёлся хоть кто-то, рискнувший поставить на победу моего оппонента.

Вокруг нас замерла толпа наблюдателей. Князь Голицын стоял чуть впереди остальных, его лицо было непроницаемым. Василиса рядом с отцом — бледная, с напряжённо сжатыми губами. Ярослава держала руку на эфесе своего эспадрона, готовая вмешаться при любом нарушении правил. Раненый Сигурд полулежал на траве, поддерживаемый своим секундантом, но глаза шведа были ясными — он не хотел пропустить ни мгновения.

— Знаете, граф, — произнёс я, не поднимая меча, — текущая дуэль — отличная возможность для нас побеседовать. Искренне и без обиняков.

Строганов моргнул. На мгновение в его глазах цвета мокрого сланца мелькнуло замешательство.

— Побеседовать? — переспросил он. — Вы шутите?

— Нисколько.

Я сосредоточился, направляя энергию в знакомое заклинание. Сфера тишины развернулась вокруг нас невидимым куполом. Снаружи наблюдатели видели, как мы стоим друг напротив друга, но не слышали ни слова.

— Что вы сделали? — Герасим напрягся, его сабля дрогнула.

— Создал зону магической тишины. Теперь нас никто не слышит. Можете кричать, признаваться в грехах, умолять о пощаде — ни одна живая душа не узнает.

Седые виски графа блеснули в утреннем свете. Тяжёлый подбородок выдвинулся вперёд.

— Я не намерен с вами разговаривать, Прохор Игнатьевич.

— Жаль, — скупо ответил я. — Тогда давайте по-плохому.

Противник атаковал без предупреждения. Воздух перед ним взорвался белым облаком. Температура рухнула мгновенно на десятки градусов. Влага в воздухе кристаллизовалась, образуя мерцающую взвесь, и из этого ледяного тумана вырвался град снарядов. Дюжина копий, каждое в руку длиной, с гранями острыми, как бритва. Они вращались, набирая скорость, и воздух вокруг них трещал от мороза.

Одновременно по земле хлынула волна инея. Трава почернела и рассыпалась прахом. Почва под ногами схватилась коркой льда толщиной в ладонь, и эта корка росла, тянулась ко мне, норовя сковать ступни, подняться по голеням, превратить нижнюю половину тела в ледяной саркофаг.

Строганов нанёс удар вместе со своими снарядами — сабля рассекала воздух по идеальной дуге, целя в шею. Красивая комбинация: град сверху, капкан снизу, клинок в центре. Неплохо. Для обычного противника это было бы серьёзной проблемой

Я ответил камнем. Не щитом — стеной. Гранитная плита толщиной в локоть вырвалась из земли передо мной, приняв на себя ледяной град. Снаряды врезались в породу с грохотом, который поглотила Сфера тишины, и камень покрылся сетью трещин, но устоял.

Расплавленная пасть растопила бы эту ледяную дрянь под ногами за мгновение, но в пределах 500 километров от Москвы не имелось вулканической активности. Пришлось импровизировать.

Я создал металл из чистой энергии, мгновенно собрав его в тонкую пластину под моими подошвами. Секунда, и Кипящее прикосновение превратило железо в раскалённую докрасна плиту. Лёд зашипел, взорвался паром, и капкан Строганова обратился лужей талой воды.

Два заклинания вместо одного. Неэлегантно, зато работает.

Одновременно чужую саблю я отвёл Фимбулвинтером — клинки встретились, и от точки контакта во все стороны брызнули искры. Ледяные и огненные. Холод его стали против холода моего серебра.

Снаружи, за пределами Сферы, наблюдатели видели, как пространство вокруг нас подёрнулось белой дымкой. Как земля вспучилась каменными волнами. Как воздух между дуэлянтами превратился в арену столкновения двух стихий — льда и камня. Кто-то из дам вскрикнул, когда температура за границей купола упала настолько, что изо рта пошёл пар.

Герасим не остановился. Его лицо исказилось от напряжения, и он ударил снова — на этот раз сабля обросла ледяной коркой толщиной в два пальца, превратившись в подобие двуручного меча. Каждый взмах оставлял в воздухе шлейф ледяных игл, каждый выпад сопровождался облаком морозного дыхания.

Я парировал, уклонялся, изучал. Оппонент обладал немалой силой, будучи сильнее большинства магов в этом мире. Вот только управлялся он с нею как ребёнок с мечом отца. Строганов сражался как человек, который провёл тысячу часов на тренировочной площадке. А я — как человек, который провёл тысячу часов в настоящих битвах, где ошибка означает смерть.

Разница была заметна в каждом движении.

— Вы наняли создателя тех мертвецов, — сказал я спокойно, отбивая очередной удар. — Которые только что пытались убить шведского кронпринца.

Криомант замер на полушаге. Его лицо осталось непроницаемым, но я заметил, как дёрнулся мускул на его скуле.

— Бред, — отрезал он и снова бросился в атаку.

На этот раз сабля противника описала широкую дугу, и воздух вокруг клинка взорвался ледяным вихрем. Тысячи ледяных игл закружились в смертоносном танце, заполняя всё пространство внутри площадки.

Я поднял каменный купол над головой. Иглы застучали по граниту градом, выбивая каменную крошку. Некоторые пробивали породу насквозь — Строганов вкладывал в заклинание всю мощь Магистра третьей ступени.

Сквозь грохот ледяного града я услышал треск. Граф формировал что-то крупное. Внутренним взором, способным различать энергию, я видел, как из воздуха материализуется ледяная стена. Нет, не стена. Клетка. Прозрачные прутья толщиной в руку вырастали вокруг меня, смыкаясь над головой, отрезая пути к отступлению.

Ледяная тюрьма. Изящно.

Я ударил кулаком в землю, активируя Горный гнев. Гранитные колонны взметнулись из почвы, круша ледяные прутья, разрывая формирующуюся клетку изнутри. Осколки льда и камня брызнули во все стороны. Строганов отшатнулся, прикрывая лицо рукой.

Он тут же контратаковал саблей, но Фимбулвинтер встретил ледяной клинок. Звон. Искры — белые и голубые. Холод против холода, но разный: мёртвый лёд Строганова против живого серебра моего меча. Мы сошлись в ближнем бою, и наши удары сотрясали воздух внутри Сферы.

Герасим рубил яростно, вкладывая в каждый взмах не только силу мышц, но и магию. Там, где его клинок рассекал воздух, оставались белёсые шрамы — замёрзшая влага, висящая в пространстве призрачными лентами. Он пытался достать меня широкими размашистыми ударами, использовал преимущество в длине оружия.

Я парировал, уклонялся, отвечал короткими точными выпадами. Рукоять Фимбулвинтера привычно лежала в ладони, и я чувствовал каждую вибрацию, каждый отголосок вражеского удара.

Тысяча битв за плечами. Я сражался с врагами, которые не чувствовали боли. С мастерами меча, чьи клинки двигались быстрее глаза. С магами, способными испепелить человека одним взглядом. Герасим Строганов был силён — для Магистра мирного времени. Но он никогда не стоял на настоящем поле боя, где секундное промедление означает смерть.

Разница была в глазах. Он смотрел на меня с яростью и страхом. Я смотрел на него как на задачу, которую нужно решить.

Я позволил ему атаковать ещё несколько секунд, изучая его технику. Потом использовал Императорскую волю.

— Признайся в своих грехах.

Приказ ударил в сознание графа, как таран в ворота. Я видел, как побелели его костяшки на рукояти сабли. Как вздулись вены на шее. Как задрожали губы, готовые выплеснуть слова против воли хозяина.

Но он не заговорил.

Крепкий орешек. Воля, закалённая годами придворных интриг, — это тоже своего рода броня. Не такая надёжная, как настоящая сталь, но достаточная, чтобы выдержать первый натиск.

Что ж. Придётся действовать иначе.

Я перешёл в контратаку.

Фимбулвинтер описал дугу, и Строганов едва успел отбить удар. Второй удар заставил его отступить. Третий — потерять равновесие. Я не спешил, не злился. Просто методично разбирал его защиту, как мясник разделывает тушу.

— У меня есть свидетель, — произнёс я между ударами. — Доктор Арвид, личный лекарь покойной княгини. Помните такого? Он готов подтвердить, что ваша сестра Елена отравила Ирину Голицыну.

Строганов парировал очередной выпад, но я видел, как расширились его зрачки.

— Ложь.

— И ещё я смогу доказать то, что вы наняли создателя тех убийц. Мертвецов, которых кто-то поднял некромантией и натравил на Сигурда.

— Чушь! — Герасим попытался контратаковать, но я отбил его саблю с такой силой, что он отлетел на два шага, заскользив по ледяной корке. — Зачем мне убивать шведа?

— У вас было две причины, граф.

Удар. Парирование. Контрудар, который Строганов едва отбил.

— Первая: вы перестраховщик. Если оставался хоть один шанс, что Сигурд может победить на дуэли — с вами или со мной, — значит, нужно было его убрать. На всякий случай. Вдруг он окажется сильнее, чем выглядит?

Я усмехнулся. Данная семейка была весьма осторожной и гнилой.

Герасим стиснул зубы. Его сабля дрожала — он вкладывал всё больше сил в защиту, и на магию уже не хватало концентрации.

— Вторая причина, — невозмутимо продолжил я, — связана с тем, чего вы пытаетесь добиться от Василисы. С тем, ради чего вы её шантажируете.

На этот раз граф не смог скрыть реакцию. Его лицо дрогнуло.

— Вы хотите, чтобы она вышла замуж за вашего сына. Верно?

Молчание было красноречивее любого ответа.

— Вы хотели убрать Сигурда, потому что почувствовали: княжна влюбляется в этого шведа. Хотели расчистить путь для своего отпрыска. Убрать неизвестную переменную. Молодая девушка могла натворить глупостей, поддавшись эмоциям. Плюнуть на ваши угрозы и ответить отказом. Так вы сочли, не правда ли?

Строганов отступал. Его дыхание стало тяжёлым, на лбу выступил пот. Он использовал все ресурсы — физические и магические, — чтобы защищаться от моего натиска. И в этот момент я ударил снова.

— Скажи правду!

Императорская воля обрушилась на него, как лавина. В прошлый раз он устоял, потому что был готов. Теперь — нет. Слишком много сил уходило на защиту от меча, на поддержание концентрации, на контроль над собственным страхом.

Губы Герасима разжались против его воли.

— Да, — выдавил он. — Да, я нанял их. Да, я хотел… хотел убрать шведа. Расчистить путь для Игоря.

Его глаза расширились от ужаса, он не мог поверить, что только что признался.

Я не дал ему времени опомниться. Финальный удар — и Фимбулвинтер замер у его горла. Лезвие из Ледяного серебра едва касалось кожи, но граф чувствовал исходящий от него смертельный холод.

— Бросьте саблю.

Клинок звякнул о землю.

— А теперь слушайте внимательно, — произнёс я. — Вы немедленно прекращаете шантаж. Забываете о Василисе. Забываете о своей сестре. Закрываете эту тему навсегда.

Строганов смотрел на меня, не мигая. В его глазах плескались ярость и страх — два чувства, которые редко уживаются вместе.

— И последнее, — добавил я. — В будущем я однажды попрошу вас об услуге. Вы её исполните.

— Или? — прохрипел граф.

— Или прямо сейчас я отрежу вам голову и опубликую доказательства того, что ваша сестра отравила княгиню Ирину. Скандал уничтожит род Строгановых. Кто будет с вами торговать? Кто доверит вам свои деньги? Ваши должники разбегутся. Ваши союзники отвернутся. Через год от вашего рода останется только имя в учебниках истории.

Герасим побледнел. Кровь отхлынула от его лица, оставив восковую маску.

— Вы блефуете.

Я позволил себе мрачную улыбку.

— Проверьте. Как это уже сделали Елецкий, Крамской и Сабуров. Результаты им не понравились.

Повисла долгая пауза. Граф смотрел мне в глаза, пытаясь найти там хоть тень неуверенности. Не нашёл.

Я не блефовал. И он это понял.

— Хорошо, — выдохнул Строганов. — Я… принимаю ваши условия.

— Правильный выбор.

Я чуть отвёл меч, но не убрал его полностью.

— Ваша сестра останется в памяти как жертва несчастного случая. Строгановы сохранят репутацию. Однако не стоит заблуждаться — вы получили не помилование, а заморозку приговора. Ваша жизнь отныне принадлежит мне.

Граф сглотнул. Его кадык дёрнулся под лезвием.

— Если вы попытаетесь отомстить, — продолжил я, — через наёмников, через яд, через что угодно — я найду вас. И тогда не будет ни переговоров, ни компромиссов.

Я видел, как его пробрало. Герасим Строганов был матёрым хищником, который избавился от собственного брата, чтобы сохранить род. Вот только между человеком, который отдаёт приказы об убийстве, и тем, кто убивает сам, лежит пропасть. По его глазам стало ясно, что он это осознал. Увидел вереницу мёртвых, уходящую во мрак. Тех, кого я отправил на тот свет так же легко, как сейчас беседую с ним.

— Последнее, — произнёс я. — Кто предоставил вам отряд наёмников?

Строганов помедлил. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — словно этот вопрос был менее опасным, чем предыдущие.

— Я не знаю его имени. Ещё от отца мне достался номер телефона человека, который может решить любую проблему. Но за свои услуги он берёт столько, что лучше к нему не обращаться. И зачастую речь идёт не о деньгах.

— Как его зовут?

— Я не знаю, — повторил граф. — Отец называл его… — он запнулся, — Могильщик.

Человек, способный поднять армию мертвецов с сохранением боевых навыков и магического дара. Человек, чьи услуги стоят больше, чем деньги. Человек, которого боятся даже такие, как Строгановы.

Интересно.

Меня зацепило другое: «Ещё от отца мне достался номер телефона». Значит, этот некромант работает давно. Десятилетия, возможно, дольше. Строит сеть связей среди самых влиятельных родов. Берёт плату, которая «зачастую не деньги». Услуги? Обязательства? Души?

Такие люди не просто решают чужие проблемы. Они собирают долги. Плетут паутину, в которой увязают целые династии. Строгановы — лишь одна из многих мух, которых он держит про запас.

И теперь этот человек знает обо мне. Его мертвецы сражались со мной. Выжившие снайперы, могли передать ему информацию о моих способностях.

Ещё один враг в тени. Ещё одна фигура на доске, которую я пока не вижу.

Что ж. Рано или поздно он выйдет на свет. Такие, как он, не умеют оставаться в стороне, когда кто-то ломает их игрушки.

Добившись от Герасима желаемого, я на миг погрузился в собственные мысли.

Я мог бы пойти другим путём. Более длинным, более изящным — таким, какой одобрили бы при любом дворе.

Блеф на дуэли. Намёки на несуществующих свидетелей, на улики, которых у меня нет. Заставить Строганова нервничать, гадать, что именно мне известно. Ровно то, что я и сделал, но с иной целью. После победы оставить его живым и напуганным. Дать Коршунову команду следить за каждым шагом графа. Подождать, пока Герасим в панике начнёт зачищать хвосты, встречаться с сообщниками, уничтожать документы. И вот тогда, когда он сам выдаст себя, прийти с настоящими уликами и припереть к стенке ультиматумом.

Красивая комбинация. Многоходовка, достойная лучших интриганов Содружества.

Но я никогда не любил сложных путей.

К чему все эти танцы, если можно просто вытащить из него ответ силой с помощью Императорской воли? К чему плести паутину, если можно разрубить Гордиев узел одним ударом? Интриги хороши для тех, кому не хватает силы решить вопрос напрямую. Для тех, кто вынужден прятаться в тени, потому что не способен выйти на свет.

Я — не из таких.

Перед лицом абсолютной силы любые хитрости теряют смысл. Это было моим кредо тысячу лет назад, когда я объединял разрозненные племена в империю. Это остаётся моим кредо сейчас.

Вот только сила бывает разной. Убить врага — это сила. Подчинить врага — сила большего порядка. Раньше я не видел разницы. Мёртвый враг не ударит в спину. Чего ещё желать?..

Но то работало в другую эпоху. В мире, который некогда был гораздо проще. Там я уже сидел на троне, и любой, кто поднимал на меня руку, бросал вызов всей империи. Здесь я только строю свою власть. Камень за камнем, союзник за союзником. И каждый ненужный труп под фундаментом — это трещина, которая однажды может обрушить всё здание.

Тактика и стратегия. Старый урок, который я усвоил ещё в первой жизни, когда учился воевать не отрядами, а армиями. Тактика — это как выиграть бой. Стратегия — это что делать с победой.

В бою я не люблю хитрить. Зачем плести интриги, если можно сломать врага? Но бой заканчивается. И тогда начинается другая игра. Победить Строганова — дело воина. Решить, что делать с побеждённым, — дело правителя.

Именно поэтому потребовались такие ухищрения со Сферой тишины. Простая арифметика. Человек, загнанный в угол публично, будет драться до конца. Ему нечего терять — репутация уже уничтожена, лицо потеряно, остаётся только забрать с собой как можно больше врагов. Но человек, чьи грехи известны лишь двоим, ещё может торговаться. У него есть что сохранить. Есть ради чего уступить.

Строганов был должен понять: то, что будет сказано внутри этой сферы, останется между нами. Его признания не услышит никто. Его позор не станет достоянием толпы. Пока сохраняется конфиденциальность — сохраняется и возможность договориться.

А мне нужен не труп. Мне нужен должник.

Я вышел на уровень большой политики. Здесь другие правила. Масштаб изменился, а, значит, для выполнения долгосрочной стратегии, должны измениться и мои методы. В Пограничье можно было просто убивать врагов — их место занимали новые, но каждый действовал сам за себя. Здесь иначе. С момента моего воцарения на Владимирском престоле, немало аристократов отправилось на плаху или на каторгу. Знать уже шепчется. Ещё несколько таких же свирепых побед, и могущественные семьи перестанут видеть во мне выскочку, которого можно раздавить поодиночке. Начнут видеть угрозу. Общую угрозу.

А общая угроза объединяет.

Десяток родов, каждый из которых по отдельности слабее меня, вместе способны смять кого угодно. Не силой — так интригами, деньгами, связями. Они перекроют торговые пути, настроят против меня князей, найдут способ ударить по моим людям. Война на сто фронтов, которую невозможно выиграть.

Значит, нужно действовать тоньше. Не уничтожать — подчинять. Не плодить мертвецов — собирать должников. Строганов с его банками, торговыми связями и сотнями вассалов полезнее живым, чем мёртвым. Особенно если его жизнь принадлежит мне.

Я убрал Фимбулвинтер в ножны и развеял Сферу тишины. Звуки внешнего мира хлынули обратно — шёпот толпы, пение птиц, далёкий шум города.

Для зрителей прошло несколько минут странного, беззвучного поединка. Они видели, как мы кружили друг напротив друга. Как сверкали клинки. Как ледяные заклинания разбивались о каменные щиты. Как я методично теснил графа, пока не приставил меч к его горлу. Победа. Чистая, бесспорная, в рамках дуэльного кодекса.

Никто не слышал нашего разговора. Никто не знал, какую сделку мы заключили.

Князь Голицын смотрел на нас с нечитаемым выражением. Василиса прижала ладонь к груди — её глаза метались между мной и Строгановым. Ярослава чуть расслабила хватку на эфесе, но не убрала руку совсем. Сигурд, несмотря на бледность и боль, криво усмехался — он узнал почерк воина, который сражается не ради победы, а ради чего-то большего, и наконец-то понял, почему я вышел в качестве его представителя против Герасима, преследуя собственные цели.

Тот повернулся к толпе и поднял руку, лицо его оставалось ровным. Умение делать хорошую мину при плохой игре было у него в крови.

— Дуэль окончена. Я признаю поражение.

Толпа загудела. Я слышал обрывки фраз, пока убирал меч в ножны.

— … Магистр третьей ступени, а разделал его как…

— … Вы видели это заклинание? Ни звука. Ни единого…

— … Откуда у него такая техника? Он же из Пограничья…

Герасим поднял саблю с земли. Его лицо было пепельно-серым, но он держался прямо — надо отдать ему должное. Коротко кивнул мне, развернулся и пошёл прочь. Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. Никто не хотел стоять рядом с проигравшим.

Василиса смотрела на меня через площадку. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Она знала. Не всё, но достаточно. Понимала, что поединок был чем-то большим, чем просто дуэль.

Наши взгляды встретились.

В её глазах я прочитал вопрос. Благодарность. И что-то ещё — что-то похожее на страх. Она боялась спросить, что именно я сказал Строганову. Боялась узнать, какую цену я заплатил за её свободу.

Я едва заметно качнул головой. Потом. Не здесь.

Княжна моргнула, опустила взгляд. Её пальцы комкали ткань платья.

Голицын положил руку дочери на плечо и что-то тихо сказал. Василиса кивнула, не поднимая глаз.

— Князь Платонов.

Голос Сигурда был хриплым, но твёрдым. Швед попытался подняться, и его секундант придержал раненого за здоровое плечо.

— Лежите, — бросил я, подходя ближе.

— Нет. — Кронпринц всё-таки сел, морщась от боли, — это нужно сказать стоя. Или хотя бы сидя.

Он посмотрел мне в глаза. Потом перевёл взгляд на Василису, Полину и Ярославу, стоявших поодаль.

— Княжна Голицына, графиня Белозёрова, княжна Засекина, — голос Сигурда был хриплым, но твёрдым, — я публично оскорбил вашу честь. Бросил тень на вашу репутацию словами, которые не имел права произносить. Меня обманули, но это не оправдание. Я искренне прошу у вас прощения.

Василиса молча кивнула, её лицо оставалось бледным и напряжённым. Полина моргнула, явно не ожидавшая такого поворота. Ярослава чуть склонила голову — коротко, по-военному.

Только после этого Сигурд повернулся ко мне.

— Князь Платонов, я был неправ. Меня использовали, накормили ложью, направили мой гнев… — он сглотнул. — Вы дважды спасли мне жизнь сегодня. Сначала от убийц, потом от позора капитуляции. Я отзываю свой вызов.

По толпе прокатился шёпот.

— И прошу принять мои извинения, — добавил Сигурд. — За себя и за того, кто влил в мои уши яд.

Я помолчал, глядя на этого упрямого северянина. Переломить свою гордость давалось ему нелегко — каждое слово звучало так, будто он пережёвывал осколки стекла, но он их произнёс. Публично. Перед десятками свидетелей.

— Принято, — кивнул я. — Выздоравливайте, принц. У нас ещё будет время скрестить клинки. По-настоящему, без отравы и интриг.

Сигурд хрипло рассмеялся.

— С нетерпением жду.

Князь Голицын подошёл ко мне, когда толпа начала расходиться. Его лицо было непроницаемым, но в глазах я уловил нечто похожее на уважение.

— Как всегда, впечатляющая работа, Прохор Игнатьевич, — произнёс он негромко. — Магистр третьей ступени, неплохой фехтовальщик, а вы разобрали его за несколько минут.

— Ранг — не всё, — ответил я. — Опыт важнее.

— Несомненно. — Голицын помолчал. — Полагаю, вы не откажетесь отобедать со мной сегодня? Приватно. У меня есть несколько вопросов, которые лучше обсудить без лишних ушей.

Это было не приглашение. Это было требование, завёрнутое в вежливую форму. Князь хотел знать, о чём мы говорили внутри Сферы тишины. Что я узнал. Чем теперь владею.

— С удовольствием, — кивнул я.

Ярослава подошла и встала рядом, положив ладонь на мой локоть.

— Чисто сработано, — сказала она тихо. — Что ты ему сказал?

— Потом.

Рыжеволосая княжна хмыкнула, но не стала настаивать.

Через два часа я нашёл Василису в оранжерее княжеского дворца — среди апельсиновых деревьев и экзотических цветов. Она стояла спиной ко входу, но по тому, как напряглись её плечи, я понял: она знала, что я приду.

— Нам нужно поговорить, — сказал я, запирая за собой дверь.

Глава 18

Оранжерея князя Голицына представляла собой стеклянный дворец в миниатюре — высокие арочные своды купола, ажурные металлические конструкции, сотни растений из самых разных уголков мира. Апельсиновые деревья соседствовали с орхидеями, неизвестные кусты — с розовыми цветами, а воздух был напоён влагой и душистыми, сладковатыми ароматами. В углу журчал маленький фонтан, облицованный голубой плиткой.

Василиса стояла у одного из окон, спиной ко входу. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне залитого солнцем стекла — прямая спина, напряжённые плечи, руки, сцепленные перед собой.

Дверь за моей спиной тихо щёлкнула, отрезая нас от остального мира.

— Строганов больше не угроза, — продолжил я без предисловий. — Шантаж окончен. Тема с Еленой закрыта навсегда.

Василиса замерла. Секунда, другая. Потом медленно повернулась.

— Что? — Её голос прозвучал глухо, недоверчиво. — Как это — «закрыта»?

— Именно так. Мы договорились.

Княжна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них плескались страх и надежда.

— Что ты ему сказал? — Она сделала шаг ко мне. — Откуда ты вообще узнал про…

— Детали неважны, — я мягко оборвал её. — Важен результат.

Василиса стиснула пальцы так, что побелели костяшки.

— Что он потребовал взамен?

В её голосе звучала уверенность человека, который знает: за всё в этом мире приходится платить. И чем крупнее услуга, тем выше цена.

Я позволил себе лёгкую усмешку.

— Ты же хорошо меня знаешь, Василёк. Требуют не у меня. Требую я у других.

Княжна моргнула. На мгновение в её взгляде мелькнуло замешательство, но оно тут же сменилось настороженностью. Она ждала подвоха. Скрытого упрёка. Условий, которые я непременно должен был выставить.

— Я не просила тебя о помощи, — её голос стал резче, словно она защилась.

— И тебе никогда не придётся, — ответил я спокойно. — Друзей просить не нужно.

Пауза. Василиса замерла, словно не расслышала. Или не поверила тому, что услышала.

Я сделал несколько шагов вглубь оранжереи, остановившись у кадки с апельсиновым деревом. Сорвал яркий плод, покрутил в пальцах, разглядывая, и начал медленно чистить. Дал княжне время переварить мои слова.

— Почему ты не пришла ко мне сама?

В моём голосе не было обиды, лишь искреннее непонимание. Я действительно хотел знать. Василиса отвела взгляд. Её пальцы теребили кружево на рукаве — жест, который я замечал за ней, когда она нервничала.

— Строгановы слишком опасны, — она произнесла это, как заученный урок. — У них сотни дружинников. Банки. Связи в половине княжеств Содружества. Я не хотела втягивать тебя в свои проблемы.

— А у меня, по-твоему, врагов мало?

— Вот именно! — вспыхнула она. — У тебя и так хватает. Гильдия Целителей, Шереметьев, Терехов, бояре…

— Это мне решать, во что втягиваться.

Моё замечание повисло в воздухе. Василиса закусила губу. Обычно она огрызалась, спорила, выплёскивала эмоции наружу. Сейчас что-то удерживало её.

Я проглотил дольку апельсина и повернулся к ней.

— Это ведь не настоящая причина. Верно?

Молчание.

— Василиса.

Что-то в моём голосе — не приказ, но и не просьба — заставило её вскинуть голову. В её глазах блеснула влага, но она тут же яростно моргнула, не давая слезам пролиться.

— Я и так задолжала тебе слишком много! — слова полились потоком, словно прорвало плотину. — Каждый раз прихожу с новой проблемой, как побирушка. Ты спасал меня от Бездушных, от отца, вытащил из Стихийного погружения, когда я чуть не растворилась в камне…

Она осеклась, сглотнула.

— Я сама создала эту проблему, когда убила Елену. Моё решение, мои последствия. Хотела справиться сама хоть раз в жизни. Доказать, что я не… не беспомощная дурочка, которая только и умеет, что создавать неприятности.

Голос княжны дрогнул на последних словах.

— И потом… — она отвернулась к окну, — мы ведь не… ты выбрал Ярославу. Я приняла это. Но тогда какое право я имею бегать к тебе со своими проблемами? Как будто пытаюсь удержаться подле тебя через жалость…

Вот оно. Настоящая причина, скрытая под слоями рационализации.

Я подошёл ближе, остановившись в двух шагах от неё.

— Василёк, — произнёс я мягко, — посмотри на меня.

Она неохотно повернула голову. Глаза покраснели, но слёз на щеках не было — слишком гордая, чтобы плакать.

— Мне не нужно быть с тобой в романтических отношениях, чтобы хотеть тебе помочь, — я говорил спокойно, размеренно, давая каждому слову время достичь цели. — Дружба — это не утешительный приз для тех, кого отвергли. Ты — часть моего круга. Моих людей. Я всегда защищаю своих.

Княжна смотрела на меня, не мигая. В её взгляде читалось недоверие — но уже не ко мне. К самой возможности того, что мои слова правдивы.

— Ты думаешь, что постоянно берёшь, — продолжил я. — А я вижу девушку, которая прошла со мной Мещёрское капище, Гон и войну со Владимиром. Рисковала головой десяток раз в самых разных стычках. Помогала наладить работу шахты, построить Угрюм, осушить болота. Учила детей в школе. Спасала жизни во время обороны.

Я чуть наклонил голову, ловя её взгляд.

— Ты давно расплатилась, Василёк. Просто не заметила.

Долгое молчание. Княжна отвернулась к окну, и я видел, как дрожат её плечи. Не от рыданий — от напряжения, которое наконец начало отпускать.

Солнечный свет падал косыми лучами, расчерчивая пол оранжереи золотистыми полосами.

— Знаешь, — я заговорил негромко, почти задумчиво, — у меня никогда не было сестры.

Василиса чуть повернула голову, прислушиваясь.

Братья — были. На миг передо мной мелькнули их лица: рассудительный Трувор, бесстрашный Синеус. А сестры — нет.

— Мне нравится думать, что ты могла бы ею быть.

Княжна замерла. Медленно обернулась, глядя на меня с выражением, которое я не мог до конца прочитать. Удивление. Что-то тёплое, незнакомое.

— Брата не нужно просить о помощи, — добавил я. — И сестре не нужно доказывать, что она достойна защиты. Это просто есть. Как воздух.

Тишина. Только журчание фонтана и далёкое пение птиц за стеклом.

Когда Василиса заговорила, её голос звучал иначе. Тише. Мягче.

— Мне не приходилось быть младшей. Давно. С тех пор как мама умерла.

Она помолчала.

— Для Мирона я всегда была старшей сестрой, которая должна быть сильной. Для отца — наследницей, которая всегда должна соответствовать титулу, и одновременно неразумным дитя, с чьим мнением можно не считаться. Для слуг — госпожой.

Её пальцы снова потянулись к кружеву на рукаве, но на этот раз жест казался скорее задумчивым, чем нервным.

— Это странное чувство, — она чуть улыбнулась уголками губ. — По-хорошему странное.

— Привыкай, — я позволил себе лёгкую усмешку.

Княжна фыркнула — почти смешок. Напряжение, державшее её всё это время, наконец отпустило.

— Спасибо, — произнесла она тихо, — что снова спас меня. Я этого никогда не забуду.

Я кивнул, принимая благодарность без лишних слов. Затем чуть изменил тон, добавив иронии:

— К слову о тех, кто хочет тебе помочь. Шведский принц сегодня получил три пули, защищая человека, которого считал твоим обидчиком.

Эффект был мгновенным. Краска залила щёки Василисы, и она резко отвела взгляд, делая вид, что чрезвычайно заинтересовалась цветущей орхидеей у фонтана.

Я подметил реакцию и спрятал улыбку.

— Сигурд мне нравится, — продолжил я. — Может, и не самый смышлёный, зато честный парень, прямой и без гнили. Редкость среди аристократов — человек, который говорит то, что думает, и делает то, что говорит.

Княжна молчала, упорно разглядывая лепестки.

— Он бросился под пули, не зная моих способностей. Просто увидел угрозу и закрыл собой. Таких людей мало.

Мой взгляд был внимательным, но без давления

— Я заметил, как ты смотрела на него во время боя.

— Я не… — Василиса вскинула голову, и румянец на её щеках стал ещё ярче. — Это было… я просто…

Она осеклась, поняв, что запуталась в собственных оправданиях.

— Знаешь, — я произнёс мягко, почти задумчиво, — если он будет вести себя недостойно — скажи. Я поговорю с ним. По-братски.

Василиса подняла на меня глаза. На миг в её взгляде мелькнуло что-то похожее на испуг, но потом губы дрогнули в улыбке — первой настоящей улыбке за весь разговор.

— По-братски — это как? — уточнила она с проблеском прежней язвительности. — Мечом к горлу, как со Строгановым?

Я пожал плечами с невозмутимым видом:

— А это уже будет зависеть от степени недостойности.

Княжна рассмеялась — негромко, но искренне. Напряжение, висевшее в воздухе последние полчаса, окончательно рассеялось.

Стук в дверь прервал момент. Створка приоткрылась, и в щели показалось лицо слуги в ливрее с гербом Голицыных.

— Ваша Светлость, — обратился он ко мне с коротким поклоном, — Его Светлость просит вас пожаловать к нему для приватной беседы.

Голицын. Ожидаемо. Он наверняка хотел узнать, что именно произошло внутри Сферы тишины.

Я кивнул слуге.

— Передай Дмитрию Валерьяновичу, что буду через минуту.

Дверь закрылась.

Я повернулся к Василисе. Она стояла у окна, и в её глазах было что-то новое. Спокойствие, которого не было раньше.

— В следующий раз — приходи сама. Договорились? Не доводи до греха.

Княжна помедлила мгновение. Потом кивнула.

— Договорились.

Я направился к двери, но у самого выхода обернулся:

— И Василёк… если швед пригласит тебя на прогулку, не разбивай ему сердце вот так сразу. Ему сегодня досталось. Пусть хотя бы это будет утешением.

Василиса закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Я вышел из оранжереи, оставив её среди апельсиновых деревьев и орхидей, в полосах солнечного света, падающего сквозь стеклянный свод.

* * *

Гостевые покои княжеского дворца были обставлены с той роскошью, которую Сигурд находил избыточной. Позолоченные рамы картин, бархатные портьеры, хрустальная люстра под расписным потолком — всё это казалось ему чужим, слишком тяжёлым. Дома, в Лесном Домене, даже королевские покои дышали простотой: дерево, камень, шкуры у очага, придающие жилищу уют.

Кронпринц полулежал на кушетке, обложенный подушками. Левое плечо было туго перевязано, рука покоилась на перевязи. Целители сделали своё дело — кости срастались, но медленно. Яд, который кто-то подмешал ему в утренний чай, всё ещё отравлял тело, мешая регенерации.

Три пули. Раздробленная ключица. И всё из-за того, что он бросился защищать человека, которого считал врагом.

Сигурд усмехнулся — губы дёрнулись в кривой улыбке. Боги явно насмехались над ним. Он приехал в Москву с дипломатической миссией, а вместо этого ввязался в чужие интриги, поверил сплетням и едва не погиб. Явно Локи посмеялся над ним…

Круглый дурак. Отец был бы в ярости, и поделом.

Стук в дверь вырвал его из размышлений.

— Войдите.

Створка отворилась, и на пороге появилась она. Василиса Голицына — темноволосая, с серьёзными глазами цвета весенней листвы. На ней было изящное платье без излишеств, волосы собраны в короткую косу. Не принцесса с парадного портрета — живая женщина, которая смотрела на него с тревогой и чем-то ещё.

— Княжна… — Сигурд попытался приподняться, но боль в плече тут же напомнила о себе.

— Тише, — Василиса быстро пересекла комнату и остановилась у кушетки. — Не двигайтесь. Целители сказали, что вам нужен покой.

— Покой — для стариков, — он всё же сел, стиснув зубы. — Я просто… немного помят.

Княжна фыркнула — совсем не по-аристократически.

— «Немного помят»? Три пули — это «немного»?

Сигурд посмотрел на неё. Потом опустил взгляд.

— Простите, — слова давались тяжело, но он заставил себя их произнести. — Я был круглым дураком. Поверил слухам. Поверил человеку, который нашёптывал мне гадости о князе Платонове.

Василиса молчала, глядя на него.

— Я вызвал на дуэль человека, который потом спас мне жизнь, — покаянно продолжил кронпринц. — Дважды. Закрыл от пуль и от взрыва. А я… я обвинял его в том, чего он не делал.

— Вы были храбры, — тихо сказала княжна. — Глупы, но храбры.

Эрикссон поднял голову. В глазах Василисы не было осуждения — только что-то похожее на понимание. И, может быть, на уважение.

— Вы сражались как герой из саг, — добавила она. — Как древние воины. Бросились под пули, защищая того, кого считали врагом. Это… это достойно.

Что-то тёплое шевельнулось в груди Сигурда. Он привык к восхищению — дочери ярлов смотрели на него как на желанную партию, придворные дамы искали его внимания ради статуса. Однако в голосе Голицыной не было расчёта. Только искренность.

— Может, я и дурак, — произнёс он медленно, тщательно подбирая слова на чужом языке, — но если вы позволите… я хотел бы узнать вас получше. Не как княжну и дочь правителя Московского Бастиона. А как… как Василису.

Краска залила щёки девушки. Она отвела взгляд, и кронпринц заметил, как дрогнули её пальцы, теребящие край рукава.

— Может быть, — ответила она после паузы.

Повисло молчание — не тяжёлое, а какое-то… правильное. Сигурд указал на кресло у окна.

— Присядете? Если вас не ждут важные дела.

Княжна помедлила, потом опустилась в кресло. Солнечный свет падал на её лицо, и принц заметил россыпь едва заметных веснушек на переносице. Такие же были у его матери.

— Расскажите мне о себе, — попросил он. — О настоящей Василисе. Не о той, которую я видел на балах.

Она удивлённо вскинула брови.

— А вы? Вы ведь тоже не только кронпринц на дипломатической миссии.

Сигурд рассмеялся — и тут же поморщился от боли в плече.

— Справедливо. Тогда я начну первым.

Он откинулся на подушки, глядя в потолок.

— Мой отец — конунг Эрик. Суровый человек, но справедливый. Он правит Лесным Доменом уже тридцать лет. Мать… мать умерла, когда мне было четырнадцать. Лихорадка после тяжёлых родов. Младшая сестра выжила, а мать — нет.

— Мне жаль, — тихо сказала Василиса.

Она помолчала, потом добавила:

— Моя мама тоже умерла. Мне было двенадцать. Она долго болела, и я… я держала её за руку в последние минуты.

Сигурд посмотрел на неё. В глазах княжны не было слёз — только старая, давно приручённая боль.

— Тогда вы понимаете, — произнёс он негромко.

— Да, — Голицына кивнула, — Прекрасно понимаю.

— Это было давно. — Эрикссон помолчал. — У меня было два старших брата. Эйнар погиб три года назад, защищая северную заставу от драугров. Так мы называем Бездушных. А Свен… Свен жив, но искалечен. Хельбьёрн — огромная Стрига — перебил ему позвоночник. Теперь он не может ходить.

Принц коснулся шрама на левой скуле — машинальный жест.

— Этот шрам я получил в семнадцать, когда мы с Эйнаром выслеживали того же Хельбьёрна. Тварь с костяными когтями едва не снесла мне полголовы.

Василиса слушала внимательно, не перебивая. В её глазах не было жалости — только понимание. Она знала, что такое потеря. Что такое нести груз, который не выбирал.

— После смерти Эйнара я стал наследником, — продолжил Сигурд. — Кронпринцем. Это… тяжёлая ноша. Отец готовит меня к трону, но я всегда чувствовал себя воином, а не правителем. Мне проще сражаться с драуграми, чем выдерживать придворные интриги.

— Я понимаю, — Голицына чуть улыбнулась. — Больше, чем вы думаете.

Он помолчал, глядя в окно.

— На севере всё сложнее, чем кажется. Три королевства делят Скандинавию, и у каждого свои интересы. Норвежцы — потомственные аэроманты, их столица Берген построена на парящих платформах между фьордами. Они добывают Ледяное серебро в окрестных ледниках и управляют погодой над половиной Балтики. Гордый народ, но… ненадёжный союзник. Сегодня дружат, завтра их ветра топят твои корабли.

Кронпринц усмехнулся.

— А датчане… Датская Торговая Республика контролирует проливы между Балтийским и Северным морями. Ими правит Совет Купеческих Гильдий в Копенгагене — ни короля, ни конунга, только торговцы. Каждый корабль, что проходит через их воды, платит пошлину. Они производят лучшие навигационные артефакты в мире и держат торговые фактории по всей Северной Европе.

Сигурд покачал головой.

— Отец говорит, что править Лесным Доменом — значит постоянно лавировать между норвежскими амбициями и датской жадностью. Политика, союзы, торговые договоры… Я понимаю их важность, но душа моя не лежит к этому. Мне проще встать в строй с топором, чем торговаться за каждую палету Мирового Древа.

— Теперь ваша очередь.

Княжна помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — сначала неуверенно, затем всё свободнее.

Она рассказала о любимом брате и мачехе, которая пыталась сломать её. О побеге из дома, о скитаниях, о том, как судьба занесла её в Угрюм — крохотный острог на границе с землями Бездушных.

— Угрюм, — повторила она с теплотой в голосе. — Настоящая жизнь именно там. Как в древности. Пограничье между необжитыми и цивилизованными землями. Бездушные, война, но и… честность. Без придворных интриг, без лжи. Там сразу видно, чего стоит человек.

Сигурд слушал, ловя каждое слово. Это было похоже на рассказы о северных заставах, где он провёл лучшие годы юности. Места, где важны дела, а не слова. Где нет места притворству.

— Вы хотели бы вернуться туда? — спросил он.

— Да. — Василиса не колебалась. — Москва… здесь слишком много козней. Я создана не для этого.

Кронпринц смотрел на неё — на эту женщину, которая говорила о битвах с Бездушными так же естественно, как придворные дамы говорят о нарядах. В ней не было ничего от изнеженных дочерей, которых ему сватали дома. Она была… настоящей.

— Я тоже, — произнёс он медленно. — Может, мне стоит поехать в Угрюм? Посмотреть, какова там жизнь на вкус?

Голицына подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — удивление, радость?

— Прохору всегда нужны хорошие воины, — она улыбнулась. Первая настоящая улыбка за весь разговор.

Сигурд улыбнулся в ответ. За окном садилось солнце, окрашивая стены гостевых покоев в золото и багрянец. Впервые за всю эту безумную неделю он чувствовал себя на своём месте.

* * *

Разговор с князем Голицыным занял около часа. Мы уединились в его личном кабинете — том самом, где больше полгода назад я впервые встретился с ним после возвращения Василисы в Москву.

Я не стал ничего скрывать. Рассказал о шантаже Строганова, о его требовании выдать Василису за сына Игоря, об угрозах раскрыть правду о смерти Елены. Рассказал и о том, как вытянул признание из графа под Сферой тишины, какие условия поставил и чем пригрозил.

Дмитрий Алексеевич слушал молча, но я видел, как белеют костяшки его пальцев на подлокотнике кресла. Когда я закончил, князь несколько минут смотрел в окно, и воздух в кабинете, казалось, загустел от едва сдерживаемой ярости.

Строгановы посмели шантажировать его дочь. Пытались принудить её к браку. Использовали трагедию, в которой сама Василиса была жертвой — ведь Елена отравила её мать.

Голицын поблагодарил меня за вмешательство. Сухо, по-деловому, но искренне. Он не собирался эскалировать ситуацию прямо сейчас — слишком много свидетелей на празднике, слишком высоки ставки. Но я видел в его глазах холодный расчёт человека, который умеет ждать. Строгановы заплатят сполна. Не сегодня и не завтра, но когда представится удобная возможность — князь Московского Бастиона возьмёт своё.

Мы расстались рукопожатием. Союз между нами стал крепче ещё на один кирпич.

В свои покои я вернулся уже затемно. Ярослава ждала меня, сидя в кресле у камина с бокалом вина. Рыжие волосы отливали медью в свете пламени.

Не успел я снять пиджак, как в дверь постучали. На пороге, прямой как фонарный столб, возвышался человек средних лет в неброском сером костюме — из тех, кого не замечаешь в толпе. Он коротко поклонился и произнёс:

— Ваша Светлость. Княжна. Его Светлость князь Шереметьев просит вас обоих о личной беседе. Приватно, без свидетелей.

Я переглянулся с Ярославой. Её лицо окаменело при упоминании этого имени.

— Когда? — спросил я.

— Сейчас, если вам угодно. Князь ожидает вас в своей комнате.

Глава 19

Интересно. Шереметьев не пришёл сам — после того, как я заставил его убраться с бала Императорской волей, это было бы немыслимым унижением. Поэтому послал посредника. Весьма расчётливый поступок с его стороны. Но сам факт того, что он вообще ищет встречи…

— Подожди за дверью, — велел я слуге.

Тот коротко поклонился и вышел. Створка тихо щёлкнула за его спиной.

Ярослава стояла у камина, сжимая бокал так, что побелели костяшки пальцев. Пламя отбрасывало рыжие блики на её волосы, и в этот момент она казалась ожившей статуей богини мести — прекрасной и опасной.

— Что он задумал? — её голос звучал глухо.

— Давай подумаем вместе.

Я прошёлся по комнате, машинально отмечая детали обстановки: тяжёлые портьеры, которые могли скрывать убийцу, единственное окно с видом на внутренний двор, расстояние до двери. Привычка, въевшаяся в кровь.

— Покушение?

Засекина фыркнула, но без язвительности — скорее задумчиво.

— Прямо во дворце Голицына? Он не самоубийца. Князь размажет его по стенке за нарушение гостеприимства, и Шереметьев это прекрасно понимает.

— Строганова это не остановило, но, допустим, согласен. Шантаж?

— Чем? — Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах плескалось холодное пламя. — У него нет ничего на тебя. На меня — тем более. Я десять лет живу так, что любой шантажист сдохнет от скуки, изучая моё прошлое.

Я позволил себе лёгкую усмешку. Это было правдой — Засекина вела жизнь безупречную, как лезвие её клинка.

— Тогда, может, попытка решить конфликт миром?

Ярослава помолчала, обдумывая эту версию. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Возможно, — признала она наконец. — После того, что ты устроил на балу, он мог занервничать. Вопрос в том, насколько сильно.

— Есть ещё вариант, — добавил я. — Он может попытаться разделить нас, предложить тебе что-то напрямую, минуя меня, посеять раздор между союзниками.

— Не выйдет, — отрезала Ярослава.

— Знаю. Но он может этого не понимать.

Княжна сделала глоток вина и поставила бокал на каминную полку. Её движения были резкими, напряжёнными, выдавая внутреннее волнение, которое она старалась скрыть.

— Чего ты хочешь? — спросил я прямо. — Идти или нет? Решение за тобой.

Она помолчала, глядя в огонь. Потом подняла на меня глаза — спокойные, расчётливые. Взгляд командира, а не обиженной девочки.

— Хочу услышать, что он предложит, — сказала она. — Новая информация порой даёт неожиданные козыри для дальнейших ходов. Даже если его предложение окажется дерьмом, я буду знать, как далеко он готов зайти, чего боится, на что рассчитывает.

Я кивнул, не скрывая одобрения. Она не давала эмоциям застилать глаза — ненависть к убийце отца не мешала ей думать стратегически.

— Тогда идём.

Вскоре слуга вёл нас по коридорам дворца Голицыных — мимо портретов предков в тяжёлых рамах, мимо ваз с живыми цветами, мимо неприметных охранников, которые смотрели сквозь нас с профессиональным безразличием. Шереметьев, как выяснилось, попросил у князя помещение для приватной беседы, представив это как попытку загладить инцидент на балу.

Комната оказалась небольшой гостиной в гостевом крыле. Два кресла, диван, низкий столик с графином и бокалами. Тяжёлые шторы задёрнуты, светокамни в канделябрах отбрасывают мягкий свет. Обстановка располагала к доверительной беседе, но я не собирался расслабляться.

Павел Никитич Шереметьев поднялся нам навстречу. Высокий, поджарый, с ледяными глазами и безупречной осанкой. Десять лет назад он ударил своего господина в спину, а теперь стоял перед нами, изображая радушного хозяина.

— Прохор Игнатьевич, Ярослава Фёдоровна, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, — благодарю, что приняли моё приглашение.

Ярослава молчала. Её лицо превратилось в маску — ни единой эмоции, только холодное презрение в глазах.

— Перейдём к делу, — сказал я, присаживаясь в предложенное кресло. — Время позднее.

Шереметьев кивнул, словно ожидал такого начала. Его пальцы чуть дрогнули — единственный признак нервозности, который он не сумел скрыть.

— Разумеется. Я хотел бы урегулировать наши разногласия.

— Разногласия? — голос Ярославы резанул воздух, как клинок. — Интересный выбор слова для убийства моего отца.

Узурпатор не вздрогнул, но я заметил, как напряглись мышцы его челюсти.

— Княжна, события десятилетней давности, — он сделал паузу, подбирая слова, — были трагическими для всех вовлечённых сторон. Я не прошу вас простить. Я предлагаю разумный компромисс.

— Говорите, — бросил я.

Шереметьев выпрямился, собирая остатки достоинства.

— Первое: отмена награды за голову княжны Засекиной — полная и безоговорочная. Второе: публичные извинения через глашатаев Ярославского княжества за некорректные формулировки в отношении её семьи. Третье: возврат личного имущества рода Засекиных, которое было конфисковано после смены власти.

Он замолчал, ожидая реакции.

Я мысленно анализировал услышанное. В первую очередь я понял главное: Шереметьев реально испугался после нашей конфронтации на балу. Я показал, что не боюсь открытого конфликта и готов воевать. Я не пустая угроза — я уже действительно казнил узурпатора Сабурова, разбив его армию. Война с Владимиром — это война, которую Ярославль скорее всего не выиграет. Павел Никитич понимал всё это и решил, что лучше договориться сейчас, пока ещё есть что нам предложить.

Ярослава презрительно фыркнула.

— Если это всё, мы пойдём.

Шереметьев побледнел. Он даже не успел дойти до того, что хотел получить взамен, а его первый вариант уже отвергли. Я видел, как нервно дёрнулся уголок его рта.

— Есть расширенное предложение, — его голос чуть дрогнул. — Всё вышеперечисленное, плюс официальное наделение вас титулом графини с полным признанием вашего статуса аристократки. Земельная вотчина в Ярославском княжестве — плодородные земли возле Красного Холма. Финансовая компенсация за годы изгнания.

Понятно, таким образом, княжна больше не будет беглянкой без кола и двора. У неё появится земли, официальный титул, доход и законный статус.

Шереметьев готов был торговаться, и это означало, что он действительно в панике. Узурпатор, который десять лет держал власть железной хваткой, теперь суетился, как купец на базаре, пытающийся сбыть залежалый товар.

Я заметил, как Ярослава чуть наклонила голову, прислушиваясь. Это предложение было уже весомее, и она это понимала.

— И что вы хотите взамен? — спросила Засекина, её голос звучал ровно, без прежнего презрения.

— Ваш публичный отказ от претензий на ярославский престол, — Шереметьев заговорил быстрее, чувствуя, что его слушают. — Гарантии ненападения со стороны Владимирского княжества. Публичный отказ князя Платонова поддерживать притязания Засекиных на трон. И признание меня законным князем Ярославским от вас обоих.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Выражение лица Ярославы изменилось. Прежнее ледяное презрение сменилось чем-то иным — она задумалась, и это было заметно. Графиня с собственными землями — это уже не изгнанница с отрядом наёмников. Реальные активы, реальное положение в обществе, законный статус вместо клейма беглянки с ценой за голову. Предложение было весомым, и Засекина это понимала.

Я видел, как она взвешивает услышанное — не отмахнулась сразу, как от первого предложения. Однако потом её губы дрогнули в усмешке, холодной и острой.

— Вы предлагаете мне графский титул взамен княжеского, — произнесла она негромко. — Клочок земли у Красного Холма взамен целого княжества. И за это я должна признать вас законным правителем и отказаться от всех претензий? — она чуть наклонила голову, разглядывая узурпатора так, словно тот был насекомым под лупой. — Вы либо считаете меня дурой, либо сам не понимаете, насколько слаба ваша позиция.

Шереметьев побледнел. Я видел, как он судорожно сглотнул, как заметались его глаза. Второй вариант провалился, и теперь ему оставалось либо уйти ни с чем, либо выложить последний козырь.

Он решил пойти ва-банк.

— Есть третий вариант, — голос узурпатора звучал глухо, почти через силу. — Всё вышеперечисленное плюс признание княжны Засекиной моей наследницей. Если я умру без прямых потомков — а у меня нет детей, и, — он запнулся, — лекари подтвердили, что не будет.

Я невольно приподнял бровь. Шереметьев только что признался в бесплодии — немыслимое унижение для главы целого княжества. Он фактически предлагал отложенную капитуляцию.

— Трон, который вы украли у моего отца, — медленно произнесла Ярослава, — вернётся ко мне после вашей смерти. Такого ваше предложение?

— Да.

Я молча анализировал ситуацию. Шереметьев хотел доправить до своей смерти, а после этого ему было всё равно, кто займёт трон. По сути, предложение было весомым: титул, земли, официальный статус наследницы. Но проблема заключалась в другом — Шереметьев жил в старой парадигме, где один князь владеет одним княжеством и это предел его амбиций. Он не понимал, что правила уже изменились, что Ярослава больше не одинокая изгнанница, мечтающая вернуть родовое гнездо, что за ней стоит сила, способная перекроить карту Содружества.

И всё же передо мной вставала дилемма. Я обещал вернуть ей княжество, а предложенное — это не княжество, во всяком случае не сейчас. Я публично назвал Шереметьева узурпатором, и договариваться с ним означало отступление от собственных слов. Но война с Ярославлем сейчас означала бы отвлечение ресурсов от других проблем: Гильдия Целителей ещё не добита, Гаврилов Посад нужно восстанавливать, Угрюм перестраивать…

Решение должно быть за Ярославой — это её месть, её трон, её выбор. Но если она примет предложение, как это скажется на моей репутации? Князь Платонов, который сначала публично клеймит узурпатора, а потом торгуется с ним за столом переговоров?..

* * *

Ярослава молчала, и тишина в комнате становилась всё гуще с каждым мгновением.

Шереметьев предлагал ей то, чего она хотела. Трон Ярославского княжества — пусть не сейчас, но в обозримом будущем. Земли, титул, законный статус вместо позорного клейма беглянки. Всё это можно было получить без единой капли крови, просто подождав, пока узурпатор умрёт своей смертью.

Но можно ли ему верить?

Княжна смотрела на эту мокрицу в человеческом обличье и пыталась понять, где заканчивается правда и начинается ложь. Он действительно не может иметь детей, или это лишь уловка, попытка выбить себе время для подготовки к неизбежному конфликту? А даже если Шереметьев и вправду бесплоден, это ничего не значит. После его смерти трон может достаться какому-нибудь предприимчивому советнику, жене, любовнице или дальнему родственнику, которого узурпатор объявит наследником в последний момент. И тогда за княжество всё равно придётся воевать, только годы будут потеряны, а она постареет, ослабнет, растеряет союзников.

Принять его предложение — означает простить врага за содеянное? Или это всего лишь прагматизм, холодный расчёт, которому её учила жизнь наёмницы?

Отказать — сохранить право на месть. Но получит ли она когда-нибудь больше, чем предлагают сейчас?

Княжество — это её детство. Длинные коридоры дворца, по которым она бегала босиком, вызывая недовольство нянек. Отцовский кабинет, пропахший табаком и старыми книгами, где она сидела на коленях у папы, пока тот разбирал государственные бумаги. Мамин сад с розами, которые цвели всё лето, наполняя воздух сладким ароматом. Уроки фехтования во дворе, когда отец лично учил её держать клинок, приговаривая, что княжна должна уметь защитить себя не хуже любого воина.

Всё это можно вернуть. Реально, осязаемо. Нужно лишь подождать и принять подачку из рук убийцы.

Но принять что-либо от этого человека?..

Засекина смотрела на Шереметьева и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна ненависти — густая, удушающая, та самая, что держала её на плаву все эти годы.

Насколько проще было бы убить его прямо сейчас. Один удар — и десять лет ожидания закончатся. Он сидит в трёх шагах от неё, без охраны, без оружия, самоуверенный в своей неприкосновенности. Ярослава могла бы вскрыть ему глотку прежде, чем он успел бы моргнуть.

Но сделать это здесь, в доме Голицына, означало нанести страшное оскорбление хозяину, растоптать священные законы гостеприимства. А ещё хуже — подставить Прохора. Он встанет на её сторону, она знала это без тени сомнения. Встанет и разрушит отношения с союзником, который ему нужен. Ради неё. Потому что такой он человек.

И именно поэтому она не могла себе этого позволить. Не по отношению к тому, кто стал ей дорог больше собственной мести.

Вместо того, чтобы фокусироваться на несбыточных мечтах, княжна попыталась разобраться в собственных мотивах, заглянуть под маску, которую носила так долго, что та почти срослась с ней. Что движет ею на самом деле? Жажда справедливости оттого, что преступник должен понести наказание, а не откупиться? Или нечто менее благородное — расчёт на то, что рядом с Прохором она получит всё и сразу, без унизительного ожидания чужой смерти?..

Она вспомнила мать — бледную, исхудавшую, лежащую на кровати в крошечной комнатке съёмной квартиры в Твери. Она угасала на глазах, и никакие целители не могли помочь, потому что лечить было нечего. Она просто не хотела жить без мужа. «Не дай мести сожрать тебя изнутри, как сожрала меня скорбь, — прошептала мать за день до смерти. — Обещай мне, доченька».

Ярослава обещала. И нарушила обещание в тот же день, когда закрыла матери глаза.

Она вспомнила отца — его громкий, раскатистый смех, которым он смеялся, когда слушал от слуг о её проказах. Тот же смех она услышала в последние секунды его жизни, когда он лежал с кинжалом в спине, а Шереметьев наклонился к нему и что-то прошептал. Отец засмеялся тогда…

— Что вы ему сказали? — голос Ярославы прозвучал неожиданно даже для неё самой.

Шереметьев вздрогнул, и она увидела, как расширились его зрачки.

— Простите?

— Моему отцу. Перед тем, как добили его, — княжна наклонилась через журнальный столик, отделявший кресла друг от друга, и узурпатор непроизвольно вжался в спинку. — Вы наклонились и что-то прошептали ему на ухо. Что именно? Я хочу знать.

Шереметьев облизнул губы, и Засекина заметила капельки пота, выступившие на его висках.

— Княжна, я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Давайте лучше обсудим детали предложения, я уверен, что мы сможем найти взаимовыгодные…

— Я задала вопрос.

— Это было так давно, — Шереметьев развёл руками, избегая её взгляда. — Я едва помню события того дня, всё происходило очень быстро, в горячке момента…

— Ответь ей!

Голос Прохора прозвучал негромко, но в нём была сила, которую Ярослава уже ощущала раньше, на балу, когда он заставил узурпатора убраться. Что-то древнее, властное, не терпящее возражений. Шереметьев дёрнулся, словно его ударили, и на мгновение в его глазах мелькнул животный ужас.

— Я… я сказал ему…

Узурпатор сглотнул, борясь с собой. Его лицо побагровело от напряжения, но слова полились сами собой, будто их выдавливали из него невидимой рукой:

— Твоя жена согреет мою постель этой же ночью, а дочь станет следующей…

Шереметьев осёкся, хватая ртом воздух, словно вынырнул из-под воды. На его лице застыло выражение человека, который только что выдал постыдную тайну и не понимает, как это произошло.

А Ярослава поняла всё.

Отец смеялся, потому что знал — узурпатор ошибался. Её мать скорее умерла бы, чем отдалась убийце мужа. И умерла. А дочь не погибла, не сломалась, не превратилась в жертву. Она выжила, окрепла, собрала отряд, нашла союзника и вернулась, чтобы посмотреть убийце в глаза.

Отец смеялся над своим убийцей. Над его ничтожностью, над его уверенностью в победе. Над тем, что тот никогда не поймёт — есть вещи, которые нельзя погубить или получить силой.

Лицо княжны окаменело. Она осознала с абсолютной ясностью, что никогда не простит себя и не сможет двигаться дальше, оставив травму в прошлом, если не покарает этого человека за убийство отца и последующую смерть матери. Не ради мести как таковой — ради справедливости. Ради того смеха, который она слышит каждую ночь.

— Я отказываюсь, — сказала она.

Шереметьев уставился на неё так, словно она заговорила на незнакомом языке.

— Княжна, но… это щедрое предложение, — он запнулся, подбирая слова. — Земли, титул, в конечном счёте престол…

— Знаю, — Ярослава перебила его спокойно и холодно. — И я отказываюсь.

Она почувствовала на себе взгляд Прохора — внимательный, оценивающий. Он молчал, не вмешиваясь, и в его молчании была поддержка, которую княжна ощущала почти физически.

— Но почему? — голос Шереметьева сорвался на фальцет.

— Вы этого никогда не поймёте, — Засекина посмотрела на него сверху вниз, хотя они были почти одного роста. — Не всё в этом мире продаётся. Принять от вас что-либо — значит признать, что ваши подачки могут искупить кровь моей семьи.

Она помолчала, давая словам осесть в сознании узурпатора.

— Я не продаюсь. Ни за земли, ни за титул, ни за золото. Когда придёт время, я заберу престол сама. Не вашей милостью, а своим мечом.

Шереметьев побледнел так, что Ярослава на мгновение подумала — он сейчас упадёт в обморок.

— Это… это объявление войны, — прошептал он.

— Нет, — княжна покачала головой. — Это объявление намерений. Войну вы развязали десять лет назад, когда убили моего отца. Я просто напоминаю вам: пока я живу, она ещё не окончена.

Узурпатор открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он бросил быстрый взгляд на Прохора — тот сидел неподвижно, скрестив руки на груди, — и, видимо, не нашёл там ничего обнадёживающего. Шереметьев молча встал и вышел из комнаты, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Когда они остались одни, Прохор повернулся к ней.

— Уверена?

— Да, — Ярослава встретила его взгляд. — Из рук этого ублюдка мне ничего не нужно.

Она помолчала, и внезапно ей стало важно знать его мнение.

— Ты думаешь, я глупа?

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах она увидела что-то, от чего сердце забилось чаще. — Думаю, ты принципиальна. Как и я.

Засекина почувствовала, как напряжение, державшее её всё это время, начинает отпускать. Она любила этого человека — любила так, как не любила никого за все десять лет своего изгнания. И была благодарна судьбе, что та свела их вместе, что позволила ей встретить того, кто понимал её без слов, кто не пытался переделать или сломать, кто принимал её такой, какая она есть.

Ярослава улыбнулась и наклонилась к нему. Их губы встретились, и поцелуй был одновременно благодарностью, обещанием и ответом на все незаданные вопросы.

Когда она отстранилась, в её серо-голубых глазах плясали искры.

— Тогда поддержишь?

— Всегда.

Тихая трель магофона разбила момент, как камень — гладь воды. Прохор отстранился, достал артефакт из кармана и посмотрел на экран. Ярослава заметила, как сузились его глаза.

— Коршунов, — бросил он ей коротко и поднёс аппарат к уху.

Глава разведки не стал бы звонить посреди ночи без веской на то причины.

Глава 20

— Прохор Игнатич, — голос главы разведки звучал хрипло, словно тот несколько часов подряд разговаривал без перерыва. — Не разбудил?

— Нет. Докладывай.

Ярослава подняла на меня вопросительный взгляд, и я чуть кивнул, давая понять, что всё в порядке. Она отошла к камину, делая вид, что её интересует игра пламени на углях, но я видел, как напряглась её спина.

— Размотал я этот поганый клубок, — Коршунов сделал паузу, и в трубке послышался звук, похожий на скрип стула. — Голову шведскому принцу задурили не просто так, не по чьей-то там пьяной прихоти. Это была операция, Прохор Игнатич, целенаправленная и аккуратно спланированная. Заказчик — князь Муромский Терехов.

Я ощутил, как в груди разгорается злость. Не удивление — скорее, подтверждение того, что смутно подозревал с самого начала. Терехов. Разумеется, Терехов. Человек, чьи лаборатории мы уничтожили, чью репутацию втоптали в грязь публикацией компромата о незаконных экспериментах над людьми.

— Уверен? — спросил я, хотя вопрос был почти риторическим. Коршунов никогда не выходил на связь с непроверенной информацией.

— Двое моих соколиков независимо друг от друга опознали его агентов влияния среди гостей бала, — Родион говорил быстро, но чётко, как всегда во время доклада. — Те самые, что шептали принцу на ухо всякую дрянь про ваш «гарем» и про то, какой вы тиран-собственник. Плюс самого Терехова тоже видели в компании Эрикссона. Не просто мимо прошёл, а разговаривал минут пять.

Я прошёлся по комнате, свободной рукой массируя переносицу. В голове выстраивалась логическая цепочка — простая и очевидная, как все по-настоящему подлые замыслы.

— Мотив понятен, — произнёс я скорее для себя, чем для собеседника. — Мстит за уничтожение его лабораторий и ту публикацию компромата.

— Однозначно, — подтвердил Коршунов. — Терехов недоволен вашим усилением, это мягко говоря. Видит в вас угрозу и хотел убрать, подведя под топор отца Сигурда. Расчёт был на то, что либо принц убьёт вас на дуэли, либо вы его, и тогда конунг Эрик объявит вам кровную месть. В обоих случаях Терехов выигрывает, сам оставаясь в стороне. Красиво задумано, если не считать, что мы ему хвост прищемили.

Красочные образы главы разведки в другой ситуации вызвали бы у меня усмешку, но сейчас было не до того. Я думал о том, как близко муромский князь подобрался к цели. Сигурд действительно едва не погиб. Если бы я не остановил снайперские выстрелы металломантией, если бы не прикрыл его во время боя с мертвецами…

— Голицын знает?

— Готов поставить золотой рубль против дырявой копейки, что уже знает, — в голосе Коршунова мелькнула нотка профессионального удовлетворения. — Его гаврики вели собственное расследование параллельно с нами, наверняка пришли к тем же выводам. Терехов ведь влез в чужой дом и устроил охоту на почётного гостя.

Я замолчал, осмысливая услышанное.

Князь Голицын определённо в ярости. И дело было не только в том, что Терехов попытался убить кронпринца Шведского Лесного Домена — хотя одно это тянуло на международный скандал. Дело было в том, где это произошло. В московском Кремле, в доме Голицына, под его крышей. Терехов, будучи гостем, организовал покушение на территории хозяина, растоптав священные законы гостеприимства, которые в аристократической среде значили не меньше, чем писаные законы.

Для князя это было личное оскорбление, удар по чести рода. Голицын мог закрыть глаза на многое — политические интриги, подковёрные игры, но не на такое. Не на плевок в лицо у себя же дома.

— Что князь намерен предпринять? — спросил я.

— Пока тишина, — Коршунов хмыкнул, — но я бы на месте Терехова уже паковал чемоданы для длительного путешествия куда-нибудь в Маньчжурию. Голицын из тех, кто умеет ждать, но никогда не забывает.

Это было правдой. Дмитрий Голицын не стал князем Московского Бастиона, безнаказанно принимая пощёчины направо и налево. Он выстраивал стратегии, плёл сети, выжидал подходящий момент. И когда этот момент наступал — бил наверняка.

Терехов совершил чудовищную ошибку. Он думал, что действует умно, используя горячность Сигурда как оружие против меня. Но при этом он недооценил последствия, не просчитал, как отреагирует хозяин дома на подобную наглость. Впрочем, от человека, который годами проводил эксперименты над живыми людьми ради власти, трудно было ожидать дальновидности в вопросах чести.

— Прохор Игнатич, ещё одно, — Коршунов помолчал мгновение. — Будьте осторожны. Терехов проиграл этот раунд, но он не из тех, кто признаёт поражение. Чую запах подгоревшей каши, если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю. Спасибо, Родион. Держи меня в курсе и продолжай копать под князей Мурома и Ярославля.

В трёх словах я обрисовал ему наш с Шереметьевым недавний разговор.

— Всегда, — отозвался глава разведки и отключился.

Я опустил магофон и повернулся к Ярославе. Она уже не делала вид, что разглядывает камин, — стояла лицом ко мне, скрестив руки на груди, и в её серо-голубых глазах читалось напряжённое ожидание.

— Терехов, — произнёс я коротко. — Он стравил Сигурда со мной.

Засекина понимающе кивнула. Она знала историю моего конфликта с муромским князем.

— Хотел поссорить меня со шведами чужими руками.

Ярослава негромко выругалась — ёмко и по-солдатски.

— Змея подколодная. Я думала, он после той истории с нарушением Казанской конвенцией затаится и будет зализывать раны.

— Не тот характер, — я покачал головой. — Ростислав из породы тех, кто считает: если враг тебя не добил, значит, можно попробовать ещё раз. Только теперь он подставился по-крупному. Голицын знает.

Княжна присвистнула.

— Организовать покушение в доме московского князя… Это даже не глупость, это самоубийство.

— Согласен. Но Терехов явно рассчитывал, что концов не найдут, и крупно просчитался.

Я подошёл к окну и посмотрел на ночной двор. Где-то там, в покоях гостевого крыла, лежал раненый Сигурд, который едва не погиб из-за чужой мести. В своих покоях отдыхала Василиса, которую я освободил от шантажа. И у себя в кабинете наверняка засиделся за работой до глубокой ночи сам Голицын, который сейчас, вероятно, планировал, как именно уничтожить обнаглевшего муромского князя.

Интриги. Всегда интриги. В этом мире, казалось, никто не способен действовать прямо, все предпочитают яды и кинжалы в спину честному клинку. Меня это по-прежнему отталкивало, вызывало почти физическое отвращение. Но я учился работать с этим — использовать чужую подлость против её же авторов.

— Что будешь делать? — спросила Ярослава, подходя ближе.

— Пока ничего, — ответил я честно. — Голицын сам разберётся с Тереховым, это его право и его территория. А у нас есть дела поважнее — Шереметьев никуда не делся, и после сегодняшнего разговора он точно затаил злобу. Нужно будет действовать на опережение.

Засекина положила ладонь мне на плечо.

— Тогда давай отдохнём. Утро вечера мудренее.

Я накрыл её руку своей и позволил себе короткую улыбку.

* * *

Полина шла по коридору гостевого крыла, когда услышала приглушённые голоса из-за приоткрытой двери. Две служанки — одна пожилая, другая совсем молоденькая — перестилали постель в пустующей комнате.

— … добрейшая была хозяйка, — говорила старшая, взбивая подушку. — Я при ней десять лет прослужила, прежде чем во дворец попала. А потом её словно подменили. Злая стала, детей своих тиранила, на мужа кричала без причины. Мы все думали — бес вселился или порча какая.

— И что потом? — спросила молодая.

— А потом она померла. И только тогда узнали, отчего всё было. — Старуха покачала головой. — Вот так и жили — ненавидели её, проклинали за глаза, а она всё это время была больна, просто никто не догадался проверить. Целители сказали: она и сама не понимала, что с ней творится. Не виновата была, бедняжка.

Половица скрипнула под ногой Полины. Служанки обернулись, увидели её и тут же смолкли, низко поклонившись.

— Простите, госпожа, мы не знали, что вы здесь…

Полина хотела спросить — проверить что? Что именно нашли целители? Но служанки уже убежали, суетливо собрав грязное бельё и спрятав глаза, явно жалея о сказанном при посторонних.

Гидромантка пошла дальше, но слова старухи засели в голове, как заноза. Мать тоже изменилась. Тоже стала другой — жестокой, холодной, чужой. Все говорили: такова её истинная натура, просто раньше скрывала. А если нет? Если её тоже нужно было проверить, а никто не догадался?

Проверить — что?

* * *

Утро выдалось пасмурным, но в гостевых покоях Сигурда было светло — кто-то из слуг предусмотрительно зажёг светокамни в канделябрах. Шведский принц полулежал на кровати, опираясь спиной на гору подушек, а его правая рука и плечо были туго перебинтованы. Бледность уступила место румянцу на его щеках, а в светло-серых глазах плескалась всё та же спокойная уверенность воина, которая привлекла моё внимание ещё при первой встрече.

— Заходи, — Эрикссон махнул здоровой рукой. — Я уже устал от целителей, которые шепчутся над моей тушкой, как бабки над котлом.

Я прошёл в комнату и сел в кресло напротив кровати. После совместного боя между нами установилось нечто вроде негласного понимания — формальности были бы неуместны.

— Спасибо, что прикрыл меня на дуэли, — сказал я прямо.

Сигурд усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли самодовольства — скорее горькая ирония.

— Не за что благодарить. Хоть на что-то сгодился, раз так прокололся с дамами. Хороший урок для горячей головы.

Я позволил себе ответную усмешку, оценив его способность признавать собственные промахи без лишнего самобичевания.

— Ты ошибался насчёт меня, Полины и Василисы. Мы друзья, не более.

Принц вздохнул, и на его скуластом лице с побелевшим шрамом отразилось искреннее сожаление.

— Знаю. Меня обманули, подсунули полуправду, приправленную ядом домыслов. Извини.

— Забудь, — я покачал головой. — Ты поступил как воин. Хотел защитить честь благородных дам, пусть и ошибочно. А твоего благожелателя уже опознали — это был князь Ростислав Терехов из Мурома.

Глаза Сигурда сузились, и на мгновение в них мелькнуло что-то хищное, почти звериное — тень того медвежьего духа, которого я видел во время боя.

— Своими руками бы придушил паскуду! — в его голосе с сильным северным акцентом прорезалось глухое рычание.

— Там уже много желающих в очереди, — я позволил себе короткую улыбку. — За мной будешь.

Эрикссон фыркнул, но напряжение в его плечах слегка ослабло.

Мы помолчали. Сквозь окно доносились приглушённые звуки утренней суеты во дворе — голоса слуг, цокот копыт, далёкий звон колокола на какой-то часовне.

Я посмотрел на принца и решил, что пора сказать то, ради чего пришёл.

— Василиса — хорошая девушка, — произнёс я негромко. — Она мне дорога. Хочу, чтобы она была счастливой.

Сигурд замер. Его светло-серые глаза встретились с моими, и я увидел, как он осмысливает сказанное, понимая, что стоит за этими простыми словами. Благословение. Не официальное, не церемониальное — просто один воин говорит другому: путь свободен.

Он медленно кивнул.

— Да, — голос принца чуть дрогнул. — Она замечательная.

Момент прошёл, и Эрикссон сменил тему, чуть приподнявшись на подушках.

— Твой меч, — сказал он. — Тот, что использовал на дуэли. Ледяное серебро с древними рунами. Работа эпохи Первого Императора. В сокровищнице моего отца есть похожий клинок за магическим стеклом. Откуда у тебя такой?

Я помедлил мгновение. Вопрос был закономерным — такое оружие не валяется на дороге.

— Этот меч принадлежал Рюрику Варяжскому, основателю Империи, — ответил я спокойно. — По легенде, его выковал отец Рюрика.

Где именно нашёл клинок, я не стал говорить.

Брови Эрикссона поползли вверх. Он явно не ожидал такого ответа.

— Такие клинки наперечёт… — произнёс он задумчиво. — Во всём мире их осталось меньше десятка. Отец говорил, что мастера той эпохи владели секретами, утраченными в последующие века.

Интуиция сработала, направив мысли по иному каналу.

— Расскажи мне об основателе твоего рода, — попросил я, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Сигурд откинулся на подушки, и в его глазах появился тёплый блеск — так люди говорят о чём-то дорогом.

— Наш род восходит к ярлу Хакону Одноглазому, — начал он. — Он правил на моей родине больше тысячи лет назад, когда земли ещё не были едины. Хакон потерял глаз в битве с Бездушными, но удержал свой домен.

Я слушал, а внутри нарастало странное чувство — словно круг замыкался через бездну столетий. Хакон Одноглазый. Да, я помнил его — двоюродный брат отца, упрямый, как горный камень. Они частенько спорили до хрипоты. Спорил двоюродный дядя и со мной уже после смерти отца в ночь перед исходом моей дружины на Русь. Хакон отказался уходить на юго-восток. Сказал, что его место здесь, на земле предков.

Выходит, Сигурд Эрикссон — мой родич. Очень дальний, разделённый тысячей лет и десятками поколений, но всё же кровь от крови. Возможно, именно поэтому я испытал к нему невольную симпатию при первой встрече — не только из-за имени, совпадающего с именем отца, но из-за чего-то более глубокого, что чувствуется на уровне инстинкта.

Я, разумеется, не стал этого озвучивать. Некоторые вещи лучше держать при себе.

— Интересно, — произнёс я вместо этого. — История иногда выписывает причудливые узоры.

Сигурд кивнул, а потом посмотрел на меня с выражением человека, который решается на важный вопрос.

— Прохор, — он чуть запнулся на непривычном имени. — Василиса рассказывала мне об Угрюме. О том, как там живут люди, как они честны друг с другом, как нет придворных интриг. Ты не будешь возражать, если я приеду к тебе? Хочу увидеть это место своими глазами. И быть поближе к ней.

Я оценил его прямоту — никаких обходных манёвров, никаких намёков. Просто честный вопрос.

— Не буду возражать. В Угрюме всегда пригодятся хорошие воины. Но как на это посмотрит твой отец? Отпустит наследника в чужие земли?

Эрикссон усмехнулся.

— Отец поймёт. После гибели Эйнара и увечья Свена я остался единственным, кто способен продолжить род. Ему важнее, чтобы я набрался опыта и нашёл достойную спутницу, чем просиживал штаны при дворе. К тому же союз с княжествами Содружества ему выгоден — после того, что ты сделал для меня, он будет только рад укрепить наши связи.

Я поднялся с кресла.

— Тогда жду тебя в Угрюме, когда поправишься.

— Приеду, — Сигурд протянул здоровую руку, и я пожал её. Хватка была крепкой, несмотря на ранение. — Спасибо, Прохор. За всё.

— Выздоравливай.

Я вышел из комнаты, унося с собой странное, почти забытое чувство. Тысячу лет назад я потерял всех — отца, мать, братьев, жену, дочь. И вот теперь, спустя века, судьба подбросила мне дальнего родича, о существовании которого я даже не подозревал. Ирония, достойная богов. Локи, бесспорно, надорвал живот от хохота.

* * *

Дмитрий Валерьянович Голицын стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как чёрный Императивъ муромского князя въезжает во внутренний двор Большого Кремлёвского дворца. Солнечный свет играл на полированном металле автомобиля, но правитель Московского Бастиона не замечал этого — его мысли были далеко.

Строгановы. Эта фамилия жгла его изнутри уже второй день. Герасим Строганов посмел шантажировать его дочь, угрожать его роду, и Голицын ничего не мог с этим поделать. Пока. Строгановы были слишком влиятельны, слишком богаты, слишком укоренены в финансовых потоках Содружества. Открытый конфликт обошёлся бы Московскому Бастиону дороже, чем любое удовлетворение от мести.

Но сегодня перед ним будет сидеть другой человек — мельче, слабее, уязвимее. И этот человек заплатит за всех.

Секретарь провёл Ростислава Терехова через анфиладу залов, намеренно заставив князя Муромского ждать в Кабинете аудиенций среди мелкопоместных просителей. Голицын знал цену унижению — иногда оно било больнее любого клинка.

Когда муромский князь наконец переступил порог личного кабинета, Дмитрий Валерьянович уже сидел за массивным столом, перебирая бумаги с показным равнодушием. Он не встал навстречу гостю, не предложил сесть — просто поднял глаза и несколько секунд молча изучал Терехова.

Холёное лицо, безупречный костюм, мёртвые глаза человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями. Голицын помнил досье на этого князя — незаконные эксперименты над людьми, нарушение Казанской конвенции, десятки погибших в тайных лабораториях. Скандал на всё Содружество, который Терехов едва замял.

— Присаживайтесь, Ростислав Владимирович, — бросил Голицын, указывая на стул перед столом.

Терехов сел, сохраняя на лице выражение вежливого недоумения.

— Дмитрий Валерьянович, я польщён приглашением, — начал он, — однако не совсем понимаю причину столь срочного вызова…

— Всё вы прекрасно понимаете, — оборвал его владыка Московского Бастиона, доставая из ящика стола тонкую папку. — Вот показания двух независимых агентов о том, что ваши люди систематически распространяли ложные слухи о князе Платонове среди гостей юбилейных торжеств. Вот свидетельство о вашей личной беседе с кронпринцем Сигурдом Эрикссоном. Итог — покушение на князя Владимирского и наследника скандинавского престола. На моей территории. У меня в гостях!..

— Это недоразумение, — муромский князь вскинул ладони в примирительном жесте. — Я лишь поддержал светскую беседу с принцем. Разве это преступление?

Голицын медленно положил папку на стол и откинулся в кресле. Внутри него что-то холодное и тяжёлое ворочалось, требуя выхода. Строганов сидел сейчас в своём московском особняке, неприкосновенный и довольный. Но этот — этот ответит сполна.

— Вы солгали наследнику Шведского Лесного Домена, — голос Дмитрия Валерьяновича стал ледяным. — Вы намеренно спровоцировали конфликт между иностранным принцем и русским князем на территории моего дома. В результате ваших действий кронпринц был отравлен, ранен и едва не погиб во время покушения.

— Покушение — это не моих рук дело! — выпалил Терехов. — Я лишь говорил с принцем, не более того!

— Вы создали ситуацию, в которой покушение стало возможным, — холодно ответил Голицын. — Вы натравили Сигурда на Платонова, рассчитывая, что кто-то из них погибнет на дуэли. Когда исход оказался неопределённым, в дело вступили другие игроки. Кто именно — мы ещё выясним, но без вашей провокации ничего бы не произошло.

Терехов побледнел, но попытался сохранить самообладание.

— Даже если допустить, что некоторые мои подчинённые проявили излишнее рвение…

— Ваши подчинённые? — Голицын позволил себе тень улыбки. — Ваша любовница. Ваш доверенный агент. Люди, которые не делают и шага без вашего приказа.

Князь Московского Бастиона поднялся из кресла и подошёл к окну, заложив руки за спину. Он думал о Василисе — о том, как она прятала глаза, как избегала его после встречи со Строгановым. Его девочка страдала, а он не мог защитить её так, как хотел. Но сейчас он мог хотя бы выместить часть своего гнева.

— Решение Московского Бастиона, — произнёс он, не оборачиваясь. — Полное экономическое эмбарго на все товары из Муромского княжества. Требование публичных извинений перед конунгом Эриком и князем Платоновым. Контрибуция в размере двухсот тысяч рублей ресурсами — Эссенция, Реликты, на ваш выбор. И запрет лично вам появляться в Москве сроком на пять лет.

— Это неприемлемо! — Терехов вскочил со стула. — Вы не имеете права!

— Я — князь Московского Бастиона, — Голицын обернулся, и что-то в его взгляде заставило гостя отступить на шаг. — На своей земле я имею все права!

Терехов стиснул кулаки. На его холёном лице проступили красные пятна.

— Вы пожалеете об этом, Дмитрий Валерьянович, — процедил он сквозь зубы. — У меня есть влиятельные друзья. Очень влиятельные. Люди, которые могут создать вам проблемы, о которых вы даже не подозреваете.

Голицын замер. Влиятельные друзья. Намёк на некую силу, стоящую за спиной муромского князя. Это объясняло, как Терехов так долго избегал последствий своих экспериментов над людьми, как замял международный скандал с нарушением Казанской конвенции.

Угроза была реальной. И именно поэтому Дмитрий Валерьянович не мог позволить себе отступить.

— Вы угрожаете мне? — спросил он тихо.

— Я предупреждаю, — Терехов приосанился, явно воодушевлённый собственной дерзостью. — Мой покровитель не потерпит…

— Ваш покровитель, — перебил Голицын, и его голос стал ещё тише, — не помог вам, когда Платонов уничтожил ваши лаборатории. Не поможет и сейчас.

Он вернулся к столу и сел, сцепив пальцы перед собой.

— Не хотите по-хорошему?.. Замечательно. Давайте по-плохому. Новое решение. Князь Ростислав Терехов отныне объявляется персоной нон грата в Московском Бастионе бессрочно. Все активы Муромского княжества на территории Москвы — склады, представительства, счета в банках — арестовываются до выплаты полной контрибуции в размере полумиллиона рублей.

Терехов открыл рот, хватая воздух, как рыба, но Голицын не дал ему вставить ни слова.

— И последнее. У вас есть месяц, чтобы отречься от престола в пользу любого члена вашего рода, который не замешан в ваших преступлениях. В противном случае Московский Бастион объявит Мурому войну.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая. Голицын наблюдал, как краска сходит с лица муромского князя, как дрожат его руки, как мёртвые глаза впервые за весь разговор оживают — страхом.

— Вы… вы не посмеете, — прошептал Терехов. — Это безумие. Другие князья…

— Другие князья хорошо знакомы с вашим досье, — холодно ответил Голицын. — Никто не встанет на вашу сторону.

Дмитрий Валерьянович откинулся в кресле, чувствуя странное удовлетворение. Это не было справедливостью — он понимал это отчётливо. Терехов заслуживал наказания, но не такого сурового. Однако Строганов оставался недосягаем, и кто-то должен был заплатить за это.

— Аудиенция окончена, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать. Мой секретарь проводит вас.

Терехов стоял неподвижно ещё несколько секунд, словно не мог поверить в происходящее. Потом его плечи опустились, и он побрёл к двери — сломленный, раздавленный, наконец-то осознавший глубину пропасти, в которую провалился.

Когда дверь закрылась, Голицын долго смотрел в пустоту. Месть была неполной, суррогатной, но всё же — местью.

— Твоя очередь придёт, Герасим, — прошептал он в тишину кабинета. — Рано или поздно.

Глава 21

Новость разлетелась по Москве быстрее, чем утренний ветер разносит запах свежего хлеба из пекарен. К завтраку о ночном разговоре с Шереметьевым не знал разве что ленивый, и я ломал голову над тем, кто мог слить информацию.

Ярослава всё отрицала, и я ей верил. Она не из тех, кто станет трепать языком о подобных вещах, тем более когда речь идёт о её злейшем враге. Шереметьеву огласка была невыгодна вдвойне — признание в бесплодии для правителя княжества равносильно политическому самоубийству. Борьба за престолонаследие после смерти бездетного монарха развалила не один десяток успешных государств, и ярославская знать наверняка уже точит ножи, прикидывая, кому достанется трон после смерти узурпатора.

Оставался единственный логичный вариант — кто-то подслушивал беседу. Учитывая, что разговор происходил во дворце Голицына, в гостевом крыле, оборудованном по последнему слову магической безопасности, подслушивать мог только один человек. Точнее, его служба безопасности.

Я прошёлся по комнате, обдумывая последствия. Дмитрий Валерьянович вёл какую-то свою игру, и публикация компрометирующей Шереметьева информации была частью этой игры. Возможно, он хотел ослабить ярославского князя перед союзниками. Возможно, мстил за какие-то старые обиды. В любом случае, Голицын только что нажил себе смертельного врага в лице Шереметьева — тот не простит подобного унижения.

Реакции на новость были предсказуемы в своём разнообразии.

Князь Оболенский при встрече за завтраком одобрительно кивнул Ярославе:

— Следует отдать должное вашей смелости, — произнёс он негромко, так, чтобы слышали только мы, — и принципиальности. Я всегда говорил, что Засекины — люди чести.

Княгиня Варвара Разумовская, прислала короткое сообщение через магофон: «Горжусь тобой, подружка, ты поступила правильно».

Нейтральные наблюдатели были менее восторженны. Князь Потёмкин, которого я заметил в коридоре, покачал головой с выражением снисходительного сожаления.

— Глупо, — услышал я обрывок его разговора с каким-то боярином. — Отказаться от богатства и власти ради принципов. Молодость, молодость…

Михаил Посадник, глава совета купцов Великого Новгорода, оказавшийся в Москве по торговым делам, высказался в том же духе, хотя и более дипломатично:

— Княжна Засекина, безусловно, женщина выдающихся достоинств, но в политике эмоции — плохой советчик.

Князь Мамлеев из Казани просто пожал плечами, когда кто-то упомянул эту тему в его присутствии. Для него это была чужая история, не затрагивающая интересов его княжества.

Враги не скрывали злорадства. Князь Щербатов, давний союзник Шереметьева, громко заявил в Александровском зале:

— Высокомерие до добра не доводит. Она ещё пожалеет о своём решении.

Сторонники Терехова, несмотря на вчерашний разгром их патрона, шептались по углам, предрекая Ярославе скорую гибель. Кто-то из них даже осмелился сказать это вслух, но быстро замолк, поймав мой взгляд.

О реакции самого Шереметьева ходили противоречивые слухи. Одни говорили, что он в ярости разбил зеркало в своих покоях. Другие — что он сидит, запершись в комнате, и не принимает никого. Третьи утверждали, что узурпатор уже покинул Москву, не дожидаясь окончания праздничной недели.

Истина, вероятно, лежала где-то посередине. Шереметьев предложил щедрые условия — титул, земли, даже престол после своей смерти — и получил плевок в лицо. Для человека его склада это было невыносимым унижением. Война между ним и Ярославой стала неизбежной, но не сейчас. Он будет готовиться, собирать силы, искать союзников.

Я набрал номер Коршунова.

— Родион, — сказал я без предисловий, — усиль разведку в Ярославле. Шереметьев наверняка готовит ответный удар. Хочу знать о каждом его шаге, каждой встрече, каждом чихе.

— Так точно, Прохор Игнатич, — отозвался глава разведки. — Уже работаем. Мои соколики докладывают, что этот мерзавец даже на завтрак не явился. Дурной знак, ядрёна-матрёна.

— Следи за ним. И за Щербатовым тоже — эти двое могут объединиться.

— Будет сделано.

* * *

Заключительный бал праздничной недели был событием, которого ждали все — от высшей знати до прислуги, сновавшей между гостями с подносами. Александровский зал сиял тысячами свечей, отражавшихся в позолоте колонн и хрустале люстр. Оркестр играл что-то торжественное, пары кружились в танце, а вдоль стен выстроились группы аристократов, обсуждавших политику, сделки и, разумеется, сплетни.

Я стоял у колонны, наблюдая за этим великолепием, когда ко мне подошёл очередной проситель. За последний час их было не меньше дюжины — и все с одной целью.

— Ваша Светлость, — начал пожилой боярин с пышными седыми бакенбардами, — позвольте представить вам мою племянницу Анну. Она окончила Московскую академию с отличием, владеет тремя языками, и её приданое составляет…

— Благодарю за честь, — перебил я, уже зная, что последует дальше, — но вынужден отклонить ваше предложение.

Боярин удалился, едва скрывая разочарование, а на его место тут же заступил следующий — граф средних лет с дочерью, которая краснела так отчаянно, что мне стало её жаль.

Этот парад невест начал меня утомлять. Каждая семья в Содружестве, казалось, решила, что новый князь Владимирский — идеальная партия для их дочерей, племянниц и сестёр. Мне рассказывали о талантах, красоте и огромных приданых с таким энтузиазмом, словно речь шла о продаже породистых лошадей на ярмарке.

Очередной проситель оказался другим.

— Ваша Светлость, — обратился ко мне крепкий брюнет лет пятидесяти с умными карими глазами и ухоженной бородкой, падающей ниже кадыка, — позвольте представиться — Николай Леонтьевич Шустов.

Я мгновенно вспомнил это имя. «Коньячный король» — так его называли в деловых кругах. Купец первой гильдии, владелец коньячных заводов в Москве, Новгороде, Киеве и Ереване. Один из крупнейших производителей алкогольной продукции в Содружестве. Иной аристократ не имел такого влияния, как этот купец.

— Николай Леонтьевич, — я пожал ему руку, — наслышан о ваших делах. Если не ошибаюсь, трактир «Шпоры и Перья» в Сергиевом Посаде принадлежит вашему сыну?

Шустов удивлённо приподнял бровь.

— Вы хорошо осведомлены, Прохор Игнатьевич. Да, Пётр управляет в том числе и этим заведением. Вы там бывали?

— Однажды, — я позволил себе усмешку, вспомнив, как вытащил за нос Акакия Мухина из того трактира. — Запомнилось.

Купец рассмеялся, явно догадавшись, какой инцидент всплыл в моей памяти, и в его смехе не было подобострастия — только искреннее веселье человека, который привык говорить на равных с кем угодно.

— Не буду ходить вокруг да около, князь, — сказал он, понизив голос. — У меня есть младшая дочь, Елизавета. Умная девушка, образованная, с хорошим приданым. Я понимаю, что вы уже отказали десятку просителей, но моё предложение отличается от их.

— Чем же?

— Тем, что мне не нужен ваш титул. — Шустов посмотрел мне прямо в глаза. — Мне нужен деловой партнёр. Союз наших семей открыл бы новые рынки для моей продукции и обеспечил бы вашему княжеству стабильные поставки и доходы. Взаимовыгодное сотрудничество, не более.

Я оценил его прямоту. Это было честное предложение, лишённое придворного лицемерия. Шустов не пытался купить место при дворе — он предлагал сделку.

— Николай Леонтьевич, — ответил я так же прямо, — я благодарю вас за предложение и за честность. Но я не из тех, кто заключает брак по расчёту. Моё сердце уже занято.

Купец помолчал, затем кивнул с выражением, в котором смешались снисходительность и уважение.

— Эх, молодость, — произнёс он без обиды. — Впрочем, у вас есть принципы, и одно это достойно уважения. Что ж, если передумаете или захотите обсудить деловое сотрудничество без брачных условий — мои двери всегда открыты.

Мы обменялись рукопожатием, и Шустов удалился, оставив меня с приятным впечатлением. Редко встретишь человека, который умеет принимать отказ с таким достоинством.

Я нашёл взглядом Ярославу в толпе гостей. Она разговаривала с княгиней Разумовской, и на её губах играла редкая улыбка. Медно-рыжие волосы отливали золотом в свете канделябров, а тёмно-синее платье подчёркивало стройную фигуру воительницы.

Хватит с меня этого балагана.

Я подошёл к ней, взял за руку и негромко произнёс:

— Пойдём.

Ярослава удивлённо посмотрела на меня, но не стала спорить. Мы прошли через зал к стеклянным дверям, ведущим на балкон, и вышли в прохладу майского вечера.

Москва лежала внизу — море огней, перемежающихся тёмными провалами садов и площадей. Купола соборов отражали лунный свет, а где-то вдалеке слышался колокольный звон.

— Что-то случилось? — спросила Ярослава.

Я повернулся к ней. В полумраке балкона её глаза казались почти чёрными, и шрам на левой брови выделялся бледной полоской.

— Устал от этого парада невест, — признался я. — Каждый второй пытается всучить мне свою дочь или племянницу.

— Бедный князь, — Ярослава фыркнула. — Такие мучительные страдания.

— Есть способ это прекратить.

Она ждала, не перебивая, и в её взгляде я видел настороженность, смешанную с надеждой.

Я достал из кармана небольшую коробочку, обитую тёмным бархатом. Помолвочное кольцо с сапфиром — камнем цвета её глаз — лежало внутри, поблёскивая в лунном свете.

Кольцо я купил ещё во Владимире, у ювелира Штольца — лучшего мастера в княжестве, но всё ждал подходящего момента. Сначала мешали выборы, потом коронация, потом поход на Гаврилов Посад, затем дорога в Москву. Теперь, глядя на Ярославу в лунном свете, я понял: лучшего момента не будет.

Само по себе дарение невесте кольца с камнем было поздним заимствованным обычаем в Содружестве, пришедшим с запада лет двести назад, но прижившимся среди знати. А вот вставание на колено так и не укоренилось — этот западноевропейский рыцарский жест здесь выглядел бы театрально и даже комично.

— Ярослава, — произнёс я, глядя ей в глаза, — я люблю тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она замерла. На её лице промелькнула целая гамма эмоций — удивление, неверие, радость.

— Прохор…

Она молчала так долго, что я успел испытать мгновение сомнения. Потом княжна протянула руку и тихо сказала:

— Да. Сто раз — да!

Я надел кольцо на её палец. Сапфир сверкнул, словно поймав отблеск луны.

Она потянулась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе — долгом, глубоком, таком, после которого слова становятся лишними.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Ярослава прижалась лбом к моей груди и прошептала:

— Спасибо.

Я обнял её, вдыхая запах её волос — что-то цветочное, смешанное с привычным ароматом пороха.

— Пора заканчивать этот балаган с невестами, — сказал я. — Раз и навсегда.

Она подняла на меня взгляд, в котором плясали искорки веселья.

— И как ты собираешься это сделать?

— В своём стиле.

Мы вернулись в зал. Я подал знак оркестру, и музыка стихла. Сотни глаз обратились к нам — любопытных, настороженных, расчётливых.

— Дамы и господа! — мой голос разнёсся по залу, усиленный лёгким магическим импульсом. — Прошу внимания.

Шёпот утих. Даже слуги замерли с подносами в руках.

— Я благодарю всех, кто сегодня предлагал мне руку своих дочерей и родственниц. Ваше доверие — честь для меня, но я должен положить конец этим предложениям, потому что моё сердце уже отдано.

Я взял Ярославу за руку и поднял её ладонь так, чтобы все увидели кольцо на её пальце.

— Княжна Ярослава Фёдоровна Засекина согласилась стать моей женой. Мы помолвлены.

Мгновение тишины — а потом зал взорвался.

Князь Оболенский первым захлопал в ладоши, и его примеру последовали другие союзники. Голицын кивнул с одобрительной улыбкой. Варвара Разумовская подняла бокал в молчаливом тосте. Полина Белозёрова, стоявшая рядом с Тимуром, улыбалась — искренне, от всего сердца, и я был благодарен ей за эту искренность.

Другие молчали. Я видел, как побледнел Шереметьев, стоявший у дальней стены, — он всё-таки не уехал из Москвы. Его лицо окаменело, а в глазах полыхнула ненависть. Для него эта помолвка была не просто личным оскорблением — это было политическое заявление. Теперь Ярослава официально числилась моей невестой, а значит, имела доступ к ресурсам Владимирского княжества. У неё появились реальные возможности бороться за престол своих предков.

Щербатов рядом с ним криво усмехнулся и что-то прошептал узурпатору на ухо.

Пусть шепчутся. Пусть строят планы. Я слишком хорошо знал, что впереди нас ждёт война — не одна, а много. Но сегодня, в этот момент, глядя на Ярославу, которая стояла рядом со мной с высоко поднятой головой, я чувствовал то, что редко позволял себе чувствовать.

Счастье.

* * *

Василиса стояла у колонны, наблюдая за разворачивающейся сценой в центре зала. Прохор держал руку Ярославы, поднятую так, чтобы все видели кольцо на её пальце, и что-то говорил — слова тонули в гуле реакций, но смысл был ясен без слов.

Помолвка.

Княжна смотрела на них — на то, как владимирский князь склонился к рыжеволосой воительнице, на то, как та улыбалась ему в ответ, на их переплетённые пальцы — и ждала боли. Ждала знакомого укола ревности, который преследовал её месяцами, с того самого момента, когда она впервые увидела, как Прохор смотрит на Засекину.

Боль не пришла.

Вместо неё пришло что-то неожиданное — лёгкость. Словно невидимые цепи, которые она сама на себя надела, вдруг рассыпались в прах. Василиса глубоко вздохнула и поняла, что улыбается.

Они были правильной парой. Два воина, два упрямца, два человека, закалённых потерями и не сломленных ими. Прохор смотрел на Ярославу так, как никогда не смотрел на Василису — не с нежной снисходительностью старшего брата, а с восхищением равного. И Засекина отвечала ему тем же — не благодарностью спасённой, а любовью женщины, нашедшей свою половину.

А она, Василиса Голицына, была наконец свободна. Свободна от безнадёжной влюблённости, от бесконечного сравнения себя с другими женщинами в его окружении, от ощущения, что она всегда будет лишь глупышкой, которую нужно защищать. Теперь она могла искать своё счастье, не оглядываясь на человека, который никогда не смог бы дать ей то, чего она хотела.

— Княжна, — раздался голос за её плечом, с характерным северным акцентом.

Василиса обернулась и встретила светло-серые глаза Сигурда Эрикссона. Шведский кронпринц выглядел румянее обычного — лишь рука на перевязи напоминала о ране, полученной несколько дней назад. На скуластом лице с побелевшим шрамом играла лёгкая улыбка.

— Теперь, когда все недоразумения разрешены, — произнёс он, — могу я просить вас на танец?

Василиса приподняла бровь, бросив выразительный взгляд на его перевязанное плечо.

— Вы ещё ранены.

— Танец не требует такой же активности, как драка, — Сигурд чуть склонил голову набок. — Надеюсь.

Несмотря на себя, княжна почувствовала, как губы дрогнули в улыбке. Что-то в этом высоком блондине с мозолистыми ладонями воина и простой манерой держаться неизменно вызывало у неё отклик — тот же самый, что она когда-то испытывала к Прохору, но другой, более мягкий и спокойный.

— Давайте перейдём на «ты», — сказала она.

Лицо Сигурда озарилось искренней радостью.

— С удовольствием.

Василиса взяла его здоровую руку, и они двинулись к танцевальной площадке. Оркестр как раз заиграл что-то медленное, мелодичное — словно нарочно для раненого кавалера.

Танцевать с Сигурдом оказалось удивительно легко. Он вёл уверенно, несмотря на травму, и двигался с той природной грацией, которая отличает воинов, привыкших владеть своим телом. Его здоровая рука лежала на её талии бережно, но твёрдо, а светло-серые глаза не отрывались от её лица.

— Ты хорошо танцуешь, — заметила Василиса. — Для человека с одной рукой.

— В детстве меня заставляли часами разучивать придворные танцы, чтоб в будущем я не ударил в грязь лицом — Сигурд усмехнулся. — Я ненавидел это. Предпочитал тренироваться с секирой. Но сейчас благодарен учителям.

Когда музыка стихла, он не отпустил её руку, а мягко повёл в сторону стеклянных дверей, ведущих в сад.

— Можно? — спросил он, и в его голосе прозвучала непривычная неуверенность.

Василиса кивнула, и они вышли в прохладу майского вечера. Сад утопал в ароматах цветущей сирени и жасмина, посыпанные гравием дорожки серебрились в лунном свете. Вдалеке слышались приглушённые звуки бала — смех, музыка, звон бокалов — но здесь, среди старых лип и аккуратно подстриженных кустов, царила тишина.

Сигурд остановился у каменной балюстрады, глядя на тёмные силуэты московских башен Кремля вдалеке. Несколько мгновений он молчал, словно собираясь с мыслями, а потом повернулся к ней.

— Василиса, — его голос чуть дрогнул, — я знаю, мы знакомы всего несколько дней. Но…

Он замолчал, и княжна видела, как он борется с собой — этот воин, не боящийся выходить против врагов втрое сильнее, сейчас нервничал, словно мальчишка.

— Я хочу узнать тебя по-настоящему, — наконец произнёс он. — Не на балах, где всё — маски и расчёт. А там, где жизнь настоящая, как ты и говорила. Твой друг, князь Платонов, правит Пограничьем. Там война. Там честь. Там жизнь, как в древности, когда наши предки жили по заветам силы.

Сигурд сделал шаг к ней, и его глаза, отражавшие лунный свет, были абсолютно серьёзны.

— Позволь мне поехать туда. Сражаться рядом с ним. Доказать, что я достоин. А потом… — он сглотнул, — если ты будешь согласна, я попрошу твоей руки. Официально.

Василиса застыла, не в силах скрыть удивление. Она ожидала многого — комплиментов, может быть, предложения переписки или обещания навестить её в Москве — но не этого. Не такой прямоты, такой… безрассудной честности.

— Всё это как-то преждевременно, Сигурд, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разве нет? Мы едва знакомы.

Принц покачал головой, и золотистая щетина на его скуластом лице блеснула в лунном свете.

— В моей стране мы верим в судьбу. В знаки. Я приехал сюда по воле отца — искать союзов. Но встретил тебя.

Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли так близко, что Василиса чувствовала тепло, исходящее от него.

— Ты смелая, красивая, сильная. Я буду трижды круглым дураком, если упущу свой шанс и не скажу о своих чувствах.

Что-то внутри Василисы дрогнуло. Она вспомнила, как Сигурд бросился защищать её честь, даже не зная всей правды. Как получил пулю, закрывая собой человека, которого считал врагом. Как смотрел на неё в гостевых покоях, когда она пришла его навестить — с такой искренней радостью, словно её визит был лучшим подарком.

Он был другим. Не таким, как Прохор — тот холодный, расчётливый стратег, скрывающий нежность под бронёй долга. Сигурд был горячим и прямым, как клинок из ледяного серебра — опасным, но честным.

— Ты уверен? — спросила она тихо. — Ты — наследник престола. А Пограничье… это опасно.

— Именно поэтому, — Сигурд выпрямился, и в его голосе зазвучала та же сталь, что княжна слышала во время боя. — Я хочу быть достойным конунгом. А для этого нужно пройти через огонь, воду и…

Он нахмурился, беззвучно шевеля губами, пытаясь подобрать нужное слово.

— … молибденовые трубы.

Василиса фыркнула, не сдержавшись, и рассмеялась от души.

— Медные трубы, — поправила она сквозь смех. — Это выражение — медные трубы.

Сигурд смущённо улыбнулся, и его уши порозовели.

— Русские пословицы — они сложные, — признался он, — но я учусь.

Василиса смотрела на него — на этого высокого широкоплечего воина с мальчишеским румянцем на покрытых щетиной щеках — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь, нет, для любви было слишком рано. Но возможность любви. Надежда.

— Я согласна, — произнесла она наконец. — Докажи. И мы увидим.

Улыбка, озарившая лицо Сигурда, стоила тысячи слов.

* * *

Поздно ночью, когда дворец погрузился в сонную тишину, слуга передал Василисе просьбу отца явиться в его кабинет.

Княжна шла по знакомым коридорам, и сердце её билось чуть быстрее обычного. Она догадывалась, о чём пойдёт разговор.

Кабинет князя Голицына был освещён лишь камином и несколькими торшерами. Дмитрий Валерьянович стоял у окна, глядя на ночную Москву, и обернулся, когда дочь вошла. В полумраке его лицо казалось усталым — морщины глубже, седина в тёмных волосах заметнее.

— Садись, — он указал на кресло у камина.

Василиса села, сложив руки на коленях. Отец помолчал, словно подбирая слова, потом тяжело опустился в кресло напротив.

— Сигурд приходил ко мне, — произнёс он наконец. — Попросил моего благословения начать ухаживать за тобой. Сказал, что хочет поехать в Угрюм. Проявить себя. Потом вернуться и просить твоей руки.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и выжидающая.

— Что ты думаешь? — спросил князь.

Василиса встретила его взгляд — те же зелёные глаза, что она видела в зеркале каждый день.

— Я думаю… он мне нравится. Он не идеален, но он искренен, — она помолчала, подбирая слова. — Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу дать ему шанс.

Дмитрий Валерьянович долго смотрел на дочь, и что-то в его взгляде смягчилось — та непроницаемая маска властителя Московского Бастиона дала трещину.

— Тогда я дам благословение, — произнёс он. — Не на брак — на ухаживания. Пусть покажет себя.

Он поднялся и подошёл к Василисе. Она тоже встала, не зная, чего ожидать, а потом отец обнял её — крепко, как не обнимал с детства, с тех времён, когда мама была ещё жива.

— Прости, что пытался решать за тебя, — голос князя звучал глухо. — Снова. Я учусь. Медленно. Но учусь.

Василиса почувствовала, как защипало в глазах.

— Я знаю, папа.

Голицын чуть отстранился, но не выпустил её из рук, глядя в лицо дочери.

— В следующий раз, дочка, пожалуйста, сразу приходи ко мне. Не нужно тянуть весь этот груз в одиночку. Ты не одна.

Василиса кивнула, не доверяя голосу, и положила голову ему на плечо. Они стояли так в тишине кабинета, отец и дочь, пока за окном спал огромный Бастион.

* * *

Утро отъезда выдалось солнечным. Кортеж из нескольких внедорожников выстроился во внутреннем дворе Большого Кремлёвского дворца, и слуги суетились вокруг, загружая последние вещи.

Василиса стояла чуть в стороне, наблюдая за Прохором и Ярославой. Те о чём-то негромко переговаривались у головной машины — владимирский князь склонился к своей невесте, а она, запрокинув голову, смеялась чему-то, и медно-рыжие волосы сверкали в утренних лучах. Прохор коснулся её щеки — простой, почти незаметный жест, но в нём было столько нежности, что Василиса невольно отвела взгляд.

И поняла, что не чувствует ничего. Ни боли. Ни зависти. Только покой — тёплый и спокойный, как майское солнце на лице.

Впервые за долгое время она не была потерянной княжной, сбежавшей из дома. Не отвергнутой девушкой, цепляющейся за несбыточные мечты. Просто Василисой Голицыной — со своим собственным будущим, которое ещё предстояло написать.

— Готова к дороге? — раздался знакомый голос с северным акцентом.

Сигурд стоял рядом, протягивая ей руку. Та уже зажила, лишившись повязок, он держался прямо, и в светло-серых глазах плясали искорки.

Василиса посмотрела на высокий клиренс внедорожника, потом на протянутую ладонь — широкую, мозолистую, ладонь воина.

— Готова, — ответила она и вложила свою руку в его.

Сигурд помог ей подняться в машину, а потом сел рядом. Двигатель заурчал, кортеж тронулся, и Москва начала медленно уплывать назад — золотые купола, белокаменные стены, знакомые с детства улицы.

Впереди лежал Угрюм. Пограничье. Такая привычная жизнь.

Василиса откинулась на спинку сиденья и улыбнулась.

* * *

Ефим Сергеевич Горчаков стоял у окна второго этажа, наблюдая за тенями, скользящими между деревьями. Их было не меньше двадцати — профессионалы, двигавшиеся слаженно, как волчья стая, загоняющая добычу. Гильдия не стала мелочиться.

Пять дней. Всего пять дней прошло с тех пор, как Фёдор вернулся с номером человека Платонова. Горчаков думал, что у него есть время — договориться об условиях, выторговать гарантии для семьи, подготовить безопасный маршрут. Он слишком долго торговался, требуя письменных обязательств, настаивая на личной встрече с князем. А Гильдия не торговалась — она действовала. Кто-то из его старых контактов продал информацию о местонахождении. Или Скуратов просто бросил на поиски достаточно людей и денег. Теперь это уже не имело значения.

Он отошёл от окна и повернулся к людям, ждавшим у тайного хода, ведущего в подвал, а оттуда по подземному коридору в переулок на соседней улице. Его жена — бледная, с красными от слёз глазами — прижимала к себе дочь. Рядом Фёдор и ещё один человек удерживали пленника со связанными руками и мешком на голове. Тот что-то разгневанно мычал сквозь кляп.

— Уходите, — Горчаков протянул Фёдору кожаный саквояж с документами. — Свои приказы вы знаете. Машина припаркована в условленной точке. Доберётесь до людей Платонова и передадите всё это. После этого получите обещанное. Мой человек вам позвонит сегодня вечером.

Фёдор молча кивнул. В его глазах не было ни сочувствия, ни злорадства — только холодный расчёт человека, выполняющего работу. Горчаков знал, что посредник ненавидит его за взятую в заложники семьи, за компромат, за годы службы под принуждением. Но сейчас это не имело значения.

— Ефим… — жена шагнула к нему.

— Уходите, — повторил он жёстче. — Сейчас.

Фёдор взял женщину под локоть, мягко, но настойчиво направляя к винтовой лестнице, скрытой за фальш-панелью. Жена всхлипнула, но послушалась. Ложная стена закрылась за ними с глухим стуком, и Горчаков остался один.

Он прошёл в кабинет, налил себе коньяка из хрустального графина и опустился в кресло. Руки дрожали так сильно, что янтарная жидкость расплёскивалась по краям бокала. Координатор сделал глоток, потом ещё один.

Через несколько минут входная дверь разлетелась от направленного взрыва.

Топот ботинок по лестнице, крики команд, и вот уже пятеро бойцов в тактическом снаряжении влетают в кабинет, беря его на прицел автоматов. На их шлемах мерцали артефакты записи — Горчаков знал, что где-то сейчас Скуратов-Бельский смотрит на него через эти линзы.

— Руки, сука! Руки покажи!

Горчаков медленно поднял бокал, салютуя им, и улыбнулся. Его лицо уже приобрело характерную бледность, а губы начали синеть.

Яд был хорошим — из личных запасов Гильдии, которые он откладывал на чёрный день. Принятый четверть часа назад, он уже делал своё дело. Смерть наступит через несколько минут, тихая и безболезненная. Гораздо лучше, чем то, что с ним сделал бы Скуратов-Бельский. Горчаков знал, как допрашивают предателей. Видел это своими глазами — распущенную на пунцовые полосы кожу со спины, крики, мольбы, обещания рассказать всё, только бы прекратили. Он бы не выдержал и минуты. Выдал бы всё: куда отправил семью, что за документы передал, какой прощальный жест успел подготовить.

— Опоздали, господа, — произнёс он, и голос звучал странно спокойно для человека, которого трясло от страха. — Константин Петрович, — Ефим, посмотрел прямо в линзу на шлеме одного из бойцов, — надеюсь, мой «подарок» придётся вам по вкусу.

Старший группы выругался, бросившись к нему, но в этот момент сработал механизм.

Вспышка белого пламени на мгновение превратила кабинет в раскалённое сердце звезды. Ударная волна вышибла оконные рамы вместе с кусками кирпичной кладки, разметала мебель в щепки и швырнула ошмётки тел бойцов сквозь стены, как тряпичных кукол. Крыша просела, балки переломились с оглушительным треском, и второй этаж обрушился внутрь себя, погребая под обломками то, что осталось от штурмовой группы. Столб огня и дыма взметнулся в ночное небо, озарив окрестные деревья багровым заревом.

Когда грохот стих, на месте особняка дымилась груда почерневших развалин.

* * *

Кортеж свернул с главной дороги. Десять минут назад глава моей разведки получил срочное сообщение от Фёдора — того самого посредника, который выходил на меня на балу от имени Горчакова.

«Чую запах подгоревшей каши, — пробормотал по магофону Коршунов, когда мы заканчивали разговор. — Если бы всё шло по плану, они бы не меняли точку встречи в последний момент».

Я мог лишь согласиться. Что-то пошло не так — это было очевидно.

На краю города в промзоне нас ждали трое мужчин, женщина средних лет с девочкой лет десяти и неизвестный человек со связанными руками и мешком на голове. Фёдор — я узнал его неприметную фигуру — шагнул навстречу, когда я вышел из машины.

— Ваша Светлость, — он протянул мне тяжёлый кожаный саквояж. — Здесь всё, что обещал Ефим Сергеевич.

Я принял чемодан, отметив, как дрожат руки женщины, прижимающей к себе дочь. Судя по всему, жена Горчакова — бледная, с красными от слёз глазами.

— Где он сам?

Фёдор помолчал.

— Мёртв. Гильдия нашла нас. Он… задержал их, пока мы уходили через подземный ход. Взорвал себя вместе со штурмовой группы.

Я посмотрел на женщину. Та не плакала — видимо, слёзы уже кончились.

— Ефим Сергеевич просил позаботиться о семье, — продолжил Фёдор. — Это было его последнее условие.

— В этом я ему не откажу.

Мои слова, казалось, немного успокоили его жену, которая прекрасно понимала, что теперь я мог просто оставить их с дочкой на обочине дороги и уехать. Ведь главный козырь её покойный муж уже передал в мои руки.

Посредник кивнул в сторону человека с мешком на голове.

— И ещё кое-что. Страховка, которую Горчаков захватил на случай, когда Гильдия объявила на него охоту.

Один из людей Фёдора сдёрнул мешок с головы пленника и вынул кляп, предусмотрительно оставаясь за спиной заложника, чтобы тот не увидел его лицо. Моим глазам предстала следующая картина: мужчина лет двадцати пяти, холёный, с породистым лицом — из тех, кто привык командовать и никогда не слышал слова «нет».

— Да вы знаете, кто я такой⁈ — заорал он, едва освободившись от кляпа. — Вам всем конец! Мой брат вас на куски порвёт! Вы даже не представляете, с кем связались!

— Это Денис Неклюдов, — спокойно пояснил Фёдор. — Родной брат Семёна Неклюдова, одного из руководителей Гильдии Целителей.

Я смерил пленника взглядом. Тот продолжал сыпать угрозами, брызгая слюной. Типичный представитель золотой молодёжи, привыкший прятаться за спиной влиятельного родственника.

— Заткните его, — распорядился я.

Кляп, как и мешок, вернулись на место, и вопли сменились приглушённым мычанием.

Фёдор выпрямился.

— На этом наши обязательства перед Горчаковым исполнены, Ваша Светлость. Мы теперь вольные люди.

— Куда направитесь?

— Подальше отсюда. Туда, где Гильдия не достанет.

Я кивнул. Через минуту трое мужчин растворились в лабиринте улочек, а я остался с саквояжем компромата, семьёй мёртвого предателя и братом одного из самых влиятельных людей в Гильдии.

Горчаков оказался полезнее мёртвым, чем живым. Ирония судьбы.

Мы уже подъезжали к Владимиру, когда зазвонил мой магофон. Неизвестный номер.

— Князь Платонов, — голос в трубке был механически искажён, — у вас есть то, что принадлежит нам. Денис Неклюдов и документы Горчакова. Мы хотим их вернуть.

— Боюсь, вам нечего мне предложить, — спокойно парировал я.

— Не стоит спешить с выводами. Вы вернёте то, что нам нужно, иначе дети из московского приюта начнут умирать. По три человека в день. Пока вы не передумаете.

Связь оборвалась.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Император Пограничья 16

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene