Последний заговор Гитлера. История спасения 139 VIP-заключенных (fb2)

Последний заговор Гитлера. История спасения 139 VIP-заключенных (пер. Марина В. Кедрова) 2687K - Джереми Дронфилд - Иан Сэйер (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Джереми Дронфилд, Иан Сэйер Последний заговор Гитлера. История спасения 139 VIP-заключенных

Эта книга посвящается памяти Дугласа Боттинга (1934–2018) и командира эскадрильи Бертрама Джимми Джеймса (1915–2008)

Ian Sayer

Jeremy Dronfield

HITLER’S LAST PLOT

The 139 VIP Hostages Selected for Death in the Final Days of World War II

Научный редактор Космидис Х. Г., историк

* * *

Захватывающий рассказ об одном из важных, но малоизвестных событий последних дней Второй мировой войны полон совершенно новой информации. Иан Сэйер – блестящий историк… Написанная динамично и живо, при этом всегда верная фактам, эта необыкновенная история могла бы стать потрясающим художественным фильмом.

Эндрю Робертс, британский историк, научный сотрудник Стэнфордского университета

Малоизвестный эпизод из последних дней нацистской Германии… Разворачивающаяся история захватывает.

Kirkus Reviews

История, полная напряжения и ужаса.

New York Review of Books

Эту книгу стоит прочитать всем, кто интересуется Второй мировой войной. Однако она понравится и тем, кто любит старые добрые приключенческие истории.

Washington Independent Review of Books

Карта Европы и немецких лагерей

Основная карта: карта Европы и немецких лагерей (в скобках) периода Второй мировой войны с довоенным указанием границ. Врезка: Южный Тироль

Таблица рангов СС

Эквиваленты званий СС в армиях США и Великобритании являются приблизительными и могут отличаться в зависимости от источника, в первую очередь это касается унтер-офицерских званий. В этой книге используются следующие эквиваленты. (Звания Великобритании, где они отличаются от званий США, указаны в скобках.)

Пролог

Четверг, 3 мая 1945 года: Борго-Вальсугана, Италия Передовая позиция 351-го пехотного полка, армия США

Из-за кустов на переднем крае линии фронта союзников солдат наблюдал за живописной долиной реки Брента, за фермами, разбросанными вдоль лесистых предгорий. Эти холмы были полны немецких десантников. Прямо к позициям США со стороны вражеских линий приближалось несколько фигур – полдюжины вооруженных партизан, хорошо одетый и, судя по всему, безоружный гражданский и худощавый человек в потертой сине-серой форме. Все бодрствующие американские солдаты видели, как эти люди вышли со стороны немецких позиций и по склону спустились в долину. Никто не мог предположить, что все это значит.

Официально война в Италии закончилась. На деле же все было не так однозначно. Накануне вечером BBC и радио союзных войск объявили об окончании боевых действий; затем пришел официальный приказ от командующего 88-й дивизии: «Прекратить боевые действия и оставаться на месте в ожидании дальнейших распоряжений»^[1]. Однако бойцы 351-го полка не хотели рисковать; батальон десантников из 1-й парашютной дивизии^[2] Германии удерживал дальнюю сторону долины – закаленные, преданные своему делу, они могли и проигнорировать перемирие.

Накануне днем, еще до официального объявления, полковник 1-го парашютного полка подошел к ним под белым флагом, чтобы обсудить условия. Он предложил прекратить боевые действия, но предупредил, что его люди получили приказ стрелять, если американцы продолжат наступление. Игнорируя предупреждение, части 351-го полка продолжили продвижение в сторону Тренто; через несколько сотен метров они встретили жестокое сопротивление и понесли потери^[3]. Последовали новые белые флаги, новые переговоры. После официального приказа тем вечером в долине Брента и городе Борго-Вальсугана установилось шаткое перемирие. Атмосфера была напряженной. Бойцы 351-го полка испытывали здоровое уважение к десантникам; это подразделение дважды утерло им нос в прошлом году – в мае 1944 года у Монте-Гранде и в октябре при Ведриано. Американцы не высовывались, держали оружие наготове и ждали, что будет дальше^[4].

Опираясь на винтовку, солдат наблюдал за разношерстной шеренгой. Когда они приблизились, человек в сине-серой форме заметил его и остановился.

«Я британский офицер, – крикнул он с чистым британским акцентом. – Мы можем подойти?»

«Конечно, – ответил солдат. – Подходите»^[5].

Они прошли мимо него и были направлены в штаб-квартиру роты, расположенную в нескольких близлежащих фермерских постройках^[6].

Британский офицер представился командиру роты как командир авиакрыла Гарри Дэй^[7] из Королевских ВВС. Он был военнопленным, и до недавнего времени его, как и еще более 130 высокопоставленных военных и гражданских, удерживал в заложниках в горах Южного Тироля фанатичный отряд СС. Опытный беглец (Великий побег из Шталаг Люфт III^[8] был лишь одним из его приключений), Дэй ускользнул и благодаря партизанам пересек более 160 километров по захваченной немцами территории в поисках линий союзников. Его товарищи-заложники, в том числе женщины и дети, все еще находились в смертельной опасности – приговор мог быть приведен в исполнение в любой момент. Дэй сбежал с одной целью: позвать на помощь. Захотят ли – и смогут ли – американцы в срочном порядке прислать людей, чтобы вызволить заложников?

Командира авиакрыла Дэя немедленно отвезли на джипе в штаб полка, а затем в вышестоящие штабы 85-й пехотной дивизии и II корпуса. На каждом этапе он снова рассказывал, как заложники оказались в нынешнем положении – немыслимую историю о концентрационных лагерях и застенках гестапо, разлученных семьях и расстрельных отрядах СС. Он умолял американских командиров хотя бы попытаться спасти заложников.

Месяцем ранее…

1 Коридор смерти

Вторник, 3 апреля 1945 года: Германия

Если бы нацистский орел, украшающий фасад рейхсканцелярии, ожил и поднялся в небо, он стал бы свидетелем краха: выпотрошенная оболочка здания, под которым в тесном бункере скрываются фюрер и его служащие, а на многие километры вокруг тянутся разрушенные бомбами улицы немецкой столицы.

Продвигаясь на северо-запад от Берлина, все дальше от наступающих советских войск, орел пролетел бы над лесом Лениц и голубыми водами озера Лениц. Между озером и окраиной города Ораниенбург^[9] стоит ограждение причудливой формы. Треугольник со стороной полкилометра, похожий на огромный наконечник стрелы, указывающей на северо-запад. Он окружен стенами, забором под напряжением и сторожевыми башнями. Внутри дугой, словно лопости вентилятора, выстроены бараки, а между внутренним и внешним периметром пролегает «полоса смерти». Своим острым глазом орел приметил бы между бараками виселицу и ограждение у основания треугольника, в котором расположены административные блоки СС и офисы гестапо. На западной стороне из треугольника вырастают ограждения поменьше: заводы, стрельбище, место казней и газовые камеры.

Это концентрационный лагерь Заксенхаузен^[10] – одно из высших проявлений системы, которую символизирует нацистский орел, машина по производству человеческих страданий. Здесь было убито около 40 000 человек^[11]: евреи, политические заключенные и советские военнопленные^[12].

К одной стороне треугольника примыкают еще два ограждения: маленькие, едва заметные с воздуха на фоне огромного основного лагеря. Одно разделено на четыре крохотные секции, в каждой из которых стоит здание – почти что загородные дома на собственных небольших участках, только эти окружены сторожевыми башнями и необычайно высокими стенами. Во втором ограждении находится несколько небольших бараков.

Это Зондерлагер A и Зондерлагер Б – «специальные блоки» Заксенхаузена. Здесь, как и в аналогичных отделениях концентрационных лагерей Бухенвальд и Дахау^[13], Третьим рейхом содержались многие ценные заключенные: президенты и премьер-министры завоеванных стран, антинацистские заговорщики, шпионы, вражеские офицеры, которые регулярно сбегали из лагерей для военнопленных. Немцы называют их Prominenten^[14]. Некоторые находятся в плену уже много лет, некоторые прибыли совсем недавно, но теперь никто уже не останется здесь надолго. Фюрер, бушующий в берлинском бункере, пока над ним разваливается скелет рейха, утвердил в отношении этих заключенных жестокий план мести. Генрих Гиммлер^[15] и другие высокопоставленные лица полагают, что их жизни могут послужить разменной монетой в переговорах с противником. В ином случае они отыграются на узниках^[16].

* * *

Красивое, серьезное лицо командира авиакрыла Гарри Вингза Дэя было опущено – он смотрел на мрачное колючее ограждение Зондерлагера А. Теперь же он поднял голову и устремил взгляд на предрассветное небо. Воздушная активность в эти дни несколько снизилась. На соседний Ораниенбург по-прежнему падали бомбы, но действительно крупные налеты на Берлин теперь случались редко – основная часть воздушных атак союзников была направлена на другие цели. На прошлой неделе столицу поразила мощная дневная атака сотен американских бомбардировщиков, но с тех пор Королевские ВВС совершали только небольшие ночные налеты: молниеносные удары на быстрых двухмоторных Mosquito^[17]^[18].

Возле Дэя под жутким светом электрических фонарей, которые держали охранники СС, чьи автоматические пистолеты, как обычно, были наготове, собрались другие заключенные (Prominenten). Среди узников лагеря Зондерлагер A собралась любопытная компания: люди в рваной форме Королевских ВВС, Красной армии и других военных формирований – британских, итальянских и греческих. Обычно здесь можно было услышать сильный акцент ирландцев или бахвальство итальянцев, но этим утром тут царило молчание.

Ни свет ни заря их подняли с коек и приказали паковать вещи. Многие думали о худшем, и в атмосферу усталой покорности вмешался страх перед надвигающейся резней. Больше прочих уверены в том, что их вот-вот расстреляют, были советские заключенные. Третий рейх бился в предсмертной агонии, и те, кто рабски служил ему все эти годы, явно собирались утянуть за собой остальных^[19].

На востоке, всего в 80 километрах, глухой, но настойчивый грохот орудий Красной армии становился все громче. С запада и юга сообщения о неумолимом наступлении союзников с каждым днем становились все отчаяннее. И по всей Германии бесконечные потоки бомбардировок союзников подбрасывали дрова в пламя, охватившее рейх. В переполненной больнице Заксенхаузена медицинский персонал работал круглосуточно, пытаясь справиться с потоком жертв среди гражданского населения Ораниенбурга. Тем временем несчастные узники лагеря умирали от распространившихся болезней, голода и жестокого обращения – или же их расстреливали в «яме смерти», где до них погибли тысячи. Их останки складывали в кучу, а позже кремировали. Дымоходы изрыгали отвратительный дым, от вони которого было невозможно спастись. Служащие СС запаниковали, и по административному комплексу заструились новые потоки черного дыма – отчеты и другие конфиденциальные документы спешно сжигались.

Поговаривали, что всех, посвященных в самые страшные тайны лагеря, ликвидируют^[20]. В ожидании приговора Вингз Дэй и другие заключенные гадали, не исчезнут ли в трубе крематория и они сами.

Стоящий рядом с Дэем лейтенант звена Бертрам Джимми Джеймс плотнее запахнул свою шинель – ту самую верную, потрепанную, синюю шинель Королевских ВВС, которая помогла ему пройти почти через пять лет плена (последние 11 месяцев здесь, в Заксенхаузене) и 13 попыток побега. На плече у него висел вещмешок со скудными пожитками. За пару недель до своего 30-го дня рождения Джеймс пребывал в беззаботно хорошем настроении и выражал редко оставлявший его безграничный оптимизм. В плену он и Дэй несколько раз чуть не были расстреляны и едва не погибли под тоннами земли, часто занимаясь «строительством тоннелей» в различных лагерях для военнопленных. Они выдержали допрос в гестапо и воочию убедились в порочности нацистского режима.

В отличие от юного и жизнелюбивого Джимми Джеймса, Дэй, которому было 46, имел более трезвый, саркастический взгляд на жизнь, был вежлив и на первый взгляд казался апатичным. Его самолет сбили всего через шесть недель после начала войны, и, будучи старшим офицером, бо́льшую часть времени в плену фактически он был командиром своих товарищей-заключенных из Королевских ВВС^[21]. Он мог сохранять хладнокровие в кризисной ситуации и был решительно настроен на побег. Как и Джеймс, Дэй был ветераном – и одним из главных организаторов – легендарного Великого побега в марте 1944 года, когда 76 человек вырвались из Шталаг Люфт III, выкопав под ним тоннель. Как и почти всех остальных Великих беглецов, Джеймса и Дэя поймали, но, в отличие от большинства, они все же избежали казни. Вместе с двумя другими выжившими их перевели в спецлагерь в Заксенхаузене. Они снова сбежали, их снова поймали, и снова они избежали казни и вернулись в Зондерлагер А.

По сравнению со зверскими условиями в главном блоке концлагеря, два VIP-комплекса были анклавами цивилизации^[22]. Зондерлагер А был «домом» не только для Великих беглецов, но и для ряда британских, французских, польских и советских офицеров, их итальянских ординарцев и четырех ирландских солдат. Среди них были старшие офицеры Иосифа Сталина, три секретных агента из британского Управления специальных операций (УСО)^[23], знаменитый британский коммандос, известный своей безрассудной храбростью, и несколько офицеров Королевских ВВС. Они занимали довольно удобные, просторные помещения в деревянных бараках, располагающих элементарными санитарными условиями, и получали неплохие сухпайки. За исключением некоторой взаимной неприязни (поляки и советы друг с другом не разговаривали, настолько сильной была ненависть между их странами), представители этой разнородной группы в целом наслаждались обществом друг друга – делили трапезы, общались и участвовали в оживленных дискуссиях о войне и политике^[24].

Они не видели, что происходило внутри соседнего специального комплекса. Зондерлагер Б был еще более комфортным и состоял из четырех «вилл» (на самом деле больших, шестикомнатных бараков), каждая из которых была окружена высокими стенами. Заключенные были настоящими VIP-персонами, неоднократно там можно было застать бывших президентов и премьер-министров завоеванных стран. Этим заключенным предоставлялись действительно роскошные условия. Им даже разрешалось иметь радиоприемники, и начальство лагеря закрывало глаза, когда они настраивались на BBC, хотя в остальной части рейха за это сурово наказывали. Им разрешалось иметь книги и газеты, а некоторые привозили с собой мебель, картины и другие предметы роскоши^[25].

Никто, внутри или снаружи лагеря, не должен был знать о VIP-персонах. Некоторых зарегистрировали под вымышленными именами, и они получили приказ от СС не раскрывать свою настоящую личность никому – будь то охранники или сокамерники. Они стали жертвами директивы Адольфа Гитлера 1941 года Nacht und Nebel^[26], заставившей его неудобных оппонентов исчезнуть^[27]. Однако эффективно обеспечить полную секретность часто было невозможно даже для всемогущих СС.

К тому времени, как офицеры Зондерлагера A собрались на рассвете 3 апреля, последний из великих государственных деятелей уже покинул Заксенхаузен: их вывезли из лагеря без предупреждения несколькими неделями ранее и отправили в неизвестном направлении. Виллы теперь занимали старшие члены советского и греческого генеральных штабов, включая знаменитого генерал-лейтенанта Александроса Папагоса^[28], бывшего главнокомандующего вооруженными силами Греции. Худой и курносый, Папагос вел энергичную оборону против итальянского вторжения в 1940 и 1941 годах, и эта слава принесла ему награду в виде портрета на обложке журнала Time^[29]. Хотя Вингз Дэй узнал личность Папагоса от его греческих ординарцев, СС со всей решительностью продолжали сохранять конспирацию: каждую неделю разыгрывалась небольшая пантомима, когда генералов вели через Зондерлагер A в душевые в главном лагере^[30]. Британские офицеры, как и все остальные, были заперты в своих бараках под строгой охраной, и только когда греки завершали омовение и возвращались в уединение своих вилл, заключенным Зондерлагера А снова разрешалось выйти^[31].

Больше конспирации не было, и когда заключенные Зондерлагера А собрались в холодном предрассветном сумраке, скрытные греки присоединились к ним. Надменный Папагос и его окружение презрительно поглядывали на своих потрепанных соседей с их рваными старыми шинелями и скромными вещмешками. Стоя рядом со своим удивительно объемным багажом, греки, казалось, беспокоились не потому, что их расстреляют немцы, а что их ограбят союзники^[32].

Когда солнце, а вместе с ним и нервное напряжение от неизвестности поднялись, британские офицеры заметили знакомое дружеское лицо, направлявшееся к ним сквозь строй охранников СС: это был инспектор Петер Мор из берлинского уголовного розыска^[33].

Пятью месяцами ранее Мор спас от казни нескольких британских офицеров. Пятеро из них, включая Вингза Дэя и Джимми Джеймса, организовали удивительный побег. Используя только столовые приборы, они вырыли 36-метровый тоннель из Зондерлагера А – вероятно, единственный тоннель, когда-либо вырытый в нацистском концлагере^[34]. Побег вызвал огромный переполох и спровоцировал по всему рейху облаву, в которой участвовало более миллиона полицейских, ополченцев, членов гитлерюгенда и простых немцев. Побег застал высшее командование СС врасплох и предоставил Третьему рейху больше неудобств, чем Великий побег^[37]. В Заксенхаузене он вызвал плохо скрываемую радость, даже среди голодающих заключенных, которых за подобное неподчинение могло ждать кровавое возмездие охранников.

СС впали в холодную ярость. Британских офицеров предупредили, что если они снова сбегут, то рассказать об этом уже не смогут. Поэтому, когда всех их поймали и заковали в наручники в дисциплинарном блоке Заксенхаузена, они ожидали худшего; сам Гиммлер приказал пытать их перед тем, как убить^[38]. Именно инспектор Мор этого не допустил. Он утверждал, что проступки заключенных подпадают под его юрисдикцию, а не гестапо. Он настаивал на том, чтобы собранный уголовный трибунал надлежащим образом рассмотрел, виновны ли беглецы. После многочасового допроса Вингза Дэя трибунал пришел к выводу, что законов они не нарушили.

С тех пор британские офицеры искренне полюбили инспектора Мора^[39]. И этим апрельским утром, ожидая своей участи, они были рады его видеть.

Мор поговорил с Дэем и заверил его, что заключенных не расстреляют. Вместо этого их отправят на поезде к югу от Берлина. Он отказался раскрыть место назначения, но сообщил, что охранять их будут не только около 20 эсэсовцев, но и он сам.

* * *

Вскоре после этого, когда на горизонте уже забрезжил рассвет, пришел приказ: приготовиться к отправлению. Рюкзаки на плечи, багаж греков – слугам, и вот под охраной отряда СС во главе с дружелюбным капралом, называющим себя Джорджем, заключенных вывели из лагеря. За воротами их ждали два хорошо оборудованных автобуса. Желая выбраться из гнетущих застенков Заксенхаузена, они сели в салон^[40].

Их отвезли на главный железнодорожный вокзал в разбомбленном Ораниенбурге, где на запасном пути ждал поезд, оснащенный двумя вагонами. Под чутким руководством капрала Джорджа группа прошла внутрь и заняла места. Все прошло на удивление вежливо и цивилизованно, без обычных угроз и громких приказов поторапливаться. Как отметил Дэй, Мор проследил, чтобы заключенные чувствовали себя комфортно и ни в чем не нуждались^[41]. Однако, устроившись на своем удивительно удобном сиденье, Вингз решительно настроился не поддаваться ложному чувству безопасности. Он знал по опыту, что некоторые немцы отличались двуличностью и вполне могли в одно мгновение перейти от вежливости к безудержной жестокости. Война еще не кончилась, и Дэй оставался начеку.

Когда поезд тронулся, заключенных предупредили, что самолеты союзников часто обстреливают железную дорогу. Британцев эта новость не обеспокоила – напротив, она их обрадовала. Закоренелые беглецы, они не сомневались, что последующая за обстрелом паника и замешательство предоставят им отличную возможность ускользнуть.

Ни один из заключенных не позволил годам плена сломить его дух. Помимо Дэя и Джимми Джеймса, другими Великими беглецами на борту поезда были лейтенант звена Сидни Доуз, лихой светловолосый пилот фоторазведывательного самолета Spitfire^[42], и лейтенант звена Рэймонд ван Ваймерш, энергичный пилот Hurricane из ВВС Свободной Франции Шарля де Голля. Немецкая сельская местность медленно проплывала мимо, и ван Ваймерш ждал возможности напакостить своим похитителям. Его характер отражался на его лице: сжатые губы, узкие, пронзительные глаза под копной темных кудрей. Он был человеком неуемным: после падения Франции отправился в Англию и присоединился к 174-й эскадрилье Королевских ВВС. После Великого побега ван Ваймершу досталось сполна: на допросе в гестапо ему сказали, что его родителей – мать жила во Франции, а отец находился в концентрационном лагере Бухенвальд – убьют^[43]. Но пережитое не сломило его дух, и теперь, пока поезд двигался на юг, ван Ваймерш был полон оптимизма.

Подполковник Джон Черчилль был британским офицером-коммандос. 38-летний, с суровым лицом и агрессивным характером, он получил прозвище Безумный Джек и был известен тем, что брал на поле битвы шотландский палаш. Он считал, что офицер не одет должным образом, если при нем нет меча, и на самом деле использовал его в рукопашной схватке. Во время отступления в Дюнкерк в 1940 году Безумный Джек Черчилль застрелил противника из лука – единственное подобное убийство за всю Вторую мировую войну^[44]. Попав в плен в 1944-м, он стал одним из заключенных по ошибке: немцы приняли его за Рэндольфа Черчилля^[45], сына британского премьер-министра. Но как бы то ни было, Безумный Джек не был из тех, кто относился к плену легкомысленно.

В отличие от своих более вспыльчивых товарищей по заключению, Вингз Дэй был спокойным, серьезным, даже мрачным – командиром, а не авантюристом. В плену он стал двояко относиться к немцам. Он стал ненавидеть тех, кто добровольно служил нацистскому режиму, но проводил различие между ними и офицерским классом вермахта, особенно люфтваффе. Он был из семьи военных и служил во время обеих мировых войн – сначала в Королевском флоте, затем в Королевских военно-воздушных силах. Как и многие британские и немецкие офицеры – особенно летчики, – он считал себя на голову выше всех остальных. Дэй всегда настаивал, чтобы его люди относились к немецким офицерам с должным уважением, как и подобает военным, и рассчитывал, что немцы ответят ему тем же. Тем не менее, пока он был в плену, он прежде всего призывал своих людей бороться даже за колючей проволокой. К побегу он всегда подходил стратегически. Да, скорее всего, они не смогли бы дойти до территории союзников, но их побег создавал бы врагу проблемы, на решение которых ушло бы много ресурсов, в том числе и человеческих. Дэй понял, что переезд из Заксенхаузена был важнейшим моментом за пять с половиной лет плена, и наблюдал и ждал, что будет дальше.

Поездка была долгой, поезд часто останавливался^[46]. Он ехал по западным окраинам Берлина – заполненным обломками пустырям, – грохоча на поврежденных рельсах. Заключенные раньше не видели ничего подобного: целые районы лежали в руинах, некоторые обломки все еще тлели. Дороги, испещренные ямами и заваленные мусором, кишели войсками, танками и беженцами, удаляющимися от линии фронта. Старики и женщины шли с босыми детьми в лохмотьях, неся в чемоданах или на потрепанных колясках и телегах все, что осталось от их пожитков. Многие прихватили крупный рогатый скот, овец, свиней и кур. Кто-то нес самодельные гробы для недавно погибших родственников. Женщины дрались друг с другом из-за картошки или угля, найденных на дороге. В нацистской Германии наступил Армагеддон^[47].

Джимми Джеймс «размышлял, как же закончится это необычное путешествие по рушащемуся коридору – тому, что осталось от безумной мечты Гитлера»^[48]. Мор и эскорт СС, включая капрала Джорджа, вели себя исключительно профессионально, но никто из них не раскрывал конечный пункт назначения или причину, по которой заключенных туда везут. Ходил тревожный слух, что они едут в горную крепость, возможно, в Баварии, где их будут держать в качестве заложников – и, если понадобится, казнят.

Один из тех, кто разделял пессимистичный взгляд на их положение, был комбриг Иван Георгиевич Бессонов^[49] – болтливый советский офицер, друживший с британцами. Антикоммунист, который с энтузиазмом сотрудничал со своими нацистскими тюремщиками (в какой-то момент сформировал команду из симпатизирующих ему русских военнопленных, чтобы сражаться в тылу советских войск), Бессонов был человеком совершенно ненадежным^[50]. Вингз Дэй хорошо его знал, и, по его описанию, Бессонов «в равной степени может застрелить вас или поцеловать»^[51]. Бессонов верил слухам, что их будут использовать в качестве заложников. «Ja^[52], – сказал он, озвучивая то, о чем думал каждый, – а потом, когда их требования не выполнят, нас расстреляют»^[53].

Что бы ни случилось, таким важным пленникам, безусловно, не могли позволить попасть в руки армий союзников. И потому их гнали по все более узкой территории, сжимаемой с обеих сторон быстро сближающимися союзными силами, прямо в усыхающее сердце Третьего рейха. Дэй размышлял, что же случится, когда идти уже будет некуда. Когда будет некуда отступить, что тогда? Что ждет их в конце коридора смерти^[54]?

2 Кровная вина

Вторник, 3 апреля: концентрационный лагерь Бухенвальд^[55]

Узники лагеря Заксенхаузен были не единственными высокопоставленными заключенными, которых волновала их судьба. Пока их увозили из лагеря, в 274 километрах к юго-западу другие заключенные просыпались в безрадостных окрестностях Бухенвальда. Другая группа заключенных неохотно приветствовала новый день, полный неопределенности.

Бухенвальд был обширным комплексом, целым городом с 90 000 мучеников, построенным недалеко от исторического города Веймар в буковом лесу, в честь которого и был назван. Бухенвальд – один из старейших концентрационных лагерей рейха, основанный в первые годы нацистского режима^[56]. На главных воротах раньше был лозунг Jedem das Seine: буквально – «каждому свое», хотя его можно также понимать как «каждый получает то, что заслуживает». Над воротами был второй лозунг, отражающий взгляд, который при нацизме должны были разделять все немцы: «Правая или нет, это моя Родина». Старинный очаг культуры, благородный Веймар был маяком немецкого Просвещения и в 1919 году – местом рождения первой демократической конституции страны. Несчастные обитатели концлагеря, расположенного в старом герцогском охотничьем лесу на вершине Эттерсберга, на строительство которого ушел весь лес и камень этого холма, прочувствовали всю иронию своего положения. С воздуха концлагерь выглядел как лишай на спине животного.

Здесь у заключенных было иное положение – их блок располагался далеко от основного лагеря. Бухенвальд был построен сразу для нескольких целей: отчасти это был концлагерь, отчасти – учебный центр СС, отчасти – игровая площадка для нацистской элиты – оборудованная конюшнями, сооружениями для охоты, в том числе соколиной, и даже зоопарком. Все это, как и огромные бараки СС, в нечеловеческих условиях построили заключенные. Главный лагерь, в котором жила основная масса заключенных, окружали забор под напряжением и сторожевые вышки. Снаружи находился комплекс СС, оружейный завод и карьер, где работали узники, окруженные кольцом часовых. В центре зоны СС находилась так называемая Еловая роща – особое сооружение Бухенвальда, обнесенное настолько высокой стеной, что никто не мог заглянуть ни внутрь, ни наружу. Именно там находились бараки-изоляторы, где содержалось большинство заключенных лагеря^[57].

К началу апреля 1945 года все в лагере уже несколько недель слушали грохот артиллерии, надеясь, что скоро окажутся на свободе^[58]. Они боялись, что Гиммлер в последнюю минуту отдаст приказ об их ликвидации, и некоторые тайком раздобыли оружие, чтобы быть готовыми и к такому ходу событий. Тем временем персонал СС, чувствуя, что их конец уже близок, нервничал из-за огромной массы заключенных, находящихся в их распоряжении, пока в Веймаре люди «боялись лагеря как самого дьявола»^[59].

Наконец заключенные Бухенвальда получили знак, четко указывающий на то, что развязка близка. Утром 3 апреля 1945 года – в то же время, когда был отдан приказ в Заксенхаузене – пришло сообщение: будьте готовы выдвигаться в течение следующих нескольких часов. Это было все сообщение.

Один из VIP-заключенных – безусловно, самый высокопоставленный в Бухенвальде – был заранее уведомлен о переезде. Леон Блюм^[60], бывший премьер-министр Франции, находился в лагере с апреля 1943 года. Для нацистов Блюм «олицетворял то, что они ненавидели больше всего на свете, поскольку он был демократическим социалистом и евреем»^[61]. Он также был решительным противником марионеточного правительства Виши^[62]. Через несколько дней ему должно было исполниться 73, и он уже не отличался крепким здоровьем. Учитывая все эти факторы, просто чудо, что он продержался в лагере так долго. Лицо его, худое и изможденное, обрамляли несменные моржовые усы, а его яркие, добродушные глаза смотрели на мир через круглые черепаховые очки.

Блюм не жил в Еловой роще с другими заключенными. У него были особые личные покои в комплексе соколиной охоты СС. В этом странном месте находились птичник, беседка и большой тевтонский охотничий зал: резные дубовые балки и массивные камины, множество трофеев и соответствующая мебель. Он был построен для личного пользования Германа Геринга^[63] – егермейстера рейха. Геринг ни разу там не был, но многие местные немцы посещали это место – за одну марку они могли осмотреть зал^[64].

В такой удивительно небезопасной обстановке – эта часть лагеря не была обнесена забором – Леон Блюм жил со своей молодой женой Жанной (или Жано, как ее называли), занимая дом сокольничего. «То, насколько полной была наша изоляция, – писал позже Блюм, – объясняет факт, поначалу кажущийся довольно странным. Я говорю о том, как долго мы не знали о неописуемой жестокости, царящей всего в нескольких сотнях метров от нас». Часто «вечером, когда ветер дул с определенной стороны, они ощущали странный запах, который проникал через открытые окна и оставался на всю ночь – это был запах печей крематория»^[65].

Получив предупреждение заранее, утром 3 апреля он и Жано уже сложили вещи и были готовы к отправлению. Возле дома остановилась машина, на переднем сиденье сидел офицер СС. Блюм, страдавший от мучительного приступа ишиаса^[66], едва мог стоять, и к ожидавшей машине его пришлось нести на носилках. Несмотря на несомненное мужество, пережитое в плену у нацистов иногда приводило его в состояние крайней тревоги. Сидя в машине рядом с Жано, он, должно быть, думал, что часы его уже отсчитаны.

Блюм прошел трудный жизненный путь. Его, первого социалиста и первого еврея на посту премьер-министра Франции, не любили как католики, так и антисемитские крайне правые. На него неоднократно совершались покушения. Вскоре после вступления в должность его вытащили из машины и чуть не избили до смерти, но, как человек удивительно хладнокровный, он никогда не позволял этим событиям влиять на отношение к политическим оппонентам. Когда немцы оккупировали Францию в 1940 году, Блюм, несмотря на очевидную опасность, не предпринял никаких усилий, чтобы покинуть страну. Вместо этого он переехал в неоккупированную зону, где стал ярым противником марионеточного режима Виши. Его судили за измену, но, будучи опытным и хитрым политиком, он обратил ситуацию в свою пользу – вынес резкое обвинение политикам Виши. Это принесло ему всемирное уважение и настолько очернило Виши, что вмешались представители столицы, и суд был приостановлен. Впоследствии Блюм был арестован и интернирован во Франции, а затем переведен в Бухенвальд^[67].

Жано, остававшаяся рядом с ним в самые трудные годы, жила в Бухенвальде добровольно. Урожденная Жанна Левилье была светской красавицей, которая хвасталась, что влюбилась в активиста Блюма, когда ей было всего 16. Когда его арестовали и интернировали, она неделями просила власти разрешить ей последовать за ним. Пара вскоре поженилась, и, возможно, это были единственные евреи, заключившие брак в нацистском концентрационном лагере с разрешения режима. В Бухенвальде Жано пользовалась теми же привилегиями, что и ее муж, но как добровольная заключенная она могла приходить и уходить, когда хотела.

Как и другим заключенным VIP-персонам, Блюму разрешали читать книги, французские газеты и слушать радио. Им с Жано даже выделили ординарца СС. Блюм проводил время, устраивая философские и политические дебаты с некоторыми из своих сокамерников. После вторжения в Нормандию Блюмы радовались успехам союзных армий, узнавая о них из сводки BBC. Эти месяцы были опьяняющими. Однако в июле 1944 года, когда гестапо пришло за его соотечественником и политическим заключенным Жоржем Манделем, Блюм почувствовал, что дни его сочтены. Вернувшись во Францию, Мандель был убит пронацистскими военизированными силами Виши. Немецкий посол в Париже желал Блюму той же участи^[68].

Блюм удивлялся, как нацистам удавалось внушать страх, даже когда конец их был уже близок. С горечью он писал о них: «В этом смысле вы уже победители. Вы смогли показать всему миру свою жестокость и ненависть». Он был поражен их «садистской жестокостью», которую они проявляли даже тогда, когда надежды на победу не было, и их «безудержной яростью», отмечая, что «все происходящее становится похоже на библейское истребление»^[69].

Эти слова, должно быть, занимали все его мысли, когда автомобиль СС отъезжал от дома, увозя его и Жано по лесной дороге прочь от Бухенвальда к таинственному месту назначения.

* * *

Рано утром того же дня в Еловой роще, которая находилась на открытом пространстве посреди выстроенных в длинную дугу бараков СС, юная Фэй Пирцио-Бироли услышала удручающий приказ: «Пакуйте вещи! Берите только то, что поместится на коленях!» Она боялась услышать эти слова, особенно весенним утром, когда свобода была так близка.

Фэй, которой было всего 25, входила в ряды заключенных, известных как Sippenhäftlingen – родственники-заключенные, немцы, единственным преступлением которых было то, что они связаны с людьми, выступавшими против нацистского режима. Большинство из них были членами семьи офицеров, принимавших участие в заговоре Клауса фон Штауффенберга^[70] в июле 1944 года, когда в ставке Гитлера разорвалась бомба, едва не убив его. Связанная с этим попытка переворота в Берлине с большой вероятностью могла оказаться успешной, что до смерти напугало Гитлера и его верных последователей. В результате заговорщикам жестоко отомстили и подвергли их ужасающим пыткам.

Дошло и до облав на семьи заговорщиков. Эти совершенно невинные люди стали жертвами древнего немецкого обычая Sippenhaft^[71], восходящего к эпохе охоты на ведьм и воскрешенного Генрихом Гиммлером в виде квазилегального способа отомстить неверным и запугать их.

Отцом Фэй был Ульрих фон Хассель, выдающийся юрист и бывший посол в Италии Бенито Муссолини, который разочаровался в нацистском режиме и присоединился к заговору Штауффенберга. Впоследствии Народным судом под председательством печально известного нацистского судьи Роланда Фрейслера Хассель был признан виновным в измене и повешен. Фэй была замужем за молодым итальянским дворянином Детальмо Пирцио-Бироли, сражающимся в итальянском Сопротивлении. Ослепительно красивая и застенчивая, с ямочками на щеках и яркой улыбкой, Фэй могла сойти за подростка, но после восьми мучительных месяцев в плену СС она стала выглядеть гораздо старше своих лет.

Новость о казни Ульриха фон Хасселя передали по радио, но Фэй ее не слышала. Она узнала о судьбе отца только тогда, когда на ее итальянской вилле появился офицер СС. Удивившись, что она ничего не знает, он резко сказал ей: «Твоего отца арестовали и казнили. Его повесили!» Потрясенная до глубины души, она гадала, какая судьба ждет ее саму. Она боялась за своих маленьких сыновей, четырехлетнего Коррадо и трехлетнего Роберто, которые в ужасе молча смотрели, как арестовывают их мать^[72]. Их должны были увести по отдельности. С притворным спокойствием Фэй надела на мальчиков куртки. Коррадо запаниковал и попытался убежать от медсестер СС. Фэй пришлось просто стоять, замерев, и слушать, как затихали его крики, пока их с Роберто тащили вниз по лестнице. Арестовавший ее офицер сказал, что их отправят в детский дом. «Я уверена, что это была ложь, – позже писала Фэй. – Кругом сплошная ложь!»^[73]

Детей отбирали у родителей в соответствии с нацистским законом, который позволял СС брать на себя опеку над несовершеннолетними, связанными с политическими «преступниками», и «перевоспитывать» их, чтобы они стали führertreu – верными фюреру. Фэй была убита горем.

Во время своих безрадостных странствий в самом жерле Третьего рейха Фэй оказалась среди десятков таких же родственников-заключенных, так или иначе связанных с членами заговора Штауффенберга. Среди них было несколько дальних родственников Клауса фон Штауффенберга, лидера переворота, и Карла Гёрделера^[74], который управлял бы Германией в качестве канцлера, если бы переворот удался. В конце 1944 и начале 1945 года Фэй переводили то в одну тюрьму или лагерь, то в другую; она своими глазами видела растущие бесчинства нацистского режима. Все это время она мучилась, гадая, что же случилось с ее сыновьями. Каждую ночь ее терзали кошмары.

По прибытии в Бухенвальд ее отвезли в Еловую рощу и поместили в барак, окруженный высокой стеной, выкрашенной в красный и увенчанной колючей проволокой. Земля внутри была выжжена и изрыта в результате падения бомбы, попавшей в ограждение во время американского налета на фабрику возле лагеря. Это был барак изоляции – скрытый комплекс внутри другого скрытого комплекса. Фэй делила его с десятками других заключенных, в том числе с товарищами по несчастью. Их компания несколько облегчила ее страдания.

Несмотря на изоляцию, Фэй видела больше ужасов Бухенвальда, чем Леон и Жано Блюм. Охваченная любопытством, она притворилась, что у нее болят зубы, чтобы ее отвезли к стоматологу в главный лагерь. То, что она увидела, пока ее вели мимо бесконечных бараков, подтвердило ее худшие опасения. В какой-то момент мимо проехал грузовик, заваленный трупами. Никто не проявил ни малейшего удивления или интереса. На обратном пути ей и ее сопровождающим пришлось отойти в сторону, пока мимо проходила рабочая группа с фабрики – словно ходячие трупы, одетые в полосатую форму. Любого, кто двигался слишком медленно, избивали прикладами винтовок. Колонну возглавлял оркестр заключенных, игравший военную музыку. Мало что могло сравниться с подобным в жестокости^[75].

У Фэй не было времени осознать, в каком аду она оказалась – после того как утром во вторник, 3 апреля ей сказали готовиться к переезду, она и другие заключенные начали паковать свои вещи – большинство игнорировали предписание СС брать с собой только то, что поместится на коленях. Каждый новый переезд начинался с одного и того же приказа: брать с собой только необходимое, быть готовым отправляться где-то через час. Каждый раз Фэй брала с собой столько, сколько могла уместить в старый потрепанный чемодан, и каждый раз они уезжали через несколько дней, а не часов. Поэтому теперь она не торопилась. Она и ее сокамерники на самом деле не хотели никуда уезжать. Те, кто разбирался в положении сил, заверили ее, что союзные войска недалеко – всего в 25 километрах. Ходили слухи, что Вюрцбург, находившийся всего в 150 километрах к западу, пал, а американские танки уже вошли в соседний город Бамберг^[76].

Наступила ночь, но их все еще никуда не везли, и такое положение дел не обнадеживало. Отряд СС вошел в Еловую рощу и вывел заключенных через ворота. Снаружи ждали три серых армейских автобуса. Из одного вышел высокий, худой мужчина в форме печально известного подразделения безопасности и разведки СС^[77]. Ему было около 45, и этот «холодный голубоглазый тип с высокими скулами» ни у кого не вызывал симпатии^[78].

Его звали Фридрих Бадер, и он был по-настоящему неприятным человеком. Он вступил в армию в возрасте 15 лет и воевал на Первой мировой войне, позже служил унтер-офицером в Железной дивизии^[79] – веймарском военизированном подразделении, сражавшемся с Красной армией в Балтии. Проработав некоторое время в полиции, в 1932 году он вступил в нацистскую партию, перейдя в гестапо в Веймаре в 1934-м. Затем вступил в СС и в 1940 году был зачислен в СД. С ноября 1941 года он участвовал в высылке всех не немцев из Эльзаса-Лотарингии. В течение всей своей службы он занимался контрразведкой^[80]. Однако во время их первой встречи заключенные ничего не знали ни об унтерштурмфюрере СС Фридрихе Бадере, ни о той роли, которую он сыграет в их судьбе в дальнейшем. Одна из сокамерниц Фэй, бойкая 26-летняя певица кабаре и актриса Иза Фермерен, считала, что он «идеальный представитель ему подобных». И хотя ему было уже за 40, Бадер был «стройным, ноги его были прямые и длинные, бедра – узкими, плечи – широкими, лицо его, с большим подбородком и двумя глубокими складками вокруг прямой линии рта, было загорелым, а испещренная морщинами кожа натянута на впалые щеки и слишком широкие скулы». Его темные брови «словно два толстых бревна нависали над быстрыми темными глазками… Выражение не из приятных. Было похоже, что таившееся в нем упрямство могло оказаться смертельным»^[81].

Выйдя из автобуса, Бадер начал кричать на заключенных, приказывал им собрать вещи и немедленно сесть в автобус, предупредив, что все, кто не поместится в три транспортных средства, останутся в лагере.

До сих пор женщин-заключенных охраняли женщины из СС, но в этот раз их нигде не было видно. Вместо них яростно заталкивать всех в автобусы начали мужчины-охранники. В конце концов все оказались внутри – в совершенно неудобных позах они скрючились у своего багажа. К тому времени, как двигатели завелись и автобусы тронулись, уже стемнело.

Когда автобус Фэй медленно въезжал на так называемую Кровавую дорогу – главную магистраль, соединяющую Бухенвальд с Веймарской дорогой, – она увидела тысячи заключенных, трудящихся на своих рабочих участках; лица их выражали полное смирение. Фэй подумала, что и родственники заключенных чувствовали эту выматывающую безнадежность. Знай они, каков на самом деле Фридрих Бадер, они бы совсем потеряли надежду. И скоро они узнают.

* * *

Три автобуса уже давно выехали и продвигались по Кровавой дороге, а еще одна группа заключенных все еще ждала своего отправления. Рядом с комплексом соколиной охоты пролегала уютная тропинка, ведущая через лес. Вдоль нее располагалось несколько больших, очень красивых вилл, занимаемых комендантом лагеря и его старшими офицерами. После авианалета, повредившего бараки Еловой рощи, один из домов офицеров был переоборудован в тюрьму: большой подвал разделили на 12 камер, в которых разместились 17 заключенных.

Капитан Сигизмунд Пейн-Бест, который шпионил для британской Секретной разведывательной службы (SIS)^[82] до пленения в 1939 году, подготовился к отъезду уже два дня назад. Предварительное уведомление он получил 1 апреля от капрала СС по имени Сиппах – одного из охранников, отвечавших за заключенных подвала. Сидя в одиночестве в своей крошечной камере в ожидании приказа выдвигаться, Пейн-Бест где-то вдалеке услышал выстрелы. Американская линия фронта достигла реки Верра в 96 километрах к западу.

За пять лет плена он много времени провел в неудобных помещениях, но здесь было хуже и холоднее всех остальных – маленький, расположенный под землей ящик с крошечным окном у самого потолка, со стен которого текла вода^[83]. На протяжении всего заключения Пейн-Бесту удавалось поддерживать безупречный внешний вид; он следил за своей одеждой, и в последнее время ему приходилось избавляться от появившейся из-за сырости плесени. Он носил монокль, а на улице неизменно появлялся в фетровой шляпе, которая всегда была в идеальном состоянии, а его воротник и галстук обычно были выглажены. Между своими длинными изящными пальцами он всегда держал сигарету, а говорил с хорошо поставленным акцентом представителя высшего класса Великобритании, что также свидетельствовало о его высокообразованности. Однако физически он был не в лучшей форме. Ему было около 60, и за время плена он похудел, тело его стало тощим, а лицо изможденным, и он все время болел.

Нацисты схватили Пейн-Беста в ноябре 1939 года по подозрению в неудавшемся покушении на Гитлера. В то время он находился в Нидерландах, где SIS проводила разведывательные операции под прикрытием паспортного контроля (PCO) британского посольства – стандартная практика для разведывательных агентств. Пейн-Бест руководил нидерландским филиалом секции «Зет» – дублирующей сетью, созданной SIS на случай раскрытия основной. К несчастью для него, и PCO посольства в Гааге, и сеть Пейн-Беста были раскрыты немецкой СД. 9 ноября 1939 года он и его непосредственный начальник майор Ричард Стивенс в сопровождении нидерландского офицера разведки по имени Дирк Клоп прибыли в город Венло, сонный уголок на границе с Германией. Их лондонский офис сообщил о секретных переговорах с немецким генералом-диссидентом, представлявшим сопротивление вермахта. Великобритания объявила войну Германии двумя месяцами ранее, но военные действия еще не начались. Правительство премьер-министра Невилла Чемберлена надеялось, что этого и не произойдет, и стремилось найти любую возможность предотвратить полномасштабный конфликт.

Стивенс, 46-летний бывший офицер индийской армии, не был особенно au fait^[84] ни в Германии, ни в разведке. Поэтому он считал гораздо более опытного Пейн-Беста настоящим подарком судьбы. Пейн-Беста ситуация не впечатляла. Из-за необходимости сохранять обсуждения в тайне вся подготовка во многом напомнила ему уайтхоллские фарсы^[85], о чем он позже признался другу из SIS^[86]. Когда он и Стивенс прибыли в пункт связи (неприметное кафе недалеко от пограничного поста), на них напали вооруженные агенты СД в штатском во главе с коварным Вальтером Шелленбергом, главой СД-Аусланд – отдела СС по внешней разведке. Произошла короткая перестрелка, в которой Клоп получил смертельное ранение, а Пейн-Беста и Стивенса схватили и тайно переправили через границу в Германию. Для СД это был двойной успех, ведь у Стивенса в кармане был полный список британских агентов в Нидерландах.

Двое англичан были доставлены в штаб-квартиру СС в Берлине и подвергнуты подробному допросу. Пейн-Беста допрашивал лично Рейнхард Гейдрих^[87], руководивший Главным управлением имперской безопасности^[88], один из самых опасных сподвижников Гитлера^[89]. Нацисты уготовили для своих новых пленников особую участь. Заговор с целью их поимки вынашивался в течение многих недель, но у судьбы были другие планы: 8 ноября в пивном погребе Мюнхена взорвалась бомба, едва не убившая Гитлера. Покушение в «Бюргербройкеллере»^[90] было делом рук одного человека – немецкого торговца по имени Георг Эльзер, однако часть сотрудников немецких служб безопасности считала, что за этим стояли британцы. И даже если это не так, разве не удобно свалить всю вину на двух секретных агентов? Такое объяснение произошедшего позволило создать предлог для немецкого вторжения в Бенилюкс несколько месяцев спустя.

Пейн-Бест и Стивенс были переведены в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Изначально это был неприятный опыт для Пейн-Беста, которого заперли в четырех стенах тюремного блока. Ему приходилось постоянно вдыхать запахи, доносящиеся из туалетов по соседству, и выслушивать, как кого-то пытают или даже лишают жизни^[91]. Но с каждым месяцем, а потом и годом его положение улучшалось. Ему разрешили выходить в сад, где он выращивал цветы и овощи. Он получал двойной паек СС и мог покупать вино и спиртные напитки в столовой СС со своей британской зарплаты. СС даже установили гардероб в его камере и заполнили его сшитыми на заказ костюмами. В унылых окрестностях Заксенхаузена Пейн-Бест с его моноклем и дорогими твидовыми костюмами смотрелся совершенно нелепо.

Стивенса держали отдельно от Пейн-Беста, и им не разрешалось общаться. Власти намеревались провести показательный судебный процесс после победы в войне. Рейх должен был доказать, что за взрывом в «Бюргербройкеллере» стояли британские спецслужбы. В конце концов Стивенса перевели из Заксенхаузена в концентрационный лагерь Дахау недалеко от Мюнхена. Пейн-Бест, после пяти лет в Заксенхаузене и недолгого пребывания в Берлине, в феврале 1945 года был переведен в Бухенвальд вместе с двумя другими заключенными Заксенхаузена: Василием Васильевичем Кокориным, русским (который был захвачен во время боя в составе специального подразделения в тылу немцев и, как говорили, был племянником советского дипломата и министра иностранных дел Вячеслава Молотова), и командиром эскадрильи Хью Фалконером, 34-летним агентом Управления специальных операций (захваченным в Тунисе в январе 1943 года).

Проявив осторожность и хитрость шпиона, Пейн-Бест сумел встретиться со всеми своими товарищами-заключенными в подвале Бухенвальда, несмотря на то что их держали отдельно. Помимо Кокорина и Фалконера, в эту избранную группу входили немецкие офицеры и общественные деятели, которые так или иначе предали рейх, а также один нацистский военный преступник. Умелый манипулятор, Пейн-Бест, свободно владевший немецким языком, выкачивал из них информацию и фактически стал лидером группы.

Около 10 часов вечера, когда Пейн-Бест целый день ждал приказа об отбытии, люди возле его камеры засуетились. Дверь распахнулась, и ему приказали выйти. Собрав свой довольно большой багаж – в том числе чемодан, пишущую машинку и три большие коробки, – он вышел и обнаружил, что и остальных, пребывающих в таком же замешательстве, выгоняют. Их повели вверх по лестнице на улицу, где буковый лес уже погрузился во тьму.

Их ждал транспорт – изумрудно-зеленый тюремный фургон, известный как Grüne Minna^[92]. Вмещающий до восьми заключенных, он был размером со стандартный грузовой фургон. Эта модель была довольно своеобразной – с двигателем на дровяном генераторе. Из-за нехватки нефти во время войны немцам пришлось прибегнуть к нескольким необычным решениям, и это было одно из них^[93]. Большую часть пространства в задней части салона занимали дрова для генератора. Там же должны были поместиться 17 заключенных и их багаж.

Пейн-Бест скорее умер бы, чем уехал без своих вещей (чуть раньше, когда кто-то сказал ему, что заключенные отправятся в путь пешком и придется бросить некоторые из дорогих ему вещей, он не на шутку разозлился)^[94]. Так или иначе, фургон был полностью забит – так плотно, что не вздохнуть. Заднюю дверь захлопнули и заперли.

В этот момент по всему лагерю завыли сирены воздушной тревоги. Заключенные, запертые в тесном, душном фургоне, беспомощно стояли и слушали, пока их охранники бежали в укрытие. Время шло, и, напрягая уши, они прислушивались к гулу бомбардировщиков и ожидали грохота взрывов.

Стояла тишина, пока наконец не прозвучал сигнал об отмене тревоги – она была ложной. Заключенные услышали, что охранники вернулись, и машина тронулась, как только двери за водителем и охранниками захлопнулись. Двигатель загрохотал, и они двинулись. «Зеленая Минна» не проехала и сотни метров, как вдруг резко остановилась и заглохла. Почти сразу же заключенные почувствовали запах выхлопных газов. Двигатель продолжал работать, и пары становились все гуще, запах стоял удушающий. По крайней мере один заключенный, Зигмунд Рашер, поддался панике. Невысокий мужчина с рыжими усами, Рашер раньше был врачом СС и помогал проектировать газовые камеры для лагерей смерти, а также проводил над заключенными ужасающие эксперименты^[95]. Его карьера подошла к концу, когда его обвинили в финансовых махинациях и фальсификации научных результатов.

«Боже мой, – воскликнул Рашер, когда фургон наполнился парами. – Это фургон смерти, нас травят газом!»^[96] Если кто в этом и разбирался, то это был Рашер. Как один из технических архитекторов «Окончательного решения», он знал, что в ранних экспериментах такие транспортные средства применялись для массовых убийств.

Пейн-Бест, сохраняя хладнокровие, обратил внимание Рашера на проблеск лунного света, пробивающийся через вентилятор в боковой стенке фургона. «В газовых камерах такие штуки есть?» – спросил он.

Рашеру пришлось признать, что нет. «С нами, вероятно, все будет хорошо», – сказал он.

Намеренно или нет, но испарений становилось все больше, и заключенные начали задыхаться. В конце концов «Зеленая Минна» покачнулась и поехала дальше. Через вентилятор поступал воздух, и газ постепенно рассеялся. Заключенные все-таки не умрут.

По крайней мере, не сегодня.

3 Альпийская крепость

Пока заключенных перевозили из Заксенхаузена и Бухенвальда, в Берлине в мрачном бункере под садом рейхсканцелярии Адольф Гитлер закипал от злости. На его тысячелетний рейх надвигался Армагеддон, но он продолжал отдавать все более истеричные приказы, часто армиям, которые давно уже растворились в тумане поражения.

Некоторые из его фанатичных последователей поддались той же бредовой паранойе, взращенной в изоляции. Но менее преданные Гитлеру офицеры в тайне планировали собственное спасение. Больше всего предателей фюрера было среди его преторианской гвардии^[97] – всемогущих СС, которые боялись за свое будущее и разрабатывали планы (часто противоречащие друг другу), предполагающие ужасные последствия для VIP-заключенных.

Самым коварным был Генрих Гиммлер, глава СС и главный организатор Холокоста, убежденный, что может заменить Гитлера на посту фюрера и договориться об условиях мира, которые позволят восстановленной Германии присоединиться к Америке и Великобритании в войне против Советского Союза. С марта 1944 года через нейтральных посредников он делал союзникам секретные предложения, в первую очередь дав понять Франклину Рузвельту и Уинстону Черчиллю, что готов свергнуть Гитлера. Оба лидера отнеслись к предложению с презрением^[98]. Как только поражение стало казаться неизбежным, Гиммлер начал тайно освобождать из концентрационных лагерей группы заключенных – инициатива, вызвавшая подозрения со стороны его подчиненных и разозлившая Гитлера, когда тот узнал об этом^[99]. Гиммлер тщетно надеялся, что эти символические жесты улучшат его репутацию в Вашингтоне и Лондоне.

У двух самых главных заместителей Гиммлера были немного более реалистичные, хотя и разные планы. Несколько недель обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер^[100] в Берлине и его коллега и соперник в Италии обергруппенфюрер СС Карл Вольф^[101] пытались решить, как завершить войну с максимальной выгодой для Германии. Оба плана включали в себя защиту стратегически важных нацистских земель в Австрии и Баварии. Расположенный в долине Альп регион Тироль, простирающийся вдоль австрийско-итальянской границы, в перспективе рассматривался как последний рубеж: Alpenfestung^[102], или Альпийская крепость, была внушительной сетью укрепленных горных баз.

Кальтенбруннер и Вольф когда-то были друзьями, но соперничество привело их к открытой враждебности. Будучи главой многоголового РСХА, Кальтенбруннер – великан со шрамом на лице, чье присутствие пугало даже Гиммлера – был одним из самых могущественных людей в Третьем рейхе. РСХА включало в себя гестапо, Крипо (уголовную полицию) и СД, которые вместе представляли собой сеть абсолютного тоталитарного контроля в нацистском государстве.

Карл Вольф, в отличие от Кальтенбруннера, был привлекательным, приятным и обаятельным человеком, который благодаря своей харизме располагал к себе многих, в том числе Гиммлера и Гитлера (что раздражало Кальтенбруннера). Бывший специалист по связям с общественностью, Вольф был ловким дельцом и каким-то образом умудрялся сохранять видимость непричастности к варварству нацизма. Ранее третий по рангу командующий СС, он был глазами и ушами Гиммлера в ставке фюрера. Но Вольф впал в немилость и к апрелю 1945 года стал полномочным представителем немецких вооруженных сил в Италии в высоком титуле Höchster SS- und Polizeiführer^[103] всего региона.

Кальтенбруннер и Вольф занимали примерно равные позиции в иерархии СС, но влияние имели разное. Штаб-квартира Кальтенбруннера находилась на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине – недалеко от канцелярии Гитлера и штаб-квартиры Гиммлера в курортном городе Хоэнлихен. Кальтенбруннер почти каждый день проводил в бункере с Гитлером и использовал это преимущество, чтобы помешать своему сопернику, оставшемуся в Италии без связей.

К апрелю 1945 года бо́льшая часть Италии пала под натиском союзных войск. Оставались только равнины Ломбардии и Венето, а также гористый Южный Тироль – последний резерв, защищающий нацистские владения в Баварии и Австрии. Кальтенбруннер был твердо уверен, что они смогут выдержать натиск союзников со стороны Италии, но только если немецкие войска устоят. Он придерживался точки зрения, что успешное последнее сражение можно провести среди природных оборонительных «сооружений» Альпийской крепости.

15 марта Кальтенбруннер обсудил этот вопрос со своим подчиненным – штурмбаннфюрером СС Вильгельмом Хёттлем, главой СД в Италии и Венгрии. Кальтенбруннер верил в осуществимость плана Альпийской крепости. Человеком, выбранным для помощи в обороне, стал легендарный командир армии СС Отто Скорцени, один из любимцев Гитлера, который помог возглавить десантный рейд 1943 года по освобождению Муссолини из его горной тюрьмы^[104]. Кальтенбруннер надеялся использовать ресурсы Скорцени, его дурную славу и угрозу потенциального продолжительного нацистского сопротивления в Альпийской крепости, чтобы склонить союзников к заключению мира. Скорцени, как и Гиммлер, был одним из тех нацистов, которые верили, что союзники присоединятся к реформированной Германии под новым руководством в антибольшевистском союзе.

Однако Вольф, в чьих владениях частично находилась Альпийская крепость, не питал иллюзий ни относительно предполагаемого последнего рубежа, ни относительно такого исхода войны. Здесь он все больше сходился во взглядах с Гиммлером. Вольф знал, что Германия потерпела поражение и никакой возможности для героического сопротивления нет. Италия уже практически потеряна, и лучше как можно скорее вывести немецкие войска в надежде заключить с союзниками мир на выгодных условиях. Вольф был вполне готов сдаться сам и сдать все свои войска, чтобы положить конец военным действиям^[105].

С начала марта Вольф тайно связывался с врагом через главу американской разведки Аллена Даллеса^[106] в нейтральной Швейцарии. Даллес был личным эмиссаром президента Рузвельта в Берне и главой Управления стратегических служб (УСС) – предшественника Центрального разведывательного управления. Вольфа дважды переправляли через границу для совершенно секретных переговоров с Даллесом^[107]. Позже Вольф будет говорить о бескорыстности своей миссии – единственное, чего он хотел, это положить конец кровопролитию. На самом деле им двигал инстинкт самосохранения и желание обеспечить себе хорошее положение в послевоенной Германии^[108].

Вольф убедил фельдмаршала люфтваффе Альберта Кессельринга^[109], главнокомандующего немецкими вооруженными силами в Италии, в целесообразности такого курса. Кессельринг дал свое молчаливое, хотя и несколько расплывчатое одобрение секретным переговорам Вольфа. Эта договоренность оказалась под угрозой в марте, когда Кессельринга перевели на Западный фронт, но его преемник, генерал-полковник Генрих фон Фитингхоф, также осторожно показывал, что согласен с Вольфом – за Италию сражаться не стоит. Вольф и Фитингхоф вместе с другими старшими немецкими офицерами устроили заговор с целью заключить мир с союзниками в Италии.

Они действовали с максимальной осмотрительностью, чтобы слухи об их предательстве не достигли Берлина и ушей фюрера. Однако о заговоре узнал кто-то из обширной сети шпионов гестапо и СД Эрнста Кальтенбруннера, и вскоре заклятый враг Вольфа узнал о его мятежных махинациях. Кальтенбруннер был в ярости, в том числе и потому, что его робкие попытки обратиться к союзникам в Швейцарии были решительно отвергнуты. Даллес счел обещания Кальтенбруннера пустыми, потому что тот не мог гарантировать (как это сделал Вольф), что отстранит от военных действий огромное количество войск СС и вермахта^[110]. Таким образом, Кальтенбруннер и другие более фанатичные представители берлинского режима возлагали надежды на Альпийскую крепость.

В действительности шансы Германии создать такую оборонительную сеть – колоссальный проект для любой страны, не говоря уже о государстве, находящемся в предсмертной агонии, – были крайне малы, если вообще существовали. Тем не менее это было мощное орудие пропаганды. Сама возможность провести сражение в Альпийском регионе – с его обширными горными хребтами, узкими долинами и извилистыми дорогами – заставила бы союзников существенно изменить свою стратегию в последние недели войны.

Эту идею впервые предложил Гиммлер еще в мае 1944 года. Однако только в сентябре того же года армия поручила инженерной группе подготовить анализ осуществимости такой задумки^[111]. Время шло, а конкретных планов по строительству или укомплектованию крепости не было. Поначалу ни Вашингтон, ни Лондон не воспринимали сообщения о ее существовании всерьез. Однако в сентябре 1944 года два события пробудили новый интерес к мифической Alpenfestung.

Конфиденциальная депеша американской разведки в Вашингтон сообщала о существовании в Альпах огромных укреплений, включающих подземные заводы, склады оружия и боеприпасов, секретные аэродромы и многое другое. В ней предполагалось, что в случае военного краха весной 1945 года немцы смогут продержаться еще шесть-восемь месяцев. Ни один американский командующий не хотел понести потери, неизбежные при штурме столь внушительной обороны^[112]. Однако, если этот последний бастион не атаковать, нацисты смогут продержаться два года – ситуация, из-за которой может начаться широкомасштабная партизанская деятельность по всей Германии.

После такой тревожной экспертизы Исследовательско-аналитический отдел УСС изучил Южную Германию и ее потенциал как крепости. Они приняли во внимание фанатизм СС, отметив, что именно в Баварии зародился национал-социализм, и многие из его лидеров, не в последнюю очередь Гитлер, демонстрировали необъяснимое влечение к горам.

По правде говоря, все эти тревожные подробности, которые вызвали переполох среди американских военных планировщиков, были частью дезинформационной операции СД. Многие подробности об Альпийской крепости придумал Ганс Гонтард, глава офиса СД в австрийском городе Брегенц. Когда он перехватил отчет УСС, Гонтард изумился доверчивости американцев. Он показал копию могущественному нацистскому гауляйтеру^[113] региона Тироль-Форарльберг Францу Хоферу^[114], который решил воспользоваться опасениями союзников. По его мнению, они доказывали, что план Альпийской крепости будет эффективным и его нужно реализовать. В ноябре Хофер отправил меморандум Мартину Борману^[115], главе канцелярии нацистской партии и личному секретарю Гитлера, предлагая начать проект: перенаправить огромное количество машин, боеприпасов, оборудования и персонала. Кроме того, он предложил отправить туда 30 000 военнопленных, чтобы использовать их в качестве живого щита^[116].

Меморандум игнорировали в течение нескольких месяцев, но затем Йозеф Геббельс ухватился за него, поняв ценность Alpenfestung для пропаганды и решив воспользоваться истерией среди американцев. В декабре 1944 года он созвал секретное совещание журналистов, чтобы подтвердить опасения союзников по поводу «Национального редута»^[117]. Этого можно было достичь, просто запретив любое упоминание о нем в немецких газетах и публикациях. Известие о запрете достигло бы разведки союзников и подтвердило бы их веру в реальность крепости.

По инициативе Геббельса Борман представил меморандум Хофера фюреру. Гитлер отдал приказ немедленно начать строительство оборонительных укреплений, чтобы запугать союзников и заставить их пойти на политические уступки^[118]. Поскольку идею одобрил сам Гитлер, конкурирующие с ним представители нацистского режима приняли это предложение, по-разному подстраивая его под собственные убеждения в том, как использовать опасения противника в своих интересах^[119].

В январе Геббельс создал пропагандистский отдел, в котором придумывали истории о редуте. Результаты оказались невероятно успешными. Сначала журнал Collier’s^[120] опубликовал статью о немецкой операции под кодовым названием «Вервольф», в которой участвовали банды партизан, обученных совершать набеги из неприступной крепости в районе Берхтесгадена^[121]^[122]. Вскоре после этого цюрихская газета сообщила, что в районе Оберзальцберга строится огромный редут^[123]. Затем, 11 февраля 1945 года, газета New York Times опубликовала статью под названием «Последняя крепость нацистов». В ней описывалась укрепленная зона длиной 280 миль и шириной в сто миль, простирающаяся от западной границы Швейцарии до центральной Австрии – «внушительный барьер», включающий «гигантскую цепь» гор, усеянных бетонными ДОТами^[124] и другими укреплениями, скрытыми в скалах^[125].

Статья принесла новые подробности. Сославшись на предчувствие «чудовищного шантажа», она утверждала, что у нацистов в рукаве был еще один коварный ход. «После Дня “Д”», – утверждалось в ней, – все основные политические заложники из стран-союзников были перемещены гестапо из разных частей рейха в этот альпийский четырехугольник». Также она назвала бывшего премьер-министра Франции Леона Блюма одним из потенциальных заложников^[126].

На самом деле в то время Блюм все еще был заключен в доме сокольничего в Бухенвальде, в сотнях километров к северу от Альп. Альпийская крепость существовала лишь в воображении фанатичных нацистов, таких как Кальтенбруннер и Гитлер. Но, хоть и абсолютно случайно, газета New York Times предсказала окончательную стратегию нацистского высшего командования.

В начале апреля, через два месяца после выхода статьи, Гитлер отдал приказ собрать всех высокопоставленных заложников рейха и отправить их на юг^[127].

4 Путь на юг

Среда, 4 апреля: Южная Германия

Оставив позади Бухенвальд и Веймар, «Зеленая Минна» ехала всю ночь и следующее утро, ее газовый двигатель на дровах работал с перебоями, дырявая выхлопная труба урчала. Фургон не мог ехать быстрее десяти километров в час, и каждый час нужно было останавливаться, чтобы подкинуть дров или прочистить дымоход.

Сигизмунд Пейн-Бест, зажатый среди своих товарищей-заключенных, был обеспокоен тем, что, несмотря на поступающий из вентиляции воздух, внутри фургона все равно стоял запах выхлопных газов. Некоторых тошнило, а у тех, у кого здоровье было похуже, начинала кружиться голова. Их руки были прижаты к телу, ноги зажала груда багажа, острые углы ящиков и коробок впивались в них со всех сторон – путешествие заключенных перестало быть просто неудобным и стало болезненным^[128].

Три человека не выдержали и потеряли сознание. Одним из них был Фридрих фон Рабенау, глубоко верующий бывший генерал с резкими чертами лица, замешанный в заговоре Штауффенберга в июле 1944 года, но так и не получивший официальных обвинений. Двое других были женщинами. Хайдель Новаковски – симпатичная молодая немка, чье происхождение было неизвестно – сокамерники подозревали ее в шпионаже для гестапо^[129]. И Марго Хеберляйн, пылкая и властная жена дипломата доктора Эриха Хеберляйна, еще одного соучастника июльского заговора. Они попали в заключение вместе и делили крошечную камеру в подвале Бухенвальда. В тесноте фургона заключенные пытались помочь потерявшим сознание, протягивая руки, чтобы поддержать их и уложить на пол.

В конце концов слабые лучи предрассветного солнца начали просачиваться через отверстия вентиляции, и Пейн-Бест смог различить лица своих товарищей по несчастью. Он увидел добродушное лицо массового убийцы доктора Зигмунда Рашера. Тот совершенно не скрывал свои преступления, и никто из заключенных не держал на него зла. Смерть и страдания были неотъемлемой частью их существования так долго, что казались просто фактами биографии.

Вряд ли можно найти бо́льшую противоположность Рашера, чем лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер, антинацистский христианский диссидент и близкий друг Рабенау. Бонхёффер был одним из основателей Исповедующей церкви^[130], отколовшейся от протестантов секты, которая образовалась, когда Гитлер решил создать единую пронацистскую протестантскую церковь рейха. Другим человеком, который особенно нравился Пейн-Бесту, был самый прославленный из всех заключенных, запертых в подвале: генерал Александр фон Фалькенхаузен, бывший военный командующий оккупированной Бельгии, который был косвенно замешан в июльском заговоре. Фалькенхаузен никогда не выходил без плаща с ярко-алой подкладкой и pour le mérite^[131] – высшей военной награды Германии времен Первой мировой войны, которую он носил на красной шелковой ленте на шее.

Шли часы, и измученные заключенные, которые даже глаз не сомкнули, захотели справить нужду. Потребность становилась все сильнее, и они, один за другим, начали жаловаться: «Я не могу больше терпеть». «Им придется остановиться – мне нужно выйти». Жалобы становились все громче и отчаяннее, и заключенные начали стучать по стенам фургона. В конце концов машина покачнулась и остановилась, один из охранников СС распахнул заднюю дверь.

«Что здесь происходит?» – спросил он.

Ему объяснили: мужчины деликатно указали, что среди заключенных есть женщины, и всем им следует разрешить выйти, чтобы они могли справить свою нужду без лишних глаз. Смерть и страдания, может, и стали неотъемлемой частью их жизни, но эти заключенные еще не достигли той точки, когда люди забывают о всякой цивилизованности.

Охранник окликнул двух своих товарищей и, не выбирая выражений, сообщил им о проблеме заключенных. Эсэсовцы спорили, стоит ли разрешать заключенным подобное. В конце концов двери открыли.

Пейн-Бест, выпутавшись из клубка чужих конечностей и груды багажа, вслед за другими вышел из машины. Они находились на равнине, вокруг были сплошные поля, ни изгородей, ни деревьев. Пока один из охранников вел миссис Хеберляйн и мисс Новаковски через поле к отдаленной роще, мужчины справляли нужду на обочине дороги, а двое других охранников с автоматами стояли рядом.

Свежий воздух и дневной свет подняли заключенным настроение. В «Зеленой Минне» также стало просторнее – бо́льшая часть древесины была использована, и под руководством практичного агента УСО Хью Фалконера багаж разместили гораздо удачнее.

После хлеба и колбасы, предоставленных охранниками, заключенные почувствовали себя намного счастливее и начали интересоваться местом назначения, обращая внимание на пейзаж, который видели из фургона. Кто-то утверждал, что узнал деревню и что они въезжали в Баварию – примерно в 200 километрах к югу от Бухенвальда. Некоторые из них провели годы в плену в различных тюрьмах и лагерях и неплохо знали сеть СС. Основываясь на местоположении, они просчитали, что вероятным местом назначения должен быть концентрационный лагерь Флоссенбюрг^[132].

Их сердца сжались, и надежды угасли. Флоссенбюрг, расположенный недалеко от бывшей чешской границы, недалеко от Нюрнберга и Байройта, был печально известен как место, куда неугодных заключенных отправляли на казнь.

Проезжая через холмы и леса, «Зеленая Минна» в конце концов добралась до небольшого городка Вайден – красивого места с красочными домами с фронтонами, выходящими на мощеные улицы и рыночную площадь. Его красота была обманчивой. Разбирающиеся в географии знали, что Вайден был ближайшим городом к Флоссенбюргу. Машина остановилась перед штаб-квартирой гестапо, и охранники СС вошли внутрь, оставив заключенных запертыми в фургоне^[133]. Вернувшись, один из них – более дружелюбный к заключенным, чем его товарищи – открыл люк и объяснил: «Придется ехать дальше. Здесь не примут – нет места»^[134]. Люк захлопнулся, и двигатель, заводясь, снова закашлял.

Рашер, успевший помрачнеть, теперь значительно повеселел. Воспользовавшись своими обширными профессиональными знаниями о практике концентрационных лагерей, он предположил, что они в безопасности, по крайней мере, на данный момент. Если бы целью было убить заключенных, рассуждал он, их бы не отправили дальше: «В Флоссенбюрге всегда найдется место для нескольких новых трупов». Несмотря на пугающее поршлое 36-летнего Рашера, Пейн-Бест не мог не испытывать к молодому врачу симпатии. «Он был странным, – признал он. – Возможно, никого страннее я в жизни не встречал»^[135].

Как оказалось, оптимизму Рашера не суждено было продлиться.

* * *

Вскоре после выезда из Вайдена «Зеленая Минна» догнала несколько транспортных средств, остановившихся на обочине, – три серых автобуса и автомобиль. Автобусы были заполнены гражданскими, рядом стояли охранники СС. В машине находились Леон и Жано Блюм. В автобусе – Фэй Пирцио-Бироли, Иза Фермерен и другие заключенные Еловой рощи.

Они ехали в гораздо более комфортных условиях, но ночь была долгой. С самого Бухенвальда автобусы не останавливались. К тому времени, как они проехали Вайден, большинству пассажиров необходимо было справить нужду. Автобусы остановились, но выйти никому не разрешили. Сержант, отвечавший за автобус Фэй, резко ответил на мольбы заключенных: «Следите за языками. Стоит нам только захотеть, и обращаться с вами будут совсем по-другому!»^[136]

Из задней части автобуса раздался разъяренный женский голос. Мария фон Хаммерштейн была вдовой генерала Курта фон Хаммерштейн-Экворда^[137], одного из лучших солдат своего поколения и ярого антинациста. Сила воли и духа Марии не уступали силе ее покойного мужа. «Если вы не выпустите меня из автобуса сию же минуту, здесь появится лужа! Кто из нас от этого выиграет!»

Охранники проигнорировали ее, поэтому она встала со своего места, протиснулась сквозь горы багажа, заполнявшие проход, и толкнула сержанта СС, заслонявшего дверь. Смутившись и растерявшись, он сдался и открыл ее. Заключенных выпускали по одному и в сопровождении вооруженных до зубов охранников.

Инцидент воодушевил Фэй, и она почувствовала, что ее друзья-заключенные также стали «более решительными и дерзкими по отношению к тюремщикам». В то же время она остро осознавала необходимость быть осторожной. Эсэсовцы были вспыльчивыми и агрессивными и, потеряв терпение, со злости убивали заключенных^[138].

Автобусы недолго простояли на обочине, когда подъехала машина с Блюмами, за которой почти сразу же последовала «Зеленая Минна». Обе машины остановились позади автобусов. Впервые все заключенные из Бухенвальда собрались в одном месте.

Но ненадолго. Едва «Зеленая Минна» остановилась, как сзади нее с визгом затормозил большой черный «мерседес». Из него вышли двое мужчин в форме полиции безопасности СС^[139]. Они коротко переговорили с тремя охранниками, отвечавшими за «Зеленую Минну». Пейн-Бест и другие видели их через маленькие окна в задних дверях фургона. Внезапно дверь распахнулась, и один из полицейских заглянул внутрь. «Мюллер, Гере, Лидиг, – рявкнул он на троих немецких заключенных, – берите вещи и идите с нами»^[140].

Потрясенные такой внезапностью, трое мужчин вышли из фургона. Пейн-Бест с тревогой наблюдал за происходящим. Хотя эти трое были очень разными, все они проявили достойное восхищения мужество в сопротивлении Гитлеру, а также отлично держались, переживая череду наказаний и издевательств. Доктор Йозеф Мюллер^[141] был человеком, который ненавидел нацизм всеми фибрами души и, по слухам, был самым ярым политическим противником Гитлера в Германии. Прозванный «Быком» за мощное телосложение, Мюллер был влиятельным политиком и юристом, неумолимо критиковавшим идеологию, которую презирал. Он разозлил нацистскую партию тем, что защищал противников режима. Мюллер был арестован в 1943 году и брошен в застенки гестапо в Берлине. Его часто избивали. Только крепкое здоровье помогло ему выдержать месяцы моральных и физических пыток^[142]. Это испытание сделало его недоверчивым, и он стал враждебно относиться к незнакомцам, подозревая каждого в работе на нацистские власти. Тем не менее он и Пейн-Бест стали хорошими друзьями во время заключения в подвале Бухенвальда.

Капитан Людвиг Гере, второй человек, вызванный из «Зеленой Минны», был сокамерником Мюллера, но не другом. Мюллер постоянно его подозревал. Гере был типичным антигитлеровским заговорщиком из окружения адмирала Вильгельма Канариса, главы абвера^[143]. Он был замешан в одной из самых ранних серьезных попыток убить Гитлера: планировалось спрятать взрывчатку в самолете фюрера. Гере умудрялся оставаться на шаг впереди гестапо до ноября 1944 года. Понимая, что это конец, он застрелил жену и попытался покончить с собой, но в итоге лишь задел свой правый глаз.

Последним из несчастного трио был офицер Франц Лидиг, 45-летний бывший адвокат и друг адмирала Канариса. Высокий, чисто выбритый, крепко сложенный, Лидиг служил на флоте во время Первой мировой войны. Его разоблачили во время расследования заговора в июле 1944 года, когда гестапо наткнулось на планы раннего, неудавшегося покушения на Гитлера, в котором Лидиг должен был стать одним из убийц.

Когда трое мужчин вышли из «Зеленой Минны», их сумки достали из общей кучи багажа, и они попрощались. Никакой речи: трое мужчин просто сказали «увидимся», хотя всем почему-то казалось, что вряд ли. Мужчин увели и посадили в «мерседес», который развернулся и помчался обратно в Вайден.

«Зеленая Минна», три автобуса и машина Блюмов снова тронулись. Внутри фургона радость, возникшая при известии, что их не убьют во Флоссенбюрге, угасла. Кто-то пытался сохранить остатки оптимизма, но атмосфера повисла мрачная.

Внутри автобуса Фэй Пирцио-Бироли царила напряженная атмосфера. Унтерштурмфюрер СС Бадер рассчитывал доставить своих пленных во Флоссенбюрг, но получил отказ, и теперь у него были лишь расплывчатые приказы: ехать на юг, пока он не найдет подходящее место для их размещения^[144]. Ему не дали ни денег, ни припасов, чтобы продержаться после Флоссенбюрга, и он не знал, что делать. Он напряженно думал, а его люди были нервными и раздражительными. Один из Штауффенбергов сказал полушутя, что знает кое-кого из местных, и они будут рады их принять. Бадер и его люди разозлились, а Фэй и другие едва скрывали улыбку.

Три охранника в «Зеленой Минне» были совершенно другими. Простые лакеи без реальной ответственности, они, казалось, чувствовали себя почти свободными из-за отсутствия четких приказов сверху. Они вели себя так, будто разделяли бедственное положение заключенных. Всякий раз, когда фургон делал свои регулярные остановки для заправки и прочистки дровяной печи, охранники открывали задние двери и выпускали заключенных. Один раз они оказались возле фермерского дома, и Хайдель Новаковски и Марго Хеберляйн разрешили зайти, чтобы освежиться, пока мужчины мылись у колонки во дворе. Жена фермера вынесла молоко и ржаной хлеб, которые голодные заключенные с благодарностью съели.

Вернувшись в фургон, где после отъезда трех несчастных стало больше места, а свежий весенний воздух вливался через открытые окна, заключенные начали понемногу приходить в себя.

Наступили сумерки, когда конвой въехал в Регенсбург, живописный баварский городок на берегах Дуная, почти не тронутый войной. Бадер надеялся найти здесь убежище для заключенных, но на каждом шагу получал отпор. Машины ехали от одного большого правительственного здания к другому. «Если мы не сможем оставить вас здесь, – сказал один из охранников Пейн-Бесту, – я не знаю, что мы будем делать»^[145]. Раздражение некоторых охранников в автобусах вполне могло перерасти в агрессию, столкнись они с осложнениями в дальнейшем.

Наконец, после нескольких часов езды по Регенсбургу, Бадер получил разрешение разместить заключенных в городской государственной тюрьме. Первыми прибыли три автобуса и машина; медлительная «Зеленая Минна» осталась позади. Со вчерашнего вечера они проехали более 290 километров, и заключенные, окоченевшие и измученные, вышли на улицу, где моросил противный мелкий дождь. У Фэй было дурное предчувствие. С унынием и тревогой смотрела она на ужасающее здание тюрьмы^[146]. Охранники автобуса, исчерпав остатки терпения, начали пихать и подталкивать заключенных под дулами пистолетов. Фэй и остальные подняли свой багаж и поднялись по ступенькам к входу.

Внутри по лестницам и коридорам их провели в тюремный блок, где выделили всего несколько крошечных, грязных камер на десятки человек. Когда двери камер захлопнулись, Фэй услышала, как один из заключенных яростно кричит на надзирателей. Майор Дитрих Шатц, офицер вермахта и верный нацист, имевший несчастье быть родственником одного из июльских заговорщиков, был глубоко возмущен своим арестом, и такая тюремная камера стала последней каплей. «Вы не имеете права запирать нас как преступников! – кричал он через узкое окно. – Мы не обычные заключенные!»

Второй по званию после Бадера был поражен такой выходкой Шатца, как и некоторые из его людей^[147]. Шатц был прав. Они обсудили ситуацию между собой и обратились к начальнику тюрьмы, но тот остался непреклонен: двери камер должны всегда оставаться запертыми. Нет, он не мог делать исключений, независимо от того, насколько важными себя считали заключенные. Они остались в тесных, грязных каморках со стальными, надежно запертыми дверями.

Вскоре после того, как разгрузили автобусы, у тюрьмы остановилась машина с Леоном и Жано Блюм. Долгая поездка была для бывшего государственного деятеля невыносимым испытанием. И без того не пышущий здоровьем, Блюм дошел до грани и физически, и ментально, и вид мрачного, грозного здания поразил его до глубины души. Когда его подняли по лестнице и поместили в камеру, Блюм забеспокоился, думая, что его разлучают с Жано, но вскоре почувствовал облегчение, когда она присоединилась к нему^[148].

Позже вечером до тюрьмы наконец добралась и начала разгрузку «Зеленая Минна». Несколько тюремных надзирателей, околачивавшихся у входа, начали смеяться и подначивать заключенных, но один из эсэсовцев – в гораздо лучшем настроении, чем те, кто охранял автобусы, – вмешался. «Это очень важные люди, – сказал он. – Вы должны относиться к ним с уважением»^[149].

«О! Очередные аристократы, – презрительно ответил один из надзирателей. – Ну ведите их к остальным, на второй этаж».

Внутри, нагруженные багажом, они поднялись по лестнице и были встречены приятным пожилым надзирателем, который позволил им заняться своими делами. К сожалению, места совершенно не осталось, и он мог выделить только три камеры на 14 человек.

Хайдель Новаковски и Марго Хеберляйн делили одну камеру, а мужчины втиснулись в две другие. Пейн-Бест остался с мужчинами, наиболее близкими ему по духу, в числе которых были Хью Фалконер и Александр фон Фалькенхаузен. Другими были Василий Кокорин, лейтенант Красной армии и племянник Молотова, и полковник Хорст фон Петерсдорф, высокопоставленный немец, который участвовал в июльском заговоре. Петерсдорф остался жив только потому, что гестапо не смогло найти веских доказательств его участия. Пятерым мужчинам предоставили три соломенных матраса и сказали, что еды нет, потому что кухни уже закрыты.

После такого трудного дня это стало последней каплей. Они громко протестовали, спорили с надзирателями и начали скандировать «Мы хотим есть!», что тут же подхватили и родственники заключенных в своих камерах.

Надзиратели, которые не привыкли к таким энергичным подопечным, смягчились и принесли эрзац-кофе^[150] (из желудей), кусок хлеба и миску супа на каждого человека, что Пейн-Бест посчитал «вполне сносным»^[151].

Для заключенных ночь тянулась мучительно долго. Несмотря на то, что многие из них провели годы в концентрационных лагерях и тюрьмах гестапо, это место оказалось еще хуже. Грязные камеры, как у обычных заключенных, подрывали их самоуважение, помогавшее им пережить самые темные времена. Для тех, кто, как Фэй, привык жить среди бараков, камеры казались ужасно тесными. Но для Пейн-Беста и других, проведших много времени в кандалах и подвергавшихся пыткам, тюрьма Регенсбурга стала лишь очередным пунктом их странствий.

Четверг, 5 апреля: тюрьма Регенсбурга

Когда темнота ночи сменилась утренним светом, заключенные с облегчением услышалии лязг ключей в замках и скрип открывающихся дверей камер. Губернатор передумал и решил, что VIP-заключенным следует разрешить выходить из камер, чтобы они могли общаться и заниматься спортом в коридорах.

Это был второй день после выезда из Бухенвальда, и впервые различные группы видных деятелей – британские секретные агенты, иностранные государственные деятели, немецкие офицеры-диссиденты, антинацистские активисты и родственники заговорщиков – встретились друг с другом.

Считая себя старшим, несмотря на то что был всего лишь капитаном среди немецких офицеров, которые превосходили его по званию на несколько ступеней, Сигизмунд Пейн-Бест решил перезнакомиться со всеми. Настоящий ловелас, который провел годы в изоляции или в исключительно мужской компании, он был особенно заинтересован в привлекательных молодых немках, Фэй Пирцио-Бироли и Изе Фермерен. Он считал, что Фэй слишком молода и наверняка не замужем, и был удивлен, узнав про ее мужа и двоих детей^[152]. Иза Фермерен, блондинка с мальчишескими чертами лица и веселым характером, навлекла на себя гнев нацистов в подростковом возрасте в 1933 году – ее исключили из школы за отказ отдать гитлеровское приветствие из сочувствия к еврейскому школьному другу. Став взрослой, Иза пела и играла на аккордеоне в берлинских кабаре – эта антиправительственная деятельность и привлекла внимание гестапо. Несмотря на это, она избежала ареста и даже выступала для войск вермахта. Ее жизнь резко изменилась в январе 1944 года, когда ее брат Эрих, немецкий военный атташе в Турции, перешел на сторону британцев. Иза и другой ее брат, Михаэль, были арестованы по закону Sippenhaft^[153].

Она и Фэй были впечатлены англичанином, который годился им в отцы. Фэй сразу же прониклась симпатией к «высокому, тощему человеку с моноклем и выступающими передними зубами»^[154]. Как и Фэй, Иза отметила его бросающиеся в глаза зубы. Пейн-Бест подозревал, что стоматолог СС в Заксенхаузене специально добился такого эффекта. Иза подумала, что они похожи на «вставные лошадиные зубы», и те часто показывались, когда Пейн-Бест «услужливо улыбался», что указывало на его «заслуживающую доверия сдержанность, которая вызывает уважение»^[155].

Пока заключенные бродили по тюрьме, надзиратели беспокоились, что делать с нарушением дисциплины. Пейн-Бест слышал, как они подначивали друг друга снова запереть заключенных, и время от времени надзиратель кричал: «Всем вернуться в камеры!» Каждый раз приказ встречали смехом и радостными возгласами со стороны заключенных.

Из туалета тюремного блока Пейн-Бест сумел выглянуть в окно, откуда открывался вид на соседнюю сортировочную станцию на железной дороге. Там он увидел первые признаки военных разрушений в Регенсбурге. «Я в жизни не видел такого хаоса», – вспоминал он. Рельсы, вырванные из земли, спутались друг с другом, а сгоревшие и разбитые вагоны и локомотивы были опрокинуты.

Надзирателям удалось вернуть нескольких заключенных в камеры: они занесли еду внутрь, дождались, пока заключенные зайдут, и захлопнули за ними двери. Но только они это сделали, завыли сирены воздушной тревоги. Всех заключенных в блоке немедленно согнали в подвалы, где, по словам Пейн-Беста, «все снова повеселели»^[156]. Вдобавок ко всему тревога оказалась ложной, и, хотя они слышали, как сотни американских бомбардировщиков пролетали над головой, ни одна бомба не упала. Целями самолетов были Ингольштадт, Нюрнберг и Байройт на западе и севере^[157].

Упиваясь своим неповиновением нацистской власти и наслаждаясь вкусом, как им казалось, свободы, заключенные не осознавали, что все это было лишь иллюзией. Они не были свободны и уж точно не находились в безопасности.

5 Концентрационный лагерь Флоссенбюрг

Вторник, 3 апреля: к югу от Берлина

Командир авиакрыла Гарри Вингз Дэй наблюдал, как за окном вагона медленно проплывают немецкие деревни. Была середина утра, и поезд ехал уже несколько часов, оставив Заксенхаузен и разрушенный бомбежками пригород Берлина далеко позади. Насколько можно было судить, заключенные направлялись на юго-запад, к Саксонии и Баварии, сердцу нацистской Германии (или того, что от нее осталось), зажатому между постоянно наступающими фронтами союзников. Поезд проезжал один разрушенный бомбардировками союзников город за другим, бесполезные аэродромы, где истребители люфтваффе простаивали из-за отсутствия топлива^[158].

Дэй и другие Великие беглецы – лейтенанты Джимми Джеймс, Сидни Доуз и Рэймонд ван Ваймерш – постоянно искали возможность сбежать. Пока что ее не было. Поезд продолжал двигаться, и инспектор Петер Мор и охранники СС сохраняли бдительность.

Заключенные воспринимали путешествие и свои перспективы по-разному: одни – с предвкушением, другие – со страхом, а третьи просто от всего устали. Комбриг Иван Георгиевич Бессонов, безжалостный, ненадежный русский, был убежден, что их судьба – расстрел в отместку за надвигающееся поражение Германии. Полковник Джон Безумный Джек Черчилль, воинственный, вооруженный мечом коммандос, подумывал о побеге. В отличие от Дэя и других Великих беглецов, Безумный Джек был одиночкой и не умел разрабатывать продуманные планы. Если представлялась возможность, он сразу же был готов воспользоваться ею.

36-летний капитан Питер Черчилль слишком устал, чтобы планировать нечто подобное. У них с Безумным Джеком не было ничего общего: кроткий на вид, носивший очки представитель английского высшего класса, он казался скорее ученым, чем тем, кем был на самом деле – агентом Управления специальных операций, занимающимся саботажем. Несколько раз спускаясь с парашютом в оккупированную Францию, он координировал шпионскую сеть УСО «Веретено», одновременно крутя роман с Одеттой Сэнсом – его французским курьером. К сожалению, в «Веретено» проник абвер, и Черчилль и Сэнсом были арестованы и подвергнуты пыткам. Хотя Черчилля приговорили к смертной казни, он ее избежал, убедив своих тюремщиков в том, что он родственник Уинстона Черчилля, а значит, весьма ценная добыча^[159]. На самом деле ни он, ни Безумный Джек не были родственниками премьер-министра, но их фамилия охраняла их словно талисман. В результате Питера отправили в Зондерлагер в Заксенхаузене в качестве одного из заключенных.

Незадолго до полудня поезд прибыл на главный вокзал Дрездена, примерно в 225 километрах к югу от Заксенхаузена. Разрушенный Берлин шокировал многих заключенных, но увиденное в Дрездене удивило их еще больше. Бомбардировки союзников менее двух месяцев назад превратили древнюю барочную столицу Саксонии в руины^[160]. Теперь это была всеми оставленная пустошь. Пустые каркасы зданий целых улиц и кварталов непрочно стояли у дорог, заваленных обломками и мусором. Отчаявшиеся люди пересекали руины и уходили как можно дальше, заполонив таким образом вместе со своими вещами крыши нескольких битком набитых поездов, которые еще оставались на ходу^[161]. Джимми Джеймс был потрясен тем, во что его товарищи из Королевских ВВС превратили это место, как и тем, что случилось с десятками тысяч мирных жителей – «один из самых красивых средневековых городов Европы разрушен, – подумал он. – И зачем?»^[162]

С тяжестью на сердце Вингз Дэй размышлял об увиденном. Ему претила сама мысль о бессмысленном разрушении, пусть и вражеского, города. Он ненавидел нацистов и пять с половиной лет сражался с ними изнутри лагеря, но простым немцам, которых поглотил ураган ненависти и уничтожения, он в какой-то степени даже сочувствовал. Однако иногда его соображения на этот счет были противоречивыми. Например, Дэй считал, что его комендант из Шталаг Люфт III был «настоящим джентльменом», хотя этот богатый и аристократичный полковник, пусть и хорошо относился к американским и британским заключенным, никак не помогал советским Untermenschen^[163], умиравшим от холода и голода.

Донкихотское отношение Дэя к немцам проявилось в Заксенхаузене, когда Сидни Доуз разыграл СС, перевернув длинный ряд знаков с черепом и костями, развешенных на колючей проволоке по периметру Зондерлагера А. Комендант СС был в ярости и, как старшего британского офицера, серьезно отчитал Дэя. Дэй согласился с комендантом, что выходка Доуза была ребяческой и неуважительной, и немедленно сделал ему выговор за оскорбление столь дорогого для СС символа^[164]. Однако тон коменданта Дэю не понравился, и он решил, что побег – единственный способ отомстить. Дэй сказал своим людям: «Мне кажется, что нас, как членов Королевских ВВС, эти типы из СС оскорбляют и бесчестят». Он считал необходимым защитить честь Королевских ВВС (и, как ни странно, люфтваффе) и бросить вызов СС: «Посмотрим, сможем ли мы вырваться отсюда»^[165]. Побег был осуществлен, беглецов поймали, а от казни их спас инспектор Мор.

Пять с половиной лет Вингз Дэй находился в постоянном напряжении. Он не только был старшим британским офицером, отвечающим за дела тысяч заключенных Королевских ВВС, но и стал кем-то вроде отца для многих молодых людей. В самом начале у него случился нервный срыв, и его выхаживали санитары люфтваффе. На протяжении всего заключения цивилизованное – на тревожном фоне растущего нацистского варварства – отношение люфтваффе к пленным Королевских ВВС, несомненно, успокаивало и утешало. Естественно, он по-прежнему не боялся доставлять люфтваффе огромные неприятности, сбегая из лагерей.

За годы заключения Дэй черпал моральную поддержку из близких дружеских отношений, которые он завязал в узком кругу единомышленников-офицеров, в первую очередь – с неугомонным Джимми Джеймсом.

Поезд оставил позади Дрезден и направился на запад. Сквозь сумерки и темноту ночи он провез их через Хемниц и Цвиккау и, наконец, въехал на запасной путь в Плауэне, недалеко от границы между Саксонией и Баварией. Там, в темноте, он стоял неподвижно, вагоны были надежно заперты. Заключенные дремали в своих купе. Внезапно их разбудил нарастающий вой сирен воздушной тревоги. Послышались шаги, захлопали двери – охранники бежали по коридорам в укрытие. Заключенные остались заперты. Они знали, что выходы издалека прикрывают пулеметчики^[166]. Оставшиеся в поезде могли только слушать, как вдалеке грохочут бомбы, надеясь, что сегодня вечером этот участок железной дороги не станет одной из целей бомбардировок Королевских ВВС, и молясь, чтобы шум стих и прозвучал сигнал об отмене тревоги. К счастью, налет был несильным и коротким – точечный удар одной эскадрильи Mosquitos Королевских ВВС – ни одна бомба не упала рядом с поездом^[167].

На следующее утро путешествие продолжилось, поезд медленно пыхтел, двигаясь на юго-запад, в Баварию. Споры о конечном пункте назначения не утихали, но инспектор Петер Мор и его помощник, капрал Джордж, по-прежнему держали его в секрете. Днем поезд остановился в маленьком городке Вайден, вскоре после того, как увезли заключенных из Бухенвальда. Здесь группе Заксенхаузена было приказано высадиться. В отличие от узников Бухенвальда, никто из них ничего не знал об этой местности, и они понятия не имели, чего ожидать. Также, в отличие от бухенвальдерцев, их не увезли. После того, как они сошли с поезда, который вез их из Ораниенбурга, их отвели на небольшую узкоколейную местную железную дорогу.

Пересекая речной мост, поезд повез их на восток от города, медленно пыхтя по крутой, окаймленной лесом долине. Дорога извивалась, шла в гору, окруженная холмами, лесами и живописными баварскими фермерскими угодьями. Наконец Мор сообщил, что они почти достигли пункта назначения, хотя он все еще не мог его раскрыть. Подъем становился круче, холмы – все выше, а фермерские угодья сменялись лесом.

Примерно через 20 километров ландшафт принял форму чаши, более полутора километров в диаметре, окруженную высокими холмами. Близился вечер. Железная дорога проходила мимо нескольких фабрик, где работали изможденные мужчины и женщины в полосатой форме, и заключенные предположили, что приближаются к концентрационному лагерю^[168]. В центре чаши расположилась крошечная деревня, над которой на одиноком холме возвышались руины средневекового замка. Деревня называлась Флоссенбюрг, а сразу за ней, выстроенный огромной сеткой поперек склона, увенчанного каменоломней, располагался концлагерь. Это было то самое место, одно название которого испугало доктора Зигмунда Рашера, место, куда неугодных заключенных отправляли на казнь. Важные заключенные ничего не знали о Флоссенбюрге, но при виде его сразу помрачнели. А Питер Черчилль испытал еще более дурное предчувствие, чем когда подъезжал к Заксенхаузену^[169].

Концентрационный лагерь Флоссенбюрг был построен в 1938 году, изначально для размещения «асоциальных» заключенных: «тунеядцев», изгоев общества, пьяниц, наркоманов и так далее. С тех пор увеличился как он сам, так и количество его целей. Заключенные под присмотром более 4000 охранников СС трудились в карьере и на авиазаводе Messerschmitt^[170]. Их регулярно избивали, морили голодом, пытали и убивали. Флоссенбюрг не был лагерем смерти – там не было газовых камер, – но число погибших в нем было огромным. Недавно прибывшие заключенные совсем пали бы духом, если бы знали то, что знал доктор Рашер: с 1941 года здесь постоянно проводились внесудебные казни. Большинство жертв были поляками и советскими военнопленными. Однако только на прошлой неделе были повешены 13 военнопленных союзников, все они были агентами УСО^[171].

Заключенных разделили на группы. Греков и советов отправили куда-то за периметр лагеря, британцев – известных беглецов и, следовательно, представлявших угрозу безопасности – завели внутрь.

Вход в Флоссенбюрг был довольно простым. Не было большой сторожки, только высокие железные ворота между каменными столбами, установленными внутри высокого забора под напряжением. На левом столбе был выгравирован распространенный нацистский лозунг «Arbeit macht frei»^[172]. Как только они вошли и ворота с лязгом захлопнулись, охранники СС начали (как выразился Питер Черчилль) «скандировать свой гимн ненависти»^[173]. Приняв на себя управление людьми капрала Джорджа, охранники Флоссенбюрга поносили вновь прибывших, пока гнали их словно скот по улице к лазарету.

Тем временем инспектор Мор, попрощавшись, отправился в блок администрации лагеря. Его миссия должна была завершиться только тогда, когда он официально передал бы заключенных местным властям. Он нашел коменданта, оберштурмбаннфюрера СС Макса Кёгеля, в его кабинете^[174].

Кёгель был брутальным, лысеющим мужчиной с головой, напоминавшей пулю с тупым наконечником, толстой шеей и ртом, больше похожим на длинный шрам. Убежденный антисемит, Кёгель начал свою карьеру как охранник в Дахау в 1933 году и поднялся до должности коменданта концлагеря Равенсбрюк^[175] и печально известного лагеря смерти Майданек^[176] («другой Аушвиц») до своего перевода во Флоссенбюрг^[177]. Он поприветствовал Мора и просмотрел документы. «Когда можно будет их расстрелять?» – бросил он небрежно^[178].

«Их не казнят, герр комендант, – сказал Мор. – Они останутся под вашей опекой до дальнейших распоряжений».

Кёгель не поверил. «Что? Но лагерь переполнен – умирает недостаточно, мы не справимся с потоком. Я не могу ждать!»

Мор объяснил, что его приказы исходили напрямую из Берлина, подразумевая, что источником был сам фюрер. Заключенные имели огромное значение и нужны были в целях торга с союзниками. Им следовало не только сохранить жизнь, но и обеспечить наилучшее обращение, насколько это возможно в концентрационном лагере. Если кто-то из них будет казнен или хотя бы пострадает, это плохо скажется на мирных переговорах – и на жизни Кёгеля.

Даже услышав прямую угрозу, Кёгель с трудом понимал, что должен сохранить заключенным жизнь. Только на следующий день, когда Мор отвел его к региональному командиру СС в Нюрнберге, Кегель, наконец, понял приказ. Сразу после первой беседы с Мором комендант помчался в лазарет, чтобы самому взглянуть на этих «чрезвычайно важных» заключенных.

Их согнали в пустую палату, и пока они бродили по комнате, подводя итоги, ворвался Кёгель, настолько разъяренный, что сбил с ног стоявшего у него на пути санитара. Он взглянул на заключенных с откровенной ненавистью.

«Вы останетесь в этой комнате, – сказал он. – Не будете мне подчиняться, вас накажут. Даже не думайте сбежать. Ничего не выйдет. Лагерь со всех сторон окружен минными полями. Если вас поймают, то расстреляют»^[179].

Вингз Дэй, который хорошо говорил по-немецки, спросил его: «Как называется это место?» Но Мор промолчал.

Комендант Кёгель, казалось, собирался резко ответить на эту дерзость, но сдержался и нахмурился. «Вы скоро узнаете это».

С этими словами он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

По сравнению с государственной тюрьмой Регенсбурга, в которой в тот момент обустраивались их товарищи по несчастью из Бухенвальда, место, куда прибыла группа Заксенхаузена, было крайне мрачным.

* * *

Комендант был прав: вскоре командир авиакрыла Дэй и его люди узнали название этого места. Хотя раньше они ничего о нем не слышали, этому месту еще предстояло оставить в их судьбе глубокий след.

В Флоссенбюрге зачастую приходилось трудно. Во время своего пребывания в Заксенхаузене Дэй и другие были изолированы от большей части обыкновенной жестокости лагерной жизни. Больница, в которой они проживали, располагалась на склоне, а лагерь раскинулся под ней. Они наблюдали, как истощенных заключенных толкали и избивали по пути на ежедневную работу в карьере и обратно. Заключенные, каждый день по 12 часов дробившие гранит, голодные и истощенные, часто умирали или же лишали себя жизни. Больница также находилась между тюремным блоком и крематорием, и подобное передвижение заключенные наблюдали каждый день^[180].

Всего через несколько дней Джимми Джеймс понял, что более жуткого зрелища не видел нигде. Заключенные часто встречали узников в больничной уборной: «серо-желтая кожа, натянутая на бритые головы, впалые щеки и стеклянные измученные глаза в пустых глазницах, язвы, покрывающие конечности, тонкие, словно спички»^[181].

Но своей репутацией Флоссенбюрг был обязан не этому. Все знали, что, если гестапо оказалось недовольно оправдательным вердиктом, вынесенным печально известной Народной судебной палатой Берлина, оно без лишнего шума отправляло оправданного обвиняемого во Флоссенбюрг на казнь^[182]. То же самое иногда делали с заключенными союзников, например с 13 агентами УСО, убитыми в конце марта. Ритуал и метод казни во Флоссенбюрге были поистине садистскими. Осужденных заключали в тюремный корпус – длинное, низкое здание с двором – часто в ужасные условия, иногда оставляли без еды и в полной темноте. Когда дело наконец доходило до самой казни, процесс этот был долгим и мучительным; часто применялась специальная тонкая веревка, называемая «фортепианной струной». В последние месяцы войны во Флоссенбюрге было проведено так много казней, что крематорий не справлялся, и СС начали складывать трупы в огромные кучи, обливать бензином и поджигать.

В такой обстановке, когда между ними и скверным нравом коменданта Макса Кёгеля стояли только приказы Мора, заключенные оказались в крайне опасном положении.

6 Обреченные

Четверг, 5 апреля: Берлин

На второй день после эвакуации заключенных, когда одна группа проснулась в концентрационном лагере Флоссенбюрг, а другая – в тюрьме Регенсбург, в сотнях километров от немецкой столицы, происходили события, которые сильно изменили их жизнь, а некоторых и вовсе ее лишили.

Расследование заговора в июле 1944 года приближалось к важной вехе. После покушения на жизнь Гитлера в его ставке в Восточной Пруссии, скоординированного с попыткой переворота в Берлине, гестапо и СД продолжали вести розыск, в ходе которого были арестованы тысячи человек. Многих пытали в застенках гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, других казнили, а третьи с опаской ожидали своей участи. Их семьи были среди заключенных-родственников, которых в настоящее время перевозили через Южную Германию.

Расследованием руководил обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер, возглавлявший Главное управление имперской безопасности. В этот апрельский день он спустился в бункер, находившийся под садом канцелярии, чтобы присутствовать на очередном дневном совещании фюрера. Когда совещание закончилось, Кальтенбруннер воспользовался возможностью и вручил Гитлеру пачку бумаг, которые принес с собой. Австриец с продолговатым лицом ликовал, пока Гитлер, держа их близко к своим слабеющим глазам, читал изобличающие документы^[183].

Это были копии специально отобранных страниц из дневников адмирала Вильгельма Канариса, бывшего главы немецкой военной разведки абвер. Они доказывали, что Канарис тесно связан с главными участниками заговора, которые планировали подорвать Гитлера. Кальтенбруннер услужливо указал фюреру на выделенные отрывки. Когда Гитлер прочитал их, он пришел в ярость, чего Кальтенбруннер и ждал. С этого момента дни Канариса были сочтены. Вскоре был отдан приказ ликвидировать адмирала и круг его соратников из абвера^[184].

Помимо двух ведущих членов группы – Канариса и его заместителя Ханса Остера – в списке значились имена военного судьи Карла Зака и адвоката Теодора Штрюнка. Оба принимали активное участие в сопротивлении. Также в списке был армейский офицер капитан Людвиг Гере, который еще два дня назад пребывал в подвале Бухенвальда. Он был одним из трех мужчин, покинувших «Зеленую Минну» по дороге из Вайдена. Еще одним из круга Канариса – и, возможно, самым известным его представителем – был теолог Дитрих Бонхёффер. Он также был в «Зеленой Минне» и теперь находился в тюрьме Регенсбурга вместе с другими заключенными^[185].

Второй список имен был составлен в тот же день, с несколько более двусмысленной инструкцией, как следует поступить с упоминаемыми в нем людьми. Как и приказ о ликвидации, составленный Гитлером, этот второй список направлял один из самых жутких служащих Кальтенбруннера, Генрих Мюллер, начальник гестапо и важнейший деятель в подавлении всех видов сопротивления нацистскому режиму. Приказ Мюллера был адресован Эдуарду Вайтеру, коменданту концлагеря Дахау. В нем говорилось, что по приказу Генриха Гиммлера и «после получения решения высшей инстанции» (то есть Гитлера) особо ценные заключенные, указанные в списке, должны быть собраны и немедленно доставлены в Дахау.

В этот список вошли генералы Франц Гальдер^[186], Георг Томас и Александр фон Фалькенхаузен; полковник Богислав фон Бонин; банкир Ялмар Шахт^[187]; советский офицер Василий Кокорин; вражеский агент Сигизмунд Пейн-Бест и бывший австрийский канцлер Курт фон Шушниг^[188]. Приказ был сформулирован максимально вежливо: «Поскольку я знаю, что Вы располагаете лишь очень ограниченным пространством в тюремном корпусе, я прошу Вас после допроса поместить этих заключенных вместе»^[189].

В приказе содержался дополнительный пункт, касающийся заключенного, который в настоящее время содержался в Дахау. Под кодовым именем «Эллер» скрывался не кто иной, как Георг Эльзер, человек, ответственный за покушение на Гитлера в мюнхенском «Бюргербройкеллере» в 1939 году (тот самый инцидент, в причастности к которому нацисты ошибочно подозревали Пейн-Беста). Эльзера много лет держали в плену, намереваясь устроить показательный судебный процесс после победы в войне. Поскольку теперь это было невозможно, было принято решение – «на самом высоком уровне» – довести его пытку до конца. В случае следующего налета союзников на Мюнхен или окрестности Дахау «нужно будет сделать вид, что “Эллер” получил смертельные ранения». Таким образом, коменданту Вайтеру было поручено, «когда возникнет такая возможность, ликвидировать “Эллера” как можно более скрытно. Пожалуйста, примите меры, чтобы об этом узнали лишь очень немногие, и тем необходимо будет дать особое обещание молчать. <…> После ознакомления с письмом и выполнения приказов, пожалуйста, уничтожьте его»^[190].

Два приказа – приказ о ликвидации Канариса и его сообщников и приказ Мюллера об отправке некоторых важных заключенных в Дахау и казни Эльзера – были разосланы в тот же день. Оба были доставлены лично, а не переданы по почте или радио, чтобы их не смог перехватить противник.

Человек, которому было поручено казнить группу Канариса, выехал из Берлина на следующий день. Прокурор полицейского суда СС в Мюнхене, штандартенфюрер СС Вальтер Хуппенкотен был холодным и безразличным социопатом, который поднялся по карьерной лестнице в РСХА, благодаря покровительству покойного Рейнхарда Гейдриха и начальника СД-Аусланд Вальтера Шелленберга. Как и оба его наставника, Хуппенкотен обладал ненасытными амбициями: его описывали как «типичного бесчувственного служащего, который беспрекословно выполнял любую задачу, поставленную ему диктаторским режимом фюрера»^[191]. После июльского заговора Хуппенкотен с неодолимым стремлением приступил к допросам и судебным преследованиям предателей, связанных с заговором, не в последнюю очередь тех, кто входил в круг Канариса в абвере.

Через несколько часов после встречи Кальтенбруннера с Гитлером в берлинском бункере Хуппенкотен получил приказ. На следующий день в пятницу, 6 апреля он выехал из Берлина, направившись сначала в Заксенхаузен, где его ждала первая, ничего не подозревающая жертва.

Ганс фон Донаньи, сын венгерского композитора, учился в той же школе, что и его друг, пастор Дитрих Бонхёффер. Он был сторонником нацистов, завязал мимолетное знакомство с Геббельсом, Гиммлером и даже самим Гитлером. Однако Ночь длинных ножей^[192] в 1934 году так потрясла его, что Донаньи стал противником режима. Завербованный в абвер, он получил задание завершить подробный отчет о преступлениях против человечности, которые совершались во время правления Гитлера. Именно он завербовал своего старого друга, а позднее и шурина Дитриха Бонхёффера в антинацистское Сопротивление. Его раскрыли, когда под видом шпионской работы для абвера он тайно вывез евреев из Германии в Швейцарию. К несчастью для него, гестапо узнало об этом и схватило его.

В подвалах Принц-Альбрехт-штрассе Донаньи подвергся ужасным пыткам. Хуппенкотен и его подручные причинили ему настолько невыразимые мучения, что, надеясь получить хотя бы временное облегчение, он проглотил несколько бацилл дифтерии, которые ему прислала жена. Болезнь поразила его сердце и частично парализовала, лишив его способности стоять и контролировать кишечник. Донаньи перевели в Заксенхаузен для лечения. Однако надеяться на то, что этот акт гуманности спасет его от мучителя, не стоило.

Когда 6 апреля Хуппенкотен прибыл в Заксенхаузен, импровизированный суд уже был подготовлен. Хуппенкотен исполнил привычную ему роль прокурора. Судебное разбирательство длилось недолго. После того, как должностные лица заняли свои места, охранники СС привели обвиняемого, который был настолько болен, что его пришлось нести на носилках, а сам он в полубессознательном состоянии, вероятно, едва понимал, что происходит. Когда весь этот фарс закончился, Донаньи был признан виновным и приговорен к повешению^[193].

Хуппенкотен не стал дожидаться казни. Покинув Заксенхаузен той же ночью, он направился обратно в Берлин. Незадолго до полуночи он отчитался Генриху Мюллеру и получил приказ подготовиться к поездке в концентрационный лагерь Флоссенбюрг на следующий день. Его должен был сопровождать оберштурмфюрер СС Вильгельм Гогалла с секретным приказом от Мюллера.

Из десяти заключенных, которых, согласно приказу, должны были перевезти в Дахау, один – полковник Богислав фон Бонин – находился в Берлине, в штаб-квартире гестапо. Привлекательный 37-летний Бонин имел несколько наград за храбрость, в том числе весьма ценный Золотой Немецкий крест. Он находился под стражей за неподчинение прямому приказу Гитлера. Будучи главой оперативного отдела Верховного командования немецкой армии, Бонин в январе дал немецким войскам разрешение отступить из Варшавы перед лицом неодолимого советского сопротивления. На следующий день советские войска заняли Варшаву. Бросив вызов директиве Гитлера «сражаться до последнего», Бонин спас десятки тысяч жизней, рискуя своей. Его арест был произведен гестапо по приказу Гитлера. Бонин был признан почетным заключенным и сохранил право на достойное обращение к себе, положенное ему по званию. Он продолжал носить форму вермахта и даже личное оружие, скрывая его под одеждой.

Теперь Бонина должны были отправить на юг, во Флоссенбюрг, чтобы переправить вместе с другими перечисленными заключенными. Было решено, что еще четверо заключенных, содержащихся в берлинском штабе гестапо, также отправятся с ним.

Их охраннику и обладателю ордена Мюллера Вильгельму Гогалле была предоставлена «Зеленая Минна» – к счастью для него и его заключенных, обычная модель с бензиновым двигателем. Гогалла с нетерпением ждал поездки, благодаря которой мог бы оставить позади разбомбленный, опустевший Берлин. Он также с нетерпением ждал воссоединения с одним из своих любимых заключенных: Сигизмундом Пейн-Бестом, чье имя было в списке Мюллера.

Гогалла впервые столкнулся с британским агентом во время допроса в Берлине в 1939 году и затем снова – незадолго до своего перевода в Бухенвальд. Гогалла служил в печально известных эскадронах смерти Einsatzgruppen^[194], которые проложили кровавый путь через Польшу в конце 1939 года, но Пейн-Бест, казалось питавший слабость к некоторым из самых ужасных нацистских военных преступников, всегда считал его дружелюбным, полезным тюремщиком и называл своим «крепким другом-надзирателем»^[195]. Оставалось увидеть, сохранится ли это хорошее отношение после их новой встречи.

Хуппенкотен и Гогалла встретились в 3 часа ночи в субботу, 7 апреля на заброшенном автобане, ведущем из Берлина. Хуппенкотен был в своей машине с беременной женой Эрикой^[196]. Оставив ее, он сел на пассажирское сиденье «Зеленой Минны», в которой находилось еще пять заключенных.

Имея на руках приказы казнить несколько человек и арестовать еще больше, Гогалла и Хуппенкотен выехали из Берлина и направились на юг к Флоссенбюргу, находящемуся в 400 километрах оттуда. Им удалось сбежать из столицы рейха. Менее чем через неделю ее окружила наступающая Красная армия. Назад дороги не было.

7 Баварская интерлюдия

Четверг, 5 апреля: Регенсбург

В своей холодной, грязной камере на втором этаже государственной тюрьмы Регенсбурга после полуденной дремоты проснулся Сигизмунд Пейн-Бест. Тонкий соломенный матрас, который он делил с Хью Фалконером, Александром фон Фалькенхаузеном, Василием Кокориным и Хорстом фон Петерсдорфом, был жестким и неудобным.

Спали плохо. Утро все заключенные провели за беседой, а бо́льшую часть дня вынуждены были сидеть в подвале – прозвучала воздушная тревога. Возбуждение от импровизированной вечеринки утомило их, и многие задремали.

Унтерштурмфюрер СС Фридрих Бадер пребывал в ужасном настроении на протяжении всего короткого знакомства с заключенными – покидая Бухенвальд, во время поездки и, особенно, во время их веселого собрания он скрежетал зубами от раздражения. В 5 часов вечера, когда заключенные утомились и приготовились ко сну, он с важным видом прошел по тюремному корпусу с двумя эсэсовцами. «Всем заключенным приготовиться к немедленному отправлению!» – проревел он. Маршируя вдоль камер и повторяя приказ, он, казалось, получал удовольствие от того, что помешал заключенным – жалкий, самонадеянный поступок в отместку за их веселье днем.

Пейн-Бест снова собрал свои коробки, чемодан и пишущую машинку и присоединился к другим заключенным, спускавшимся по лестнице. Снаружи ждал транспорт, который привез их из Бухенвальда. Заключенные-родственники садились в автобусы, Блюмов проводили к машине, а Пейн-Бест и его товарищи забрались в знакомую лязгающую «Зеленую Минну». Машины завелись и тронулись, направляясь на юго-восток от Регенсбурга^[197].

И снова никто не знал, куда они на самом деле направляются, и Бадер по-прежнему молчал. Даже эсэсовцы были в неведении. Находясь в своем автобусе, Фэй Пирцио-Бироли услышала – предположительно от одного из охранников, – что их должны были отвезти в Дахау «в ожидании дальнейших распоряжений». Однако ходил и опровергающий это слух: будто Бадеру сказали, что лагерь переполнен^[198].

Конвой медленно и, казалось, бесцельно двигался вдоль южного берега Дуная; особенно тяжело приходилось дряхлой «Зеленой Минне». Фургон едва успел выехать из Регенсбурга, как вдруг резко дернулся и остановился. Отчаявшись, охранники попросили о помощи заключенных. Хью Фалконер, который не только был диверсантом УСО, но и инженером, вышел, чтобы посмотреть, что можно сделать. Он сразу же обнаружил, что рулевой механизм сломан и прямо сейчас починить его не получится.

Они остались одни, другие машины уехали, не обращая на них внимания – Бадер, по-видимому, не заботился о сохранности своей колонны. Охранники остановили проезжающего велосипедиста и попросили его отправиться в полицию Регенсбурга и попросить прислать другое транспортное средство. Мужчина согласился и уехал.

Заключенные сидели в задней части фургона. Темнело. Пейн-Бест, глядя в маленькое окно, видел жуткие последствия бомбардировок. Они находились недалеко от крупного железнодорожного пути, который сильно пострадал. Поле у дороги было изрыто бомбами, а на обочине лежали почерневшие, ржавые остовы сгоревших автомобилей. Было холодно, и вскоре начался дождь. Пейн-Бест чувствовал, что охранников СС сложившаяся ситуация напугала.

Уже рассвело, но на замену фургону так никто и не приехал. Те охранники, что все еще чувствовали некоторую солидарность со своими подопечными, выпустили заключенных, чтобы те размяли ноги и ноющие спины. Все были голодны и хотели пить, но запасов у них не было. Пейн-Бест тосковал по табаку, но и им некому было поделиться. На дороге было совершенно пусто – ни единой машины. Наконец, через несколько часов, показался одинокий мотоцикл, направлявшийся в Регенсбург. Охранники остановили его. На этот раз они решили не оставлять все на волю случая, забрали мотоцикл, и один из охранников поехал в город.

Вернувшись, он сообщил, что ночью отправили новый фургон, но водитель повернул назад, заявив, что не может найти сломанную «Зеленую Минну». Охранник все уладил, указав на их точное местоположение.

Ближе к полудню прибыла новая машина. Заключенные не могли поверить своим глазам: вместо очередной колымаги к ним приехал новенький туристический автобус. Радость омрачило то, что, как оказалось, начальство успело договориться о чем-то новом, поскольку в автобусе ехали десять солдат СД, вооруженные пулеметами. Отныне сопровождать заключенных должны были они.

Несмотря на столь тревожное развитие событий, Пейн-Бест, Фалконер и остальные 11 заключенных занесли свой багаж в автобус и с удовольствием устроились на удобных, мягких сиденьях. Когда они тронулись, Пейн-Бест оглянулся и увидел трех бывших охранников, стоящих в одиночестве рядом с покореженной «Зеленой Минной». Расставаться с ними ему было даже грустно^[199].

Ужасно неудобное путешествие сменилось довольно приятным. «Это была восхитительная поездка, – вспоминал Пейн-Бест. – Мы ехали через живописную холмистую местность мимо тихих фермерских домов, полей и время от времени встречающихся темных сосен»^[200]. Даже на новом автобусе они ехали крайне медленно. У СД, по-видимому, был приказ отвезти пленных на восток, но путь преграждал Дунай, а мост в Штраубинге был разрушен. Автобус ехал вдоль реки, находя лишь обломки одного моста за другим, и в конце концов переправился через импровизированный понтонный мост и направился по извилистым сельским дорогам в высоколесный Bayerischer Wald^[201].

СД, казалось, очень спокойно относились к своей миссии, но в отличие от бывших охранников они не питали к заключенным никаких дружеских чувств. Они остановились у фермерского дома, жители которого поделились с ними несколькими десятками яиц, из которых ни одного не досталось голодным заключенным, и любезно подвезли группу деревенских девушек, удивившихся такой странной компании. СД представились съемочной группой, занятой съемкой пропагандистского фильма.

* * *

Фэй дремала на своем сиденье, пока автобус усыпляюще медленно ехал по дорогам, поднимающимся через холмы, испещренные фермерскими полями и густым сосновым лесом. Невольно оставив «Зеленую Минну» позади, остальная часть конвоя ехала всю ночь, периодически останавливаясь, чтобы заправиться и дать заключенным возможность справить нужду. К утру влажный холод рассеялся, и воздух, поступающий через окна автобуса, пах сосновой смолой и болиголовом^[202].

Утром колонна достигла небольшого городка Шёнберг, очаровательного местечка с белыми оштукатуренными домами с яркими терракотовыми крышами, разбросанными между двумя холмами среди сосен, возвышающимися над игольчатым шпилем церкви. Колонна остановилась, и заключенным было приказано выйти. Это место, по-видимому, должно было стать их новым домом.

Фэй вышла из автобуса и, неся багаж, пошла с остальными к новому месту их проживания – сельской школе. Молва о прибывших быстро разошлась по деревне, и жители вышли из своих домов, чтобы поглазеть на предполагаемых VIP-персон, которые совсем не походили на важных персон. Они казались несчастными и голодными. Некоторые из деревенских подошли к ним и предложили свежие яйца и фрукты, которые заключенные с благодарностью приняли. Люди Бадера не стали мешать этому проявлению милосердия – с самого выезда из Бухенвальда они хорошо питались на деньги, которые должны были тратить на заключенных. До сих пор единственное, что они им давали, – хлеб и прогорклый сыр, и то довольно нечасто^[203].

Заключенным-родственникам было выделено несколько кабинетов на первом этаже школы. Фэй оказалась в одном помещении примерно с 15 людьми. Среди них были члены клана Штауффенберг, а также семья Цезаря фон Хофакера, казненного полковника люфтваффе, замешанного в июльском заговоре. В комнате также жили Фриц Тиссен и его жена Амели, которые не были ничьими родственниками. Тиссен был пожилым промышленником, ярым нацистом в первые дни, но выступившим против партии из-за жестокого обращения с евреями. Леон и Жано Блюм, как самые видные из заключенных, получили комфортабельные комнаты на верхнем этаже – бывшую квартиру школьного учителя.

Удобства в школе были только в квартире. Охранники СС предоставили жителям кабинета Фэй таз с водой, который поставили в центре комнаты. Больше всего жильцов беспокоили не столько элементарные удобства, сколько то, как сохранить уединение и приличия в комнате, заполненной как мужчинами, так и женщинами. Было решено, что, когда мыться будут женщины, мужчины будут выходить в коридор, и наоборот. На практике все было не так гладко. Тем временем, несмотря на лишения, заключенные не жаловались и сохраняли дух общности, который появился еще в тюрьме Регенсбурга. По крайней мере, в школе было намного чище и приятнее.

Радостно заселившись, пообщавшись и обустроившись поудобнее, большинство из этих заключенных все еще не осознавали, насколько опасна ситуация, в которой они оказались.

* * *

В начале дня в Шёнберг въехал новенький туристический автобус, перевозивший 12 бывших пассажиров брошенной «Зеленой Минны». Сигизмунд Пейн-Бест, Хью Фалконер, Дитрих Бонхёффер, генерал Фалькенхаузен, Эрих и Марго Хеберляйн, доктор Рашер, Хайдель Новаковски и все остальные высадились под надзором охранников СД.

Нагруженная багажом, процессия двинулась в школу, где их провели наверх в большую комнату. Пейн-Бесту она напоминала больничную палату – «светлая, яркая комната» с дюжиной кроватей с толстыми перьевыми матрасами и разноцветными одеялами^[204]. Повсюду были окна, наполнявшие комнату светом и открывавшие вид на чудесный лес и горы.

Будучи группой, состоящей из мужчин и женщин, они также столкнулись с проблемой приватности. Эрих и Марго Хеберляйн и Хайдель Новаковски заняли кровати в конце комнаты, и экономку убедили поставить ширму, за которой Марго и Хайдель могли раздеться.

Пейн-Бест, который до сих пор не обращал внимания на юную Хайдель, начал к ней присматриваться, но она ему не понравилась. Учитывая его симпатию к офицерам противника – даже к убившему многих людей Рашеру – и слабость к женщинам, это было необычно. Он считал, что оценить ее невозможно, и это его смущало. Молодая красивая блондинка – «так могла выглядеть аллегорическая Германия»^[205]. Хайдель утверждала, что работала на какую-то разведывательную службу союзников, но не называла ее, и эта скрытность вызвала у Пейн-Беста подозрения. По ее словам, когда она попала в плен, стоматологи в Равенсбрюке подвергли ее пыткам, а затем она была вынуждена жить в лагерном борделе. Пейн-Бест отметил, что она усвоила «большую часть языка и манер» борделя. Она беспрестанно и навязчиво флиртовала, считая себя неотразимой. Марго Хеберляйн пыталась подружиться с ней «и защитить от неприятностей», но без особого успеха^[206]. Когда певица и заключенная-родственница Иза Фермерен позже познакомилась с Хайдель, она сочла ее «неопределенной и крайне неприятной молодой девушкой», которая либо была шпионкой гестапо, либо, если правда работала на союзников, двойным агентом^[207].

Когда они разместились, голодные заключенные попросили у охранников еды. Охранники пожали плечами и вызвали унтерштурмфюрера СС Бадера.

Пейн-Бест не встречался с Бадером во время пребывания в Регенсбурге, и сейчас они разговаривали впервые. Первое впечатление англичанина совпало с мнением Фэй: Бадер был «закаленным головорезом». Впоследствии Пейн-Бест узнал, что лейтенант СС раньше работал в гестаповском карательном отряде, который путешествовал из одного концлагеря в другой, «в качестве дезинсектора, истребляющего вредителей». Более проницательные заключенные прекрасно понимали, что выбор Бадера в качестве их главного тюремщика «не предвещал ничего хорошего»^[208].

Бадер рассказал Пейн-Бесту, что мэр деревни отказался поставлять им еду. Деревня была небольшая, и там уже проживало 1300 беженцев. С точки зрения мэра, поскольку заключенные находились на попечении гестапо, ему и отвечать за их питание. Бадер реквизировал мотоцикл и отправился в Пассау за припасами. До его возвращения заключенным приходилось голодать или довольствоваться тем, что они могли найти.

Сжалившись, экономка дала им немного вареного картофеля и кофе, а доктор Рашер принес с собой из Бухенвальда несколько кусков хлеба. Несмотря ни на что, заключенные по-прежнему были в приподнятом настроении; они радовались уже тому, что вышли на улицу после долгого заключения, как и приближающемуся поражению нацистов; кроме того, их переполняло чувство общности с товарищами по несчастью. Пейн-Бест описал их настроение как «нервное, возбужденное», а смех – «почти истерический».

В тот вечер заключенные радовались, что наконец проведут ночь в комфорте, и были взволнованы. В общежитии все развеселились после того, как была установлена ширма, разделявшая мужскую и женскую половину комнаты. Хайдель умудрилась сбить ее именно в тот момент, когда платье Марго Хеберляйн «оказалось уже выше колена», а сама Хайдель была практически голой. Генерал Фалькенхаузен в это время тщательно прикрывал свою наготу кимоно, не подозревая, что сзади оно было порвано от подола до воротника, и задняя часть генерала была выставлена напоказ.

Ночь начиналась просто чудесно, каждый провалился в свою мягкую, теплую перину. Но их покой был прерван, когда кровати вдруг начали с грохотом ломаться. Первой проломилась кровать доктора Хорста Гёпнера (брата казненного июльского заговорщика). Раздался звук, похожий на выстрелы, и когда включили свет, его обнаружили провалившимся в обломки своей кровати, словно в яму. Следующей пала – с таким же яростным шумом – кровать Пейн-Беста. Расследование показало, что из-за общенациональной нехватки древесины некоторые деревянные доски кроватей были заменены планками жалюзи.

Внизу, в кабинетах, заключенным-родственникам пришлось довольствоваться самодельными соломенными матрасами, но они, по крайней мере, были избавлены от ночных падений. Однако спокойный сон женщин прервали более страшные события.

Договоренность, по которой мужчины выходили в коридор, пока женщины раздевались, действовала лишь до определенного момента. Когда необходимость в этом снова настала, промышленник Фриц Тиссен, пожилой человек с большим носом и внимательными, как у ящерицы, глазами под набрякшими веками, все еще брился. Ссылаясь на свой возраст и немощность, он умолял позволить ему остаться в комнате и закончить процедуру, торжественно поклявшись не поворачиваться. Сжалившись над ним, женщины согласились. Они как раз раздевались, когда Фэй заметила, что зеркало для бритья старика было наклонено так, что он мог видеть всю комнату целиком. Она и другие женщины, хоть это их и позабавило, все-таки были возмущены. Они назвали его грязным старикашкой, и он не стал отпираться. «Я видел многих женщин в костюме Евы, – сказал он. – Позвольте старику такие маленькие удовольствия»^[209]. Еще неприятней была его манера в тот и каждый последующий вечер бродить среди женских постелей, пытаясь, как в молодости, флиртовать.

В этой обстановке, которая все больше напоминала школьную экскурсию, было легко забыть о нависающей над ними опасности. Через три дня после прибытия заключенным об этом напомнят.

Воскресенье, 8 апреля: Шёнберг

В этот день пастор Дитрих Бонхёффер провел в общежитии небольшую службу для заключенных. Бонхёфферу, насившему очки мужчине с редеющими светлыми волосами и круглым, приятным лицом, было всего 39 лет, но он имел не по годам высокий статус инициатора христианского и церковного сопротивления нацистскому движению. Познакомившись с Бонхёффером в подвале Бухенвальда и лучше узнав его по дороге в Шёнберг, Пейн-Бест считал пастора «одним из немногих известных мне людей, для кого Бог был реален и всегда находился рядом»^[210].

Это воскресное утро ярко запечатлелось в памяти Пейн-Беста. Бонхёффер обратился к своей небольшой группе из 11 прихожан, и речь его «тронула сердца всех. Он нашел именно те слова, которые могли выразить дух нашего заключения, а также мысли и решения, которые оно вызвало»^[211]. Пейн-Бест чувствовал, что «все были беззаботны и веселы. Наше положение связало всех крепкими узами товарищества. Не было ни ревности, ни нетерпения, ни страха»^[212].

В кабинете внизу Фэй Пирцио-Бироли сидела на матрасе, когда послышался звук подъезжающей к зданию машины. Она услышала, как хлопнули дверьми машины и раздались громкие приказы. Затем несколько пар тяжелых ботинок прогрохотали по лестнице^[213].

В общежитии пастор Бонхёффер заканчивал свою заключительную молитву, когда дверь распахнулась и вошли двое мужчин в штатском. Они казались неприятными, и сразу стало ясно, что это гестаповцы. Быстро оглядев прихожан, они остановили взгляд на пасторе. «Заключенный Бонхёффер, – сказал один из них, – приготовьтесь пройти с нами»^[214].

Фраза «пройти с нами» на языке гестапо означала только две вещи: пытки или смерть.

Бонхёффер, человек мягкий, казалось, понимал это. Он не паниковал и даже не показывал, что ему страшно: спокойно прощался со своими товарищами-заключенными. Последним он взял за руку Пейн-Беста и отвел его в сторону. «Это конец, – сказал он. – Но для меня это начало жизни»^[215]. Он вручил Пейн-Бесту письмо, умоляя передать его своему старому другу – преподобному Джорджу Беллу, епископу Чичестера, который долгое время был союзником немецкой Исповедующей церкви в противостоянии нацизму.

Офицеры гестапо вытолкнули Бонхёффера из комнаты. Фэй услышала, как они спускаются по лестнице, и поспешила к окну, где увидела, как пастора заталкивают в большую черную машину.

Больше никто из заключенных его не видел.

8 Смерть обреченных

Суббота, 7 апреля: Флоссенбюрг

Тюремный фургон с ревущим на низкой передаче двигателем ехал по извилистой дороге от деревни Флосс через холмы в похожую на блюдце котловину, в которой находился Флоссенбюрг – симпатичная деревушка с разрушенным замком – и мрачная гниль концлагеря за ним.

Наступал вечер, и прикрытые фары фургона бросали слабый свет на дорогу впереди. За рулем сидел уставший оберштурмфюрер СС Вильгельм Гогалла, проехавший из Берлина практически без остановок более 400 километров. Рядом с ним сидел прокурор СС штандартенфюрер Вальтер Хуппенкотен. Путешествие было опасным – регулярно обстреливая автомобильные и железные дороги, небо бороздили самолеты союзников.

В портфеле Гогаллы был приказ Генриха Мюллера о переводе некоторых VIP-заключенных в Дахау. В задней части фургона находились пять заключенных, один из которых, полковник Богислав фон Бонин, упоминался в приказе. Там также числились генерал Александр фон Фалькенхаузен, лейтенант Василий Кокорин и капитан Сигизмунд Пейн-Бест – все они в тот момент были в Шёнберге. Несколько других содержались здесь, во Флоссенбюрге.

По крайней мере один из заключенных «Зеленой Минны» был в курсе ужасной репутации Флоссенбюрга. Этим несчастным был 36-летний Фабиан фон Шлабрендорф, участник Сопротивления против Гитлера. Удивительно, что именно он стал выступать против режима. Отличный юрист и бывший лейтенант резерва армии, он происходил из богатого и знатного консервативного клана, но был среди тех немцев, которые работали над свержением режима Гитлера еще до начала войны. После роль Шлабрендорфа в Сопротивлении стала более важной, как и его коллег-заговорщиков: шефа абвера Вильгельма Канариса и его заместителя Ганса Остера, а также некоторых генералов вермахта, политиков и дипломатов, таких как Карл Гёрделер, Ульрих фон Хассель (отец Фэй Пирцио-Бироли) и доктор Йозеф Мюллер.

В 1943 году Шлабрендорф участвовал в неудавшемся заговоре с целью подложить бомбу на борт самолета Гитлера. В конце концов его арестовали после заговора в июле 1944 года и доставили в застенки гестапо, где подвергли самым жестоким пыткам^[216]. Сначала с помощью специальных тисков ему в пальцы загоняли шипы. Этот метод оказался неэффективным, и тогда Шлабрендорфа лицом вниз привязали к раме, голову накрыли одеялом, а вокруг голых ног разместили цилиндры с гвоздями. Затем трубки затянули, из-за чего его ноги пронзило от лодыжек до бедер. Наконец, Шлабрендорфа связали в согнутом положении и избили дубинками, и он упал на землю ничком^[217].

Впоследствии ему сообщили, что на основании отчета гестапо суд чести рейха исключил его из вооруженных сил. Его обвинили в государственной измене. Шлабрендорф выступил в суде, подробно описав пытки, которым подвергся. Он заявил следующее: Фридрих Великий отменил пытки в Пруссии 200 лет назад, поэтому их применение в его отношении было абсолютно неправомерно. Как ни странно, его ходатайства были должным образом рассмотрены. Шлабрендорфа оправдали и освободили.

С точки зрения гестапо вердикт был неприемлем^[218]. Ранним утром в субботу, 7 апреля Шлабрендорфа вывели из камеры и передали Вильгельму Гогалле для перевозки во Флоссенбюрг. Он разделил долгое, чрезвычайно неудобное путешествие с полковником Богиславом фон Бонином, двумя словацкими секретными агентами и загадочным 29-летним шведом по имени Карл Эдквист, самым молодым членом группы. Таинственный Эдквист был хоть и невротичным, но опасным «Уолтером Митти», и утверждал, что был и офицером СС, и двойным агентом.

Гогалла направил неповоротливую машину в сторону лагеря. Это был последний рывок. Главные ворота открылись, и «Зеленая Минна» с грохотом проехала через них. Она остановилась, и задние двери распахнулись. Вышел Бонин – он выглядел нелепо в своей безупречной форме вермахта: в сапогах для верховой езды, широких штанах и с пистолетом, спрятанным от лишних глаз. За ним последовали стройный Шлабрендорф в очках и трое других мужчин. Приказав Бонину, Эдквисту и словакам вернуться в машину и заперев за ними двери, охранники СС отвели Шлабрендорфа в тюремный блок лагеря, где его заперли в камере.

Шлабрендорф сидел и размышлял о своем положении. Ему казалось, будто он слышит голоса британских заключенных. Из веселой болтовни и пения, время от времени разносившихся по коридору, было ясно, что с ними обращались не так, как с ним. Он никогда не узнает, кому принадлежали эти голоса^[219].

Шлабрендорф еще не знал об этом, но длинное бетонное здание также было домом для некоторых из главных заговорщиков абвера и их окружения, включая Вильгельма Канариса и Ганса Остера, а также Людвига Гере, Франца Лидига и Йозефа Мюллера – троих, которых вывели из «Зеленой Минны» Пейн-Беста возле Вайдена. Дитрих Бонхёффер тоже должен был находиться там, но агенты гестапо забыли вывести его из машины вместе с Гере, Лидигом и Мюллером. Эта ошибка вскоре будет исправлена: двоих офицеров гестапо отправят выследить бухенвальдских заключенных и схватить недостающего пастора.

Воскресенье, 8 апреля: Берлин

В разрушенном саду рейхсканцелярии встретились и побеседовали два высокопоставленных лица. Обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер и его подчиненный группенфюрер СС Иоганн Раттенхубер чисто случайно вышли подышать свежим воздухом среди ям, оставленных бомбами, и обломков, окружавших запасной выход из бункера фюрера. Они не собирались встречаться, но эта встреча имела серьезные последствия для одного из заключенных, содержавшихся во Флоссенбюрге.

Кальтенбруннер был главой РСХА и курировал разветвленный аппарат госбезопасности, а Раттенхубер, как глава Службы безопасности рейха^[220], отвечал за личную безопасность фюрера. Хотя он был одним из самых близких доверенных лиц Гитлера, Раттенхубер дал показания в пользу доктора Йозефа Мюллера, антинацистского политика и юриста, когда того судили. Это решение, как он считал, внезапно снова стало актуальным.

Когда двое мужчин на несколько мгновений отвлеклись от сырости катакомб, они затронули тему приближающегося окончания войны. По мнению Раттенхубера, было ясно, чем она закончится. Все, что могли сделать высокопоставленные нацисты, такие как они сами, – это извлечь максимум пользы из своего поражения. Кальтенбруннер согласился, и Раттенхубер сказал: «Если кто-то и может помочь, так это доктор Мюллер с его связями в Ватикане – если он, конечно, еще жив»^[221].

Размышляя об этом замечании позже, Кальтенбруннер осознал всю его мудрость. Если он все еще жив – вот что важно. Вернувшись в свою штаб-квартиру на Принц-Альбрехт-штрассе, Кальтенбруннер немедленно отправил приказ отложить казнь Йозефа Мюллера^[222].

Воскресенье, 8 апреля: Флоссенбюрг

Через несколько часов после того, как пастора Дитриха Бонхёффера забрали с утренней службы в школе в Шёнберге, его на машине гестапо вывезли через ворота концлагеря Флоссенбюрг. Его доставили к начальству лагеря, а после заперли в тюремном блоке. Смирившись с тем, что жизнь его подошла к концу, Бонхёффер мог только молиться за свою бессмертную душу.

Примерно в то же время в Флоссенбюрг прибыл еще один человек – на велосипеде, слишком скромном средстве передвижения для его положения. Штурмбаннфюрер СС доктор Отто Торбек был судьей в Нюрнберге. Ему было приказано отправиться во Флоссенбюрг, чтобы вести заседания на судебных процессах над Канарисом и его предполагаемыми сообщниками. Надлежащей правовой процедуры здесь быть и не могло – все краткие судебные разбирательства были запланированы на один день. Вальтер Хуппенкотен, прибывший накануне с Гогаллой, должен был выступить обвинителем. Торбек въехал в лагерь на велосипеде, Хуппенкотен встретил его, и вдвоем они неторопливо пообедали в офицерской столовой^[223].

В 4 часа дня начался первый судебный процесс. Торбек, опытный в процедурах нацистского правосудия, имел четкое представление, как они будут проходить. Он знал, что с Хуппенкотеном в кресле прокурора судебные процессы по делам о заговоре никогда не длились дольше трех часов – обычно гораздо меньше. Обвиняемым не разрешалось иметь адвоката, и они оставались в неведении относительно выдвинутых против них обвинений. Процедура была довольно простой: Хуппенкотен выкрикивал обвинения, ответчику позволяли сказать пару слов. Неизбежно выносился смертный приговор.

В этот день обвиняемыми были Вильгельм Канарис, Дитрих Бонхёффер, Людвиг Гере, Ганс Остер, Карл Зак и Теодор Штрюнк. По одному их вводили в зал суда, по одному обвиняли в измене и по одному осуждали и приговаривали к смерти. Казни должны были состояться на следующее утро.

Никаких записей о порядке, в котором их судили, не велось, но Канарис был одним из последних, так как вернулся в тюремный корпус около десяти вечера. Он передал последнее сообщение заключенному в соседней камере, капитану Гансу Матисену Лундингу из датского генерального штаба. Во время заключения Канарис и Лундинг общались азбукой Морзе, выстукивая сообщения по трубам. Когда Канарис вернулся в свою камеру той ночью, он выстучал: «Дни мои сочтены. Я не был предателем. Выполнил свой долг. Если выживешь, передай от меня привет моей жене»^[224].

Ранним утром следующего дня Лундинг проснулся от шума возле тюремного корпуса: криков, стука молотков и непрекращающегося лая собак. Посмотрев в дверную щель, он увидел двор, залитый ослепительным светом дуговых ламп. Было около шести, когда Лундинг услышал громкий крик внутри здания: «Раздевайся!»

В душевой около караульного помещения в коридоре тюремного корпуса осужденных заставили раздеться. Дитрих Бонхёффер, голый, встал на колени и помолился. Из своей камеры Лундинг услышал еще несколько приказов и увидел, как голые люди вышли во двор. Мимо прошло бледное тело с седыми волосами, и он предположил, что это был Канарис. Раздались еще несколько приказов, но их было едва слышно из-за дикого лая сторожевых собак.

Поскольку их судили по отдельности, осужденных вели к виселице по одному. Каждый поднимался на низкую платформу, похожую на стремянку, на шею надевали петлю из тонкой веревки, и платформу убирали^[225].

Таков был страшный конец для шести храбрецов, бросивших вызов Гитлеру, и леденящее душу предупреждение всем, кто еще числился в списке врагов Третьего рейха.

Понедельник, 9 апреля: Флоссенбюрг

В лазарете Вингз Дэй смотрел в окно. С возвышения ему открывалась почти вся панорама лагеря и окружающего его ландшафта. Резко выделялись руины замка на крутом холме. В последние годы ему пришлось наблюдать за зверствами, подобные которым его средневековые строители – жившие в эпоху, когда такая жестокость была обычным явлением – не могли себе и представить.

Они прибыли сюда уже пять дней назад, но все еще не знали, что с ними будет. Пять дней в подвешенном состоянии: они наблюдали за обыденной жестокостью, происходящей за пределами своих новых домов, и общались в туалете с полумертвыми скелетами в полосатых униформах.

Какое-то шевеление привлекло внимание Дэя, он посмотрел в ту сторону и издал возглас отвращения. Джимми Джеймс, Питер Черчилль и другие вскочили и поспешили к окну. Группа заключенных – часть зондеркоманды^[226], которая была вынуждена выполнять ужасную работу – разбираться с мертвыми – шла в крематорий с носилками, на которых лежали три накрытых простынями тела. На простынях была свежая кровь, остатки плоти и мозга^[227].

Англичане были уверены, что знают, кому принадлежат эти трупы. Утренние массовые убийства проводились в полной секретности, но, как и во всех переполненных тюрьмах и концентрационных лагерях, во Флоссенбюрге была развитая сеть передачи слухов и информации. Дэй и его люди знали, что казнили, по крайней мере, троих очень известных людей: Канариса, Бонхёффера и Остера. Как именно – британцы не знали, но считали, что накрытые простынями тела на носилках – именно они^[228].

Поскольку шестеро заключенных тюремного блока теперь были мертвы, несколько камер освободились, и позже в тот же день группа Дэя выехала из больницы. Пока заключенных вели в близлежащую тюрьму, труба крематория изрыгала дурно пахнущий дым. Грозный старый коммандос Безумный Джек Черчилль прощупал ботинком землю. «Твердая скала», – угрюмо пробормотал он. Его сокамерники поняли, что он имел в виду – тоннель им прорыть не получится^[229].

Им выделили камеры казненных, по два человека в каждой. Дэй оказался в конце блока с Джеком Черчиллем. Возле окна камеры стоял забор под напряжением, сквозь который Дэй видел каменоломню, в которой последние семь лет рабы-заключенные трудились и умирали каждый день.

Как VIP-персоны, которые не считались особо опасными, Дэй и его люди могли свободно бродить по коридору тюремного корпуса. Снаружи находился огороженный двор для прогулок, куда они могли ненадолго выходить каждый день. Они быстро изучали окружающую их обстановку и, когда охранники не смотрели, стучали в запертые двери камер и представлялись заключенным^[230]. Большинство совершенно отчаялись, прекрасно понимая, что рано или поздно их казнят. «Не вешайте нос, – говорил им Питер Черчилль. – Союзники будут здесь через несколько дней».

«Поскорее бы», – мрачно отвечало большинство, описывая то, что видели через щели для еды в своих дверях. «Только вчера они вывели четырех мужчин и женщину и повесили их в сарае снаружи, – сказал один. – Все были голыми, все молодые, а девушка была прекрасна и похожа на королеву»^[231]. Именно в сарае в конце двора проводилось большинство казней. Тем, кого не повесили, стреляли в затылок – предпочтительный метод СС для эффективного уничтожения своих жертв. Повешение использовалось только тогда, когда они хотели заставить жертву страдать, и, как правило, приберегалось для самых презираемых врагов нацистского государства.

Некоторых заключенных воодушевило известие о наступлении союзников. «Значит, дела у этих свиней идут плохо», – ответил мужчина, который рассказал, как тремя днями ранее офицер СС открыл щель для еды в камере его соседа и начал стрелять в него. Чтобы убить его, понадобилось несколько пуль. «Я до сих пор слышу эхо тех выстрелов и крики моего бедного товарища»^[232].

У каждой камеры Питер Черчилль одинаково приветливо обращался к заключенным на их родном языке. В одной из них он открыл щель и спросил: «Вы один из старших офицеров, которых должны повесить?»

«Думаю, да, – ответил несколько опешивший заключенный. – Меня зовут Йозеф Мюллер. Я главный судья Баварии. Вчера они отвели меня в сарай и хотели повесить, но я потребовал провести военный суд».

«Скоро все закончится, – сказал Черчилль. – Американцы уже в пути».

«Надеюсь, американцы прибудут скоро, потому что я уверен – меня расстреляют. Меня дважды отводили в сарай, и оба раза я говорил, что отказываюсь быть казненным без надлежащего суда». Мюллер понятия не имел, что жизнь ему спас не его правовой статус, а вмешательство Эрнста Кальтенбруннера.

«Не думаю, что вас убьют, – ответил Черчилль. – Ваши друзья уже мертвы. Их только что кремировали за тюремным блоком»^[233].

Новость Мюллера шокировала. Позже в тот же день он узнал, что трупы несчастных Бонхёффера, Гере и других сложили в кучу и сожгли. Он чувствовал запах гари и видел в воздухе частички пепла и что-то похожее на человеческую кожу. Некоторые такие частички пролетали через решетку в его камеру. «Я не мог этого вынести. Опечаленный и потрясенный, я не смог сдержать слез»^[234].

Пообщавшись с другими заключенными, Вингз Дэй смог получить представление о недолгой истории тюремного корпуса – как заключенных регулярно выводили из камер и вели в уборную, где заставляли раздеваться догола, прежде чем отвести в сарай, предназначенный для казней. Он узнал о методах убийства – как с жертв снимали форму, чтобы отдать другим заключенным, и как приговоренных к расстрелу заставляли вставать на колени перед окровавленными брезентовыми носилками, чтобы, когда пуля раздробит им позвоночник и положит конец их жизни, они упали на носилки и их было легче нести в крематорий^[235].

Он также узнал имена некоторых последних жертв, подробности повешения заговорщиков Канариса и о 13 агентах УСО – двое из которых были британцами, а остальные в основном французами и бельгийцами, – которые были убиты неделей ранее. Джимми Джеймс слышал, что они шли на смерть, демонстративно распевая свои государственные гимны^[236].

Офицер СС, отвечавший за тюремный блок, совершил серьезную ошибку, предоставив такую свободу передвижения сплоченной группе опытных заключенных, которые обладали хитростью закаленных беглецов, владели несколькими языками, а некоторые еще и имели специальную подготовку в области разведки и знали множество уловок. Помимо сбора информации о своих товарищах-заключенных, Дэй и его друзья разговаривали с женщинами, которых заставляли работать в лагерном борделе. Пока кто-то из заключенных занимал охранников разговором, Сидни Доуз, известный своим обаянием, пробрался в уборную, из которой открывался вид на сад, где женщинам разрешалось отдыхать. Общаясь с ними, он смог многое узнать о работе лагеря^[237].

Пробудь они здесь достаточно долго, даже не имея возможности вырыть тоннель, Великие беглецы почти наверняка как-нибудь насолили своим тюремщикам. Это была опасная игра: здесь не было инспектора Мора, который мог бы вмешаться, а комендант мечтал их расстрелять.

* * *

Даже хитрые Великие беглецы не смогли раскрыть один из самых тщательно охраняемых секретов Флоссенбюрга.

Как и в Бухенвальде и Заксенхаузене, СС строго соблюдали кодекс секретности в отношении личностей самых высокопоставленных заключенных. Люди в тюремном блоке не имели ни малейшего представления, что в разных частях комплекса Флоссенбюрг скрывалось несколько особо важных заключенных.

Среди них был доктор Ялмар Шахт, бывший президент Рейхсбанка и министр экономики гитлеровской Германии, который много лет принимал активное участие в антинацистском сопротивлении. Генерал Георг Томас – один из ведущих экспертов по вооружению и боеприпасам Германии – был еще одним секретным заключенным Флоссенбюрга. Другим был генерал-полковник Франц Гальдер, бывший начальник генерального штаба армии и антигитлеровский заговорщик. Жена Гальдера, Гертруда, добровольно разделила с ним его заключение. До недавнего времени эти четверо занимали камеры в блоке, но теперь их должны были перевести.

Самым известным жителем Флоссенбюрга в апреле 1945 года (его присутствие там держалось в строгом секрете СС) был Курт фон Шушниг, бывший канцлер Австрии.

Будучи лидером австрийской фашистской партии Отечественный фронт^[238], Шушниг был канцлером в 1938 году, когда Гитлер впервые начал предпринимать агрессивные шаги по включению своей родины в нацистский рейх. Шушниг месяцами сопротивлялся угрозам Гитлера и приобрел международный статус борца за свободу, несмотря на репрессивную политику его правительства против социалистов и профсоюзов. Шушнигу было всего 40. Щеголеватый, светловолосый модник, носящий очки и популярные в то время усы ниточкой, Шушниг хорошо относился к журналистам, и его портрет украшал обложку журнала Time. Однако, когда Гитлер пригрозил вторжением в марте 1938 года, Шушниг наконец был вынужден капитулировать. Немецкие войска с триумфом вошли в Вену, и той же ночью Шушнига арестовали СС.

Первоначально находившийся под домашним арестом, Шушниг был переведен в одиночную камеру в венском отеле «Метрополь», который стал штаб-квартирой гестапо. Шушнига публично унижали, заставляли чистить туалеты и выполнять другую грязную работу. Позже он попал в несколько мест, где с ним обращались лучше. Как и Жано Блюм и Гертруда Гальдер, жена Шушнига Вера последовала за мужем. За время заключения мужа она родила дочь, Марию Долорес Элизабет, которую все называли Сисси.

В 1942 году Шушнигов перевели в Заксенхаузен, где они жили на одной из вилл в Зондерлагере Б. Их жизнь там была довольно комфортной. На виллу им разрешили перевзти их фотографии, фарфор и книги Шушнига и даже радиоприемник, по которому они слушали новости BBC. Кроме того, им полагался такой же питательный паек и медицинская помощь, на которые имели право сотрудники СС. Шушниг получал ежемесячное пособие от рейха, которое тратил на частную школу своего сына в Мюнхене. Ему даже удалось припрятать свой револьвер, хотя охранники СС наверняка забрали бы его, если бы обнаружили. Вере фон Шушниг, поскольку она присоединилась к своему мужу добровольно, было разрешено приходить и уходить из лагеря, когда она пожелает^[239].

Затем, в феврале 1945 года, Шушнигов перевели во Флоссенбюрг. В этом лагере не было специальных помещений для VIP-заключенных. Им выдали комнаты в жилом блоке, поэтому изолировать их от ежедневной жестокости лагеря было непросто. Когда они только прибыли, комендант Макс Кёгель сказал им, что это не место для ребенка. «Когда дует ветер, от запаха трупов нигде не укрыться», – объяснил он. Прислушавшись к его совету, они попытались отправить Сисси к друзьям в австрийский Тироль, но их просьба была отклонена РСХА в Берлине. Шушниги пытались оградить Сисси от настоящего лица Флоссенбюрга, но это было невозможно. Они всегда заранее знали, что должно было произойти что-то ужасное, потому что в такие моменты охранники особенно тщательно закрывали их дверь на ночь. Семья сидела и прислушивалась к крикам, без которых такие ночи не обходились^[240].

В этом аду на земле Сисси отпраздновала свой четвертый день рождения. Однажды, когда добрый охранник принес ей куклу, маленькая девочка спросила, могут ли они вернуться в Заксенхаузен. «Там мне нравилось больше», – сказала она^[241].

Заключенные в Флоссенбюрге должны были оставаться в неведении относительно других VIP-заключенных, но было невозможно сохранить их личности в полном секрете. Бывшие соседи Шушнигов из Заксенхаузена, принц Альбрехт Баварский и его дети, теперь проживали в здании почти напротив. Из слухов они узнали, что в лагере были заключенные из Франции, Дании и Великобритании. Однако оставался один человек, чью личность СС тщательно скрывали. Он жил в нескольких комнатах от Шушнигов в том же здании, и каждый раз, когда его выводили на прогулку, охранники загораживали его переносной деревянной ширмой.

Эти меры предосторожности только подогрели любопытство других заключенных, особенно Шушнигов. Однажды дружелюбный охранник сказал Шушнигу, что таинственный человек хочет срочно с ним поговорить, и была организована тайная встреча. Охраннику, который следил за апартаментами Шушнигов, подсыпали в кофе снотворное. Пока он спал, тайного заключенного провели к Шушнигам. Они сразу же узнали в нем принца Филиппа фон Гессена, бывшего близкого доверенного лица Геринга, Гитлера и Муссолини^[242].

43-летний принц Филипп, племянник кайзера Вильгельма II, зять короля Италии и правнук королевы Виктории, был главой одной из старейших, самых высокопоставленных и богатых семей Германии, управлявшей обширными участками земли. Он был ярым нацистом, одним из первых и самых выдающихся сторонников национал-социалистического режима среди немецкой аристократии. Когда Гитлер пришел к власти в 1933 году, Гессены сразу же водрузили свастику над будто вышедшими из сказки башнями своей семейной резиденции в замке Фридрихсхоф. Принц Филипп вступил в штурмовые отряды печально известных коричневорубашечников и стал близким другом Гитлера. Фюрер стал крестным отцом одного из сыновей Филиппа, а Геринг продавал с помощью принца произведения искусства. Филипп был глубоко замешан по крайней мере в двух нацистских программах, которые попали под категорию военных преступлений, а именно в расхищении предметов искусства и эвтаназии^[243] детей-инвалидов. Он также играл роль посредника в нацистском порабощении Австрии и Чехословакии. Альберт Шпеер^[244] писал о Филиппе: «Он был одним из немногих последователей Гитлера, к которым он всегда относился с почтением и уважением»^[245].

Жизнь принца Филиппа резко изменилась после ухудшения отношений между Италией и Германией. Гитлер с подозрением относился к итальянской королевской семье и был убежден, что Филипп делился с ними конфиденциальной информацией. В апреле 1943 года Филиппа поместили под домашний арест, чтобы Гитлер мог использовать его в качестве пешки в переговорах с итальянцами. Когда в июле Муссолини отстранили от власти и в Италии было сформировано новое правительство под руководством маршала Пьетро Бадольо, судьба принца Филиппа была решена^[246]. В начале сентября его отправили во Флоссенбюрг.

Ему дали две комнаты с умывальником и окном, разрешили взять три чемодана одежды, а ценные туалетные принадлежности доставили позже. Как и другие заключенные, он получал питательные пайки СС, а не скудные объедки, которые давали обычным заключенным. Охранники СС даже построили деревянное ограждение снаружи его камеры, чтобы он мог сидеть и загорать. Это сооружение также позволяло ему наблюдать за повешениями на виселице в нескольких шагах от него и видеть повозки, нагруженные трупами, которые проезжали мимо по пути в крематорий каждый день^[247].

Лишенный всякой связи с семьей, он отчаянно пытался связаться с внешним миром. Узнав, что Шушниги содержатся во Флоссенбюрге, он решил встретиться с ними. Особенно он хотел узнать, находится ли его дорогая жена Мафальда в безопасности. К сожалению, Шушниги были в такой же ситуации и не смогли ему помочь. Возможно, это было к лучшему, поскольку Мафальде повезло гораздо меньше, чем мужу. Ее арестовали агенты СД, работавшие с гестапо, доставили в Бухенвальд, где поместили в изолятор в Еловой роще под именем фрау фон Вебер^[248]. В августе 1944 года во время авианалета союзников на Еловую рощу погибло около 400 заключенных. Мафальда была одной из них^[249].

Ни Шушнигам, ни принцу Филиппу не суждено было остаться во Флоссенбюрге. Днем в воскресенье, 8 апреля, когда лагерные СС начали судебные процессы над заговорщиками Канариса в тюремном корпусе, Шушниги получили приказ готовиться к отъезду^[250].

С вещами и сонной Сисси на руках, мужа и жену вывели на холодную лагерную улицу, к «Зеленой Минне» оберштурмфюрера СС Гогаллы, и приказали сесть внутрь.

Они обнаружили, что задние сиденья машины уже заняты несколькими людьми. Один из них был в форме полковника вермахта: это был Богислав фон Бонин, который оставался в машине с момента прибытия в лагерь накануне, как и его товарищи из Берлина – два словацких агента и Карл Эдквист. Четверо других прибыли из тюремного корпуса Флоссенбюрга: генерал-полковник Франц Гальдер и его жена Гертруда, генерал Георг Томас и доктор Ялмар Шахт. Шушниг сразу узнал Шахта – он был министром экономики и главным банкиром в Германии, когда Шушниг правил Австрией. Как же пали сильные мира сего, что встретились в грязном тюремном фургоне в нищете и унижении.

Их заставили ждать в душном замкнутом пространстве несколько часов подряд, а автомобиль все не двигался с места^[251]. Наконец рано утром двигатель завелся, и они поехали.

Гогалла выехал на «Зеленой Минне» из ворот Флоссенбюрга и вниз по крутой дороге через деревню направился в Шёнберг, в 160 километрах к югу. Его проинформировали, что некоторые из VIP-заключенных, которых ему приказано собрать, в настоящее время размещены там.

* * *

В 5:37 того же дня прокурор СС Вальтер Хуппенкотен отправил свой доклад о ситуации из Флоссенбюрга группенфюреру СС Рихарду Глюксу, инспектору концентрационных лагерей.

Сообщение, зашифрованное лагерной машиной Enigma^[252], было перехвачено шифровальной станцией Bletchley Park^[253] в Англии. Оно имело приоритетный код «Kr» – срочный. Сообщения Enigma были ограничены 250 буквами, и коммюнике приходилось делить на четыре части. Расшифрованное и переведенное в Bletchley, оно гласило:

«Совершенно секретно.

Группенфюрер СС Глюкс. Лично. Пожалуйста, сообщите группенфюреру СС Мюллеру как можно скорее по телефону, телексу или через посыльного следующее:

1. Миссия выполнена в соответствии с приказом. Подтверждение не требуется.

2. Гогалла с 4 утра 9 апреля в пути. С ним трое заключенных Бухенвальда.

3. 55 особых заключенных и родственников заключенных Бухенвальда вместе с еще 12 находятся в Шёнберге… с эскортной командой из веймарского гестапо под командованием унтерштурмфюрера СС Бадера. Недостаточно места. Больница, бывшая школа. Дальнейшие распоряжения запрошены у руководителя гестапо Регенсбурга.

4. Будут в ПА 2 завтра утром. В случае отсутствия дальнейших распоряжений намерены немедленно продолжить путь в Берлин.

5. Радиограммы или другие приказы для меня до сих пор не поступали^[254]».

Несмотря на непрозрачность намеков («миссия выполнена в соответствии с приказом»), сообщение дало союзникам возможность взглянуть на положение VIP-заключенных в руках СС. Оставалось увидеть, побудит ли это союзников сделать что-нибудь, чтобы им помочь.

* * *

Когда «Зеленая Минна» выехала из Флоссенбюрга, было совсем темно, но высокопоставленные пассажиры сзади увидели в темноте проблеск света. Они заметили, что отношение охранников СС будто изменилось – исчезло напыщенное высокомерие. Ялмару Шахту их поведение показалось беспокойным – верный знак, что «положение на фронте, должно быть, чрезвычайно ухудшилось. Видимо, армии противника продвинулись значительно»^[255].

Другие группы заключенных также заметили эту перемену в своих охранниках. Некоторые эсэсовцы стали податливыми, менее авторитарными и начали считать себя такими же жертвами. Другие же сделались безрассудными и жестокими.

9 Убийство в крематории

Понедельник, 9 апреля: Шёнберг

Вглядываясь в отражение своего худого, морщинистого лица в зеркале, Сигизмунд Пейн-Бест провел бритвой по костлявой линии подбородка. За ним выстроились другие небритые мужчины, ожидая своей очереди к раковине в общежитии. Таков был их новый утренний ритуал.

Предыдущий день, после отъезда пастора Бонхёффера, они провели в мрачном ожидании. Они не знали, что с ним случилось, но интуиция и опыт подсказывали – ему суждено умереть. Однако в тот же вечер их тюремщики из СС наконец-то пришли с продовольствием, устроив настоящий пир – заключенные получили колбасу, щедрую порцию картофеля и много хлеба. Такое изобилие после многих дней голода не могло не поднять настроение. Они снова стали веселыми и разговорчивыми, на время забыв свою утреннюю грусть^[256].

С типичным для него вниманием к деталям Пейн-Бест тщательно сбрил остатки щетины, вымылся и убрал бритву, пропуская на свое место следующего в очереди. В этот момент дверь открылась, и вошел унтерштурмфюрер СС Бадер. Комната сразу наполнилась атмосферой враждебности и раздражительности. Своими холодными глазами он посмотрел на заключенных-мужчин. «Пейн-Бест, – сказал он, – фон Фалькенхаузен, Кокорин. Немедленно соберите вещи»^[257].

Вчерашнее утро повторялось: та же отрывистая речь, та же форма обращения и точно такие же краткие, леденящие душу инструкции. Трое мужчин – британский секретный агент, немецкий генерал, советский лейтенант – верили, что уже знают свою судьбу.

Бадер дал им время собрать вещи, другие заключенные помогли. Марго Хеберляйн занималась стиркой белья заключенных и была расстроена тем, что часть белья не успела высохнуть. Обычно грозная, женщина горячо извинялась перед тремя мужчинами. «Я сохраню их, – сказала она, – и отдам вам, когда мы встретимся в следующий раз». В ее глазах Пейн-Бест видел – она прекрасно понимала, что они вряд ли когда-нибудь снова увидятся^[258]. Когда Пейн-Бест вышел из комнаты, Эрих Хеберляйн сунул ему в руку небольшой мешочек с табаком, последний из своих запасов. Фэй Пирцио-Бироли, видевшая из окна, как мужчин вывели на улицу – Пейн-Бест, высокий и худой, в фетровой шляпе и монокле, Фалькенхаузен в плаще с алой подкладкой и крестом pour le mérite на шее, молодой Василий Кокорин в пестрой смеси формы и гражданской одежды, – также была уверена, что их ведут на смерть^[259].

Двое охранников Бадера из СС помогли отнести багаж мужчин вниз. Снаружи их ждала «Зеленая Минна». Стоя рядом с ней, Пейн-Бест узнал своего бывшего тюремщика из штаб-квартиры берлинского гестапо – оберштурмфюрера СС Вильгельма Гогаллу.

В последний раз они встречались в Берлине несколькими месяцами ранее, когда Пейн-Бест вернулся в застенки гестапо перед переводом в Бухенвальд. Он пожаловался Гогалле на свою холодную, темную камеру в подвале разрушенного бомбой здания, и Гогалла ответил: «Не вините нас – этот ущерб нанесли ваши люди. Тысячи берлинцев вынуждены жить в подвалах под обломками своих домов и с радостью оказались бы на вашем месте»^[260].

Увидев своего старого узника, Гогалла расплылся в улыбке и тепло его поприветствовал. «Знаете, герр Бест, я говорил, когда вы были с нами в Берлине, что вас переведут в такое место, где вам будет комфортно. Теперь я везу вас в Дахау. В камере вы больше не будете сам по себе и останетесь в Дахау, пока ваши армии туда не доберутся»^[261].

Пейн-Бест внимательно изучал лицо Гогаллы. Опыт общения с этим человеком показал, что какие бы преступления против человечности он ни совершил, будучи тюремщиком гестапо – не говоря уже о времени, проведенном в карательных отрядах айнзацгрупп, – Гогалла хотя бы был честен. По крайней мере, он так думал.

В несколько более оптимистичном расположении духа Пейн-Бест поднялся в «Зеленую Минну» и тут же обнаружил, что смотрит на измученное лицо бывшего канцлера Австрии. Рядом с ним сидела его жена – красивая, тевтонской внешности светловолосая женщина с сильными, почти мужскими чертами лица и сильно косящими глазами. Она казалась усталой и изможденной. На ее коленях сидела маленькая девочка со светлыми волосами, подстриженными под строгое каре, в грубой шинели и сапогах не по размеру. В фургоне было еще несколько человек, среди которых три старших немецких офицера в соответствующей форме.

Неловко переступая через чужие ноги и наваленный багаж, Пейн-Бест устроился в дальнем углу. Фалькенхаузен сел напротив. Для молодого Кокорина места не осталось, и ему пришлось сидеть на куче багажа.

Курт фон Шушниг с интересом разглядывал вновь прибывших. Худой мужчина с моноклем представился отчужденному и довольно чопорному Ялмару Шахту, сидевшему рядом с ним. «Меня зовут Бест», – сказал он на хорошем немецком с английским акцентом^[262]. «Шахт», – коротко ответил банкир. Шахт и Фалькенхаузен тепло поприветствовали друг друга – сразу видно, старые друзья. Затем, взяв на себя роль хозяина, Шахт представил всех: бывшего канцлера Шушнига, генералов Франца Гальдера и Георга Томаса, а также полковника Богислава фон Бонина.

Как только все перезнакомились, Пейн-Бест достал маленькую пачку табака Хеберляйна и начал сворачивать самокрутку. Он закурил, затянулся, наслаждаясь дымом в легких, затем передал ее Фалькенхаузену, который затянулся и передал ее Кокорину.

Наблюдая, как мужчины делят между собой одну несчастную самокрутку, Вера фон Шушниг расхохоталась. Она полезла в сумку и достала оттуда красный кожаный портсигар, открыла его и продемонстрировала свой солидный запас. Она передала его всем по кругу, и каждый с благодарностью взял по одной.

Отличное начало путешествия. В последующие дни Пейн-Бест очень полюбил Веру фон Шушниг – «ангела лагеря», как ее стали называть. Он никогда не мог верно выразить свою благодарность «этой красивой, очаровательной и смелой женщине», которая добровольно переносила все трудности, не теряя при этом чувство юмора^[263].

Трудно представить обстоятельства, при которых поездка в Дахау могла показаться приятной, но для десяти человек в «Зеленой Минне», перенесших тяжелые месяцы или даже годы тюремного заключения, а кто-то еще и пыток, для десяти человек, каждый день ожидавших казни, осознания того, что они в безопасности (по крайней мере, на какое-то время), было достаточно, чтобы жить дальше.

Пейн-Бест беседовал с Шахтом: они обсуждали политику, экономику и будущее Европы после поражения нацизма. Они также обменялись впечатлениями о своем опыте пребывания в штаб-квартире гестапо в Берлине и в лагерях. Шахт показался Пейн-Бесту бесчувственным – любой энтузиазм, который он проявлял, говоря об экономике, был «чисто умственным и холодным», – но чем больше он узнавал его, тем больше приходил к убеждению, что так Шахт защищался от мира, а внутри он на самом деле был «застенчивым и чувствительным»^[264].

Пока машина ехала дальше, заключенные, прибывшие из Флоссенбюрга, начали уставать. Они ехали с четырех утра. Некоторые, включая Бонина, находились в машине с тех пор, как покинули Берлин ранним утром предыдущего дня. Маленькая Сисси уже не могла терпеть, капризничала и плакала, требуя сообщить, когда же они доберутся до места назначения. «Мы едем в хорошую тюрьму, мама?» – спрашивала она снова и снова, умоляя объяснить ей, почему они не могут вернуться в свой уютный дом в Заксенхаузене. Эта несчастная девочка за всю свою жизнь видела только концентрационные лагеря. В конце концов, измученная, она уснула на коленях у матери. Укачиваемая хаотичным движением фургона, Вера сумела задремать^[265].

Пейн-Бесту после бухенвальдской эта поездка показалась довольно быстрой. Эта «Зеленая Минна» ехала намного быстрее, чем прошлая, работающая на дровах и требующая постоянных остановок для обслуживания. Однако поездка все равно продолжалась несколько часов. Несмотря на изначально хорошее настроение – которое отчасти овладело им, потому что он не хотел верить, что они едут на смерть, – Пейн-Бест не доверял Гогалле, и его оптимизм не пережил это путешествие: «Нельзя верить ничему, что говорят эти люди»^[266].

Поздним вечером они наконец добрались до места назначения. Как и обещал Гогалла, это был Дахау. По крайней мере, насчет этого он не соврал.

* * *

Дахау был старейшим концентрационным лагерем в рейхе. Основанный в 1933 году, менее чем через два месяца после прихода Гитлера к власти в Германии, он был первым в своем роде. Расположенный на окраине маленького средневекового городка Дахау недалеко от Мюнхена, «образцовый лагерь» Гиммлера изначально был создан внутри фасада заброшенного завода по производству боеприпасов, оставшегося со времен предыдущей войны^[267]. Первыми заключенными стали политические противники нацистов – в основном демократические социалисты.

Расположенный между городом и сельскохозяйственными угодьями у извилистой реки Ампер, в первые годы своего существования лагерь быстро разрастался и теперь представлял собой обширный комплекс СС, состоящий из военных казарм, жилых помещений и других объектов. Вид его не был таким грандиозным, как у Заксенхаузена или Бухенвальда. Сам концентрационный лагерь представлял собой простое прямоугольное ограждение на востоке комплекса СС, окруженное забором под напряжением и сторожевыми вышками. Он включал два длинных ряда казарменных блоков по обе стороны центральной улицы, обсаженной высокими елями (СС любили украшать свои центры убийств деревьями и идеально ухоженным газоном). Площадь, на которой проходила перекличка, находилась в конце, вместе с обычными административными и штрафными блоками^[268].

Дахау с самого начала был печально известен как средоточие жестокости и убийств, его название знали во всем мире, оно служило синонимом государственного террора в Германии. К 1945 году там было убито около 39 000 мужчин и женщин^[269]. Теперь, когда линия фронта противника с каждым днем становилась все ближе, моральный дух среди СС падал. Но казни и пытки продолжались.

Около 9 часов вечера 9 апреля тюремный фургон унтерштурмфюрера СС Вильгельма Гогаллы приблизился к сторожке Дахау – простому двухэтажному белому оштукатуренному зданию, увенчанному деревянной сторожевой башней. Дорогу преграждали большие стальные ворота с калиткой посередине, на которой, выполненный из кованого железа, красовался известный лозунг – «Arbeit macht frei».

Ворота распахнулись, «Зеленая Минна» проехала через них, а затем остановилась. Заключенные внутри услышали голоса, лязг закрывающихся ворот, и только потом открылись задние двери. Закостеневшие и измученные, все вышли из фургона и отправились в здание сторожки, где оказались в большом неотапливаемом коридоре. Там их оставили, голодных и замерзших, без какой-либо мебели, как им показалось, на несколько часов^[270].

* * *

Пока заключенные ждали, Гогалла был занят завершением миссии, на которую отправился сюда из Берлина. Он собирался отчитаться коменданту лагеря оберштурмбаннфюреру СС Эдуарду Вайтеру и доставить секретное коммюнике от главы гестапо Генриха Мюллера. Как только Вайтер получит приказ Мюллера – и VIP-заключенных, – миссия Гогаллы будет завершена.

Он нашел коменданта в его кабинете. 55-летний Вайтер был загадочным, довольно тучным и низким мужчиной, идеально подходящим для анонимной роли, которую ему предстояло играть. Бывший книготорговец, до того как вступить в нацистскую партию, Вайтер был канцелярской крысой в высшем командовании армии и баварской полиции. Он утверждал, что не имеет никаких определенных политических убеждений, и был безликим бюрократом. Будучи комендантом Дахау, Вайтер редко появлялся в лагере.

Он взял письмо Мюллера у Гогаллы и прочитал его. Первая часть была достаточно простой. По приказу Гиммлера и «решению высшей власти» десять названных заключенных должны были быть немедленно приняты в Дахау и все вместе помещены в тюремный блок. Некоторые фигурировали под кодовыми именами. Курт фон Шушниг был «Устрицей» и должен был быть зарегистрирован в Дахау под этим псевдонимом. Его жене, как добровольной заключенной, предоставлялась «та же свобода, которой она пользовалась ранее». Также было указание хорошо обращаться с Гальдером, Томасом, Шахтом, Шушнигом и Фалькенхаузеном. Особое внимание уделялось Бонину, который «находится в своего рода почетном заключении. Он все еще полковник и, предположительно, сохранит этот статус. Поэтому я прошу вас относиться к нему особенно уважительно»^[271].

Вторым ключевым пунктом приказа было то, что заключенного под кодовым именем «Эллер» – Георга Эльзера, человека, пытавшегося убить Гитлера в Мюнхене в 1939 году – необходимо казнить при первой же возможности, выдав его смерть за результат бомбардировки.

Коменданта это не обрадовало. Ранее в тот день на соседний Мюнхен был совершен авианалет^[272]. Вайтер обдумал приказ. Место в тюремном блоке было на вес золота, а ему нужно разместить целый фургон новых заключенных. Он решил ускорить выполнение приказа, не дожидаясь, пока над головой появятся и послужат ему алиби вражеские самолеты. Через несколько минут после прибытия Гогаллы Вайтер привел в действие машину смерти Дахау.

Понятно, что что-то происходит, стало тогда, когда сержант, отвечающий за крематорий, обершарфюрер СС Теодор Бонгарц, отправился в казармы и разбудил своих людей. Бонгарц также предупредил Эмиля Маля, известного как «палач Дахау», и двух заключенных «зеленого треугольника»^[273] (преступников идентифицировали по цветным значкам на форме), чьей работой была транспортировка трупов в крематорий. Бонгарц сказал им, что они могут понадобиться позже этой ночью^[274]. Тем временем комендант Вайтер отправил в тюремный корпус капрала СС Франца Ксавера Лехнера, который должен был забрать Эльзера.

Более пяти лет Георг Эльзер сидел в камере один. Бо́льшую часть своего заключения он провел в тюремном блоке Заксенхаузена (в том же здании, где содержался Сигизмунд Пейн-Бест), но потом, в начале 1945 года, его перевели в Дахау. С ним обращались сравнительно хорошо, выделили три камеры для него, его личной охраны и мастерской. Эльзер был искусным ремесленником (что позволило ему спрятать огромную бомбу внутри колонны в мюнхенской пивной, где должен был выступать Гитлер) и в плену проводил время, изготавливая мебель и цитры. Эльзер был действительно особенным заключенным – ему предстояло стать главным участником большого послевоенного показательного суда, на котором победоносный фюрер должен был разоблачить тщетные попытки союзников свергнуть его и показать виновных всему миру. Британский агент Сигизмунд Пейн-Бест и его коллега Ричард Стивенс должны были присоединиться к Эльзеру на скамье подсудимых, привлеченные к суду в качестве его сообщников. Но теперь, когда поражение стало неизбежным, этот план потерял актуальность, и Гитлеру пришлось довольствоваться местью тем, кто пытался его убить.

Лехнер, сопровождаемый другим капралом СС по имени Фриц, нашел Эльзера в мастерской рядом с камерой. «Нам приказано отвести вас в крематорий, – сказал Лехнер. – Начальник блока хочет, чтобы вы починили дверь»^[275].

Эльзера часто вызывали для выполнения ремонтных работ во всем лагере; к тому же все заключенные научились выполнять приказы мгновенно, без вопросов, даже если получали их почти в полночь. Не задумываясь, он тщательно смел стружку со своего рабочего стола и вытер его. Сняв фартук, он надел куртку и последовал за двумя эсэсовцами.

Они вышли из тюремного корпуса и обошли пустынную площадь, предназначенную для перекличек. Пройдя через железные ворота, они пошли по широкой улице, отделяющей концентрационный лагерь от примыкающего к нему комплекса СС. Шли молча. Охранники СС сохраняли каменные лица, ни один из них не глумился над обманутым Эльзером. Лехнер, который был профессиональным музыкантом и восхищался способностью Эльзера изготовлять музыкальные инструменты, чувствовал тошноту и головокружение. Эльзер же не замечал ничего странного^[276].

Крематорий стоял в конце дороги на симпатичной зеленой поляне среди деревьев. За ним был укромный участок земли, где заключенных убивали, обычно выстрелом в затылок. Внутри низкого кирпичного здания находилась газовая камера. Несколько выходящих из крематория заключенных с зелеными треугольниками на форме увидели Лехнера и Фрица и встали по стойке смирно, держа шапки в руках и пропуская их. Все они узнали изготовителя цитр. Внутри крематория в ожидании стоял обершарфюрер СС Теодор Бонгарц. Ответив на приветствие Бонгарца «Хайль Гитлер!» и щелкнув каблуками, Лехнер и Фриц развернулись и оставили Эльзера на волю судьбы^[277].

Когда они шли обратно в лагерь, Лехнер сказал Фрицу: «Меня тошнит от этой казни».

«Это ужасно», – сказал Фриц, уставившись в землю.

«Он был хорошим человеком…»

Они дошли до сторожки, и тут из темноты донесся выстрел.

Эмиль Маль и носильщики быстро вышли из крематория, чтобы забрать труп, лежащий на земле у ног Бонгарца. Они подняли тело Эльзера на носилки и понесли его в крематорий.

Вернувшись в тюремный блок, раскаявшийся унтершарфюрер СС Фриц отправился в мастерскую Эльзера. Его взгляд упал на цитру. Он провел пальцами по струнам, и аккорд, переливаясь, заполнил комнату. Чувствуя, что теперь, когда мастера цитры больше нет, это неуместно, Фриц заглушил струны. Повинуясь импульсу, он забрал инструмент себе^[278].

Вернувшись в крематорий, он увидел окровавленное тело Эльзера, лежащее лицом вниз на тележке. Затылок его раздробила пуля Бонгарца. Два других трупа, изуродованные таким же образом, ждали, когда их поместят в печи. Не говоря ни слова, Фриц положил цитру на тело Эльзера, затем развернулся и ушел. Вскоре после этого труп был предан огню.

* * *

Пока жизнь Георга Эльзера, в тайне ото всех, приближалась к своему завершению, новоприбывшие заключенные несколько часов ждали в сторожке. Наконец около полуночи комендант Вайтер лично пришел их поприветствовать.

С показным гостеприимством он представился каждому из них по отдельности, даже попытался поцеловать руку Вере фон Шушниг. Она холодно отдернула ее. Вайтер выразил сожаление по поводу неудобств и задержки, которые им пришлось пережить. «Мне очень жаль, – торопливо извинялся он. – Дахау переполнен, и было очень трудно найти подходящее жилье для таких важных гостей. Я сделал все, что мог, но понимаю, что покои, в которые я вас сейчас провожу, далеки от уровня, который вы ожидаете и заслуживаете, но это правда лучшее, что я могу вам предоставить. Надеюсь, вас не смутят их недостатки»^[279].

Комендант вызвал нескольких узников, которые собрали багаж заключенных и последовали за Вайтером мимо площади для переклички и кухонь – по тому же маршруту, по которому недавно вели Георга Эльзера, но в обратную сторону. Обогнув кухню и административное здание, они подошли к тюремному корпусу.

Неофициально известный как Бункер, а официально как Kommandaturarrest^[280] (отделение содержания под стражей), тюремный блок представлял собой длинное, узкое одноэтажное здание, растянувшееся по всей ширине лагерного ограждения, скрытое от остальной части лагеря другим зданием. Он состоял из центрального блока, в котором находились дежурная комната СС, приемная и комната для допросов. От него отходили два длинных крыла, по обеим сторонам которых располагались камеры.

Заключенные, большинство из которых привыкли к ужасным условиям в других лагерях, были приятно удивлены Бункером. В отличие от тюремных камер, блоки были разных размеров, а некоторые были объединены. В некоторых даже были туалеты, раковины с проточной водой, а на полу был паркет. Если бы не стальные двери и суровый интерьер, он мог бы сойти за захудалый отель. Чего заключенные не видели – по крайней мере, пока, – так это мучений, которым подвергались здесь заключенные. Но они могли об этом догадываться.

Курту и Вере фон Шушниг, как наиболее высокопоставленным заключенным, дали камеру с прилегающей к ней второй комнатой. Пейн-Бест оказался в камере с дверью в соседнюю, выделенную генералу Фалькенхаузену.

Радоваться своему положению им не хотелось. Все, особенно те, кто провел в дороге дольше всего, сильно устали и проголодались. Вдобавок к усталости Пейн-Бест страдал от диареи (которую списывал на плохую колбасу, съеденную в Шёнберге накануне), так что он невероятно обрадовался тому, что его камера была совмещена с туалетом. На самом деле у него была дизентерия, и выздоравливать ему предстоит бо́льшую часть недели.

Хотя кухни были закрыты, ординарец-заключенный сумел достать немного теплого морковного супа, который Пейн-Бест счел «не таким уж плохим»^[281]. Немного утолив голод, заключенные рухнули на свои койки, чтобы провести первую ночь в печально известном Дахау.

10 Предатели

Вторник, 10 апреля: Дахау

На следующее утро Пейн-Бест проснулся в камере, чувствуя себя отдохнувшим, но все еще решительно нездоровым. При дневном свете камера казалась еще приятнее, чем на первый взгляд. Там даже было окно. Он повернул ручку и широко распахнул его, впустив свежий воздух и аромат весенних цветов. Снаружи были решетки, но тем не менее это было настоящее окно с видом на аккуратный газон и клумбы. Там даже было несколько садовых стульев и скамейка, на которой сидела симпатичная молодая девушка, беседовавшая с охранником СС^[282].

Глядя на это довольно приятное зрелище – которое было бы почти идиллическим, если бы не символика СС, решетки на окне и забор под напряжением в нескольких метрах по другую сторону газона, – Пейн-Бест вспомнил свою крошечную, сырую подземную камеру в Бухенвальде, с водой, стекающей по стенам, и маленьким окошком под потолком, из которого не было видно ничего, и почувствовал благодарность за эту маленькую роскошь.

Завтрак состоял из черного хлеба и джема. Заключенные едва успели доесть, как по коридору прошел охранник, приказав им явиться для проверки. Они вышли из своих незапертых камер и обнаружили лейтенанта СС, ожидавшего их в коридоре.

Он представился оберштурмфюрером СС Эдгаром Штиллером, офицером, отвечающим за Бункер. Он сообщил VIP-заключенным, что они могут свободно передвигаться по зданию, но в определенных пределах. «Вы можете выходить в сад, когда захотите, и общаться с любым, кого там встретите. Но будьте осторожны, – добавил он строго. – Вам категорически запрещено разговаривать с любыми заключенными в этом здании, не относящимися к вашей группе. Иначе комендант примет соответствующие меры»^[283].

В течение следующих недель заключенные лучше узнают оберштурмфюрера СС Штиллера, и их первоначальные впечатления подкрепятся личным опытом. Он был темноволосым, с глубоко посаженными, грустными глазами, выдающейся нижней челюстью и густой щетиной. По сравнению с другими членами SS-Totenkopfverbände (отрядов «Мертвой головы»)^[284], которые отвечали за управление концентрационными лагерями, он был гуманным и добросовестным. Бывший австрийский полицейский, Штиллер служил в Дахау с 1941 года, и одной из его обязанностей было социальное обеспечение персонала лагеря. С прибытием заключенных его основной задачей стало выполнение функции связующего звена между VIP-заключенными и СД, под чьей опекой они находились после отъезда из Бухенвальда. Пейн-Бест считал Штиллера «от природы добросердечным и покладистым человеком, но чрезвычайно слабым и нерешительным», был уверен, что тот «по-настоящему сочувствовал заключенным, находившимся под его опекой, и был готов сделать все, что в его силах, чтобы им помочь»^[285]. На мнение Пейн-Беста, несомненно, повлиял его личный опыт и предубеждения в пользу немцев. Другие заключенные думали об Эдгаре Штиллере совершенно иначе.

Освоившись, Пейн-Бест понял, почему их камеры были такими приятными: они находились в специальной секции, примыкающей к центральному блоку Бункера, отделенной стальной дверью от остальной части длинного коридора, вдоль которого располагались камеры, где содержались обычные заключенные, что Пейн-Бест и увидел, выйдя через боковую дверь в сад^[286].

Впечатление Курта фон Шушнига от Дахау было еще более искажено, так как он находился в полной изоляции. Сначала ему показалось, что это «ухоженное загородное поместье». В своем дневнике он описал «аккуратные, прочные на вид здания, гравийные дорожки, окаймленные цветами». Однако он понимал, что эта секция не была типичной для лагеря. Дальше он видел «сторожевые башни, стены, высоковольтные ограждения, пафосные надписи, говорящие нам, что труд делает человека свободным и что чистота стоит рядом с благочестием… ну, в этом нет ничего нового. На восьмом году заключения ничто уже не впечатляет»^[287].

Никто из заключенных еще не видел истинной сущности Дахау. На дальней стороне площади для перекличек, занимая большую часть лагерного ограждения, находились два длинных ряда деревянных бараков, в которых размещалось большинство заключенных концлагеря. Широкую, обсаженную деревьями улицу между рядами бараков все знали как улицу Свободы. Некоторые из бараков использовались не только как жилые помещения, но и как бордель, мастерские и место проведения ужасающих медицинских экспериментов под руководством Зигмунда Рашера^[288]. К апрелю 1945 года барачные блоки чуть ли не трещали по швам. С каждым днем прибывало все больше заключенных, поскольку другие концентрационные лагеря рейха эвакуировали перед наступлением союзников, и в каждом бараке проживало вдвое больше того числа заключенных, на которое они были рассчитаны. Теперь население лагеря приближалось к 67 000 мужчин и женщин, забитых в бараки и проживающих в ужасных условиях. Заключенные в грязной, кишащей вшами сине-белой форме теснились, голодая, болея и умирая. Лекарств не было, а тиф свирепствовал и с января убил почти 15 000 заключенных^[289].

Новоприбывшие заключенные, проживающие в уединенном Бункере, от всего этого были защищены. Ялмар Шахт, благодаря которому в том числе существовал режим, создавший это ужасное место, писал: «У меня сложилось впечатление, что это действительно лагерь только для важных заключенных, и мы видели, что наше здание было полностью отделено от других»^[290]. Курт фон Шушниг, прогуливаясь по саду, не был слишком впечатлен «печально выглядящими участками травы, грядкой салата и первыми робкими нарциссами в углу». Но, вспоминая свой опыт проживания в лагерях с 1938 года, он с удовольствием признавал, что нигде – даже в Заксенхаузене – с ним, Верой и Сисси не обращались так хорошо, как здесь. «Мы особые заключенные», – написал он в своем дневнике через несколько дней после прибытия^[291].

Одним из первых, с кем Пейн-Бест столкнулся после того, как устроился в своей камере, был капо по имени Пауль Вауэр, свидетель Иеговы^[292], с которым он познакомился в Заксенхаузене в 1940 году, когда Вауэр был лагерным парикмахером^[293]. Оба были рады этой встрече, и им было о чем поговорить. Вауэр рассказал, что Георг Эльзер был казнен тогда же, когда прибыли заключенные. Пейн-Бест понял, что поэтому им пришлось так долго ждать в сторожке. Вауэр был расстроен. Он знал Эльзера в Заксенхаузене, брил его каждый день. Новость о его смерти прошла через несколько пар ушей и уст, прежде чем достигла Вауэра, и приобрела ложные подробности: что Эльзер был застрелен другим заключенным, которого убили сразу после, что казнь была совершена в саду за Бункером и что всем этим руководил оберштурмфюрер СС Штиллер^[294].

Пейн-Бест не знал, насколько правдива эта информация, но счел ее правдоподобной. Он также слышал, что приказ казнить Эльзера от Генриха Мюллера коменданту Вайтеру был под прикрытием передан Штиллеру, который и вручил его Вайтеру (что было неправдой). Пейн-Бест пришел к выводу, что, несмотря на свой относительно низкий ранг, Штиллер «обладал большей реальной властью, чем комендант»^[295]. Учитывая, что теперь он был человеком, отвечающим за заключенных, это не сулило ничего хорошего, несмотря на мягкую натуру, которую в нем видел Пейн-Бест.

Вауэр считал, что убийство Эльзера произошло в саду, так как такова была обычная практика в Дахау. Насколько приятным был сад для новоприбывших, настолько же темное у него было прошлое. Пейн-Бест узнал о нем от другого заключенного, который служил садовником в Бункере, бывшего циркового клоуна по имени Вильгельм Визинтайнер – «весьма забавного малого»^[296]. Он рассказал, что сад до недавнего времени был местом казни заключенных Бункера. В самом его конце также была виселица, хотя большинство жертв расстреливали. Казни прекратились, а виселицу убрали после возмущений некоторых VIP-заключенных Бункера. (Так Пейн-Бест впервые узнал, что раньше там уже содержались другие важные заключенные.) Визинтайнер рассказал ему, что в процессе превращения двора казней в сад было выкопано более 60 килограммов пуль. Стена в конце сада и сейчас была испещрена тысячами пулевых отверстий. Визинтайнер добавил еще одну леденящую душу деталь: камеры приговоренных к казни, из которых заключенных выводили к стене или виселице, – те самые, которые сейчас занимали Пейн-Бест и его товарищи.

За неделю болезни Пейн-Бест сильно ослаб и едва держался на ногах. Однако он все равно наслаждался временем, проведенным с друзьями в саду или в запасной камере, которую они использовали как общую комнату. За ним ухаживали Вера фон Шушниг и Гизела Роде, жена доктора Лотара Роде, ученого, подозреваемого гестапо в использовании своего оборудования в целях шпионажа. Роде жили в той же секции Бункера, что и недавно прибывшие заключенные, и были единственными соседями, с которыми новым VIP-заключенным разрешалось общаться. Вера и Гизела («очаровательные дамы») заботились о Пейн-Бесте, «отдавая всех себя». Как добровольным заключенным, им разрешили ездить в Мюнхен, откуда они привозили еду. Вауэр раздобыл несколько таблеток древесного угля, которые Пейн-Бест «глотал в огромных количествах», а Лотар Роде отдал электрическую согревающую подушку^[297].

Постепенно Пейн-Бест поправился, и 14 апреля, на пятый день после прибытия в Дахау, он был достаточно здоров, чтобы отпраздновать свой 60-й день рождения с друзьями. Оберштурмфюрер СС Штиллер предоставил несколько бутылок вина, и в общей комнате было устроено небольшое, но веселое празднество^[298].

* * *

По мере того как они обустраивались, заключенных держали в полном неведении относительно других VIP-персон в Бункере. Иногда они видели, как другие заключенные входили и выходили из своих камер, но общаться им было запрещено.

Среди этих таинственных VIP-персон Бункера были два чешских фашиста, кинопродюсер, антисемитский журналист, несколько югославов и итальянцев (среди них внук революционера Джузеппе Гарибальди) и четыре священнослужителя, включая знаменитого командира подводной лодки, ставшего лютеранским пастором, – Мартина Нимёллера, бывший недерландский министр обороны, бывший адъютант польского генерала в изгнании Владислава Сикорского^[299], аристократическая немецкая семья, которая впала в немилость Гитлера, и выдающийся французский генерал голлистской Тайной армии^[300].

Однако был один заключенный, который особенно заинтересовал Сигизмунда Пейн-Беста. Во время своих экскурсий в сад он время от времени мельком видел далеко в коридоре знакомую фигуру, в которой узнал Ричарда Стивенса, коллегу из Секретной разведывательной службы и бывшего оперативного партнера Пейн-Беста. Они не виделись со времен его пребывания в штаб-квартире гестапо в Берлине после их захвата в Венло, что было более пяти лет назад. И хотя ему очень хотелось поговорить, Пейн-Бест подчинялся правилам и не предпринимал подобных попыток^[301].

Все изменилось на следующий день после празднования дня рождения Пейн-Беста, когда им предоставили бочку пива, и в общей комнате образовалась еще одна небольшая вечеринка. Один из капралов охраны, унтершарфюрер СС Лехнер, привел своего коллегу, и они играли песни под лютню. Они рассказали Пейн-Бесту, что оба профессиональные музыканты. Оба служили в регулярной армии и после ранения в бою были призваны в подразделение СС «Мертвая голова». Пейн-Бест счел их «приятными и добропорядочными». Они обращались с заключенными очень вежливо и, казалось, находили что-то общее скорее с ними, чем с некоторыми своими товарищами по охране, которые, по мнению Пейн-Беста, казались «довольно злобными»^[302]. Бункер был достаточно космополитичным местом – там собрались президенты и клоуны, шпионы и лютнисты. Пейн-Бест, хотя и разговаривал на эту тему с Вауэром и Визинтайнером, понятия не имел, что Георга Эльзера на смерть вел именно Лехнер.

Когда пиво было выпито и вечеринка угасла, один из охранников прошептал на ухо Пейн-Бесту: «Останься ненадолго». Остальные гуляки разошлись по своим камерам, и Пейн-Бест наконец остался в комнате один. Через несколько минут Лехнер вернулся. С ним был Ричард Стивенс.

Два секретных агента впервые за пять лет посмотрели друг другу в глаза. Глаза Стивенса мгновенно загорелись, он бросился вперед и обнял своего старого товарища. «Я так рад снова тебя видеть. Я так рад, так рад», – повторял он снова и снова. Отступая и оглядывая Стивенса с ног до головы, Пейн-Бест не заметил в нем почти никаких изменений. Пейн-Бест постарел и похудел, лицо его выглядело изможденным, а Стивенс казался подтянутым и здоровым^[303]. В отличие от Пейн-Беста, который выглядел как офицер-авантюрист, Стивенс больше походил на бюрократа или банкира: коренастый, с большим мясистым носом и обвислыми щеками, черными, похожими на слизняка усами и гладко зачесанными волосами, уложенными на пробор.

Когда Стивенс закончил повторять, как он рад воссоединению со своим старым другом, они сели поговорить. Лехнер снабдил их бутылкой вина и предупредил Стивенса, чтобы тот не оставался слишком долго. Оберштурмфюрер СС Штиллер и командование Бункера не должны узнать об этой встрече.

Двое мужчин обсудили, что произошло с ними после того, как они попали в плен. Но, несмотря на теплоту Стивенса, Пейн-Бест питал к нему серьезные опасения. Тем же утром он получил подарок на день рождения от другого заключенного, которого тайно держали в Бункере. Подполковник Джон Макграт был добродушным ирландским офицером, служившим в Королевской артиллерии. Услышав о прибытии Пейн-Беста, Макграт отправил ему через дружелюбного охранника корзину с едой, предоставленной Красным Крестом. Внутри Пейн-Бест нашел письмо, спрятанное среди посылок^[304].

Хотя они никогда не встречались, Макграт знал Пейн-Беста в лицо, а также многое о нем слышал, так как сам был заключенным в тюремном блоке Заксенхаузена до перевода в Дахау. Он пытался связаться с Пейн-Бестом там, но безуспешно. В письме Макграт рассказал часть своей истории.

Его рассказ оказался еще страннее, чем история Пейн-Беста. Макграта схватили в июне 1940 года во время службы в Британском экспедиционном корпусе. Первоначально его отправили в лагерь для военнопленных в Баварии. Прекрасно понимая враждебность по отношению к британцам, которую испытывали многие ирландцы, немцы вынашивали план, как этим воспользоваться. Остановившись на Макграте как на потенциальном рекруте, они сделали ему предложение. Они хотели, чтобы он взял на себя управление специальным лагерем для ирландцев, который был создан во Фризаке недалеко от Бранденбурга. Идея состояла в том, чтобы убедить ирландских военнопленных заняться шпионажем или диверсионными миссиями против британцев. Макграт несколько раз отклонял предложение. В конце концов его убедил другой британский офицер, бригадный генерал Клод Николсон, который предположил, что он мог бы использовать свое положение, чтобы не позволить немцам достичь поставленных целей, поощряя заключенных следовать немецким планам, при этом не воплощая их в жизнь.

В своем письме Макграт объяснил, что он последовал совету Николсона, расстроив различные немецкие планы превратить ирландских военнопленных в диверсантов. Действительно, во время его пребывания в должности несколько человек сбежали. Поняв, что он задумал, немцы отправили его в Заксенхаузен, где предупредили, что расстреляют его, если он не раскроет личности тех, кто помогал организовать несколько побегов, находясь за пределами лагеря. Он отказался назвать имена, и в итоге немцы отправили его в Дахау^[305].

Письмо Макграта завершалось суровым предупреждением: «По секрету я должен сказать вам, что мне совершенно не нужен тот, кого схватили с Вами – Стивенс. Я думаю, что он самый подлый человек из всех, о ком я когда-либо слышал». К удивлению и разочарованию Пейн-Беста, в письме далее описывалась встреча с молодым немецким офицером, который «был в курсе Вашего дела и знал все подробности» и который рассказал Макграту о Ричарде Стивенсе и гестапо:

«Не может быть никаких сомнений, что Стивенс многое рассказывал и выдавал все, что знал, и, конечно, в результате они продолжали работать с ним. Похоже, от Вас они не смогли добиться ничего стоящего и более или менее сдались. Когда Стивенс приехал сюда, ему дали почти полную свободу, целый день он мог ходить, куда хотел, даже получил велосипед – по сути, у него было все, чего только можно пожелать. Они держали его на поводке, так как под руководством гестапо ему разрешили поехать в Мюнхен и навестить там девушку и не выходить до 2 часов ночи, и эта гнилая история становится только хуже и слишком длинна, чтобы сейчас изложить ее на бумаге. Я не знаю, сумасшедший этот человек или просто опасный дурак. Всего несколько недель назад здесь в камерах сидели несколько работниц, обвиненных в воровстве. Он писал им письма, которые позже были найдены, проникал в их камеры и совокуплялся с ними. Его поймали, и все это вышло наружу. Я остро прочувствовал эту ситуацию. Это самый настоящий позор, и этот человек такой лжец, что я не говорю с ним больше, чем необходимо. Я поучил его уму-разуму, но боюсь, он опустился так низко, что его уже не спасти. Я подумал, что Вы должны знать, и уверен, Вы не предадите мое доверие^[306]».

Пейн-Беста, вероятно, не удивили слова Макграта, хотя подробности, должно быть, стали для него настоящим открытием. Он давно опасался, что у его бывшего коллеги из МИ-6 не хватит ни смелости, ни моральных устоев, чтобы выдержать допрос и годы одиночного заключения^[307].

И вот этот же человек приветствовал Пейн-Беста так, будто они были родными братьями, и оживленно рассказывал об их общих трудностях. Никто так и не узнает, как сильно Стивенс предал свою страну. Проговорился ли Пейн-Бест на допросе в гестапо – и если да, то насколько – также навсегда останется неизвестным. Но сомнения и подозрения подливали масла в огонь, и без того окружавший заключенных, и напоминали о коварстве нацистов.

* * *

Бункер Дахау становился домом для все растущего числа VIP-заключенных. Вскоре после «Зеленой Минны», привезшей Пейн-Беста, Шушнига и других, прибыла небольшая группа выдающихся венгров во главе с бывшим премьер-министром Миклошем Каллаи, в составе которой также был Миклош Ники Хорти, сын адмирала Хорти, регента. Ранее Венгрия была союзником Германии, но в 1944 году Каллаи, предвидя поражение Германии, сделал союзникам предложения о мире. Гитлер ответил аннексией Венгрии и свержением ее правительства. После заключения в собственной стране и пребывания в концентрационном лагере Маутхаузен в Австрии Каллаи и его окружение были доставлены в Дахау^[308].

Когда Ники Хорти прибыл в Дахау, на нем все еще был твидовый пиджак, серые фланелевые брюки и замшевые туфли, как и годом ранее, когда его похитила группа эсэсовцев Отто Скорцени. Тем не менее выглядел он безупречно, будто только что вышел от портного. Даже его рубашка казалась чистой и новой. Как и Пейн-Бест, Каллаи был впечатлен условиями в Бункере: «приятные камеры с большими окнами, пружинными кроватями, креслом, столом, горячей и холодной водой… и отдельными туалетами… Кормят здесь хорошо, и едва мы прибыли, охранник спросил, хочу я светлое или темное пиво из столовой»^[309]. Поскольку у него не было наличных, Каллаи пошел посмотреть, может ли он занять немного у своего соседа в ближайшей камере. Сосед оказался племянником Молотова, Василием Кокориным. Молодой русский согласился.

Хотя они находились всего в двух шагах от остального лагеря, жизнь VIP-персон Дахау сильно отличалась от жизни обычных заключенных, которые массово голодали, болели и умирали. Однако со временем некоторые из заключенных начали беспокоиться. Пейн-Бест волновался, что, хотя, со слов Гогаллы, VIP-заключенные должны были остаться в Дахау, пока их не освободят, у гестапо были на них другие планы. Его мучил вопрос, не было ли в содержании заключенных какой-то скрытой цели^[310].

11 Все в одном месте

Воскресенье, 15 апреля: концентрационный лагерь Флоссенбюрг

Вингз Дэй слушал, как вдалеке грохотала артиллерия. С каждым днем она все приближалась. Вчера он стоял во дворе с молодым, подтянутым палачом СС, наблюдая за длинной вереницей американских B-17 Flying Fortress^[311], пересекающих небо. «Вот увидите! – сказал Дэй. – Американцы будут здесь очень скоро».

Капрал СС ничего не сказал, просто уставился вверх на вражеские самолеты, белыми следами расчерчивающие синее небо. «Американцы не любят СС, – тихо сказал ему Дэй, кивнув в сторону сарая для казней. – Возможно, если дела у нас пойдут хорошо, мы сможем замолвить за тебя словечко, когда они придут…»

Посмотрев на Дэя, эсэсовец пожал плечами. «Мне не нравится делать то, что я делаю, но долг есть долг»^[312].

Это было вчера. Дэй был уверен, что свобода уже рядом. Сегодня все изменилось. Ранним вечером британским заключенным было приказано немедленно выдвигаться. Они вышли и обнаружили три машины, стоящие во дворе: два трехтонных грузовика с брезентовым верхом и «Зеленую Минну». К британцам присоединились греки и советы, которые приехали из Заксенхаузена вместе с ними, а также 15 других заключенных, которые содержались в тюремном блоке и других частях лагеря Флоссенбюрг, включая принца Филиппа фон Гессена и доктора Йозефа Мюллера, чье лицо было в синяках от побоев, полученных им в гестапо^[313].

Сумерки сгущались, и грохот артиллерии был уже совсем близко. Флоссенбюрг должен был оказаться в зоне боевых действий менее чем через 24 часа, и эсэсовцы начали эвакуацию лагеря^[314].

Решив, что в данных обстоятельствах уместно показать свое недовольство, Вингз Дэй обратился к злобному на вид гауптштурмфюреру СС, отвечавшему за эвакуацию тюремного корпуса. «Это просто возмутительно, – сказал он, указывая на машины. – Я был в люфтваффе, и даже там меня никогда не заставляли путешествовать на таком плохом транспорте. Идите и скажите коменданту, что я возражаю. Мы не преступники»^[315].

Хотя товарищи Дэя по Королевским ВВС – Джимми Джеймс, Сидни Доуз и Рэймонд ван Ваймерш – высказались в поддержку, немецкие заключенные были встревожены этим опрометчивым конфликтом. Но офицера СС, казалось, впечатлила уверенность Дэя, и он согласился проконсультироваться с комендантом.

Пока они ждали возвращения офицера, внимание Джимми Джеймса привлек один из несчастных заключенных в полосатой форме, наблюдавших за эвакуацией тюремного корпуса. Мужчина медленно продвигался к заключенному. Когда офицер СС ушел, он подошел к британцу и прошептал: «Я Вадим Гриневич, посольство Великобритании, София». Он поспешно объяснил, что его собираются расстрелять, чтобы он не попал в руки союзников. Недолго думая, Дэй, Джеймс и Доуз втащили мужчину в свою группу, надели на него польскую армейскую шинель поверх лагерной формы и накрыли его бритую голову фуражкой Королевских ВВС^[316]. Что бы ни случилось, они не собирались оставлять британского гражданина.

СС-гауптштурмфюрер вернулся с ответом коменданта: «Если немедленно не сядете в машины, мы заставим вас силой».

Ну что ж, попытаться стоило. Заключенные стали усаживаться в транспорт. Желая иметь хороший обзор своего местоположения и маршрута из открытого кузова, Дэй и Джеймс забрались в один из грузовиков – мудрый выбор, поскольку «Зеленая Минна» оказалась дровяной.

Три машины колонной выехали из лагеря Флоссенбюрг и по сельским дорогам направились в Вайден. В течение следующих пяти дней тысячи заключенных были принудительно отправлены по тому же маршруту. Когда армия США прибыла 23 апреля, через восемь дней после отбытия заключенных, в лагере оставалось всего 1500 узников – в основном больные настолько серьезно, что транспортировать их было невозможно^[317].

Путешествие на юг было долгим, медленным и некомфортным. Ночью один из грузовиков сломался, и его пассажиров пришлось пересаживать в два других. 21 человек теснился в «Зеленой Минне», рассчитанной всего на восемь пассажиров. Среди них был агент УСО Питер Черчилль, сидящий в удушающей жаре на топливном баке автомобиля: мешках, полных твердых треугольных кусков дерева. Сидеть больше десяти минут подряд было больно, поэтому он время от времени стоял в полусогнутом положении, стараясь не биться головой о крышу, когда фургон накренялся и трясся^[318].

Условия в грузовиках тоже были плохими. Заключенные мерзли и все покрылись толстым слоем пыли. Среди них сидели несколько вооруженных пулеметами охранников, так что побег был невозможен. Тем не менее Джек Черчилль, сидевший рядом с Джимми Джеймсом, написал несколько записок, указав свое имя, свой номер и информацию, что он был частью группы заключенных, которых СС перевозили из Заксенхаузена, и на ходу выбросил листки бумаги на дорогу^[319].

Когда наступил день, начались воздушные атаки. Дорога, по которой они ехали, проходила непосредственно через тыл немецкой армии, отступавшей с запада, и была плотно забита военным транспортом. Время от времени самолеты Spitfire и Mustang^[320] патрулировали дорогу, обстреливая колонны медленно движущихся машин. Каждый раз, когда истребители проносились над деревьями, охранники СС выпрыгивали из грузовиков и укрывались в придорожных канавах. Они были верны своему долгу и продолжали следить за машинами даже из укрытия. Пленные оставались уязвимы для пулеметного и пушечного огня с воздуха^[321].

Бомбардировки умножились, когда небольшой конвой проезжал через Регенсбург. Только они покинули город, когда начался массированный воздушный налет. Из задней части грузовика Джимми Джеймс наблюдал, как огромный поток из более чем 400 Flying Fortress в сопровождении 250 Mustang бомбил сортировочные станции и железнодорожные мосты вокруг города; истребители отрывались, чтобы обстреливать близлежащие аэродромы. Джимми заметил десятки самолетов люфтваффе, бесцельно стоящих на аэродромах из-за отсутствия топлива^[322].

Поздно ночью, через 24 часа после выезда из Флоссенбюрга, грузовики и «Зеленая Минна» остановились перед «большим мрачным зданием»^[323]. Смахнув с глаз пыль, Джеймс увидел освещенную прожекторами белую постройку с высокими заборами из колючей проволоки по обе стороны и сторожевыми вышками вдалеке. Он обратился к более дружелюбному из двух охранников.

«Как называется этот концентрационный лагерь?» – спросил он по-немецки.

Мужчина радостно ответил: «Это Дахау»^[324].

Ждать приема у гауптштурмфюрера Флоссенбюрга пришлось долго. Джимми услышал, что из «Зеленой Минны» доносится несколько смелых голосов. Полумертвые от боли и усталости, но морально несокрушимые, некоторые из заключенных внутри – в том числе Питер Черчилль, ирландский солдат удачи по имени Томас Кушинг и югославский командир авиакрыла Хинко Драгич-Хауэр – затянули воодушевляющее попурри из старых песен.

Наконец ворота открылись, и машины въехали. Заключенные высаживались под усиленной охраной солдат СС с рычащими собаками и автоматами. В темноте Питер Черчилль разговаривал с Йозефом Мюллером. Несмотря на то что Мюллер избежал повешения во Флоссенбюрге, у него все равно было дурное предчувствие. «Я не пойду с вами, – сказал он. – Меня отвезут в специальную камеру. Я просто хотел сказать вам, что, если это действительно конец, я до последнего буду думать о вашем прекрасном пении». – Побледневший и помрачневший, он взял Черчилля за руку: – «Прощайте, друг мой»^[325].

Когда они расстались, Черчилль был поражен мучительным осознанием, что даже в лагере, насчитывающем десятки тысяч душ, «умереть означало смерть в одиночестве»^[326].

Новоприбывших вели не в Бункер, они шли в противоположном направлении. Обогнув площадь для перекличек, они продвигались по центральной улице, обсаженной деревьями. В дальнем северном конце лагеря было пространство, где располагалось несколько зданий: слева были огороды, а справа – прямоугольный барак, меньшего размера, чем другие, и отделенный собственным забором из колючей проволоки^[327]. Именно к этому зданию вели заключенных.

До недавнего времени это был Блок 31, лагерный бордель^[328]. Задуманные Гиммлером как средство поощрения трудолюбия, бордели были введены в нескольких концентрационных лагерях в 1943 году. Трудолюбивые заключенные могли зарабатывать кредиты, которые можно было использовать для покупки табака и других предметов роскоши, а также на посещение борделя. (Еврейские заключенные этой привилегии не получили.) Женщин, которые там работали, обманом заставляли «выступать добровольцами», обещая свободу (которую они, как правило, не получали).

Бордельный блок Дахау прекратил свою деятельность и был преобразован в жилье для особых заключенных. Он уже был заселен, в основном немецкими заключенными, которых переселили из Бункера.

Вингз Дэй и его люди обустраивали свои спальные места в маленьких комнатах, похожих на кабинки, и тут Дэй почувствовал руку на своем плече. Он повернулся и увидел офицера СС. У того было длинное лицо с вытянутой челюстью, глубоко посаженными глазами и плотно сжатым ртом. Это было первое знакомство Дэя с оберштурмфюрером СС Эдгаром Штиллером. В отличие от Пейн-Беста, Дэю он показался жестоким.

Штиллер посмотрел на форму Дэя:

– Вы, должно быть, британский полковник?

– Да.

Штиллер, очевидно, слышал о стычке с офицером СС во время посадки в Флоссенбюрге. Похлопав по кобуре пистолета, чтобы придать вес своим словам, Штиллер сказал: «Здесь приказ есть приказ. Жалобы не принимаются»^[329].

Понедельник, 16 апреля: Шёнберг

Фэй Пирцио-Бироли впервые за долгие месяцы плена почувствовала себя свободной. После долгих уговоров унтерштурмфюрер СС Бадер разрешил заключенным без надзора гулять по деревне^[330]. Зрелище было захватывающее: холмистые зеленые луга вокруг Шёнберга были усыпаны яркими цветами, а воздух наполняло пение птиц. Жители деревни были добры к пленным, угощали их своей едой. Здесь, в баварском лесу, казалось, что война очень далеко.

И все же Фэй не могла наслаждаться прогулками по-настоящему. Ее разум занимал страх за своих детей. Когда Фэй была в Бухенвальде, Коррадо было всего четыре года, а Роберто исполнилось бы три в январе. Увидит ли она их снова, и если да, то вспомнят ли они ее? Она чувствовала себя беспомощной, но старалась не показывать грусти перед другими заключенными: «Нужно продолжать жить – так я все время себе говорила»^[331].

В те дни в Шёнберге один из близких друзей Фэй, граф Александр фон Штауффенберг, внезапно перенес ужасную утрату. Алекс был историком, старшим братом полковника Клауса фон Штауффенберга, июльского заговорщика. Хотя Алекс не имел к заговору никакого отношения, по Sippenhaft гестапо его арестовало. Его жена Мелитта – необычайно одаренная летчица-испытательница люфтваффе – была арестована вместе с ним. Ранее ее уже подозревали в еврейском происхождении. Однако из-за жизненно важной роли в передовых проектах по разработке самолетов Германии Мелитту быстро освободили и вернули в строй.

Она так и не смогла смириться с заключением Алекса и пыталась поддерживать с ним связь. В начале апреля, когда союзники приближались и Мелитта опасалась за его жизнь в руках СС, она отправилась на его поиски^[332]. В сопровождении своего друга и коллеги летчика-испытателя Хубертуса фон Папена-Кёнингена она села в легкий самолет Bücker Bü 181 Bestmann^[333] и полетела в Веймар, где на малой высоте кружила над лагерем Бухенвальд. Пока Алекс был в плену, она делала так несколько раз, и планировка стала ей знакома. На этот раз она с ужасом увидела, что Еловая роща, где, как она знала, содержался Алекс, выглядела заброшенной, хотя остальная часть лагеря явно продолжала функционировать. Даже с воздуха Мелитта чувствовала могильный запах и видела груды тел. Опасаясь, что среди них может быть и Алекс, Мелитта высадилась в Веймаре и с помощью Папена-Кёнингена связалась с лагерем по телефону и потребовала информацию, утверждая, что она представляет Гиммлера. VIP-заключенные, как им сказали, были эвакуированы и должны находиться в Штраубинге, недалеко от Регенсбурга.

Дождавшись сумерек, чтобы не наткнуться на американских истребителей, Мелитта вылетела из Веймара, направляясь на юг. К 8 апреля, после нескольких посадок и едва избежав смерти, она обнаружила, что Алекс и другие родственники заключенных находятся в Шёнберге. Ходили слухи, что они в руках гестаповского карательного отряда.

Рано утром Мелитта вылетела в Шёнберг, она держалась на высоте верхушек деревьев, чтобы ее не заметили истребители союзников, и следовала вдоль Дуная и железной дороги. Она пролетела над Штраубингом, а затем над деревней Штраскирхен, всего в 50 километрах от Шёнберга, удача отвернулась от нее. Ее заметил пилот американского истребителя P-47 Thunderbolt^[334]. Приняв Bestmann за истребитель Focke-Wulf^[335], американец снизился до ее высоты и выпустил две пулеметные очереди. Местный рабочий видел с земли, как маленький легкий самолет накренился влево, завращался и упал прямо в поле. Мелитту фон Штауффенберг нашли среди обломков, живой, но тяжело раненной. Через несколько часов она умерла^[336].

Четыре дня спустя, когда Алекс узнал об этом, Фэй была неподалеку. Бадер вызвал его из кабинета, и тот вернулся белый от шока – «от его прошлой жизни больше ничего не осталось». Фэй «стало ужасно жаль этого мягкого и благородного человека»^[337]. Как только Алекс оправился от первоначального шока, он подозвал к себе Фэй и свою кузину Элизабет фон Штауффенберг, желая быть с близкими людьми, которые понимали его боль. Фэй пыталась поддержать его, но была не в силах его утешить. Она поняла, что Алекс нуждается в ней больше, чем когда-либо прежде. С этого момента их и без того близкая дружба стала более тесной и интимной.

В течение следующих нескольких дней война начала давать о себе знать и в Шёнберге. С приближением линии фронта беженцы и отступающие солдаты начали стекаться в деревню. Осознавая, что заключенные больше не в безопасности, Бадер приказал им готовиться к переезду.

И снова заключенные собрали свои вещи и сели в привычно тесные и грязные автобусы. Блюмы сели в машину. Охранники СД снова заняли свои посты, и двигатели, оживая, заурчали. С приближением вечера небольшой конвой двинулся через лесистые холмы, на этот раз направляясь на запад в сторону Мюнхена.

Темноту ночи освещали воздушные налеты: небо было усеяно мерцанием зенитных снарядов, а горизонт пылал от горящих городов и вспышек бомб. В рассветном свете автобусы проезжали через Ландсхут, чьи сортировочные станции накануне сильно пострадали от тех же подразделений, которые разбомбили Регенсбург, свидетелем чего стал Джимми Джеймс^[338]. Город превратился в пылающие руины. То, что увидели Фэй и другие из окон автобуса, больше походило на сцену из кошмарного сна. «Изувеченные лошади и горящие автомобили перекрывали дорогу. По руинам бесцельно бродили бездомные. Наши автобусы медленно проезжали мимо, словно поезд-призрак»^[339].

Мюнхен выглядел так же. Издалека Фэй показалось, что город не задело, но вскоре она поняла, что здания были просто пустыми, сгоревшими каркасами, с провалами выбитых окон. Семья Фэй жила недалеко отсюда, и, опасаясь за их безопасность, она подумывала сбежать, чтобы найти их, но, проведя столько времени в плену, она не нашла в себе смелости покинуть своих друзей^[340].

Днем колонна остановилась перед воротами Дахау^[341]. Бадер пошел отчитаться, а заключенные остались в машинах. Время шло – один час превратился в два, а затем и в три. Хотя была только середина апреля, солнце палило нещадно, и в автобусах сидеть стало невыносимо.

Иза Фермерен была поражена тихой покорностью, с которой ее спутники ожидали своей участи. Они сидели в тишине, время от времени нарушавшейся голосом четырехлетней Сибиллы-Марии, дочери Ингеборг Шрёдер, с которой также был ее десятилетний сын Харринг. Несчастье Ингеборг заключалось в том, что она была дочерью офицера вермахта, присоединившегося к поддерживаемому советами восстанию против фюрера на Восточном фронте. Время от времени Иза слышала, как тихий голос Ингеборг успокаивал маленькую девочку^[342].

Часы тянулись, люди становились нервными и раздражительными, но им запрещали выходить из транспорта, чтобы размять ноги и подышать свежим воздухом. К их ужасу и стыду, у некоторых заключенных не было выбора, кроме как справлять нужду там же, где они сидели.

Наконец Бадер вернулся в сопровождении оберштурмфюрера СС Штиллера, и им разрешили выйти. На первый взгляд Изе Фермерен показалось, что Штиллер «во всех отношениях неприятный»^[343]. В последующие дни эти двое мужчин стали источником спекуляций среди заключенных. Штиллер, как первый лейтенант, был выше по званию Бадера, второго лейтенанта. Тем не менее Бадер иногда вел себя так, будто главным был он, пользуясь слабостью характера Штиллера. Возможно, существовала и более жуткая причина. Хотя оба были офицерами СС, Бадер также был сотрудником гестапо. Гестапо боялись все, даже кадровые офицеры СС.

Заключенных провели через ворота. Затем последовал еще один час ожидания под палящим солнцем на краю площади для перекличек. Фэй мало интересовалась окружавшим ее видом. Подавленная и обезвоженная, она, сгорбившись, села на свой чемодан^[344].

Пока они ждали, Штиллер внезапно вернулся и резко приказал мужчинам-немцам встать отдельно от женщин и выстроиться у стены здания кухни. Он говорил им, что как немцы они должны пойти в фольксштурм^[345] – импровизированное ополчение, которое около полугода назад было кое-как организовано для последней отчаянной обороны немецкой земли. В его ряды забирали подростков и стариков, вооружали простым оружием и отправляли сражаться и умирать за отечество. Исключение составляли только мужчины старше 65 лет. Фэй и другие женщины были потрясены – эти мужчины слишком голодны и слабы, чтобы сражаться с кем-либо. Когда мужчин уводили, их женщины плакали. Страшно было не только то, что они могут умереть в какой-то далекой битве, – насколько было известно, это могло быть лишь прикрытием для простого убийства мужчин здесь и сейчас в лагере.

В полдень женщины и старики получили своего рода облегчение в виде кофе, а вскоре после этого немного скрасил подавленное настроение скудный обед^[346]. Около часа дня Жано и Леону Блюм наконец разрешили выйти из душной машины и проводили в Бункер.

Позже, во второй половине дня, еще несколько человек, включая Маркварта фон Штауффенберга, Амели и Фрица Тиссена, также увели внутрь. Они шли через узкое пространство, отделяющее Бункер от кухни и блока технического обслуживания, мимо маленького сада, где их встретили две эксцентричные фигуры, одиноко стоявшие со своим багажом. Один был высоким, худым мужчиной в гражданском, с фетровой шляпой и моноклем. Другой был немецким генералом, в плаще с алой подкладкой.

Тем утром Сигизмунда Пейн-Беста и генерала Фалькенхаузена выгнали из камер. Всем заключенным Бункера было приказано готовиться к переезду в другое место. Тревога оказалась ложной, и заключенные вернулись в свои камеры – все, кроме Пейн-Беста и Фалькенхаузена, чьи смежные комнаты были отведены Леону и Жано Блюм^[347]. Оставшиеся без крыши над головой, подавленные мужчины несколько часов ждали в саду со своим багажом.

Штиллер обещал найти им новое жилье. Пейн-Бест, который теперь был с ним в хороших отношениях, предложил ему отказаться от любых приказов относительно заключенных и просто позволить им остаться, пока не придут американцы. Штиллеру вариант явно нравился. Пейн-Бест видел, что офицер СС «был до смерти напуган» тем, что союзники могли с ним сделать, но еще больше он боялся быть пойманным за неподчинение приказам. Не дав ответа и не раскрыв, в чем заключался его приказ, Штиллер ушел, пообещав найти им место для ночлега на эту ночь^[348]. Только поздним вечером он организовал для них новые камеры в разных частях Бункера.

Тем временем Фэй и остальные, оставшиеся на площади для переклички, тоже ждали. Уже начинало темнеть, когда появился комендант Вайтер. Он сказал, что произошло недоразумение. Мужчины все-таки не пойдут в фольксштурм. Более того, их даже не отделят от женщин. С елейностью, которая показалась Фэй абсолютно неискренней, Вайтер выразил сочувствие, сказав, что понимает, как они, должно быть, устали после своего путешествия. Фэй не верила ему ни секунды: «Я слишком долго была среди СС, чтобы его слова меня утешили»^[349].

Женщины наконец воссоединились с мужчинами и отправились в помещения, которые находились в паре бараков отсюда в комплексе СС за пределами лагеря. Голодные и измученные, они получили хороший горячий ужин, который им подали советские заключенные из лагеря. Это необычное обращение немедленно породило слухи. Некоторые предположили, что персонал СС ожидал капитуляции и надеялся показать американцам, как хорошо они заботятся об этих важных людях. Другие заключенные даже предположили, что их обменяют на высокопоставленных немецких заключенных, удерживаемых союзниками.

Каковы бы ни были точные планы СС, одно было ясно наверняка. После многих лет перемещений, содержания в разных местах, перетасовок и переводов, а затем эвакуации в хаотичном порядке VIP-заложники Гитлера наконец оказались все вместе в одном лагере. Около 140 душ – шпионы, ученые, священнослужители, солдаты, жены, государственные деятели, знаменитости и невинные дети из большинства воюющих стран Европы – скоро узнают, как закончится их жизнь.

12 Начало исхода

На тот момент казалось, что СС намеревалось оставить заключенных в Дахау, хотя постоянно ходили слухи, что их переведут.

В Бункере доктор Лотар Роде рассказал Пейн-Бесту о трех противоречивых возможностях развития событий, слухи о которых до него доходили, и все казались совершенно правдоподобными. Первый слух заключался в том, что заключенных отправят в Швейцарию, где передадут Международному Красному Кресту. Второй – что их конечным пунктом назначения был замок на Боденском озере на границе Германии и Швейцарии. Третий слух гласил, что их перевезут через Австрию, а затем через перевал Бреннер в Италию^[350]. Эти истории – ни одна из которых не включала казнь – были обнадеживающими, но также сбивали с толку.

Между тем не было никаких признаков того, что они куда-то уедут, а у СС оставалось все меньше времени. Коридор, по которому заключенные двигались из Заксенхаузена, сужался. Берлин подвергался осаде, а советы подходили к Дрездену. Многие места, через которые они прошли, уже находились в руках союзников: Хемниц, Байройт и Плауэн пали под натиском американцев; концентрационный лагерь Бухенвальд был освобожден частями 6-й бронетанковой дивизии Третьей армии генерала Джорджа Паттона 11 апреля. Теперь Седьмая армия США продвигалась на юг, в то время как Паттон продвигался на юго-восток, обе армии проезжали через Тюрингию, Саксонию и Баварию. Нюрнберг и Штутгарт находились под угрозой, и оставалось всего несколько недель – возможно, дней, – прежде чем американцы достигнут Дахау и Мюнхена.

На востоке свобода передвижения немцев также все больше ограничивалась. Красная армия, захватив Венгрию и Словакию, продвигалась через Австрию. Они заняли Вену и вскоре должны были двинуться к горному региону в западной половине Австрии. Тем временем союзные войска в Италии продвигались на север к итальянскому Тиролю. У СС оставалось все меньше вариантов, как поступить со своими VIP-заключенными.

* * *

Заключенные продолжали жить своей жизнью, насколько это было возможно за колючей проволокой. Пока ходили слухи о неизбежности перевода, некоторые пытались удостовериться, что они останутся там до прибытия союзников. Попытка Пейн-Беста убедить Штиллера бросить вызов приказам провалилась, но другие взяли дело в свои руки. Одним из них был Вингз Дэй.

Опытный Великий беглец всегда был наготове. В первую ночь, проведенную в бывшем борделе Дахау, поблизости произошло два воздушных налета: один на аэродром на севере, а другой на сам Мюнхен^[351]. Джимми Джеймс слишком устал, чтобы беспокоиться, и уснул, хотя здание и вибрировало от далеких взрывов. Дэй не без удовольствия наблюдал, как боятся СС приближающихся американских войск.

Перед тем как лечь спать, Дэй тихо посовещался с Безумным Джеком Черчиллем и агентом УСО Питером Черчиллем. Он сказал им, что не собирается ехать в очередной лагерь. Если выяснится, что СС планирует еще один перевод, Дэй спрячется и будет ждать, пока не придут американцы. Он нашел люк в потолке туалета, ведущий на чердак под стропилами. Без окон и очень узкий, но достаточно большой для человека.

Вторник, 17 апреля: Дахау

На следующее утро после прибытия Дэй и остальные начали знакомиться с другими заключенными в борделе. Среди них был Джон Макграт, ирландский полковник, которого перевели из Бункера. Там были аристократы, в том числе принц Фридрих Леопольд Прусский и принц Ксавье Бурбон-Пармский. Также там были представители духовенства, сопротивлявшегося Гитлеру, в том числе епископ Клермон-Феррана, каноник Иоганн Нойхойзлер из Мюнхена и Мартин Нимёллер, лютеранский пастор.

Пожимая руку Нимёллеру, Джимми Джеймс был впечатлен его «теплотой и силой»^[352]. Невысокий, худощавый человек лет пятидесяти с небольшим, живым лицом, обрамленным редеющими волосами, большими ушами и в очках в проволочной оправе, Нимёллер пришел к своему призванию поздно: отслужив командиром подводной лодки в предыдущей войне, он впоследствии стал лютеранским пастором. Будучи консерватором, он изначально поддерживал возвышение Гитлера, лишь постепенно разочаровавшись в этой идее из-за растущих преследований христиан и евреев. Размышляя об этом, он позже напишет короткую речь, по которой мир запомнит его:

«Сначала они пришли за социалистами, и я молчал – я не был социалистом.

Затем они пришли за членами профсоюза, и я молчал – я не был членом профсоюза.

Затем они пришли за евреями, и я молчал – я не был евреем.

Затем они пришли за мной – и не осталось никого, кто бы за меня заступился»^[353].

Были и другие заключенные Бункера, которых перевели в бордель, чтобы освободить место, в том числе друзья Пейн-Беста: Марго и Эрих Хеберляйн и Фабиан фон Шлабрендорф, человек, который пытался взорвать самолет Гитлера. Из Флоссенбюрга вместе с британцами прибыли также несколько датчан. Помимо капитана Ганса Матиезена Лундинга, который сидел в соседней камере с адмиралом Канарисом, казненным во Флоссенбюрге, там было несколько членов датского Сопротивления, а также четыре члена датского отделения УСО.

Из всех заключенных двое впечатлили британцев сильнее всего: генерал Санте Гарибальди и полковник Давиде Ферреро, два неудержимых итальянских бойца, чья религия была неотделима от их пылкого патриотизма. Санте Гарибальди, 69 лет, был внуком Джузеппе Гарибальди, легендарного революционера, который объединил Италию и считался одним из отцов-основателей нации. До войны Гарибальди был предпринимателем и политиком, выступавшим против Муссолини. Находясь во Франции, он тщетно пытался сформировать Легион Гарибальди. Некоторое время он был под надзором гестапо, а в 1943 году отправлен в Дахау.

Давиде Ферреро был суровым человеком, ветераном боевых действий в Италии. Он был высоким и мускулистым, с румяным лицом и темными вьющимися волосами. У него было множество наград, и он служил офицером Французского Иностранного легиона, прежде чем присоединиться к итальянским партизанам. Питер Черчилль восхищался тем, как он, сидя среди шума переполненного борделя, спокойно покуривал свою трубку, «как чемпион по гольфу, терпеливо ожидающий в переполненном клубе своей очереди»^[354].

Рано утром того же дня, пока новоприбывшие еще только осваивались, канонику Нойхойзлеру и другим священнослужителям было приказано паковать чемоданы для предстоящего переезда. После завтрака Нойхойзлер отслужил Святую мессу, а другие священнослужители начали готовиться к отъезду.

Однако Мартин Нимёллер отказался ехать с ними. Он был настроен бунтовать и твердо решил, что не позволит отвезти себя в свою личную «Катынь»^[355] – имея в виду убийство Советами 22 000 пленных польских офицеров в 1940 году. Нимёллер уже восемь лет находился в плену. Одна из его дочерей умерла, а сына убили. В то утро его нервы были натянуты, словно струны пианино^[356]. Его жена Эльза должна была прибыть в Дахау в четверг, и она бы очень переживала, если бы его внезапно депортировали. Нимёллер настаивал на том, чтобы остаться.

Другие тоже начинали нервничать. Ходили слухи, что венгерских заключенных увезли из Бункера, чтобы убить. Напряжение заключенных в бывшем борделе только усилилось, когда они услышали прерывистые звуки выстрелов, доносившиеся откуда-то из лагеря. Многие пришли к выводу, что началась давно ожидаемая массовая резня заключенных.

Югославский офицер ВВС Хинко Драгич-Хауэр боялся сильнее всех. Когда-то заслуживший уважение за обнаружение и разоблачение немецкого шпиона, он впал в немилость у нацистов после того, как в 1941 году его страна стала союзницей стран Оси. Драгич-Хауэр пытался снискать расположение нацистов, вступив в нацистскую партию и служа в полку СС, но повисший над ним вопрос не исчезал. После капитуляции Италии в 1943 году он сообщил, что страдает от язвы желудка. Полагая, что он просто хочет пересидеть войну в безопасности в ожидании победы союзников, немцы арестовали его. Услышав выстрелы, Драгич-Хауэр умолял Вингза Дэя одолжить ему мундир Королевских ВВС. Дэй согласился, но был удивлен, как искренне югослав верил, что эта рваная одежда каким-то образом его защитит^[357]. Дэй убеждал всех, что беспокоиться не стоит. Он был уверен, что это были всего лишь учения. Однако вскоре после этого из трубы крематория начал валить дым, что совершенно не внушало оптимизма.

В 5 часов вечера в бордель пришел оберштурмфюрер СС Штиллер и объявил, что заключенные должны готовиться к переезду. Штиллер в тот день ожидал прибытия родственников заключенных из Шёнберга, и поскольку лагерь был переполнен, разместить важных заключенных ему было непросто. Места не хватало, и, как заметил Пейн-Бест, Штиллер также был глубоко обеспокоен приближением союзников. Начали принимать меры для перемещения заключенных в другую часть сети подлагерей Дахау, вглубь территории, удерживаемой немцами.

Дэй знал, что избежать переезда можно только, если он начнет действовать немедленно. Сидни Доуз решил присоединиться к нему. Вместе с Питером Черчиллем и Безумным Джеком Дэй и Доуз собрали запас остатков еды на время, которое они проведут в укрытии^[358]. Пока в борделе царил хаос, а заключенные собирали свои вещи, Дэй и Доуз отправились в уборную. Добраться до люка можно было, взобравшись на душевые кабины. Внутри, в безопасности, лежа на балках в темноте, два летчика стали ждать прихода американских войск.

Когда полковник Ферреро, итальянский партизан, услышал об их плане, его невозмутимое спокойствие исчезло. Он встревожился еще сильнее, узнав, что мужчины уже находятся в своем укрытии. «Ради бога, – сказал он Питеру Черчиллю, – скажите им, чтобы спускались. Собаки сразу их вынюхают. И даже если этого не случится, они умрут от эпидемии тифа, которая уже началась и будет распространяться. Скажите им, что мы едем в Италию. Я обещаю, с ними там все будет в порядке. Как только мы пересечем границу, партизаны нас освободят!»^[359]

Был уже поздний вечер, заключенные-родственники из Шёнберга добрались до ворот лагеря, и заключенные, которых планировали переправить – в основном британские, итальянские и греческие военнопленные, – тоже собирались. Пораженный предупреждением Ферреро, Питер Черчилль осознал всю глупость плана Дэя. Это было опасно не только для него и Доуза, но и для всех заключенных. Кто мог предсказать, как отреагирует Штиллер, если обнаружит, что двое его заключенных исчезли?

Поспешив в уборную, Черчилль поднялся наверх и открыл люк. Внутри, согнувшись в темноте, он увидел бледные лица Вингза Дэя и Сидни Доуза. Он повторил предупреждение Ферреро. Они отказались выходить и были возмущены, что в их план вмешался иностранный офицер, который вообще не должен был о нем узнать. Черчилль спорил с ними и уговаривал их, и в конце концов крайне неохотно мужчины вылезли из укрытия и присоединились к своим товарищам.

Для Дэя решающим аргументом стало заверение Ферреро, что они направляются в Италию. Там он сможет связаться со своими товарищами-партизанами, которые немедленно придут командиру на помощь.

От борделя заключенных провели обратно тем же путем, которым они пришли накануне вечером – по лагерной улице к площади для переклички. Широкое открытое пространство было заполнено десятками тысяч заключенных в полосатой форме, выстроенных в ряды для вечерней переклички. Когда они проходили мимо, британские военнопленные показывали большой палец вверх изголодавшимся скелетам, чьи пустые глаза следили, как они проходят мимо. Внезапно раздался крик: «Рауль!»

Сердце Питера Черчилля екнуло – «Рауль» было его кодовым именем, когда он руководил операцией УСО во Франции. Где-то среди этой огромной толпы был кто-то, кто знал его – французский или британский агент, знакомый с ним еще тогда. Черчилль лихорадочно вглядывался в лица, пытаясь разглядеть его, ожидая, что человек снова позовет его. Но заключенные, встревоженные выкриком, начали перешептываться между собой, поднимая гул, заглушающий все остальное. Обезумев от отчаяния, Черчилль мог только представить разочарование своего друга, затерянного в этой массе обреченных на гибель заключенных^[360].

У ворот ждали три автобуса – очевидно, те самые, которые только что прибыли с заключенными-родственниками из Шёнберга. Здесь к заключенным борделя присоединилась еще одна группа из 30 мужчин, женщин и детей из Бункера^[361].

Рядом с автобусами стояла их охрана во главе с уже знакомой фигурой оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера, который должен был лично следить за их переездом. С ним было новое лицо: капрал СС по имени Людвиг Роттмайер. Рядом стояли 20 солдат СД из сопровождения Бадера. Вооруженные до зубов, они окружили заключенных и начали загонять их в автобусы, постоянно крича на них^[362]. Через несколько минут пассажиры и багаж уже были внутри. Автобусы тронулись. Вскоре они покинули территорию лагеря и оказались на главной дороге в Мюнхен.

Джимми Джеймс размышлял о том, что сегодня его 30-й день рождения – и пятый, который ему приходится праздновать в плену. Он задавался вопросом, доживет ли до 31-го. Он заговорил с сидевшим рядом Фабианом фон Шлабрендорфом. Все, что молчаливый немец раскрыл о своем прошлом – он был замешан в заговоре против Гитлера. Джеймс чувствовал, что «его аристократическая сдержанность скрывала пережитые страдания»^[363].

Когда конвой проходил через Мюнхен, его состояние не оставило заключенных равнодушными. Не было ни одного целого дома, только неровные очертания разрушенных стен среди груд обломков. Трамваи с заколоченными окнами все еще ходили между руинами, и люди стояли в очередях на остановках. Казалось чудом, что кто-то среди этих руин остался жив. Питер Черчилль задавался вопросом, где живут эти люди и куда они могли ехать на трамвае^[364].

Пока солнце не скрылось за горизонтом, небо постоянно бороздили самолеты союзников, и дважды конвой останавливался, чтобы укрыться под деревьями. Когда наступила ночь, горизонт осветили пожары и вспышки взрывов. Автобусы ехали на юг, практически по прямой, и ходили слухи, что пунктом назначения был Инсбрук в Австрии. Поскольку обещания Ферреро казались все менее реальными, а фронт союзников отступал за северный горизонт, Вингз Дэй горько пожалел, что поддался уговорам и покинул укрытие^[365]. Более того, Ферреро здесь даже не было – вместе с Нимёллером, остальными священнослужителями и несколькими другими заключенными, Ферреро и Гарибальди остались в борделе^[366].

К рассвету автобусы покинули Баварию и оказались в Австрии; солнце осветило широкую, глубокую горную долину, залитую туманом, с крутыми зелеными холмами, с обеих сторон окруженными сосновым лесом, поднимающимся к заснеженным вершинам. Это была долина быстрой реки Инн, на северной окраине австрийских Альп – регион призрачной Альпийской крепости, где фанатики СС и нацистского режима рассчитывали сразиться в последний раз.

* * *

Переезды оставшихся в Дахау заключенных все не прекращались, поскольку администрация лагеря боролась с перенаселением. Всякий раз, видя новые лица, они не могли сказать, были это недавно прибывшие или просто ранее спрятанные в какой-то другой части огромного, переполненного, дурно пахнущего комплекса заключенные.

Пейн-Бест был рад увидеть Хеберляйнов, которых перевезли обратно в Бункер из борделя вместе с Хью Фалконером, Зигмундом Рашером и загадочной, подозрительной молодой девушкой Хайдель Новаковски.

Особенно неловко было, конечно, доктору Рашеру, который в качестве заключенного вернулся в место, где проводил некоторые из своих самых зверских преступлений против человечности. Пейн-Бест отметил, что Рашера и Хайдель отвели в камеры в главном коридоре Бункера и, в отличие от большинства других заключенных, заперли. Пейн-Бест также заметил, что Василий Кокорин, который влюбился в маленькую Хайдель, «чуть не сошел с ума от радости», увидев, что она прибыла в Бункер^[367]. Однако она полностью проигнорировала приветствие Кокорина. Похоже, у них с Рашером завязались отношения.

Видя, как сильно опечалился Кокорин, Пейн-Бест подумал, что будет лучше, если двое влюбленных будут изолированы от остальных. Он беспокоился о Кокорине, который не раз пытался покончить с собой в Заксенхаузене. Ночью Пейн-Бест прошел через коридор к камере Кокорина, чтобы проверить его, и обнаружил, что тот спал как младенец. На следующий день Кокорин воспрял духом и был в хорошем настроении. Трудно было сказать, преодолел ли он влюбленность в Хайдель или убедил себя, что сможет завоевать ее.

Ребячливый Кокорин запал Пейн-Бесту в душу. Британский агент считал его «очень милым мальчиком, искренним и совершенно неиспорченным», который, казалось, был эмоционален, словно школьник. Он даже говорил как ребенок: «Сталин очень красивый. Очень любить мою мать». По-видимому, его мать была одной из многочисленных любовниц Сталина и человеком, которого советский диктатор любил и которому доверял больше всего. «Она ходить к нему каждый день после ужина», – однажды заявил Кокорин. Семья жила в доме на Красной площади с восемью комнатами. С ними проживали двое слуг. Если им требовалась машина, ее предоставлял Кремль. Кокорин описывал Сталина как «праздного» человека, который любил хорошую еду и питье и красивых девушек, имел «прекрасный характер», часто смеялся. Дядя же Кокорина Молотов, наоборот, всегда был занят. «Он делать все, что не нравится Сталину, и поэтому люди не любят его, как Сталина»^[368].

Пейн-Бест спросил его, почему вообще Сталин допустил, что сына его друга отправили на фронт. Кокорин ответил, что Сталин не многим доверял и на сложные миссии отправлял только членов семьи самых верных своих соратников. Однако Кокорин потерпел неудачу. «Сталин очень злится, что я пленник», – сказал он, объяснив, что должен был бороться не на жизнь, а насмерть. Как и у других советских пленных, его будущее было гораздо более неопределенным, чем у других заключенных, поскольку на свободе его также ждала опасность. Его, скорее всего, расстреляют или отправят в трудовой лагерь. Он говорил, что хочет сбежать в Америку. Так Кокорин объяснил разницу между нацистскими и советскими зверствами: «Немецкий террор: десять, 15 человек. Русский террор: 10 000–15 000 человек»^[369].

Заключенные-родственники в своих бараках за колючей проволокой избежали ротации и перетасовки. Тем не менее Фэй Пирцио-Бироли все больше падала духом. Она и грозная Мария фон Хаммерштейн приобрели бунтарскую привычку ускользать от охранников СС во время воздушных налетов. Вместо того чтобы идти в убежища, Мария и Фэй прятались и оставались в своем бараке. Но их нервы были истощены. Во время одного сильного налета Мария добровольно пошла в убежище, оставив Фэй, лежавшую в своей постели, одну. Услышав грохот бомб, Фэй растеряла все свое мужество. Шум и одиночество были невыносимы, и она запаниковала, набросила одежду и побежала в убежище. Охранник, увидев, в каком она состоянии, понял, что произошло, и ехидно ей улыбнулся. Неспособная сдержать дрожь, она просто уставилась в пол^[370].

Линия фронта приближалась, и Фэй все больше боялась за своих детей. Германия походила на ад: разрушенные города, разоренные деревни и горящие поселки. Люди гибли миллионами. О какой надежде для ее маленьких сыновей, таких невинных и хрупких, могла идти речь? Фэй пришлось подавить невыполнимое желание сбежать и отправиться на их поиски. Ей казалось, что она в ловушке, она была совершенно беспомощна и испытывала непреодолимую злобу на Гитлера за то, что он сделал с Германией и с ее семьей^[371].

Иногда что-то напоминало ей о кошмарах за пределами Дахау. Однажды утром Фэй и несколько ее друзей стояли во дворе возле барака, когда увидели одну из своих бывших женщин-охранниц из Бухенвальда. Раффорт была суровой тюремщицей. Теперь гордая, властная женщина превратилась в чучело, ее форма была порвана и смята, лицо заострилось. Когда она описывала Фэй, как Бухенвальд пал под натиском американцев, в ее глазах читался страх. Там произошло жестокое сражение, но она сбежала и направилась в Дахау. Некоторые из ее коллег-мужчин сняли форму СС и переоделись в гражданское. У Фэй скрутило живот, когда Раффорт описала вагоны для скота, в которые заключенных загнали во время эвакуации лагеря – она представила, как голодны и напуганы были все эти невинные люди. Она не могла понять, в чем был смысл всего этого садизма, если Германия, очевидно, уже все потеряла^[372].

И хотя в замкнутом пространстве Бункера многими овладело уныние, некоторые из заключенных продолжали жить так, будто были отрезаны от реальности. Особенно это касалось тех, у кого было больше всего привилегий: самые удобные, просторные камеры, обставленные так, чтобы максимально приблизить их к нормальным условиям жизни. Комфортнее всего чувствовали себя два государственных деятеля – Курт фон Шушниг и Леон Блюм.

Ум Шушнига занимали великие дела. Жизнь в Бункере была яркой, но гармоничной. «Никто не спрашивает о прошлом, – писал он в своем дневнике. – Никого не волнует настоящее. Но все беспокоятся за будущее». Мысли Шушнига занимало не его непосредственное, личное будущее, а будущее всего мира: «Понятно, что все будет напрасно, если люди и страны не простят друг другу обиды, не перестанут мечтать о триумфе или мести»^[373].

Он хорошо ладил с немецкими пленными, проводил «много радостных часов» в их компании. В день рождения Пейн-Беста, 14 апреля, Шушниг и британский агент вместе с банкиром Ялмаром Шахтом и генералом Фалькенхаузеном сидели в саду, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Неожиданно Шахт начал читать отрывок из «Илиады» Гомера на беглом греческом, который все четверо интеллигентных и получивших классическое образование мужчин хорошо понимали. Они присоединились к декламации, перейдя к Вергилию, а затем к Гёте, но тут «остановились и снова оказались лицом к лицу с реальностью – Дахау и Адольфом Гитлером»^[374].

Шушниг считал Ялмара Шахта «одним из самых эрудированных немцев из всех, кого я знаю», и задавался вопросом, какую же вину он должен чувствовать за создание экономических условий, позволивших Гитлеру процветать и объявить войну всему миру^[375].

Больше всего Шушнига интересовал и впечатлял Леон Блюм. Они уже встречались в Париже в 1935 году, куда Шушниг, будучи канцлером Австрии, прибыл с официальным визитом. В то время Блюм был радикальным социалистом и ему еще только предстояло стать премьер-министром. Тогда сама мысль, что в следующий раз Блюм встретится с правым канцлером в Дахау (уже тогда печально известным), не говоря уже, что подружится с ним, казалась невероятной. Тем не менее Курт и Вера фон Шушниг проводили много часов в беседе с Леоном и Жано Блюм, и разговор всегда заходил о политике, где они часто сходились во взглядах, хотя очень немногие разделяли их мнения. «Я должен сказать, что обязан гестапо моему знакомству с Леоном Блюмом, – писал Шушниг, – который оказался настоящим европейцем и – что еще важнее для меня – прекрасным и благородным человеком. Возможно, это одно и то же»^[376].

Больше всего Шушнигу не хватало книг – единственного, чего нацисты не разрешали ему в плену, – и он был тронут, когда Пейн-Бест подарил ему свой экземпляр «Краткого Оксфордского словаря». Это была первая книга, приобретенная Шушнигом с тех пор, как он потерял свою библиотеку много лет назад. Он и Пейн-Бест узнали друг друга при первой же встрече – в 1930-х годах лицо Шушнига часто появлялось в прессе, а после покушения в «Бюргербройкеллере» нацистские газеты напечатали множество фотографий захваченных британских шпионов^[377].

18 апреля, на следующий день после того, как группу заключенных увезли на автобусах, оберштурмфюрер СС Штиллер и его подчиненный Роттмайер вернулись в Дахау. Они оставили заключенных в Австрии, в месте, которое на тот момент держалось в секрете от заключенных, все еще находившихся в Дахау. Двое мужчин вернулись по настоянию Роттмайера, и ни один из них не хотел участвовать в бою за Альпийскую крепость^[378].

В Бункере были двое примечательных новоприбывших – Йозеф Мюллер и Франц Лидиг, которые после приезда из Флоссенбюрга жили в другой части Дахау. Мюллер, понятия не имевший, что обязан жизнью своим связям с Ватиканом, все еще был озадачен тем, что его не казнили вместе с Канарисом, Бонхёффером и другими. Они с Лидигом выглядели измотанными, так как их морили голодом и избивали – в большей степени Мюллера. Пейн-Бесту было их так жаль, что он дал им полбутылки рыбьего жира, полученного им от миссис Роде, обеспокоенной его худобой. У всех них в рационе было так мало жиров, что содержимое бутылки им «показалось сладким, словно нектар». Мюллер и Лидиг прикончили его за пять минут, заявив, что это «лучшее, что они когда-либо пили»^[379].

Условия в Дахау становились все хуже, места – все меньше, болезни распространялись, лекарств почти не осталось, а еды катастрофически не хватало. Каноник Иоганн Нойхойзлер и капеллан Карл Кункель прошли небольшое расстояние от бывшего борделя до лагерной библиотеки в административном здании и были потрясены количеством трупов, с которыми столкнулись по пути. Большинство умерли от тифа. На пальцах ног висели бирки с именами^[380].

Все рушилось, и персонал СС все больше напрягался – боялся приближающихся союзников, боялся количества заключенных и в целом был раздражительным и вел себя агрессивно. В четверг, 19 апреля заключенные получили жуткое напоминание о непредсказуемости СС, которая могла стоить им жизни. Один из заключенных-священников, Габриэль Пиге, бывший епископ Клермон-Феррана, служил мессу в бывшем борделе. Среди молящихся в то утро был генерал Шарль Делестрен, пожилой и мужественный солдат, соратник изгнанного правительства Шарля де Голля. Делестрен играл важную роль в организации французского Сопротивления вокруг Лиона, пока его не выдали гестапо. Во время мессы один из старших подчиненных Штиллера, штурмшарфюрер СС Фриц, ворвался без предупреждения в сопровождении другого солдата СС^[381]. Фриц приказал Делестрену подготовиться к выезду из лагеря в течение получаса. Вместе с шестью другими заключенными его должны были доставить на машине в место недалеко от Инсбрука.

Вторжение оскорбляло чувства большинства прихожан, и некоторые выступили против прерывания религиозной службы. Поскольку Делестрен был набожным католиком и посещал мессу каждый день, Фриц разрешил Пиге дать ему Святое Причастие, чтобы он мог уйти с Божьим благословением.

Карл Кункель помог Делестрену упаковать два чемодана. Он заподозрил неладное, когда штурмшарфюрер СС Фриц, взяв один из чемоданов, сказал, что второй заберет через два часа. Это противоречило его приказу об отъезде через полчаса. Без всяких объяснений Фриц увел Делестрена.

В течение следующих нескольких часов обеспокоенные священнослужители со всей настойчивостью спрашивали о нем лагерные власти, но остались без ответа. Позже в тот же день Вильгельм Визинтайнер, бывший клоун, работавший в саду Бункера, принес им шокирующую новость. Делестрен был доставлен в крематорий и убит.

Смерть Делестрена погрузила оставшихся заключенных в еще бо́льшую пучину неуверенности и страха. Они ожидали казни в любой момент. Два дня спустя Штиллер сообщил о переводе Пейн-Беста в другое место, и он решил, что его время пришло. Он размышлял, не могли ли стать причиной его незаконные встречи с Ричардом Стивенсом. Когда он торопливо прощался со своими друзьями, все смотрели на него так, будто больше никогда его не увидят.

Когда Пейн-Бест вернулся в камеру, чтобы собрать вещи, он встретил Мартина Нимёллера, который заверил его, что он всего лишь будет переведен в бывший бордель^[382]. Успокоенный, Пейн-Бест как раз собирался выйти, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги, и ему пришлось отправиться в убежище. Бомбардировочная группа состояла из 111 американских Flying Fortress, сбрасывавших сотни тонн бомб на сортировочные станции Мюнхена. Это был бессистемный, неточный налет, и самолеты продирались сквозь густые облака, полагаясь на наземный радар^[383]. Налет был столь мощным, что убежище качалось, как корабль в шторм, и Пейн-Бест едва не упал. Это был второй сильный налет менее чем за два дня^[384].

После этого он отправился в путь с охранником СС и заключенным, несущим его багаж. Направляясь в бывший бордель, они прошли мимо ряда бараков, окруженных колючей проволокой и охраняемых часовыми, вооруженными пулеметами. Его охранник СС объяснил, что меры предосторожности приняты из-за тифа. Внутри лежало несколько истощенных фигур, но Пейн-Бест не мог разглядеть, живые это или мертвые.

В своем новом жилье Пейн-Бест скучал по свободе, которую чувствовал в саду Бункера. За колючей проволокой борделя едва могли пройти двое^[385]. Вскоре он познакомился с соседями, которые в основном были советскими, скандинавскими и итальянскими гражданами. Среди них были генерал Гарибальди и харизматичный полковник Ферреро. Советские люди были очень дружелюбны и добры. Скандинавы, как правило, держались особняком, но все равно были настроены доброжелательно. Советы были взволнованы известием о присутствии в Дахау Кокорина и рассказали Пейн-Бесту, что сын Сталина^[386] умер в Заксенхаузене.

Леон и Жано Блюм также переехали в здание борделя. Пейн-Бест был впечатлен их благородством, образцовой добротой и храбростью. Они были дружелюбны ко всем товарищам по заключению и вели себя так, будто вокруг них не было никаких охранников. «Ни на мгновение они не выказали страха и даже не подали виду, что находятся в плену»^[387].

Все остальные заключенные остро ощущали свое положение, и многие начинали злиться, что никто на стороне союзников, казалось, не беспокоился о них. Почему никто не приходил им на выручку? Находившиеся среди них солдаты были уверены, что, если батальон парашютистов высадится в районе Дахау или Мюнхена, они смогут довольно легко пробиться к лагерю. Насколько мог судить Пейн-Бест, единственные войска поблизости были в лице охранников, но те в боевых действиях непосредственно не участвовали^[388].

Пейн-Бест часто обсуждал с доктором Лотаром Роде возможность установить контакт с американскими войсками на Дунае. Роде утверждал, что знает немцев, готовых попытаться прорваться через линию фронта, чтобы связаться с ними. Если Пейн-Бест напишет письмо, это убедит американцев в том, что немецким эмиссарам можно доверять. Пейн-Бест колебался. Можно ли верить Роде? Все, что Пейн-Бест знал о нем, он узнал от самого Роде. Они достигли компромисса, в соответствии с которым Пейн-Бест разрешил использовать его имя и предоставил кодовый номер МИ-6, по которому его можно было идентифицировать^[389].

Вскоре после переезда в бордель Пейн-Бест получил сообщение от Роде, в котором говорилось, что один из его людей «почти наверняка» сумел добраться до американцев. Роде теперь тоже планировал отправиться к ним. Ему разрешили выходить за пределы лагеря в сопровождении капрала Штиллера Людвига Роттмайера. Роде поговорил с Роттмайером, который болезненно боялся отправления на передовую, и тот согласился пойти с ним. Вместе пройти через линию фронта должно быть достаточно легко. Роде ждал подходящей возможности.

Между тем через несколько дней после того, как агент Роде, как он полагал, добрался до американцев, Пейн-Бест заметил, что над головами пролетало все больше самолетов союзников, по-видимому проводивших разведку. Все заключенные радовались, полагая что свобода не за горами^[390].

13 В редут

Вторник, 24 апреля: Дахау

Было где-то полчетвертого дня, когда Пейн-Бест услышал над лагерем рев истребителей. Он как раз собирал вещи. Ранее в тот день Штиллер навестил заключенных в борделе и предупредил, что их эвакуируют из лагеря. Они должны были быть готовы к 5 часам.

Уже несколько дней огневая мощь союзников подбиралась к Дахау все ближе и ближе. Даже заключенные, мечтавшие о приходе американцев, начали опасаться, что их может поглотить кровавая баня, которая размоет границы между друзьями и врагами, невинными и виновными. Они наконец могли различить на горизонте линию фронта, обозначенную неумолимо приближающимся грохотом и дымом артиллерийских обстрелов. Казалось, что сам лагерь – крупный местный пункт СС с его транспортными, техническими и казарменными помещениями – стал центром боевых действий. Сирены воздушной тревоги не замолкали ни днем, ни ночью. Всегда было слышно и самолеты союзников – гудящие вдалеке или ревущие прямо над головой. Не имея стратегических целей, американцы бросили бо́льшую часть сил на тактическую поддержку линии фронта^[391]. Воздух и земля сотрясались от взрывов. Напряжение среди гражданских заключенных становилось невыносимым, а охранники СС, попавшие, словно добыча, в сжимающуюся пасть наступающих союзников, с каждым часом заметно старели, суетливо бегая по комплексу, словно инстинктивно ища выход^[392].

Пейн-Бест перестал паковать вещи и подошел к окну, заинтригованный необычно громким и близким ревом истребителей. Он насчитал шесть сверкающих самолетов, пикирующих и проносящихся над лагерем, которые стреляли из пулеметов по какой-то невидимой цели на земле за зданиями комплекса СС, поднимая клубы пламени и дыма. Генерал Санте Гарибальди присоединился к нему у окна. Он хорошо знал планировку лагеря и предположил, что они атакуют транспортный парк.

В конце концов у истребителей либо закончились боеприпасы, либо они решили, что выполнили свою работу. Облетая столбы дыма и пламени, они набрали высоту и уменьшились до черных точек на небе; их двигатели затихли до слабого гула, заглушаемого суматохой в лагере.

Вскоре после этого заключенные в борделе получили известие, что пять автобусов, которые должны были их увезти, уничтожили во время налета. Переезд откладывался на следующий день. Надежды заключенных возросли, и Пейн-Бест начал верить, что агент Роде действительно смог передать сообщение^[393]. Уничтожение транспорта могло быть прелюдией к спасательной операции.

На следующий день – в среду, 25 апреля – Пейн-Бест, Гарибальди и большинство других заключенных стояли у окна, прислушиваясь и высматривая истребители. Приехали сменные машины, и в 5 часов они должны были выехать. Если когда-то спасательная операция и должна была состояться, то сейчас. В противном случае придется уничтожить новый транспорт. Карл Кункель с тревогой записал в дневнике: «Мы продолжаем надеяться, что низко пролетит какой-нибудь истребитель… но погода нелетная»^[394]. Было уже почти 5, но все оставалось по-прежнему.

В 5 вошел охранник и приказал им вынести багаж наружу, где ждали два грузовика. С тяжелым сердцем они вынесли свои чемоданы и коробки с вещами из здания и погрузили их в грузовики, предназначенные для багажа. За самими заключенными должны были приехать автобусы. Когда они складывали свой багаж в кузов грузовиков, послышался знакомый гул приближающихся низколетящих истребителей.

Все как один, заключенные во главе с Пейн-Бестом устремились обратно в здание и столпились у окна. На этот раз еще большее количество истребителей – возможно, около десяти, как подсчитал Пейн-Бест – спикировало на транспортный парк, обстреливая его пулеметным и пушечным огнем. Это были большие двухмоторные самолеты, возможно, Mosquito Королевских ВВС или американские P-38 Lightning^[395]^[396]. Снова взметнулось пламя, и в небо устремились столбы черного дыма.

Опять стало известно, что три из пяти подготовленных автобусов уничтожены, а 13 человек убиты или ранены – неясно, были ли это солдаты СС или заключенные-рабочие^[397]. Казалось, что сегодня переезд тоже не состоится. Пейн-Бест и его друзья запрыгали от радости. При таком раскладе американцы будут здесь до того, как СС успеет подготовить все необходимое, чтобы перевезти своих VIP-заложников в другое место.

Сообразительные заключенные, так долго находившиеся в руках гестапо, не собирались недооценивать решимость и находчивость немцев, особенно загнанных в угол. Празднование продолжалось недолго. Около 6 часов поступил еще один приказ: приготовиться к немедленному отправлению. Радость в борделе затухла, будто костер, залитый водой. Два автобуса пережили авианалет, и из Мюнхена срочно привезли три грузовика, чтобы заменить уничтоженные. Мало того, что им все равно предстоял переезд, для некоторых он станет долгим путешествием в неизвестном направлении на жестких скамейках в холодных открытых кузовах грузовиков^[398]. Все, что им сказали, – пункт назначения находится где-то в Тироле, в Альпийской крепости.

Когда они отправились к воротам лагеря, пешком следуя за грузовиками, к заключенным из борделя присоединились другие, только недавно переехавшие. Одним из них был пастор Мартин Нимёллер, которого убедили в том, что ждать свою жену дольше ему уже не позволят. Каноник Иоганн Нойхойзлер и капеллан Карл Кункель подошли к Бункеру, чтобы увидеть Нимёллера и узнать, отправится ли он с ними. (Родственники заключенных и жители Бункера пока не уезжали.) За время совместного пребывания в Дахау священнослужители – большинство из совершенно разных христианских течений, какие-то относились друг к другу враждебно – сформировали сплоченную экуменическую общину и намеревались держаться вместе, что бы ни случилось. Нимёллер согласился ехать, убедившись, что жуткий унтерштурмфюрер СС Бадер останется в Дахау^[399].

Нимёллер написал открытку своей жене Эльзе:

«Начинается депортация на юг. Место назначения нам неизвестно. Оставайся храброй ради наших детей. И да сохранит вас милостивый Господь! В его Царстве мы снова увидимся, если на этой земле нам уже не суждено. Внутри я спокоен, но вокруг меня царит хаос… Передавай привет друзьям, поцелуй от меня детей, остаюсь благодарен тебе за все. С любовью, всегда твой, Мартин»^[400].

Десятки «старых» заключенных – VIP-персон, которые были в Дахау до прибытия остальных, – присоединялись к переезду. Помимо Гарибальди и Ферреро, среди них был 55-летний претендент на испанский престол принц Ксавье Бурбон-Пармский, который служил офицером в бельгийской армии до мая 1940 года, а затем присоединился к французскому Сопротивлению, в котором служил до ареста в июле 1944-го. Другим был принц Фридрих Леопольд Прусский, как говорили, арестованный за то, что слушал BBC. Также ехали Йозеф Йос, ведущий редактор римско-католической газеты, австрийский писатель Конрад Праксмарер и Рихард Шмитц, христианский социалист, который недолгое время был вице-канцлером Австрии и занимал пост мэра Вены, пока Германия не аннексировала страну. Все «старые» заключенные Дахау носили обычную полосатую лагерную форму, поскольку были переведены в категорию VIP только в последние пару дней. На некоторых, включая Шмитца и Йоса, была гражданская одежда, обезображенная уродливыми нашитыми черно-белыми полосками^[401].

Во главе шествия из борделя стоял генерал-лейтенант Александрос Папагос. Заключенные даже не взглянули на охранников СС. Многие из обычных заключенных стояли по стойке смирно, когда они проходили мимо, но большинство образовали волнующееся сине-белое море немытых и голодных людей, собравшихся посмотреть на отбытие VIP-персон^[402].

Пейн-Бесту казалось, что принц Ксавье и Рихард Шмитц выглядят «худыми и измотанными», но принц Фридрих Леопольд, который долгое время работал в лагерной столовой (место, предоставлявшее множество возможностей заполучить дополнительный паек), был в хорошей форме. У принца был неукротимый дух, и в лагере он стал чем-то вроде знаменитости, получив от других заключенных ласковое прозвище Пэт. Когда заключенные проходили мимо толпы, при виде Пэта она ринулась вперед, все пытались пожать ему руку на прощание^[403].

Карл Кункель держал в руках свои пурпурные перчатки священника, и пока шел, благословлял многих, выходящих из толпы с криком: «Монсеньор, монсеньор!» Другие кричали «Шмитц!» бывшему мэру Вены. Товарищи выстроились вдоль дороги, друзья пожимали руки, а священники обнимали епископа Пиге. Йозеф Йос заметил, что СС никак не помешали этой внезапной демонстрации человечности, как будто даже они понимали, что осужденные имеют право в последний раз почувствовать доброту. Все предполагали, что их везут навстречу гибели^[404].

На сердце Шмитца было тяжело. Ведущий член Австрийской христианско-социальной партии, он был ярым антинацистом и одним из немногих, кто предложил применить силу и сопротивляться немецкому захвату Австрии^[405]. Он провел в Дахау семь лет и теперь опасался худшего. Ему сказали, что его имя было в «специальном списке» заключенных, составленном самим Гиммлером. Два дня назад он услышал, что его должны «депортировать» – термин, который всегда означал смерть^[406].

К этой разношерстной группе гражданских, солдат, священнослужителей и принцев присоединились два капо из Бункера: бывший клоун Вильгельм Визинтайнер и парикмахер Пауль Вауэр, которым удалось подергать за ниточки, чтобы попытать счастья в группе заключенных^[407]. Куда бы они ни направлялись и с какими бы трудностями ни столкнулись, Визинтайнеру и Вауэру такой ход событий казался предпочтительнее, чем ожидание здесь, в роящемся улье, кишащем болезнями и голодом. Если посмотреть на площадь для переклички, ход их мысли сразу становится понятным. Весь фасад блока обслуживания и кухни был завален трупами. Вонь стояла тошнотворная.

Уезжали не только важные заключенные. Тысячи обычных заключенных, в состоянии полного истощения, вывели из лагеря пешком; эсэсовцы били и хлестали их на ходу. По приказу Гиммлера началась общая эвакуация Дахау. Эти бедные люди, многие из которых уже прошли сотни километров из других лагерей, отправились в свой последний марш смерти^[408].

Всего три машины ждали заключенных у ворот: два уцелевших автобуса, которые казались вполне удобными, и простой военный грузовик, таковым не казавшийся. Пейн-Бест, который шел с принцем Пэтом, целеустремленно направился к ближайшему автобусу. Он чувствовал, что слишком слаб и болен, чтобы выдержать поездку на грузовике с брезентовым верхом. Но только он собрался сесть, оберштурмфюрер СС Штиллер преградил ему путь^[409].

«Вы поедете в грузовике», – сказал он.

Пейн-Бест протестовал, объяснял, что уже немолод и к тому же болен. Было заметно, что, несмотря на опрятный внешний вид, он был совсем худ и слаб, глаза на истощенном лице запали. Но Штиллер остался непреклонен: Пейн-Бест поедет в грузовике. Крайне неохотно он уступил. Позже он узнал, что Ричард Стивенс уже сидел в автобусе, и Штиллер строго следовал приказу держать двух шпионов отдельно, не подозревая, что они уже несколько раз встречались и разговаривали.

С трудом забравшись в грузовик, Пейн-Бест нашел себе место на скамейке поближе к задней части, откуда он, по крайней мере, мог что-то видеть. Йозеф Мюллер и Франц Лидиг сели рядом с ним – это почти повторяло в обратном порядке тот момент, когда около Вайдена их и Людвига Гере забрали из «Зеленой Минны» гестаповцы. Оба пережили то, что было уготовано им в тот момент. Возможно, сейчас это было хорошим предзнаменованием. Внутри оказалось несколько старших советских офицеров, с которыми Пейн-Бест подружился в борделе – они приняли его в свой круг, пригласив к себе покурить, выпить и поговорить о политике и войне. Все они были антисталинцами, которые сдались немцам, и в случае репатриации в Советский Союз их ждала неминуемая казнь. Когда Василий Кокорин забрался в грузовик, Пейн-Бест представил его. Они слышали, что он был в Дахау, и обрадовались встрече с такой высокопоставленной фигурой, несмотря на его скромное военное звание и близость к Сталину. К разочарованию Пейн-Беста, как только Кокорин оказался среди своих соотечественников, он «стал славянином», растворившись в родной культуре настолько основательно, что Пейн-Бест «едва ли видел в нем что-то еще»^[410].

Было около 8 часов ясного, приятного весеннего вечера, когда колонна с грузовиком во главе, автобусами за ним и двумя замыкающими грузовиками наконец двинулась^[411]. Когда их автобус отъезжал от лагерного комплекса, пастор Нимёллер сказал канонику Нойхойзлеру – намеренно говоря достаточно громко, чтобы Штиллер услышал: «Йоханнес, мы все-таки покидаем Дахау не через дымоход»^[412].

Другие не могли утешиться подобным. Заключенные-родственники и некоторые из заключенных Бункера, включая Шушнигов, остались в лагере в гнетущей обстановке.

Двое церковников не обрадовались, увидев некогда величественный Мюнхен в полном опустошении. Он был в еще худшем состоянии, чем неделю назад, когда его проезжали Великие беглецы. Уже разрушенные, центральные районы и области у сортировочных станций подвергались обстрелам снова и снова, бомбы потоком сыпались на руины, уничтожая все, что еще стояло, и поднимая обломки, оставшиеся от предыдущих обстрелов. Маленький конвой прошел по разрушенным улицам, где все еще тлели груды камней и кирпичей, усеянные обломками древесины, осколками стекла и мусором. В воздухе висел дым.

В молодости, еще до Первой мировой войны, Сигизмунд Пейн-Бест жил в этом городе. Талантливый скрипач, он бросил деловую карьеру, чтобы заняться музыкой, и приехал в Мюнхенский университет изучать музыковедение. Он знал центр города как свои пять пальцев: каждую улицу, переулок и здание. Теперь перед ним предстала груда обломков с выпотрошенными каркасами зданий за ними. Грузовик, который водитель вел через останки города, взбрыкивал и качался, накреняясь из-за разбросанной черепицы и засыпанных ям, оставленных бомбами^[413].

Покинув город, Пейн-Бест стал выглядывать, пытаясь понять, в каком направлении они поедут. Повернут ли они на юго-восток к логову Гитлера в Берхтесгадене, где, по слухам, находился последний оплот СС и гитлерюгенда? Или на запад, к Боденскому озеру на швейцарской границе? Параллельно дороге протекала река, которую Пейн-Бест определил как Изар^[414]. А значит, они были на пути в Вольфратсхаузен – на юг. Это могло значить лишь одно – Инсбрук и Альпы.

На самом деле Пейн-Бест ошибался. Это был не Изар, а, скорее всего, Лайтцах. Они направлялись на юго-восток в Розенхайм^[415]. К тому времени, как они добрались до города, где родился Герман Геринг, был уже поздний вечер. Расположенный на западном берегу реки Инн, Розенхайм был большим, приятным баварским поселением с остроконечными крышами и церквями, увенчанными облупившимися луковичными куполами. Но в кромешной тьме заключенные ничего не увидели. Завыла сирена воздушной тревоги. Водитель ведущего грузовика испугался и свернул не туда, доехав до одного из мостов через Инн, уже разрушенного и оставившего после себя только камни^[416].

Большие машины с трудом разворачивались на узкой улице. Пассажирам грузовика было приказано выйти – очевидно, охранники решили, что заключенные помогут его направить. Все эсэсовцы, похоже, водить умели плохо и потому разворачивались с трудом, а вой сирен прерывался яростными ругательствами – охранники кричали водителям, чтобы они поторопились и убирались оттуда ко всем чертям, пока не прибыли вражеские самолеты и все они не погибли.

Пейн-Бест заметил рядом с дорогой участок земли, за которым виднелся лес. В темноте, когда охранники отвлеклись, было бы легко тихо проскользнуть среди деревьев и сбежать. Он переборол это желание. Он должен был думать о том, как Штиллер и Бадер отомстят другим заключенным, если кто-то из них сбежит^[417].

В конце концов машины развернулись, и заключенные снова заняли свои места. Водители повернули назад и нашли правильную дорогу из города. Едва они выехали, как упали первые бомбы, осветив ночь и наполнив ее грохотом.

Они ехали сквозь темноту, направляясь на юг в сторону Австрии. Дорога петляла и поднималась в предгорья Альп, следуя течению реки Инн. Костлявое, истощенное причинное место Пейн-Беста билось о жесткую скамью, особенно когда водитель неумело справлялся с поворотами, а в какой-то момент врезался в придорожную стену так сильно, что Пейн-Бест подумал, что машина опрокинется. С наступлением утра ситуация, вероятно, ухудшится: американцы и британцы постоянно обстреливали все дороги, ведущие в Альпы, пытаясь остановить поток немецких войск и техники в мифическую Альпийскую крепость^[418].

Путешествуя с бо́льшим комфортом в одном из автобусов, Карл Кункель наблюдал за проплывающим мимо пейзажем и боялся того, что могло ждать их за горами. «Мы остановились в альпийском нагорье, – записал он в дневнике. – Прекрасны гигантские горы, освещенные лунным светом, под которым на вершинах мерцает лед. Они кажутся такими мирными. Принесут ли они нам смерть? Мы все знаем: нас везут в качестве заложников. Возможно, для нас война продлится еще долго»^[419].

Каноник Нойхойзлер хорошо знал этот регион. Вскоре после полуночи они проехали через небольшие деревни Нидерндорф, Обераудорф и Мюльбах, которые когда-то были частью его прихода. «Я благословляю живых и мертвых моего бывшего места работы», – написал он в дневнике^[420].

Рихард Шмитц не видел родину много лет. Он был глубоко тронут возвращением, и его сердце забилось быстрее, когда он увидел рассвет, разливавшийся по знакомому пейзажу австрийского Тироля^[421]. Вскоре показался Инсбрук – прекрасный на фоне широкой, крутой альпийской долины, где в широкой излучине реки Инн лежал город, окруженный густыми лесистыми склонами.

Конвой пересек реку и ранним утром прогрохотал по спящим улицам. Почему-то уверенные, что это и есть пункт назначения, все выглянули, чтобы посмотреть, где же они остановятся. К их удивлению, они проехали прямо через южные окраины на равнинную сельскую местность. Пейн-Бест пытался понять, направляются ли они к перевалу Бреннер и Италии, как утверждал Ферреро. Неподалеку от города конвой свернул с главной дороги на проселочную и остановился перед воротами в высоком проволочном заборе, охраняемом часовыми СС. Знак гласил, что это лагерь трудового обучения Райхенау^[422]. Часовые открыли ворота, и конвой въехал. Заключенные достигли своего таинственного пункта назначения.

14 СС-Зондерлагер Инсбрук

Четверг, 26 апреля: Райхенау, Австрия

Задняя дверь грузовика открылась. Измученный и уставший, Пейн-Бест вышел. Вокруг него остальные выходили из машин, с недоумением и тревогой глядя на новую обстановку. Этот лагерь был не похож ни на один из тех, что они видели раньше. Не было сторожевых вышек, и он был маленьким, всего с дюжиной или около того зданий. Он казался пугающе заброшенным.

Расположенный в деревушке недалеко от Инсбрука, приютившейся у южного берега Инна, Райхенау был основан гестапо как центр содержания и лагерь трудового обучения для «тунеядцев» Австрии. Недавно оттуда выселили всех заключенных, а сам он был перемещен в обширную систему отдаленных подлагерей, управляемых из Дахау. Переименованный в СС-Зондерлагер Инсбрук, он был посвящен в основном одной цели: содержать VIP-заключенных, эвакуированных из Дахау^[423]. Красота Альп на севере и юге создавала странный, резкий контраст с унылым лагерем, окружая его, словно огромная стена. Пейн-Бест, возможно, воодушевился бы, узнав, что в этот самый день в Дахау Лотар Роде наконец-то сможет сбежать, воспользовавшись помощью Роттмайера^[424]. Но даже если ему удастся добраться до американцев, какая от этого польза?

После высадки заключенных провели в столовую охраны рядом с воротами. Им дали хлеб и колбасу, а также вездесущий немецкий желудевый кофе. Было еще раннее утро, и после тревожной, проведенной в дороге ночи заключенные слишком устали и просто сидели, сгорбившись, за столами, и не могли заставить себя думать о своем положении. Им разрешили подремать несколько часов и, в конце концов, приказали выйти.

С трудом поднявшись на ноги, они вышли на улицу. Царило прекрасное весеннее утро. Небо над горами было голубым и ярким, а воздух уже нагрелся так, будто был разгар лета. Шпили Инсбрука были отчетливо видны на фоне зеленых горных склонов. Уловив неприятный запах, Пейн-Бест понял, что здание напротив столовой было уборной. Он увидел, как туда вошел человек с «соломенными волосами, одетый в рубашку цвета хаки и шорты». Кто-то, выглядевший столь странно, мог быть только англичанином, поэтому Пейн-Бест поспешил подойти и представиться.

Заключенный оказался не кем иным, как Безумным Джеком Черчиллем. Пейн-Бест никогда с ним не встречался, но видел сообщения о его захвате в немецких газетах: писали, что это очень важный заложник, так как лидер коммандос якобы был близким родственником британского премьер-министра.

Эта, казалось бы, нереальная встреча двух знаменитых британцев, представляющих области шпионажа и спецназа, возле туалета концлагеря, на фоне потрясающего пейзажа в прекрасный весенний день, была внезапно прервана. Двое мужчин успели лишь переброситься парой фраз, рассказав друг другу, как они здесь оказались, прежде чем один из охранников приказал Пейн-Бесту вернуться к своим^[425].

* * *

Джек Черчилль вернулся в свой барак, чтобы сообщить, что прибыла новая большая группа заключенных. Вингз Дэй, Джимми Джеймс и Великие беглецы вместе с Питером Черчиллем, другими военнопленными и Вадимом Гриневичем, бывшим паспортистом из посольства в Софии, находились в Райхенау уже восемь дней. Они прибыли ранним утром, когда брезжил прекрасный горный рассвет. В СС-Зондерлагере Инсбрук – так поспешно переименованном, что старая вывеска трудового лагеря все еще висела на воротах – стоял ужасный запах. Туалеты представляли собой обычные ямы, вонь от которых на весеннем солнце становилась невыносимой и пропитывала бо́льшую часть лагеря. Бараки кишели мышами и крысами, а матрасы и постельное белье – вшами^[426].

Когда Дэй и его товарищи впервые прибыли в лагерь, в нем было едва ли 50 постоянных заключенных, и место казалось удручающе пустым. Оберштурмфюрер СС Штиллер, возмущенный условиями лагеря, часами спорил с местными властями и связывался с Дахау по телеграфу и телефону, бесплодно требуя переезда в другое место^[427]. Опасаясь, что его могут отправить защищать Альпийскую крепость, он сдался и вернулся в Дахау. В ту первую ночь заключенные пытались поднять себе настроение, иронично распевая песни в честь своего нового дома, но их веселье прервали громкие удары в стену охранников СД, расквартированных в соседней комнате. Через тонкую перегородку раздался голос: «Закройте рты! Как людям спать под эти дурацкие песни?»

Джек Черчилль стукнул в ответ. «Сами заткнитесь! – крикнул он. – Пора вам узнать, как звучат настоящие песни, раз уж ваши маршевые привели вас к поражению»^[428].

Они пели всю ночь.

Райхенау оказался похож на Флоссенбюрг в миниатюре. Обычных заключенных – сравнительно немногочисленных – выгоняли на рассвете рабочими группами, и после наступления темноты они возвращались изнуренными, едва способными стоять на ногах. Их морили голодом, избивали и вообще обращались с ними хуже, чем с животными.

В течение следующих дней Вингз Дэй размышлял о своем положении. Хотя командная структура СС распадалась, а дисциплина ослабевала, вероятность, что СС или Гитлер внезапно решат казнить заключенных, становилась только выше. Чем ближе были союзники и чем сильнее нацистов загоняли в угол, тем более возможным становился такой исход. Инстинкт Дэя, отточенный годами в сетях сопротивления заключенных в лагерях для военнопленных, подсказывал ему, что нужно бежать при первой же возможности^[429].

Почему такой ход мыслей довольно проблематичен, стало понятно, когда 26 апреля прибыл транспорт из Дахау, привезший десятки священнослужителей, адвокатов, разжалованных членов королевской семьи и других разношерстных личностей. Эти люди, с кем-то из которых он встречался в борделе Дахау или мимолетно во Флоссенбюрге и Заксенхаузене, казалось, сильно отличались от его маленькой группы британских и прочих военных. Они не были «настроены на побег». Большинство во время плена подвергались пыткам или запугиваниям, и, за немногими исключениями, такой опыт довел их до пассивного состояния, в котором они могли думать только о двух возможных вариантах: подчиниться СС или ждать освобождения союзниками.

Более того, большинство в какой-то момент были гораздо ближе к смерти, чем сейчас, и не хотели рисковать оказаться в таком положении снова. Если бы сбежали всего несколько человек, возмездие, скорее всего, обрушилось бы на остальных, как заметил Ферреро, но массовый побег был трудным и практически невозможным без мотивации других заключенных. Шансы могли бы повыситься, если бы их перевезли через границу в итальянский Южный Тироль, где их бы окружали друзья-партизаны Ферреро. Однако Вингзу Дэю это казалось слишком отдаленным развитием событий, и он все больше сомневался в надежности заверений итальянца, утверждавшего, что партизаны их спасут.

* * *

После того как новоприбывшие устроились в своих новых камерах, Пейн-Бест подошел к бараку, в котором была расквартирована группа Вингза Дэя, и представился. Уже знакомый с Безумным Джеком, он был представлен агенту Управления специальных операций Питеру Черчиллю и Великим беглецам – Вингзу Дэю, Джимми Джеймсу, Сидни Доузу и Рэймонду ван Ваймершу, а также некоторым офицерам генерала Папагоса, четырем ирландским солдатам и двум польским летчикам, Яну Изицкому и Станиславу Йенсену, которые служили в эскадрилье специального назначения Королевских ВВС.

Пейн-Бест был рад встрече с ними – особенно с британцами. Увлеченный их компанией, он провел с ними целый день. Это была не только первая за пять с половиной лет возможность свободно поговорить, как мужчина с мужчиной, с людьми его национальности и происхождения, но и возможность встретиться с теми, чье мужество и боевой дух сделали их героями среди товарищей по заключению. Хотя все были чрезвычайно добры и дружелюбны к стареющему шпиону, в глубине души Пейн-Бест стыдился того, что, пока эти люди снова и снова сбегали из лагерей, «я ничего не делал, просто сидел в своей камере, ведя сытую жизнь особо дорогого трофея»^[430]. Вместо того чтобы баловать его рассказами о своих приключениях, Вингз Дэй и его друзья расспрашивали Пейн-Беста о его опыте пребывания в тюремном блоке Заксенхаузена. Он подозревал, что они только притворялись заинтересованными, что усиливало его чувство неполноценности в их присутствии.

Ужин принес один из узников лагеря. Помещенная в то, что показалось Пейн-Бесту тележками для полива сада, это была стандартная еда концлагеря из водянистого рагу из свеклы и других овощей. Затем все отправились в постель. Лагерь был настолько малонаселен, что на каждого человека приходилась целая койка. Пейн-Бест, который, казалось, был невосприимчив к укусам, единственный спал, не беспокоясь о вшах. На следующее утро генералы Фалькенхаузен и Томас, его соседи по койке, жалобно сообщили, что ночью их ели заживо^[431].

Пейн-Бест провел следующий день, исследуя Райхенау. «Старые» заключенные были компанией довольно странной. Насколько он мог судить, большинство из них были пленными членами французского Сопротивления. Все они были в лохмотьях. Дух многих женщин, казалось, совершенно не был сломлен – они обращались к охранникам без уважения, разговаривали довольно нагло. Заметив заключенных, они выкрикивали насмешки в сторону их неуместно хорошей одежды.

Была еще одна группа заключенных, которых Пейн-Бест заметил в огороде. Гринвичу удалось поговорить с ними и узнать, что это были американские летчики, захваченные после того, как их сбили. Почему они не находились в обычном лагере для военнопленных, было для заключенных загадкой. СС обращались с американцами отвратительно, морили их голодом. Их скелетообразные тела работали на садовых участках мучительно медленно, будто малейшее движение стоило им столько сил, что они едва могли их собрать – душераздирающее зрелище^[432].

Как и почти все их современники, заключенные не знали, что это всего лишь несколько из сотен – если не тысяч – американских и других военнопленных союзников, которых СС держали в концлагерях, подвергали насилию, а часто и убивали^[433].

Четверг, 26 апреля: Дахау^[434]

После отправления второй партии десятки заключенных все еще оставались в Дахау, в том числе в Бункере, некоторые в бывшем борделе, а большинство заключенных-родственников – в своих бараках на территории комплекса СС.

Оказавшись между надеждой, вдохновленной неумолимым наступлением союзников, и страхом перед растущим смятением и паникой среди СС, заключенные не знали, как лягут карты – ждет их спасение или расплата? Постоянный грохот бомб и снарядов, вспышки и клубы дыма на горизонте говорили о том, что, если битва прокатится прямо по Дахау, освобождение им никак не поможет.

В своей комнате в Бункере Курт фон Шушниг открыл дневник и просмотрел записи за последние несколько дней. «Никто не может сказать нам, что будет с теми, кто остается в Дахау, – написал он неделей ранее, после того как уехала группа Вингза Дэя. – Говорят, что нас тоже эвакуируют. По другим слухам, Международный Красный Крест собирается взять под контроль весь лагерь. Это, конечно, было бы просто прекрасно, но я усвоил урок – радоваться рано, и я отказываюсь в это верить»^[435].

Два дня спустя, в воскресенье, 22 апреля: «Мы ждем».

В среду, 25 апреля, отправилась вторая группа. «Мы все еще ждем», – написал Шушниг.

На следующий день: «Американцы приближаются к Мюнхену. Мы все еще ждем».

Позже в тот же день Шушниг перевернул страницу и добавил одно слово:

«Эвакуация!»^[436]

Тем утром оберштурмфюрер СС Эдгар Штиллер начал собирать третью, и последнюю, группу заключенных из Дахау. Эта и без того трудная задача была осложнена разваливающейся структурой командования Дахау. Несколькими днями ранее примерно в 40 километрах к северу американцев удалось сдержать. Эвакуация тысяч заключенных каждый день породила в лагере хаос, и персонал СС начал дезертировать. Одна группа сбежала и предварительно сожгла запас посылок Красного Креста, которые СС забирали себе^[437]. Организация транспортировки в этой становящейся все более лихорадочной и хаотичной ситуации сама по себе была непростой задачей.

Среди оставшихся в лагере заключенных, помимо Курта, Веры и Сисси фон Шушниг, были Леон и Жано Блюм, Эрих и Марго Хеберляйн, Фриц и Амели Тиссен, а также Гертруда Гальдер и несколько заключенных-родственников, включая графиню Гизелу фон Плеттенберг и Изу Фермерен. В Бункере также оставался доктор Зигмунд Рашер, у которого были особые причины опасаться «освобождения» союзниками.

В госпитальных бараках, которые, находясь за колючей проволокой, были более подвержены хаосу, происходящему в комплексе, заключенные-родственники в эти последние дни наблюдали ужасные вещи: поезда с эвакуированными из Бухенвальда приходили с трупами, тысячи полумертвых душ насильно выводили из лагеря по дороге на юг. Фэй Пирцио-Бироли задавалась вопросом, какая цель могла быть у этого жуткого, бессмысленного садизма. Она и ее сокамерники решили, что Дахау уже почти окружен, и ничего не остается, кроме как ждать американцев^[438]. Когда пришел приказ об очередном переезде, Фэй едва могла в это поверить. «Приготовиться к отбытию! – кричали люди Бадера. – Берите только то, что можете унести в руках!»

Усталые заключенные-родственники собирали самые ценные вещи и упаковывали их в импровизированные рюкзаки, сделанные из одеял. Фэй безумно устала, и путь через комплекс СС к воротам лагеря казался ей сущим адом. Они проходили мимо истощенных узников, ряд за рядом выстроившихся для марша смерти, в недоумении наблюдавших, как странная процессия заключенных шла, словно караван кочевников, с мешками на плечах и кастрюлями, сковородками и мисками, звенящими, когда охранники СС подгоняли их^[439].

Подобная процессия тянулась и от Бункера к сторожке. Каждый брал только то, что мог унести. Матери вели детей за руки. Когда они достигли площади для переклички, заключенные столкнулись с огромной массой выстроенных в колонны узников, марширующих к сторожке под охраной СС, словно призраки побежденной армии, в хлипких стоптанных ботинках или деревянных башмаках; в воздухе витал смрад немытых тел в грязной одежде. «Тут и там мы слышали то нарастающие, то затихающие разговоры, – записал Шушниг. – Это было похоже на последний ропот бури или, возможно, на ее первый предупреждающий раскат»^[440]. Этих бедняг не ждал транспорт, только долгий и изнурительный марш, который многие из них не переживут. Любой отставший будет расстрелян. Шушниг знал, что многие из них австрийцы – люди, которыми он когда-то управлял (и, будучи фашистом, часто и притеснял).

СС провели заключенных к узкому проходу, который был открыт рядом с исходом, и они вышли. Когда большая и маленькая группы проходили мимо друг друга, Шушниг заметил, как «из толпы протянулась истощенная рука. Здесь кто-то его окликнул, там устало улыбнулось знакомое лицо». Руки поднимались в приветственном жесте. «Они наши друзья, – писал Шушниг позже. – Люди – мужчины и женщины – австрийцы». Воспоминание об этом соприкосновении со своим народом останется с ним навсегда: «Это был, наверное, самый впечатляющий момент за все эти годы»^[441].

За воротами выстроились в ряд три автобуса и грузовик. Повсюду царил хаос, солдаты СС приходили и уходили, мотоциклы и машины проносились по грузовому двору железнодорожной станции неподалеку. Багаж заключенных и сумки охранников сложили рядом. Там же находилась куча ящиков с боеприпасами. Возле служебных зданий стоял грузовик, который загружали большими ящиками, в которых, по словам охранников, находились запасы продовольствия, хотя никто из заключенных этот грузовик больше не увидит^[442].

К тому времени, как заключенные-родственники добрались до ворот, машины уже были почти заполнены заключенными из Бункера, и приходилось втискиваться туда, где оставалось место. Фэй протолкнули в кузов грузовика, уже настолько перегруженного, что люди были вынуждены стоять между скамьями, наклоняясь, чтобы не биться головой о прутья, удерживающие брезент.

Все три автобуса и грузовик были забиты до отказа еще до того, как заключенные успели в них сесть, а другого транспорта не было. Охранники СС Штиллера отправили несколько молодых людей к группе обычных заключенных, которые все еще выходии из ворот и медленно волочили ноги по комплексу. Среди них был Рейнхард Гёрделер, 22-летний сын Карла Гёрделера. Его силой оттащили от матери и сестер и отправили к обреченной толпе, как и сына Марии фон Хаммерштейн Франца и 24-летнего Маркварта фон Штауффенберга-младшего. Майор Дитрих Шац, верный нацистскому режиму офицер, который громко и возмущенно протестовал против заключения в камере в Регенсбурге, также отправился на марш смерти.

Фэй с жалостью наблюдала, как молодых людей уводили под охраной специальной группы людей Штиллера. Она не знала, увидит ли кого-нибудь из них снова. Машины стояли в ожидании, пока колонны шли мимо. Фэй видела, как несколько заключенных, слишком ослабевших, падали на колени. Охранники СС кричали на них, били прикладами винтовок и, если они все еще не могли подняться, стреляли в затылок. Молодые заключенные были здоровее и выносливее большинства, но, если они спотыкались или отходили слишком далеко, их, как и всех остальных, тоже могли ожидать пули. Фэй с трудом подавила тошноту. Она размышляла о том, что приготовили СС для такого количества сломленных людей^[443].

План Гиммлера состоял в том, чтобы согнать их в долину Эцталь^[444] в австрийском Тироле, где они должны были работать на испытательном полигоне для истребителей. Лишь немногим из них в итоге удастся добраться до австрийской земли^[445].

Было около полуночи, когда все заключенные заняли свои места и путь освободился. Фэй расстроилась, увидев, что с ними едет не только относительно добропорядочный Штиллер, но и «подлый Бадер» («которого заключенные считают способным на что угодно»). Рядом с ней сидели Курт фон Шушниг и Вера, Сисси дремала у матери на коленях. Было слишком темно, чтобы узнать кого-либо еще, и все молчали. Однако в грузовике, где Иза Фермерен сидела среди сумок и чемоданов с несколькими охранниками СС и заключенными-функционерами Вильгельмом Визинтайнером и Паулем Вауэром, которые вызвались ехать со второй группой, но в последний момент задержались, все было иначе. Визинтайнера теперь попросили поехать с ними в качестве повара, но его терзало ужасное предчувствие, что поездку он не переживет. Он жил в Дахау уже давно и видел много ужасов, которые держали в секрете. «Я слишком много знаю, – повторял он Изе. – И они знают, что я знаю»^[446].

Выезжая из комплекса СС и направляясь на юг, конвой обгонял бесконечные ряды изнуренных узников. Мари-Габриэль фон Штауффенберг мельком увидела пятерых молодых заключенных, марширующих с ними, и, как и Фэй, спрашивала себя, что же с ними будет^[447]. Конвою потребовалось около часа, чтобы добраться до открытой дороги и пройти мимо возглавлявшего марш.

В темноте заключенные не видели руин, оставшихся от Мюнхена. После им пришлось гораздо труднее, чем тем, кто путешествовал в двух предыдущих группах. Маленький конвой медленно, но верно двигался на юго-восток к Альпам, следуя тем же маршрутом через Розенхайм, что и второй. Дороги были забиты бесконечными очередями беженцев и заключенных. Над головой постоянно гудели самолеты, и каждый город, через который они проезжали, был опустошен^[448]. Поднимаясь в горы, дороги становились уже и круче, и, хотя заключенные не могли видеть окрестности, они чувствовали холодный альпийский воздух. Перегруженный транспорт был вынужден часто останавливаться. Иногда ехать было настолько трудно, что заключенным приходилось выходить из еле волочащихся грузовиков и идти рядом. Однажды им пришлось помочь толкать машину на вершину крутого склона.

Во время одной из таких «пеших прогулок» Фэй воспользовалась возможностью поговорить с Куртом фон Шушнигом, который, вероятно, был самым известным заложником Гитлера. Она нашла его довольно сдержанным и скупым на слова и подумала, что он, должно быть, приложил немало усилий, чтобы скрыть свои страдания и возвыситься над ними. И все же его живой ум выдавал заинтересованность в происходящем в мире, несмотря на долгую с ним разлуку. Зная, что семь лет он провел в плену, Фэй ожидала, что его знания о мировых событиях устарели, но обнаружила, что он был в курсе всего происходящего и остро осознавал проблемы, с которыми столкнется Европа после поражения нацистов. Нынешнее вторжение России в Европу беспокоило его – оказавшись здесь, добровольно они уже не уйдут^[449].

Шушниг признался Фэй, что иногда страдал от депрессии, и она предположила, что жена, разделившая с ним его участь, должно быть, принесла ему большое утешение. Фэй находила Веру неизменно веселой и доброй. Две женщины долго говорили, пока поднимались по горной дороге, Вера держала на руках Сисси, рассказывая историю ее рождения: мужа тогда арестовали, и она последовала за ним в Заксенхаузен. Она призналась, что именно после переезда во Флоссенбюрг, где они больше не были изолированы от всех ужасов концлагерей, у нее начали сдавать нервы. Их здание находилось недалеко от сарая для казней, и она часто слышала, как охранники приказывали заключенным раздеться, за чем следовали крики о помощи и милосердии, затем выстрелы и тишина^[450].

Будучи дочерью посла, Фэй стремилась окружать себя достойными и добропорядочными людьми. Во время одной из многочисленных «прогулок» в гору в ту ночь она представилась Леону и Жано Блюм. К ее удовольствию, Блюм сразу узнал ее девичью фамилию – Хассель – и вспомнил ее отца, Ульриха, бывшего посла Германии в Италии, казненного в сентябре 1944 года за участие в июльском заговоре. Фэй отметила, что Блюм выглядел очень старым, а из-за ишиаса хромал и передвигался только с тростью. Ее поразило, насколько скромны и непритязательны были Блюмы, а также преданность Жано – как и Вера фон Шушниг, она разделила с мужем его тюремное заключение. Несмотря на еврейское происхождение, Блюм не питал враждебности к немецкому народу – он считал, что их поразила болезнь нацизма, как и многих других европейцев, даже его соотечественников. Будучи социалистом, Блюм смотрел на будущее Европы менее мрачно, чем разделявший правые взгляды Шушниг: международное сотрудничество должно было стать ключом к решению всех проблем, а таких грандиозных идеологий, как нацизм и фашизм, следовало избегать.

Наконец изнурительный подъем закончился, и начался спуск. Рассветное солнце осветило захватывающий дух альпийский пейзаж – бальзам для уставших глаз. Фэй была так вымотана, что едва могла ровно сидеть на своем месте.

Свежим, ярким весенним утром, когда воздух нагрелся, как летом, транспорт проехал через Инсбрук и остановился у ворот Райхенау. Они распахнулись, и машины въехали в лагерь. У Фэй едва хватило сил вылезти из грузовика. Она оказалась на зловонном, посыпанном гравием дворе, где за ней наблюдала толпа из нескольких десятков человек. Фэй узнала среди них людей, с которыми познакомилась в школе в Шёнберге. Две группы заключенных радостно приветствовали друг друга. Для Фэй все походило на «сюрприз по случаю дня рождения». Охранники им мешать не стали^[451].

Старые друзья воссоединились, все остальные перезнакомились друг с другом. Военнопленные из Заксенхаузена, остававшиеся более изолированными от своих товарищей-заключенных, чем большинство, увидели много новых лиц и особенно обрадовались встрече с Куртом и Верой фон Шушниг и Тиссенами, их бывшими тайными соседями из Зондерлагера^[452].

Питер Черчилль насчитал – немного неточно – 132 заключенных, представляющих 22 национальности^[453]. Вингз Дэй, который вел учет всех VIP-заключенных, теперь смог завершить его, придя к немного иной сумме – 136^[454]. В действительности в Райхенау собрались 139 мужчин, женщин и детей, каждый из которых был ценным, но находящимся в крайней опасности заложником Третьего рейха. До этого они все собирались в одном месте только однажды – и то очень недолго, – но теперь заключенные впервые оказались в одной группе.

* * *

На самом деле в Райхенау собрались не все заключенные. После того как третья группа покинула Дахау, один человек остался в своей камере в Бункере – гауптштурмфюрер СС доктор Зигмунд Рашер. Всех из здания эвакуировали, и пока в других местах комплекса Дахау царил хаос, в двух длинных мрачных коридорах со стальными дверями стояла зловещая тишина.

Ранее в тот день, заметив суматоху, окружающую отъезд других заключенных, Рашер спросил шарфюрера СС Лехнера – любителя музыки, который привел Георга Эльзера к его унизительной смерти и был так дружелюбно настроен к Пейн-Бесту, – поедет ли он со всеми. Лехнер предположил, что да. И все же шум снаружи камеры Рашера утих, но никто за ним не пришел. Время шло.

Было около 7 часов вечера, и третья группа все еще находилась возле главных ворот, когда в Бункере зазвонил телефон. Лехнер ответил на звонок и услышал леденящий голос обершарфюрера СС Теодора Бонгарца, управляющего крематорием, и палача Георга Эльзера. Он приказал Лехнеру перевести всех остальных заключенных, кроме Рашера, из тюремного корпуса в сад. Лехнер сказал, что это невозможно. На тот момент на дежурстве находился он один. Некоторых заключенных вели к автобусам, а на площади для переклички ждали отправления тысячи обычных заключенных.

Вскоре после этого Бонгарц появился в Бункере. Даже в лучшие времена он представлял собой неприятное зрелище: гладкокожее демоническое лицо с длинным изогнутым носом, густыми бровями, опущенным разрезом вместо рта и глазами, холодными и блестящими, походившими на два мокрых камня. Его сопровождал печально известный Эмиль Маль, заключенный – администратор крематория. Обманчиво заурядный на вид человек с выступающей верхней губой и лысеющей на макушке головой, Маль был известен как палач Дахау. Бесцеремонно зарядив пистолет на глазах у Лехнера, Бонгарц еще раз приказал ему эвакуировать из Бункера всех заключенных, кроме Рашера.

Лехнер снова отказался, потому что один он не мог охранять их надежно. Увидев ситуацию своими глазами, Бонгарц понял затруднительное положение Лехнера. Вместо этого он приказал капралу вывести Рашера и отвести в камеру в самом восточном конце коридора – за тяжелой стальной дверью, отделяющей ее от остального блока. К этому времени у Лехнера уже не осталось сомнений относительно того, что намеревался сделать Бонгарц.

Рашер вздрогнул от быстрых шагов и скрипа открывающейся двери камеры. Он встал, и Лехнер вывел его из камеры и повел по коридору, а Бонгарц и Маль последовали за ними. Они прошли через стальную дверь в уединение дальнего крыла, где Рашера втолкнули в самую дальнюю камеру и заперли. Бонгарц сказал Лехнеру, что доктор больше не нужен.

Лехнер вернулся, пройдя через стальную дверь и закрыв ее за собой. Он точно знал, чего ожидать. Прижавшись к глазку, он увидел, как Маль открыл люк для еды в двери камеры, а Бонгарц направил в него пистолет. В замкнутом пространстве три выстрела прозвучали оглушительно громко. Бонгарц наклонился к люку и сказал: «Ты свинья и получил то, что заслужил». (Презрение Бонгарца к Рашеру, скорее всего, возникло из-за предательства режима, а не из-за каких-либо угрызений совести по поводу совершенных доктором зверств.) Они открыли дверь камеры и вошли. Бонгарц пнул труп, затем приказал Малю разжечь крематорий^[455].

Иронично, что жизнь Зигмунда Рашера пришла к своему позорному концу от рук его же товарищей по СС в Дахау, где он, во имя своих исследований, жестоко лишил жизни так много невинных заключенных. Несмотря на ужасные вещи, которые сотворил Рашер, Сигизмунд Пейн-Бест испытал смешанные чувства, когда узнал о его смерти. Он считал, что за свои преступления Рашер, несомненно, заслуживал смерти – и был бы повешен в любом случае, если бы выжил и попал в руки союзников, – и все же, Пейн-Бест чувствовал острую скорбь по товарищу по заключению, «потому что мы многое пережили вместе, он всегда был храбрым и оставался нам верным другом»^[456]. Такие странные привязанности могли сложиться только между людьми в экстремальных условиях общей беды.

15 Из рейха

Пятница, 27 апреля: Австрия

Последний луч теплого солнца исчез за Альпами, когда длинная колонна автобусов и грузовиков покинула широкую долину реки Инн, пройдя между горным массивом, образующим крутую долину извилистой реки Зилль.

Сидя в транспорте, заключенные оглядывались на прошедший день с тоской и сожалением. Для большинства он был полон сюрпризов, а для некоторых восторг и радость смешались с ужасом. Один день они провели все вместе в лагере в Райхенау, знакомясь с новыми людьми, воссоединяясь со старыми друзьями и знакомыми. А затем все закончилось, снова началась спешка. Они вновь отправились дальше.

На этот раз им дали меньше времени, чем обычно. Уже близился вечер, когда оберштурмфюрер СС Штиллер приказал им садиться в машины. Через 15 минут их уже загоняли в шесть автобусов и грузовиков, некоторые из которых пришли из Инсбрука. Сзади тащился грузовик с припасами^[457].

Погрузка заняла много времени, и люди стали раздражительными. Пейн-Бест, решивший, что больше не проведет ни минуты на жесткой скамейке грузовика, вступил в спор со Штиллером, который все еще намеревался держать его отдельно от Стивенса (хитрый шпион сумел быстро забраться в комфортабельный автобус). Пейн-Бест твердо указал, что, поскольку Стивенс был на десять лет моложе него, на этот раз он может поехать в грузовике. Пейн-Беста поддержал полковник Джон Макграт, и Штиллер уступил. Стивенса переместили, и Пейн-Бест с благодарностью опустился на мягкое, роскошное сиденье. В заключении он сильно похудел и боялся, что его кости продавят плоть, если ему снова придется сидеть на чем-то твердом^[458].

Эту последнюю главу их странствий омрачили не только стресс и состояние потерянности, но и пелена дурных предчувствий. В тот день унтерштурмфюрер СС Бадер и его отряд из 20 солдат СД, до этого почему-то отсутствовавшие, снова появились в Райхенау^[459]. Примерно 30 охранников СС «Мертвая голова», которых Штиллер привез с собой из Дахау, несмотря на свое звание, были относительно флегматичными и сдержанными. Люди Бадера же воспринимались как палачи. Это был отряд смерти, и заключенные их боялись. Вильгельм Визинтайнер, услышав, как один из заключенных выразил опасение, что их могут держать в Райхенау месяцами, сказал: «Не волнуйтесь, они скорее нас расстреляют». Глядя на бадерских убийц, Джимми Джеймс думал, что Визинтайнер вполне мог быть прав^[460]. Пейн-Бест также с трудом верил, что СС намеревались оставить заключенных в живых, когда в сопровождающие им назначен отряд, единственной функцией которого являлось уничтожение неугодных заключенных^[461].

Дурное предчувствие усилилось, когда, после прибытия Бадера и перед вечерним приказом об отправлении, заключенных внезапно заперли в бараках. Два часа в лагере было тихо, а затем их снова выпустили. Позже они обнаружили, что трое лидеров австрийского Сопротивления были повешены. Заключенные воссоединились, и, когда они садились в машины, над ними вновь нависло чувство надвигающейся смерти^[462]. Вингз Дэй и Джимми Джеймс заметили, что в грузовик снабжения СС загружали ящики с ручными гранатами – всего пара штук очень быстро убила бы заложников в переполненных машинах^[463]. Некоторые действительно погрузили в автобусы: Иза Фермерен, садясь в автобус со своим бесценным аккордеоном, заметила, что в салон занесли по меньшей мере один ящик с гранатами^[464].

Фэй Пирцио-Бироли села в тот же автобус, что и Шушниги и Блюмы, Мартин Нимёллер и Богислав фон Бонин, а также многие из заключенных-родственников. Фэй провела бо́льшую часть дня в Райхенау, лихорадочно разыскивая немецких заключенных, которые могли хоть что-нибудь знать о ее сыновьях. Она предполагала, что они все еще в руках СС, но не имела ни малейшего представления, где и в каких условиях. Все, что она смогла узнать, только усилило ее опасения: СС держали некоторых детей в специальных учреждениях, и иногда им меняли имена и отдавали на усыновление в лояльные нацистскому режиму арийские семьи. Фэй в конце концов отказалась от расспросов. Они не только не приносили ей облегчения, но и вынудили понять – ее товарищи по несчастью не хотели беспокоиться о проблемах, выходящих за рамки их положения^[465].

Питер Черчилль ехал в том же автобусе, что и Фэй. Он тоже провел часть дня в поисках новостей о близком человеке – Одетте Сэнсом, его возлюбленной и французской коллеге по операции УСО, преданной и схваченной вместе с ним во Франции. Благодаря Изе Фермерен его поиски увенчались успехом. Услышав, что среди заключенных двое с фамилией Черчилль, Иза представилась Питеру и спросила, есть ли у него жена в Равенсбрюке, где Иза некоторое время провела в заключении. Она описала встреченную ей француженку, которая находилась там под псевдонимом, придуманным СС – «Фрау Шурер». Эта женщина утверждала, что ее настоящее имя – Одетта. По описанию Черчилль понял – это она. Иза сказала, что она «здорова и пребывает в добром расположении духа», насколько ей известно, но другой заключенный, Вильгельм фон Флюгге, один из круга сопротивления Канариса, может рассказать больше. Он жил в мужском лагере в Равенсбрюке и знал Одетту лучше. Черчилль был знаком с Флюгге – они делили барак в Райхенау.

Он нашел Флюгге и показал ему снимок Одетты, который носил с собой. Не это ли фрау Шурер?

Флюгге изучил фотографию, но покачал головой и вернул снимок. «Мне жаль, – сказал он. – Это не та женщина, которую я знал». Увидев выражение на лице Черчилля, он попросил показать ему фотографию еще раз. «Да, да, – сказал он. – Возможно, это она… Люди могут сильно измениться в заключении… Простите меня, мой дорогой Черчилль». С этими словами он вернул фотографию, встал и с несчастным видом вышел из комнаты^[466].

Черчилль сидел один, мысли его наполняли страх и дурное предчувствие, которое вот-вот могло перерасти в отчаяние. Вся мучительная неопределенность, которую он чувствовал с тех пор, как гестапо разлучило их, снова ворвалась в его разум. Война скоро закончится, и так или иначе он узнает, что на самом деле с ней случилось, он одновременно жаждал и страшился этого открытия. Питер сказал себе, что беспокойство не принесет пользы ни Одетте, ни ему. Он попытался сосредоточиться на мысли, что, если она все еще жива, по крайней мере, он сможет позаботиться о ней и помочь ей забыть все травмирующие случаи, которые так изменили ее, что она больше не была похожа на себя на фотографии^[467].

Для Курта фон Шушнига возвращение в Райхенау было горько-сладким. Впервые после заключения его ноги снова ступили на австрийскую землю. Он старался не слишком пристально смотреть на окружающие его окрестности, потому что те будили в Шушниге эмоции, грозившие подавить его самообладание и разрушить его непоколебимое чувство собственного достоинства.

В Райхенау он воссоединился со многими старыми друзьями и был особенно рад снова пожать руку Рихарду Шмитцу. Шушнига потрясло, насколько старым и измученным выглядел бывший мэр после многих лет плена. «Встречая этих людей и старых друзей, – писал Шушниг в своем дневнике, – я не могу не думать о сотнях и сотнях других, которые все эти годы переносили подобные страдания». Он размышлял о том, что, хотя некоторые, как он сам и его семья, были еще живы, «намного, намного больше людей уже нет среди живых. Наши личные переживания становятся мелкими и неважными по сравнению с бесконечным горем вокруг нас»^[468].

Конвой всю ночь ехал вдоль извилистой реки Зилль, следуя ее течению все выше, направляясь к Альпам. Перегруженные автобусы, неспособные набрать скорость больше 20 километров в час, с трудом преодолевали крутые подъемы, на которых тут и там появлялись итальянские рабы и беглецы с маршей смерти, возвращавшиеся домой пешком^[469]. В противоположном направлении двигались немецкие беженцы и уставшие от войны солдаты.

И заключенные, и итальянцы направлялись к перевалу Бреннер – узкому горному ущелью, соединяющему Австрию с Италией. Для Штиллера это путешествие было отчаянной попыткой найти в призрачной альпийской крепости место, где можно укрыться и ждать приказов относительно судьбы заложников. Вокруг рушились немецкие позиции, и отступать от одного наступления союзников означало бросаться навстречу другому.

Ворота в Италию неоднократно подвергались бомбардировкам союзников в попытке предотвратить отступление немцев к Альпийской крепости. Чем ближе к перевалу, тем больше на дороге было солдат, беженцев, двигавшихся в обоих направлениях, и заторов из автобусов, грузовиков и различного военного транспорта. Движение было настолько плотным, что один из охранников СС потерял половину руки, когда машины протискивались мимо друг друга^[470].

Несмотря на неопределенность своей судьбы, некоторые из британских заключенных, которые ехали в том же автобусе, что Фэй и Шушниги, сумели создать там праздничную атмосферу. Неукротимых военных воодушевлял приближающийся конец войны, и они поднимали боевой дух песней. Иза Фермерен достала свой аккордеон и играла припев за припевом, а ирландский сержант Томас Кушинг дирижировал и барабанил по кастрюлям и сковородкам. В результате было похоже на что-то между английской морской экскурсией и берлинским кабаре^[471].

Колонна достигла начала перевала Бреннер где-то около полуночи, когда яркая луна освещала горы и отбрасывала призрачные тени на разрушенную деревушку Матрай-на-Бреннере. В этот момент автобус, в котором проходил песенный фестиваль, сломался, и колонна остановилась. Он тащил тяжелый пассажирский прицеп и просто не справлялся с грузом на крутых дорогах^[472].

Пока автобус стоял на обочине, Фэй наблюдала за жуткими фигурами беженцев в лунном свете, бродящих на фоне пейзажа, который казался ей мрачным и пустынным^[473].

Пока конвой продвигался по перевалу Бреннер, последние эвакуированные покидали Дахау. К концу следующего дня лагерь заполнят сирены воздушной тревоги, на этот раз возвещая не об угрозе бомбардировщиков союзников, а о счастливом приближении американских наземных войск. Комендант Вайтер и его штаб покинули лагерь, предположительно следуя призыву начальника РСХА Эрнста Кальтенбруннера собраться в Альпийской крепости, но также и с более насущной целью – спасти собственную шкуру^[474].

В ночь на субботу, 28 апреля был сформирован международный комитет заключенных для организации лагеря в рамках подготовки к прибытию освободителей. Американцы достигли Дахау на следующий день. Первыми в лагерь вошли солдаты из 3-го батальона 157-го пехотного полка 45-й пехотной дивизии, входившей в состав 7-й армии США генерала Александра Патча. Дополнительные подразделения из 42-й пехотной дивизии достигли Дахау в тот же день.

Они попали в ад на Земле. Еще до того, как они вошли в лагерь, они обнаружили железнодорожные грузовые вагоны, набитые трупами более 2000 мужчин, женщин и детей. Внутри лагеря они увидели еще больше мертвых, сложенных повсюду в огромные кучи. Осталось 32 000 выживших, многие на пороге смерти – они умрут вскоре после освобождения.

Солдаты, видевшие Дахау, так и не оправились от пережитого. «Нас просто тошнило, – писал один американский офицер. – Мы были в бешенстве, но не могли ничего сделать, только сжать кулаки»^[475].

Суббота, 28 апреля: перевал Бреннер

Было уже раннее утро, а колонна все еще стояла на обочине, ожидая замены сломанному автобусу. Было холодно, весеннее тепло долины Инн уступило место постоянному зимнему холоду горного перевала.

Внутри автобуса британские заключенные радостно продолжали петь. Иза Фермерен сыграла меланхоличные вступительные аккорды «Бульвара разбитых мечтаний» – сентиментальной романтической песни, исполненной Констанс Беннетт в фильме 1934 года «Мулен Руж»^[476]. Внезапно из темноты автобуса раздался резкий, яростный голос Курта фон Шушнига: «Как вы можете петь в столь тяжелый час?»^[477]

Британским офицерам было нетрудно ответить на этот вопрос, но они промолчали. Они перестали петь, и тревога, до этого приглушенная, снова забралась в их мысли^[478]. Они сидели и смотрели на залитую бледным лунным светом разрушенную деревню и призрачных беженцев, несущих рюкзаки и сумки. Некоторые толкали ручные тележки, кому-то повезло раздобыть лошадей и мулов.

В тишине Питер Черчилль, сидевший в передней части автобуса, услышал приглушенный разговор между одним из людей Бадера, со шрамами на лице, и водителем. Они говорили о резне, которая, по их представлениям, должна была происходить в тот момент в Берлине. Солдат СД разозлился и сказал, что, если фюрер погибнет в бою, он отомстит заключенным. «Я снесу этих ублюдков, как кегли», – прорычал он^[479]. Черчилль и большинство других уже давно наблюдали это желание на лицах членов СД, но услышанное все равно леденило душу. Они могли только надеяться, что Гитлер проживет еще какое-то время.

Это был не единственный подобный разговор. Полковник Богислав фон Бонин и промышленник Вильгельм фон Флюгге подслушали фрагмент тихого разговора двух сержантов СС. Один спросил: «Что будем делать с теми, кого еще предстоит ликвидировать?» Другой сказал: «Ну, нам приказали положить бомбу под автобус либо прямо перед, либо после…». Остальное фон Флюгге не расслышал^[480].

Священники Карл Кункель и Иоганн Нойхойзлер вышли из автобуса, чтобы осмотреться. Они поговорили с отступающими немецкими солдатами и узнали, что идти дальше на юг было очень плохой идеей. Американцы уже были в Тренто, чуть более чем в 140 километрах к югу, и быстро продвигались. Вместо того чтобы вернуться к автобусу или побродить по жутким руинам, Кункель и Нойхойзлер воспользовались возможностью проскользнуть в распростертые объятия местной гостиницы «Вайс Рёссль», одного из немногих сохранившихся сооружений. Хозяин дал им вина, хлеба и колбасы, а когда услышал об их бедственном положении, настоятельно рекомендовал остаться у него или просто бежать. Нойхойзлер ответил, что намерен разделить испытания своих товарищей по заключению до самого конца, неважно, как ужасна будет их развязка^[481].

Несколько британских офицеров получили разрешение выйти из автобуса и размять ноги. Пейн-Бест бродил среди руин разбомбленного бетонного бункера. В этом стратегически важном узком месте воздушные налеты были почти еженощным явлением, и ходили слухи, что конвой намеренно остановил здесь в надежде еще на один, чтобы казнить всех заключенных и обвинить в их смерти бомбардировку^[482].

Вингз Дэй и Безумный Джек Черчилль, не подозревая о слухах, стояли на обочине, серьезно обсуждая возможность побега. В конце концов они решили остаться. И не только из-за того, что их товарищей по заключению могли наказать – они все уже ехали по единственно возможному пути побега^[483].

Возвращаясь к автобусу, Дэй обнаружил у двери оберштурмфюрера СС Штиллера. «Надеюсь, вы хорошо прогулялись, командир авиакрыла», – саркастически сказал он. Дэй воспринял это скорее как насмешку, чем вопрос^[484].

У Дэя сложилось впечатление, что ни Штиллер, ни Бадер не имели ни малейшего представления, что они делают или куда направляются. В теории их обязанности делились просто. Штиллер отвечал за транспортировку, размещение и общее содержание заложников и, следовательно, был командующим. У Бадера была только одна роль: выполнять любые окончательные приказы из Берлина. Ожидалось, что это будет казнь. Текущий приказ сверху состоял в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не допустить попадания заключенных в руки союзников. Однако связь с Берлином была потеряна, и замешательство и растерянность офицеров СС создавали огромный риск, что они просто перебьют пленных, таким образом исполнив приказ.

Из этих двоих Бадер, опытный, закаленный убийца, казалось, был более склонен при малейшем поводе превратить эвакуацию в массовую казнь. Штиллер находился в незавидном положении. Пейн-Бест был не единственным заключенным, который предложил ему ослушаться приказа и отвести конвой к рядам союзников. Ричард Стивенс сделал ему то же самое предложение. Когда они покидали Дахау, Стивенс сказал Штиллеру: «Если в тебе есть хоть капля здравого смысла, ты направишь конвой к ближайшему подразделению Соединенных Штатов и передашь нас невредимыми». Но все было не так просто. Штиллер и без Стивенса знал, что, если в форме СС его поймают американцы, «они повесят тебя на ближайшем дереве». Штиллер обдумал предложение, а затем ответил: «Посмотрим, что встретится нам по пути»^[485].

И вот посреди ночи они на дороге, а их автобус сломан. Вероятность того, что Штиллер отвезет пленных союзникам, после Рейхенау резко сократилась. Хотя формально званием он был выше Бадера, Штиллер был менее волевым, и нельзя было рассчитывать на то, что его эсэсовцы будут выполнять приказы с таким же рвением, как палачи Бадера.

Наконец, около 1:30 ночи, из Инсбрука прибыл новый автобус. Потребовалось еще два часа, чтобы пересадить заключенных и провести в салон последних отставших.

Едва над восточными вершинами Альп забрезжил рассвет, конвой достиг вершины перевала и начал долгий спуск в итальянский Тироль.

16 Заговор «Санрайз»

В Италии немецких сил было больше, чем казалось по войскам, отступающим через перевал Бреннер, а союзники продвинулись не так далеко, как гласили слухи. Солдаты, с которыми говорили Карл Кункель и Иоганн Нойхойзлер в Матрай-на-Бреннере, не знали правды; американцы все еще находились далеко от Тренто и упорно бились за каждый клочок земли.

Северо-Итальянская операция^[486] – весеннее наступление 15-й группы армий союзников – началась 6 апреля, с линии, которая тянулась от севера Пизы на западном побережье Италии до Равенны на восточном, проходя к югу от Болоньи и к северу от Флоренции. Силы численностью более 900 000 солдат Пятой армии США и Восьмой армии Великобритании и Содружества провели массированное наступление, направленное на продвижение в Ломбардию и Венето через широкую равнину между северной окраиной Апеннинских гор и южной окраиной Тирольских Альп.

В то время как небольшая часть Пятой армии продвигалась по узкой западной прибрежной равнине, а британская Восьмая армия наступала на север от Равенны, основные американские силы нацелились на центр, прямо через равнину на Болонью, Модену, Верону и озеро Гарда.

Американцы встретили сопротивление вдоль реки По, но в течение нескольких дней передовые части продвигались на северо-запад к Брешии и на северо-восток к Падуе и Венеции. В центре 85-я и 88-я пехотные дивизии США, прикрытые слева 10-й горной, продвигались на север к Вероне и озеру Гарда, прямо к району Южного Тироля, где держали VIP-заложников Гитлера^[487].

26 апреля, когда последние машины покидали Дахау и направлялись на юг в австрийские Альпы, подразделения 85-й пехотной «Дивизии Кастера» легко проходили через немецкие линии фронта к северу от Вероны на южных предгорьях Тироля. Однако 10-я горная дивизия, которой было поручено продвигаться к перевалу Бреннер, встретила самое сильное сопротивление после выхода из Апеннин. Немцы взорвали важнейшие тоннели, и 28 апреля 10-я горная дивизия поняла, что взять северный берег озера Гарда с суши не удастся^[488]. Не захватив озеро, лежащее словно длинный наконечник копья, впившийся в долину, ведущую к Больцано и Бреннеру, основной удар нанести бы не получилось.

В ту субботу днем, пока колонна заложников спускалась с перевала Бреннер, полк 10-й горной дивизии занял озеро Гарда, используя амфибийные машины DUKW и поддержку артиллерийского огня британского 178-го среднего полка. Однако, чтобы оказаться в верховьях озера и начать продвижение вверх по долине к первому крупному городу, Тренто, потребовалось еще два дня^[489].

Продвижение замедлилось, и пока между заключенными и рядами союзников находилась зона военных действий, их жизни пребывали в непосредственной опасности.

* * *

28 апреля 1945 года стало историческим для итальянского народа. В этот день жизнь их бывшего лидера и самопровозглашенного дуче подошла к кровавому и унизительному концу. Бенито Муссолини и его любовница Кларетта Петаччи были расстреляны партизанами в загородном доме недалеко от озера Комо, в северо-западном уголке Италии, недалеко от швейцарской границы. Их схватили накануне, когда они пытались добраться до Швейцарии, где надеялись обеспечить себе безопасный переезд в Испанию. Тела позже отвезли на юг в Милан, где выставили на обочине площади Лорето^[490], прежде чем подвесить вверх ногами на балках разрушенной заправочной станции Esso. Все было запечатлено на пленку.

В то же время, когда оставшаяся часть оккупированной немцами Италии билась в агонии, разворачивались знаменательные события, имевшие для заключенных жизненно важные последствия. Тайный заговор между немецкими и союзными командирами с целью положить конец войне в Италии приближался к развязке.

С марта 1945 года обергруппенфюрер СС Карл Вольф, верховный командующий СС и полиции в Италии, вел секретные переговоры с союзниками, предлагая организовать одностороннюю капитуляцию немецких войск. Эти тайные переговоры проводились через нескольких эмиссаров в различных малоизвестных местах на границе нейтральной Швейцарии и оккупированной немцами Италии. Они также включали две секретные операции, в ходе которых сам Вольф пересекал Швейцарию в гражданском, чтобы напрямую переговорить с американским шпионом Алленом Даллесом в Берне^[491].

Несмотря на свои тайные мотивы – не в последнюю очередь собственного желания остаться в живых и получить всю славу, – Вольф пошел на огромный риск, стремясь достичь своей цели. По приказу Даллеса он прибег к исключительным мерам, разместив радиста УСС на чердаке итальянской штаб-квартиры СС, чтобы поддерживать постоянную связь как с Даллесом, так и с верховным главнокомандующим союзническими вооруженными силами в Италии фельдмаршалом Харольдом Александером. Человеком, выбранным в качестве радиста, был чех, известный только по кличке Валли. Раньше он был заключенным в Дахау. Валли снабдили униформой СС и большим запасом сигарет, и он принялся за работу. Он поставил антенну и установил радиосвязь со штабом союзников в Казерте. Единственным знаком, указывавшим на его существование для персонала штаб-квартиры СС Вольфа, была табличка снаружи комнаты с предупреждением: «Вход только с особого разрешения обергруппенфюрера!»^[492]

Даллес и Вольф обсуждали вопрос политических заключенных. Даллес спросил, сколько их содержится в Италии. Вольф не знал, но предполагал, что их было «несколько тысяч» и принадлежали они к разным национальностям. Даллес спросил, что с ними случится в случае краха или капитуляции Германии. «Существует вероятность, что их убьют», – ответил Вольф, подтвердив то, что УСС уже знало: от Гитлера или Гиммлера поступили секретные приказы убить всех политических заключенных и не позволить им попасть в руки союзников живыми. «Вы будете подчиняться этим приказам?» – спросил Даллес.

Вольф встал и прошелся взад-вперед по террасе у зала заседаний. Через несколько мгновений он вернулся и дал ответ: «Нет». Он поклялся своей честью, что не будет выполнять приказ убить заключенных^[493]. Однако это было не то же самое, что поклясться защищать их. Приказ избавиться от заключенных будет отдан не ему, а непосредственно оберштурмфюреру СС Штиллеру.

Подход Карла Вольфа к союзникам в целом и к Даллесу в частности был уже известен нескольким высокопоставленным немецким чиновникам и военачальникам, которые его поддерживали в большей или меньшей степени в зависимости от того, как они воспринимали его действия с точки зрения влияния на их личные обстоятельства.

Среди тех, кому это было известно, был фельдмаршал люфтваффе Альберт Кессельринг, который был главнокомандующим группы армий «Ц», немецких войск в Италии, до перевода на Западный фронт в марте 1945 года. Его преемник – генерал-полковник Генрих фон Фитингхоф – и заместитель Фитингхофа генерал Ганс Рёттигер также знали, как и глава люфтваффе в Италии генерал Максимилиан Риттер фон Поль, и Франц Хофер, нацистский гауляйтер Тироля и Форарльберга. Наконец, знал Отто Ран, посол Германии в Италии.

Из всех этих высокопоставленных лиц генерал Поль, генерал Рёттигер и посол Ран были наиболее последовательны в поддержке усилий Вольфа по быстрому установлению мира. Другие, менее благосклонные к Вольфу, вскоре узнали о его тайных вылазках в лагерь противника и начали доставлять ему неприятности. Эрнст Кальтенбруннер был решительно настроен сопротивляться врагу до последнего, и когда он услышал о заговоре Вольфа, то сообщил Гиммлеру и пригрозил рассказать Гитлеру. Гиммлер был потрясен вопиющим неподчинением Вольфа и предупредил, чтобы он больше не покидал Италию. Чтобы подчеркнуть ту серьезность, с которой следовало относиться к этому приказу, он арестовал семью Вольфа.

Контакты Вольфа с союзниками – названные УСС операцией «Санрайз» – заводили его на все более опасную тропу^[494]. Ранние, нерешительные этапы «Санрайз», сразу после встреч в марте 1945 года, характеризовались промедлением и нерешительностью. Немцы не могли точно определить, чего они хотят от союзников, и боялись обвинений в предательстве. Американцы и британцы с подозрением относились к немецким мотивам и осознавали возможность быть вовлеченными в нацистский заговор с целью дестабилизации союза с СССР. Впрочем, союзники верили нацистской пропаганде об Альпийской крепости, и достижение решения, которое избавило бы их от необходимости вести дорогостоящую кампанию по преодолению такого масштабного препятствия, было очень желаемо^[495].

Перевод Альберта Кессельринга лишил Вольфа самого могущественного союзника, в то время как его преемник Фитингхоф был чопорным старым аристократом, которому не хватало стимула или силы характера, чтобы не подчиняться приказам или предпринимать собственные независимые действия. Вольфу ничего не оставалось, кроме как тянуть время^[496].

Но чем больше Вольф медлил, тем больше терял рычаги влияния на Даллеса и союзников. К началу апреля военная ситуация для немцев ухудшилась настолько, что локальная капитуляция в Италии частично утратила для союзников привлекательность. С наступлением 15-й группы армий немецкая группа армий «Ц» была вынуждена оставлять одну важную позицию за другой.

Тем не менее произошли и некоторые обнадеживающие для Вольфа события. Разочарованный неспособностью фюрера осознать масштаб бедствия, гауляйтер Франц Хофер, чей доклад 1944 года сыграл важную роль в создании концепции Альпийской крепости, пришел к идее решения проблемы путем переговоров. 13 апреля Гиммлер внезапно и без объяснений вызвал Вольфа в Берлин. По прибытии он тут же узнал, что начальство знало о его поездках в Швейцарию. Кальтенбруннер был в ярости, Гиммлер – нет. Надеясь претворить в жизнь собственные секретные планы по урегулированию с западными союзниками, Гиммлер не мог решить, наказать Вольфа или самому воспользоваться связями в Берне. Наконец, не зная, как действовать дальше, он позволил Вольфу изложить все непосредственно Гитлеру^[497].

Затем последовали два дня встреч в бункере фюрера 17 и 18 апреля. В нынешнем состоянии духа Гитлера эти встречи могли стать для Вольфа фатальными. Менее значимых людей расстреляли бы за предательство, но Гитлер похвалил предприимчивость Вольфа в установлении контакта с американцами на «высшем уровне». Однако, когда Вольф попытался получить одобрение Гитлера на продолжение переговоров, фюрер посоветовал проявить осторожность. Он был убежден, что хрупкий союз между западными союзниками и СССР находится на грани распада. Когда это произойдет и союзники перестанут быть единым фронтом, Германия сможет выбрать, с какой стороной хочет иметь дело^[498].

19 апреля, пока большинство заключенных томились в Дахау, а первая небольшая группа обосновалась в Райхенау, Вольф вернулся в свою штаб-квартиру на озере Гарда, разочаровавшись в Гитлере и абсолютно уверившись в своем решении заключить сделку с союзниками.

К несчастью для него – и для безопасности VIP-заложников, – советники Даллеса из Объединенного комитета начальников штабов^[499] сочли маневры Вольфа частью нацистского заговора с целью столкнуть западных союзников с Советами. Они явно разделяли взгляды Гитлера на союз. Более того, они все больше верили в наступление 15-й группы армий. Силы генерала Фитингхофа все еще отчаянно сопротивлялись, но все складывалось решительно в пользу союзников.

Главные немецкие участники операции «Санрайз» встретились 22 апреля в штаб-квартире Фитингхофа в Рекоаро, в горах к востоку от озера Гарда, в то время как американские войска боролись с упорным немецким сопротивлением на реке По. Было решено, что Вольф вернется в Швейцарию. Прийти к соглашению о том, что он предложит Даллесу, не удалось, поскольку у каждого из присутствующих были свои требования. Главное – что бы Вольф ни решил предложить Даллесу, сделать это нужно было быстро и заключить как можно более выгодную сделку. В понедельник, 23 апреля Вольф отправился в Швейцарию, взяв с собой подполковника Виктора фон Швайница, штабного офицера в команде Фитингхофа, и личного адъютанта Вольфа, штурмбаннфюрера СС Ойгена Веннера.

Все было напрасно. Даллес получил приказ не вести переговоры с немцами. В любом случае, у них почти не осталось рычагов для переговоров. С наступлением союзников через По немецкая 14-я армия понесла тяжелый удар, от которого так и не оправилась, а 10-я армия была фактически нейтрализована. Хотя некоторые полки все еще яростно сражались, группа армий «Ц» больше не могла оказывать реальное сопротивление превосходящим силам союзников. Более того, партизанские атаки вспыхивали по всему немецкому тылу, и штаб Вольфа был вынужден отступить от озера Гарда в Больцано^[500]. У Вольфа не было выбора, кроме как вернуться в Италию, оставив Швайница и Веннера продолжать переговоры.

Незадолго до полуночи в пятницу, 27 апреля – когда заключенные ехали к перевалу Бреннер – Вольф прибыл в свою новую штаб-квартиру в Больцано. Ранним утром следующего дня он посетил совещание в штаб-квартире Фитингхофа с самим генералом, его заместителем Гансом Рёттигером, гауляйтером Францем Хофером, послом Отто Раном и добродушным связным Вольфа с СС Ойгеном Дольманом. Вольф сказал собравшимся, что реальной альтернативы безоговорочной капитуляции больше нет. Хофер был потрясен таким развитием событий и после бурной ссоры выбежал из комнаты. Встреча закончилась после рассвета; к соглашению заговорщики так и не пришли.

В это время Вольф ждал известий от двух эмиссаров в Швейцарии^[501]. Недолго. В полдень того же дня Швайниц и Веннер сели в самолет фельдмаршала Александера на аэродроме близ Анси во Франции и направились в штаб-квартиру союзных войск в Казерте, Италия. Швайниц вез письменное разрешение генерала Фитингхофа на капитуляцию.

* * *

Если бы заключенные знали об этом, они, несомненно, обрадовались бы такому развитию событий. За исключением сравнительно небольшого числа закаленных и проницательных циников, большинство, вероятно, смотрели бы в ближайшее будущее с оптимизмом, предвкушая скорое освобождение. Чего они не осознавали – возможно, за исключением лидера партизан полковника Ферреро, – так это того, в какой жестокий, бурлящий хаос погружалась страна.

Официально немцы в Италии предлагали свою капитуляцию. Однако на земле, в котле линии фронта, все было не так просто. Отдельные элитные немецкие части просто игнорировали капитуляцию, а итальянские партизаны сеяли насилие, атакуя не только немцев, но и друг друга.

В такой ситуации 139 VIP-заложников, отправлявшиеся в водоворот событий в руках фанатичных нацистских охранников, поклявшихся убить их в случае поражения Гитлера, были похожи на цыплят, выбежавших на оживленное шоссе.

17 Свидание со смертью

Суббота, 28 апреля: перевал Бреннер

Солдат СС на мотоцикле ехал по извилистой горной дороге, тянущейся от перевала. Он ехал медленно, пробираясь мимо отступающих немецких войск, направлявшихся в сторону Австрии, итальянских беженцев, спускавшихся в долину, и транспортных средств, идущих в обоих направлениях. Примерно в десяти метрах позади него колонна автобусов медленно катила вперед со скоростью 20 километров в час. Время от времени мотоциклист заводил двигатель и мчался далеко вперед, разведывая маршрут. На каждом перекрестке он останавливался и поднимал руку. Колонна прекращала движение, и Бадер со Штиллером выходили, чтобы посовещаться с разведчиком. Они на что-то указывали, качали головой и пожимали плечами. В конце концов офицеры снова садились в автобус, и колонна продолжала свой путь^[502].

Заключенным казалось, что лейтенанты СС не имели ни малейшего представления, куда они ехали. Они были оторваны от Берлина, а с таким непостоянным человеком, как Бадер, и таким командиром, как Штиллер (которому не хватало силы характера, чтобы обуздать его), заложникам это не предвещало ничего хорошего.

Некоторые заключенные были уверены, что знают, каково их место назначения. Маркварт фон Штауффенберг – «дядя Моппель», как его называла Фэй, – сказал, что они определенно направляются в Больцано, примерно в восьмидесяти километрах к югу от перевала Бреннер, где армии СС планировали дать последний бой. В Райхенау он слышал, что гауляйтер Инсбрука уже отправился туда. Сердце Фэй упало: «Как будет иронично, если, прожив так долго, мы погибнем в последнем сражении этой войны!»^[503]

По крайней мере, тревогу и неудобства сглаживал красивый местный пейзаж. Утреннее солнце разлилось по глубокой узкой долине с крутыми зелеными холмами и скалистыми выступами, покрытой складками, словно свободная одежда, расшитая полосками и заплатами из сосен и усеянная огороженными альпийскими фермами. Над верхушками зеленых деревьев виднелись острые скалистые пики, покрытые снегом. Долина круто спускалась с высокого перевала; дорога петляла среди холмов.

Курт фон Шушниг смотрел на это сентиментальным взглядом человека, возвращающегося домой. Он родился и вырос в Тироле, где появился на свет в 1898 году в долине над озером Гарда, и знал здесь каждый город и деревню. В его детстве вся эта земля была австрийской. Тироль когда-то был историческим княжеством в самом сердце Австро-Венгерской империи. После поражения Центральных держав^[504] в 1918 году империя распалась, Австрия сократилась до жалкого клочка земли, а южная половина Тироля по Сен-Жерменскому договору^[505] была передана Королевству Италия. Шушниг все еще считал его своей родиной и с неохотой признавал, что «с точки зрения политики» Южный Тироль теперь был итальянской землей^[506]. Здесь культуры смешивались друг с другом, и почти каждое поселение и местность имели два названия, немецкое и итальянское.

Вскоре Шушнигу стало ясно, что, куда бы они ни направлялись, это определенно был не Больцано. Сразу за деревней Франценсфесте^[507] глубокая долина, ведущая вниз от перевала Бреннер, начала расширяться. Конвой повернул налево, через ущелье в горах, ведущее к Пустерталю – широкой альпийской долине, пролегающей с запада на восток через Доломитовые Альпы. Шушниг знал, что этот путь в конечном счете приведет их обратно в австрийский Восточный Тироль. Он сказал об этом Пейн-Бесту и другим, породив новую волну предположений и догадок^[508].

К 9 часам утра погода стала сырой и мрачной, ливень заливал долину и скрывал лесистые возвышенности в туманной дымке. Колонна проехала около 50 километров, и сразу за деревней Вельсберг-Тайстен^[509] машины свернули с главного шоссе на дорогу, обозначенную указателем на прибрежный курорт Прагзер-Вильдзее^[510]. Через несколько метров они приехали к железнодорожному переезду и немедленно остановились^[511]. И снова заключенные смотрели, как Штиллер и Бадер вышли и стояли под дождем, обсуждая, что делать. В конце концов автобусы выехали с боковой дороги обратно на шоссе, где водители остановились и выключили двигатели.

Они находились посреди альпийских лугов, с обеих сторон переходящих в густые сосновые леса. Железная дорога шла вдоль автомобильной, обе, укутанные туманом, исчезали вдали за лесистыми склонами.

В такой мирной обстановке можно было найти утешение и забыть о нависающей над ними опасности. Однако реальная ситуация была совсем иной. После пяти лет войны Северная Италия была охвачена безумием убийств и взаимных обвинений. Казнь Бенито Муссолини, которая произошла позже в тот же день, была лишь толикой этой ситуации. Тремя днями ранее, 25 апреля, Комитет национального освобождения в Милане – головная организация итальянского сопротивления – объявил всеобщее восстание, призвав партизанские отряды по всей Северной Италии начать интенсивные атаки в тылу немцев^[512]. Деревни, поселки и города становились ареной ожесточенных сражений между бойцами Сопротивления и немецкой полицией и военными подразделениями. Партизаны бродили по сельской местности, верша кровавую месть нацистам, фашистам и любым подозреваемым в пособничестве им. Часто их методы были такими же садистскими, как и методы их бывших начальников. Конкурирующие партизанские группировки также сражались друг с другом. В этой атмосфере возмездия, а также в условиях, когда солдаты СС и СД стремились избавиться от своих пленников или отомстить им, жизни заключенных висели на волоске.

Пастор Нимёллер заметил, что некоторые из охранников пьют самогон, добытый в деревне по пути. Он предупредил Вингза Дэя, что пьянство среди СС часто является прелюдией к зверствам. Так думал не только Нимёллер. Дэй не мог не заметить, что заключенные, которые провели много времени в концентрационных лагерях, становились «очень нервными», когда автобусы простаивали на обочине^[513].

Их худшие опасения несколько развеялись, когда к ним обратился Штиллер. Он объяснил, почти извиняясь, что отель «Прагзер-Вильдзее», куда он надеялся их доставить, оказался занят тремя генералами люфтваффе и их штабами, поэтому ему придется искать альтернативу. Но поскольку в машинах оставалось опасно мало топлива, варианты у него заканчивались. Им придется остаться здесь на некоторое время, пока он ищет выход из сложившейся ситуации.

Несмотря на то что заключенные боялись злить охранников, это объявление вызвало громкие протесты. Забыв об опасности, заключенные начали говорить о более насущных проблемах. Когда им дадут завтрак или хотя бы воды? Со вчерашнего дня они получили только кофе и походный паек. Женщины беспокоились о детях и стариках. Все злились, они устали от изнурительного путешествия и были сыты по горло, казалось, бесцельным блужданием. Военные – включая ряд генералов, командовавших крупными силами на поле боя, – были возмущены неорганизованностью Штиллера и Бадера. Все голоса смешались в бессмысленную неразбериху. Увидев такую реакцию, Штиллер вышел из автобусов, чтобы снова посоветоваться с Бадером^[514].

Заключенным разрешили выйти и размять ноги. Дождь прекратился, но все равно было сыро и холодно. Охранники СС и СД выстроились по обе стороны дороги с интервалом в десять метров, держа автоматы наготове.

Пейн-Бест несколько раз воспользовался возможностью поговорить со Штиллером наедине, расспросив о планах и изучив его настроение и характер, но ни то ни другое его не впечатлило. Теперь, прогуливаясь по дороге, он завязывал разговоры с солдатами СД Бадера, с которыми познакомился в период пребывания в здании школы в Шёнберге. Он совершенно не сомневался, что эти люди расстреляют заключенных, если получат такой приказ, однако среди тех, с кем он говорил, какого-то особого рвения к резне он не заметил. По крайней мере, один из них считал, что было бы неплохо начать с убийства Штиллера и Бадера. Пейн-Бест пытался поддержать эту идею, но она так и не прижилась^[515].

По мнению Пейн-Беста, скорее нужно было убедить Штиллера нарушить приказ и спасти заключенных, ведь тогда тот сможет надеяться, что с ним не сделают ничего плохого, когда он будет схвачен союзниками – что рано или поздно произойдет. Поставив его перед этим фактом в Дахау, Пейн-Бест не добился никакого прогресса, и сейчас дело шло не лучше. Штиллер боялся и не мог предать Бадера. Хотя 30 эсэсовцев Штиллера превосходили численностью солдат СД Бадера, последние были более мотивированы и более склонны к внезапным вспышкам ярости. Большинство людей Штиллера не были убийцами. Многие раньше служили в вермахте и вступили в СС под давлением^[516].

Надеясь оказать давление на Штиллера, Пейн-Бест поговорил с Ялмаром Шахтом и Фрицем Тиссеном, когда те прогуливались рядом с автобусами. Пейн-Бест предложил «плутократам нашего сообщества» подкупить Штиллера солидной взяткой – например, 100 000 швейцарских франков – за то, чтобы он вывез всех заложников в Швейцарию. Оба, услышав эту идею, покачали головами. Они отказались принимать какое-либо участие в такой опасной схеме. Пейн-Бест пытался убедить их, но безуспешно. Озадаченный и рассерженный их робостью, он сдался^[517].

Некоторых заключенных пугало их положение: они вынуждены были ходить возле дороги, вдоль которой вооруженная охрана встала в столь зловещий строй. Распространился слух, что в одном из автобусов нашли приказ гестапо, предписывающий офицерам СС по прибытии на место назначения расстрелять всех заложников. Поскольку ожидание затягивалось, начинало казаться, что все близится к концу^[518].

Тем временем любопытные итальянские крестьяне начали подтягиваться, чтобы поближе рассмотреть придорожную сцену. Их удерживала охрана, но они махали незнакомцам и узнавали в некоторых важных людей, догадываясь, что затевается что-то серьезное^[519]. Колонна также стала объектом любопытства прохожих. Мимо проехал грузовик, полный немецких солдат, и те стали насмехаться над заключенными, выкрикивая оскорбления. Они, по-видимому, решили, что заключенные были Parteigenossen^[520] – членами нацистской партии, отчаянно спасающимися от союзников^[521]. Заключенные считали иронию.

В конце концов зрелище привело к развитию ситуации. Несколько гражданских на велосипедах направились в сторону Нидердорфа^[522], деревни, расположенной примерно в полутора километрах оттуда. Они узнали Курта фон Шушнига и, добравшись до деревни, сообщили о происходящем местным властям. Итальянский интендант из высшей комиссии в Больцано по чистой случайности оказался в тот день в Нидердорфе. Антон Дуча, инженер по профессии, отвечал за расквартирование немецких войск в этой части Южного Тироля, а также за многочисленных гражданских беженцев. Услышав о бедственном положении автобусов с VIP-заключенными, он приехал, чтобы увидеть все своими глазами^[523].

Дуча был хорошо одетым мужчиной среднего возраста, с внимательным, умным и добродушным лицом. Он представился Шушнигу и поговорил со Штиллером, предложив обеспечить заключенных питанием и жильем в Нидердорфе. Штиллер, очевидно, опасаясь, что контроль над ситуацией ускользает из его рук, не хотел позволять итальянцу вмешиваться. Твердо решив помочь, Дуча несколько раз ездил туда-сюда между придорожной группой и деревней, наводя справки, договариваясь о временных мерах и пытаясь убедить Штиллера. Ни Штиллер, ни заключенные не знали, что Дуча, помимо работы администратором у нацистских оккупантов, был тайным лидером одной из местных итальянских сетей Сопротивления и, следовательно, имел личные причины интересоваться положением заложников.

Перед лицом очевидно разумного плана авторитет Штиллера начал таять. Заключенные, по отдельности и группами, начали брать дело в свои руки. Не обращая внимания на охрану, каноник Нойхойзлер повел небольшую группу своих собратьев-священников в Нидердорф, намереваясь найти какие угодно продукты, чтобы накормить женщин и детей. Даже люди из СД Бадера и пальцем не пошевелили в знак протеста.

В суматохе еще одна небольшая группа заключенных воспользовалась возможностью отделиться от толпы. Генерал Санте Гарибальди и полковник Давиде Ферреро обнаружили – или, возможно, Ферреро уже знал, – что итальянский железнодорожник, который управлял близлежащим переездом и жил в маленьком домике в альпийском стиле рядом с ним, был партизанским лидером низшего звена, в звании, эквивалентном сержанту или капралу. Гарибальди и Ферреро решили нанести ему визит и пригласили Питера Черчилля вместе с двумя итальянскими ординарцами, Амичи и Бартоли, сопровождать их^[524].

Ускользнув от конвоя, они отправились в дом железнодорожника, где съели плотный завтрак. Простая деревенская еда показалась Питеру Черчиллю, который давно не ел так хорошо, настоящим пиром. Стоявшая у автобусов Иза Фермерен увидела, как в коттедж вносят тушу свежезарезанного ягненка, и задалась вопросом, что же там происходит^[525].

Чувствуя, что ситуация ускользает из его рук, Штиллер переговорил со своими все более непокорными заключенными и пообещал, что больше им ждать не придется. С этими словами он направился в Нидердорф, по-видимому, намереваясь разрешить ситуацию^[526].

Расположившийся на берегу извилистой реки Нидердорф был на самом деле всего лишь деревней с красивой барочной церковью и несколькими очаровательными отелями и гостиницами, обслуживающими туристов. До недавнего времени это было тихое местечко, оживленное только в праздничные месяцы, но теперь оно полнилось беженцами и солдатами. Штиллер обнаружил, что аккуратная центральная площадь забита военным транспортом, а тротуары – людьми. Он не смог найти ни телефона, ни телеграфа, чтобы связаться с начальством. Когда он подошел к отряду вермахта и попросил о помощи, командир отказался. С распадом структуры немецких вооруженных сил вновь всплыла вражда между вермахтом и СС, и ужас, внушаемый элитами Гиммлера, терял власть над простыми солдатами.

Только в ратуше – здании из серого камня, покрытом белой штукатуркой, расположенном в углу площади – его согласились выслушать. Штиллер рассказал мэру о своем затруднительном положении, и после длительных переговоров наконец получил согласие на размещение части заключенных в ратуше. Других придется поселить в местных гостиницах и частных домах.

Однако, когда Штиллер поговорил с Антоном Дучей, итальянский интендант признал, что он в тупике. Все гостиницы в Нидердорфе были переполнены, а все варианты размещения в регионе занимали армейские штабы, вспомогательные группы и медицинские пункты, а также гражданские лица из разбомбленных больниц и школ. Пустерталь и Южный Тироль оказались полностью забиты людьми^[527].

В отчаянии Штиллер обратился к Францу Хоферу, нацистскому гауляйтеру, самому могущественному гражданскому лицу в этом районе, напрямую подчинявшемуся Генриху Гиммлеру. Хофер обещал Штиллеру разместить 160 заключенных и 60 охранников в отеле «Прагзер-Вильдзее». Упоминание имени гауляйтера взволновало Дучу, и Штиллер напомнил, что у него под командованием несколько десятков психически нестабильных сотрудников СД и СС. Он добавил: «Если для этих заключенных не будет найдено жилье, я боюсь, может случиться худшее».

Дуча знал – действовать нужно быстро и решительно. Необходимо было быстро выселить генералов люфтваффе, оккупировавших Прагзер-Вильдзее. Он заверил Штиллера, что разберется с этим вопросом. Тем временем мэр пообещал заняться жизненно важными проблемами.

У железнодорожного переезда несчастные пассажиры пяти автобусов продолжали терпеть холод и сырость своего неопределенного и неудобного положения. Большинство вернулись на свои места, предпочтя тесноту дождю. В 11 часов утра священнослужители вернулись из Нидердорфа с кофе, маргарином и сыром, чтобы обеспечить скромный завтрак наиболее нуждающимся заключенным. Но для остальных часы все тянулись, и голод овладевал ими все больше.

В доме железнодорожника, всего в 90 метрах от них, царила атмосфера праздника, заговора и интриг – Питер Черчилль, Санте Гарибальди, Давиде Ферреро и их итальянские ординарцы наслаждались настоящим пиром, устроенным хозяином-партизаном. Через некоторое время один из ординарцев, Бартоли, вышел из дома и пошел обратно к автобусам, где осторожно подошел к Вингзу Дэю и Безумному Джеку Черчиллю. «С наилучшими пожеланиями от генерала Гарибальди, – сказал он. – Мой хозяин желает видеть вас как можно скорее»^[528].

Бартоли вернулся в дом, и несколько минут спустя Дэй и Черчилль незаметно отошли от конвоя в том же направлении. Они тихо проскользнули внутрь.

Своих коллег-офицеров они обнаружили за кухонным столом, на котором стояло вино и наполовину съеденный жареный ягненок. Гарибальди, игравший роль хозяина, пригласил англичан сесть. Он горячо поприветствовал их на итальянском (Питер Черчилль переводил) и пригласил за стол разделить ягненка и кьянти. «Господа, – сказал Гарибальди, – я пригласил вас сюда, чтобы обрисовать ситуацию, как мы ее видим, а также потому, что полковник Ферреро обещал найти способ спастись, как только мы доберемся до Италии»^[529].

Дэй сразу же вспомнил это обещание и то, как горько он сожалел, что поверил в него и отказался от плана спрятаться на крыше Дахау.

«В 45 метрах отсюда, в лесу за железнодорожным переездом, – продолжал Гарибальди, – лежит наша свобода». Он передал информацию, полученную от железнодорожника: сосновые леса поблизости кишели южнотирольскими партизанскими отрядами, насчитывавшими около тысячи человек. Железнодорожник мог предоставить несколько вагонов, чтобы отправить туда офицеров, собравшихся в этой комнате.

«Положение, таким образом, следующее, – сказал Гарибальди. – Если мы присоединимся к партизанам, которые пригласили меня стать их лидером, мы сможем окружить конвой и спасти всех пленных. Однако же наше отсутствие может поставить под угрозу жизни оставшихся. Я могу организовать все так, чтобы партизаны окружили конвой без нашего присутствия в их рядах». Гарибальди сделал паузу, пока Питер Черчилль переводил его предложение, затем продолжил: «Командир авиакрыла Дэй, могу ли я узнать ваше мнение?»

Дэй почувствовал энтузиазм и облегчение при мысли о побеге и хоть каком-то акитвном действии, но сохранял хладнокровие. Помолчав, он ответил: «В целом, я думаю, что второй план менее рискован для большинства. С нами есть женщины и дети, а также несколько пожилых людей. Их нужно защитить. Поэтому я считаю, что нам следует остаться с конвоем, чтобы мы могли одолеть СС, когда нападут ваши партизаны».

Гарибальди повернулся к Джеку Черчиллю: «А теперь ваше мнение, пожалуйста».

Безумный Джек бросил на Гарибальди свой, как всегда, воинственный взгляд. Он был слеплен из другого теста, нежели другие присутствующие там мужчины, и не испытывал никаких угрызений совести по поводу риска для других заключенных или, тем более, по поводу обеспечения их свободы. «Я думаю, нам следует бежать, пока есть возможность», – сказал он^[530].

«Спасибо», – ответил Гарибальди. Затем он спросил мнение Ферреро, опытного лидера партизан.

«Я согласен с командиром авиакрыла Дэем».

Гарибальди посмотрел на лица сидящих за столом. «Господа, большинство голосует за второй вариант».

По предложению Дэя было решено, что нападение должно произойти следующей ночью, в воскресенье, 29 апреля. К тому времени заключенные должны получить жилье и, следовательно, находиться в большей безопасности. Нападение на конвой на открытой местности, вероятно, приведет к большему количеству жертв среди них, чем среди СС. Когда нападение начнется, заговорщики вместе с Сидни Доузом, Джимми Джеймсом и другими британцами нападут на эсэсовцев с тыла.

Гарибальди завершил встречу: «Мы все согласны с планом, который я сейчас приведу в действие. Благодарю вас всех».

Покидая коттедж, Питер Черчилль обнаружил, что восхищается самоотверженностью Гарибальди и Ферреро. Они могли просто раствориться в сельской местности, присоединиться к своим товарищам-партизанам, бросив других заключенных на произвол судьбы. Черчилль задавался вопросом, как бы он поступил в похожей ситуации, вернувшись в оккупированную немцами Англию после многих лет плена и обнаружив армию британских партизан в своем распоряжении. Поступил бы он так, как поступили итальянские офицеры?

Безумный Джек думал иначе. Когда они под дождем шли обратно к колонне, он сказал Дэю, что они упустили прекрасную возможность сбежать. Однако его это не слишком беспокоило – он признался Дэю, что планирует «свалить» ночью и отправиться в путь самостоятельно^[531]. Вернувшись к автобусам и обнаружив, что несколько небольших групп заключенных – в основном молодых мужчин – взяли на себя смелость пойти в Нидердорф, Дэй и Джек Черчилль решили сделать то же самое^[532].

Пока Штиллер пытался организовать размещение в городе, все больше случайных групп заключенных разбредались. Бадер отправился в Нидердорф, чтобы попытаться установить контроль. В ярости он метался из одного места в другое и вытащил одну группу заключенных-священников, включая Карла Кункеля, из таверны, где они нашли убежище^[533].

На улице Кункель увидел генерала Георга Томаса и молодого адвоката Фабиана фон Шлабрендорфа в сопровождении англичанина Сигизмунда Пейн-Беста, которые входили в деревню^[534]. Пейн-Беста заинтриговал Шлабрендорф, один из немногих, кто активно участвовал в заговорах с целью убийства Гитлера, сопротивлялся пыткам гестапо и все же выжил. Трое мужчин, скучающие и очень голодные, пришли в поисках пропитания. Когда они шли по улице к центру деревни, пробираясь сквозь толпы беженцев и немецких солдат, кто-то крикнул: «Томас! Томас!» Немецкий генерал, стоявший неподалеку, бросился вперед и обнял Томаса. Они были старыми друзьями^[535].

Карл Кункель, наблюдавший за этой сценой, заметил, что оберштурмфюрер СС Штиллер тоже следит за происходящим. Выражение на лице Штиллера было очевидным – он знал, что теряет контроль^[536].

Продолжая идти, Пейн-Бест и Шлабрендорф столкнулись с Антоном Дучей, который собрал еще нескольких бродячих заключенных и отвез их в отель «Голденер Штерн», где они могли поесть. Пейн-Беста переполняли радость и волнение от того, что он снова оказался в настоящем отеле. Там было чисто и тепло, и их быстро обслужила дружелюбная и заботливая хозяйка. После умывания заключенных отвели к длинному столу, где тирольские официантки в ярких красивых платьях подали им печень и тушеные грибы. Прозвучал вопрос: желают ли господа вина? Они определенно желали, и вскоре они смеялись и разговаривали, будто были группой отдыхающих.

В колонне же не было ни радости, ни смеха. Большинство заключенных остались в своих автобусах – те, кто был слишком запуган охранниками или не был достаточно здоров, чтобы под холодным дождем дойти до деревни. Были и другие, кто решил не бросать своих более слабых товарищей. Было холодно и неудобно; хотелось есть; среди них распространялся страх.

После встречи в коттедже Питер Черчилль вернулся в свой автобус и обнаружил, что там происходит небольшое восстание. Охранник СД в другом автобусе пил шнапс, как и большинство его товарищей, включая унтерштурмфюрера СС Бадера. Этот человек выпил бо́льшую часть бутылки и – силами нескольких заключенных и заручившись их одобрением – перестал что-либо соображать. Один заключенный вытащил бумажник охранника, в котором находился сложенный документ, выданный офисом Гиммлера в Берлине. В нем содержался приказ о казни 28 заключенных, включая всех британских офицеров и других военнопленных^[537].

18 План казни

Суббота, 28 апреля: Нидердорф

Обнаружение приказа вызвало серьезное волнение среди заключенных, оставшихся с конвоем. Вильгельм фон Флюгге убедил их в реальности приказа, сообщив, что дремал в своем автобусе и подслушал – Штиллер и Бадер говорили о полученном ими распоряжении «казнить заключенных, когда наступит подходящий момент»^[538].

Беспокойство Курта фон Шушнига было основано не только на слухах. Унтерштурмфюрер СС Бадер показывал ему список. Шушниг описал его в своем дневнике как «список людей, которые должны быть уничтожены по особому приказу Гиммлера. Имя моей жены и мое есть в нем, аккуратно напечатанные черным по белому. Я знал о списке в Дахау, и полагаю, сейчас нам показывают этот документ, чтобы усмирить наш дух»^[539]. Шушниг не был напуган этой информацией – он будто онемел и уже ничего не чувствовал.

Тем временем из разговоров между заключенными и их охранниками стало ясно, что между двумя совершенно разными группами охранников существует широкая и, возможно, расширяющаяся пропасть. С одной стороны были фанатичные нацисты, полностью порабощенные своим фюрером, пребывавшие в ярости от неминуемого поражения любимого отечества. В эту группу входили большинство, если не все люди Бадера, закаленные и жестокие головорезы, которые без раздумий проводили казни без суда и следствия. Другие, состоящие, по крайней мере, из некоторых людей Штиллера, были настроены более благожелательно – люди, которые никогда по-настоящему не наслаждались своими неприятными обязанностями в прошлом и начинали беспокоиться о своих перспективах в будущем^[540].

Не было никаких сомнений, к какому лагерю принадлежал унтерштурмфюрер СС Фридрих Бадер. Большой вопросительный знак стоял над его пассивным партнером – и по сути старшим по званию – в противоречивой оболочке оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера. У Пейн-Беста сложилось впечатление, что Штиллер «не только ничего не мог сделать, но и не очень хотел, и казалось, будто он оказывал лишь пассивное сопротивление желанию Бадера ликвидировать всех нас»^[541]. Для него Штиллер был скучным, слабым и совершенно не заслуживающим доверия человеком, который хотел лишь одного – выжить. Именно на этом основании он тщетно пытался заставить Шахта и Тиссена подкупить его.

Среди заключенных был по крайней мере один немец, готовый действовать. Едва услышав о приказе о казни, найденном в бумажнике охранника, полковник Богислав фон Бонин решил найти телефон и связаться со штабом генерал-полковника Генриха фон Фитингхофа, главнокомандующего немецкими войсками в Италии.

Хотя Бонин был всего лишь полковником, он служил в верхах генерального штаба армии. Он не только привык иметь дело со старшими командирами, но и был лично знаком с Фитингхофом. Бывший офицер по операциям в Африканском корпусе и начальник штаба в XIV и LVI танковых корпусах, Бонин позже служил начальником оперативного отдела высшего командования армии. Ни люди Штиллера, ни Бадера не сочли нужным препятствовать этой внушительной фигуре, когда он вышел из автобуса и отправился в Нидердорф в сопровождении Вильгельма фон Флюгге^[542].

В городе Бонин и Флюгге зашли в «Бахманн», гостиницу на главной площади, заполненную людьми. Среди толпы они заметили Штиллера и Бадера за столом с несколькими другими эсэсовцами, которые набивали животы сосисками и пивом. Бадер злобно посмотрел на двух заключенных, но после напряженной паузы вернулся к еде. Бонин и Флюгге переместились в отель «Голденер Штерн», где обнаружили некоторых своих соотечественников-немцев – вместе с Сигизмундом Пейн-Бестом – обедающих в довльно роскошной обстановке. Бонин был так голоден, а еда перед ним была такой аппетитной, что он решил на некоторое время отложить свою миссию и сел поесть.

В середине трапезы вошел генерал Георг Томас, принесший новости. Генерал, с которым он разговаривал на улице, был его старым и очень близким другом и, как оказалось, градоначальником^[543] Нидердорфа. Он был готов сделать все возможное, чтобы разрешить бедственное положение заложников. Ситуация сложилась опасная. Из-за всеобщего восстания партизан повсюду царил хаос и шли бои. В то же время немецкое верховное командование в Италии вело трудные переговоры с союзниками о прекращении огня. Пейн-Бест указал Томасу, что немецкий генерал, командующий этим оперативным районом, будет нести ответственность перед союзниками, если заложникам будет причинен какой-либо вред.

Томас признался, что не знает главнокомандующего Фитингхофа лично. Бонин, поймав возможность, вмешался в разговор. После обсуждения было решено, что Бонин и Томас должны пойти к градоначальнику и попытаться договориться о телефонном звонке Фитингхофу^[544].

Когда они ушли, к обеденной группе присоединились Вингз Дэй и Безумный Джек Черчилль. Как и Бонин и Флюгге, они попробовали зайти в «Бахманн» и обнаружили, что тот трещит по швам от посетителей, в том числе генерала Папагоса и его группы, которые «наедались до отвала». Не найдя места, Дэй и Черчилль перешли дорогу к «Голденер Штерн», где обнаружили группу скандинавских, югославских и венгерских заключенных, а также некоторых немецких заключенных-родственников. Последних сопровождал лейтенант авиации Сидни Доуз, влюбившийся в молодую Гизель фон Плеттенберг^[545].

После обеда Дэй узнал о желании Бонина связаться с Фитингхофом. Он одобрил эту идею, посчитав Бонина «очень активным и хорошим связующим звеном». Дэй еще с перевала Бреннера думал, что, если бы он был одним из немецких генералов, он бы ухватился за «посланную небесами возможность избавиться от кровожадной банды охранников СС»^[546].

Однако, хотя Дэй был рад, что немецкие пленные наконец-то предприняли какие-то решительные действия, он не собирался связывать свою судьбу с ними. Пейн-Бест, со своей стороны, был рад помочь вести переговоры, но Дэй не считал себя «активным подстрекателем». Единственным верным решением он видел немедленный побег, а не пассивное ожидание какой-то согласованной сделки. Вне зависимости от возможной опасности, он предпочитал план Гарибальди и Ферреро^[547]. На данный момент заговорщики держали эту схему в секрете от других заложников.

В конце концов различные небольшие группы заключенных закончили обедать и – с удивительным повиновением – пошли обратно по лесной дороге к месту возле железнодорожной линии, где стояли автобусы. У одних все пожитки остались на борту, и они не хотели бросать их^[548]. Другие, возможно, в какой-то степени привыкли к установленным в заключении порядкам, привыкли к плену. Также многие были уверены, что, если хотя бы один человек сбежит, охранники несоразмерно жестоко поступят с теми, кто остался.

* * *

Когда странники вернулись к автобусам, был уже поздний вечер, и другие заложники становились все более беспокойными и подавленными. Штиллер изо всех сил пытался контролировать их. Продержавшись весь день только на холодном завтраке из сыра и хлеба, они больше не могли терпеть и потребовали, чтобы их отвезли в город. Штиллер неоднократно говорил, что вскоре будут приняты меры по их размещению. Они напомнили ему об обещании не заставлять их ждать на холоде и под дождем, и в конце концов он предложил отвезти в Нидердорф женщин и детей. Мужчинам же пришлось бы спать в автобусах.

Каноник Нойхойзлер решительно отверг это предложение от имени всех присутствующих^[549]. Штиллер раздраженно ответил, что если кто-то из мужчин хочет пойти в город, то может дойти пешком самостоятельно. Поскольку некоторые из мужчин – такие как Леон Блюм – были слишком стары и слабы и страдали даже в салоне тесных автобусов, Нойхойзлер отверг и это абсурдное предложение.

В результате Штиллер сдался и отдал приказ всем пяти автобусам ехать в Нидердорф. Двигатели завелись, и, когда серый и мрачный день превратился в унылый, темный вечер, автобусы тронулись с места. По иронии судьбы последний автобус проехал около сотни метров, а потом заглох и остановился. У него кончилось топливо. Другому автобусу пришлось вернуться и отбуксировать его в город, высадив пассажиров. Из-за задержки Пейн-Бест, находившийся на борту застрявшего автобуса, тревожился и был охвачен нетерпением, желая узнать, принесли ли плоды попытки Томаса и Бонина привлечь вермахт^[550].

Когда последний из автобусов въехал в Нидердорф, было уже около полуночи. Пожилые заключенные чувствовали себя ужасно. Леон Блюм чуть не терял сознание от усталости, боли, голода и холода^[551]. Прибытие VIP-персон вызвало переполох в этом маленьком сообществе. Жители Южного Тироля никогда раньше не видели ничего подобного. Один из заключенных, политик Герман Пюндер, описал эту сцену так: «Худые мужчины в генеральских брюках и гражданских куртках с широкополыми шляпами на голове, женщины в длинных военных ботинках, дрожащие люди без пальто, в лучшем случае с платком на шее, старики с грязными рюкзаками за спиной»^[552]. Местные жители сочувствовали этому разношерстному сборищу несчастных, и мэру удалось убедить некоторых из них приютить заключенных.

Условия сильно разнились, и одним повезло больше, чем другим. Большинству трудоспособных пришлось довольствоваться соломенными тюфяками на верхних этажах ратуши. Эти пленные, включая всех самых активных военных, представляли собой главную угрозу, и Штиллер выставил усиленную охрану по всему зданию. Его люди и люди Бадера прикрывали входы и выходы и занимали ключевые позиции внутри. Другие заключенные, в основном женщины и дети, получили кровати в различных отелях и гостевых домах^[553]. Больше всех повезло тем, кому были предоставлены комнаты в лучших гостиницах Нидердорфа. В ту ночь «Бахманн» и «Эбнер» принимали самых выдающихся из них, включая Курта и Веру фон Шушниг, греческих генералов и некоторых венгерских министров. Леона и Жано Блюм и Тиссенов разместил в своем доме местный приходской священник. Фэй Пирцио-Бироли и некоторые другие молодые женщины спали на матрасах на полу отеля^[554].

Автобус Пейн-Беста, отбуксированный в город намного позже остальных, встретил Антон Дуча, который помогал мэру в организации размещения заключенных. Пейн-Бесту повезло – генерал Фалькенхаузен пригласил его разделить комнату, которую он забронировал для себя и генерала Томаса в отеле «Бахманн». Туда же заселился один из ирландских солдат полковника Джона Макграта, капрал Энди Уолш, который назначил себя личным слугой Пейн-Беста, занеся его багаж в комнату. Пейн-Бест, жаждущий поговорить с Томасом или Бонином, был разочарован, узнав, что никто из них не вернулся с тех пор, как они вместе ушли во время обеда^[555].

Узнав, что хозяйка отеля принесет им вина, стоит только с ней пококетничать, Пейн-Бест и полковник Макграт отправились на поиски кухни. Там, среди яркого света, суеты и звона кастрюль и сковородок, они столкнулись с двумя охранниками. Один из них, которого звали Фриц, был сержантом-интендантом в Дахау и одним из самых гуманных людей Штиллера. Во всяком случае, так считал Пейн-Бест. Его спутником был один из людей СД Бадера. Они пили вино, и оба уже были пьяны. Решив, что это хорошая возможность получить информацию, Пейн-Бест завязал с ними разговор. Макграт, который не говорил по-немецки, ушел и оставил их, пропустив один из самых необычных диалогов за всю войну^[556].

Солдат СД ничего не видящими глазами смотрел в пространство перед собой и был на грани обморока, в то время как Фриц то впадал в хмельное забытье – бессвязно лепетал о своей бедной жене и детях, – то вдруг принимался утверждать, что враг никогда не возьмет его живым.

«Ты хороший парень, – сказал ему Пейн-Бест. – Ты всегда хорошо относился к нам».

Фриц устремил на него затуманенный взгляд. «Я считаю тебя дорогим мне другом, – невнятно пробормотал он. – Давай выпьем на брудершафт!»

Пейн-Бест выпил с ним и заверил его: «Я замолвлю за тебя словечко, когда ты попадешь в руки наших войск».

Это вызвало у охранника бурную вспышку гнева. Фриц сверх меры хвастался, сколько «Томми» он убьет, и повторял, что его живым не возьмут. В конце концов бахвальство закончилось, и он сказал: «Да, я знаю, что ты мой друг и помог бы мне – если бы был жив». – Пошарив в нагрудном кармане кителя, он достал машинописный листок и потряс им: – «Вот приказ о твоей казни. Послезавтра тебя уже не будет в живых».

Пейн-Бест попытался скрыть свое потрясение. «Что за чушь? – сказал он. – Нет дураков, готовых стрелять в нас на этом этапе войны! Да вы все сами через день-два окажетесь в плену».

Это вызвало очередной всплеск хвастовства со стороны Фрица, что СС никогда не будут побеждены и никогда не сдадутся. На этом его полусонный друг из СД пришел в себя и начал бормотать: «Расстреляй их всех – бах, бах, бах – убрать их, и все». Он начал возиться с защелкой кобуры пистолета.

Фриц покачал головой. «Да, все так и есть, – сказал он, размахивая бумагой. – Смотри, вот, черным по белому». Он помахал ею перед Пейн-Бестом, который не смог прочитать все, но разобрал ровно столько, чтобы понять – это действительно приказ, выданный РСХА в Берлине и содержащий список VIP-заключенных, которые не должны попасть в руки союзников и, следовательно, должны быть казнены, если предоставится удобный случай. Пейн-Бесту удалось прочитать часть списка: Шушниг, Блюм, Нимёллер, Шахт, Мюллер и генералы Фалькенхаузен, Томас и Гальдер. В него также входили майор Ричард Стивенс и, конечно же, сам Пейн-Бест.

Он сделал вид, что не верит своим ушам. «Вы хотите сказать, Штиллер настолько глуп, что выполнит такой приказ?» Он сказал Фрицу, что уверен – Штиллер выстоит в Нидердорфе и передаст заложников американцам, когда те прибудут.

«Штиллер! – презрительно выплюнул Фриц. – Не заблуждайтесь. Это Бадер всем заправляет, и он говорит, что собирается ликвидировать всех заключенных».

Фриц добавил, что Бадер уже три месяца как знает о приказе. Это был твердо установленный, предопределенный план: заключенные либо заложники, либо мертвецы. Освобождать их никто не будет. «Бадер всегда выполняет приказы», – сказал Фриц.

Пейн-Бест спросил, будет ли Фриц участвовать во всем этом, когда придет время – застрелит ли он человека, с которым только что выпил на брудершафт?

«Ja, герр Бест, что я могу поделать?»

Фриц описал, как на следующий день всех заключенных отвезут в отель в горах неподалеку, сгонят внутрь и расстреляют из автоматов, а отель подожгут. «Мне это совсем не нравится», – сказал он. Не нравилась ему не столько перспектива бойни, сколько предполагаемый метод. Он знал по опыту, что стандартные автоматы MP40^[557], которые носили все охранники, не были эффективным оружием убийства – у них хромала точность, да и снаряды не были достаточно мощными. «Многие еще будут живы, когда отель подожгут», – сказал он.

Он замолчал, погрузившись в раздумья, пока Пейн-Бест переваривал эту информацию. В конце концов Фриц продолжил: «Герр Бест, вы мой друг. Я скажу, что мы сделаем. Я дам вам знак, прежде чем они начнут стрелять, и вы подойдете и встанете рядом со мной, чтобы я мог сделать Nackenschuss – выстрел в затылок. Это лучший способ умереть – вы ничего не почувствуете. Я меткий стрелок – никогда не промахиваюсь».

Фриц подробно описал метод выстрела в шею – как пистолет направлялся в основание черепа, как дуло не должно касаться кожи, иначе жертва вздрогнет, что собьет прицел. Пуля должна войти точно в нужное место, чтобы убить мгновенно. Фриц делал Nackenschuss уже не раз. «Я могу сделать это почти не глядя». Он вытащил свой Walther P38^[558] из кобуры и неуверенно махнул им: «Просто повернись, я покажу».

Пейн-Бест поспешно отклонил предложение: «Не глупи! Как я увижу, что ты делаешь за моей спиной?»

Фриц кивнул. «Ты, – сказал он своему приятелю из СД. – Поверни голову, чтобы я мог показать герру Бесту, как делается Nackenschuss».

Его друг был совершенно пьян – он тупо уставился на Фрица и снова пробормотал: «Убей их всех… бах, бах, бах…» Он резко взмахнул рукой, отчего бутылка вина и бокалы с грохотом полетели на пол кухни. Затем он положил голову на стол и захрапел.

К этому времени и Фриц был слишком пьян, чтобы сосредоточиться, и снова начал нести чушь о своей невинной жене и малышах, которые понятия не имели о тысячах людей, которых он убил. Он перешел к тому, как эта ужасная война была навязана миру евреями в Англии и Америке, а фюрер был хорошим, мирным человеком^[559].

Решив, что пришло время отступать, Пейн-Бест оставил Фрица и его спящего друга и вернулся наверх. Фалькенхаузен был один в своей комнате. Томас и Бонин по-прежнему не вернулись. Не желая усугублять страхи, уже царившие среди заложников, Пейн-Бест промолчал о своем разговоре с Фрицем. Если бы другие заключенные узнали о настроениях, царящих даже среди предположительно миролюбивых людей Штиллера, это могло перерасти в открытую панику. Если бы Пейн-Бест знал, что происходит среди других его товарищей – британских заключенных, у него было бы еще больше причин для беспокойства.

* * *

Ратуша Нидердорфа превращалась в смесь международного отеля и заговорщического улья. На верхнем этаже генерал Санте Гарибальди основал то, что, по сути, было его личным партизанским штабом. Весь вечер члены местного Сопротивления, выдавая себя за обычных гражданских лиц, желавших отдать дань уважения своему знаменитому соотечественнику, заходили к нему и получали приказы^[560].

Наблюдая за этим, Джимми Джеймс, который уже знал о плане нападения Гарибальди, был впечатлен тем, как тот держится. Он, как по волшебству, сбросил полосатую одежду концлагеря и переоделся в светло-голубую форму итальянского генерала со всеми наградами. Каким-то образом ему удалось сохранить форму на протяжении всего своего заключения. Он наблюдал за подготовкой к нападению с властным, но добродушным выражением на своем широком лице с выдающимся толстым носом и зубами, которые слегка торчали, когда он улыбался, – совершенно невероятная личность.

Услышав о плане Бонина договориться об их освобождении с Фитингхофом, Гарибальди решил временно отложить нападение. Вингз Дэй и другие британские офицеры неохотно согласились, настаивая на том, что отсрочка должна быть краткой. Джеймс, например, жаждал действия. Он не хотел «сидеть и ждать, пока его убьет банда Бадера»^[561]. Также не нравилась им перспектива довериться немцам. Дэй во время плена завел много немецких друзей и уважал немецкий народ, но не верил, что их словам можно верить в столь напряженной ситуации, особенно когда речь идет о генералах, которые в то время все еще воевали против союзников^[562].

Вдобавок к этому люди Штиллера и Бадера узнали о плане Бонина и возмутились. Мысль, что один из пленных перепрыгнет через них и обратится напрямую к генералу вермахта, не понравилась эсэсовцам. Дружелюбный собутыльник Пейн-Беста сержант Фриц сказал о Бонине: «Надо было пристрелить этого предателя»^[563].

В ратуше также назревали трения между венгерскими VIP-заключенными и немцами-родственниками. В то время как бывший венгерский премьер-министр Миклош Каллаи и бывший государственный секретарь Андреас Хлатки разместились в отеле «Бахманн», бывший министр внутренних дел барон Петер Шелл искал пристанища в ратуше вместе с британскими военнопленными, чьи соломенные матрасы были разложены в зале заседаний совета и банкетном зале. Шестерым оставшимся венграм – старшим офицерам армии и секретарю Никки Хорти – не было предоставлено никакого жилья. Они пришли в ратушу с чемоданами и саквояжами, набитыми дорогим вином, сигарами и изысканной едой^[564]. Обнаружив, что для них и их имущества места нет, как нет и запасных матрасов, они пошли в комнату, занятую некоторыми из мужчин-родственников, и принялись их выселять. Вражда между свергнутыми венграми и их бывшими немецкими союзниками разгорелась с новой силой. Заключенные-родственники, которые в большинстве своем не были солдатами, испугались агрессивных армейских офицеров.

Вингз Дэй узнал о столкновении и немедленно решил вмешаться. В сопровождении барона Шелла он вошел в комнату, которая была переполнена заключенными и завалена вещами венгров. Дэй привлек внимание присутствующих и, обращаясь к венграм, твердо заявил: «Уходите немедленно, или я лично прослежу, чтобы вас и ваш багаж выбросили на улицу». Барон Шелл поддержал его, ругая своих соотечественников за позорное поведение на их родном языке, используя – судя по всему – гораздо более сильные выражения. Это возымело желаемый эффект. Венгры собрали свои вещи и отступили в другую комнату, где вместо кроватей были кипы соломы^[565].

В Нидердорфе заключенные наконец приготовились ко сну. Многие почувствовали облегчение, когда, проведя столько времени в сидячем положении, наконец смогли лечь, пусть даже и на солому. Но были и те, кто ощущал реальное, осязаемое напряжение. Капитан Питер Черчилль, как и большинство его собратьев-британцев, был одним из них. Он провел часть дня в долгой и увлекательной беседе с Фабианом фон Шлабрендорфом, который рассказал ему историю своей армейской карьеры и участия в заговоре с целью покушения на Гитлера в 1943 году. Черчилль, который восхищался немцем, понял, каким явным проявлением доверия было это признание. Когда они расставались, Шлабрендорф сказал: «Мы еще не на свободе, Черчилль, и я чувствую, что сегодня вечером может быть опасно»^[566].

* * *

Среди заложников был один человек, который не хотел больше мириться с напряжением, дискомфортом и заточением. Полковник Джек Черчилль решил немедленно что-то предпринять.

Он и Джимми Джеймс сидели на своих соломенных кипах в зале заседаний, когда вдруг Безумный Джек сказал в своей резкой отрывистой манере: «Я ухожу, Джимми. С меня хватит этой компании. Ты со мной?»

Как Великий беглец, Джимми Джеймс очень хотел сбежать, но также он привык все тщательно планировать. «Нет, – сказал он, – не в этот раз». Он считал, что война почти наверняка закончится до того, как они перейдут через первую гору^[567].

Безумного Джека этот аргумент не впечатлил. Он был сыт по горло тем, что Пейн-Бест и его немецкие друзья, казалось, брали над ситуацией верх, хотя они лишь разговаривали и строили планы, но на практике ничего не делали. Джек Черчилль был агрессивным солдатом, который любил яростную и активную борьбу. Девять месяцев заключения – бо́льшую часть из которых он провел в одиночной камере – истощили его терпение. Его беспокоило не только то, что он застрял здесь. Он жаждал вернуться в бой, а время стремительно уходило^[568].

Он обсудил этот вопрос с Вингзом Дэем и получил тот же ответ: Дэй отказался присоединиться к нему, но по иным причинам. Во-первых, Дэй обещал Гарибальди, что британские офицеры помогут одолеть охранников СС, когда партизаны начнут нападение. Во-вторых, он был фактическим лидером британских заключенных (за исключением Пейн-Беста, который был сам по себе), и его отсутствие наверняка тут же заметят, что приведет к ужасным последствиям для других заложников^[569].

Хотя Дэй и отказался, он все же одобрил попытку Черчилля и помог ему. Он и Джимми Джеймс поделились своей запасной теплой одеждой, а Дэй еще и прошел с ним часть пути. Они вышли из ратуши и пошли вдоль площади, повернув налево у отеля «Бахманн» на темную узкую улицу, ведущую к окраине этого маленького города^[570].

Для того чтобы оправдать помощь Безумному Джеку в побеге, Дэй решил при возникновении реальной, непосредственной опасности того, что СС расстреляет британских пленных, заявить Бадеру и его людям, что полковник Черчилль сбежал со списком всех членов отряда СС и СД и что если они убьют пленных, то будут казнены как военные преступники, как только их схватят^[571]. По правде говоря, это был плохой план. Несколько человек отвергли идею побега на том основании, что так они рисковали навлечь гнев Бадера на оставшихся заключенных, в частности на детей, женщин и стариков. В ту ночь в Нидердорфе, когда СС должны были столкнуться с апокалипсисом и многих одурманила жажда крови, было опасно как никогда.

На железнодорожной линии на окраине города Дэй пожелал Безумному Джеку удачи и проводил его взглядом, пока тот не скрылся в темноте, направляясь к опушке густого соснового леса.

Когда позже Пейн-Бест услышал о побеге Джека Черчилля, он был зол и возмущен. «Это, как мне кажется, малодушный поступок, в каком иногда повинен даже самый храбрый человек». Питер Черчилль также не одобрял решение Дэя и упрекал его^[572]. Они боялись последствий, которые их ждали, если и когда СС обнаружит отсутствие Безумного Джека. По правде говоря, побег был поступком не трусливым, а эгоистичным, рожденным неспособностью Джека Черчилля контролировать свое желание вернуться на войну, которая уже заканчивалась.

Наблюдая, как он исчезает в темноте, Дэй не знал, что Безумный Джек не собирался связываться с союзниками от имени пленных или делать хоть что-либо, кроме как спасать себя самого.

Дэй вернулся в ратушу. Войдя через парадную дверь, он с тревогой обнаружил, что вход в зал перекрыт кордоном из 15 солдат СД Бадера с автоматами наготове^[573]. Сам Бадер расхаживал взад и вперед и был, очевидно, в плохом настроении. Питер Черчилль случайно зашел в то же время, что и Дэй. Бадер подошел к нему. «Где твой кузен?» – строго спросил он.

Питер Черчилль привык к ошибочному мнению немцев, что он был кузеном Джека (и Уинстона). Он ничего не знал о побеге тезки и просто пожал плечами. «Понятия не имею, – сказал он. – Возможно, уже наверху, крепко спит»^[574]. Рядом с ним напрягся Вингз Дэй, быстро соображая. Они уже искали Безумного Джека? Наверняка он отсутствовал достаточно долго, чтобы это успели успели заметить.

«Вообще-то, – сказал Бадер, – мы зарезервировали для вас, британских офицеров, специальную комнату в хорошем доме на другой стороне площади»^[575].

Дэю это не понравилось, но, сохраняя внешнее спокойствие, несмотря на чувство приближающейся опасности, он сказал: «Нам не нужны особые комнаты. Мы разместимся с полковником Черчиллем и остальными. Мы уже расположились».

Бадера столь вежливый ответ озадачил, и, казалось, он не хотел настаивать на своем. Они ушли.

Как только Бадер отошел в сторону, Миклош Каллаи, который подслушал разговор, подошел и прошептал Питеру Черчиллю: «Ради бога, не ходи в какую-то особую комнату. Они хотят тебя убить. Я это нутром чувствую».

«Спасибо, – сказал Черчилль. – Но не волнуйся. Мы тоже это чувствуем».

Стараясь вести себя как можно более беззаботно, Дэй и Черчилль поднялись по главной лестнице ратуши. Дэй не знал, что и думать. Бадеру было достаточно просто подняться и проверить, нет ли там Безумного Джека. Они уже схватили его, и Бадер просто искал подтверждения того, что Дэй тоже замешан? Вероятнее всего, СС должно быть известно о встрече Гарибальди, и они догадаются, что британский контингент тоже принимал в ней участие. Была ли идея поместить их вместе в одном доме способом изолировать – и в итоге ликвидировать – угрозу?^[576]

Охранники СС и СД (по крайней мере, те, кто еще был трезв) снова обрели бдительность. Штиллер и Бадер, по-видимому, решили восстановить порядок после дня хаоса, и их люди были на грани. Положение шаткое, и становилось еще опаснее, поскольку заложники были разбросаны по всему городу, и многие стремились действовать по собственной инициативе. Немцы также чувствовали присутствие в окрестностях итальянских партизан и боялись нападения. Их пальцы оставались на курках, они ждали любого намека на опасность или проявления сопротивления.

Тем временем, по мере того как день подходил к концу, заключенные погрузились в беспокойный сон. В ратуше, в конце каждого ряда кроватей, сидел охранник, держа на коленях автомат. Герман Пюндер лежал на соломенном матрасе с колотящимся от страха сердцем^[577]. Каждый вход и лестница находились под наблюдением, и немецкие патрули бродили по мрачным коридорам. Снаружи грузовик с гранатами зловеще стоял на городской площади. В непосредственной близости в тени можно было увидеть еще больше вооруженных немцев. Всего в нескольких сотнях метров, в лесах и холмах, жаждущие мести партизаны наблюдали за происходящим.

Никто не слышал о попытке Бонина и Томаса договориться с немецким верховным командованием, единственной надежде на бескровное разрешение ситуации.

19 Роковой день

Воскресенье, 29 апреля: Берлин

В бункере фюрера под разрушающейся столицей с фатальной неизбежностью разворачивались последние дни Третьего рейха. Это был период взаимных обвинений, предательств и казней.

Вскоре после полуночи, на небольшой гражданской церемонии, Гитлер женился на своей давней любовнице Еве Браун. Изможденный, измученный фюрер был в своей форме, а невеста в длинном черном платье из тафты – одном из его любимых. На свадьбе присутствовали несколько верных и надженых людей: Йозеф Геббельс и его жена, Мартин Борман, а также секретарши Гитлера Герда Кристиан и Траудль Юнге^[578].

Накануне Гитлер узнал о тайных попытках Гиммлера вести переговоры с союзниками, о чем было объявлено по шведскому радио. Гитлер был поражен предательством «верного Генриха». Заместитель Гиммлера в Берлине Герман Фегелейн был допрошен и казнен в саду канцелярии, а одного подчиненного отправили выследить предателя, наказать его и убедиться, что он не станет преемником Гитлера на посту фюрера^[579].

Поражение стало очевидным даже для самых безумных фанатиков, и Гитлер размышлял о своем конце. Через 36 часов он будет мертв. Офицеры СС Фридрих Бадер и Эдгар Штиллер могли не ждать приказов или указаний из Берлина. Они были полностью предоставлены сами себе, а их заложники – исключительно их милости.

Воскресенье, 29 апреля: Нидердорф

Утро тянулось медленно. К тем заключенным, которым посчастливилось разместиться в отелях «Бахманн» и «Эбнер», не приставили такой же пристальной охраны из ночных дежурств Бадера и Штиллера. Тем не менее они чувствовали себя не в своей тарелке и по очереди дежурили сами. Слухи о надвигающейся ликвидации не позволяли снизить бдительность или перестать чувствовать страх.

Помимо британцев, наибольшему риску подверглись священнослужители и члены семей Гёрделер и Штауффенберг. Из всех заложников их Гитлер ненавидел сильнее всего. Убежище для священнослужителей нашли в пресвитерии католической церкви, которая стояла на улице в стороне от площади на северной окраине деревни. Там отец Йозеф Брюггер, которого Карл Кункель нашел «добросердечным человеком», был более чем счастлив открыть свои двери для высоких гостей. Иоганн Нойхойзлер предпочел бы остаться с другими заключенными в ратуше, полагая, что будет правильно провести с ними час неопределенности. Однако его уговорили перейти в пресвитерий. «СС на взводе», – сказали ему двое священнослужителей. Они слышали, что Гитлер покончил с собой. Если это правда, они боялись, что люди Бадера придут в ярость и станут искать мести^[580].

Каноник Нойхойзлер отправился к Штиллеру и со всей решимостью, на которую был способен, сказал: «Мы идем в пресвитерий. Не пытайтесь нас остановить». После короткого спора Штиллер сдался. У Нойхойзлера оставалось одно последнее требование. Следующий день был воскресеньем, и он был решительно настроен провести мессу. «Дайте свое разрешение, – умолял он Штиллера. – Я договорюсь с пастором». Штиллер некоторое время сопротивлялся, но в конце концов согласился. Около полуночи 12 священнослужителей и члены семей Штауффенберг и Гёрделер направились в пресвитерий, где Брюггер принял их как родных. Нойхойзлер не спал до 2:30 ночи, разговаривая со Штауффенбергами и Гёрделерами. Кункель постелил себе в кладовой, завернувшись в одеяла и пальто, чтобы согреться. Мало кто крепко спал той ночью.

В отеле «Бахманн» около 3 часов ночи Пейн-Бест, сидевший как на иголках, был вырван из беспокойного сна возвращением генерала Георга Томаса^[581].

Томас объяснил, что Бонину удалось найти в деревне командный пункт вермахта. В форме полковника Бонину не составило труда убедить тамошнего капитана позвонить в штаб Фитингхофа^[582]. Поскольку армия отступала, а связь была нестабильна, Бонину пришлось ждать несколько часов, прежде чем он наконец дозвонился. Уже за полночь ему удалось поговорить с начальником штаба Фитингхофа, генералом Гансом Рёттигером. Бонин объяснил ситуацию, в которой оказались заключенные, и выразил надежду на то, что Фитингхоф сможет помочь. Рёттигер сказал ему, что Фитингхофа нет, но пообещал поговорить с генералом и попросить его перезвонить^[583].

Затем Бонину пришлось прождать еще два часа. Наконец, около двух, позвонил Фитингхоф.

Он сочувствовал тяжелому положению заключенных и признал, что война в Италии фактически закончилась. Ему было приказано отступать в Доломитовые Альпы – регион, где находились заключенные, – и защищать его до последнего. Тем временем он пытался договориться с союзниками о прекращении военных действий. (Его посланник вылетел на встречу с фельдмаршалом Харольдом Александером примерно 36 часами ранее.) Он подтвердил, что будет нести ответственность за всех VIP-заключенных, убитых в его районе, и пообещал отправить офицера вермахта с ротой пехоты, которые должны будут взять заключенных под охрану. Он также обещал уведомить американцев, что район вокруг Нидердорфа является нейтральной зоной и что он сам примет меры, чтобы не устанавливать там никаких оборонительных сооружений^[584]. В теории план был отличный. Похожая нейтральная зона двумя неделями ранее образовалась для содействия освобождению концентрационного лагеря Берген-Бельзен^[585]. Но это было на Западном фронте, где ситуация была гораздо менее хаотичной и где эпидемия тифа отпугивала людей, и они старались держаться от этой зоны подальше.

Бонин едва положил трубку, когда в комнату ворвался оберштурмфюрер СС Штиллер в сопровождении нескольких своих людей, вооруженных до зубов. Штиллер был в ярости, поскольку провел бо́льшую часть ночи в поисках Бонина. Будучи старшим офицером, Бонин не любил, когда лейтенант СС разговаривал с ним не должным образом, и завязался жаркий спор, в котором Штиллер пригрозил Бонину немедленной казнью за попытку побега. Капитан командного пункта также был зол на Бонина, который не сказал ему, что был пленником.

Несмотря на это, Бонин сочувствовал им обоим. В конце концов, он был офицером. Он не подчинился приказу Штиллера и намеренно ввел в заблуждение капитана вермахта. Спор утих, и Бонину разрешили вернуться в его комнату. Воссоединившись со своими товарищами-заложниками, он сообщил им радостную новость – вермахт обещал освободить их как можно скорее^[586].

Пейн-Бест почувствовал, как у него гора свалилась с плеч, и смог крепко и спокойно проспать всю оставшуюся ночь, хотя его храп, походящий на «хрюканье бородавочника», не давал спать генералу Фалькенхаузену^[587]. Другие заключенные, разбросанные по Нидердорфу и не посвященные в новости, ночью не сомкнули глаз.

* * *

Наступило воскресное утро, холодное и серое. Тем не менее хорошо отдохнувший Сигизмунд Пейн-Бест пружинистым шагом вышел из отеля «Бахманн» в сопровождении бывшего офицера абвера, командующего Франца Лидига и полковника Богислава фон Бонина.

Трое мужчин уже провели «военный совет», на котором решили, что самой важной частью подготовки к смене власти будет попытка «нагнать страху» на Штиллера^[588]. По счастливой случайности, выходя из отеля, они столкнулись с ним, стоящим на небольшой мощеной площади перед зданием. Пользуясь случаем, Пейн-Бест сказал ему, что они хотели бы переговорить с ним внутри.

Штиллеру явно не понравилось, как это прозвучало, но трое мужчин выглядели очень решительно. Убедившись, что поблизости нет никого из его людей или людей Бадера, он последовал за ними в отель и поднялся наверх в номер Пейн-Беста. Он нервничал, но едва ли догадывался, в какую опасную ловушку попал. Бонин носил под курткой пистолет, и трое договорились, что, если Штиллер останется непреклонным, «он не выйдет из номера живым»^[589].

Пейн-Бест, Бонин, Лидиг и Штиллер сели за стол, и британский шпион начал первым^[590]. Вспоминая их разговор в Бункере в Дахау, он сказал: «Господин оберштурмфюрер, вы утверждаете, что вам было приказано обеспечить нашу безопасность, пока вы не сможете передать нас нашим наступающим войскам. Теперь же до нас доходят слухи, которые, похоже, указывают на то, что вы либо не желаете, либо не можете осуществить это намерение и разрабатываете план по ликвидации всех нас».

Это краткое изложение обещания Штиллера было довольно предвзятым, однако тот не стал спорить: «Нет, герр Бест, правда, я хочу сделать для вас все возможное – вам не нужно меня бояться». Штиллер напомнил Пейн-Бесту, что давно знаком с Ричардом Стивенсом: «Он может подтвердить, что я всегда хорошо обращался с заключенными». Штиллер обвинил во всем Бадера: «Вчера вечером мы с ним сильно поспорили – я сказал ему, что не позволю никому из вас пострадать, а он пригрозил прикончить меня… Вы можете рассчитывать на меня, я сделаю все, что смогу, но с Бадером ничего не поделать».

Пейн-Бест остался невозмутим. «Ну, вы говорите, что хотите помочь, но не можете, так что нас это не устраивает, – сказал он. – Мы, безусловно, не позволим вам или кому-либо еще убить нас. Поэтому мы решили, что я приму командование». Штиллер был ошеломлен этим заявлением, но не ответил. «Вы согласны? – спросил Пейн-Бест. – Могу ли я рассчитывать на ваше сотрудничество?»

Штиллер, оказавшийся между Бадером с одной стороны и этими серьезными, решительными офицерами – с другой и болезненно осознающий, что на этом этапе войны у него не осталось реального выбора, оправился от шока и дал свое согласие. Но все еще настаивал на том, что ничего не может сделать с Бадером или его солдатами СД. «Здесь вам придется справляться самостоятельно, – сказал он. – Бадер – очень опасный человек. Он входит в особый отряд штурмбаннфюрера СС Курта Ставицкого, который занимается только убийствами»^[591].

Курт Ставицки был одним из самых страшных убийц гестапо, а Бадер – одним из его самых жестоких подчиненных. Как заметил Штиллер, Бадер знал, что уже обречен, и, если попадет в руки союзников, смерть 139 VIP-заложников не спасет его от повешения.

Пейн-Бест рассказал Штиллеру об обещании генерала Фитингхофа: тот предоставит роту пехоты вермахта, которая вскоре займется Бадером, если тот откажется сотрудничать. Он поручил Штиллеру передать эту информацию Бадеру и организовать встречу всех заключенных в полдень в отеле «Бахманн», где Штиллер официально передаст полномочия Пейн-Бесту.

Загнанный в угол и не имеющий возможности узнать, блефует ли Пейн-Бест, Штиллер согласился. Встреча подошла к концу.

Удовлетворенные прогрессом, достигнутым, казалось бы, в безвыходной ситуации, Бонин, Лидиг и Пейн-Бест спустились и вышли из отеля. На площади они столкнулись с Вингзом Дэем и Джоном Макгратом. Довольный собой, Пейн-Бест сообщил им, что у него все под контролем и он возьмет на себя руководство в тот же день.

«О, твоя информация безнадежно устарела, Бест, – сказал Дэй. – Все уже улажено». И он описал изумленным, напуганным офицерам, как Гарибальди организовал спасательную операцию, которую проведут партизаны. Итальянцы убьют охранников, займут Нидердорф и «отведут нас всех в горы». Нападение должно было произойти той же ночью^[592].

* * *

Пока Бонин, Лидиг и Пейн-Бест были заняты тем, что оказывали давление на Штиллера, Вингза Дэя вызвали из комнаты в зале заседаний городского совета в штаб-квартиру Санте Гарибальди на верхнем этаже.

Он и Макграт поднялись и обнаружили множество итальянцев с Гарибальди во главе, великолепным в своей синей форме. Полковник Давиде Ферреро также умудрился быстро раздобыть подходящий наряд и выглядел как партизанский лидер в хорошо сшитой форме хаки с ремнем Сэма Брауна^[593]. Дэй задавался вопросом, как они раздобыли это все и как им сошло с рук носить эту форму под носом у эсэсовцев^[594].

Общаться было непросто, поскольку Питер Черчилль, говоривший по-итальянски, отсутствовал. Однако Дэй немного говорил по-французски и по-немецки, а Гарибальди и Ферреро хорошо говорили по-французски.

Целью встречи являлось обсуждение нападения, запланированного на ту ночь. Несмотря на то что накануне вечером Гарибальди согласился отложить нападение из-за попытки Бонина привлечь Фитингхофа, теперь он уступать не собирался^[595]. Более того, план приобретал все более тревожные детали. Гарибальди и Ферреро теперь намеревались уничтожить всех немцев в Нидердорфе – не только охранников СС и СД, но и немецких заложников. Только женщин и детей оставят в живых и уведут в горы вместе с остальными заключенными.

Когда Дэй перевел это для Макграта, ирландца «чуть не хватил удар»^[596]. Дэй пришел в ужас и немедленно отказался принимать какое-либо участие в таком плане.

Между Дэем и итальянцами произошел ожесточенный спор, причем Макграт решительно поддержал Дэя. В конце концов Гарибальди согласился отказаться от этой части плана. В глубине души Дэй считал его «славным, добрым парнем» и верил, что аргументы, основанные на нормах морали, его убедят. В конце концов, нападение вряд ли увенчается успехом без участия британцев.

Они разработали новый план. Роль британского контингента заключалась в том, чтобы нейтрализовать охранников СС в ратуше, как только итальянские партизаны начнут свое внезапное нападение. Охранников в других местах придется устранить по одному. Как только деревня будет в безопасности, заключенных соберут и отвезут в горы. Ферреро лично возглавит нападение. Дэй был совершенно уверен в способностях Ферреро, считал его прирожденным лидером, обладавшим «сильным характером, острым умом и большим военным опытом»^[597].

Дэй не питал иллюзий относительно того, насколько опасна была операция, и боялся, что среди женщин и детей могут быть жертвы, пострадавшие от случайных пуль. Он представлял, как сильно они испугаются, если окажутся в центре перестрелки. Однако он пришел к выводу, что «идет война. Люди убивали, убивали и их самих. Лучше так, чем лицом к стене». Такой ход событий его не радовал, но он считал, что, присоединяясь к итальянцам, они с Макгратом принимают правильное решение. «Мы бы были парой чертовых трусов, не сделай мы этого, – размышлял позже Дэй. – Я не хотел, чтобы Ферреро плохо о нас думал»^[598].

Когда Пейн-Бесту рассказали о плане, он был совершенно потрясен, шокирован своей самодовольной уверенностью, что держит ситуацию под контролем. Он видел некоторых из «так называемых партизан» Гарибальди, которые казались ему не более чем «кучей деревенских юношей» с красными шарфами на шеях^[599]. Он вообще не был уверен в их способности справиться со значительными силами эсэсовцев и опытных убийц СД, одновременно обеспечивая безопасность разрозненной группы из более чем сотни мужчин, женщин и детей, многие из которых могут поддаться панике. Было жизненно необходимо обезвредить Бадера до того, как будет предпринята какая-либо попытка захвата власти, будь то мирная или насильственная.

Пейн-Бест чувствовал, как ситуация выходит из-под контроля. Поскольку Бадер еще не был нейтрализован, на обещание Штиллера передать власть нельзя было положиться. Встреча с Дэем произошла около 10 утра, и, поскольку общее собрание назначили на полдень, у Пейн-Беста оставалось два часа, чтобы решить проблему и «пресечь идею вооруженного восстания»^[600]. Настаивая на встрече с Гарибальди, он отправился в ратушу вместе с Дэем и Макгратом. Он дипломатично сказал им, что не хочет навязывать свои взгляды. Вместо этого, как он считал, следует сформировать международный комитет, чтобы определить наилучший ход действий.

Трое мужчин нашли Гарибальди в его штабе с Ферреро. Пейн-Бест, который владел многими языками и не испытывал никаких трудностей с общением, сказал им в недвусмысленных выражениях, что их план претворять в жизнь нельзя. Воззвав к демократии и преодолев гневные возражения Ферреро, он убедил Гарибальди согласиться провести в 11 часов встречу, где будут пятеро присутствовавших, а также Бонин, Лидиг, каноник Нойхойзлер, майор Ян Станек, генерал Александрос Папагос и генерал Петр Привалов^[601].

В 11 часов состоялась встреча. Из-за языкового барьера Пейн-Бест говорил больше всех: например, помимо своего родного языка, Привалов говорил только по-немецки, а Папагос только по-французски. Пейн-Бест сосредоточил бо́льшую часть своих сил на Гарибальди – самом важном из присутствующих. Его слово могло остановить партизанскую операцию или дать ей зеленый свет.

Аргументируя свою позицию перед лицом резкого, сильного сопротивления Ферреро, Пейн-Бест апеллировал к политической чувствительности Гарибальди и его патриотизму, указывая на то, что Южный Тироль когда-то был австрийской территорией и сейчас там по-прежнему проживает множество этнических немцев. Существовал риск того, что после войны город будет возвращен Австрии, и этот риск увеличится, если, например, жестокое нападение итальянских партизан приведет к гибели таких видных государственных деятелей, как Блюм и Шушниг^[602].

Гарибальди обдумал это. «Я человек мирный», – сказал он и признал, что предпочитает ненасильственное решение.

Ферреро жутко разозлился. Он выбежал из комнаты, крича, что сам возглавит нападение, независимо от того, что решит комитет.

Переманивший на свою сторону Гарибальди, Пейн-Бест спросил остальных присутствующих. Макграт и Дэй заявили, что не верят обещаниям немцев, но признали, что Пейн-Бесту лучше знать, заслуживают ли доверия немецкие офицеры. Возражений больше никто не высказал. По предложению Папагоса Пейн-Бест согласился попытаться связаться с Международным Комитетом Красного Креста и попросить их вмешаться.

* * *

Пока ведущие заключенные-военные спорили и строили планы, другие заложники Гитлера проводили воскресное утро настолько нормально, насколько это было возможно.

Среди них было много верующих христиан, в том числе несколько католиков. 29 апреля было четвертым воскресеньем после Пасхи, и в то утро месса стала для них большим утешением. Ночью Штиллер договорился с каноником Нойхойзлером, что тот сможет провести службу, если на ней не будет членов местной общины. Таким образом, в 10 часов – когда Пейн-Бест узнал о нападении партизан и поспешил к Гарибальди – религиозные и не очень, католики и некатолики, собрались в церкви Святого Стефана в Нидердорфе.

Расположенная недалеко от площади на краю деревни, церковь представляла собой великолепное здание в стиле барокко с ярко-белыми стенами и двумя терракотовыми куполами. Габриэль Пиге, римско-католический епископ Клермон-Феррана, читал мессу в сопровождении отца Карла Кункеля. Каноник Нойхойзлер прочитал проповедь. Он говорил о доверии к воле Божьей и братской любви друг к другу.

Многие из присутствующих католиков и греко-православных причастились, среди них молодой лейтенант авиации Джимми Джеймс. Позже многие исповедовались. Церковное мероприятие вызвало чувство умиротворенности и покоя в умах присутствовавших, пусть и омраченное неопределенностью^[603]. За стенами церкви в Нидердорфе разворачивались события, которые должны были решить их будущее – выживут они или умрут в течение следующих суток.

* * *

Пейн-Бест, Бонин и Гарибальди были не единственными, кто работал над решением проблемы. Антон Дуча, итальянский интендант и тайный лидер партизан, также играл свою роль.

Инженер по профессии, Дуча также раньше работал лыжным инструктором во французском клубе и хорошо говорил по-английски и по-французски. По мнению Вингза Дэя, он был «очень славным парнем»^[604]. Дуча отправился в Больцано и вернулся со своим помощником, доктором Гербертом Тальхаммером. Прибыв на городскую площадь тем серым воскресным утром, они увидели необычно большую толпу примерно из сотни мужчин, женщин и детей в разнообразной одежде, окруженных кольцом охранников СС и СД, которые с помощью своих машин пытались отделить заключенных от других людей Нидердорфа. Утром СС поняли, что теряют контроль, и собрали всех заключенных, которых смогли найти, чтобы держать их под охраной в одном месте^[605].

Осознавая, насколько опасной становится ситуация, Дуча разыскал Штиллера, который объяснил, что, поскольку заключенные содержатся в разных неохраняемых местах, существует вероятность, что их могут освободить партизаны. Он также знал, что заключенные слышали о планах своей ликвидации, и беспокоился о возможных попытках бегства. Если такая попытка будет предпринята, добавил Штиллер, он без вопросов подчинится приказу и расстреляет беглеца.

Дуча осознавал всю тонкость своей задачи. Если бы он знал о плане атаки Гарибальди, сделке Пейн-Беста со Штиллером или контакте Бонина со штабом Фитингхофа, он бы беспокоился еще больше. Ситуация с большой вероятностью могла превратиться в катастрофу. Поскольку союзники могли прибыть только через несколько недель, ему нужно было успокоить заключенных и предотвратить необдуманные действия со стороны охранников^[606].

Его непосредственной задачей стала попытка успокоить СС, разместив всех заложников под одной крышей. Их нужно было переместить в изначально предназначенное для них место – отель «Прагзер-Вильдзее». Хотя он и не представлял, как это сделать, поскольку отель занимали генералы люфтваффе, Дуча пообещал Штиллеру, что заложники переедут туда не позднее следующего дня.

С разрешения Штиллера Дуча поговорил с присутствующими заключенными, заверив их, что они в безопасности, и умоляя не делать ничего необдуманного. Затем он нашел Пейн-Беста и Бонина – только что вернувшихся с успешных переговоров с Гарибальди, – они пригласили Дучу на встречу, которая должна была состояться в отеле «Бахманн» в полдень^[607].

Тем временем Дуча поехал к озеру Прагзер-Вильдзее, которое находилось всего в десяти километрах оттуда, то есть в 15 минутах езды.

С живописными заснеженными горами на заднем плане, стоящий на берегу безмятежного голубого озера, в честь которого он был назван, отель «Прагзер-Вильдзее» был одним из лучших в регионе. Вскоре Дуча нашел владелицу-управляющую Эмму Хайсс-Хелленштайнер и сообщил, что трех генералов люфтваффе придется выселить. Когда он сказал, что ее новыми гостями станет большая группа VIP-заключенных из разных стран, Хайсс-Хелленштайнер, невысокая и несколько суровая на вид дама с зачесанными назад серебристыми волосами, так обрадовалась, что вскочила со стула^[608].

Хайсс-Хелленштайнер немедленно организовала встречу между Дучей и самым высокопоставленным офицером люфтваффе, генералом Хансом Шлеммером, который согласился проконсультироваться со своими коллегами, генералами Альфредом Бюловиусом и Хансом Йорданом. Их взволновал рассказ Дучи об опасной ситуации в Нидердорфе, и они согласились выехать из отеля. Однако они настояли на том, чтобы им предоставили письменный приказ от главнокомандующего Фитингхофа или связали с ним по телефону.

Дуча пообещал доставить приказ к концу дня и с этим отправился обратно в Нидердорф, чтобы присутствовать на встрече^[609].

* * *

Когда часы на площади Нидердорфа пробили полдень, заключенные собрались в ресторане «Бахмана». Присутствовали все 139 человек – удивительная смесь из генералов, государственных деятелей, священнослужителей, солдат, летчиков, шпионов, ученых, артистов, жен и детей. Дуча прибыл и обнаружил, что комната переполнена, а в воздухе стоит гул возбужденного ожидания.

Когда заключенные расселись, оберштурмфюрер СС Эдгар Штиллер, угрюмый и отчаявшийся, объявил, что больше не будет ими руководить. Он ехидно добавил, что также больше не отвечает за их безопасность. Он передает власть вермахту, олицетворяемому на данный момент полковником Богиславом фон Бонином. «Герр Бест расскажет вам больше», – заключил он^[610].

Было решено, что Бонин и Пейн-Бест возьмут на себя совместное руководство. Пейн-Бест стал фактически старшим представителем пленных из стран-союзников, а Бонин, хотя и не был самым старшим немецким офицером, являлся единственным почетным заключенным и технически все еще служил в армии. Главным из этих двоих должен был стать Пейн-Бест. Оба они забрались на стол и обратились к своим товарищам – Бонин на немецком, а Пейн-Бест на английском и французском. С этого момента они все должны считать себя свободными – заключенные теперь были гостями, а не пленниками. Однако они должны помнить, что все еще находятся в зоне военных действий.

Антон Дуча обратил внимание на слова Пейн-Беста, сказав собравшимся, что они должны думать о себе как о гостях тирольской общины, чье намерение – помогать им любым возможным способом. Он просил их довериться ему и умолял не предпринимать никаких «драматичных» жестов, которые могли поставить под угрозу безопасность их товарищей. Были приняты меры по их переезду в более безопасное место, где они будут находиться под защитой вермахта.

Руководство Пейн-Беста должен будет поддержать комитет, в который войдут полковник Бонин, коммандер Лидиг и каноник Нойхойзлер. Раздались бурные аплодисменты, и несколько мгновений Пейн-Бест и Бонин купались в похвалах своих товарищей-заключенных.

После встречи, пока заключенные обедали, Дуча отправился в штаб-квартиру группы армий «Ц» в Больцано. Слова заверения оставались лишь словами – заключенные вовсе не были в безопасности. С Бадером, исключенным из соглашения, людьми СС и СД, которые все еще находились рядом и становились все более неуправляемыми, и без отряда вермахта для охраны VIP-персон, резня могла вспыхнуть в любой момент.

Итальянские партизаны все еще представляли потенциальную угрозу, хотя Дуча принял меры предосторожности против заговора Гарибальди. Узнав о его существовании, он приготовился мобилизовать отряды местных Standschützen, подпольной тирольской милиции, реликта Австро-Венгерской империи. Он мог призвать несколько сотен милиционеров, тогда как у Гарибальди, несмотря на его громкие слова, было в распоряжении менее 80 партизан. Если Гарибальди начнет нападение, милиционеры окружат Нидердорф и не позволят увести пленных в горы^[611].

Опасность возникновения локальной гражданской войны, в которой могли принять участие вермахт, СС и СД, а заключенные оказались бы главной мишенью, была реальной угрозой, хотя пленники слишком радовались своей предполагаемой свободе, чтобы осознавать это.

После столь долгого пребывания в неопределенности среди них царила атмосфера тихого торжества. Нойхойзлер отобедал густым супом на кухне «Бахманна» в компании Йозефа Мюллера, Георга Томаса, Шахтов и Шушнигов. Остальные священнослужители удалились в пресвитерий, чтобы поесть тирольских клецок и ветчины с потрохами. После этого Карл Кункель и Габриэль Пиге отправились на прогулку, где любовались великолепием Доломитовых Альп, а затем вернулись в алтарь церкви помолиться^[612].

В тот вечер заключенные проигнорировали предупреждения Пейн-Беста и Дучи не отходить далеко от своих комнат, и довольно свободно разгуливали по улицам Нидердорфа. Некоторые обедали в местных ресторанах, Иза Фермерен была приглашена на бокал вина одним из охранников СС. В ту ночь Рихард Шмитц, бывший мэр Вены, был готов провести первую за семь лет ночь в настоящей постели. После ужина в «Бахманне» с вином и в хорошей компании в 2 часа ночи пастор Нимёллер приготовился ко сну и улегся в свою удобную постель.

Неизменно бдительный подчиненный Антона Дучи доктор Герберт Тальхаммер организовал «стрелков Нидердорфа» – группу вооруженных ополченцев из Standschützen – для присмотра за заключенными. Они оставались начеку всю ночь^[613].

Она не прошла без инцидентов. Бонин развлекал нескольких гостей в своей комнате, включая генералов, Пейн-Беста и Веру фон Шушниг, и когда они сидели, тихо размышляя о будущем, дверь распахнулась, и один из охранников СС ввалился в комнату в пьяном угаре, размахивая пистолетом. Бонин тут же поднялся на ноги, вытаскивая пистолет, который прятал с момента ареста. С ледяным презрением он направил оружие на нарушителя, который тут же сдался и исчез в ночи.

20 Столкновение с СС

Понедельник, 30 апреля: Зекстен, Южный Тироль

Над Доломитовыми Альпами забрезжил рассвет, первыми лучами осветивший симпатичную тирольскую деревушку Зекстен^[614]. Капитан Вихард фон Альвенслебен покинул свой штаб и в сопровождении водителя и одного из своих унтер-офицеров сел в штабную машину^[615]. Они выехали из деревни и покатили по главной дороге в сторону Нидердорфа.

Поездка стала кульминацией долгой ночной деятельности капитана Альвенслебена, которая превратила его из старательного, но незаметного штабного офицера вермахта в героя для обеих сторон. Это была его вторая поездка в Нидердорф за несколько часов, и она довела проблему до кульминации.

Все началось накануне вечером. После знаменательного воскресного полуденного заседания всех заключенных Антон Дуча немедленно отправился в дальнюю поездку в свой офис в городе Больцано, более чем в 90 километрах отсюда, добираться куда ему пришлось по извилистым горным дорогам, забитым транспортом. Прибыв, он направился прямо в штаб группы армий «Ц», где офицер связи Фитингхофа майор Рейхель сказал ему, что главнокомандующий осведомлен о ситуации в Нидердорфе благодаря полковнику Бонину. Убедившись, что он может говорить с генералом откровенно, Дуча встретился с генерал-полковником Генрихом фон Фитингхофом. Также там присутствовал начальник штаба генерал Рёттигер. За три часа Дуча проинформировал их о ситуации с заключенными, и трое мужчин обсудили наилучший план действий. Фитингхоф согласился приказать генералам люфтваффе покинуть «Прагзер-Вильдзее» и пообещал отправить в отель продовольствие и припасы. Кроме того, он повторил свое обещание направить пехотный отряд вермахта из группы армий «Ц» для разоружения людей Бадера и Штиллера.

Вскоре после 11 часов вечера капитану Альвенслебену позвонил Рёттигер и поручил взять на себя руководство операцией. Альвенслебен в то время находился на своем посту в Зекстене, в 16 километрах к востоку от Нидердорфа. Будучи командиром штабной роты, охранявшей штаб группы армий «Ц», в Зекстене Альвенслебен контролировал предстоящий перевод штаба Фитингхофа из Больцано, который вскоре окажется под угрозой нападения американских войск, наступающих с озера Гарда^[616].

Война оставила на Альвенслебене тяжелый след. Происходя из прусского аристократического рода с выдающейся историей военной деятельности, он служил в Польше, Франции, Советском Союзе, Африке и Италии. После тяжелого ранения на Восточном фронте он был награжден Железным крестом и получил место в штабе Фитингхофа^[617]. Крах гитлеровского рейха стал для него личной трагедией: в январе 1945 года его жена застрелилась после того, как войска Красной армии вошли в регион Танков-Зеегенфельде, разграбили семейное поместье и сожгли их замок. Но Альвенслебен, христианин и член древнего рыцарского ордена Святого Иоанна, был глубоко религиозным. Он считал, что, когда Рёттигер позвонил ему в то воскресенье вечером, на то была воля судьбы^[618]. Ему было приказано расследовать ситуацию в Нидердорфе, взять на себя ответственность за заключенных, накормить их и найти им жилье^[619].

В ту первую разведывательную поездку в воскресенье капитан Альвенслебен прибыл где-то после 10 часов вечера и обнаружил деревню в кромешной тьме. Почти сразу же и совершенно случайно он наткнулся на оберштурмфюрера СС, который прогуливался на свежем воздухе. Альвенслебен тут же понял, что офицер СС, должно быть, имеет какое-то отношение к заложникам, и представился, не раскрывая причину своего пребывания в Нидердорфе. Офицером СС был Эдгар Штиллер, и через несколько мгновений, с характерным для него отсутствием самообладания, он начал изливать свои чувства, описывая плачевное положение, в котором он оказался^[620]. Двое мужчин вместе удалились в небольшой ресторан, и за чашкой кофе Штиллер рассказал Альвенслебену всю историю о заложниках и своем положении в качестве командира охраны. Он признался, что не ладил с лидером людей из СД, который вызвал беспокойство и панику среди заключенных, сказав им, что их всех расстреляют. Штиллер также утверждал, что это привело к попытке побега, которую «с трудом удалось предотвратить». Несмотря на соглашение, достигнутое на встрече в полдень того дня, вероятность резни оставалась высока, поскольку Бадер не знал о передаче власти и мог бы не колеблясь хладнокровно казнить всех заключенных.

Альвенслебена услышанное потрясло, но он скрыл это, не желая сообщать Штиллеру истинную причину своего пребывания в Нидердорфе. Он извинился и ушел. В тот день уже было слишком поздно, чтобы предпринимать какие-либо действия, поэтому он уехал в Зекстен, намереваясь вернуться в Нидердорф утром^[621].

Ситуация представляла собой серьезную дилемму для Альвенслебена, поскольку Рёттигер, вопреки обещанию Фитингхофа, данному Дуче, не дал ему полномочий действовать против СС. Сделать это без высшего разрешения было бы серьезным нарушением протокола, существующего между вермахтом и СС.

На рассвете в понедельник Альвенслебен отправился в обратный путь в Нидердорф со своим водителем Хансом Шефером и одним из своих подчиненных, специальным офицером Эмилем Лангелингом. Как и Альвенслебен, Лангелинг был глубоко религиозным человеком и принял сан католического священника незадолго до начала военной службы^[622]. Им обоим понадобится помощь Бога, чтобы справиться с опасными водами, в которые они собирались вступить.

Потребовалось около часа, чтобы преодолеть 15 километров от штаб-квартиры Альвенслебена до Нидердорфа, сталкиваясь с постоянным потоком военного транспорта, прокладывающего путь по узкой главной дороге. В 8 часов утра они достигли города. Через несколько мгновений небольшая группа вермахта столкнулась с грозной фигурой унтерштурмфюрера СС, стоящего на главной площади в компании нескольких женщин^[623].

Догадавшись, что этот офицер был заместителем Штиллера, капитан Альвенслебен завязал с ним разговор, снова не раскрывая своей цели пребывания в деревне. Хотя офицер СС не представился, было ясно, что это действительно тот человек из СД, которого так подробно описал Штиллер. Унтерштурмфюрер СС Бадер произвел на Альвенслебена крайне неприятное впечатление, напомнив ему печально известного Роланда Фрейслера, грубейшего, жестокого и бессердечного нацистского судью, который председательствовал в Народном суде, – человека, которого ненавидели и боялись почти все немцы.

Альвенслебен окольным путем пытался заставить Бадера поговорить о пленных, но тот был до крайности немногословен. В конце концов Альвенслебен был вынужден спросить напрямую. Бадер не хотел отвечать и лишь сказал, что их должны доставить в «Прагзер-Вильдзее». Когда Альвенслебен надавил, Бадер признался, что его приказы будут выполнены только после того, как заключенные умрут^[624].

Опасения Альвенслебена подтвердились. Он должен был действовать немедленно. Он сообщил Бадеру, что является эмиссаром главнокомандующего группой армий «Ц», и сказал, что тот должен считать свои приказы выполненными, а миссию законченной. Альвенслебен прекрасно понимал, что превышает свои полномочия. У него не было права давать подобные указания офицеру СС, но он чувствовал, что выбора нет. Он добавил, что Бадер должен считать себя освобожденным от всех своих обязанностей, и потребовал, чтобы он оставался в городе в его распоряжении^[625]. Это были смелые слова, и такой человек, как Бадер, услышав их от столь молодого офицера вермахта, не отреагировал бы на них положительно, даже если бы был старше его по званию. Бадер разозлился и с презрением отверг указания Альвенслебена.

Альвенслебен оказался в тяжелом положении и понимал это: один, в компании лишь священника и водителя, он не мог противостоять десяткам хорошо вооруженных, агрессивных и нестабильных солдат СС. Ему нужно было подкрепление, и немедленно. Оставив Бадера и дальше кипеть от злости, Альвенслебен отступил и немедленно связался по радио со штабом своего батальона в Зекстене, чтобы запросить отправку боевой группы.

Спустя 45 напряженных минут крошечный отряд из 15 сержантов и капралов, вооруженных автоматами, достиг Нидердорфа. Альвенслебен приказал им занять позицию на площади перед ратушей, где в здании мэрии располагалась штаб-квартира СС и где были собраны войска СС и СД. Это было уже что-то, но этого все равно не хватало, и такой шаг мог показаться скорее провокацией, чем защитой. Альвенслебен решил вызвать еще одно подкрепление. Вместо того чтобы ждать людей из Зекстена, он вызвал силы, которые в настоящее время находились в деревне Доббиако^[626], всего в четырех километрах от Нидердорфа^[627]. Пока он ждал прибытия войск, он приступил к миссии доброй воли и решил успокоить встревоженных заключенных в различных гостиницах и отелях.

Из-за осторожного, осмотрительного подхода Альвенслебена Пейн-Бест и Бонин не знали о его присутствии и начали терять терпение. Бонин несколько раз звонил в штаб Фитингхофа рано утром, но ему сообщили, что боевая пехотная рота уже в пути и у нее есть инструкция подчиняться его приказам. Но пока из группы армий «Ц» прибыли только два ящика итальянского бренди и один игристого вина Asti^[628]. Тем не менее Пейн-Бест считал, что заключенные в целом в хорошем расположении духа.

Встретившись с заключенными, Альвенслебен не нашел подтверждения благодушной оценки Пейн-Беста. Несмотря на смену власти, многие все равно нервничали и боялись за свою жизнь. Он пытался убедить их, что теперь они находятся под его защитой и вне досягаемости людей Бадера и Штиллера^[629]. Это не помогло. Они хорошо знали Бадера. Как только они поняли, насколько малы силы Альвенслебена, стало ясно, что шансы молодого офицера вермахта выиграть бой против десятков солдат СД и СС были невелики.

Когда Бонин наконец встретился с Альвенслебеном, он согласился с этой точкой зрения. Капитан, признавший, что у него нет полномочий отменять приказы СС, его совсем не впечатлил. На довольно строгий взгляд Бонина, Альвенслебен казался слабым человеком, у которого не было никаких шансов в столкновении с Бадером^[630]. Это встревожило его еще сильнее.

Через два изматывающих часа отряд из Доббиако прибыл. Он состоял из 150 человек из пехотного учебного батальона. Они не были закаленными в боях солдатами, но их было много, и они привезли с собой два крупнокалиберных пулемета. Альвенслебен разместил их на площади, направив оружие на ратушу. Теперь, когда он наконец оказался в превосходящей позиции, он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы противостоять Бадеру и Штиллеру. Он приказал им оставаться в офисе мэра. Ни при каких обстоятельствах ни один сотрудник СД или СС не должен был покидать окрестности ратуши^[631].

Увидев эту демонстрацию впечатляющей военной силы, заключенные наконец воспряли духом и почувствовали себя свободными: гуляли по улицам, общались друг с другом и с местными жителями. Тем временем Альвенслебен продолжил представляться заключенным, встречаясь с Блюмами, Шушнигами, Марией фон Хаммерштейн, пастором Мартином Нимёллером, принцем Фридрихом Леопольдом Прусским и коммандером Францем Лидигом.

Самодовольно (и ошибочно) полагая, что он разобрался с СС, Альвенслебен совершенно не подозревал, что в рядах заключенных тоже назревают проблемы. Он был не единственным, кто посетил Шушнигов в тот день. Около полудня полковник Давиде Ферреро навестил бывшего канцлера и его жену в их номере в отеле «Бахманн» и сделал им предложение.

После того как Ферреро пришел в ярость из-за приостановки партизанского наступления, он признал силу аргумента, что безопасность Шушнига жизненно важна для будущего итальянского Южного Тироля. Поэтому он призвал Шушнига отдать себя и свою семью под защиту товарищей-партизан. Их штаб-квартира находилась на горнолыжном курорте Кортина-д’Ампеццо, примерно в 30 километрах к югу от Нидердорфа. Ферреро обеспечил транспорт, который должен был доставить туда семью Шушнига. Он указал, что ситуация в Нидердорфе все еще неопределенная, и Шушнигу нужно принять решение как можно быстрее. Шушниг отклонил предложение, сославшись на пакт солидарности, разделяемый всеми заключенными. По его словам, побег отдельных лиц может иметь неблагоприятные последствия для остальной части группы.

Капитан Альвенслебен, однако, понимал, что не успокоится, пока люди Бадера и Штиллера не будут полностью нейтрализованы. Этого можно было добиться, только если вывести их из Нидердорфа, что требовало разрешения от его начальников в Больцано. Он вошел в ратушу и позвонил генералу Рёттигеру, чтобы сделать запрос. По счастливой случайности обергруппенфюрер СС Карл Вольф – тот самый человек, который имел прямые полномочия отзывать офицеров СС – оказался рядом с Рёттигером, когда зазвонил телефон. Для молодого Альвенслебена тот момент, когда Рёттигер передал трубку Вольфу, был необычным и пугающим. Альвенслебен объяснил напряженную ситуацию в Нидердорфе, Вольф внимательно выслушал. К облегчению Альвенслебена, Вольф согласился отозвать отряд Бадера и Штиллера, добавив: «Отправьте ребят ко мне в Больцано!»^[632]

Чего Альвенслебен не знал, так это того, что положение Вольфа было таким же сложным, как и положение заключенных. Капитуляция немецких войск в Италии – не санкционированная Берлином – уже была согласована Вольфом и Фитингхофом. Подписанное накануне приостановление военных действий вступало в силу через два дня, 2 мая, с последующей капитуляцией. В то же время Генрих Гиммлер вел собственную опасную игру, ведя переговоры с союзниками и пытаясь взять рейх под контроль. Его положение было критическим. Его тайная деятельность была раскрыта фюрером, и он не знал о сделке о капитуляции Вольфа и Фитингхофа, но был в курсе о поездках Вольфа в Швейцарию и держал жену и детей Вольфа под «защитой» СС. В тот же день эмиссары Вольфа возвращались из срочной поездки через линию фронта в штаб-квартиру союзников в Казерте, где официально согласились на капитуляцию. Однако, к досаде Вольфа, его авторитет пошатнулся из-за чиновников в Берлине, которые были настроены предотвратить любое поспешное перемирие. Фитингхофа и Рёттигера освободили от полномочий. Это оставило судьбу Вольфа в руках Кальтенбруннера. Поэтому оставалось только ждать, чтобы узнать, как долго будет действовать приказ Вольфа (или Фитингхофа).

Не осознавая этих важных событий, Альвенслебен оказался перед лицом настоящего кризиса. Лишившись своей власти и будучи загнанными в ратушу, Бадер и Штиллер внезапно нашли общий язык. Пока Альвенслебен говорил по телефону, они сбежали. Взяв машину, они помчались на большой скорости, только чтобы резко остановиться у одного из заграждений, охраняемых людьми Альвенслебена. Хотя они и закипали от гнева, им пришлось повернуть назад и вернуться в ратушу. Они ворвались в комнату, где Альвенслебен все еще разговаривал по телефону с Вольфом, и столкнулись с ним посреди разговора.

Оба они – даже обычно слабовольный Штиллер – были в гневе. Если люди Альвенслебена осмелятся применить оружие, предупреждали они, то СС и СД ответят тем же.

Достаточно было малейшей ошибки, чтобы вся ситуация резко вышла из-под контроля. Альвенслебен должен был быстро нейтрализовать угрозу, иначе граждане Нидердорфа, а также заключенные оказались бы в серьезной опасности. Он заверил Бадера и Штиллера, что все можно решить без кровопролития, если только они дадут ему закончить телефонный разговор. Было ясно, что избавиться от эсэсовцев необходимо как можно скорее^[633].

Только как этого добиться? В его распоряжении были люди, но не возможности для ведения переговоров.

Было созвано срочное совещание, на котором присутствовал Альвенслебен, Бонин, Лидиг и Пейн-Бест. Оно оказалось безрезультатным. Впечатление Пейн-Беста о молодом капитане вермахта было не слишком обнадеживающим. Он был «очень обаятельным, вежливым молодым офицером», но казался нервным и «не склонным предпринимать какие-либо определенные действия»^[634]. Возник спор, как следует поступить, и Альвенслебен не проявил особого энтузиазма ни к одному из предложений. Как старший немецкий офицер, Бонин сказал, что возьмет на себя полную ответственность за все, что произойдет. Альвенслебен обрадовался – заручившись поддержкой обергруппенфюрера СС Вольфа и полковника вермахта, он вернулся к своим людям, готовый встретить любую неожиданность.

На городской площади развернулось напряженное противостояние. Рота вермахта оцепила территорию и установила на площади пулеметы. Их оружие было направлено на охранников СД, которые собрались, полностью вооруженные, вокруг своего грузовика перед ратушей и тоже бурно обсуждали, что им стоит делать. Пейн-Бест, сопровождаемый Бонином (теперь открыто носившим свой пистолет), подошел к солдатам СД.

С одной стороны площади Вингз Дэй и некоторые другие пленные союзников затаив дыхание наблюдали за тем, как разворачивается противостояние. Они чувствовали, что это был критический момент: либо наступит мир, либо грянет грохот выстрелов^[635].

Пейн-Бест обратил внимание людей из СД на десятки направленных на них пулеметов, винтовок и пистолетов-пулеметов. «Бросайте оружие, – потребовал он, – или эти пулеметы выстрелят».

СД внимательно осмотрелись и, казалось, впервые осознали, насколько велика была сила их противника. Они были палачами, а не боевыми отрядами, и когда дошло до дела, у них не было особого желания идти на героический, самоубийственный поступок. К немалому удивлению Пейн-Беста, без лишних возражений они начали складывать оружие. Автоматы, пистолеты, боеприпасы и ручные гранаты разложили на земле возле грузовика.

Бадер внезапно потерял все свое высокомерие и воинственность. Он смиренно умолял Пейн-Беста и Бонина использовать свое влияние – раздобыть топливо, чтобы он и его люди могли покинуть город^[636]. Бонина возмутило столь дерзкое проявление наглости. Разъяренный, он начал угрожать расстрелять Бадера и всех людей СС и СД на месте. Он, как все остальные, разгневался еще сильнее, когда грузовик обыскали и обнаружили 120 посылок для военнопленных от Международного Красного Креста, спрятанные под скамьями, покрытыми одеялами. Пока заключенные голодали во время поездки, эти дары прятали, чтобы использовать для нужд эсэсовцев^[637].

Потребовалось много времени и серьезные убеждения, чтобы отговорить Бонина казнить Бадера и его людей. Однако он наотрез отказался предоставить им какое-либо топливо.

Позже Бадеру удалось раздобыть немного топлива, и большинство бывших охранников уехали на автобусе и грузовике в направлении перевала Бреннер. 11 из них, включая Штиллера, остались, предпочтя компанию вермахта и заключенных своим бывшим товарищам^[638]. Некоторые задержались в этом районе по собственной инициативе. Согласно историям, которые всплыли позже, те, кто остался, сделали правильный выбор. Ходили слухи, что недалеко от Нидердорфа бежавшие люди СС и СД попали в засаду группы партизан, были схвачены и повешены на придорожных телеграфных столбах. Был ли среди них Бадер, неизвестно.

Хотя одна опасность, по большей части, разрешилась, заключенные, разбросанные по Нидердорфу, все еще находились под угрозой. Им нужно было покинуть это место как можно скорее.

21 Опасность в раю

Понедельник, 30 апреля: Прагзер Вильдзее

На южной стороне долины Пустерталь возвышаются Доломитовые горы, образуя огромный массив шириной 28 километров. Среди его вершин – огромное лопатообразное лезвие Зеекофеля, нависающее над глубокой зеленой ледниковой долиной. У подножия горы, длинное и овальное, похожее на зазубренный кремневый клинок, расположилось зелено-голубое озеро Прагзер-Вильдзее, которое итальянцы называют Лаго-ди-Брайес. Известное как жемчужина Доломитовых озер, Прагзер-Вильдзее является главным элементом местного фольклора, согласно которому там, где южный берег встречается с подножием Зеекофель, находится дверь в подземный мир.

На северо-западном берегу, где покрытые соснами скалистые склоны спускаются к пологим зеленым холмам, стоит четырехэтажный отель «Прагзер-Вильдзее», великолепный образец альпийской архитектуры, созданный во время расцвета Австро-Венгерской империи. Три фронтона отеля из-под глубоких карнизов смотрят в сторону Зеекофеля.

Отель «Прагзер-Вильдзее» долгое время был популярным курортом среди богатых и титулованных европейцев – в первые годы его существования в отеле останавливался сам эрцгерцог Франц Фердинанд^[639], до своего рокового убийства.

В конце апреля 1945 года, в этот понедельник сразу после обеда, одинокая машина проехала по извилистой лесной дороге, ведущей от шоссе Нидердорф, проехала под соснами и остановилась у отеля. В машине находился коммандер Франц Лидиг, который приехал от имени заключенных, чтобы убедиться, что отель готов принять 139 новых гостей.

Лидига сопровождали две женщины-заключенные, которые считались наиболее квалифицированными для оценки пригодности размещения^[640]. Одной из них была мисс Элизабет Кайзер. Ее отец, Якоб Кайзер, был социалистическим политиком, вовлеченным в заговор против Гитлера. После его ареста Элизабет содержалась в заключении вместе с матерью Терезой и дядей и тетей Йозефом и Кете Мор^[641]. Другой женщиной, сопровождавшей Лидига, была миссис Кете Гудзент, чьего мужа осудили как члена так называемого Союза немецких офицеров^[642] – военнопленных, которые попали в руки Советов и которых убедили стать предателями и сражаться за СССР. Как и несколько других женщин-заключенных, Гудзент была разлучена со своими детьми после ареста и уже долгие месяцы не знала, что с ними происходит^[643].

Генералы люфтваффе наконец собрали чемоданы и покинули отель, к большому удовлетворению владелицы Эммы Хайсс-Хелленштайнер^[644]. Однако в отеле не хватало персонала, и он был закрыт для посетителей так долго, что значительно обветшал. Отопительная установка зимой замерзла и теперь представляла собой паутину из лопнувших, протекающих труб. Также не хватало топлива. Хотя сейчас и была середина весны, температура больше походила на зимнюю, так как отель находился высоко в Альпах. Мисс Кайзер и миссис Гудзент начали принимать меры, чтобы обеспечить тепло, по крайней мере, в комнатах для пожилых заключенных. В течение следующих нескольких дней все заведение будет держаться на плечах этих двух женщин^[645].

Госпожа Хайсс-Хелленштайнер определила самые теплые комнаты и, используя информацию, предоставленную мисс Кайзер и миссис Гудзент, выделила первый этаж для пожилых Тиссенов, Гёрделеров и Штауффенбергов, а также Шахтов и греческих генералов. Хеберляйнам и Шушнигам был выделен второй этаж с Мартином Нимёллером, большинством ирландцев и англичанами. Третий этаж она выделила Блюмам, оставшимся австрийцам, чехам, датчанам и венграм. Из деревни пришел мужчина, который должен был включить подачу воды, а госпожа Хайсс-Хелленштайнер разожгла печи и начала готовить для будущих гостей густой суп из манной крупы^[646].

В Нидердорфе по-прежнему было опасно. Хотя Пейн-Беста вполне устраивала возможность управлять ситуацией, как и разоружение СС, другие, в том числе Вингз Дэй, думали иначе. Ратуша теперь была полностью захвачена Гарибальди и украшена итальянскими флагами. Ферреро, все еще разочарованный из-за того, что нападение не состоялось, повел отряд партизан к востоку от города, к Зекстену и Сан-Кандидо^[647], преследуя отступающие немецкие колонны, захватывая пленных и привозя большие партии оружия в ратушу, чтобы раздать другим партизанам^[648].

Несмотря на свободу от СС, заключенные все еще оставались под угрозой со стороны дезертиров и фанатичных нацистов, которые не переставали вести борьбу. Немецкие заключенные в особенности могли стать жертвами нападения со стороны различных банд партизан-мародеров, включая Ферреро, которые вершили расправу над всеми, кто, по их мнению, этого заслуживал. Из первоначального отряда охраны СС 11 остались в Нидердорфе, некоторые присоединились к своим бывшим подопечным, надеясь, что заключенные замолвят за них словечко, когда придут союзники. Оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера среди них не было. Он отчаянно хотел отправиться в «Прагзер-Вильдзее», но слишком боялся возмездия со стороны союзников, если они его схватят, и со стороны гестапо, если его увидят на стороне врага^[649]. Бонин, Дуча и Пейн-Бест пытались убедить его пойти с ними, но ему не хватило смелости. К одному из людей Штиллера в Нидердорфе присоединились его жена и дочь, и он находился в таком же положении^[650].

Несмотря на угрозу, жители деревни и заключенные спокойно гуляли, наслаждаясь ложным чувством безопасности. Джимми Джеймс и Сидни Доуз отправились на прогулку по долине Пустерталь с Изой Фермерен и графиней Гизелой фон Плеттенберг в сопровождении бывшего венгерского министра внутренних дел барона Петера Шелла – странная группа людей, которые никогда бы не собрались вместе при обычных обстоятельствах^[651].

Позже в тот же день заключенные сели в машины, чтобы, как они надеялись, совершить последнее путешествие в плену. Хотя технически они уже не были пленниками, они оставались заложниками изменчивых и нестабильных сил, царящих вокруг них. И хотя пехотинцы вермахта Альвенслебена защищали их, в нынешней суматохе они могли стать и их убийцами.

Всех заключенных по очереди пришлось переправлять несколько часов подряд. Посадка в грузовики у здания ратуши была не самым приятным опытом для некоторых из них, поскольку они подвергались насмешкам и оскорблениям со стороны враждебно настроенных людей Бадера и Штиллера, которые задержались в Нидердорфе. Некоторые из бывших охранников злились из-за случившегося, и, по их мнению, немецкие заключенные были предателями, которые несли ответственность за поражение Гитлера и собственное затруднительное положение. «Гитлер бы победил, если бы не эти люди, – сказал один эсэсовец, – а теперь, пока нам приходится бояться за свои жизни, их везут на машинах в комфортабельные отели»^[652].

Путешествие к озеру Прагзер-Вильдзее было напряженным. Хотя большинство транспортных средств добрались туда без происшествий, один из автобусов сломался на полпути на крутой извилистой дороге. Джимми Джеймс был среди пассажиров, которым пришлось остаток пути идти пешком. Он на себе почувствовал изменение высоты. Во время его прогулки с дамами внизу долины погода была весенней: солнечной и приятной, но, когда они поднимались по узкой долине Прагзер, становилось все холоднее и пошел снег. Однако стоило им зайти за поворот, открывающий вид на Зеекофель, облака рассеялись, и солнце засияло в верхушках сосен, открыв «сказочную страну ослепительно белых снежных кристаллов, подчеркивающих красоту этого молчаливого амфитеатра в горах. После многих лет, проведенных за колючей проволокой, сторожевыми вышками и стенами камер, все казалось мне чудесным сном»^[653].

Когда они прибыли, комнаты для них уже подготовили, но в здании царил жуткий холод. Госпожа Хайсс-Хелленштайнер приветствовала их у двери и извинилась за то, что отель в настоящее время не оборудован для холодного климата.

Несмотря на холод, Фэй Пирцио-Бироли радовалась. Впервые за несколько месяцев у нее была своя комната, а после ужасов Бухенвальда и Дахау озеро Прагзер-Вильдзее казалось раем на земле. Она часами сидела у окна, глядя на горы^[654]. Однако ее радовал не только великолепный вид. Она знала, что за этими вершинами, менее чем в 90 километрах отсюда, находится Бразза, чудесная загородная вилла недалеко от Удине, где она и ее маленькие мальчики жили до ареста. Она знала, что там их больше нет, но чувствовала, что Бразза зовет ее. Прошло семь месяцев с тех пор, как она в последний раз видела Коррадо и Роберто в Инсбруке. Она все еще слышала крики Коррадо, когда его увозили, и воспоминания возвращались всякий раз, когда она пыталась заснуть. Фэй хотела уйти и найти дорогу домой, но не могла заставить себя сделать это: «Я чувствовала себя слишком слабой и неуверенной в себе. Когда человек находится в группе, где все решают другие, он теряет смелость действовать в одиночку»^[655].

В тот первый вечер единственными отапливаемыми помещениями были кухня и большая комната рядом с ней, временно переоборудованная в обеденную зону и комнату отдыха. Пейн-Бест казалось, что они оказались «буквально в холодильнике»^[656]. Снег все не переставал.

О безопасности заключенных позаботились. Теперь ротой вермахта командовали два офицера, оба из семьи Альвенслебен. Во время противостояния в Нидердорфе в город въехал одинокий мотоциклист. В общей неразберихе никто поначалу не обратил внимания на капитана Гебхарда фон Альвенслебена, кузена Вихарда. Внезапное прибытие Гебхарда было чистой случайностью. Он направлялся в Милан, где его жена работала в штабе группы армий «Юго-Запад». Из-за боев вокруг озера Гарда он не смог дозвониться до нее и был вынужден повернуть назад. Когда Вихард понял, что его кузен в Нидердорфе, он заставил его разрешить ситуацию с заключенными, попросив Гебхарда взять на себя командование отрядом из 80 человек и заняться обороной Прагзер-Вильдзее, тогда как он сам должен был остаться со вторым отрядом в Нидердорфе. Необходимо было обеспечить безопасность обоих пунктов, поскольку деревня была единственным узлом связи между Прагзер-Вильдзее и внешним миром. Гебхард согласился и был назначен офицером поддержки, связующим звеном между Вихардом и бывшими заключенными.

Отель защищать было несложно. Он стоял посреди заснеженных гор, к нему вела одна-единственная узкая извилистая дорога – настоящая крепость. Гебхард разместил четыре тяжелых пулемета в ключевых точках вокруг территории отеля и пятый на крыше^[657]. Да, так заключенным было спокойнее, но ситуация за пределами оборонительного кольца оставалась опасной. Помимо угрозы со стороны партизан, была вероятность, что озлобленные люди СС и СД могут прийти туда в поисках мести.

На самом деле в первый же вечер Штиллер и по меньшей мере два десятка солдат появились в отеле, но не для того, чтобы отомстить. Штиллер передумал и надеялся, что еще сможет принять предложение о размещении, сделанное ему Бонином, Дучей и Пейн-Бестом. Миссис Хайсс-Хелленштайнер была поражена, увидев столь много военных.

Лидиг посоветовал проявить осторожность, и СС и СД оставили снаружи. Так повторилось произошедшее ранее противостояние. Однако на этот раз они были безоружны. Стороны просто злобно смотрели друг на друга три часа, и в конце концов ренегаты, которым было отказано во входе в здание, удалились и скрылись в темноте^[658]. Предсказать, вернутся ли они, было невозможно.

Вторник, 1 мая: «Прагзер-Вильдзее»

Среди многочисленных преимуществ уединенного, величественного места была частная часовня на территории отеля. В это холодное майское утро она стала местом проведения особой мессы.

Часовня Богоматери Скорби представляла собой крошечное каменное сооружение, стоявшее в живописном месте на берегу озера в нескольких сотнях метров от отеля. Духовенство среди заключенных слышало о ней от священника в Нидердорфе, но, когда они увидели часовню, ее тихая красота превзошла все, что он описал. Им дали гостии и вино для службы, и, прибыв в отель, они немедленно начали к ней готовиться. Эмма Хайсс-Хелленштайнер помогла им отнести по заснеженной тропе ткани, кубок, дароносицу, свечи и белье, и в ту ночь прелаты составили подробное объявление о четырех мессах, которые должны были состояться на следующий день^[659].

Эти священные обряды были одними из немногих моментов мира и гармонии. Многие из заключенных теперь, когда они официально больше не были пленными, начали отстаивать свои права. Чувствуя – совершенно ошибочно – безопасность в этом приятном месте, изолированном от хаоса и насилия войны, многие начали препираться, жаловаться и даже воровать. Комнаты им выдали в соответствии с потребностями, и это нравилось не всем. Несколько военных, которых разместили на третьем этаже в комнатах для прислуги, ворчали, жалуясь, что помещения должны распределить в соответствии с тем, кто выиграл войну. Немцы начали ее и потерпели поражение, поэтому союзники должны получить лучшие комнаты, а немецкие заключенные – спать на чердаке для прислуги. Из-за жалоб и споров атмосфера накалялась, и, как старший офицер британского контингента, Вингз Дэй был призван в качестве арбитра. Он отклонил претензии союзных пленных, посчитав их незначительными, и постановил, что все должно оставаться как есть^[660].

Другим недовольным был советский подполковник Виктор Бродников. Он утверждал, что потерял во время плена все, у него осталась только форма. Он начал составлять список требований: «Пара обуви, рубашка с воротником, пара трусов, пара носков, носовой платок, бритва с лезвиями, помазок для бритья, губка или фланель, кусок мыла и зубная щетка»^[661].

Эмма Хайсс-Хелленштайнер, до этого радовавшаяся возможности принимать столь высоких гостей, быстро поняла, что некоторые из них были довольно жадными. В первую ночь она обнаружила, что практически все мягкие подушки и перины с третьего этажа исчезли, что усугубило недовольство мужчин-союзников. Оказалось, что их утащил греческий генеральный штаб. За первым же ужином она заметила, что, несмотря на щедрые порции, многие из обедающих тайком уносили дополнительные пайки в свои спальни. Она списала это на долгие годы пребывания в лагерях – узники всегда пытались спрятать что-нибудь на случай тяжелых времен. Однако она не была так милосердна, когда из ее погребов, которые она щедро открыла для всех, исчезло 60 литров вина^[662].

После стольких месяцев – а в некоторых случаях и лет – тюремного заключения и лишений неудивительно, что люди предались обжорству. Но злоупотребление гостеприимством хозяйки привело к тому, что всю еду и вино стали выдавать порциями^[663]. Своеобразное возвращение к порядкам тюремной жизни.

Каждый справлялся с новой, неконтролируемой ситуацией по-своему. Некоторые пытались установить свой авторитет. Полковник Джон Макграт считал, что нужна военная дисциплина. Надев свою полную британскую армейскую форму, которую он сумел сохранить в безупречном состоянии, и увенчав ее фуражкой Королевской артиллерии с алой полосой, он не стал захватывать власть, но придал происходящему «военный тон», что нравилось не всем. Пейн-Бест, которому Макграт был симпатичен, «находил его попытки привнести толику военного стиля в нашу приятную повседневную жизнь немного утомительными»^[664].

Некоторые все еще чувствовали атмосферу тюремного лагеря – и, конечно, она окружала и Хью Фалконера, агента УСО и радиоэксперта, когда он раздобыл радиоприемник. Приемник был старым и требовал доработки, но вскоре он начал принимать передачи от BBC и Allied Forces Network^[665]. Большинство бывших заключенных жаждали узнать новости из внешнего мира, и услышанное их обнадежило. Однако некоторые из эсэсовцев, которые сопровождали заключенных, не могли отказаться от привычных правил и взглядов. Один из них, обнаружив, что Фалконер слушает BBC, пришел в ярость. Он отчитал Фалконера, заявив, что радио запрещено для заключенных, а прослушивание иностранных передач является правонарушением. Он отказывался внимать здравому смыслу и начал угрожать применить силу. Только когда появился Бонин и приказал ему соблюдать приличия, ситуация устаканилась^[666].

Для группы высокопоставленных бывших заключенных, оказавшихся в такой щекотливой ситуации, события во внешнем мире складывались не лучшим образом. Немецкие войска хаотично отступали по дорогам к перевалу Бреннер, и нередко случались ужасные инциденты. Ходили слухи, что гауляйтер Франц Хофер сформировал мощную армию СС и вел военные действия вокруг Больцано. Другой слух гласил, что он создал собственное тирольское партизанское движение и продвигался от перевала Бреннер на юг^[667]. В лесах также были банды немецких дезертиров и отставших, которые, по словам Джимми Джеймса, «перерезали бы горло за одежду или еду»^[668]. Некоторые из этих ренегатов были иностранными солдатами на службе вермахта и армий СС – в большинстве своем бывшими солдатами Красной армии, которые предпочли службу Германии медленной голодной смерти в лагере для военнопленных. Они были готовы на все, чтобы получить гражданскую одежду, тем самым скрыв доказательства своей измены^[669].

Помимо угрозы со стороны группировок изгоев армий СС или даже вермахта, различные партизанские группировки все чаще терроризировали районы Северной Италии. Теперь, когда с немцами было почти покончено, на передний план вышли территориальные и политические претензии, часто доходило до применения насилия. В этот день – 1 мая – югославские партизаны вошли в итальянский город Триест, вызвав ужас среди местного населения^[670]. Похожие столкновения произошли в Тироле, из-за своей немецко-итальянской истории ставшем его очагом разлада. Конкурирующие группы тяжеловооруженных, недисциплинированных и агрессивно настроенных бойцов – включая коммунистов, итальянских националистов и проавстрийцев – были настроены захватить Южный Тироль. Друг друга они ненавидели даже больше, чем нацистов. Международные и политические заключенные были теми, кого не терпела одна сторона и чествовала другая. Если бы их обнаружили, их могли захватить в качестве трофеев или подставных лиц.

Все фракции вооружились из огромного запаса, оставленного отступающей армией. Ситуация была еще более опасной для заключенных, так как подкрепления вермахта, которых капитану Вихарду фон Альвенслебну обещали Фитингхоф и Рёттигер, казалось, и не собирались прибывать^[671].

Партизаны, дезертиры и карательные отряды СС были не единственными, кто бродил по сельской местности. Несколько заключенных, каждый с собственными мотивами, ушли в неизвестном направлении. Гарибальди и Ферреро возглавляли своих партизан у Нидердорфа. Они устроили форпост в доме, принадлежащем двум немецко-итальянским сестрам, Эмме и Терезе Вассерман. В царящем хаосе сестры впоследствии открыли свои двери для СС, которые ненадолго заняли их кухню, а позже для двух американских офицеров, которые продвинулись далеко вперед своих подразделений^[672].

В течение первых часов после прибытия в «Прагзер-Вильдзее» Хайдель Новаковски, которая пользовалась симпатией некоторых мужчин-заключенных и вызывала подозрения у многих других, исчезла вместе с Раймондом ван Ваймершем, который, по-видимому, собирался совершить еще один Великий побег. Влюбленная пара нашла брошенную машину и отправилась покорять заснеженные районы в поисках романтического приключения. Больше никто из заключенных Хайдель не видел. Возможно, именно ее побег побудил другого влюбленного в нее мужчину, Василия Кокорина, принять предложение местных партизан-коммунистов присоединиться к ним в горном убежище^[673].

Другие советы в той или иной степени боялись освобождения. Комбриг Иван Георгиевич Бессонов раздобыл немецкий пистолет у партизан Гарибальди и отправился в горы в одиночку. Он был убежден, что если будет ждать освобождения, то его передадут Советам и казнят. «Русские не признают пленных, – сказал он. – Из плена нет возврата. Мы знаем, каковы методы американцев. Они скажут: «Кто это?», и, узнав, что я русский, наклеят мне на зад 25-центовую марку и отправят на виселицу»^[674].

Он был прав, и его соотечественники генерал-майор Петр Привалов и подполковник Виктор Бродников знали это, но, похоже, растеряли свое мужество и лишились воли к жизни. Они остались в «Прагзер-Вильдзее» и ждали своей участи.

Все, кроме нескольких заключенных, вняли мольбам Альвенслебена оставаться на территории отеля^[675]. Чувство безопасности быстро испарялось. Дело было не только во внешних угрозах – их запасы продовольствия истощались. Горожане Нидердорфа осыпали заключенных едой, вином и вообще были крайне гостеприимны, но на эти великолепные обеды уходили накопленные за годы запасы. Кладовые Нидердорфа опустели, и пополнения не предвиделось^[676].

* * *

Самая страшная угроза заключенным была совершенно неизвестна, они о ней даже не догадывались. Во вторник, 1 мая, всего в 20 километрах, в маленькой австрийской деревне Зиллиан, недалеко от итальянских пограничных городов Сан-Кандидо и Зекстен, местный глава гестапо Ганс Филипп получил срочный телекс из штаб-квартиры гестапо в Клагенфурте. Ему отдали приказ немедленно отправиться к озеру Прагзер-Вильдзее и доставить заключенных на австрийскую сторону границы, где их будет ждать несколько автобусов. Далее в приказе недвусмысленно говорилось, что его цель – казнить их всех^[677]. Филипп не хотел рисковать и отправляться в Северную Италию, где царил сущий ад, и потому сидел над приказом, не зная, что делать.

В тот же день Антон Дуча прибыл в «Прагзер-Вильдзее», чтобы посмотреть, как обустраиваются бывшие заключенные. Он принес две новости – одну обнадеживающую, другую крайне тревожную. Он приехал в обеденное время и нашел заключенных в столовой отеля. Он сел рядом с Вингзом Дэем в конце одного из длинных столов у входа и сообщил хорошую новость: американцы вот-вот доберутся до Больцано, они всего в 90 километрах. Менее приятной новостью было то, что итальянские партизаны начали действовать раньше американцев. Когда они столкнутся с южнотирольскими австрийскими партизанами, будут неприятности. Дуча нарисовал мрачную картину безудержного насилия: убийства, изнасилования, поджоги и грабежи. Вскоре волна достигнет «Прагзер-Вильдзее», и у роты вермахта не будет достаточно сил, чтобы остановить ее. По мнению Дучи, чтобы спасти заключенных, необходимо было обратиться напрямую в штаб-квартиру союзников, объяснить затруднительное положение и надеяться на спасательную операцию. Радиокоммуникация находилась в состоянии полной неразберихи, и единственным способом достучаться до союзников было передать сообщение лично.

Прошло три дня после побега Безумного Джека Черчилля из Нидердорфа. Он, возможно, уже достиг позиций союзников, и, если это было так, помощь могла уже быть в пути. Но, так как ничего не было известно наверняка, необходимо было предпринять еще одну попытку.

Дуча был готов к опасному путешествию через ряды врага. Дэя волновала эта мысль. Для него сидеть в стороне, в отеле, отдыхать вместе с группой стариков, женщин и детей, пока величайшая война в истории достигала своей развязки, было невыносимо. Он сожалел, что не ушел с Безумным Джеком, и думал присоединиться к Ферреро в Нидердорфе, но теперь видел более реальный способ внести свой вклад в приближающуюся победу.

Он тут же вызвался сопровождать Дучу. «Я твой человек, Тони, – сказал он. – Веди меня на фронт. Я как-нибудь переправлюсь, и ты пойдешь со мной»^[678].

Нельзя было терять ни минуты. Через час они ушли.

22 Пересекая линию фронта

Четверг, 3 мая: северо-запад Больцано, Южный Тироль

Наслаждаясь лучами вечернего солнца, подполковник Джон Безумный Джек Черчилль довольно шагал по уединенной сельской тропе в лесистых тирольских холмах. Своим холодным, ясным взглядом он осматривал горизонт в поисках опасностей и признаков союзных войск. Он надеялся наконец встретить их, но до сих пор видел только немцев^[679].

Прошло пять дней с тех пор, как он расстался с Вингзом Дэем у железнодорожных путей в Нидердорфе. Он двинулся на юг, пробираясь через леса и взбираясь на холмы, и к рассвету был уже далеко в Доломитовых Альпах к югу от долины Пустерталь. Холмы и горные хребты бесконечно тянулись вдаль. Почти в каждой долине находчивый коммандос находил фермы, быстрые ручьи и, как правило, дорогу. Ручьи были необходимы для восстановления сил, а фермы снабжали его овощами, которыми он пополнял запасы еды в своей сумке, но главные дороги несли опасность – по ним постоянно медленно катили машины вермахта.

Черчилль решил продвигаться вдоль главных дорог, но держаться от них на расстоянии, и шел по тропинкам, зигзагом, петляющим по склонам холмов, скрываясь среди деревьев. Издалека он не привлекал внимания. Он носил форму Королевских ВВС, которую раздобыл во время заключения. Цвет и покрой делали ее наименее военной из всех видов формы союзников, и он видоизменил ее так, чтобы она напоминала гражданскую одежду. Тем не менее прямой контакт с немцами мог плохо для него закончиться.

Плана у Черчилля не было. Перед тем как отправиться в путь, он раздобыл карту и решил направиться к Тренто и Вероне, правильно угадав, что озеро Гарда и долина, ведущая к перевалу Бреннер, станут основным маршрутом наступления союзных войск.

День за днем он шел, делая короткие перерывы, уменьшая свой небольшой запас овощей. Солнце уже пригревало, и было не так холодно. Черчилля воодушевляли виды, звуки и запахи сельской местности, и его постоянно подстегивала мысль, что в любой момент он столкнется с британскими или американскими войсками, и это долгое испытание закончится. Его решение придерживаться горных троп, следуя вдоль дорог на расстоянии, увело его западнее, чем он изначально предполагал. Теперь, на пятый день своего путешествия, в ранних сумерках, он пересекал крутой склон холма над широкой речной долиной, испещренной полями, к северо-западу от Больцано^[680].

Шагая под деревьями примерно в 500 метрах над главной дорогой, он услышал рев проходящей внизу военной колонны. Глядя вниз через кроны деревьев, он видел танки, истребители танков и грузовики, перевозящие солдат. Казалось, что по крайней мере на некоторых красовалась белая звезда армии США.

«Боже мой, – сказал он себе. – Неужели я уже добрался до янки?»

Тут он подумал, что это могут быть захваченные машины. Он побежал вниз по склону так быстро, как только мог, пытаясь рассмотреть процессию. Носили ли солдаты американские каски, или на их головах угадывалась характерная форма немецких, похожих на угольные ведерки? На таком расстоянии в угасающем свете точно сказать было трудно. В спешке скользя вниз, он оказался в 200 метрах от дороги, прежде чем убедился – каски американские.

Выронив от волнения сумку с едой, Безумный Джек сломя голову побежал вниз по склону к дороге. Конвой почти проехал. Первые машины уже с ревом уносились вверх по долине, и на дороге оставались только один грузовик и еще три танка. Черчилль промчался по последнему участку земли и выскочил на дорогу, размахивая руками и крича, как раз в тот момент, когда грузовик проезжал мимо: «Стой! Я англичанин! Я сбежавший английский офицер!»

Грузовик и танки за ним с грохотом остановились. Командир ближайшего танка высунулся из люка и крикнул: «Вы сбежавший английский офицер?»

«Да! – крикнул в ответ Черчилль. – Я направлялся на юг».

«Мы едем так быстро, как только можем», – нетерпеливо сказал командир танка, не желая прерывать свою миссию.

«Могу я присоединиться к вам?» – спросил Черчилль.

«Конечно, конечно, – сказал командир. – Поднимайтесь и садитесь на танк».

Безумный Джек нашел опору и подтянулся на броневую обшивку. Двигатель заурчал, и машины тронулись. Он крепко держался и, хотя задыхался от бега, счастливо улыбался – он добрался до позиций союзников.

Так он считал. Тогда он еще не знал, что на самом деле обнаружил оперативную группу Томпсона – небольшое, тяжеловооруженное подразделение, которое глубоко проникло на территорию, удерживаемую немцами. Они были частью 3-го батальона 86-го горнострелкового полка 10-й горнострелковой дивизии. Накануне батальон находился с остальной частью полка в Торболе на озере Гарда, когда получил известие о прекращении огня. Война в Италии официально закончилась. Сегодня утром батальон получил приказ собрать быстроходную оперативную группу и срочно направить ее охранять перевал в Резии, где сходились границы Италии, Австрии и Швейцарии. Резия и Бреннер были основными перевалами через высокие Альпы, где союзные войска в Италии должны были соединиться с передовыми частями Седьмой армии США, идущей на юг из Германии, и ей нужна была поддержка^[681].

Хотя война в Италии подошла к концу, в других местах она еще не закончилась, и немецкие войска, с которыми до сих пор сталкивалась оперативная группа Томпсона, хотя и позволяли им пройти без помех, порой выглядели крайне недружелюбно. Американцы сомневались, что немцы станут соблюдать прекращение огня или что они вообще знают о нем.

Пока они мчались по шоссе, командир танка что-то крикнул Черчиллю. Он наклонился ближе. «Ты ел?»

«Нет, черт возьми, не ел! – крикнул в ответ Черчилль. – Мне пришлось бросить сумку с овощами, чтобы пробежать последние 200 метров».

«Ну, спагетти с фрикадельками или апельсиновый сок? Мы откроем коробку».

«Да не надо. Нет уже открытой коробки или банки? Я съем что угодно».

Американец рассмеялся над вежливостью англичанина, столь неуместной для голодающего беглеца, балансирующего на передней части танка. «О, ничего, мы откроем новую. У нас полно всего». Он передал банку, и Безумный Джек опустошил ее, пораженный щедростью американца. Это была лучшая еда за последний год.

С наступлением темноты машины в колонне включили фары – впервые за все время тактической операции. Черчилль, не подозревавший о прекращении огня, невероятно удивился. Держась за танк, он смотрел, как ночные тени мелькали в свете фар.

Он устал. За пять дней он прошел 160 километров по извилистым горным тропам. Небритый и оголодавший, он оставался безразличен к тому факту, что американцы везут его обратно тем же путем, которым он пришел. Его волновало только то, что он был со своими, даже если они направлялись в глубь оккупированной немцами территории.

Опасность стала очевидной, когда оперативная группа остановилась на участке дороги, заблокированном немецким противотанковым подразделением, чьи 88-миллиметровые орудия^[682] были направлены на американские машины. Здесь они готовились обороняться от Седьмой армии США, наступающей с севера, и не обрадовались вражеской угрозе в тылу. После трудных переговоров оперативную группу наконец удалось провести мимо них^[683].

Это серьезно осложнило ситуацию в Южном Тироле: боевые действия, продолжавшиеся к северу и востоку от границы, грозили перекинуться на территорию Италии, вновь разжигая там войну.

Безумный Джек Черчилль ехал дальше, день уже перетекал в ночь, но ему и в голову не пришло сказать американцам, что позади в руках немцев осталось более 130 мужчин, женщин и детей, которые были бы рады спасению от надвигающейся опасности. Он считал, что воспользовался шансом на побег, а они – нет. Теперь они могут рассчитывать только на себя.

Вторник, 1 мая: «Прагзер-Вильдзее»

Пока Безумный Джек в одиночку бродил по Доломитовым Альпам где-то к югу от долины Пустерталь, по крайней мере некоторые из его бывших товарищей ставили в приоритет благополучие женщин, детей и стариков и не торопились рисковать.

Определившись с планом, Вингз Дэй и Антон Дуча быстро подготовились к переходу через немецкую территорию к американским позициям. По сведениям Дучи, американцы собирались взять Больцано, который немцы защищать бы не стали.

План был достаточно прост. Они поедут на «фольксвагене» Дучи, редком и необычном, но довольно потрепанном и изношенном автомобиле. Будучи региональным офицером, отвечающим за размещение немцев, Дуча имел полное право перемещения. Имея документы с печатью южнотирольского гауляйтера, он будет в безопасности на любой территории, удерживаемой немцами. Точно так же его положение в подпольной милиции должно гарантировать ему безопасность, если они встретят партизан – при условии, что это будет дружественная фракция. В противном случае Дуча, который хорошо говорил по-английски, притворится Питером Черчиллем, сбежавшим агентом УСО.

План был опаснее, чем им казалось. Не только прекращение огня еще не вступило в силу, но и информация Дучи не соответствовала реальности. Союзных войск не было вблизи Больцано. На самом деле противоположный слух – что гауляйтер Хофер разместился там с большим отрядом армий СС – мог оказаться верным^[684].

Пейн-Бест сожалел, что здоровье не позволяло ему отправиться на задание. Он помог Дэю с маскировкой, одолжив ему «довольно модное» черное пальто, чтобы надеть его поверх потертого кителя и брюк Королевских ВВС, и фетровую шляпу, подаренную принцем Филиппом фон Гессеном^[685]. Когда он был готов уйти, Дэй – гордый офицер Королевских ВВС, награжденный орденами герой ВМФ Первой мировой войны и ветеран многих смелых попыток побега, – напоминал «второсортного городского клерка Третьего рейха»^[686].

Около часа дня мужчины были готовы отправиться в путь. Светило солнце, но в воздухе еще стоял мороз. Дэй втиснулся на пассажирское сиденье небольшой машины, а Дуча завел гудящий маленький двигатель с воздушным охлаждением. Они проехали по долине через заснеженный лес и добрались до шоссе в точке около железнодорожных путей, где конвой с заключенными сделал долгую и неудобную остановку три дня назад. Дуча повернул налево. Они поехали на запад, проезжая через деревни, которые Дэй видел по дороге в Нидердорф^[687].

Дэй почти не жалел, что уехал из «Прагзер-Вильдзее». Он был встревожен эгоистичным поведением некоторых заключенных – воровством и ссорами, – из-за которого портилось общее впечатление стойкого и достойного поведения большинства. Однако больше всего его волновала возможность совершить еще один побег, на этот раз с реальной перспективой достичь позиций союзников.

На дороге в долине Пустерталь они почти не встречали машин. Затем, проехав 50 километров, в Бриксене^[688] они достигли главного шоссе, идущего с севера на юг и соединяющего Больцано с перевалом Бреннер. Оно оказалось забито в обоих направлениях. На юг направлялись тысячи возвращающихся итальянских подневольных рабочих. Изможденные и голодные, толпы мужчин, женщин и детей заполнили дорогу – бесконечная цепь человеческих страданий и несчастий. Время от времени цепь колебалась и изгибалась, вынужденная сходить на обочину, чтобы пропустить немецкие военные машины, направляющиеся на север к перевалу. Немцам не хватало топлива, и каждая машина, грохочущая по дороге, тащила хотя бы одну другую. Десятки автомобилей, грузовиков и бронетехники лежали на обочине, они либо сломались, либо у них закончилось топливо^[689].

Из-за потока людей маленькому «фольксвагену» потребовалось еще три часа, чтобы преодолеть оставшиеся 50 километров до Больцано, и около 5 часов вечера Дэй и Дуча въехали в город.

«Ворота в Доломиты» были большим городом, утопающим в широкой зеленой чаше, где в месте слиянии двух рек сходились несколько горных долин. Осторожно проезжая по средневековым улицам, Дэй и Дуча заметили людей, читающих газеты с яркими заголовками. Дэй остановился и поднял одну газету. Из нее он узнал, что Адольф Гитлер мертв^[690]. Эта новость серьезно повлияла на тех, чьи жизни перевернулись с ног на голову.

Сразу стало ясно, что почти все немецкие войска покинули Больцано. Они явно удерживали его только как центральный пункт связи. Войск было достаточно, чтобы сдержать партизанскую атаку, но не противостоять нападению союзников^[691]. Впрочем, признаков того, что союзники нападут, не было.

Нужно было продвинуться дальше на юг к Тренто, но для этого требовалось официальное разрешение. Дуча привел Дэя в офис префекта Больцано, мрачную комнату с большим столом. Карл Тинцль был местным жителем, а не немецким назначенцем, и ведущим членом тирольского Сопротивления. Также там присутствовал местный лидер Сопротивления Эрих Амонн. Дуча проинформировал их о своей миссии, и они согласились помочь. Затем он отвел Дэя в другое здание, где они встретились с доктором Андреасом Фрицем, мэром Больцано, который пообещал предоставить им необходимые документы.

Мужчины отправились ждать в квартиру Дучи в современном квартале на окраине города. Жена Дучи была в Инсбруке, поэтому мужчины приготовили ужин из всего, что смогли найти. Когда они поели, пришла информация, что на самом деле американцы находятся далеко к югу от Тренто, по крайней мере в 50–60 километрах. Мужчины решили отправиться как можно скорее^[692].

Доехать до Тренто они бы не смогли – у «фольксвагена» не хватило бы топлива, поэтому Дуча отправился на его поиски. Когда он смог его раздобыть, уже смеркалось. Он залил драгоценную жидкость в бак, и верный маленький автомобиль завелся.

Оставив Больцано позади, они следовали вдоль извилистой реки Адидже, которая протекала вплотную к подножию крутой, скалистой западной части широкой долины, где пролегали сельскохозяйственные угодья. Медленно и осторожно они ехали по тускло освещенной дороге, переполненной военным транспортом, солдатами и брошенными машинами. Наступила ночь, и путешествие тянулось мучительно долго.

Дуча был уверен, что они приближаются к Тренто, но тут движение встало. Оба вышли из машины и подошли к группе немецких солдат. Где-то впереди они слышали выстрелы и взрывы. Отчетливо гремели минометы, издалека доносились удары гораздо более крупной артиллерии. Может быть, это линия фронта? Казалось, она располагалась где-то недалеко – случайные артиллерийские снаряды свистели над головой и взрывались пугающе близко к дороге. Было похоже, что немецкие солдаты относились ко всей ситуации как к шутке. Дуча спросил их, что происходит. Они объяснили – партизаны сражаются друг с другом в Тренто. Немцы просто ждали, когда у них закончатся боеприпасы или когда одна из сторон уничтожит другую.

Примерно через час бесплодного и опасного ожидания Дуча предположил, что разумнее вернуться в Больцано и провести ночь в его квартире. С крайней неохотой Дэй вынужден был согласиться. Пробраться через эту пробку было невозможно. Они сели в «фольксваген», развернулись и направились обратно тем же путем, которым приехали^[693].

Среда, 2 мая: Больцано

Дэй и Дуча встали с рассветом, стремясь как можно быстрее отправиться в путь. Поскольку в квартире больше нечего было есть и пить, они позавтракали шнапсом, а затем сразу выехали.

Впервые увидев долину к югу от Больцано при дневном свете, Дэй понял, что она почти не пострадала от бомбежек. Он также заметил, что немцы, похоже, выстраивали вдоль нее оборонительные позиции. В тот день должно было вступить в силу прекращение огня, хотя уровень военной деятельности по-прежнему был высоким.

В нескольких километрах к югу от Больцано, где был поворот на деревню Ауэр^[694], «фольксваген» остановился на хорошо защищенном контрольно-пропускном пункте. Агрессивно настроенный немецкий унтер-офицер потребовал отдать машину – он ее реквизировал. Дуча не позволил ему даже пальцем тронуть свой драгоценный «фольксваген» и вступил с офицером в оживленный спор^[695]. Дэй сидел на пассажирском сиденье, опустив поля фетровой шляпы принца Филиппа и пытаясь оставаться незаметным. Он наблюдал, как праздная группа немецких солдат, растянувшаяся вдоль дороги, развлекалась, стреляя из ручного противотанкового гранатомета Panzerfaust^[696]. Игра была довольно необычной: каждая ракета со свистом вылетала из хлипкой рукоятки, оставляя за собой облако дыма и взрываясь на дороге в нескольких сотнях метров с оглушительным грохотом, выбрасывая в небо клубы пыли и дыма. Казалось, у немцев безграничные запасы оружия.

Какое-то время спустя, Дуче, похоже, удалось перехитрить, а может и замучить угрюмого немца, который резко махнул им рукой, чтобы они проезжали. Отъезжавшая от контрольно-пропускного пункта машина была идеальной целью для немцев и их смертоносных ракет. Дэй и Дуча боялись, что в любой момент раздастся шипение запущенной ракеты и они исчезнут с лица земли. В конце концов «фольксваген» выехал из зоны действия Panzerfaust. Дэй поблагодарил Бога^[697].

Они были примерно в пяти километрах от Тренто, когда маленькая машина, годами надежно служившая Дуче, начала терять мощность. Она слабо дернулась, вздрогнула и остановилась. Открыв багажник, Дуча обнаружил, что двигатель, нагревшийся и дымящийся от горелого масла, заглох.

Казалось, какая-то злая сила пыталась помешать им достичь цели. С сожалением они столкнули «фольксваген» с дороги и пошли пешком. «Я больше не увижу эту машину, – грустно сказал Дуча. – Ее угонят».

Подойдя к окраинам Тренто, они с удивлением поняли, что их никто не останавливает. На улицах почти никого не было, время от времени тишину нарушали далекие выстрелы. Мужчины вышли на симпатичную уединенную площадь, недалеко от центра, и сели на скамейку, чтобы отдохнуть и обдумать свой следующий шаг. Двое гражданских спешили через площадь, и Дуча окликнул их, спросив, что происходит. Так они узнали, что весь город, за исключением главной улицы, которая все еще в руках немцев, находился под контролем партизан. Выстрелы, которые они слышали, производили отряды партизан, сводившие счеты со своими врагами и вершившие правосудие над известными предателями^[698].

Ни Дэй, ни Дуча не хотели попасть в засаду. Быть принятыми за немцев или предателей казалось худшим раскладом, чем попасть в руки вермахта или СС. Дэй снял пальто, так что стало видно китель Королевских ВВС, и вместо фетровой шляпы надел свою, ясно обозначив себя сбежавшим военнопленным союзников. Отныне Дуча будет играть роль Питера Черчилля.

Едва успев переодеться, они увидели двух партизан с повязками и красными шарфами. Дэй остановил их, объяснил, кто он, и попросил отвести их к главе штаба. Наткнуться на немцев они не хотели, и им нужна была помощь.

Штаб партизан представлял собой двухэтажный дом на частной территории вдали от главной улицы, с конюшнями и надворными постройками. До вчерашнего дня это был местный штаб гестапо. Бывшие жильцы сбежали ночью. Дэя и Дучу провели в комнату, полную готовых действовать итальянцев, вооруженных до зубов. Их начальником был моложавый мужчина, чем-то напоминавший Муссолини. Дуча завел разговор, представившись Питером Черчиллем и рассказав историю, которую придумали они с Дэем. Они сказали, что сбежали из лагеря гестапо недалеко от Инсбрука неделю назад. У них имеются важные разведданные, которые они обязаны передать американцам как можно скорее. Они угнали машину, но вынуждены были бросить ее за городом. Они спросили, могут ли партизаны помочь им добраться до американских позиций^[699].

История была достаточно правдоподобной, и униформа Дэя и очевидная принадлежность к жителям Великобритании решили исход дела. Немного переговорив между собой, партизаны согласились помочь. Считалось, что американцы находятся в восьмидесяти километрах к югу от Тренто. (На самом деле они находились всего в сорока на линии, идущей на северо-восток от северного конца озера Гарда.) Немцы контролировали только главные дороги, тогда как партизаны контролировали горы. Придерживаясь второстепенных дорог, немецкие войска можно было обойти.

Партизаны не просто были готовы помочь – они с воодушевлением отнеслись к идее прорваться сквозь врага, чтобы донести союзникам жизненно важные новости. Дюжина из них вызвалась сопровождать командира крыла Дэя и «агента Черчилля» во время их миссии.

Через час им уже предоставили машину, довольно старую и, по мнению Дэя, размером еще меньше, чем «фольксваген». Партизан это ничуть не смутило, и они вместе с Дэем и Дучей забрались в машину, тыча друг другу в спину и лицо стволами и роняя ручные гранаты, которые свободно катились по полу. Удивительно, что никто не был ранен или убит еще до того, как завелся двигатель.

С партизанами, зажатыми внутри салона и сидящими на подножках, прямо как французские партизаны маки, маленькая машина завела свой крошечный двигатель и тронулась. С большим трудом, качаясь из стороны в сторону, она проехала сотню метров и со скрежетом заглохла. Никакие попытки завести ее снова не помогли. Партизаны вышли и поспешили обратно в штаб, требуя найти другую машину для inglesi^[700] офицеров.

Прошел еще час, и замену наконец нашли – была машина украдена, реквизирована или обменяна, Дэй не знал – и заполнили ее бак топливом. Она была больше предыдущей, но ненамного. Партизаны снова забились внутрь, и путешествие продолжилось. На этот раз они проехали почти километр до окраины города, прежде чем машина снова заглохла – сломалась ось. Дэй и Дуча и их все более разочарованные сопровождающие вернулись в город, чтобы снова найти транспорту замену.

Дэя впечатлило, насколько спокоен был «двойник» Муссолини, пока они ждали третью машину. К этому времени двое путешественников успели стать почетными членами отряда и повязали на рукава алые ленты. Наконец нашли еще одну машину. Она оказалась намного больше предыдущих и была в отличном состоянии, Дэй даже подумал, что ее какое-то время держали на складе. На этот раз он настаивал на следующем: с ними могли поехать только четыре партизана, один из которых являлся владельцем машины. Лидер согласился^[701].

Шесть вооруженных мужчин отправились в путь без заминок. Они шли на северо-восток от Тренто и поднимались в горы. Мужчины намеревались обойти немецкие войска на юго-востоке, направляясь к основным рядам американцев. Учитывая, как тяжело было ехать по крутым дорогам с плохим покрытием, машина справилась на удивление хорошо – сцепление сгорело только через два часа.

Оставив машину с ее владельцем, Дэй и Дуча, а также трое партизан вышли в путь пешком. Во время последовавших испытаний Дэй сблизился со всеми тремя. Тем не менее в его памяти они остались почти мифическими фигурами: все, что Дэй знал об их обычной жизни, это то, что один из них, Эцио Канеппеле, был шофером. Партизаны оказались разношерстной группой бойцов-идеалистов, преданных своей родине и ее горным пейзажам. Марио дель Эльмо, самый старший (ему было около 50), характером походил на юриста и был «одет скорее для прогулки, чем для горной местности», хотя шел достаточно легко и не отставал от молодых. Микеле Муччи лучше всех знал сельскую местность и был их проводником^[702]. Итальянцы возлагали на эту миссию большие надежды, воображая, что они, доставив командира авиакрыла Дэя союзникам, с триумфом вернутся на борту первой волны американских танков и освободят Тренто.

Они часами бродили по ухабистым горным тропам, вверх и вниз по крутым склонам, через лес, пробираясь сквозь снег, следуя по склону долины, которая изгибалась на восток, прежде чем повернуть на юго-восток к городу Перджине-Вальсугана и озеру Кальдонаццо. Затем они начали подниматься, все выше и выше через лес. Холодало, идти становилось все труднее, и Дэй вскоре сильно устал. Дуча был в отличной форме, до войны он десять лет работал инструктором по лыжам, и трое партизан, хотя и не все были молоды, в военные годы не голодали. Вингз Дэй, хотя ему было всего 46, провел годы в плену, где голодал, и теперь он чувствовал себя старым, измученным человеком. Путешествие стало для него настоящей пыткой. Пока они карабкались по опасным горным тропам, через подлесок и каменистые овраги, он изо всех сил старался не отставать. Через несколько часов его уже не волновало, куда они направляются, – он хотел только, чтобы мучения прекратились. Но все равно продолжал идти.

Дуча нес с собой шнапс и предложил Дэю выпить, чтобы согреться. Дэй чувствовал себя измотанным, а не замерзшим, но все равно принял предложение. Дуча часто прихлебывал из фляжки, и Дэй удивлялся тому, что он до сих пор на ногах. Если бы он сам столько выпил, он бы уже был пьян^[703].

Наконец, часов через шесть, когда спустились сумерки, они подошли к большому зданию с широкими альпийскими карнизами, окруженному несколькими шале поменьше, расположенными в складках гор. Они достигли горного курорта Ветриоло, и здание оказалось отелем «Тренто». Он был закрыт, но владелец вышел и поприветствовал их. Он, казалось, знал партизан и пригласил группу остаться на ночь, открыв бар и подав итальянский шнапс.

Его звали Джованни Осс, и для Вингза Дэя он стал настоящим спасителем. Осс – сама доброта – предоставил своим гостям комфортабельные номера и ужин из жареного козленка с местным вином – одно из лучших блюд, которые Дэй когда-либо ел в своей жизни. Когда они остановились, он понял, насколько замерз, и теперь наслаждался теплом и уютом. Пятеро мужчин весело провели вечер, и в конце концов Дэй опустился на большую кровать с мягким матрасом, скользнув между удивительно приятными на ощупь льняными простынями^[704].

Он не знал, что всего в 50 километрах к северу Безумный Джек Черчилль пешком направлялся на запад к Больцано, надеясь наткнуться на американские подразделения. Дэй также не знал, что в тот день в силу вступил первый, еще хрупкий, договор о прекращении огня.

Эту ночь он провел в таком кофморте, какого не ощущал с тех самых пор, как покинул Англию. Однако в отличие от Безумного Джека, сны Дэя омрачала тревога за других заключенных. Это была его вторая ночь вдали от «Прагзер-Вильдзее». Время неумолимо шло вперед.

Четверг, 3 мая: к востоку от Тренто

Дуча разбудил Дэя до рассвета, когда было еще совсем темно. Пора было идти. Синьор Осс накормил их скромным завтраком, а затем группа отправилась в путь, как раз когда небо на востоке начало светлеть.

К счастью, на первом этапе путешествия им предстояло, обходя гору, спуститься на юго-восток, придерживаясь северных склонов долины Брента и постепенно приближаясь к основанию долины, которое представляло собой широкую мозаику фермерских полей и деревень по обе стороны извилистой реки. Они шли уже два или три часа, когда достигли равнины и остановились перекусить в небольшом городке – возможно, это был Левико-Терме на восточном берегу озера Левико. Там к ним присоединился четвертый партизан, хорошо вооруженный и одетый в комбинезон немецкого десантника, простреленный на спине. Он с гордостью рассказал, как застрелил его бывшего владельца^[705].

Это было первое доказательство – хотя Дэй тогда этого не осознавал, – что долина находилась на линии фронта, которую с немецкой стороны удерживали элитные парашютисты 1-й парашютной дивизии люфтваффе. Эти войска не стремились соблюдать перемирие с союзниками и имели склонность стрелять во все, что им не нравилось. На тот момент Дэй знал только, что, войдя в долину, партизаны стали более бдительными, опасаясь столкнуться с немецкими патрулями.

Выйдя на главную дорогу, партизаны приказали Дуче и Дэю спрятаться. Эта дорога, которая просматривалась примерно на 800 метров в каждом направлении, регулярно патрулировалась, и они должны были пересечь ее незамеченными. «Повторяйте за нами», – приказали партизаны. Они начали пересекать открытую местность короткими перебежками, прячась за камнями и кустами. Будучи офицером Королевских ВВС, Дэй никогда такому не обучался и чувствовал себя полным дураком, петляя от одного укрытия к другому, как коммандос. Он чувствовал себя еще глупее, когда, «согнувшись, мчался сломя голову по дороге, где не было ни одного врага»^[706].

Оставив позади этот опасный участок, они вернулись в сельскую местность. Двигаясь по долине на восток, они время от времени останавливались на фермах, где дружелюбные местные жители угощали их граппой. Было около 11 утра, и они шли уже семь или восемь часов, когда достигли одной из многочисленных крошечных деревушек, расположенных вдоль северных склонов долины и находящихся в руках партизан. Чувствуя, что нужно передохнуть, они зашли в гостиницу и заказали вина.

Дэй, Дуча и четверо их друзей отдыхали и наслаждались вином, когда дверь гостиницы внезапно распахнулась и вошли двое местных жителей. На их рукавах были алые повязки, а сами жители были вооружены так, словно только что вернулись с поля боя: оба несли автоматы, револьверы в кобурах, на патронташах висели гранаты, на шее – бинокли. Они с открытой враждебностью смотрели на вновь прибывших и потребовали объяснить, что те здесь делают. Между шестью вооруженными мужчинами вспыхнул яростный спор, к которому присоединился Дуча. Дэй в замешательстве наблюдал, не в силах понять ни слова^[707].

Спор длился около десяти минут. Затем, высказав последнее оскорбление, двое мужчин выбежали и захлопнули за собой дверь.

«Что это было?» – спросил Дэй.

Дуча объяснил, что эти двое были командиром и адъютантом местной партизанской группы и злились из-за того, что партизаны из Тренто вошли на их территорию без разрешения. Хотя их убедили понять срочность миссии и, вероятно, в дальнейшем они не доставят хлопот, стала очевидна враждебность между группами – даже политически едиными. Бойцы в этом регионе были частью того же католического республиканского антифашистского Сопротивления, что и Санте Гарибальди и мужчины из Тренто. Партизаны же из конкурирующих политических течений были склонны открывать огонь.

То же самое повторилось, когда они остановились отдохнуть в следующей деревушке. На этот раз разгневанные антифашисты настаивали на том, что они единственные «официальные» партизаны в этой области и все должны им подчиняться. Любые другие так называемые партизаны, которых путешественники могли случайно встретить, были «жуликами». Почему, стало понятно через десять минут, когда Дэй и его группа встретили еще одну агрессивную пару партизан, которая носила знаки отличия коммунистов Гарибальди (названных в честь Джузеппе Гарибальди, революционного генерала XIX века). Естественно, они утверждали, что они настоящие партизаны, а все остальные – фальшивые. Вингз Дэй устал от этого и решил уйти «прежде, чем придет третья группа»^[708].

Около полудня путешественники достигли Ронченьо, симпатичного городка с ярко раскрашенными тирольскими домами и узкими улочками, расположившимися на холмах над долиной. У одного из спутников Дэя был здесь друг, мясник по имени Андреа Хофер, который обеспечил голодную компанию «истинно королевским» обедом из спагетти. Дэй нашел их восхитительными. Для него эта миссия превратилась в настоящее кулинарное приключение. Еще приятнее спагетти была новость, что ряды американцев находятся всего в четырех-пяти километрах, где-то в окрестностях Борго-Вальсуганы, похожего на этот маленький городок на противоположной стороне долины^[709].

Дэй и Дуча обрадовались, но их попросили сохранять бдительность. Чтобы добраться до американцев, нужно было пройти через ряды немцев, что было чрезвычайно опасно. Из местных жителей им выделили несколько проводников. Дэй предпочел бы, чтобы их было меньше, чтобы они не бросались в глаза, но, конечно, многим хотелось принять участие в этой интересной миссии. Они сразу отправились в путь.

Ронченьо и окрестности пострадали от прошедшего накануне боя, во время которого немецкий парашютный полк, занимавший этот район, игнорируя прекращение огня, яростно сопротивлялся натиску 351-го пехотного полка США, пытавшегося продвинуться к Тренто. 88-миллиметровые орудия стреляли по американцам, которые в ответ выпустили 500 артиллерийских снарядов по холмам за Ронченьо, где, как предполагалось, находились немцы. С тех пор американцы оставались на своих позициях, и наступило перемирие. Прекращение огня соблюдалось, но оно было хрупким. Командир 1-го парашютного полка пересек долину под белым флагом и предложил прекратить боевые действия, но предупредил, что его людям приказано стрелять, если американцы продолжат наступление. В долине Брента установилось шаткое перемирие. 1-я парашютная дивизия и 351-я пехотная дивизия США встречались в бою дважды в предыдущем году – в мае 1944 года в Монте-Гранде и в октябре в Ведриано, – и американцы понесли большие потери. Теперь они были настороже и держали оружие наготове^[710].

Проводники утверждали, что пересечь линии легко, если следовать по правильному пути, ориентируясь на холм и продвигаясь вдоль северной стороны долины. Пройдя несколько километров, проводники остановились на высокой точке на склоне холма и указали Дэю, где проходили военные линии.

Долина Брента выглядела очень живописно: огромная, вытянутая чаша, окруженная далекими зубчатыми пиками. Справа, на лесистых склонах можно было различить светлые пятна домов Ронченьо, под которыми, окружая реку и главную дорогу, простирались поля. Борго-Вальсугана представлял собой большое скопление зданий с красными крышами, расположенных по обе стороны реки под крутыми зелеными склонами южной стороны долины. Проводник указал на несколько фермерских построек около деревни, где, по его словам, находились передовые позиции американцев. Немецкий полк теперь был справа от Дэя, в направлении Ронченьо, чуть более чем в восьмистах метрах от американцев.

Дэй не видел никакого движения, поэтому они пошли дальше, не пытаясь спрятаться, благодаря чему американские разведчики хорошо разглядели его и его форму. Они были примерно в ста метрах от фермерских построек, когда Дэй заметил за кустом американского солдата, опиравшегося на винтовку и с интересом наблюдавшего за приближающейся группой.

Чуть помедлив, Дэй крикнул: «Я британский офицер. Мы можем подойти?»

Солдат оглядел странную группу мужчин: человек с явным британским акцентом в потертой старой форме с нелепой красной партизанской повязкой на рукаве; хорошо одетый итальянец; партизаны – щеголеватый и уже немолодой дель Эльмо и группа проводников из Ронченьо. Американец не счел их опасными. «Конечно, – сказал он. – Подходите».

Группа подошла, и солдат направил Дэя в штаб роты, который находился на ферме. Дэй нашел командира роты, молодого капитана из Чикаго по фамилии Джонсон, и представился как командир крыла Гарри Дэй из Королевских ВВС, сбежавший военнопленный с чрезвычайно важной и ответственной миссией. Пока люди капитана Джонсона гостеприимно предлагали сигареты и шоколад своим гостям, Дэй рассказывал свою историю, стараясь быть как можно лаконичнее и особенно подчеркивая опасность, в которой находились его товарищи-заложники. Было жизненно важно как можно быстрее отправить силы для их спасения.

Джонсон колебался. Он понимал бедственное положение заложников, но ситуация в долине была нестабильна. Он понимал, что прекращение огня не может быть полным и боевые действия могут возобновиться в любой момент. Капитан хорошо знал, какими фанатичными бойцами были десантники, и перспектива оставить позиции его не радовала. Найти свободные войска для дальних спасательных операций ему вряд ли бы удалось. Однако командиру авиакрыла Дэю предложили обратиться к кому-то вышестоящему в штабе полка. Также Джонсон мог предоставить транспорт.

Дэй и Дуча попрощались со своими товарищами-партизанами, поблагодарили их и сели в джип. Дэй привязался к ним и записал их имена и адреса, чтобы оставаться на связи. Когда они прощались, он выразил надежду, что они осуществят свое заветное желание вернуться в Тренто на борту американского танка^[711]. Джип с ревом помчался по дороге. Дэй мог только надеяться, что ответ командира полка будет положительным.

Они прибыли в штаб полка как раз в тот момент, когда командующий офицер полковник Франклин П. Миллер давал журналистам интервью, и им пришлось подождать. В конце концов их друг другу представили. Миллер, невысокий и жилистый, был так же добродушен, как капитан Джонсон, и так же пессимистичен. Только этим утром он отправил двух своих офицеров на переговоры с генералом Карлом-Лотаром Шульцем, командиром немецкой дивизии, который был готов поддерживать прекращение огня только в том случае, если его начальники в штабе 14-й армии отдадут прямой приказ. Шульца беспокоили нападения партизан, и он не собирался отступать. Ситуация была крайне напряженной, и, как и Джонсон, Миллер считал, что его полк очень скоро снова пойдет в бой^[712]. Дэя снова отослали к вышестоящему лицу в штабе 88-й пехотной дивизии.

Снова отправившись в путь на джипе, направляясь на юг к Виченце и уезжая все дальше и дальше от «Прагзер-Вильдзее», Дэй мог только гадать, что происходит в отеле, надеясь, что помощь прибудет вовремя и катастрофы не случится. К счастью для него, он совершенно ничего не знал о планах немцев относительно заключенных – противоречивых, но совершенно ужасных.

С одной стороны, 1 мая, когда Дэй и Дуча вышли на задание, местному начальнику гестапо Гансу Филиппу был отдан приказ схватить заключенных и переправить их через границу в Австрию, чтобы казнить^[713].

С другой – в тот же день обергруппенфюрер СС Карл Вольф, приказав капитану Альвенслебену прислать к нему в Больцано людей Штиллера и Бадера, придумал схему, чтобы заслужить расположение союзников, захватив заключенных самостоятельно. Как региональный лидер СС, он знал о присутствии VIP-заложников на своей территории, но, только переговорив с Альвенслебеном, он узнал, каков их статус. Для него это была прекрасная возможность. Он соберет небольшой отряд солдат СС и СД и вышлет их на Прагзер-Вильдзее для охраны заложников, вытеснив людей Альвенслебена. Если заложники переживут неизбежное ожесточенное противостояние, Вольф присоединится к ним лично и сдастся союзникам под видом спасителя, а не врага^[714].

В ту ночь, когда Дэй и Дуча были вынуждены вернуться в Больцано из-за партизанских боев в Тренто, Вольф подготовил операцию и отправил радиосообщение фельдмаршалу Харольду Александеру, верховному главнокомандующему союзными войсками в Средиземноморье. Он сообщил об опасностях, все еще нависавших над заложниками. В своем сообщении он предложил Александеру использовать воздушно-десантные войска, чтобы захватить заложников и принять капитуляцию Вольфа^[715].

Вингз Дэй и так ужасно переживал за своих товарищей. Узнай он, что гестапо, СС и СД с отчаянными и противоречивыми целями, возможно, направляются к убежищу на берегу озера, в лесах ждут партизаны, жаждущие немецкой крови, а между всеми ними зажаты заключенные, защищенные лишь небольшими силами вермахта во главе с Альвенслебеном, он бы боялся еще сильнее.

23 Рывок к свободе

Четверг, 3 мая: «Прагзер-Вильдзее»

Утром Сигизмунд Пейн-Бест прогуливался возле отеля, когда услышал далекий гул самолета. Он пролетел над долиной Прагзер и сбросил на землю целую кучу бумажек. Пейн-Бест и несколько других заключенных наблюдали, как маленькие листочки, порхая, падали на деревья и озеро. Кто-то побежал подобрать их и узнать, что это такое.

Одну листовку передали Пейн-Бесту. Это было коммюнике из штаба верховного главнокомандующего союзников фельдмаршала Александера, предназначенное для немецких войск. Оно сообщало, что генерал Фитингхоф сдался, и предписывало им прекратить все военные действия, оставаться на своих местах и ждать дальнейших распоряжений^[716].

Это объявление пришло как нельзя кстати для польских заключенных. В тот день отмечался национальный День Конституции^[717], ежегодный повод для веселья. Йорген Могенсен, который был последним иностранным дипломатом, покинувшим Варшаву в конце 1939 года, считался почетным поляком и обещал графу Александру Замойскому, что поможет раздобыть провизию в Нидердорфе, чтобы устроить достойный праздничный ужин. Пробираясь через сильный снегопад, они с польским офицером Королевских ВВС Яном Изицким возвращались к отелю, когда ему удалось схватить одну из падающих листовок. Оба пробежали остаток пути до отеля и ворвались в холл с прекрасными новостями^[718].

Новости быстро распространились по отелю, и заключенные возрадовались. Знай они о ситуации за пределами их маленького анклава, они бы восприняли радостные вести гораздо менее оптимистично. Знай они все, они были бы слишком напуганы, чтобы праздновать.

Некоторые расслабились уже в тот момент, как Бадер и его люди покинули Нидердорф, что было довольно рискованно. Например, Фэй Пирцио-Бироли и Алекс фон Штауффенберг. С Шёнберга они находили все более глубокое утешение в обществе друг друга: Фэй – из-за разлуки с детьми, а Алекс – из-за смерти своей любимой жены, летчицы Мелитты. Вместе они долго гуляли от отеля по лесным тропам до самого Нидердорфа, останавливаясь в крестьянских хижинах и на фермах, чтобы поговорить с местными жителями. Фэй, как немка, связанная с Италией, была очарована этими людьми, которые официально были итальянцами, но считали себя австрийцами^[719].

Несколько заключенных частично знали об опасностях за периметром, образованным ротой вермахта. Питер Черчилль разделял мнение Бонина, что никто не должен выходить за пределы небольшой зоны непосредственно вокруг отеля, но не думал, что это относится к нему. В Нидердорф его позвал Санте Гарибальди, которому потребовалось его знание языков. Его коллега-агент УСО Хью Фалконер также не мог усидеть на месте. Он чувствовал необходимость «свести счеты» с немцами за то, как с ним обращались с момента пленения в 1943 году^[720].

Фалконер и его команда из двух человек были схвачены в Тунисе, когда они пытались найти убежище. Немцы впоследствии использовали передатчик Фалконера, что привело к захвату еще десяти агентов УСО, отправленных для поддержки подразделения Фалконера^[721]. В берлинском гестапо Фалконера допросили, подвергнув пыткам, которые могли привести и к фатальному исходу. В конце концов его перевели в Заксенхаузен. Как и Джека и Питера Черчиллей, Фалконера спасла вера немцев в то, что он связан с «кем-то важным», хотя в его случае так и не было раскрыто с кем. Теперь, оказавшись на свободе, он воспользовался возможностью начать действовать и, если получится, отомстить.

Он и Питер Черчилль обнаружили в гараже отеля старую двухместную спортивную машину. Фалконер использовал свои технические навыки, чтобы завести ее, и они рванули на большой скорости по заснеженной дороге к Нидердорфу. Черчилль тревожно вжимался в сиденье, когда машина виляла и скользила на крутой, обледенелой трассе. Въехав в Нидердорф, они обнаружили, что площадь перед ратушей заполнена партизанами. Действуя под руководством Ферреро, тирольцы собрали огромный арсенал немецкого оружия, и у многих мужчин в красных шарфах на плечах висело даже по два пистолета-пулемета MP40.

Бо́льшую часть оружия отступающие немцы сдали без возражений – как люди в очереди, сдающие билеты, чтобы пройти, – но время от времени появлялись и недовольные. Одна рота пехоты отказалась подчиниться и открыла огонь по партизанам Ферреро. В последовавшей перестрелке выиграли тирольцы. После этого кровожадный Ферреро лично расстрелял выживших немцев. Его отряд также окружил дюжину офицеров и отвел их обратно в ратушу для скорого военного суда, приговорив каждого к смерти. Гарибальди, узнав, что происходит, вмешался и приказал Ферреро отменить смертные приговоры. «Никто из вас не будет казнен, – сказал он одному из немцев. – Мы не отплатим вам той же монетой, что некоторые ваши эсэсовцы»^[722].

Фалконер и Черчилль обошли ратушу, обнаружив две комнаты, почти от пола до потолка забитые трофейным оружием. Они выбрали для себя «пару блестящих люгеров» с кобурами^[723]. Фалконер решил остаться с Ферреро и присоединиться к его отряду, а Черчилль отправился выполнять порученное ему задание. Пришло известие, что в ближайшем городе на востоке находятся американские войска, и Гарибальди нуждался в Черчилле в качестве переводчика.

С небольшой свитой бойцов мужчины выехали из города. По дороге они постоянно встречали группки партизан, которые, узнавая великого Гарибальди, махали руками и восторженно кричали. Проехав 15 километров, они наконец встретились с тяжеловооруженным батальоном 339-го пехотного полка армии США – или, по крайней мере, с его головной ротой^[724]. Их направили в командный пункт, и Гарибальди представился, с типичным для него важным видом, американскому капитану, который был явно напряжен и утомлен.

Гарибальди объявил, что полностью контролирует этот район и потому является тем самым человеком, с которым можно обсуждать все военные и гражданские вопросы. Не обращая внимания на раздражение американского капитана, которое было очевидно Черчиллю, Гарибальди зачитал подробный список запросов на поставки, поддержку, административную организацию и военные связи.

Капитан резко качал головой на каждую просьбу. За исключением самого простого соглашения о сотрудничестве с Гарибальди, у него не было полномочий санкционировать что-либо из этого. Его подразделение было небольшой оперативной группой, отправленной далеко вперед своей головной дивизии для выполнения определенных целей. Это не были оккупационные войска. С рассвета они прошли более восьмидесяти километров, бо́льшую часть – через заснеженные горные перевалы. Весь путь капитану пришлось выслушивать «бесконечную болтовню» партизан, которые закидывали американцев просьбами о помощи. Он и его люди были слишком измотаны и не могли сосредоточиться ни на чем, кроме своей цели^[725].

Питер Черчилль, играя свою небольшую роль в обсуждении, сочувствовал капитану. Он понимал, каковы цели небольших оперативных групп, действующих вдали от поддержки своих армий. Черчиллю было ясно – нет смысла пытаться убедить этого офицера освободить заключенных, даже если такая просьба могла казаться более обоснованной, чем требования Гарибальди.

Когда они с Гарибальди вернулись в Нидердорф, Черчилль решил отправиться в «Прагзер-Вильдзее». В конце концов, там он чувствовал себя почти как дома. Но даже в отеле дела пошли наперекосяк.

Раздробленность местных партизан привела к катастрофе. Одна группа появилась в отеле, дико и шумно празднуя триумф. Некоторые из заключенных уловили угрожающий оттенок этого праздника и нашли их присутствие неприятным и пугающим. Атмосфера в Нидердорфе становилась невыносимой. Молодежь в красных шарфах, размахивая автоматами и итальянским флагом, ездила вверх и вниз по главной улице, стреляя во все без разбора. Другие ходили от двери к двери, выискивая предателей и расстреливая подозреваемых наугад^[726].

Днем у отеля с визгом остановилась машина, и из нее вывалились четверо размахивающих автоматами молодых партизан. Они потребовали встретиться с Леоном Блюмом и молодым советским офицером Василием Кокориным. Эти люди не принадлежали к фракции Гарибальди, а были выходцами из коммунистической группы, базировавшейся на горном курорте Кортина-д’Ампеццо, в 30 километрах к югу. Лидер группы утверждал, что он французский офицер, капитан Люссак, и сказал Сигизмунду Пейн-Бесту, что у него есть указание увезти Блюма и Кокорина в безопасное место. Пейн-Бест не поддался запугиванию и сказал им, что гости находятся под защитой отряда вермахта и что как назначенный лидер группы он не может позволить, чтобы кого-то увезли против его воли. Это, казалось, подействовало на нарушителей отрезвляюще. Тем не менее Пейн-Бест разрешил им встретиться с Блюмами и Кокориным. Ни Жано, ни Леон Блюм не хотели уходить с партизанами, но Василий Кокорин согласился^[727].

Кокорин сказал Пейн-Бесту, что не знает, что с ним будет, если его схватит американская или британская армия. «Я не хочу, чтобы меня убили». Пейн-Бест пытался заверить, что с племянником Молотова точно все будет в порядке, но Кокорин запаниковал, и остановить его можно было, только применив силу. Как и большинство соотечественников, он считал, что Сталин казнит всех возвращающихся военнопленных. Что было не так уж далеко от истины.

Прежде чем Кокорин покинул отель, он пошел попрощаться с доктором Йозефом Мюллером, чья дружба много для него значила. В его глазах стояли слезы, когда он обнял Мюллера и поцеловал в обе щеки.

«Василий, что с тобой сегодня?» – спросил его Мюллер.

«Я должен попрощаться».

«Ты уезжаешь? Почему ты не останешься с нами? Нас скоро освободят».

Кокорин напомнил Мюллеру, что воевал в составе особого советского подразделения в тылу врага. «Я офицер партизан, и мой долг – вернуться в свое подразделение. Я пойду с борцами за свободу в Кортину». Мюллер умолял, но Кокорин был непреклонен. «Мой дядя и маршал, – сказал он, имея в виду Сталина, – никогда не простят мне, если меня освободят эти британские шлюхи»^[728].

Капитан Гебхард фон Альвенслебен также пытался отговорить Кокорина. Он был обеспокоен, что его кодекс заботы о заключенных нарушается, и попросил двух свидетелей подтвердить его попытки предупредить Кокорина об опасности. Советский генерал-майор Петр Привалов и чешский майор Ян Станек подписали письменное подтверждение^[729].

С тяжестью на сердце Пейн-Бест наблюдал, как приятный, но меланхоличный юноша исчезает вместе с партизанами. Пейн-Бест пытался узнать больше о группе через Гарибальди, но это было невозможно. Коммунисты оставались врагами демократических антифашистов Гарибальди^[730].

Никто из заключенных больше не видел Василия Кокорина. Позже Мюллер узнал, что тот сильно пострадал во время своего пребывания с партизанами в заснеженных горах, и так сильно обморозил ноги, что началась гангрена. Говорят, он умер прежде, чем ему успели помочь^[731].

Четверг, 3 мая: между Борго-Вальсуганой и Виченцей

Джип мчался по шоссе, ведущему на юг, и Вингз Дэй, придерживающий фуражку, был поражен численностью армии США. Она все тянулась и тянулась через южную окраину Тирольских Альп, а затем выходила на равнину Венето: грузовики, джипы, бронетранспортеры, танки, артиллерия, еще грузовики, вплотную друг к другу, до самого горизонта. Он был поражен не только масштабом, но и спокойной упорядоченностью этой огромной военной машины по сравнению с хаосом и дисфункциональностью, которые он наблюдал среди отступающих немецких войск по дороге от Мюнхена до перевала Бреннер и на шоссе к Больцано.

Где-то около Виченцы джип свернул к въезду в большой лагерь с палатками и военными трейлерами, обозначенный как штаб 88-й пехотной дивизии. Джип остановился у трейлера командира, и Дэя провели внутрь.

Генерал-майор Пол У. Кендалл, который командовал 88-й пехотной дивизией во время североитальянской кампании, был грузным мужчиной из Вайоминга с квадратной челюстью^[732]. Кендалл поручил своему офицеру G-2 (разведка) полковнику Уокеру принять доклад Дэя. Уокер предположил, что бронетанковую колонну можно отправить вперед, чтобы освободить заложников. Это обнадеживало, но немедленных действий никто не предпринял. Долина Пустерталь и «Прагзер-Вильдзее» находились очень далеко от любого из подразделений 88-й дивизии, и между ними лежали бесчисленные горные дороги и располагались немецкие войска. Например, от позиции 351-го полка в Борго-Вальсугане до «Прагзер-Вильдзее» через Тренто было около 200 километров. Офицеры 88-й покачали головами. Эту задачу нужно было передать кому-то вышестоящему.

Дэй и Дуча снова вернулись в джип и отправились в штаб II корпуса в Падуе. Они ехали в сумерках и прибыли около 9 часов вечера. Дэй был словно в полусне от усталости, язык его из-за постоянного пересказа и описания бедственного положения заключенных череде командующих офицеров и G-2 начал заплетаться. На этот раз его слушал штаб генерал-майора Джеффри Киза, командира корпуса.

Снова появились предложения отправить бронетанковую колонну. Дучу, который был экспертом по ситуации в районе озера Прагзер-Вильдзее, отвели в сторону и допросили отдельно. Перед тем как они расстались, Дуча пожал руку своему другу. «Я не могу выразить, насколько благодарен тебе, Вингз, – сказал он. – Я бы никогда не смог зайти так далеко без тебя. Без тебя я буду чувствовать себя потерянным и одиноким»^[733].

Дэй ощущал то же самое по отношению к Антону Дуче. Вместе они прошли через многое и стали крепкими товарищами. Измученный и уже скучающий по другу, Дэй направился в штаб-квартиру, где ему предложили остаться на ночь. Он обнаружил, что сохранил портфель Дучи, который итальянец пронес через Доломитовые Альпы, с драгоценной бутылкой шнапса внутри. Вингз достал ее и молча отхлебнул – выпил за их миссию и хороший сон.

Тем временем штаб II корпуса занялся проблемой VIP-заложников, не подозревая, что у гестапо и регионального командира СС на них также были планы. 88-я дивизия помочь была не в состоянии, но другое пехотное формирование корпуса, 85-я «дивизия Кастера», могла. Один из их полков отправился вперед как раз в тот день и должен был оказаться в нужном месте для организации спасательной операции.

4:45 утра, среда, 4 мая 1945 года: Сан-Кандидо

Лейтенант Мелвин Дж. Эш оглядел ряд грузовиков и джипов, которые кашляли и ревели, наполняя деревенскую улицу шумом и выхлопными газами. Красивые фасады шале казались тусклыми и безжизненными в утреннем сумраке. Свет восходящего солнца сиял на горных вершинах, но еще не разлился по зеленой долине^[734]. Лейтенант Эш устал. Его люди тоже. Полк продвигался с головокружительной скоростью, пожирая сотню километров вражеской территории за день – и теперь, как раз когда они думали, что война закончилась, им поручили новую рискованную миссию^[735].

Эш исполнял обязанности командира роты G 2-го батальона 339-го пехотного полка, приняв на себя обязанности капитана Джона Этвелла, который задержался во время наступления^[736].

Солдаты 339-го полка, прозванные «Белыми медведями» из-за того, что служили в России во время Первой мировой, находились далеко от своих соотечественников-американцев. Накануне утром они были в городе Беллуно в долине Пьяве, на том же восточно-западном фронте II корпуса, который проходил через Борго-Вальсугану. Когда 2 мая вступило в силу прекращение огня, бо́льшая часть войск союзников находилась на этой линии, занимая южный край Доломитовых Альп или равнину Венето – высшую точку их быстрого боевого наступления с Апеннин и через реку По. Позже в тот же день из штаба 85-й пехотной дивизии пришел приказ направить силы на блокирование дорог в северо-восточную Италию на австрийской границе, чтобы помочь сдержать сдающиеся немецкие войска в Италии и не дать силам противника, не соблюдающим прекращение огня, создать проблемы. По сути, это была часть той же миссии, которую в тот день выполняла оперативная группа 10-й горной дивизии, с которой столкнулся Безумный Джек Черчилль к северу от Больцано. Главной целью 339-й было обеспечение безопасности шоссе 49 – дороги, которая проходила вдоль долины Пустерталь через Нидердорф и пересекала австрийскую границу к востоку от Сан-Кандидо. Поскольку это был также главный путь из северо-восточной Италии к перевалу Бреннер, шоссе 49 стало важным вдвойне.

Перед рассветом 3 мая оперативная группа выступила на север от линии отправления дивизии. Благодаря своему оснащению она могла действовать как самостоятельная единица. 339-й пехотный полк был ядром полковой боевой группы 9 – формирования, состоящего из полка, артиллерийского батальона, инженерной роты и медицинского батальона. Для выполнения миссии была задействована вся боевая группа.

Целый день боевая группа мчалась на север от Беллуно по шоссе 51. На полпути они разделились, один батальон направился на северо-запад, чтобы пересечь шоссе 49 в Доббиако, около Нидердорфа (вероятно, именно передовой элемент этой силы встретил Питера Черчилля и Санте Гарибальди), в то время как два других продолжали двигаться на север к Сан-Кандидо. Продвигаться было трудно. Инженерная рота совершала настоящие подвиги, сооружая импровизированные переправы через реки на месте взорванных мостов и расчищая заснеженные горные перевалы^[737]. Через полчаса после полуночи, примерно через 21 час после отправления из Беллуно, оперативная группа 2-го батальона достигла контрольно-пропускного пункта в Сан-Кандидо, продвинувшись на сто километров – дальше, чем любое другое подразделение Пятой армии^[738].

Солдаты роты G 2-го батальона едва успели установить блокпост и устроиться на ночлег, когда пришел новый приказ от командира полка полковника Джона Инглиша, переданный из II корпуса. В нем говорилось, что генерал Киз получил информацию от сбежавшего заключенного, что немцы держат в заложниках более 130 VIP-персон и военнопленных в отеле на озере Прагзер-Вильдзее. Полковник Инглиш приказал подполковнику Джону Гессе, командиру 2-го батальона, немедленно организовать и отправить «сильный боевой патруль» для их спасения.

Гессе выбрал для этой работы роту G, усиленную взводом ведения разведки и обработки разведывательной информации и радиоточкой. В отсутствие капитана Джона Этвелла патруль должен был возглавить лейтенант Мелвин Эш. Они собрались в сонном Сан-Кандидо в предрассветной темноте, готовые выступить с первыми лучами солнца^[739].

Под руководством Эша и выкрики приказов сержантами взвода по всей линии рядовой Артур Фердинанд и его товарищи по отделению со слипающимися от недостатка сна глазами поднялись в кузов своего автомобиля. 19-летний Фердинанд уже был ветераном боевых действий, закаленным годом на передовой. Уроженец Нью-Джерси, он вступил в армию в сентябре 1943 года, всего через два месяца после своего 18-го дня рождения. Пройдя базовую подготовку, он должен был поступить на годичную программу в колледж, но потребность в людях на передовой взяла верх, и в марте 1944 года его отправили в Италию заменить боевого пехотинца^[740]. Еще до вчерашнего головокружительного рывка на север, последние четыре дня 339-й неустанно преследовал остатки немецких войск. Фердинанд и его товарищи, уже на грани истощения, сумели поспать всего пару часов, прежде чем сержант отправил их на это особое задание.

После инструктажа у солдат появилось дурное предчувствие. Да, официально объявили о прекращении огня, но местность впереди и вокруг кишела фанатичными немецкими военными. Они также находились прямо у границы с Австрией – охранять ее входило в обязанности полка. К юго-востоку, в секторе британской Восьмой армии, произошли фатальные столкновения между британскими и немецкими войсками, входившими в группу армий «Юго-Восток», которая не находилась под командованием Фитингхофа и не капитулировала^[741]. Кроме того, значительной оставалась опасность попасть под перекрестный огонь между соперничающими партизанскими группами. Наконец, говорили, что заложников удерживал отряд СС.

«Мы были очень встревожены, – вспоминал Фердинанд. – Мы знали, что конец войны близок, а нам, возможно, предстояло очередное сражение»^[742]. Никто не хотел стать последним убитым на войне, особенно в подразделении, которое уже вдоволь настрадалось в тяжелых боях.

Однако альтернативы не было – впереди ждали более 130 заложников: гражданские, женщины и дети, чьи жизни висели на волоске. Патруль проинформировали, что «прежде чем немцы сбегут, они уничтожат всех пленных»^[743]. В 4:50, как раз когда над горами начало светать, лейтенант Эш подал сигнал, и оперативная группа набрала обороты и выехала на шоссе 49, направляясь на запад.

План миссии был разработан в кратчайшие сроки и основан на разведданных, которые были не только недостаточными, но и совершенно неверными. Доклад командира авиакрыла Дэя, представленный всего несколькими часами ранее в штабе корпуса, исказили. Психически нестабильных охранников СС и СД в отеле не было. Вместо них был гораздо более крупный и хорошо вооруженный отряд пехоты вермахта. И хотя эти немцы должны были защищать пленных до освобождения, они не ожидали, что союзники внезапно, без малейшего предупреждения, появятся на рассвете, готовые к бою. В полумраке восхода, который в глубокой долине Прагзер-Вильдзее наступит позже, сонный немецкий пулеметчик или часовой мог легко принять американский боевой патруль за отряд СС или гестапо, пришедший захватить или казнить заключенных.

Не подозревая, что их миссия была еще опаснее, чем казалось, рота G прошла через Нидердорф и достигла перекрестка, находящегося всего в 800 метрах. Там колонна грузовиков, джипов и бронетранспортеров повернула налево, проехала через железнодорожный переезд и мимо домика железнодорожника.

В разгар лета подъем через зеленую долину мог бы быть живописным. В начале мая же это было путешествием в последнее убежище зимы. Узкая, обледенелая дорога поднималась длинными прямыми и извилистыми кривыми через изолированные деревушки, открытые поля и леса, мимо одиноких церквей и ферм, прижимающихся к обочине или расположенных на заснеженных вершинах холмов. Долина попеременно то сужалась, то расширялась, ее склоны становились все круче, пока скалистые гребни гор не начали нависать над верхушками деревьев. Этот последний отрезок пути был самым опасным, и оперативная группа осторожно следовала по тропе к своей цели.

Возле отеля лейтенант Эш приказал колонне остановиться. Он выбрал один взвод, приказав им выйти из машин и следовать за ним. С каждой минутой они все больше нервничали – особенно рядовой Артур Фердинанд, чей взвод выбрал лейтенант. Покинув остальную часть роты, они, чтобы оставаться незаметными, двинулись по дороге пешком, держа снятое с предохранителей оружие наготове. Наконец сквозь тень деревьев стал различимым отель, стоявший на фоне высокого склона Зеекофеля. Он казался спящим, только несколько огней светились за занавешенными окнами. Люди в начале взвода вдруг заметили немецкий пулеметный пост у дороги впереди. Они укрылись и приготовились стрелять.

Воцарилось напряженное молчание. Немецкие пулеметчики и американские пехотинцы смотрели друг на друга, держа пальцы на спусковых крючках. И те и те были уставшими, нервными, и никто точно не знал, что разглядел под деревьями в зарождающемся рассвете. Одно мгновение – кто-то запаникует, всего один человек, палец которого дернется и нажмет на спусковой крючок, и начнется кровавая баня.

Через несколько мгновений часовые вермахта поняли, что приближающиеся к их позиции солдаты были американцами. Этого они и ждали. Сложив оружие, они сдались. Лейтенант Эш и его люди вышли из укрытия и, оставив одного человека охранять немцев, двинулись к отелю.

Один за другим немецкие сторожевые посты сдавались. За несколько минут все 80 человек Гебхарда фон Альвенслебена сложили оружие. Рота G достигла своей цели, не пролив ни капли крови. «Прагзер-Вильдзее» оказался в руках американцев, а заложники – в безопасности.

Пока лейтенант Эш отдавал приказ остальным членам роты выдвигаться в отель, рядовой Фердинанд встретил первого из освобожденных заключенных, которые приветствовали его и его товарищей с распростертыми объятиями. Он думал только о том, что хотел спать, и спросил, нет ли где-нибудь места, где можно вздремнуть. «Моя комната в вашем распоряжении», – сказал один господин и отвел туда Фердинанда и его приятеля. Упав на кровать, они уснули. И проспали 12 часов^[744].

* * *

Окончательное наступление роты G и захват «Прагзер-Вильдзее» произошли так тихо, что некоторые заключенные осознали, что свобода уже близко, только за завтраком ранним утром в столовой отеля. В окно они увидели подъезжающие забрызганные грязью военные машины с белой звездой армии США.

Сигизмунд Пейн-Бест заканчивал одеваться в своем номере, когда вошел капрал Энди Уолш, его самопровозглашенный личный слуга, и объявил, что в отеле «полно итальянцев», которые заходят в спальни и угрожают женщинам-заключенным оружием.

Полагая, что давно ожидаемое партизанское нападение на немецких заключенных-родственников началось, Пейн-Бест поспешил вниз. В коридоре он обнаружил полдюжины американских солдат. Санте Гарибальди разговаривал с их офицером. Ликующие партизаны были повсюду, они шумели и врывались в комнаты. Озадаченный Пейн-Бест сообщил американскому офицеру, что он здесь главный, и спросил, что происходит. Офицер представился лейтенантом Мелвином Эшем из роты G 339-го пехотного полка. Его подразделение совершило форсированный марш ночью, чтобы прийти на помощь пленным^[745].

Если лейтенант Эш надеялся, что этот чопорный англичанин радостно его отблагодарит, его ждало разочарование. Пейн-Бест принял все сказанное во внимание и объяснил, что заключенные «вполне справляются сами». Он заявил следующее: «Я был бы очень признателен, если бы вы избавились от этих партизан. Они нарушают все наши договоренности и пугают женщин и детей».

Пейн-Бест, по-видимому, думал, что итальянцев привезли с собой американцы. Каким-то образом партизаны услышали об операции – вероятно, когда конвой проходил через Нидердорф – и последовали за ними. Лейтенант Эш понял Пейн-Беста и приказал своим людям вывести непрошеных гостей.

Пока все это происходило, Джимми Джеймс и некоторые другие католики были на мессе в маленькой часовне на берегу озера и вернулись в отель, где их ждал настоящий праздник: у здания стояли машины армии США, солдаты болтали с заключенными. К роте G присоединились еще люди из батальона, сопровождаемые командиром роты, капитаном Джоном Этвеллом^[746].

Иза Фермерен была среди верующих, возвращавшихся с мессы. Уставшие, измотанные боями американские солдаты, толпившиеся в отеле, вызвали у нее живой интерес. Они разместили свои долговязые тела на стульях и диванах, вытянув длинные ноги перед собой или закинув их на журнальные столики. Некоторые небрежно засунули руки в карманы, другие держали во рту сигарету. Иза была поражена этим расслабленным поведением, которое было родом из Нового Света. «Некоторые вообще делали только одно – энергично двигали челюстями, пока жевали жвачку, – заметила она, – не кричали и не визжали. Если они вообще разговаривали друг с другом, то отрывисто, бормоча краткие комментарии, которые иностранцу было трудно понять»^[747].

Фэй Пирцио-Бироли и Алекс фон Штауффенберг были на одной из своих «экскурсий» – по-видимому, ночной – и вернулись в отель, когда американские солдаты пытались очистить его от партизан. Итальянцы нелепо настаивали на том, что вся территория находится под их контролем, и американцы быстро теряли терпение^[748].

Пейн-Бест, стремясь продемонстрировать свою власть и показать, что он здесь главный, представил капитана Этвелла некоторым офицерам вермахта, включая двух Альвенслебенов, которые теперь были военнопленными. Пейн-Бест дал о них восторженные отзывы и посоветовал Этвеллу хорошо с ними обращаться.

После знакомства Пейн-Бест решил угостить уставших, голодных американцев завтраком. Посылки Красного Креста вскрыли, и изумленные солдаты, ожидавшие увидеть голодных и отчаявшихся узников, получили «великолепный завтрак», поданный персоналом отеля – «красивыми и очаровательными девушками». Пейн-Бест был чрезвычайно горд тем, что он и его товарищи могли «обеспечить наших спасителей полноценным питанием и даже сигаретами»^[749].

Несмотря на первоначально несколько неприветливый прием, Пейн-Бест был глубоко благодарен американцам. Их прибытие освободило его от ответственности, которую «при плохом здоровье мне было едва ли под силу вынести». Обычно он пил очень мало, но после прибытия в «Прагзер-Вильдзее» выпивал почти по бутылке бренди Фитингхофа в день. Вспоминая 4 мая 1945 года несколько лет спустя, он писал:

«Мы гордимся американской армией. Просто поразительно, сколько усилий они приложили, чтобы обеспечить нам комфорт и безопасность, и какими славными ребятами они были. Все они проявляли к нам непосредственную, почти детскую доброту… Они считали, что все замечательно, открыто говорили об этом и, очевидно, наслаждались нашей компанией. Казалось, в них не было ненависти по национальному признаку… Казалось, среди них были представители всех народов мира, они говорили по-немецки, по-французски и даже по-русски, и все же все несли на себе печать, что они граждане США, и гордились этим^[750]».

Курт фон Шушниг чувствовал то же самое. В тот день он записал в своем дневнике: «Американцы!.. Мы свободны! Я не могу писать об этом. Я не могу выразить, что мы чувствуем. Как можно описать Свободу?

Американские войска произвели на нас глубокое впечатление. Помимо снаряжения и запасов, которые кажутся нам совершенно невероятными, идеальная дисциплина в их рядах и отношение офицеров к солдатам были образцовыми. Они делают для нас все, что могут. Они помогают нам, сочувствуют, понимают, каково нам, и не навязываются – короче говоря, Люди с большой буквы.

Вот какая она – Америка. Вот она, недисциплинированная, полностью механизированная и декадентская нация, о которой мы читали в нацистских газетах. Ну, теперь понятно, почему они выиграли войну»^[751].

Позже в тот же день в отель прибыла съемочная группа «Пате́» и сделала видео и фотографии американцев с заключенными на террасе отеля на берегу озера. К тому времени американские старшие офицеры, включая полковника Джона Т. Инглиша, командующего офицера 339-го полка, и даже генерал-майора Джона Б. Коултера, командира дивизии, прибыли, чтобы озарить своим присутствием освобожденных VIP-персон и принять участие в фотосессии^[752].

Одного человека там не было – того, благодаря кому все и произошло, чья инициатива и стойкость перед лицом испытаний принесли новости о бедственном положении заключенных к линиям союзников. Тем утром, пока Антона Дучу везли обратно в «Прагзер-Вильдзее», командира авиакрыла Гарри Вингза Дэя доставили в штаб-квартиру Пятой армии США в Болонье, где с ним беседовали старшие офицеры разведки – настоящий «парад мундиров». Днем на легком самолете его отправили во Флоренцию, где снова допросили. В ту ночь его разместили на великолепной вилле. «Это было просто прекрасно, – вспоминал он позже, – сидеть на террасе теплым вечером, разговаривать с людьми на родном языке и трапезничать как полагается»^[753].

Долгое и странное путешествие привело его сюда из Англии. Его самолет сбили всего через несколько недель после начала войны, он провел годы в лагерях для военнопленных, сыграл ведущую роль в Великом побеге, был заключенным в концентрационных лагерях и заложником у СС и СД, постоянно подвергался угрозам расстрела. И, наконец, он пережил изнурительный поход через Альпы. Каждый из заключенных прошел свой уникальный путь: кого-то предали коллеги – секретные агенты, кого-то захватили в бою, кого-то уличили в заговоре против Гитлера, кого-то гестапо увезли из собственных домов – и у каждого был свой взгляд на испытания, которые они прошли с тех пор, как из Берлина пришел приказ схватить VIP-персон и использовать их в качестве заложников, чтобы торговаться с союзниками или убить.

Практически для всех путешествие закончилось на террасе отеля с видом на спокойные зеленые воды озера Прагзер-Вильдзее, где они улыбались, позируя на камеру, и непринужденно болтали с солдатами, будто так выглядел каждый их день. Хотя там скорее закончились только испытания. Само путешествие закончится, когда они вернутся домой и воссоединятся с теми членами семьи, которые пережили войну.

Путешествие могло закончиться совсем иначе, если бы шеф гестапо Ганс Филипп, которому было приказано собрать заложников, доставить их в Австрию и казнить, осуществил свою миссию. Он этого не сделал и три дня спустя, когда заключенные праздновали освобождение, покончил с собой^[754]. Подразделения СС и СД обергруппенфюрера СС Карла Вольфа так и не появились, и к тому времени, когда его сообщение о заложниках достигло фельдмаршала Александера, заключенные уже были освобождены.

* * *

Празднование в «Прагзер-Вильдзее» продолжалось несколько дней. 8 мая началась эвакуация. С эскортом из броневиков и прикрытием из самолетов, летящих прямо у них над головами, освобожденных заложников перевезли на юг в Верону, а затем на остров Капри, где они дали официальные интервью о своем опыте. После этого они разъехались – некоторые вернулись в опустошенную Германию, другие – на освобожденную родину, кто-то отправился собирать остатки своей прежней жизни, а пара человек – в тюрьмы союзников. Многим праздновать было нечего. Кого-то, включая некоторых советских заключенных и других предателей родины, по возвращении домой ждала казнь.

Часть Европы все еще находилась во власти фашистов. Курт и Вера фон Шушниг и их маленькая дочь Сисси провели последние недели мая на Капри. Это была настоящая идиллия. Американские хозяева, как всегда, были щедрыми и заботливыми, однако вернуться на родину Шушнигам было не суждено. Восточная Австрия, включая Вену, оказалась под советской оккупацией^[755], которая продлилась в течение многих лет. Бывшего канцлера и его семью, как и миллионы других людей, вывезли из страны. «Мы бы все отдали, чтобы узнать, как дела дома, – писал он в своем дневнике. – Кто из наших друзей еще жив, а кто не пережил эти ужасные годы». Иногда они с Верой встречали офицеров союзников, которые были в Австрии. «В такие моменты нас охватывала непреодолимая тоска по дому»^[756].

Бывшие Великие беглецы Джимми Джеймс и Сидни Доуз воссоединились со своим старым другом и лидером Вингзом Дэем и вместе вылетели домой на транспортном самолете Королевских ВВС 13 мая. Когда они пересекали английское побережье в яркий, ясный день, Дэю казалось, что все это испытание было дурным сном: «Мне кажется, будто я покинул Англию всего несколько часов назад… а не шесть лет». Приземлившись, он спустился на землю, и не только буквально. Переведенный в реабилитационный лагерь для возвращающихся военнопленных в Королевских ВВС Косфорд в Шропшире, он был не в настроении для лирики: «Позвонил жене. Мать умерла. Поэтому напился»^[757].

Джимми Джеймс был более склонен к размышлениям. «Мы ступили на нашу родную землю и с огромным облегчением и радостью вдохнули воздух свободы, – вспоминал он позже. – Много раз за последние годы мы сомневались, наступит ли этот момент. Что бы ни принес мир, мы до него дожили. Мы пережили кошмар, который может произойти в любой стране, где торжествуют силы тоталитаризма»^[758].

Гитлер умер. Третий рейх превратился в дымящиеся руины. Но путешествия заключенных – столь разнородной группы мужчин и женщин, объединенных ненавистью и отчаянием Гитлера, связанных общей стойкостью к ужасам и лишениям, – продолжались, хотя они и шли разными дорогами.

На всю оставшуюся жизнь Джимми Джеймс запомнил три строки из письма, которое он написал своей тете Флоренс 6 мая 1945 года из «Прагзер-Вильдзее»: «Я не знаю, с чего начать, главное – американцы здесь, и мы свободны. Я с трудом могу это осознать; после пяти долгих лет все так похоже на сон. Я не верил, что это когда-нибудь закончится». Покидая аэропорт Блэкбуш 13 мая, Джимми нес в кармане своего потрепанного старого пальто Королевских ВВС два мятых листка, заполненные подписями странной группы мужчин и женщин, с которыми он провел предпоследний этап своего долгого путешествия по коридору смерти. Глядя на эти имена, он знал, что, хотя все казалось абсолютно невероятным, это случилось на самом деле.

Эпилог

Несмотря на все трудности, 139 заложников Гитлера – некоторые из них ненавидели фюрера больше, чем кто-либо другой на свете, – пережили последнюю отчаянную авантюру нацистов.

Иза Фермерен вернулась к своей семье в Гамбург в июне 1945 года и опубликовала свои воспоминания, которые стали бестселлером. Она выучилась на преподавателя, оплачивая свое образование деньгами, полученными за редкие выступления в кабаре и второстепенные роли в кино. В 1951 году она приняла сан, вошла в монашество и начала успешную карьеру учителя, оратора, директора школы и телеведущей. Она умерла в 2009 году в возрасте 91 года.

После душераздирающей разлуки с Алексом фон Штауффенбергом на Капри Фэй Пирцио-Бироли вернулась в Рим со своим мужем Детальмо и возобновила прерванную жизнь. Их сыновей смогли отыскать в детском доме СС^[759] недалеко от Инсбрука, и в октябре 1945 года они наконец воссоединились со своими родителями. Фэй продолжала переписываться с некоторыми из своих товарищей-заключенных, особенно с Алексом. Романтика этой вынужденной интерлюдии ушла навсегда, хотя Алекс и хотел продолжить отношения. Их последняя встреча состоялась в Риме в начале 1960-х. Алекс умер в возрасте 58 лет в 1964 году. Фэй умерла в 2010-м, ей был 91 год.

Курт фон Шушниг опубликовал свои мемуары и в 1947 году получил приглашение провести лекционный тур в Соединенных Штатах. В 1948-м его назначили профессором политологии в Университете Сент-Луиса. Вера и Сисси поехали с ним в Америку. После освобождения Вера поддерживала связь с некоторыми из заключенных, особенно с бывшим полковником Богиславом фон Бонином, с которым близко общалась в плену. Сигизмунд Пейн-Бест выступал посредником в этой тайной переписке, возможно, потому, что испытывал к Курту некоторое презрение. (В письме, написанном после войны, Пейн-Бест называл его «неопределенным типом», который не вызывал никакого интереса.) Вера фон Шушниг умерла от рака легких в сентябре 1959 года в возрасте 55 лет. Курт фон Шушниг получил гражданство США в 1954-м, но после выхода на пенсию в 1968 году вернулся в Австрию, где жил в доме бабушки и дедушки по материнской линии недалеко от Инсбрука, пока тоже не умер от рака легких в 1977-м. Сисси, окончившая Сент-Луисский университет, отправилась в Европу и в 1966 году вышла замуж за французского дворянина Обри де Кергариу. В 1989 году Сисси умерла от той же болезни, которая унесла жизни обоих ее родителей. Ей было всего 48.

После репатриации во Францию Леон Блюм вернулся в политику и недолгое время занимал пост премьер-министра во временном послевоенном коалиционном правительстве. Он переписывался с несколькими заключенными, включая Пейн-Беста. Позже Блюм отправился с миссией в Соединенные Штаты, где получил кредит на послевоенное восстановление страны, а затем стал главой французской миссии в ЮНЕСКО^[760]. В конце концов он вышел на пенсию в январе 1947 года, но вновь ненадолго занял пост вице-премьера в августе 1948-го. Он продолжал писать для социалистической газеты Le Populaire до своей смерти в 1950 году. Его жена Жано продолжала жить в семейном поместье в Жуи-ан-Жоза, пока не скончалась в 1982-м.

Из пяти греческих генералов только Александрос Папагос вернулся на службу. В 1949 году он был назначен главнокомандующим, окончательно разгромив коммунистов в греческой гражданской войне^[761], которая бушевала с 1946-го. В 1951 году Папагос занялся политикой, став премьер-министром в 1952-м. Он умер на своем посту в 1955-м.

Сколько из десяти венгерских заключенных были репатриированы после войны, неизвестно. Венгрия стала государством-сателлитом Советского Союза. Возвращение для некоторых бывших заложников стало смертным приговором. Сын бывшего регента Миклоша Хорти Никки отправился со своим отцом в изгнание в Португалию. Он умер в 1993 году. Бывший премьер-министр Миклош Каллаи стал еще одним изгнанником и окончательно обосновался в Соединенных Штатах в 1951-м. Барон Петер Шелл поступил так же, эмигрировав в Соединенные Штаты со своей семьей в 1947 году.

Лидер Сопротивления генерал Санте Гарибальди переехал во французский город Бордо, где умер в 1946 году из-за последствий того обращения, которому подвергался в плену. Ему было 60.

Из 23 немецких заключенных девять были признаны властями союзников подлежащими аресту или потенциальными военными преступниками. Несмотря на свою причастность к Сопротивлению, генерал Георг Томас все еще находился под стражей в США, когда в 1946 году умер в возрасте 56 лет. Бывший начальник штаба армии Гитлера генерал-полковник Франц Гальдер был наконец освобожден в 1947-м и поступил на службу в армию США в качестве военного историка. Он также отвечал за консультации по восстановлению послевоенной западногерманской армии. Франц Гальдер скончался в 1972 году.

Генералу Александру фон Фалькенхаузену, бывшему нацистскому губернатору Бельгии, повезло меньше. Он оставался под стражей до марта 1951-го, когда его судили в Брюсселе за участие в депортации 30 000 евреев из Бельгии в Освенцим. Несмотря на многочисленные лоббистские действия в его пользу – включая показания Леона Блюма, Хью Фалконера и Сигизмунда Пейн-Беста, – его приговорили к 12 годам каторжных работ. Однако, отсидев треть своего срока, он был освобожден и вернулся в Западную Германию. В июле 1951 года канцлер Конрад Аденауэр^[762] его помиловал. Александр фон Фалькенхаузен умер в 1966-м в возрасте 87 лет.

Бывший офицер разведки и антинацистский участник Сопротивления Франц Лидиг содержался под стражей из-за связей с абвером. К августу 1945 года было принято решение использовать Лидига в качестве агента глубокого проникновения в интересах специальных контрразведывательных подразделений армии США, совместной операции британской МИ-5 и УСС. По всей видимости, его намеревались внедрить в немецкую компанию IG Farben^[763]^[764]. Когда доктор Йозеф Мюллер задумал создать новую политическую партию, Христианско-социальный союз^[765], Лидиг стал одним из ее основателей. Затем он возобновил свою карьеру юриста. Пейн-Бест, встретивший его в 1950 году, счел, что Лидиг «потерял всякую способность концентрироваться» и жил «в каком-то тумане». Во время их пребывания в Бухенвальде и в дороге «он был воплощением силы», и видеть его в таком состоянии «стало для меня серьезным ударом»^[766]. Лидиг умер в 1967-м.

Принц Филипп фон Гессен был задержан за деятельность, осуществляемую им на посту губернатора Гессен-Нассау во время нацистского режима, – программу эвтаназии. Его обвинили в убийствах, но в конечном счете обвинения были сняты. Он стал дизайнером интерьеров, оставаясь главой Дома Гессенов до своей смерти в Риме в 1980 году.

Бывшего финансового покровителя Гитлера Фрица Тиссена осудили за поддержку нацистской партии и жестокое обращение с евреями, работавшими в его компаниях. Он согласился выплатить компенсацию и по другим обвинениям был оправдан. В 1950 году он и его жена Амели, сопровождавшая мужа во время плена, эмигрировали в Буэнос-Айрес, где он умер в следующем году. Амели умерла в 1965-м.

Доктор Ялмар Шахт, бывший президент Рейхсбанка и министр экономики Гитлера, считался «серьезным преступником» и стал одним из 22 нацистских лидеров, представших перед судом в Нюрнберге. Его обвиняли не в военных преступлениях, а в «преступлениях против мира». Приговор был оправдательным, но западногерманский суд по денацификации позже приговорил его к каторжным работам. Приговор отменили после апелляции в 1948 году. Он был окончательно оправдан по всем статьям в 1950-м. В 1953 году он основал частный банк в Дюссельдорфе. Доктор Ялмар Шахт умер в 1970-м.

Полковник Богислав фон Бонин находился в плену до 1947 года. Пребывание в неволе сильно на нем сказалось: от обаятельного и привлекательного полковника, сыгравшего решающую роль в спасении заключенных от когтей СС в Нидердорфе, осталась только тень. Пейн-Бест встретился с ним в январе 1950-го и с ужасом отметил, как сильно тот постарел и каким слабым он казался. После освобождения Бонин некоторое время работал чернорабочим. Благодаря влиянию Леона Блюма он смог найти дом в Ройтлингене и поселиться там. Впоследствии он занял должность в Daimler Benz, а затем в 1952 году присоединился к правительству Западной Германии, где занялся военным планированием новых вооруженных сил. Его идеи привели к конфликту с правительством Аденауэра. Уволенный со своего поста в 1955-м, Бонин стал журналистом. Он умер в 1980 году.

Большинство немецких заключенных союзники отпустили после первых допросов на Капри в мае 1945 года. О землевладельце и агрономе Вильгельме фон Флюгге долгое время ничего не было известно. Он умер в 1953-м.

Юрист и герой Сопротивления Йозеф Мюллер – один из основателей первой немецкой политической партии, объединившей католиков и протестантов, Христианско-социального союза – был председателем партии с 1946 по 1949 год. В 1947-м он стал министром юстиции Баварии, затем заместителем премьер-министра. Он скончался в 1979 году.

Йозеф Йос, католический политический активист и журналист, вернулся в Западную Германию в 1949-м, но не восстановил гражданство, аннулированное нацистами в 1938-м. Он работал консультантом в католической мужской организации в Фульде. Серьезно заболев, он переехал в Швейцарию, где и умер в 1965 году в возрасте 86 лет.

Дипломат доктор Эрих Хеберляйн и его жена Марго вернулись на свою испанскую ферму в Толедо. Марго поддерживала переписку с рядом заключенных по крайней мере до середины 1950-х годов. Эрих ушел из общественной жизни, но в 1954-м вступил на должность в Министерстве иностранных дел в соответствии с законом 1951 года, принятым для обеспечения того, чтобы антинацистские государственные служащие не подвергались дискриминации. Эрих и Марго Хеберляйн умерли в 1980-м.

Боец Сопротивления, покушавшийся на жизнь Гитлера, Фабиан фон Шлабрендорф был тщательно допрошен Корпусом контрразведки США. Его также посетил Геро фон Шульце-Геверниц, правая рука Аллена Даллеса, родившийся в Германии, которому было поручено допросить некоторых немецких заключенных во время их содержания под стражей на Капри. Офицер УСС был так впечатлен Шлабрендорфом, что получил разрешение отвезти его обратно в швейцарский офис, чтобы составить полный отчет об истории немецкого Сопротивления. В результате Шульце-Геверниц опубликовал отчет Шлабрендорфа в 1947 году под названием «Они почти убили Гитлера». Проработав судьей в Конституционном суде Западной Германии, Шлабрендорф умер в 1980-м.

Каноник Иоганн Нойхойзлер сразу после освобождения написал книгу о борьбе католической церкви с нацистским режимом. Он также давал показания на суде по военным преступлениям в Дахау. Несмотря на все перенесенные страдания, в 1949 году Нойхойзлер стал соучредителем организации, оказывающей помощь бывшим членам нацистских вооруженных сил, включая СС, а после Нюрнбергского процесса он боролся за помилование осужденных военных преступников. В 1951-м он способствовал основанию организации, помогающей бывшим немецким военнопленным, которая действовала тайно – среди ее сторонников было много военных преступников СС. В 1960-м он сыграл важную роль в создании первого религиозного памятника, построенного на территории бывшего концентрационного лагеря Дахау. Нойхойзлер умер в 1973 году в возрасте 85 лет.

В октябре 1945-го пастор Мартин Нимёллер стал одним из инициаторов Штутгартской декларации вины. Подписанная ведущими членами протестантской церкви, она признавала, что церкви не предприняли достаточных действий для сопротивления нацистам. В 1954 году он стал ярым пацифистом и выступал против ядерного оружия. Во время войны во Вьетнаме его визит к коммунистическому лидеру Севера Хо Ши Мину вызвал международный скандал. В 1961-м Нимёллер стал президентом Всемирного совета церквей, а в 1966-м был награжден Ленинской премией мира. Он умер в 1984 году в возрасте 92 лет. Его слова «Сначала они пришли за социалистами…» высечены на стене Мемориального музея Холокоста США в Вашингтоне, округ Колумбия, и являются всеобщим предупреждением против пассивного соучастия в фашизме.

Молодой священнослужитель Карл Кункель не смог вернуться на свою родину – Восточную Пруссию, которая была разделена между СССР и контролируемой Советским Союзом Польшей, и в июле 1945 года занял должность в аббатстве Шледорф в Баварии. После выхода на пенсию в 1977-м он продолжил пастырское служение и активно распространял информацию о системе концентрационных лагерей на основе собственного опыта. В 2008-м он отпраздновал 70-летие работы священником. Карл Кункель умер в 2012 году.

«Случайно» ставший заложником британский гражданин российского происхождения Вадим Гриневич, спасенный от неминуемой смерти в Флоссенбюрге Вингзом Дэем, Джимми Джеймсом и Сидни Доузом, вернулся в Лондон и связался со своей женой, чтобы сообщить ей, что он в безопасности. Во время войны она работала в УСО в Иерусалиме и была эвакуирована в Кению в 1943 году. Предполагается, что Гриневич продолжал работать в МИ-6 после войны. Его жена умерла в 1954-м, а Гриневич – в 1982-м.

Из шести советских заключенных никто не горел желанием возвращаться на родину, особенно те, кто сотрудничал с нацистами. Сталин издал закон, согласно которому любой солдат, захваченный немцами, являлся потенциальным предателем^[767]. Наказанием за измену была смерть. Согласно условиям соглашения Ялтинской конференции от февраля 1945 года, Великобритания и Америка обязались репатриировать всех советских пленных, находившихся в их руках^[768]. Оба правительства приняли решение в случае необходимости применить силу, прекрасно понимая, что, вероятно, произойдет с большинством из двух с половиной миллионов пленных, которых они вернули в СССР. Миллион перешедших на сторону врага и служивших в немецких вооруженных силах точно знали, какова будет их судьба.

В отеле «Прагзер-Вильдзее» в мае 1945 года все советские заключенные размышляли о своем будущем. Комбриг Бессонов исчез в горах до прибытия американцев. Тем не менее союзники захватили его где-то в мае 1945-го, а затем репатриировали в Россию. По прибытии он был арестован и заключен в тюрьму без суда, в октябре 1946-го – официально исключен из Красной армии, а в 1950-м приговорен к смертной казни и казнен.

Генерал-майор Петр Привалов был репатриирован и арестован. В декабре 1946 года его исключили из Красной армии и держали в тюрьме до расстрела в 1951-м. Привалов был официально реабилитирован в 1968 году. К сожалению, поскольку он был мертв уже более 16 лет, пользы ему это решение не принесло.

Василий Васильевич Кокорин, как считалось, умер от обморожения, находясь вместе с итальянскими партизанами в Южном Тироле в мае 1945-го. Впоследствии выяснилось, что Кокорин был не так прост. Большинство опубликованных работ и правительственных документов описывали его как племянника Вячеслава Михайловича Молотова, советского министра иностранных дел. На самом деле Кокорин не был племянником Молотова и не умер в Южном Тироле в 1945 году. Василий Кокорин был самозванцем. Нужно было обладать невероятной хитростью, чтобы обмануть нацистов и сокамерников.

Кокорин не погиб в горах с товарищами-партизанами, позднее в мае он находился в автомобиле, направлявшемся в российскую военную миссию в Риме. Не удалось установить, поехал он туда добровольно или нет. На допросе в миссии Кокорин забыл упомянуть о своих предполагаемых семейных связях. Вместо этого он просто назвал свое имя и сообщил, в каких лагерях содержался. Власти не проявили особого интереса к его делу и отправили на репатриацию. По прибытии в Одессу Кокорина немедленно арестовали. Хотя это была стандартная процедура для репатриированных заключенных, кто-то, должно быть, узнал, чем занимался Кокорин, потому что затем его доставили в печально известную тюрьму на Лубянке в Москве, где его допрашивал лично глава СМЕРШ^[769], советской контрразведки. Кокорина обвинили в измене и в том, что он выдавал себя за племянника Молотова.

На самом деле он был сыном обедневших крестьян и сержантом 1-й советской воздушно-десантной бригады, которая просочилась через немецкие линии в 1942 году. Немцы заметили проникновение, и войска СС поджидали советских солдат. Несмотря на огромные потери, одной роте советских десантников удалось вступить в рукопашный бой с СС. Кокорин был среди выживших. Он серьезно обморозил ноги и, не сумев уйти от преследования, оказался в плену.

Обман Кокорина был отчаянной попыткой спасти свою жизнь. Когда он заявил, что является племянником Молотова, его допросила дюжина немецких офицеров. Сравнив его фотографию с фотографией Молотова, они пришли к выводу, что мужчины действительно похожи. Как показали случаи Джека и Питера Черчиллей, немцам нравилось считать, что они захватили высокопоставленных заключенных, и, несмотря на очевидные несостыковки в истории Кокорина, они поверили ему. В январе 1943 года его перевели в Заксенхаузен и определили в Зондерлагер А. Сын Сталина, Яков Джугашвили, находился в том же блоке, но отказался сотрудничать с нацистами и держался особняком, насколько это было возможно. Сами немцы скептически отнеслись к заявлениям Кокорина, но поняли, что он может быть чрезвычайно полезен в качестве информатора для гестапо. В апреле 1943-го Джугашвили уже делил комнату с Кокориным. Впоследствии он покончил с собой, и мы никогда не узнаем, способствовал ли этому Кокорин и понял ли Джугашвили, что тот был самозванцем. Позже власти обвинили Кокорина в склонении к совершению самоубийства. Василия Кокорина казнили в марте 1952 года.

Подполковник Джон Макграт выдержал изнурительные допросы о своей деятельности во время командования ирландским лагерем во Фризаке. Он рассказал, как пытался помешать немецким планам относительно ирландских заключенных, но эту историю подтвердить никто не смог. Хотя военные были склонны верить Макграту, они были настроены более скептически, когда приступили к рассмотрению дел четырех других ирландцев из Фризака, которых называли «британскими предателями». Несмотря на отсутствие существенных доказательств, их поместили под строгий арест, но позже отпустили без предъявления обвинений. Макграт вернулся в Дублин на свою старую работу в качестве управляющего Театром Роял. Он так и не оправился от психологической травмы и физических лишений, которые перенес во время заключения, и умер в ноябре 1946-го в возрасте 47 лет.

В 1964 году правительство Западной Германии согласилось выплатить один миллион фунтов британским гражданам, пострадавшим в результате нацистских преследований. Была разработана директива, и 13 британских заключенных подали прошение. Первоначально его отклонили на том основании, что все они были «особыми заключенными» и не сильно пострадали. Член парламента Эйри Нив (сам бывший военнопленный из Кольдица, которому удалось сбежать) занялся этим делом в 1966-м, но, несмотря на то что он лично обращался к премьер-министру Гарольду Вильсону, не преуспел. Однако многие сочувствовали бывшим узникам Заксенхаузена, и британское правительство обязалось выплатить им 25 000 фунтов. Несмотря на подозрения некоторых британских заключенных, что канонир Джон Спенс и капрал Энди Уолш были предателями, каждый ирландец получил свою долю.

Командир эскадрильи Хью Фалконер вылетел обратно в Соединенное Королевство с коллегой из УСО Питером Черчиллем. Затем его отправили в Британскую контрольную комиссию в Западной Германии. После увольнения из Королевских ВВС он выучился на инженера и в 1954 году отправился в Индию с женой и ребенком. В 1968-м Фалконер получил 2293 фунта из фонда Заксенхаузена. В конце концов он поселился в Родезии, где в 1980 году умер от неоперабельного рака мозга.

Питер Черчилль воссоединился со своей возлюбленной, военным курьером из УСО, Одетт Сэнсом, и в 1947 году они поженились. Одетт подвергалась жестокому обращению в Равенсбрюке, но выжила, в основном благодаря тому, что взяла фамилию Черчилль и выдавала себя за родственницу премьер-министра. Ее мемуары были опубликованы в 1949-м, а вскоре после был снят фильм «Одетта» с Анной Нигл в главной роли и Тревором Ховардом в роли Питера Черчилля. Пара развелась в 1955 году, и Черчилль снова женился в 1956-м. В конце 1950-х он поселился на Французской Ривьере и работал агентом по недвижимости. В 1968 году он получил 1284 фунта из фонда Заксенхаузена. Он умер в 1972-м в возрасте 63 лет.

После войны полковник Джон Безумный Джек Черчилль всегда с осторожностью говорил о своем побеге из Нидердорфа. Послевоенные статьи, включая его некролог в Daily Telegraph, подразумевали, что он сбежал из австрийского лагеря для военнопленных, а не из плохо охраняемой деревни. Сразу после возвращения в Великобританию его перевели в бригаду коммандос и отправили в Индию для подготовки к вторжению в Японию. Война закончилась без необходимости во вторжении, и тогда Безумный Джек прошел парашютный курс, совершив первый прыжок в свой 40-й день рождения. Он принял командование батальоном парашютного полка и стал единственным офицером, которому довелось командовать как батальонами коммандос, так и парашютными батальонами. В 1948 году он участвовал в боевых действиях в Иерусалиме, после чего вернулся в Великобританию и служил в различных армейских учебных заведениях. После выхода на пенсию в 1959-м он занялся покупкой и ремонтом пароходов на реке Темзе. Он был одним из главных инициаторов дела о компенсации узникам Заксенхаузена и получил 1009 фунтов, а также активно участвовал в воссоединении жителей Заксенхаузена в 1970-х и 1980-х годах. Он умер в 1996-м в возрасте 89 лет.

После непродолжительной госпитализации Сигизмунд Пейн-Бест вернулся в Англию в конце мая 1945 года. По его худощавому телосложению было видно, что он резко потерял вес во время заключения. Он встретился со своим старым начальником в МИ-6 сэром Клодом Дэнси, который сообщил ему, что до августа он будет получать свою обычную зарплату 60 фунтов в месяц, после чего будет уволен, предположительно по состоянию здоровья. Он получит дополнительную выплату в размере 1200 фунтов, представляющую собой накопленную заработную плату за время его пребывания в заключении. Дэнси резко высказался против того, что Пейн-Бест общался с прессой в Италии, но все равно, хоть и без особого энтузиазма, предложил ему написать краткий отчет о событиях, приведших его к плену. В конце концов Пейн-Бест написал целую книгу, опубликованную в 1950 году под названием «Инцидент в Венло: правдивая история двуличия, плена и кровожадного нацистского заговора».

Пейн-Бест обладал прекрасной памятью и помнил все подробности. Когда Вингз Дэй и Антон Дуча отправились на поиски американских позиций, Пейн-Бест пожертвовал довольно приличное пальто, чтобы замаскировать Дэя. Бест этого не забыл и захотел вернуть свое пальто. Получив адрес Дэя от Дэнси, он написал ему с просьбой вернуть дорогую ему одежду. Получил ли он пальто или компенсацию, неизвестно.

По словам его жены, Пейн-Бест заработал 500 фунтов за свою книгу и еще 500 фунтов за публикации в газетах. После их весьма болезненного расставания в декабре 1953 года миссис Пейн-Бест также рассказала, что летом 1952-го в Бонне правительство Западной Германии чествовало его и подарило ему Mercedes-Benz в качестве компенсации за лишения во время войны. Она утверждала, что его также назначили в совет директоров Британской компании и уволили восемь месяцев спустя, «потому что он сделал что-то неправильно». Он поговаривал, что хочет застрелиться, и по совету врача она избавилась от пистолета ее мужа.

В январе 1958 года Пейн-Бест прошел процедуру банкротства из-за долга, который, опять же по словам его жены, возник еще в 1931-м. В 1964 году он первым подал заявление на компенсацию в соответствии с условиями англо-германского соглашения. После отказа в компенсации заключенным Заксенхаузена Вингз Дэй написал министру иностранных дел Германии: «С сожалением осознаю, что на ваше мнение повлияла книга капитана Пейн-Беста. Он никогда не был в “Хинцерте”. Он настроен очень прогермански, свободно говорит по-немецки и сам ставил условия, когда общался со своими тюремщиками». Потерянное пальто явно было не главной проблемой между этими двумя. В 1968 году Пейн-Бест получил самую высокую (и максимальную) компенсацию из 14 истцов Заксенхаузена, в общей сложности 4000 фунтов. Поскольку он находился в Заксенхаузене гораздо дольше, чем большинство других британцев, и терпел ужасные лишения в тюремном блоке, в этом прослеживалась некоторая справедливость. Завещав свои документы Имперскому военному музею, Сигизмунд Пейн-Бест умер в возрасте 93 лет в 1978 году.

Командиру авиакрыла Гарри Мелвиллу Арбетноту Вингзу Дэю было 46 лет, когда он вернулся в Англию. Через несколько часов после приземления он узнал, что его мать умерла, а его брак распался. В декабре 1945 года он получил орден Британской империи за выдающиеся заслуги во время пребывания в плену и в то же время орден за выдающиеся заслуги за вклад и участие в Великом побеге. В 1946-м он был повышен до капитана авиагруппы. Он ушел в отставку в 1950-м и в том же году женился во второй раз. Без сомнения, Вингз был героем и настоящим отчаянным авантюристом, который получил признание за все, что он сделал, – за исключением одного. Едва ли кто-нибудь оценил ту важную и опасную роль, которую он и Антон Дуча сыграли в обнаружении американских войск и создании оперативной группы, которая в конечном итоге освободила заложников. Отчасти это стало результатом царивших в то время неразберихи и хаоса, а отчасти было связано с решимостью Пейн-Беста присвоить все заслуги себе.

В 1956 году Дэй выступил в качестве технического консультанта в фильме «Достичь небес» о жизни аса-истребителя Дугласа Бадера с Кеннетом Мором в главной роли. Дэя, одного из командиров звена Бадера и мастера высшего пилотажа из эскадрильи № 23, сыграл Майкл Уорр. В ноябре 1961-го Дэй стал героем британского документального сериала «Это твоя жизнь», в котором он воссоединился с Антоном Дучей. В 1963 году в Великобритании на экранах появился «Великий побег», но поскольку этот сценарий был лишь частично основан на реальных событиях и персонажи сочетали в себе образ сразу нескольких человек (в фильме снимались Стив Маккуин и Джеймс Гарнер, несмотря на то, что в настоящем «Великом побеге» американцы не участвовали), Вингза Дэя узнать в нем было невозможно.

В 1968 году Дэй получил компенсацию в размере 1192 фунта стерлингов из фонда Заксенхаузена. В том же году вышла в свет его биография «Вингз Дэй» под авторством Сидней Смита. Некоторых бывших сокамерников это возмутило. В 1969-м Пейн-Бест решил связаться с адвокатом бывшего офицера СС Курта Эккариуса, который находился под судом за военные преступления, предположив, что Смит оклеветал его клиента.

Примерно в то же время у Вингза развилась болезнь Паркинсона. Он переехал на Мальту, где оставался до тех пор, пока из-за болезни ему не пришлось вернуться в Великобританию, чтобы пройти лечение. К 1975 году у него также начали проявляться симптомы паранойи. Несмотря на это, ему удалось вернуться на свою любимую Мальту, где он скончался в декабре 1977-го.

Сидни Доуз был награжден Военным крестом за стойкость, проявленную им в плену. После недолгой службы конюшим короля Георга VI он был уволен из Королевских ВВС в январе 1946 года. Позже он работал в Британской Малайе колониальным администратором и управляющим каучуковой плантацией. По некоторым данным, он проводил свое время в шикарных резиденциях в Монте-Карло и Челси. Часто бывая в компании богатых женщин, в старости он мог позволить себе Rolls-Royce и спортивные автомобили. В 1993-м между Доузом и Джимми Джеймсом возникла довольно серьезная ссора из-за организации 50-й годовщины Великого побега. Позже они уладили свои разногласия. К началу 2000-х годов у Доуза появились признаки болезни Альцгеймера, и за ним присматривала замужняя подруга, с которой он многие годы состоял в отношениях. Он скончался в 2008-м. На кладбище по обе стороны от его могилы оставили место для его подруги и ее мужа.

Последний Великий беглец, Бертрам Джимми Джеймс, взял отпуск после возвращения в Англию в 1945 году, затем возобновил службу в Королевских ВВС. Пока он ждал начала курса переподготовки для пилотов, его отправили обратно в Германию, в основном из-за знания языка, и направили в штаб-квартиру Британских оккупационных ВВС. Там, в апреле 1946-го, на вечеринке он встретил свою будущую жену Мэдж. Она была любовью всей его жизни до самой смерти. Джимми был награжден Военным крестом в знак признания его многочисленных попыток побега. В 1948 году он присоединился к 540-й эскадрилье и стал летать на самолетах Mosquitos на фоторазведывательных миссиях. В 1958-м он ушел из Королевских ВВС. Они с женой и сыном безуспешно пытались устроиться в Канаде, но в итоге вернулись в Англию. В 1960 году он стал генеральным секретарем Ассоциации Великобритания – СССР, отвечая за организацию культурных мероприятий и обменов. В 1964-м он поступил на работу в Министерство иностранных дел Великобритании, выступая в качестве вице-консула Великобритании в различных странах.

После выхода на пенсию в 1975 году Джимми Джеймс начал вести записи о своей военной деятельности. Это привело к его избранию в Международный комитет Заксенхаузена – группу бывших заключенных, чьей целью было просветить молодое поколение и рассказать ему об ужасах концентрационных лагерей. Он написал военные мемуары, опубликованные под названием «Безлунная ночь» в 1981 году, и выступал с речами и лекциями о своем опыте в ассоциациях бывших военнослужащих и школах, включая Королевскую школу в Кентербери, где сам учился в 1930-х годах. СМИ обратили внимание на него и его друга Сидни Доуза, когда Имперский военный музей отмечал 60-ю годовщину Великого побега в марте 2004-го. Старость наконец настигла Джимми Джеймса, и он скончался в январе 2008 года в возрасте 95 лет.

Из 139 заключенных одна фигура так и осталась загадкой для всех ее товарищей-заложников. Роковая женщина Хайдель Новаковски, подозреваемая другими заключенными в шпионаже для гестапо, с 1945 года представляла собой чистый лист – ни записи о дате рождения, ни прошлого, ни последующей истории жизни. Однако новые исследования раскрыли о ней часть правды.

«Хайдель», настоящее имя которой Йоханна Новаковски, родилась 18 августа 1914 года в Бжезнице, Польша. После немецкого завоевания Польши во время Второй мировой Йоханна подала заявление на получение немецкого гражданства через Einwandererzentralstelle (Центр контроля иммигрантов), который регулировал переселение этнических немцев с оккупированных территорий. В ее заявлении было отмечено, что она потеряла несколько зубов. (Это может быть правдой, стоящей за ее заявлением Сигизмунду Пейн-Бесту, что ей рвали зубы в Равенсбрюке, в чем он тогда сомневался.) В графе «профессия» она указала «фабричная работница».

Точная информация о деятельности Йоханны во время войны до ее первого зарегистрированного появления в качестве «Хайдель» в концентрационном лагере Бухенвальд в марте 1945 года пока не найдена. После череды романов (с доктором СС Зигмундом Рашером, русским самозванцем Василием Кокориным и, наконец, бельгийским офицером Королевских ВВС Раймондом ван Ваймершем) она исчезла (в сопровождении ван Ваймерша) как раз перед тем, как заложников освободили.

Несмотря на подозрения других заложников, никаких доказательств тому, что Хайдель Новаковски была информатором гестапо, похоже, нет. Возможно, она стала VIP-заложницей случайно или благодаря смекалке, которую она проявила, чтобы сбежать из концлагеря, как это сделал Вадим Гриневич во Флоссенбюрге. Нет никаких доказательств, позволяющих предположить, что она предала рейх или была включена в группу заключенных-родственников.

Во время плена Хайдель дала Пейн-Бесту два адреса, по которым с ней можно было связаться – оба в районе Эссена, – вместе с номером телефона. Она сказала Хью Фалконеру, что она из Дюссельдорфа, что недалеко от Эссена. В результате расследований в этих районах мы теперь знаем, что после войны Йоханна Новаковски жила в Эссене и в 1946 году родила дочь. Она вышла замуж в Рюнте в июле 1953 года за Гарольда Кайзера. Они развелись в июне 1955-го, и она снова вышла замуж, на этот раз за Ганса Гюнтера Лиелла в Дортмунде в апреле 1956-го. Йоханна умерла в Дортмунде в октябре 1956 года в возрасте 42 лет. В следующем году в отчете говорилось, что Йоханна Лиелл, урожденная Новаковски, восемь раз была осуждена за мошенничество под псевдонимами Хайдель фон дер Марвиц, Йенсен, Штауффенберг и Смит. Еще в одном отчете указывается, что полиция Дортмунда проводила расследование в отношении Лиелл за попытку получить финансовую компенсацию из фонда, созданного для оказания помощи лицам, арестованным, заключенным в тюрьму или иным образом пострадавшим от участия в покушении на жизнь Адольфа Гитлера в июле 1944 года. Предположительно, именно в этом акте мошенничества она взяла себе псевдоним Штауффенберг.

Многие источники предполагают, что и оберштурмфюрера СС Эдгара Штиллера, и унтерштурмфюрера СС Фридриха Бадера вместе с некоторыми или всеми их людьми ждал печальный конец, возможно, их казнили итальянские партизаны. Если это и произошло, то Эдгару Штиллеру точно удалось избежать казни.

После того, как вермахт отстранил Штиллера от командования в Нидердорфе, он и некоторые из его оставшихся людей не знали, что делать дальше. Позже он признал, что среди некоторых заключенных зрело желание убить его и его людей, но генерал Гарибальди сумел предотвратить это. В послевоенном заявлении он отметил, что он и его люди в конечном счете покинули Нидердорф пешком и пошли на север к австрийской границе. 12 мая они были схвачены американским подразделением и заключены в тюрьму в Брук-ан-дер-Гросглокнерштрассе. Чтобы избежать ответственности, Штиллер выдал себя за простого унтер-офицера и, несмотря на то что с 1926 года он служил в полиции, указал свою прежнюю профессию – фермер. В конце концов он оказался в лагере для интернированных гражданских лиц в Мосбурге в Баварии, где содержался до октября 1945-го. Признанный подозреваемым в военных преступлениях, в августе 1947-го он был обязан дать показания против ряда сотрудников концлагеря Маутхаузен-Гузен на военном трибунале США. Его дело было помечено как «враждебный свидетель». В октябре 1945 года он вернулся в Дахау, где оказался в камере в Бункере – здании, которым он раньше командовал.

В марте 1947-го Штиллер и трое других предстали перед военным трибуналом США по обвинению в военных преступлениях. Его обвинили в жестоком обращении с военнопленными и гражданскими лицами и причастности к убийству генерала Шарля Делестрена. Он дал показания, что находился в конвое заложников в Райхенау, когда узнал о смерти Делестрена, произошедшей 19 апреля. Карл Кункель подтвердил, что Штиллера в то время не было в Дахау. Несмотря на четкие и благоприятные для него показания доктора Лотара Роде, Штиллера признали виновным по всем пунктам обвинения и приговорили к семи годам тюремного заключения, сокращенным до пяти после апелляции. Он вышел из тюрьмы Ландсберг в 1949 году. Затем он работал личным секретарем принцессы Элен Элизабет фон Изенбург, противоречивой личности, стоявшей за тайной организацией, созданной для оказания финансовой и юридической помощи бывшим эсэсовцам, в том числе осужденным за военные преступления. Помощь распространялась на организацию побега и переселения Адольфа Эйхмана и Йозефа Менгеле. В 1951 году ее деятельность была частично легитимизирована под видом некоммерческой благотворительной организации и получила поддержку церкви. Одним из заметных поддерживающих был Иоганн Нойхойзлер.

После увольнения из организации принцессы Элен Элизабет Штиллер занял должность контролера транспортных средств в Rohde & Schwarz в Мюнхене. Доктор Роде все еще был в долгу перед Штиллером, даже после того, как дал показания в его защиту на трибунале по военным преступлениям – неважно, каковы были его мотивы, Штиллер защищал его в последний период войны. Роде, который умер в 1985 году в возрасте 75 лет, похоже, никогда не говорил и не писал, что с ним случилось во время войны. Штиллер проработал в Rohde & Schwarz недолго. Всего через пару недель он был арестован западногерманской полицией и обвинен в соучастии в убийстве Георга Эльзера, но в конце концов был оправдан. Убийца, Теодор Бонгарц, в мае 1945 года умер своей смертью в плену американцев.

Следственный судья по делу Эльзера, по-видимому, больше интересовался ролью Штиллера в командовании конвоем с заложниками, особенно он хотел получить дополнительную информацию относительно личности унтерштурмфюрера СС Бадера и были ли он и его люди членами подразделения СД. Допрошенные сходились на том, что все они были членами СД. Штиллер, со своей стороны, вообще не упоминал Бадера. Возможно, он боялся, что эта тема может привести к конкретным и неудобным вопросам относительно точного характера конвоя и запланированной ликвидации заключенных. Согласно материалам дела, Бадера так и не удалось разыскать. Чем занимался Штиллер после того, как его оправдали, неизвестно. Он умер в 1978 году.

Фридрих Бадер не исчез. После того как он и его люди покинули Нидердорф, если они и правда попали в засаду партизан, Бадер определенно выжил. 2 мая он был в Мерано, недалеко от австрийской границы, где армия США арестовала его как члена гестапо, в чем он с готовностью признался. Его доставили в военную тюрьму США в Бад-Айблинге в Баварии, а затем перевели в Центральный изолятор для подозреваемых в военных преступлениях и их свидетелей в Дахау, где в июле 1946 года ему официально предъявили обвинение.

Бадер должным образом заполнил обязательный Fragebogen – документ, содержащий 131 вопрос о жизни и профессиональной и политической деятельности субъекта. Бадер пытался выдать себя за незначительного полицейского. Он признал, что состоял в нацистской партии с 1932 года, и указал свой членский номер. Он описал себя как члена Allgemeine (или общих) СС, чья роль в нацистской Германии заключалась в основном в оказании помощи полиции в поддержании порядка. Он подтвердил, что достиг звания унтерштурмфюрера. Он изобразил себя жертвой, а не преступником, заявив, что в 1944-м гестапо арестовало его за антинацистскую деятельность и что он был уволен из СС и исключен из нацистской партии. На самом деле Бадер был главой местного контрразведывательного подразделения гестапо, известного как Nachrichten-Referat. Этот сверхсекретный отдел вербовал местных информаторов, получавших приказ проникнуть в политические или оппозиционные группы. С финансированием всегда было непросто, но Бадер решил проблему, позволив своим агентам заниматься торговлей на черном рынке и контрабандой валюты. Именно это привело к недовольству его начальства.

В феврале 1947 года Бадер был освобожден из тюрьмы в США, успешно подав заявление на том основании, что его не признали виновным в каком-либо преступлении. Однако в июле того же года ему пришлось заполнить еще один Fragebogen. На этот раз всплыли некоторые интересные несоответствия. Он не мог вспомнить свой партийный номер и не указал, что был членом общих СС. Другое заметное упущение появилось в разделе «Выезд и проживание за границей». Поездка в Южный Тироль исчезла. Его дело передали в немецкий комитет по денацификации, который признал Бадера делом категории III, «второстепенным преступником», и вынес наказание – определенные ограничения и два-три года испытательного срока. Однако дальнейшего интернирования не случилось. Наконец, в ноябре 1950 года совет по денацификации Дюссельдорфа постановил, что Бадера можно понизить до категории V. В конце концов его освободили. Неизвестно, чем именно он занялся, но считается, что он продолжил свою полицейскую карьеру в Оберхаузене. Фридрих Бадер скончался в 1972 году в возрасте 72 лет.

139 заложников

Примечание. Некоторые заложники были ирландцами по национальности, но на момент захвата служили в британских вооруженных силах. Некоторые заключенные, упомянутые в тексте (например, Райнхард Гёрделер), исключены из этого списка, поскольку их не было среди 139 заложников, доставленных в Тироль.

Библиография

24. Неопубликованные и архивные ресурсы

2nd Battalion, 339th Infantry Regiment, US Army, Operations Report, May 1945: National Archives and Records Administration (NARA), Washington, DC.

339th Infantry Regiment, US Army, Operations Report, May 1945: NARA, Washington, DC.

351st Infantry Regiment, US Army, History for April—May 1945: NARA, Washington, DC.

Barr N. Papers, NYCR89-A47: Rare Books and Manuscript Library, Columbia University, New York.

Brower D. R. Remount Blue: The Combat Story of the 3d Battalion, 86th Mountain Infantry of the 10th Mountain Division, compiled 1948 for University of California Press: доступны онлайн archive.org/details/RemountBlue.

Churchill J. Interviews and notes, June 1977 and January 1979: Earl Moorhouse archive, now in the collection of Ian Sayer.

Counterintelligence Corps, US Army, Dossier XA-0244414, Richard Schmitz: NARA, Washington, DC.

Counterintelligence Corps, US Army, Dossier XE-123106, Karl Friedrich Bader: NARA, Washington, DC.

Counterintelligence Corps, US Army, Dossier XE-003166, Franz Liedig: NARA, Washington, DC.

Day H. M. A. Unpublished memoir notes: Archive of RAF Museum, London.

Ferdinand A. Letters and recollections concerning the rescue of hostages in May 1945: Earl Moorhouse archive, now in the collection of Ian Sayer.

Flügge W. von. Statement to Captain N. E. Middleton, DAPM, 78 Section, SIB, AFHQ at Capri, 4 June 1945, WO 328/4 June 1945: National Archives, Kew.

Heiser J. (339th Infantry Regiment historian). Personal communications to Ian Sayer, July 2011.

Huppenkothen, Walter. Flossenbürg-Müller message, Bletchley decrypt

Judicial investigation of Edgar Stiller for complicity in the murder of Georg Elser at Dachau in April 1945, Landgericht München II, Jg106/50: State Archives, Munich.

Kállay M. Statement to Captain N. E. Middleton, SIB, Capri, 3 June 1945, WO 328/17 June 1945: National Archives, Kew.

Kunkel K. Diary 1945 and statement, Staatsanw. 34475/2: State Archives, Munich.

Landgericht A. Judgement of the Landgericht Augsburg in the case of Walter Huppenkothen, 15 October 1955, ref. 1Ks21/50.

McGrath J. Letter to Sigismund Payne Best, 14 April 1945: Walter L. Leschander Collection, Hoover Institution, Stanford University.

Moorhouse E. Hitler’s Hostages, unpublished manuscript: Earl Moorhouse archive, now in the collection of Ian Sayer.

Müller Order, 5 April 1945: Walter L. Leschander Collection, Hoover Institution, Stanford University.

Payne Best S. Papers in the collection of the Imperial War Museum, London.

Wauer P. Statement to Capt. N. E. Middleton, SIB at Capri, 21 May 1945, WO 328/43 June 1945: National Archives, Kew.

Wolff K. Interrogation by Colonel H. A. Brundage, 31 August 1945: NARA, Washington, DC.

Wymeersch R. van. Statement of Flight Lieutenant Raymond Leon Narcisse van Wymeersch to 69 Section Special Investigation Branch, Resina, Naples, 14 May 1945: National Archives, Kew.

25. Опубликованные ресурсы

Beevor A. Berlin: The Downfall: 1945. London: Viking, 2002.

Berben P. Dachau 1933–1945: The Official History. London: Norfolk Press, 1975.

Birnbaum P. Léon Blum: Prime Minister, Socialist, Zionist. New Haven: Yale University Press, 2015.

Black P. R. Ernst Kaltenbrunner: Ideological Soldier of the Third Reich. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Brissaud A. The Nazi Secret Service. New York: W. W. Norton, 1974.

Cesarani D. Final Solution: The Fate of the Jews 1933–1949. London: Macmillan, 2016.

Churchill P. The Spirit in the Cage. London: Hodder and Stoughton, 1954.

Colton, J. Léon Blum: Humanist in Politics. Durham, NC: Duke University Press, 1987.

Davidson C. God’s Man: The Story of Pastor Niemoeller. Westport, CT: Greenwood, 1979.

Distel B. Dachau Main Camp // Encyclopedia of Camps and Ghettos / Ed. Geoffrey P. Megargee. Bloomington: Indiana University Press, 2009. Vol. 1A

Doherty R. Victory in Italy: 15th Army Group’s Final Campaign 1945. Barnsley, UK: Pen & Sword, 2014.

Drooz D. B. American Prisoners of War in German Death, Concentration, and Slave Labor Camps. Lewiston, NY: Edwin Mellen, 2004.

Dulles A. W. The Secret Surrender. Harper’s, July 1966.

Falconer H. M. The Gestapo’s Most Improbable Hostage. Barnsley, UK: Pen & Sword, 2018.

Freeman R. A., Crouchman A., Maslen V. The Mighty Eighth War Diary. Revised edition. London: Arms and Armour, 1990.

Führer Häftlinge // Der Spiegel. 20 February 1967. P. 54, 59.

Hackett D. A. (ed., trans.). The Buchenwald Report. Oxford: Westview Press, 1995. Первая публикация Bericht über das Konzentrationslager Buchenwald bei Weimar. Supreme Headquarters Allied Expeditionary Force, April—May 1945.

Hagen W. [Höttl W.]. Unternehmen Bernhard. Wels, Austria: Verlag Welsermühl, Wels und Starnberg, 1955.

Hassell F. von. A Mother’s War / Ed. David Forbes-Watt. London: John Murray, 1990. Опубликовано в США как Hostage of the Third Reich. New York: Scribner’s, 1989.

Hoffmann P. The History of the German Resistance 1933–1945. London: Macdonald and Jane’s, 1977.

Höhne H. Canaris: Hitler’s Master Spy. London: Secker and Warburg, 1979.

Huebner T. Flossenbürg Main Camp // Encyclopedia of Camps and Ghettos / Ed. Geoffrey P. Megargee. Bloomington: Indiana University Press, 2009. Vol. 1A

James B. A. “Jimmy.” Moonless Night. William Kimber, 1983.

Joos J. Leben auf Widerruf, Begegnungen und Beobachtungen im KZ Dachau 1941–1945. Trier, Germany: Paulinus Verlag, 1948.

Kállay M. Hungarian Premier. Westport, CT: Greenwood, 1970.

Koop V. In Hitlers Hand: Sonder- und Ehrenhäftlinge der SS. Cologne: Bohlau Verlag, 2010.

Lang J. von. Top Nazi: SS General Karl Wolff. New York: Enigma, 2013.

Lessner E. Hitler’s Final V Weapon // Collier’s Weekly. 27 January 1945. P. 14.

Lingen K. von. Allen Dulles, the OSS, and Nazi War Criminals. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Loeffel R. Family Punishment in Nazi Germany: Sippenhaft, Terror and Myth. Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan, 2012.

Marcuse H. Legacies of Dachau: The Uses and Abuses of a Concentration Camp, 1933–2001. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Marrus M. R. (ed.). The Nazi Holocaust Part 5: Public Opinion and Relations to the Jews in Nazi Europe. Munich: K G Saur Verlag, 1989. Vol. 2.

Middlebrook M., Everitt C. The Bomber Command War Diaries: An Operational Reference Book. London: Viking, 1985.

Minott R. G. The Fortress that Never Was: The Myth of the Nazi Alpine Redoubt. London: Longmans, 1965.

Mogensen J. Die grosse Geiselnahme: Letzter Akt 1945. Copenhagen: Polnisch-Skandinavisches Forschungsinstitut, 1997.

Müller J. Bis zur letzten Konsequenz: Ein Leben für Frieden und Freiheit. Munich: Süddeutscher Verlag, 1975.

Mulley C. The Women Who Flew for Hitler: The True Story of Hitler’s Valkyries. London: Macmillan, 2017.

Neveu C. Le Gestapo en Moselle. Strasbourg: Editions du Quotidien, 2015.

Nuremberg Tribunal. Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg 14 November 1945–1 October 1946. Nuremberg: International Military Tribunal, 1948. Vol. IV

Parrish M. Sacrifice of the Generals: Soviet Senior Officer Losses, 1939–1953. Oxford: Scarecrow Press, 2004.

Payne Best S. The Venlo Incident: A True Story of Double-Dealing, Captivity, and a Murderous Nazi Plot. London: Hutchinson, 1950.

Petropoulos J. Royals and the Reich: The Princes von Hessen in Nazi Germany. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Pünder H. Von Preussen nach Europa. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1968.

Richardi H.-G. SS-Geiseln in der Alpenfestung: Die Verschleppung prominenter KZ-Höftlinge aus Deutschland nach Südtirol. Bozen, Italy: Edition Raetia, 2005.

Richards B. Clandestine Sea Lines to France and French North Africa 1940–1944. London: HMSO, 1996. Vol. 2 of Secret Flotillas.

Schacht H. My First Seventy-Six Years. London: Allan Wingate, 1955.

Schiff V. Last Fortress of the Nazis // New York Times. 11 February 1945. P. SM5.

Schlabrendorff F. von. The Secret War against Hitler. London: Hodder and Stoughton, 1966.

Schuschnigg K. von. Austrian Requiem. London: Gollancz, 1947.

Schwarz F. Rohde, Lothar // Neue Deutsche Biographie. Historical Commission and Bavarian Academy of Sciences, 2003. www.deutsche-biographie.de/pnd139265996.html.

Smith B. F., Agarossi E. Operation Sunrise: The Secret Surrender. London: Andre Deutsch, 1979.

Smith M. J. Dachau: The Harrowing of Hell. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1972.

Smith S. Otto Skorzeny: The Devil’s Disciple. Oxford: Osprey, 2018.

Smith S. Wings Day: The Man Who Led the RAF’s Epic Battle in German Captivity. London: Collins, 1968.

Stafford D. Endgame 1945: Victory, Retribution, Liberation. London: Little, Brown, 2007.

Stein H. Buchenwald Concentration Camp, 1937–1945. Göttingen, Germany: Wallstein Verlag, 2004.

Stuhlpfarrer K. Die Operationszonen “Alpenvorland” und “Adriatisches Küstenland” 1943–1945. Vienna: Verlag Bruder Hollineck, 1969.

Vermehren I. Reise durch den letzten Akt. Hamburg: Christian Wegner Verlag, 1946.

Wachsmann N. KL: A History of the Nazi Concentration Camps. London: Little, Brown, 2015.

Waller J. A. Reichsführer Himmler Pitches Washington // CIA Center for the Study of Intelligence. 14 April 2007. cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/csi-publications/csi-studies/studies/vol46no1/article04.html.

Young P. Commando. New York: Ballantine, 1968.

Zegenhagen E. “Innsbruck (SS-Sonderlager)” and “Innsbruck I.” // Encyclopedia of Camps and Ghettos / Ed. P. Megargee. Bloomington: Indiana University Press, 2009. Vol. 1A

Примечания

1

351st Infantry Regiment, History for April 1945. P. 15.

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация