Библиотека :)

Мстислав Дерзкий. Часть 2 850K - Тимур Машуков (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Тимур Машуков Мстислав Дерзкий. Часть 2

Глава 1

Право древней крови

Императорский дворец. Российская империя.

— Отстань от меня! Я не буду есть эту гадость!!! — кричала со слезами в голосе девочка на служанку, что пихала ей тарелку с жидкой манной кашей, в которой с трудом угадывались очень мелко нарезанные фрукты. — Я хочу мяса. С кровью! И картошки жареной. И огурчиков малосольных!!!

— Но его Сиятельство сказал, что для вас полезней…

— Вот пусть он сам ее и жрет!

— Не к лицу Вашему Величеству так выражаться…

— Именно. Я императрица, а значит, могу и буду говорить, что хочу и как хочу! А еще сама буду выбирать, что мне есть. Отнеси ему это… Это дерьмо, а мне принеси нормальной еды!

— Боюсь, это невозможно. За вашим питанием следят лучшие лекари страны. И именно они решают, что вы будете есть. Прошу вас, Ваше Величество, будьте послушной девочкой и ешьте, что вам предписано. К тому же, эта каша действительно очень вкусная…

— Не буду! — решительно топнула Анастасия Федоровна ножкой. — Кто смеет за меня решать, что мне делать? Кто им всем дал такое право⁈

Служанка нахмурилась и подвинула тарелку еще ближе.

— Вот когда достигнете восемнадцати лет, тогда и будете решать, что делать и когда. А пока выполняйте, что вам умные люди говорят…

Этого девочка уже снести не смогла, один удар рукой — и каша растекается по лицу вредной бабки, которую юная императрица давно уже считала личным тираном и врагом номер три. Выше нее в этом списке ненависти были только дядюшка Шуйский и его сынок-идиот. А кстати, вот и он — легок на помине.

— Чего орешь, мелкая? — без стука вошел в ее личные покои тот, кого она ненавидела всем сердцем. Слизняк, ублюдок, самодовольный идиот — какими только словами она его не обзывала! Но ему всё, как с гуся вода — только ржет, как ненормальный, и издевается. И этого урода ей прочат в мужья⁈ Да она руки на себя быстрей наложит, чем выйдет за него! Мелкий, худющий, как доска, с вечно нечесаными волосами — прямо предел мечтаний какой-нибудь свинопаски. А уж про вечно застывшую гримасу брезгливости на его лице можно было и не упоминать.

— Твое какое дело? И научись, прежде чем заходить ко мне, стучаться. А то в другой раз можно и огнем в морду получить. Я, конечно, потом немножко раскаюсь, но тебе-то будет уже все равно.

— Маг одиннадцатого уровня мне ничего не сделает, — самодовольно заявил тот, чуть отодвигаясь от служанки, что вытирала лицо от каши, со злобой глядя на девочку.

— А давай проверим? — в руке императрицы зажегся огонек размером с яблоко. — Хотя, с твоим двенадцатым, работающим через раз, наверное, это слишком. И я даже не уверена насчет него — такой нестабильный источник вообще бывает только у простолюдинов. Наверное, за тебя хорошо заплатили при присвоении ранга.

— Вот еще, — брезгливо скривил губы Шуйский-младший. — У меня пиджак новый, еще испортишь его своей криворукостью.

— А что? Твой папочка не награбил тебе на еще один?

— Ты за языком-то следи… — нахмурился парень.

— А то что? Ну вот что вы мне сделаете, кроме того, что уже успели? А я тебе скажу — ни хре-на! Я могу тебя изуродовать, и максимум, что мне за это будет, меня накажут… Ну, как-нибудь. Потому как стоит хоть волоску с моей головы упасть, вас терпеть больше не станут. Вы давно ходите по краю, и сам знаешь, что среди Высших родов растет недовольство. Так что пошел вон отсюда! И если еще раз заявишься без стука, сильно пожалеешь!

Шуйский-младший лишь презрительно ухмыльнулся.

— Я буду заходить куда захочу и когда захочу. Пойми и прими — твой зад сидит на троне ровно до тех пор, пока это удобно нам. Ты никто и ничто. Птичка в золотой клетке, которую в любой момент может наказать хозяин. Например, забыв покормить. Кстати, — обратился он к служанке, — урежьте-ка ей порцию в два раза. Кажется, у нее появилось слишком много энергии, и в голову полезли глупые мысли.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство, — с довольным видом поклонилась служанка, окончательно вытерев с лица манную кашу. — Лично прослежу.

— И не сомневаюсь, — кивнул тот. Потом свысока глянул на девочку: — А ты посиди и подумай над моими словами. Надеюсь, в следующий раз, когда я зайду к тебе, ты будешь более приветлива. Впрочем, на самом деле мне все равно.

Развернувшись, он вышел, а следом за ним и служанка, успев метнуть в девочку ненавидящий взгляд. За это она с третьей позиции в личном списке переместилась на первую.

Угрюмо посмотрев им вслед, девочка подошла к двери, подергала ручку — заперто. Отлично. Провела рукой, активируя охранные руны — теперь к ней никто зайти не сможет. Жаль, что они срабатывали лишь раз в день.

Подойдя к противоположной стене, девочка снова сделала похожий жест, и перед ней открылся широкий тайный проход, когда часть стены сдвинулась в сторону. Прекрасно зная дорогу, она уверенно зашагала по коридору, который тускло освещался магическими светильниками.

— Ваше… Ваше Величество, — склонилась перед ней женщина лет пятидесяти, в выцветшем халате и с усталым лицом.

Комната, где они находились, напоминала каменный мешок с одной дверью, без окон. Комната прислуги, поломойки. Низшая должность во дворце.

— Оставь, Лина, — поморщилась та. — Я такое же величество, как ты сиятельство. Правильно мне сказали, я никто. Просто птичка в клетке.

— Опять с Алексеем ругались?

— А что? Так заметно? — императрица, ничуть не сомневаясь, уселась за стол и жадно следила, как женщина ставит на него приборы.

— У вас глаз дергается. А это верный признак того, что вы в ярости. И причиной этого, учитывая, что регента нет во дворце, может быть только его сын.

— Я стала предсказуемой. Какой кошмар, — совсем не аристократично Настя затолкала в рот большой кусок мяса и, щурясь от удовольствия, принялась его энергично жевать.

— Нет. Вы так только на Шуйских реагируете, — женщина с улыбкой смотрела на девочку, которая жадно уплетала еду, сметая все со стола.

Лина была единственной, кто сохранил преданность роду Инлингов и лично Насте, которую знала с рождения и была готова отдать свою жизнь за ее счастье. Бывшая фрейлина и кормилица сохранила некоторые связи вне дворца и теперь активно собирала все слухи, которые вились вокруг Шуйских. Скрипя зубами, ей пришлось согласиться на предложение Разумовского стать его глазами и ушами при дворе. Утешало ее лишь то, что это служит благу империи и ее воспитанницы.

Много раз она хотела увести девочку и уже там, за пределами дворца, поднять бунт против регента. Но время для такого шага еще не пришло — сторонников юной императрицы все еще было слишком мало. Но Лина работала над этим, готовясь в любой момент все же бежать вместе с Анастасией.

— Я бы им всем головы отрубила, — воинственно взмахнула девочка вилкой. — А особенно Алексашке. Слышала, что этот урод опять учудил?

— Нет, а что?

— Притащил на урок банку с белой краской и вылил ее на голову Вики Астаховой, дочери графа Астахова. Ну, ты же помнишь, это начальник внутренней канцелярии. И знаешь, почему? Потому что она назвала его безмозглым. И ведь верно сказала — он даже элементарных правил построения магических конструктов не знает. А когда она ему врезала за это — эх, как жалко, что это была не я, — он разревелся и убежал. А потом набежали всякие защитники, и ее долго ругали. И за что⁈ За правду⁈

— Нынче правда не в чести во дворце, — тихо сказала служанка, опустив глаза.

— Когда правил отец, такого не было, — категорично заявила девочка. — Ладно, мне пора возвращаться и имитировать голодные обмороки. А делать это с полным животом очень сложно. Пока, до вечера!

Махнув рукой, Настя быстро скрылась в тайном проходе в стене, и спустя всего пять минут уже вновь была в своей ненавистной комнате, которая казалась слишком большой для одной девочки. Чрезмерно большой.

Высокие потолки, расписанные сценами из жизни богов и украшенные позолотой, терялись в полумраке, нависая каменным небосводом. Стены, обитые парчой цвета увядшей розы, поглощали звуки, делая каждый вздох неслышным, каждый шаг — беспомощно глухим.

Воздух здесь стоял густой, спертый, пахнущий эфиром от никогда не гаснущих магических светильников в массивных подставках, закрепленных прямо на стене, древней мебелью и сладковатым, приторным ароматом благовоний, который ей был так ненавистен.

Всюду — золото. Золото рам на портретах суровых предков, чьи глаза, написанные маслом, следили за ней с немым укором. Золото на ручках тяжелых, никогда по-настоящему не открывавшихся окон, забранных ажурной решеткой — якобы от воров, на самом деле — от нее самой. Золото по краям огромной не по возрасту кровати с балдахином из плотного бархата, похожей на погребальный катафалк. Роскошь давила. Душила. Была не свидетельством богатства, а подтверждением заточения.

Это была не комната. Это была клетка. Прекрасная, дорогая, выстланная шелками и уставленная фарфоровыми безделушками, но клетка. Ее золотая клетка.

Анастасия Федоровна сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в тонких шелковых туфлях. Лоб она прижала к холодному стеклу, взирая на кусочек мира, который ей дозволялось видеть: парадный двор, где маршировала стража в синих с золотом мундирах — цветах Шуйских, а не ее. Ее цветов у нее не было. Точней, были, но их отняли, полностью перекроив форму гвардейцев, несмотря на их возмущенный ропот.

На роскошном персидском ковре у ног валялась скомканная куча бумаги — очередной доклад от регента, который был вручен ей «на подпись и ознакомление».

Слова сливались в ядовитые строчки: «совет находит целесообразным…», «Ваше Величество соблаговолит утвердить…», «воля регентского совета непреклонна…».

Ее воли не существовало. Ее подпись — всего лишь кривая, детская закорючка, которую ставят под чужими решениями, прикрывая ее именем свои грязные игры.

Горечь подкатывала к горлу, едкая и беспомощная. Они, Шуйские… Их лица всплывали в памяти — улыбчивые, сладкие, с глазами холодными, как зимний камень. Они говорили с ней снисходительно, как с несмышленым щенком, а за спиной творили, что хотели. Ее унижали ее же троном. Ее именем облагали народ новыми поборами. Ее титулом развязывали мелкие, подлые войны.

Рука сама сжалась в кулак, костяшки побелели. Она ударила им по холодному стеклу — тихо, глухо. Боль пронзила суставы, но была приятной. Единственное, что она могла контролировать — это собственная боль.

Иногда, вот так, когда за дверью замирали шаги придворных и в покоях воцарялась мертвая, давящая тишина, ее охватывала такая ярость, что хотелось кричать. Кричать до хрипоты, до кровавых слез, рвать на себе это дурацкое платье с кринолином, ломать эти дурацкие золоченые стулья, крушить все вокруг. Чтобы увидеть хоть каплю настоящего, а не напускного ужаса на лицах своих тюремщиков.

Но она не кричала. Она плакала. Тихо, украдкой, зарывшись лицом в бархатные подушки, которые впитывали слезы, не оставляя следов. Или просто сидела, как сейчас, окаменевшая, глотая комок обиды и ненависти, глядя в свое отражение в темном стекле — бледное, испуганное личико девочки в слишком взрослом и слишком пышном обрамлении прически и одежд. Птичка в золотой клетке. Государыня-кукла.

Ее выпускали. Периодически. Как редкую, ценную птицу из вольера — на люди. На смотры, на парады, на балы. Заставляли улыбаться, кивать, произносить заученные, пустые фразы. Она видела лица подданных — одни смотрели с жалостью, другие — с подобострастием, третьи — с плохо скрываемым презрением к этой «девчонке на троне». И она ненавидела каждое мгновение этих выходов, потому что они лишь подчеркивали ее несвободу. Ее выставляли напоказ, а потом загоняли обратно. В эту комнату. В эту тишину. К этим немым портретам.

Иногда, в самые темные ночи, когда за окном выла вьюга, а в камине догорали поленья, ей становилось так тяжело, что и дышать не хотелось. Казалось, что стены смыкаются, и этот позолоченный гроб станет ее вечной обителью. Что она так и останется здесь навсегда — вечной девочкой-императрицей, куклой, которой дергают за ниточки, пока ниточки не порвутся, и ее не выбросят, забытую и ненужную.

Она снова посмотрела на свое отражение. И прошептала в холодное стекло, чтобы не услышали ни предки на портретах, ни шпионы за дверью:

— Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу.

Но стекло молчало, возвращая ей лишь образ одинокой, несчастной девочки в огромной, прекрасной и абсолютно пустой комнате. Ее единственной и самой прочной тюрьме.

Тишина в комнате была густой, как кисель. Она не давила — она обволакивала, проникала в уши, в легкие, в самые мысли, замедляя их ход до тягучего, мучительного ползания. Анастасия сидела, не двигаясь, уставясь в резные узоры на паркете. Взгляд ее был пустым, размытым, но внутри бушевало море — море унижений, ярости и горькой, детской тоски.

И тогда, спасаясь от этого удушья, ее сознание рванулось туда — в единственное место, где не было ни Шуйских, ни регентов, ни этой позолоченной тюрьмы. В сон. В тот единственный, яркий, как вспышка молнии, сон, что приснился прошлой ночью.

Он пришел к ней не во тьме, а в сиянии. Неясном, рассеянном, как первый свет утра после долгой бури. И он стоял там… высокий, плечистый, в простой, но прочной дорожной одежде. За его спиной из-за плеча торчала рукоять меча — тяжелая, без изысков, рукоять боевого клинка, видавшего виды. Он был воином. Она знала это. Знала так же уверенно, как знала биение собственного сердца.

Но не меч привлек ее внимание. А его глаза. Голубые. Такие же, как у нее. Того же оттенка, что и летнее небо над Новгородом. Только в его взгляде не было ни страха, ни забитости, ни усталости. В них читалась сталь. И… тепло. Странное, невозможное тепло, которое она не чувствовала, кажется, с самой смерти матери. Он смотрел на нее — и в его взгляде была капля осуждения, будто он видел всю ее немощь, все ее унижения, и судил за них не ее, а весь этот проклятый дворец. Но за этим осуждением сквозила такая бездонная, братская нежность, что у нее внутри все переворачивалось и сжималось в комок.

Он не говорил ничего. Просто шагнул вперед и взял ее руки в свои. Его ладони были грубыми, покрытыми следами от мозолей и старыми шрамами. Но прикосновение было… живым. Настоящим. Таким твердым и надежным, что ей захотелось зарыдать и броситься ему на шею, как делала когда-то в раннем детстве с отцом, прячась от нянек.

Она всматривалась в его черты. Крутой лоб, прямой нос, упрямый подбородок. И снова — эти глаза. И чем дольше она смотрела, тем явственнее проступало сходство. Не точь-в-точь, нет. Но что-то неуловимое, кровное, родное. Как будто она смотрела на свое собственное отражение, но — мужское, повзрослевшее, закаленное бурями.

Он был магом. Она чувствовала это кожей — тихое гудение силы, исходящее от него, не было похоже на вычурную магию придворных чародеев. Его сила казалась дикой, свободной, как ветер в полях, и холодной, как глубинный лед.

И пока она стояла, завороженная, чувствуя, как по ее щекам текут беззвучные, горячие слезы, он наклонился чуть ближе. Его дыхание было теплым на ее ухе.

И он сказал. Всего несколько слов. Тихо, но с такой невероятной силой и уверенностью, что каждое слово врезалось в память, как раскаленный клинок в лед.

— Жди, родная. Я скоро приду.

И тут же сияние померкло. Его образ растворился, его тепло сменилось привычным холодом постели. Она лежала, всхлипывая в подушку, уже в своей комнате, в своей клетке, но с горящими щеками и с бешено стучащим сердцем.

Сейчас, сидя у окна, она снова услышала эти слова. Они эхом отдавались в тишине, громче, чем любые приказы регента.

Жди, родная. Я скоро приду.

Она медленно выдохнула, и на стекле перед ее лицом образовалось мутное пятно. Она провела по нему пальцем, рисуя бессмысленный узор.

Бред? Отчаяние больного сознания, рождающего призраков-спасителей? Возможно.

Но почему тогда это чувство родства было таким… физическим? Почему она до сих пор, спустя почти сутки, чувствовала на своих ладонях шероховатость его рук?

Она сжала кулаки. Нет. Это не был бред. Это было… предчувствие. Знак. Обещание.

Она подняла голову и посмотрела на решетку на окне. Узор ее вдруг показался ей не таким уж и прочным. А холодный блеск золота в комнате — не таким уж и ослепляющим.

Она больше не была просто униженной девочкой. Она была той, кого ждали. Той, кому обещали прийти.

Жди, родная.

«Я буду ждать,» — прошептала она в тишину, и в ее голосе впервые за долгое время не было слез. Была решимость. — «Брат.»

Глава 2

— … Добро пожаловать, Ваше Величество. Я рад, что вы почтили меня своим визитом. Мы столько всего должны обсудить. Но это после. А пока…

— А пока ты сдохнешь, — прохрипел я.

Мои каналы пылали нестерпимым огнем, сознание туманилось, глаза ничего не видели. И лишь рука, твердо сжимающая меч, на который я оперся, была как и прежде тверда. Я этого не видел, но руны на нем полыхали неземным светом, и лишь они не давали тьме окончательно завладеть мной.

— Сопротивляешься неизбежному? — в голосе говорившего послышалось легкое удивление. — Силен. Но так даже лучше. Сильный раб лучше слабого. Хотя, признаюсь, недвижным трупом ты мне нравился больше. ПОКОРИСЬ МНЕ!!!

Голос резко сменил тональность, ударил, словно взорвав голову изнутри, рот моментально наполнился солоноватой кровью. Сплюнув ее, я с тоской подумал — еще немного, и я точно потеряю себя. Щупальца тьмы уже вовсю хозяйничали в моем теле и медленно подбирались к голове. Еще чуть усилий с их стороны, и я сделаю все, что он скажет. Но это уже буду не «Я».

Что ж, я и не надеялся жить вечно и, возможно, это будут мои последние слова, сказанные именно мной. А значит, прочь сомнения! Сегодня этот мир услышит давно забытые слова призыва силы. И тут у меня вариантов нет, потому как после этого я просто не смогу двигаться, если не управлюсь за пару минут.

И услышал мир слова древние, заветные. И содрогнулось небо, и услышана была молитва, идущая от сердца, от души. И ответили на нее…

'Отцы! Деды! Прадеды! Внемлите!

Кровь ваша во мне стынет от скверны, что ползет извне и точит душу изнутри. Тьма шепчет на ухо сладкие речи о сдаче, о покое, о том, чтобы сложить оружие и принять ее объятия. Ее пальцы тянут жилы, обещая покой, но несут гниение.

Я слышу вас во сне. Ваши голоса — как скрежет мечей в забытых курганах. Ваши лики — как щиты, поросшие мхом, но не сломленные. Вы зовете меня стоять. А я… я устал.

Но не прошу я у вас отдыха! Не прошу забвения или легкой доли!

Даруйте мне гнев!

Тот самый, что гнал полчища врагов! Тот, что заставлял подниматься с окровавленной земли для последнего удара! Пусть он станет щитом моим против сладких речей врага. Пусть жжет мне душу, как раскаленный уголь, чтобы холод тьмы не мог к ней подступиться.

Даруйте мне упрямство нашего Рода!

Упрямство дуба, что стоит вопреки бурям, корнями впиваясь в самую сердцевину земли! Чтобы ноги мои не двинулись вспять, чтобы воля моя не дрогнула, даже если плоть будет изодрана в клочья. Чтобы я помнил — за мной вы. Все вы. И если я паду — падет последний щит, и тьма затопит родовые поля.

Даруйте мне ясность!

Чтобы видеть врага не только в чужеземном доспехе, но и в собственных слабостях. В усталости, в сомнении, в мимолетной жалости к себе. Чтобы мой взор был остр, как ваши мечи, и разил ложь в самое сердце.

Я — плоть от плоти вашей. Кость от костей ваших. В моих жилах течет ваша кровь, не остывшая за тысячу лет. Так не дайте же ей остановиться теперь! Не дайте мне осрамить вашу память!

Восстаньте во мне! Говорите моим голосом! Сражайтесь моими руками!

Я — Мстислав, сын Олега, из рода Великих Князей Инлингов. И я не склонюсь. Не отступлю. Не приму чуждую тьму в свой дом.

Но один я слаб. Потому взываю к вам, могучие тени.

Даруйте мне силу сопротивляться!

Да будет так.

И пришел ответ, и яростный огонь выплеснулся в мои каналы, резко вырос источник. В ответный удар я вложил всю свою ненависть к тому, кто играл жизнями живых, натравливая на них мертвых.

Яркий свет, подобно очистительной волне, хлынул из меня, смывая всю грязь тьмы сначала из моего тела, а потом и из этого места. Грохот стоял такой, что казалось, будто само небо обрушилось на это место. И лишь краем сознания я сумел уловить дикий вопль боли. А потом наступила тишина.

В себя я приходил мучительно долго. Казалось, в жилы залили раскаленную лаву, а тело грозит развалиться вот сию же секунду. Я даже стонать не мог — только чуть слышно хрипел. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смог начать шевелиться. С большим трудом достал из заплечного мешка флягу с водой и долго пил из нее. И растекаясь внутри меня, живительная влага возвращала силы.

Сел, стараясь не кряхтеть, как старый дед. Получалось с трудом, но я держался. Огляделся — зал был пуст. Вот совсем. Ни рун, начертанных на полу, ни свечей — ничего. Только оплывшие от жара камни. И что? Я зря сюда пришел, что ли?

Встал на трясущихся ногах. Меч казался очень тяжелым, но бросить его я не мог. Меня за это и живые, и мертвые проклянут. С трудом засунул его в ножны, стараясь не думать, что в ближайшее время я его точно вновь достать не смогу. Внутрь себя даже заглядывать не стал, и так знал, что там увижу.

Источник вырос — не намного, но заметно. Хотя, я думал, что разрушу его — предки делились огромной силой, и мое тело, моя суть могли ее и не выдержать. Но обошлось.

Физически тело тоже изменилось — теперь я выгляжу лет на шестьдесят. С хвостиком. Большим. Но уже не на семьдесят, что радует. Еще немного, и я начну думать о девках. Хорошо.

Нет, плохо. Потому что надо думать о том, что я ни черта не узнал!!! Так, спокойно, Мстислав — раз тут кто-то был, значит, должны остаться следы. Не бывает так, чтобы совсем пусто было. Выброс света был сильным, но он бил по мертвому, а значит…

Опять сел на пол, прислонившись к еще не успевшему остыть камню стен, потому как мог рухнуть. Закрыл глаза и обратился к миру, который уже увидел меня и рад был мне. Он знал и помнил тех, кто его защищал. Признал мою кровь, признал мое право встать на его защиту. А значит, мог помочь.

Мне нужна была его память — он видел и знал все. Обращаясь к нему, я рисковал просто утонуть в потоке воспоминаний, раствориться в нем без остатка. Но сейчас другого выхода у меня не было. И пусть голова раскалывается, а каналы пылают, но если я еще немного задержусь, то потом будет сложней. Произошедшее недавно легче увидеть. Чем дальше событие по времени, тем сильней нагрузка, и как итог — развоплощение.

Я закрыл глаза, отогнав гнев, изгнав из себя все, кроме вопроса, желавшего вырваться наружу криком. Я вложил в это касание все свое существо, свою боль, свою ярость, свое требование.

Покажи мне!!!

Сначала ничего. Лишь биение собственного сердца в висках. Потом… слабый толчок. Едва уловимая вибрация, идущая из глубин земли, проходящая через камень в мою руку, в запястье, в мозг.

И мир перевернулся.

Не в глазах. Внутри. Я все еще чувствовал холод камня под коленом, но теперь я также видел.

Помещение передо мной дрогнуло, поплыло. Тени ожили и понеслись вспять, солнечный свет за окном помчался по небу, сжимая дни в секунды. Это было похоже на бешеную перемотку кинопленки, где люди мелькали призрачными пятнами, их голоса — искаженным писком.

И вдруг все остановилось.

Картинка была мутной, подернутой дымкой, словно видимая сквозь запотевшее стекло. Но я узнал это место. Та же комната, но… чистая. Еще пахшая сыростью и плесенью, а не смертью. И в центре, на том самом месте, где теперь не было ничего, сидел Федька Холодный. Неповоротливый, тяжелый, с лицом запойного борца. Он что-то жевал, смотря в пустоту. Он еще был жив. И он был один.

Время рвануло вперед. Сгустились сумерки. Появились другие люди. Его бандиты, мрачные, туповатые громилы. Они волокли кого-то. Молодого парнишку, испуганного, с залитым кровью лицом. Они бросили его на пол. Федька что-то сказал, ухмыльнулся. Пленник что-то кричал, но звука не было. Это было немое кино ужасов.

Один из бандитов занес дубину. Движение было резким, профессиональным. Удар. Еще один. Тело затрепыхалось и замерло.

И тут тени у дальней стены зашевелились. Они отделились от общего мрака. Не бандиты. Другие. Фигуры в длинных, темных балахонах, с глубокими капюшонами, наглухо скрывающими лица. Их было трое. Они двигались бесшумно, плавно, словно не шли, а скользили над каменным полом.

Бандиты — эти быки, забияки, чьи руки были обагрены кровью многочисленных жертв, попятились. На их лицах я читал не страх даже, а животный, первобытный ужас. Федька Холодный, этот царек гнилой банды, сгорбился и опустил голову, как побитая собака.

Главный из троих, тот, что был чуть впереди, сделал едва заметный жест рукой в перчатке. И бандиты Федьки, будто получив удар плетью, бросились хватать одного из своих. Того, что только что забивал парнишку.

Он отчаянно сопротивлялся, кричал беззвучно, его глаза были наполнены ужасом. Его повалили, прижали к полу, как раз там, где потом будет стоять тот, кто ждал меня в Башне Молчания.

Фигура в балахоне приблизилась. В руке что-то блеснуло. Кривой нож, странной формы, словно выточенный из кости или черного камня.

И началось.

Нож взметнулся и опустился. Я ждал алого, фонтанирующего потока, но… Ничего такого не было. Из раны на горле побежала не кровь, а густой, черный, как смола, дым. Он стелился по полу, не поднимаясь вверх, обтекая камни, складываясь в сложные, извращенные узоры. Руны. Они горели тусклым, багровым светом, напитываясь дымом-кровью.

Первая жертва еще билась в предсмертных судорогах, а человек, чье лицо было скрыто в тени капюшона, методично, без малейшей дрожи в руке, продолжал свое дело. Он не убивал. Он совершал обряд. Остальные двое стояли поодаль, безмолвные стражники этого кошмара.

За одной жертвой следовала другая. Потом еще и еще… Бандитов Федьки выводили по одному, как скот на убой, и приносили в жертву на алтаре этого проклятого подвала. Их «хозяин», Федька, стоял на коленях и рыдал, его трясло, но он не смел поднять глаз на того, кто распоряжался жизнями его людей.

Кто он? Кто стоит за этим?

Я напряг всю свою волю, пытаясь пробить взглядом эту дымку, заглянуть под капюшон. Но там была лишь тьма. Глубокая, бездонная, нечеловеческая. Я пытался услышать, прочесть по губам, но губы не виделись, а звук тонул в абсолютной, немой пустоте.

Он был лишь силуэтом. Тенью, отдающей приказы. Хозяином.

И в этот миг, когда я уже готов был отступить, истощенный видением, он повернулся. Не ко мне. К Федьке, ползавшему у его ног. Сделал еще один резкий, отрывистый жест — убирайся.

И когда он махнул рукой, рукав его балахона оттянулся.

Я не увидел лица. Но я увидел руку. Худую, жилистую, смертельно бледную. И на ней, от запястья почти до локтя, зиял длинный, старый, мертвенно-белый шрам. Словно руку когда-то почти отрубили, а потом кое-как сшили. И на пальце той же руки — перстень. Массивный, из темного, почти черного металла. И на нем — знак. Резкий, угловатый контур. Перевернутая птичья лапа с растопыренными когтями, впивающимися в ободок.

Моргнув, я разорвал контакт.

Видение исчезло. Я сидел на коленях на холодном, зловонном полу от которого так и смердело смертью, вдавленный в реальность собственным весом. Сердце колотилось, выбивая дробь ужаса и ярости. Перед глазами все еще стоял тот шрам. Тот перстень.

В голове само собой возникло слово, родившееся из самого видения, из того почтения, с которым его слушались даже призрачные бандиты.

Хозяин. Тварь, которая устроила все это. На чьих руках была кровь Темирязьевых и многих других. И ему нужен был я.

Тьма не просто пришла. У нее есть лицо. Вернее, рука. И знак. Перевернутая птичья лапа — знак Нави. Забытый сейчас, но очень хорошо знакомый мне. Мы в свое время часто натыкались на фанатиков, приносивших людей в жертву мертвому Чернобогу. И у них всегда были подобные кольца.

Я медленно поднялся. Гнев ушел, сменившись ледяной, кристальной ясностью. Охота началась. Теперь я знал, что ищу. И кого.

И этот кто-то, этот Хозяин со шрамом, теперь тоже будет знать. Кто-то увидел его. Кто-то остался в живых. И этот кто-то придет за ним.

Я вышел из комнаты, не оглядываясь на мертвые стены. Они свое отслужили. Они указали путь.

Остальное — дело моих рук.

Глазам стало больно от резкого перехода. От кромешной, кровавой тьмы башни — к яркому, режущему глаза светлому дню. От воя магии в ушах — к вою реальной сирены где-то в отдалении. Воздух, еще недавно пропитанный смрадом тлена и смерти, теперь был холодным, пах железом и бетоном.

Информация. Она клокотала во мне, как раскаленная лава. Шрам. Перстень. Знак. Перевернутая лапа. Хозяин. Без имен, лишь тени, обрывки видения. Мозг, привыкший к анализу и тактике, лихорадочно пытался сложить из этого паззл, но не хватало ключевых фрагментов. Кто он? Откуда? Зачем ему понадобилась эта бойня? Просто для силы? Или была цель выше, страшнее?

Вопросы бились о стены черепа, как пойманные мухи, жужжащие и бестолковые. Бесполезно. Сейчас, в этом состоянии, я не найду ответов. Я был пустой скорлупой. Вспышка, видение, зов к памяти мира — все это выжгло меня изнутри дотла. Осталась лишь оболочка, набитая яростью и обрывками знаний, использовать которые я пока не мог по причине слабости.

Возвращаться в поместье Темирязьевых? Нет. Я опять погружусь в их проблемы. Да и Наталья, заигравшаяся в командира, вызывала глухое раздражение. К тому же весть о случившемся уже ползет по городу. Там будут свои, чужие, вопросы, на которые нет ответов, взгляды, полные страха и подозрения. Мне нужна была не любезность хозяев, не мягкая кровать и не крепкий алкоголь. Мне нужна была тишина. Настоящая, глубокая, древняя тишина, что бывает только в местах, где не ступала нога человека с его вечными вопросами без ответов.

Мне нужна была сила. Моя собственная. Не та, что вырывается наружу ослепительной вспышкой, сжигая все на своем пути, а та, что тихо течет в жилах земли, та, которую можно вобрать в себя, сделать своей частью, чтобы снова стать целым. Стальным. Непоколебимым.

Я достал телефон. Экран отразил блик солнца, и я на мгновение зажмурился, вспомнив ту, другую световую атаку.

Карта города. Я отдалял изображение, пока улицы не превратились в паутину, а окраины — в сплошное зеленое пятно заповедного леса. Глушь. Мне надо туда, где пряталось одно известное мне место.

Не святилище, нет. Не место поклонения. Скорее… узел. Место силы, где когда-то, в незапамятные времена, волхвы, чьи имена стерлись даже из памяти камней, говорили с самой сутью мира. Они не брали силу. Они договаривались с ней. И следы тех договоров, как шрамы на теле планеты, остались до сих пор. Это было неподалеку.

День клонился к вечеру, но для меня он только начинался. День длинный, а ночь еще длинней. Впереди — часы пути, часы концентрации, часы молчания.

Я зашагал прочь от старого кладбища, не оглядываясь. Мертвяков можно было не бояться — та вспышка очистила территорию начисто. Но живые… На вышках, что стояли по периметру высокой стены, огораживающей этот забытый богом участок города, началась суета. Отсюда виднелось мельтешение людей в форме, слышались неразборчивые крики. Охрана. Они что-то заметили. Или их кто-то поднял по тревоге.

Мне было все равно. Пусть, наконец, начнут двигаться. Их мир, с его камерами, рапортами и пропусками, был мне глубоко безразличен. Я замедлил шаг, закрыл глаза на секунду, отрешился от гула города, от далеких криков, от собственного тяжелого дыхания.

Внутри что-то щелкнуло. Словно повернулся невидимый замок. Я почувствовал, как по коже пробежала легкая дрожь, как воздух вокруг меня сгустился, стал чуть более плотным, чуть более темным. Морок. Слабый, едва заметный глазу, призванный не нападать, не защищать, а просто скрыть. Сделать меня тенью, частью пейзажа, непримечательным пятном, мимо которого взгляд скользит, не задерживаясь.

Подойдя к массивной стене, я не стал искать калитку или цепляться за неровности кирпича. Я оттолкнулся от земли легко, почти без усилия, и инерция моего тела, усиленная внутренним пинком эфира, перенесла меня через высокую преграду бесшумно, как перелетает птица. Приземлился на мягкую, влажную землю по ту сторону, мягко спружинив и перекатом гася прыжок. Дальше глубже.

Городской шум тут же отступил, сдавленный плотной стеной листвы. Пахло хвоей, прелыми листьями, влажным мхом и свободой. Я сделал первый глубокий вдох, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, очищая их от чада и смерти.

И углубился в лес…

Глава 3

Тропинки здесь не было. Только завалы из бурелома, колючие лапы елей, цепляющиеся за одежду, и корни, что так и норовили подставить подножку. Но я шел, не глядя под ноги. Я шел, повинуясь внутреннему компасу, тому едва уловимому тяготению, что исходило от места силы. Оно звало, как зовет родник изнывающего от жажды.

Длинные тени сливались в единую сплошную черноту. Ночь — настоящая, лесная, безлунная, вступала в свои права. В городе бы уже зажглись огни, а здесь тьма была абсолютной, живой и плотной. Я не спешил доставать фонарь. Мои глаза постепенно привыкали, учась заново различать оттенки черного: угольно-черный ствол сосны, синевато-черную прогалину между деревьями, бархатно-черную тень под валежником.

Я шел. Час. Другой. Еще пять. Мысли утихли, уступив дорогу ритму шагов и биению сердца. Я слушал лес. Его тихий, величественный голос. Шелест листьев, вздох ветра, далекий крик ночной птицы. Здесь не было места человеческой суете. Здесь был иной закон, иная правда.

Ночь сменила день, а я все двигался вперед, погрузившись глубоко в себя, ведомый древним инстинктом и отдавшись на волю зова, который с каждым пройденным километром становился все сильней. И который могли слышать лишь те, в ком текла кровь древних, как сам мир, волхвов. И похоже, на Земле таких, кроме меня, не осталось — иначе это место давно бы нашли.

Время суток вновь сменилось, но тут, под сенью деревьев, это вообще не ощущалось — все тот же полумрак, все те же нехоженые много лет тропки, видимые лишь мне.

И наконец, я почувствовал легкое давление в ушах, словно при наборе высоты. Воздух стал другим — гуще, насыщенней, им невозможно было надышаться. Словно каждый глоток был эликсиром, наполнявшим жилы не кровью, а чистой, нефильтрованной силой.

Я вышел на небольшую поляну, окруженную кольцом древних, замшелых валунов. В центре бил из-под земли маленький источник, вода в котором даже в этой тьме отливала едва уловимым серебристым светом. Воздух над ним дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Я остановился на краю, сбросил с плеч рюкзак. Никаких ритуалов. Никаких заклинаний. Я просто стоял и дышал. Впитывал тишину. Позволял этому месту узнать меня. Принять.

Потом медленно вошел в круг камней и опустился на колени у самого родника. Окунул руки в воду. Она была ледяной и живой, словно соткана из самой ночи.

Закрыв глаза, я, наконец, позволил себе отпустить все. Боль. Ярость. Вопросы. Образ шрама и перевернутой лапы растворился в темноте за веками.

Остался только я. И тихий, мерный гул земли подо мной. Начиналось восстановление.

Я поднялся, топнул ногой, сделал руками несколько пассов, вливая не эфир, а просто желание — да, именно так. Желание. Желание знать, желание почувствовать, желание открыть и понять. Ведь древние не приказывали миру, они просили его о помощи. Они желали ее и получали. Вот и я пожелал, чтобы скрытое стало явным. Лишь для меня. Для остальных, кто бы случайно ни забрел в это место — хотя, лес сюда чужих не пустит, — все осталось бы как и прежде.

Морок спал, и перед моими глазами возник высокий курган. Тяжелый камень, скрывающий вход в него, мягко откатился в сторону, и темнота зева мягко осветилась магическими светильниками. Ничуть не сомневаясь, я шагнул внутрь, уже зная, что там увижу.

Длинный коридор уходил глубоко под землю — метров на сто, не меньше. Далее шла развилка: налево — жилая комната со всем необходимым, включая еду, которая даже спустя тысячу лет не испортилась, защищенная магией; и направо — в зал силы, куда я и направился. Потому что мне сначала надо подтвердить свое право тут находиться. Иначе воздух, которым я дышу, превратится в яд, от которого нет шанса выжить.

Десяток шагов, и вот я уже в центре круга, на границах которого стоят четыре кристалла с заточенными в них Высшими духами смерти. Русалки, символизирующей воду, Вурдалака — землю, Игоши — воздух, Огненного змея — соответственно, огонь. Четыре основных элемента, четыре порождения Нави, что некогда были захвачены и заключены в эти кристаллы. Полностью лишенные разума, они могли стать, как сейчас говорят, батарейками для мага, способного обуздать их силу. Или восстановить его, если он ранен или умирает. В моем случае они должны были вернуть мне то, что я потерял, пока был между жизнью и смертью. Так я думал, но реальность оказалась иной…

Тишина места силы была не мертвой, а живой. Она вибрировала, гудела на грани слуха, словно гигантская невидимая арфа, чьи струны задевали сами ветра, само биение планеты. Я стоял в центре каменного круга, чувствуя, как эта тишина впитывается в меня, вытесняя остатки городской грязи, смрада смерти, копоть чужой магии.

Но этого было мало. Капля в пустом море.

Пора было наполнить океан.

Из внутренних карманов плаща, не спеша, почти с благоговением, я извлек четыре камня — символа, что ранее прятались в моих княжеских одеждах. Не бриллианты ювелиров, не ограненные драгоценные безделушки. Это были образы стихий, заключенные в обычные камни, каждый был посвящен одной из них. Сейчас они ощущались в руке холодными и тяжелыми. И эти символы легли рядом с кристаллами — мое подношение и мои ключи к их силе.

К Воде лег обкатанный речной волной голыш с прожилками лазурита, влажный на ощупь даже в сухости.

Земля — угловатый, шероховатый обломок темного нефрита, тянувшийся к почве под ногами, как жадная маленькая черная дыра.

Воздух — ему предназначен легкий, почти невесомый кристалл горного хрусталя, мутный изнутри, словно затянутый туманом.

Для Огня — кусок прозрачного янтаря с застывшей внутри искрой, горячий, будто только что вынут из костра.

Я разложил их по точкам круга рядом с кристаллами, в соответствии сторонам света, к которым они тяготели. Воздух — на восток. Огонь — на юг. Вода — на запад. Земля — на север.

Теперь главное. Право.

Они не отдадут свою силу просто так. Духи, заточенные внутри — не слуги. Они — яростные, дикие сущности, ненавидящие всякую плоть, что смеет дышать рядом с ними. Русалка воды жаждет утопить, Вурдалак земли — задушить и сожрать, Игоши воздуха — сорваться в бурю и разорвать в клочья, Огненный змей — испепелить дотла.

Но есть законы древнее их злобы. Законы Крови и Воли.

Я встал в самый центр, на точку пересечения невидимых линий, связывающих кристаллы. Закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Я не стал строить щиты, не стал собирать волю в кулак для борьбы. Наоборот. Я сделал то, что требует наибольшей силы — полностью обнажился.

Я отпустил все. Защиту. Контроль. Подозрения. Ярость. Самого себя. Я раскрыл свой разум, свою душу, как раскрывают старую книгу перед строгим судьей. Я позволил им войти. Позвал их.

Смотрите.

И они пришли.

Не как образы, а как ощущения. Ледяная влага обвила мои лодыжки — так дух Воды проникал в сознание. Тяжесть, давящая на плечи, вязкая, как болото — признак присутствия духа Земли. Воздух дал о себе знать вихрем, вырывающим дыхание из груди, холодным и колким. И, наконец, жар, обжигающий изнутри, сухой и ядовитый — дух Огня.

Четверо диких, древних судей вломились в мое «Я». Они рылись в памяти, как в старом сундуке, выдергивая обрывки воспоминаний, картины некогда виденного, пережитую боль.

Они увидели мальчика в княжеских палатах, заучивающего руны под перебор гуслей старого волхва. Кровь Инлингов, Великих князей, что вели свой род от появления мира.

Увидели юношу с мечом в руке, отражающего набег степняков, и первую убийственную вспышку света, непроизвольно рвущуюся из ладони.

Увидели мужчину, теряющего всех, кого любил, в горниле времени, что безжалостно перемалывает века.

Увидели подворотню, вспышку, мертвых товарищей, шрам на бледной руке и знак перевернутой лапы.

Они видели мою боль. Мою ярость. Мою месть, еще не свершившуюся, но уже горящую в сердце холодным синим пламенем.

Они видели все. И я стоял, беззащитный, позволяя им рыться в самых потаенных уголках души, чувствуя, как их дикая злоба, их ненависть ко всему живому бьется о стены моего существа, желая разорвать его на части.

И тогда я предъявил им то, что нельзя подделать. То, что было вплетено в саму плоть и дух. Право Крови. Право Воли. Я не требовал. Я не просил. Я напомнил им.

Закон. Древний, как сами камни под ногами. Тот, кто имеет Кровь, имеет Власть. Тот, кто имеет Волю, имеет Право.

Я открыл глаза. Они горели в темноте пещеры.

«Я здесь по Праву», — прозвучало не голосом, а самой моей сутью, врезаясь в их яростное сознание. — «По Праву Крови, что течет во мне. По Праву Воли, что ведет меня. Склонитесь».

И они склонились.

Ледяная влага отступила от лодыжек, превратившись в почтительный поклон. Давящая тяжесть земли ослабела, став молчаливым признанием. Свирепый воздушный вихрь затих, замирая в ожидании приказа. Ядовитый жар огня погас, оставив лишь ровное, готовое к служению тепло.

Ненависть в них никуда не делась. Я чувствовал ее — кипящую, слепую, древнюю. Они ненавидели меня, ненавидели необходимость служить, ненавидели сам закон, что заставлял их повиноваться. Но они не могли ослушаться. Их воля, дикая и необузданная, была сломлена волей более древней и непреложной.

Покорность. Готовая, яростная, вымученная покорность.

Их молчаливое «да» прозвучало в тишине громче любого крика.

Я поднял руки, ладонями к небу, принимая их решение. И сила хлынула в меня.

Не потоком, а четырьмя разными, яростными реками. Ледяная влага Воды, вливаясь в жилы, гасила внутренний жар усталости, затягивая раны души, омывая разум, даря ясность и холодную, безжалостную логику.

Тяжелая, плодородная сила Земли вползала в мышцы, в кости, наполняя их несокрушимой твердостью, устойчивостью скалы, терпением самой планеты.

Вихревая, пронзительная энергия Воздуха врывалась в легкие, в мозг, обостряя до сверхчеловеческих пределов чувства, даря скорость мысли, легкость и проницательность.

Опаляющая, всепожирающая мощь Огня вгрызалась в самое нутро, в сердцевину воли, разжигая ее дотла, сжигая остатки сомнений и слабости, превращая ярость в чистое, концентрированное топливо для мести.

Я горел. Я замерзал. Я каменел. Я парил.

Это было больно. Невыносимо. Это было прекрасно.

Они отдавали себя, сами того не желая, тратя на меня свою древнюю, накопленную веками сущность. Я чувствовал, как кристаллы на границе круга теряют свой блеск, тускнеют, покрываются патиной времени. Они жертвовали собой, повинуясь закону.

И я принимал их жертву. Не благодаря, не сожалея. По праву.

Я стоял, впитывая в себя силы стихий, чувствуя, как пустота внутри заполняется до краев, переливается через край. Как сломанное становится целым. Как ослабленное становится стальным.

Когда все закончилось, я опустил руки. В зале стояла абсолютная тишина. Кристаллы потухли, превратившись в простые, ничем не примечательные камни. Духи, истощенные, умолкли. Их ненависть теперь была тихой, бессильной.

Я сделал шаг. Тело отозвалось не болью, а спрессованной мощью. Взгляд пронзал тьму, как стрела. Мысли текли ясно и быстро, как вода из родника.

Сила вернулась. Не вся, но достаточная. Основа. Фундамент, на котором можно было строить все остальное. На котором можно было строить месть.

Я вышел из круга, не оглядываясь на опустошенные кристаллы. Долг был оплачен. Закон соблюден.

Впереди была долгая ночь. И еще более долгий день, который должен был наступить после нее. Но теперь я был готов.

Я был целым. Я был сильным.

Я был голоден.

Тишина кургана после бури стихий была оглушительной. Не та живая, пульсирующая тишина места силы с той стороны, а мертвая, плотная, как в гробу. Воздух пах пылью веков, сухими травами и чем-то металлическим, что осталось от работавших ритуалов. Сила, налитая в меня до краев, гудела под кожей, требуя выхода, действия, но тело, изможденное болью и долгой дорогой, требовало своего. Простого, животного.

Я прошел из ритуального зала в узкий, низкий проход, вырубленный в камне. Стены здесь были гладкими, отполированными бесчисленными прикосновениями. Мои шаги отдавались глухим эхом, будто курган вздыхал, нехотя принимая меня в свои потаенные покои.

Жилая комната. Название громкое для этой каменной ниши. Здесь не жили. Здесь ожидали. Готовились. Или умирали.

В углу стояла каменная плита — стол. На нем глиняный кувшин с узким горлом, деревянная миска, накрытая грубым полотном, и кружка из темного дерева, стянутая серебряными обручами. Никаких изысков. Никакой роскоши. Только самое необходимое, чтобы поддержать плоть, пока дух совершает свою работу.

Я откинул полотно. Под ним лежал темный, плотный хлеб, кусок запеченного мяса, от которого шел едва уловимый пар, и ломоть сыра, пахнувший молоком. Я тронул мясо пальцем. Оно было горячим, будто только что сняли с вертела. Понюхал хлеб. Пахло свежим зерном и жаркой печью.

Магия этого места не знала времени. Она законсервировала этот скромный ужин в момент его приготовления, заставив тысячу лет длиться одно мгновение. Для путника, для того, кто имеет Право, оно всегда будет свежим. Всегда будет ждать.

Я наполнил кружку из кувшина. Квас. Темный, густой, хлебный, с кислинкой, щиплющей язык. Я отломил хлеба, откусил мяса. Вкус был простым, грубым, знакомым до боли. Таким же, как и века назад. Таким, какой имела пища, приготовленная в походных кухнях, в княжеских теремах, в крестьянских избах. Вкус дома, которого больше не было.

Я ел медленно, почти механически, чувствуя, как тепло пищи растекается по изможденному телу, заставляя дрожь в руках потихоньку утихать. Сила, что колыхалась во мне, понемногу укладывалась, находя точку опоры в простом акте насыщения.

И тогда тишина кургана начала говорить. Не голосами, а образами. Вкус хлеба, запах дыма от мяса… Они были ключами к запертым дверям.

Я сидел, и воспоминания пришли сами собой, впервые за все это время позволяя погрузиться в них. Увидел семью за большим дубовым столом. Друзей, соратников, тех, кто прошел со мной огонь и воду. Шумные пиры, споры до хрипоты, клятвы, данные под звездным небом.

Все они остались там. По ту сторону времени. Песчинками, смытыми безжалостной рекой лет. Я один сидел за каменным столом в могильном холме, жуя мясо, что не портилось тысячу лет, и пил квас, что не прокисал.

Что осталось от той жизни? Память. Да эта сила, что сейчас клокотала внутри, оплаченная их жизнями, их кровью, их уходом.

Рука сама сжала кружку так, что дерево затрещало под пальцами. Я не заметил, когда по щеке скатилась первая слеза. Она упала в темный квас, растворившись без следа. Потом вторая. Они текли тихо, без рыданий, без судорог. Это не были слезы слабости. Это были слезы камня, что столетиями копил в себе влагу, чтобы однажды пролить ее в полном одиночестве.

Я не вытирал их. Я просто сидел, смотря в темноту перед собой, и пил свой, соленый теперь, квас. Рука, держащая кружку, предательски дрожала.

Я был почти богом в этом месте. Властелином стихий, носителем Древней Крови, тем, перед кем склонялись дикие духи. Но в тот миг я был просто человеком. Очень старым, очень уставшим и бесконечно одиноким человеком, который ел свой хлеб и плакал по тем, кого больше никогда не увидит.

Потом я доел. Последний кусок хлеба, последний глоток кваса. Встал. Дрожь в руках утихла. Слезы высохли. Боль, острая и свежая, ушла вглубь, снова став тем холодным, стальным стержнем, на котором держалось все моё существо.

Я вышел из каменной ниши, оставив пустую посуду на плите. Она снова накроется полотном, и магия кургана вновь наполнит ее, приготовив для следующего. Для того, кто придет сюда, возможно, через еще одну тысячу лет. Моего далекого потомка, в чьих жилах будет течь та же кровь и кому будет так же невыносимо одиноко в свой трудный час.

А сейчас я хотел просто забыться. Заснуть и, быть может, во сне еще раз увидеть тех, кого сокрыла пелена времени…

Глава 4

Потянулись дни, сменяясь неделями. Вне кургана кружился мир — менялись ветра, шли дожди, трава желтела и ложилась под первым инеем. А внутри царил вечный, неподвижный сумрак, нарушаемый лишь мерцающим светом моих собственных рун, выжженных в воздухе.

Время здесь текло иначе, густо и тягуче, как мед. И каждый его миг был отдан одной цели — восстановлению.

Мое тело, ослабевшее за века и выгоревшее после постоянных нагрузок, стонало и плакало от боли. Каждое утро начиналось с одного и того же — с преодоления. Словно продираясь сквозь колючую проволоку, я заставлял мышцы подчиняться, суставы — скрипеть и двигаться, а легкие — жадно хватать спертый воздух каменного мешка.

Я расширял каналы.

Представьте, что внутри вас — сеть тончайших хрустальных ручейков, по которым когда-то текла мощная, полноводная река. А теперь они засорены илом, пересохли, потрескались. И вы с нечеловеческим усилием воли вливаете в них новую воду. Она течет, разрывая старые берега, выжигая все лишнее, заставляя каждую клетку кричать от непривычного напряжения. Это была каторжная, изнурительная работа.

Я лежал на камнях, покрытый липким потом, чувствуя, как внутри меня пылает пожар, а снаружи тело коченеет. И нагрузка лишь росла. Сегодня — один ручеек. Завтра — два. Послезавтра — попытка соединить их в поток.

Потом был меч.

Старый, верный клинок, что прошел со мной сквозь огонь и воду. Он ждал меня, прислоненный к стене, и его тяжесть в руке была связующей нитью, что удерживала меня в реальности. Я вспоминал уроки. Не изящные фехтовальные па, которым учат при дворах, а грубую, прагматичную науку выживания. Моего первого учителя, Братислава, седого ветерана с лицом, изрытым шрамами, и голосом, похожим на скрежет камня.

«Меч — это не продолжение руки, мальчик. Меч — это твоя воля, облеченная в сталь. Ты не должен думать о нем. Ты должен быть им.»

Он заставлял меня часами стоять в стойке с вытянутой рукой, пока мышцы не начинали гореть огнем, а сознание не уплывало от усталости. Удары не по чучелам, а по стволам вековых дубов, чтобы отдача отзывалась болью в плече и учила вкладывать в удар все тело. Борьба в грязи, на льду, в темноте, чтобы умение драться не зависело от удобства.

«Враг не будет ждать, пока ты встанешь в удобную позу, витязь. Он придет ночью, он ударит в спину, он будет сильнее. Будь готов. Всегда.»

Я кружил с клинком в тесном пространстве кургана, отрабатывая короткие, мощные рубящие удары, тычки, блоки. Лязг стали о камень оглушительно гремел под сводами, сопровождаемый моим хриплым дыханием. Каждый вечер я зализывал новые ссадины и растяжения, чувствуя, как тело, предательски мягкое, понемногу вспоминает закаленную сталь, которой было раньше.

Но самые важные уроки приходили во сне.

Там меня ждал мой старый учитель Аскольд.

Его не было в живых уже очень давно, но для моего сознания он был живее всех живых. Седая борода, заплетенная в две косы, глаза, словно два куска зимнего льда, видящие тебя насквозь. И голос, тихий, но врезающийся в память навсегда.

Мы стояли с ним на высокой стене Новгородского Детинца. Внизу кипела жизнь, кричали торговцы, звенели молоты оружейников, пахло дымом, смолой и рекой.

— Смотри, Мстислав. Что видишь ты? — его рука, иссохшая и жилистая, указала на дальние леса за Волховом.

— Лес, — ответил я тогда, юный и глупый.

— Верно, — согласился волхв. — Ты видишь его глазами, что дарованы тебе от рождения. Они показывают тебе преграду. Стену из дерева и листьев. Но представь, что леса нет. Закрой глаза, что обманывают тебя, и открой зрение. Что ты видишь за ним? Увидь то, что сокрыто. Преградой ли материальной, или расстоянием, или чарами. Раскрой свое сознание. Посмотри сквозь.

Я закрывал глаза — и во сне, и сейчас, в кургане, — и пытался сделать то, чему он учил. Отбросить очевидное. Увидеть не форму, а суть. Не дерево, а жизнь, что пульсирует в нем. Не расстояние, а пустоту между точками. Не камень, а память, что хранится в нем.

Это было больнее, чем любая физическая тренировка. Это было похоже на попытку сдвинуть гору силой мысли. Мозг отказывался, бунтовал, увязая в привычных шаблонах. Но я ломал его. Снова и снова. Как и тогда.

Во сне Аскольд вел меня дальше.

— Сила не в том, чтобы поджечь дом, — говорил он, и в его ладони вспыхивал яркий огонек. — Сила в том, чтобы заставить гореть только одну щепку в его основе. Или вовсе не дать ему загореться. Видишь нити? Нити тепла, что тянутся к хворосту? Перережь их. Не силой. Намерением.

Он учил меня не брать силу, как грабитель, а просить ее, как партнер. Договариваться с ветром, чтобы он нес стрелу; с землей, чтобы она расступилась под ногами врага; с водой, чтобы она отравила того, кто ее пьет. Он учил меня слушать. Слышать шепот звезд, песню камней, гнев грозы.

— Ты — витязь, — сурово говорил он. — Твое место в сече, в гуще битвы. Но ты так же и волхв. Твое место — между мирами, в точке равновесия. Ты должен уметь и мечом рубить, и словом удерживать. Иначе твоя сила будет неуклюжей и слепой. Как топор дровосека в руках ребенка.

Я просыпался с головой, раскалывающейся от напряжения, но с новым пониманием. С новым кусочком мозаики, постепенно складывающейся в единую картину.

Дни текли. Боль становилась привычным спутником, а затем и союзником — она говорила мне, что я жив, что я двигаюсь, что я расту. Сила, неохотная и строптивая, вновь понемногу начинала признавать во мне хозяина. Меч снова стал частью руки, а не просто железной палкой.

Я все так же сидел в каменной гробнице, один на один с тенями прошлого. Но я уже не был сломленным изгоем. Я стал кузнецом, заново выковывающим себя. Сохранившим старую форму, но наполняющим ее новым, закаленным содержимым.

И я знал — скоро придет день, когда печать с кургана будет снята. Не для того, чтобы впустить нового страдальца. А для того, чтобы выпустить того, кто пришел сюда умирать, а уйдет — чтобы сеять смерть среди своих врагов.

Время в кургане потеряло привычный ход. Оно сгущалось вокруг меня, как смола, вязкое и тягучее, подчиненное лишь ритму боли и воли. Дни и ночи смешались в единый мучительный и прекрасный процесс ковки. Я уже не просто восстанавливал себя — я переплавлял.

Мои тренировки с мечом стали иными. Я больше не отрабатывал удары. Я вел бои с призраками. Стены кургана растворялись, и я видел Высшую нежить.

Не тех несчастных мертвяков, что ковыляют по воле некроманта. Нет. Ту нежить, что рождается в местах великой скорби и крови сама по себе. Ту, что думает, помнит и ненавидит все живое ледяной, бездонной ненавистью, накопленной за века.

Я снова стоял на валу старого городища, засыпанного снегом и пеплом. А они шли. Мертвые князья в истлевших кольчугах, с синими, сияющими глазами-углями. Их клинки не тупились, их щиты не пробивались обычной сталью. Они двигались в жуткой, идеальной тишине, нарушаемой лишь скрипом ветра в их пустых грудных клетках.

«Не рубить! — кричал я тогда своей дружине, голос срывался в визг от ужаса и напряжения. — Кости слишком крепки! Режь сухожилия, вали на землю и добивай! Огнем!»

Я повторял это сейчас. Мое тело, исполосованное мышечной болью, выписывало не широкие, размашистые дуги, а короткие, отрывистые, точные выпады. Я целился в невидимые суставы, в подколенные сгибы, в основание шеи. Каждый удар сопровождался скупым выдохом и вспышкой внутренней силы, которую я учился вкладывать в сталь — крошечный сгусток солнечного пламени, способный испепелить скверну.

Потом приходили другие тени. Печенеги. Орда, что хлынула на нас, как саранча, с воем и свистом стрел. Я вспоминал жар степного солнца, звон сабель, пыль, забивающую рот и глаза. Мы стояли стеной, щит к щиту, и я, молодой еще волхв, не успевший научиться экономить силу, выжигал их целыми рядами ослепительными вспышками силы. Это была победа. Но сейчас, находясь на поле боя как бы со стороны, я видел свою ошибку. Расточительность. Я выдохся к концу битвы, едва устояв на ногах, и если бы не стойкость дружинников, меня бы растоптали.

Теперь я учился иному. Я представлял ту же степную атаку, но моя магия работала точечно. Не слепая вспышка, а тонкий, раскаленный луч, прожигающий глазницу всаднику, перебивающий тетиву лука, подпаливающий копыто коню. Экономия. Эффективность. Убийственная математика силы.

Хазары. Их железные клинки и странные, чужеземные доспехи. Их маги, что пытались нас околдовать, навести морок страха. Я вспоминал, как мы ломали их чары не грубой силой, а песней. Старые воины затягивали былину, и мы подхватывали, и наша воля, спаянная древними словами воедино, была крепче любой брони. Сейчас, в тишине кургана, я не пел. Я учился создавать ту же сплоченность в одиночку. Направлять волю не широким фронтом, а сконцентрированным копьем, пробивающим любую защиту.

И германские рыцари. Лавина в железных ящиках, надменные лица под забралами, их кресты и уверенность, что они несут истину. Их магия была иной — жесткой, опасной, черпающей силу в слепой вере и дисциплине. Они шли строем, и их щиты сияли священным светом, от которого наша дикая, природная сила отскакивала, как горох от стены.

Тогда мы научились ломать не их, а их строй. Я вызывал из-под земли клубки корней, что оплетали ноги коням и людям. Насылая туман, в котором их порядок терялся. А дружинники били в образующуюся брешь. Сейчас я анализировал каждое их заклятье, каждый проблеск энергии. Искал изъяны в их безупречной, на первый взгляд, броне. И находил. Их сила была мощной, но негибкой. Как огромный молот. И против него нужно было стать не наковальней, а водой, что течет сквозь пальцы, чтобы потом сомкнуться и утопить.

Я проживал эти битвы снова и снова. Каждый день. Каждый час. Я видел каждую свою ошибку: поспешность, гордыню, расточительность, недооценку врага. Я падал на каменный пол, истекая потом и кровью из разбитых суставов, поднимался и снова входил в бой против собственных воспоминаний.

И понемногу что-то стало меняться.

Боль из врага превращалась в союзника. Она была индикатором, точным инструментом, показывающим, где я спешу, где перенапрягаюсь, где допускаю слабину. Движения с мечом стали плавнее, экономнее. Я не рубил — я резал. Не блокировал — отклонял. Вспышки магии больше не ослепляли все вокруг — они стали точными, почти хирургическими выстрелами, не тратившими ни капли лишней силы.

Я чувствовал, как внутри растет не просто мощь, а нечто иное. Уверенность. Не молодецкая удаль, а холодная, тяжелая, как свинец, уверенность кузнеца в своем молоте. Я знал, что могу ударить. Я знал, куда. Я знал, какой ценой и какой результат это принесет.

И однажды, после особенно изматывающей серии видений — мы отбивали три ночи подряд атаки оживших мертвецов с болот, — я опустил меч и замер. Дыхание ровное. Сердце бьется спокойно и мощно. Руки не дрожат.

Я обвел взглядом свою каменную темницу. Потускневшие кристаллы, гладкие отполированные стены, следы от клинка на камне.

И понял.

Я почти готов.

Еще немного. Еще несколько уроков, несколько шлифовок движений, несколько ночей, прожитых в аду воспоминаний. Но конец уже виден. Печать на выходе уже не казалась вечной. Она была теперь как кусочек воска на письме, которое я вот-вот собирался вскрыть.

Скоро я выйду. Не сломленным беглецом, ищущим убежища. А тем, кем я был всегда. Витязем-волхвом. Но теперь — без прежних ошибок. Закаленным в аду собственной памяти и выковавшим себя заново.

И мир снаружи, что продолжал свой бег, еще не знал, что к нему возвращается не тень, а громовая туча, готовая обрушить всю накопленную ярость…

Тишина в кургане изменилась. Из тягучей и вязкой она стала натянутой, как тетива лука перед выстрелом. Воздух, всегда неподвижный, заколебался, заструился. Сила, что я накопил, перестала буйствовать внутри, успокоилась, затаилась, превратившись в холодный, отполированный клинок готовности. Я стоял в центре ритуального круга, и каждая клетка моего тела знала — пора. Последний рубеж.

Я вернул все, что потерял. И даже больше. Сталь в моей руке была не просто железом — она была продолжением воли, острее и смертоноснее, чем когда-либо. Магия не клокотала слепым пожаром, а текла глубоким, управляемым потоком, готовым по одному моему желанию обернуться и живительным родником, и сокрушительным паводком. Баланс был обретен. Цена заплачена.

Но духи кургана, безмолвные свидетели и хранители, требовали последнего доказательства. Недостаточно просто взять силу. Надо доказать, что ты достоин ее нести. Что ты усвоил уроки. Что ты не повторишь старых ошибок.

Воздух передо мной затрепетал и потемнел. Из самой сердцевины тьмы, из глубины вековой памяти камня, пополз смрад. Тот самый. Сладковатый, приторный запах гниющей плоти и пепла, что навсегда врезался в мою память.

И он появился. Генерал Нави. Четырехлистник.

Не настоящий. Не тот, что когда-то едва не отправил меня в небытие. Но его точная копия, воссозданная духами-хранителями по моим же воспоминаниям, по шрамам на моей душе. Его образ был воссоздан с мельчайшими подробностями: искаженные, асимметричные черты лица, будто слепленные из разного теста; доспехи, сросшиеся с плотью в единую мерзкую броню; и главное — четыре лика его сущности, что пульсировали вокруг него, как гнилые плоды на ветке.

Он был моим кошмаром. Моим позором. Тем, кому я когда-то проиграл, дрогнув, допустив ошибку. И теперь мне предстояло сразиться с ним снова.

— Мстислав, — просипело существо не ртом, а самой пустотой внутри него. Голос был скрежетом костей по стеклу. — Пришел получить вторую смерть? Милости просим.

Он не стал медлить. Его левая рука взметнулась, и плоть на ней лопнула, обнажив кость, что вытянулась, заострилась, покрылась ядовитым липким налетом. Коготь Виверны. Мгновенный удар, быстрый, как плевок кобры. Тот самый, что пронзил мои доспехи тогда.

Раньше я бы отпрыгнул. Попытался бы блокировать. Сейчас я увидел. Не просто движение, а намерение за этим движением. Я сделал полшага в сторону, и смертоносный коготь просвистел в сантиметре от моей груди. Одновременно мой меч, коротко и резко, брызнул голубоватым пламенем и чиркнул по мертвой плоти.

Раздался вопль, но не боли — ярости. Плоть на его руке задымилась, почернела, осыпалась пеплом. Я не стал жечь его целиком. Я отсек ту самую щепку, о которой говорил Аскольд. Точечное, экономное применение силы.

Четырехлистник взревел, и из его раскрывшейся грудной клетки повалил густой, желтый смрад. Холоп Смрада. Туман, что разъедает разум, внушает панику, выедает глаза. Тогда я отшатнулся, ослеп, закашлялся, открывшись для удара.

Сейчас я не стал его рассеивать. Я повторил трюк немецких рыцарей, но с извращенной, злой изощренностью. Я вдохнул эту гадость, позволил ей заполнить легкие — и обратил ее против него самого. Моя воля, спрессованная в комок, вытолкнула смрад обратно, зарядив его моей собственной, святящейся яростью. Желтый туман ударил его в лицо, и он зашатался, ослепленный своим же оружием.

— Тварь! — завыл он, и его тело начало разбухать, кожа лопаться, обнажая кишащую червями плоть.

Гниющая Плоть. Его форма стала аморфной, текучей, поглощающей удары. Он пополз на меня, как жижа, пытаясь окружить, растворить в себе.

Я вспомнил печенегов. Их орду. Не силу, а точность. Я не стал метать в него молнии. Я сконцентрировался. Мои пальцы сжались, и десятки тонких, раскаленных игл моей воли впились в него — не в центр массы, а в узлы энергии, что связывали эту мерзость воедино. Он взорвался изнутри, разбрызгав вокруг комья гниющего мяса, но не умер, а снова начал собираться в кучу.

И тогда он применил свое последнее, самое страшное оружие. Мертвый Огонь.

Из того, что осталось от его рта, вырвался не яркий язык пламени, а черная, холодная полоса пустоты. Огонь, что не горит, а замораживает. Что выжигает не плоть, а саму жизнь, душу. Именно им он и добил меня в прошлый раз.

Он полоснул этой тьмой по мне. Я не уклонился. Я принял его.

Я вспомнил стену щитов против германцев. Непробиваемый строй. Я создал его внутри себя. Не стену. Не щит. А зеркало. Я не стал сопротивляться смерти. Я отразил ее.

Черный огонь ударил в меня — и отскочил, вернувшись к своему хозяину с удвоенной силой. Он впился в него, и Четырехлистник застыл с немым криком ужаса. Его форма начала рассыпаться, таять, как черный лед на солнце. Он смотрел на меня своими угасающими глазами-углями, и в них читалось непонимание. Он был демоном, порождением Нави, и он не мог осознать, как его же оружие, питаемое смертью, могло быть обращено против него.

— Ты… не тот же, — прохрипел он, рассыпаясь в пепел.

— Нет, — тихо ответил я, опуская меч. — Не тот.

Пепел осел на камни. Смрад рассеялся. Тишина вернулась в курган, но теперь она была иной. Не натянутой, а глубокой, почти благоговейной.

Я доказал им. Я доказал себе. Я не просто победил. Я победил идеально. Без суеты, без расточительства, используя силу врага против него самого. Усвоив все уроки прошлого.

Я повернулся и пошел к выходу. Стены кургана как бы расступились передо мной. Печать на выходе таяла сама собой, пропуская слабый, свежий ветерок снаружи, пахнущий хвоей и свободой.

Я вышел, не оглядываясь. Курган выполнил свою задачу. Он вернул миру не беглеца, не искалеченного ветерана, а Волхва-Витязя. Перекованного. Обуздавшего свою силу и свою боль.

Скоро, уже скоро я вернусь так, как и положено сыну Великого Князя из рода Инлингов. Но пока — надо было вернуть себе свое прежнее тело. Где там вы, мои мертвяки, полные силы?

Ветер подсказал мне ближайший открытый разрыв, и я, хищно оскалившись, рванул туда. И все животные, что встречались на моем пути, испуганно бежали прочь. Потому что им казалось, что это бежит не человек, а воплощение русской ярости и силы, хозяин леса — медведь…

Глава 5

Печать кургана закрылась за моей спиной с тихим, окончательным вздохом камня. Время пришло. Ученик окончил школу. Больше мне здесь нечего делать. Теперь все здесь вновь замрет до появления того, кто сможет найти заповедное место и открыть курган. И неважно, как долго будет длиться ожидание — дни, года, столетия. Для него нет времени — есть лишь тот, кого он всегда будет ждать. Того, в ком течет кровь, способная его разбудить.

Воздух снаружи ударил в лицо, холодный, игольчатый, напоенный запахами хвои, влажной земли и свободы. Он был пронзительно чист после спертой, древней атмосферы могильного холма. Я постоял несколько мгновений, вдыхая его полной грудью, позволяя легким, привыкшим к пыли веков, заново научиться дышать.

Я был полон. Сила не бушевала во мне — она лежала тяжелым, спокойным, готовым к работе пластом. Каждый мускул, каждый нерв был настроен, как идеально отлаженный механизм. Зрение выхватывало малейшее движение листьев, слух улавливал шепот ветра за версту. Я был оружием, вынутым из ножен после долгой заточки.

И это оружие жаждало действия.

Я закрыл глаза, отринув все лишнее. Образ шрама. Знак перевернутой лапы. Хозяин. Он был где-то там, во внешнем мире, творил свое черное дело. Но искать его вслепую — безумие. Нужна была нить. И я знал, где ее искать. Но не сейчас — позже. А пока…

Я обратился к самому простому, самому древнему союзнику. К ветру.

— Покажи, — прошептал я, не губами, а самой своей сутью. — Где боль? Где разрыв? Откуда течет гной?

Я не приказывал. Я просил. И ветер, вечный странник, узнавший меня теперь, откликнулся. Он обвил мое лицо, прошелся ледяными пальцами по щекам и потянул на восток. Не словом, а ощущением. Там, на востоке, воздух был горьким от пепла, тяжелым от воплей и густым от смрада смерти.

Мне больше не нужны были карты. Компасом мне служила боль этого мира.

Я побежал.

Это не был бег человека. Скорее стремительное, неудержимое движение силы, не знающей преград. Ноги едва касались земли, тело, обновленное и закаленное, рассекало воздух, как клинок. Я не огибал буреломы — я перемахивал через них, не замедляясь. Не сторонился оврагов — я срывался вниз и взлетал на противоположный склон, отталкиваясь от камней с мощью катапульты. Лес превратился в размытую зеленую стену по бокам от меня. В ушах свистел тот самый ветер, что вел меня, торопя, подгоняя.

Я бежал, и время снова обрело свой привычный ход, но теперь оно текло для меня иначе. Часы сжимались в минуты. Я чувствовал, как цель становится ближе с каждым ударом сердца. Запах менялся. К свежести леса примешивалась сначала легкая, едва уловимая горчинка гари, потом — тяжелые ноты горелого дерева и… мяса. Потом — тот самый сладковатый, тошнотворный запах разложения, что преследовал меня в кургане.

Через три часа такого бега, точного и неумолимого, как полет стрелы, я увидел, как над макушками вековых елей поднимается черный, маслянистый столб дыма. Он не был похож на обычный дым от костра — он был гуще, тяжелее, более зловещим. Воздух пропитался едкой копотью.

Ветер больше не тянул, он толкал меня в спину, нашептывая: скорее!

Я взбежал на небольшой, поросший молодым сосняком холм — и замер.

Внизу, в речной долине, горела деревня. Небольшая, дворов на сорок, обнесенная частоколом, когда-то крепким, а ныне полуразрушенным. Кривые, почерневшие избы полыхали, как факелы. Но не это было главное.

Главным было то, что происходило на ее улицах.

Деревню брали штурмом. Волна за волной. Мертвяки. Десятки, может, сотни. Они не ковыляли, как те, что я видел раньше. Они бежали. Немыслимо быстрые, костлявые, с пустыми глазницами, пылающими зеленоватым огнем. Они лились через проломы в частоколе, карабкались на уцелевшие стены изб, как обезумевшие насекомые. Их вой, похожий на скрежет железа по стеклу, оглушал даже отсюда.

И были защитники. Горстка людей. Я видел мужиков с ржавыми топорами и вилами, отчаянно рубившихся в узком проходе между двумя горящими сараями. Видел старика на колокольне полуразрушенной часовенки — он метал в наступающих слабые, блеклые вспышки магии, больше похожие на испуганные всполохи света. Они ничего не решали, лишь на мгновение ослепляли мертвецов. Видел женщину, что отбивалась оглоблей от двух упырей, прикрывая собой дверь в крайнюю избу. Оттуда доносился детский плач.

Их сопротивление было героическим. И абсолютно безнадежным. Волна нежити была слишком велика, слишком яростна. Еще десяток минут — и последний очаг жизни в этой долине будет затоптан, сожран, потушен.

Во мне ничего не дрогнуло. Не сжалось от жалости. Не вскипело от гнева. Внутри все стало предельно ясно, холодно и тихо. Как в глазу бури.

Это была не битва. Это была бойня. И я пришел ее остановить.

Мой меч сам выскользнул из ножен с тихим, зловещим шелестом. Пламя, что я в него вложил еще в кургане, не погасло — оно дремало, притаившись в самой стали, и теперь проснулось. Клинок засветился изнутри ровным, холодным, голубоватым сиянием.

Я не издал боевого клича. Не потребовал остановиться. Я просто перестал сдерживать ту силу, что копилась во мне неделями. Она хлынула наружу, и воздух вокруг меня затрещал, заряжаясь могуществом. Земля под ногами почернела и спеклась в стекло.

Я видел главную точку их давления — тот самый проход между сараями, где держались из последних сил мужики. Туда и стремилась основная масса нежити.

Я сделал шаг с холма. И еще один. А на третьем шаге я уже перешел на бег. Не с той скоростью, с какой несся по лесу. Это была скорость пули. Я превратился в размытую тень, в метеор, в молнию, высеченную из ярости и стали.

Мертвяк, первым заметивший меня, даже не успел развернуться. Мой клинок прошел через его шею и не встретил ни малейшего сопротивления — лишь сухое, легкое шипение. Голова слетела с плеч и превратилась в горстку пепла, не успев упасть на землю.

Я врезался в их строй.

И началась бойня. Но теперь — с другой стороны.

Я не рубил — я косил. Каждое мое движение было идеально, выверено до миллиметра, просчитано на десять шагов вперед. Я не тратил силы на широкие размахи — короткие, резкие, точные выпады. Меч вздымался и опускался, и с каждым его взмахом два, три, четыре мертвеца рассыпались в пыль. Я не давал им окружить себя. Я двигался — постоянно, неумолимо, как жнец, идущий по полю. Моя левая рука работала не меньше правой — сжатая в кулак, она метала сгустки чистой силы, что прошивали упырей насквозь, испепеляя их изнутри.

Я видел их пустые глаза, обращенные на меня. В них не было страха. Лишь тупая, управляемая кем-то ярость. Они шли на меня, не видя во мне человека, а лишь препятствие, которое нужно уничтожить.

Они ошибались.

Я был не препятствием. Я был катаклизмом.

Дошел до прохода между сараями. Мужики, оборонявшие его, замерли в ступоре, глядя на меня расширенными от ужаса и непонимания глазами. Я прошел сквозь их строй, не глядя на них, и встал перед ними, спиной к ним, лицом к набегающей волне.

— Закройте глаза, — бросил я через плечо, и голос мой прозвучал как металлический лязг.

Я вонзил меч в землю перед собой и на мгновение сомкнул руки вокруг рукояти. И выпустил наружу яркую вспышку. Ослепительно-белый свет, чистый и безжалостный, как солнечный луч, ударил от меня веером. Он не тронул ни бревна, ни живую плоть позади. Он ударил только вперед, в плотную массу нежити.

И не было ни взрыва, ни грома. Был лишь тихий, шипящий звук, будто на раскаленную сковороду вылили ведро воды. И тишина.

Когда свет погас, перед нами на полсотни метров не осталось ничего. Ни одного мертвеца. Только чисто выжженная, спекшаяся земля и струйки дыма, поднимающиеся от нее.

С тылов донесся вопль. Остатки нежити, не попавшие под удар, отхлынули в ужасе. Их звериный инстинкт, управляемый чужой волей, наконец-то распознал в мне настоящую угрозу.

Я выдернул меч из земли. Голубоватое свечение по-прежнему лилось из клинка.

Обернулся к ошеломленным, чуть не ослепшим защитникам. Их было человек пять. Все в крови, в саже, с лицами, искаженными восхищением и страхом.

— В доме… Дети… Женщины, — хрипло проговорил один из них, седой, с рассеченной бровью, что был не в силах оторвать от меня взгляд.

Я кивнул и двинулся вперед, к центру деревни, туда, откуда доносился тот самый детский плач. Моя работа здесь еще не была закончена. Нужно было зачистить все.

Мой путь лежал по выжженной улице, и мертвяки, еще минуту назад яростные и всесильные, теперь шарахались от меня, пытаясь уползти, спрятаться. Даже в их прогнивших мозгах осталось чувство самосохранения.

Нет, я был не спасителем. Я был возмездием. И возмездие не знало пощады.

Тишина, наступившая после первой, сокрушительной вспышки, длилась ровно три удара сердца. Потом вой возобновился, но теперь в нем слышался не слепой голод, а сфокусированная, управляемая ярость. Они увидели угрозу. Поняли, что я — главный враг. И вся эта волна гниющей плоти и костей развернулась и хлынула на меня.

Их было много. Десятки. Они лезли из-за горящих плетней, выползали из подворотен, сыпались с горящих крыш, как перезревшие, гнилые плоды. Их костлявые тела сплетались в единую, шевелящуюся стену. Зеленоватые огоньки глазниц уставились на меня с одной-единственной мыслью — разорвать, растоптать, стереть.

И я встретил их, не отступив ни на шаг. Я стал осью, вокруг которой вращался этот ад. Мой меч превратился в сплошной голубоватый ореол. Он пел свою металлическую, смертоносную песню. Ни один удар не пропадал зря. Отсеченная конечность тут же рассыпалась в прах. Пронзенный насквозь корпус взрывался облаком пепла. Я двигался не как человек, а как воплощенная стихия смерти. Плавный шаг в сторону — и когтистые лапы впивались в пустоту. Короткий взмах — и очередной упырь прекращал существование.

Но они были лишь пешками. Плотью, брошенной в мясорубку, чтобы измотать меня. И я позволил им думать, что это работает. Я специально замедлился, сделал свои движения чуть более размашистыми, чуть более затратными. Я изображал усталость, хотя сила внутри бурлила ключом, жаждущим новых жертв.

Я ждал. Выслеживал.

И мои охотники клюнули.

Справа, из тени горящего амбара, выплыл Высший Упырь. На голову выше остальных, с черными, словно обугленными костями, что были покрыты мерзкими, шевелящимися рунами. Его когти, длинные и изогнутые, как сабли, оставляли в воздухе ядовитые зеленые полосы. Он двигался не с тупой яростью своих подручных, а с холодной, хищной грацией.

Слева, из колодца, что стоял в центре деревни, выполз Дух Темных Вод. Нечто, собранное из тины, гниющих водорослей и скелетов утопленников. Его форма постоянно текла, менялась, из него то выступали костлявые руки, то открывались пасти, полные ила. От Духа исходила влажная, давящая аура страха, волнами накатывающая на разум.

Они вышли одновременно, координируя атаку. Упырь — в лоб, быстрый, как молния, его когти целились прямо в мое горло. Дух — издали, выпуская из своей текучей глотки сгусток черной, липкой энергии, что тянулся ко мне, как щупальце, кастуя на паралич, заставляя легкие судорожно сжаться.

Вот он. Момент.

Я не стал уворачиваться от когтей. Не стал блокировать щупальце тьмы. Вместо этого я сделал то, чего они никак не ожидали.

Я бросился навстречу Упырю.

Мой меч встретил его когти не в лоб, а по касательной. Я отвел удар, крутанувшись вокруг своей оси, и пропустил чудовище мимо себя, прямо навстречу тому самому черному щупальцу, что летело в меня.

Высший Упырь, не ожидавший такого маневра, не смог среагировать. Липкая, черная магия Духа Темных Вод впилась в его древнюю плоть. Он взревел от боли и ярости, его движения на мгновение сковала чужая сила.

Этого мгновения мне хватило.

Я уже был за его спиной. Моя свободная левая рука впилась ему в шею, не когтями, а волей. Я не стал рвать плоть — я выжег в ней дыру голым, концентрированным намерением. Из дыры хлынул черный свет, и я, не отпуская его, развернулся и швырнул обезумевшего от боли Упыря прямо в Духа.

Они столкнулись, сплелись в клубок ярости и боли. Магия Темных Вод, предназначенная для меня, разъедала черные кости Упыря. Его когти, мечась в агонии, рвали текучую плоть Духа.

Я не стал ждать, пока они опомнятся.

Меч взлетел над головой. И на этот раз я не сдерживал силу. Я вобрал в себя всю ярость этого места, весь страх защитников, всю ненависть нежити. Я вложил в клинок память о всех павших, чью смерть я видел.

И обрушил его вниз.

Не на одного из них. В точку между ними.

Удар был тихим. Лишь короткий, ослепительно-белый звук, похожий на тот, что издает лопнувшая струна. И волна.

Волна чистой, абсолю́тной силы, святой и беспощадной одновременно. Она прошла сквозь них, не оставляя следов на камнях, не туша пожаров.

Но для них, для существ из Нави, это был конец.

Высший Упырь замер. Его черные кости треснули, как стекло, и рассыпались в мелкую, дымящуюся пыль. Дух Темных Вод взвыл — звук, похожий на скрип тонущего корабля. Его текучая форма вспучилась, затем схлопнулась и испарилась, оставив после себя лишь вонючее черное пятно на земле и пару костей, которые тут же почернели и рассыпались.

Тишина.

Настоящая на этот раз. Вой нежити оборвался. Оставшиеся мертвяки, потеряв управление, замерли на месте, их глазницы погасли. А потом, один за другим, они начали падать, как срезанные сорняки, обращаясь в прах и тлен.

Я стоял, опираясь на меч, дыхание было ровным, но внутри все пело от напряжения и триумфа. Я сделал это. Не просто перебил пехоту. Я выследил и уничтожил пастухов.

И тогда началось второе.

От тел поверженных командиров, от того места, где они испарились, потянулись две струи. Одна — черная, густая, как смола, испещренная мерцающими рунами. Другая — синевато-зеленая, влажная, пахнущая тиной и глубиной. Они не рассеивались. Они потянулись ко мне.

Закон войны. Древний, как сама магия. Победитель получает все. Сила побежденных должна перейти к победителю, иначе она, не находя пристанища, взорвется, отравив все вокруг.

Я не сопротивлялся. Я открылся.

Черная струя ударила мне в грудь. Холодная, как лед, обжигающая, как кислота. Она несла в себе ярость смерти, силу разложения, мощь черных костей. Она впивалась в меня, пытаясь выжечь душу. Я принял ее, пропустил через себя, заставил подчиниться. Я был сильнее. Моя воля была крепче ее ненависти.

Вслед за ней пришла сине-зеленая струя. Давящая, удушающая, несущая в себе тяжесть темных вод, страх утопления, шепот утонувших. Она пыталась заполнить меня, вытеснить мою сущность. Я вдохнул ее, как вдохнул когда-то смрад, и обратил ее в собственную мощь.

Процесс был мучительным. Мое тело стало полем битвы. Кости ломило, мышцы горели, вены чернели и синели под кожей, выписывая узоры чуждой силы. Я упал на одно колено, сжав зубы до хруста, чтобы не закричать. Это была агония. Переплавка.

Но я не сопротивлялся. Я принимал. Ассимилировал.

И понемногу боль стала отступать. Ее сменила… полнота. Небывалая мощь, вливающаяся в каждую клетку. Свежие силы текли по моим каналам, затягивая старые раны, сращивая микротрещины в костях, наполняя мышцы новой, стальной энергией. Тело восстанавливалось. Кожа стала светлей, разглаживались морщины….

Я выпрямился. Дымящееся черное пятно на земле и горстка пепла — все, что осталось от моих врагов. Но их сила теперь была во мне. Моя плоть восстановилась, стала крепче, чем час назад. Мои чувства обострились до немыслимых пределов. Я слышал, как трещат головешки в дальних избах, как плачет ребенок в том самом доме, как стучит перепуганное сердце старика на колокольне.

Я повернулся к уцелевшим защитникам. Они все еще стояли там, у прохода, смотря на меня с благоговейным ужасом. Они видели все.

Я сделал шаг к ним, и они, все как один, отпрянули. Не со страха. С почтения. Как перед стихией.

Я остановился.

— Все чисто, — сказал я, и мой голос звучал глубже, властнее, отдаваясь легким гулом среди обугленных домов. — Собирайте своих. Тушите огонь, пока не поздно.

Я не стал ждать ответа. Я повернулся и пошел прочь из деревни, оставляя за спиной дым, пепел и спасенные жизни. Мне нужна была не их благодарность.

Мне нужна была нить. А эти двое только что подарили мне ее. Их сила, ставшая теперь моей, тянулась обратно, к тому, кто их послал. К тому, кто дал им приказ.

Я шел, и по моей руке, там, где должен быть шрам, пробежал холодок. Я чувствовал его. Где-то там, во тьме, он тоже почувствовал меня. Потерял двух своих лейтенантов. И узнал вкус моей силы.

Глава 6

Последние угли, оставшиеся от большинства дворов деревни под названием Устье, шипели под проливным дождем, будто нехотя сдаваясь стихии. Я стоял под стропилами полуразрушенного сарая, на самом выходе из него, наблюдая, как пепел мертвяков смывает в черную, развороченную землю. Не вовремя начавшийся ливень заставил меня пересмотреть мои планы на гуляния по лесу. Внутри все еще пела тихая, звенящая нота ярости, но теперь она была под контролем, как остро отточенный клинок, убранный в ножны.

Их шаги были несмелыми, робкими. Я услышал их задолго до того, как они приблизились — тяжёлый, усталый топот мужиков, легкая поступь женщин. Они остановились в отдалении, не решаясь подойти ближе. Я не поднимал на них глаз, давая им время собраться с духом.

— Господин… — голос был хриплым, надтреснутым. Начал разговор тот самый седой мужик с рассеченной бровью. — Мы… Мы не знаем, кто ты. Но ты спас нас. Останься.

Я медленно поднял голову. Они стояли тесной кучкой — человек двадцать взрослых, не считая мелких. Все, что осталось от деревни. В их глазах читалась невероятная смесь чувств: ужас, благодарность и животная надежда. Они видели, на что я способен. И они боялись остаться одни.

— Мне негде тебя приютить, как подобает, — продолжал старик, виновато разводя руками. Его взгляд скользнул по дымящимся развалинам. — Но кров над головой найдем. И еду. Останься. Хоть ненадолго. Пока… Пока не убедимся, что они не вернутся. Нас слишком мало осталось, что бы выстоять…

Я смотрел на них. На их испуганные, изможденные лица. На детей, что жались к матерям, широко раскрыв глаза. Малышня откровенно, не таясь, глазела на меня, на человека-бурю. Взрослые бросали несмелые взгляды.

Торопиться мне было действительно некуда. Хозяин никуда не денется. А ветер, мой вечный союзник, шептал, что это место — словно гнойник на теле мира. Разрывы здесь открывались часто. Оно было идеальной засадой. Ловушкой для той нечисти, что служила моей цели.

И было еще кое-что. Тело. Мое тело, прошедшее через курган и вбиравшее в себя силу поверженных врагов, все еще было… старым. Кожа — пергаментной, мышцы — хоть и наполненными силой, но изношенными веками. Оно было сосудом, но сосудом потрескавшимся.

Чтобы призвать свои настоящие клинки — те самые, что помнят песню ветра и жар звезд, чтобы снова стать тем, кем я был, нужна была не просто сила. Нужна была полная трансформация. Возвращение к истокам. К молодости, к мощи, что кипела в жилах во времена великих битв. Пока же я был бледной тенью прежнего себя, вынужденный довольствоваться обычной сталью и грубыми всплесками энергии.

Без полного преображения, без возвращения прежнего меня я не мог прикоснуться к своим легендарным мечам, привязанным к телу и душе. Не мог вновь обрести образы-союзники: водяную змею, что могла задушить реку, огненного волка, пожирающего целые рати, медведя земли, ломающего крепостные стены, и воздушного орла, видящего нити судьбы. Они ждали своего истинного хозяина, а не дряхлого старика, что я есть сейчас.

Я медленно кивнул.

— Останусь. Ненадолго.

Вздох облегчения, прошедший по толпе, был словно шум ветра в листве. Дети нерешительно улыбнулись.

И началось другое, не менее тяжелое сражение. Война с разрухой.

Я скинул плащ, отложил меч и взял в руки топор. Не магический, а самый обычный, тяжелый, с намертво прикипевшей к рукояти кровью и смолой. Я рубил обугленные бревна, таскал камни для нового фундамента, в одиночку ворочал тяжести, от которых у крепких мужиков наливались кровью лица и вздувались жилы на шеях. Я работал молча, не спеша, вкладывая в каждый взмах ту же точность, что и в удар мечом.

Я не использовал магию. Только плоть. Заставлял ее трудиться, гнул, растягивал, заставлял вспоминать забытые ритмы. С каждым ударом топора, с каждым поднятым камнем я чувствовал, как старое, уставшее тело поскрипывает, но и наливается силой, как сухое дерево — влагой. Сила упыря и духа, впитанная мной, делала свое дело — она затягивала трещины, обновляла ткани, выжигала дряхлость.

По вечерам, когда тяжелые, изматывающие работы по восстановлению деревни заканчивались, мы собирались у большого костра, разведённого на том самом месте, где я недавно испепелил орду. Женщины варили похлебку из тех немногих припасов, что удалось спасти. Я молчал, внимательно слушая их разговоры.

Именно так я и узнал то, что повергло меня в шок.

Старик, его все местные звали дед Захар, разливал тогда по кружкам какой-то терпкий, темный напиток из лесных трав.

— С прошлого лета, как напали впервые, так и живем на осадном положении, — вздохнул он, передавая мне кружку. — Полгода ада, вот что. С тех пор, как первый снег выпал, а они и полезли из всех щелей…

Я замер с горячей кружкой в руке. Воздух вокруг меня вдруг стал гуще.

— Полгода? — мой голос прозвучал глухо, как удар по пню.

— А то и больше, батюшка, — кивнула одна из женщин, размеренно качая на руках задремавшего ребенка. — Зимой еще тихо было, а как весна пришла — тут и началось… В марте месяце.

В моей голове что-то щелкнуло. Перемкнуло. Я сидел в кургане… полгода. Не недели. Не месяц. Полгода! Зашел поздней осенью, а вышел весной⁈ И как я сразу не заметил изменения⁈ Телефон-то разрядился спустя пару дней, а иной связи с внешним миром у меня не было. Да и не до этого, если честно, мне было.

Шесть месяцев я провел в каменной утробе, в борьбе с болью и воспоминаниями. Шесть месяцев внешний мир жил без меня. Шесть месяцев Хозяин творил свои чёрные дела, не встречая сопротивления.

Пальцы сами сжали кружку так, что дерево затрещало. Я чувствовал, как лицо превращается в ледяную маску. Жители замолчали, испуганно глядя на меня. Они почуяли смену атмосферы, внезапный, ничем не спровоцированный всплеск холода и ярости.

Я аккуратно отставил кружку и медленно поднялся. Мне нужно было побыть одному.

Стоя на самом краю обрыва, сжимая в бессильной ярости кулаки, я невидящим взглядом смотрел на речную черную, стремительную воду. Полгода! Целая вечность. Сколько деревень за это время постигла печальная участь Устья? Сколько людей пало? Насколько усилился тот, кого я ищу?

Я чувствовал себя обманутым. Временем. Собственным восприятием. Курган украл у меня полгода. Но он же и дал мне шанс. Шанс стать сильнее. Сильнее, чем я был тогда, в ловушке Башни Молчания.

Я разжал кулаки. Ярость утихала, уступала место холодному, безжалостному расчету. Что сделано, то сделано. Я здесь. Я жив. И я становлюсь сильнее с каждым днем. С каждым вбитым колом, с каждым поднятым бревном мое тело вспоминает молодость. Скоро я смогу призвать свои клинки. Скоро я смогу снова стать целым.

Я вернулся к костру. Люди все еще сидели в напряженной тишине.

— Ничего, — сказал я, садясь на свое место. — Вспомнил о своем долге. Продолжайте.

Они выдохнули, заулыбались с облегчением, слишком пугливые, чтобы что-то выспрашивать.

Да, я остался в Устье. Не из жалости. Не из благодарности. Это была необходимая стратегическая пауза. Место для засады. И кузница, в которой я заново ковал себя.

Каждый день был занят тяжелой работой. Каждая ночь — тихими часами медитации, когда я, сидя на том самом холме, откуда впервые увидел деревню, вновь и вновь прогонял в памяти образы-союзники, пытаясь растопить лед, сковавший нашу связь. Я чувствовал их, далеких, еще погруженных в глубокий сон, но уже откликающихся на мой зов чуть явственнее.

И все это время я слушал. Ветер приносил мне отголоски стонов земли, шепот о новых разрывах, о тварях, что ползут из Нави. Моя охота еще не началась. Она лишь готовила ловушки.

И я выжидал. Ждал момента, когда моя рука перестанет дрожать от усталости, а не от старости. Когда я смогу, наконец, протянуть руку в пустоту и почувствовать в ней знакомый холод легендарных эфесов.

Это время приближалось. Я ощущал это с каждой рассветной зарёй….

Устье. Название деревни оказалось пророческим. Она и правда была устьем, но не реки, а забытья. Затерянная в глухих лесах, в стороне от всех больших дорог и речных путей, она жила в своем собственном времени. Здесь не было электричества, только лучины и редкие, бережно хранимые керосиновые лампы. Не было современных машин, только пара выносливых лошадей да волокуши. Не было магазинов — все, что требовалось жителям, добывалось охотой, рыбалкой, скудным огородничеством на бедных каменистых почвах и меной с такими же забытыми богом хуторами.

Для меня это был не диковинный заповедник. Это был знакомый до боли, практически родной уклад. Тот, по которому я тосковал, сам того не зная, в шумных, пропахших бензином и чужим потом городах. Здесь же пахло дымом от печей и костров, дегтем, кислым хлебным квасом и лесом. Здесь говорили на том самом певучем наречии, что я помнил с детства. Здесь уважали силу, но чтили труд. И здесь боялись тьмы за околицей — не абстрактно, а совершенно конкретно.

Днем я был одним из них. Мстислав Михайлович — настоящее отчество я говорить не стал, как меня окрестили местные — молчаливый, нелюдимый, но работящий дед со странными глазами и железной хваткой. Я рубил лес вместе с другими, таскал бревна, чинил кровли, помогал ставить новый частокол — невысокий, но прочный, скорее для успокоения души, чем для реальной защиты. Я учил парнишек, как правильно держать топор и чувствовать дерево, как ставить силки и читать звериные тропы. Женщины с опаской поглядывали на меня, но благодарно принимали дичь, что я порой приносил с ночной охоты — всегда больше и жирнее, чем у других.

А ночью… Ночью я становился собой.

Ведомый чутьем, что стало лишь острее после поглощения силы упыря и духа, я рыскал по округе. Лес знал меня. Звери разбегались при моем приближении, чувствуя не человека, а хищника иного порядка. Я выискивал лазейки. Те самые разрывы, из которых сочилась скверна. Они были маленькими, едва заметными — трещинами в скалах, от которых тянуло мертвенным холодом, прогнившими дуплами вековых деревьев, где шевелилась тень, небольшими озерцами с черной, неподвижной водой.

Оттуда они и лезли. Поодиночке, реже — парами. Обычные мертвяки. Бездумные, голодные, слабые. Саранча. Я не давал им уйти далеко от места их рождения. Мои ночные вылазки были методичной, безжалостной чисткой. Я не тратил силы на вспышки. Я действовал тихо, эффективно. Клинок входил в глазницу, в основание черепа — и тварь рассыпалась в прах. Я поглощал их силу — крошечные, жалкие капли мутной, гнилой энергии. Этого едва хватало, чтобы поддерживать мое тело в тонусе, чтобы продолжать медленный, мучительный процесс его омоложения. Капля за каплей. Упырь за упырем.

Но Высшей нежити, командиров, не было. Никого, кто бы управлял этим потоком. И это беспокоило меня больше всего. Они ведь не просто появлялись, сами по себе. Их кто-то или что-то призывало. Создавало эти разрывы намеренно. Но источник, призывающий мертвяков, открывающий им путь, оставался невидимым, неуловимым. Я был дворником, который ежедневно выметает мусор, пока кто-то продолжает его сыпать из невидимого окна.

Я возвращался под утро, часто — с добычей для деревни, всегда — с пустыми руками в плане главной охоты. И чувствовал знакомое разочарование, старую, как мир, ярость охотника, который не может найти лежку опасного зверя.

Как-то раз, после особенно долгой и бесплодной ночи, я сидел у себя в избе — мне выделили небольшую, но крепкую избушку на отшибе — и чистил клинок. В дверь постучали.

Вошел дед Захар. Он нес глиняный горшок с чем-то горячим, от чего пахло мясом и душистыми травами.

— Так и думал, что ты уже на ногах, Мстислав Михайлович. Принес похлебать вот, жена наварила.

Я кивнул, продолжая работать тряпицей по стали. Он поставил горшок на стол и присел на лавку, смотря на меня задумчиво.

— Вид у тебя, прости, будто ты не спал, а с медведем боролся всю ночь.

— С чем-то вроде того, — буркнул я.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Я тут думаю… Ты человек странный. Сильный. Не от мира сего, что ли. Но живешь ты у нас, помогаешь. А по нынешним временам без бумажки ты… Никто.

Я поднял на него взгляд.

— Бумажки?

— Ну, документа, — пояснил Захар. — Паспорт там для простолюдинов, али личный идентификатор — этот уже электронный, для аристократов. Браслета я на тебе не вижу — значит, не благородный. А паспорт — не думаю, что он есть в твоем худом заплечном мешке. Ты уж прости мое любопытство — просто знать мне надо, есть у тебя он или нет? Помочь хочу, вот и интересуюсь. Без них в городе мигом жандармы повяжут. А то и хуже. Таких норовят в психушку упечь, либо еще куда. Мир стал злой, Мстислав. Подозрительный. Все всех боятся. А на кого бумаг нет — на тех и смотреть не хотят. Правда, кольцо у тебя на пальце странное — вроде как родовое, но без герба. Но то не мое дело.

Я отложил клинок. Мысль была настолько чужеродной, что мой мозг поначалу отказался ее воспринимать. Бумага. Клочок пергамента с какими-то каракулями. Он определял, кто ты есть? Без него ты — никто? В мои времена человека определяли по делам, по речи, по одежде, по тому, как он держит меч. Имя и род значили все. А тут… Бумага?

— И что же? — спросил я, чувствуя, как во мне поднимается старая, презрительная ярость. Палец невольно потер родовой перстень, что был скрыт за мороком. Не зачем чужим видеть, что на нем за герб. — Без этой… бумаги… я не могу быть Мстиславом?

— Для государства — нет, — просто сказал Захар. — Для нас ты свой. А там, за лесом… — он махнул рукой в сторону цивилизации, — Там ты пустое место. Призрак. А призраков боятся. И уничтожают.

Он помолчал, глядя на мое мрачное лицо.

— Я могу договориться. У меня племянник в райцентре в жандармерии служит. Сделаем тебе бумаги. Чистые. Чтоб ты мог и в город съездить, если что, и… — он запнулся, — и когда уйдешь, чтоб вольно гулял по земле. На всякий случай.

Я смотрел на него, на этого старого, мудрого мужика, который пытался защитить меня от мира, который сам не до конца понимал. Он предлагал мне легитимность. Признание со стороны той самой системы, которую я презирал. Стать частью этого безумного мира, получить его печать, его клеймо.

И я понял, что он прав. Я был призраком. Тенью, бродящей по лесам и вырезающей другую нечисть. Но чтобы добраться до самого сердца тьмы, до того, кто скрывался за всем этим, мне, возможно, придется выйти из тени. Зайти в логово врага с его же стороны.

Это была игра. Новая, странная, отвратительная игра. Но правила диктовал не я. Поэтому медленно кивнул.

— Хорошо, дед. Сделай свою бумагу.

Захар улыбнулся так, словно снял с себя тяжелый груз.

— Ладно. Привезет он мне бланки, мы сфоткаем тебя, и все будет как у людей.

Он ушел, оставив меня наедине с горшком похлебки и новой, гнетущей мыслью.

Я вышел на улицу, под холодное, предрассветное небо. Я стоял и смотрел на спящую деревню, на лес, на звезды, что были такими же, как и тысячу лет назад.

Мир изменился. Чтобы сражаться с его монстрами, мне пришлось надеть его личину. Стать одним из них. Человеком с бумагой, удостоверяющей личность.

Я горько усмехнулся. Ветер донес до меня знакомый, тошнотворный запах разложения. Где-то недалеко снова открылась трещина.

Я обнажил клинок. Охота продолжалась. Но теперь у нее была еще одна, странная цель — стать своим в мире, который и так был моим. Смешно скрываться, как тать в лесу — как низко пал сын Великого князя. Но зато я пока свободен и не готов идти в большой мир. Поэтому пусть он еще немного подождет…

Глава 7

Дед Захар оказался человеком слова и дела. Уже через неделю его племянник, румяный и чуть дерганный парень в форме жандарма, в скрипучей кожаной куртке, привез в деревню странный ящик с лампой-вспышкой и громоздкий фотоаппарат. Меня сфотографировали на фоне белой простыни, повешенной на стену моей же избы. Я стоял, ощущая себя полным идиотом, в то время как слепящий свет выхватывал из полумрака мое невозмутимое, постаревшее, но все еще исполненное былой мощи лицо.

Еще через две недели Захар торжественно вручил мне небольшую книжечку темно-красного цвета с золотой надписью: «Паспорт гражданина Российской Империи».

В ней значилось мое новое имя: Мстислав Михайлович Олегов. И стояла печать. Я листал эти страницы, чуть задержавшись на фотографии, с которой хмуро смотрел на меня старик с моими чертами лица. Документ в руках ощущался странно тяжелым. Какой-то кусок бумаги, испещренный штампами и цифрами, теперь определял мое существование в этом безумном мире. Я был легализован. Вписан в систему. Стал видимым для машин, что правили людьми. Не на долго — я все же меняюсь, но пока хватит.

Но, как оказалось, одного признания было мало.

— Теперь с деньгами надо определиться, Мстислав Михайлович, — как-то вечером сказал Захар, раскуривая свою вонючую трубку.

Мы сидели на завалинке у его избы, глядя, как солнце неспешно садится за лес, окрашивая небо в багровые тона.

— Без денег нынче — хоть с бумагой, хоть без, — ни шагу ступить.

— Деньги? — я хмыкнул. — Золото, серебро? Оно у меня есть.

Я мысленно потянулся к тому самому потаенному карману реальности, что всегда был со мной — небольшому, но верному хранилищу, куда я сложил самое ценное еще века назад. Доступ к нему, слабый и едва уловимый, начал возвращаться ко мне по мере восстановления сил. Я ощутил тихий щелчок в сознании, и на моей ладони материализовалась тяжелая, потускневшая от времени золотая новгородская гривна.

Я протянул ее Захару. Он взял монету, повертел в руках, взвесил, потер, присвистнул.

— Старина, это да… Ценная вещица. Для музея. Иль для какого богатого чудака-коллекционера. Но в лавке на нее хлеба не купишь. Не примут.

Я смотрел на него, не понимая.

— Почему? Это же золото.

— Мир другой стал, — вздохнул дед, возвращая мне монету. — Золото, оно для банков, для сейфов, для спекулянтов. А для простого люда — вот они, деньги.

Он достал из потертого кошелька несколько разноцветных бумажек с портретами каких-то незнакомых мужчин.

— Наличные. Бумажные.

Дед Захар протянул мне одну. Я взял ее. Бумага была тонкой, шершавой, пахла чем-то химическим. На ней был изображен суровый мужчина с бородкой и подпись «100 рублей». Сто рублей. Какая-то абстрактная, ничем не обеспеченная единица. Я почувствовал себя абсолютным дебилом.

— А у кого побогаче, у аристократов этих, — Захар махнул рукой в сторону невидимого города, — так те вообще бумажками не машут. У них карточки. Пластиковые. В них все деньги виртуальные, в компьютерах живут. Поднесешь к аппарату — он пискнет, и все, оплатил. Или через браслет отправляют. Рассказывали так, сам-то я такого не видел, поэтому, может, и врут.

Мой мозг отказывался это воспринимать. Электронные деньги? Деньги, которых нет? Не пощупать их, не ощутить их тяжесть в кошельке? Я, видевший горы серебра и золота в княжеской казне, не раз державший в руках дирхемы арабские, византийские солиды, не мог постичь эту высшую математику доверия к ничего не стоящей бумажке и писку машины.

— И как… как их получить? Эти бумажки? — спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Охота на мертвецов, битва с демонами — это было понятно. А вот это…

Захар хитро прищурился.

— Так ты ж лучший охотник в округе. Шкуры твои — хоть медвежьи, хоть волчьи — первосортные. Ни дырки, ни порчи. Раньше я их просто на обмен пускал, а мог бы и продавать. В городе за них дают хорошие деньги. Наличными.

Он предложил мне сделку. Я бью зверя и приношу шкуры. Он их сдает перекупщикам, а мне отдает часть выручки. Процент он назвал честный, я это почувствовал. Он не пытался обмануть. Он пытался встроить меня в этот новый, чужеродный мир.

Я сидел молча, сжимая в кулаке привычную, такую родную золотую гривну, которая теперь была всего лишь музейным экспонатом. Мои легендарные мечи, мои доспехи, мои запасы золота и серебра — все это было бесполезно. Чтобы выжить, чтобы перемещаться по миру, чтобы, в конце концов, найти Хозяина, мне нужны были эти разноцветные бумажки!

Горькая ирония ситуации заставляла меня усмехнуться. Мстислав, волхв-витязь, потомок великих князей, вынужден торговать шкурами, как какой-то промысловик.

— Ладно, — я сдался. — Договорились. Шкуры — тебе. Деньги — мне.

С этого дня мои ночные вылазки обрели новый смысл. Двойную цель. Я по-прежнему рыскал по лесу, выслеживая мертвяков, перекрывая щели, из которых они лезли. Я вырезал их без жалости, поглощая их жалкую энергию, капля за каплей омолаживая свое тело. Это была главная охота.

Но теперь по пути я стал обращать внимание и на зверя. Не просто убивать для пропитания, а добывать аккуратно, чисто, чтобы не испортить шкуру. Мой клинок, тот самый, что разил упырей, теперь с той же хирургической точностью снимал шкуру с лося или волка. Я складывал их в потаенном месте, а на рассвете приносил деду Захару.

Он смотрел на мою добычу, качал головой и восхищенно цокал языком.

— Чистая работа. Словно и не ножом резал. За такие шкуры перекупщики драться будут.

Он был прав. Через месяц у меня в избе, под половицей, лежала уже приличная пачка тех самых разноцветных бумажек. Я пересчитывал их иногда, ощущая их странную, условную ценность. Это была не плата за труд. Это были стрелы для новой войны. Билеты в тот мир, где прятался мой враг.

Как-то раз, пересчитывая очередную пачку «сторублевок», я поймал себя на мысли, что уже привык к их виду. К их хрусту. Даже к этому химическому запаху. Я научился различать номиналы, запомнил водяные знаки.

Положив деньги обратно под половицу, я вышел на улицу. Ночь была тихой, но ветер, мой верный союзник, принес с востока знакомую, тошнотворную нотку. Где-то снова открылся разрыв.

Я обнажил клинок. Он засветился ровным, голубоватым светом. Одна охота кормила другую. Шкуры давали бумажки. Бумажки открывали дорогу к настоящей цели.

Шагнув в зовущую темноту, я оставил позади мир людей с их паспортами и деньгами, возвращаясь в свой мир — мир тени, стали и древней мести. Сейчас он казался мне гораздо проще и честнее.

Лес был моим собором, моей крепостью, моей мастерской. Каждый шелест листвы, каждый хруст ветки под ногой, каждый запах — от сладковатого аромата гниющей клюквы до острой мускусной струи лисы — был мне знаком и ясен. Я знал его душу, а он — мою. И потому я сразу почувствовал чужеродное пятно, вонзившееся в его плоть.

Я шел по следу слабого, но назойливого выброса скверны — очередной щели, из которой сочились мертвяки. След вел на север, к глухим, заболоченным чащобам, куда даже мои охотники из Устья заглядывали редко. И вдруг привычный гул леса сменился. Птицы замолкли. Белки затаились. Воздух, всегда напоенный жизнью, застыл, тяжелый и тревожный.

И тогда я услышал голоса.

Незнакомая речь. Резкая, отрывистая, с гортанными звуками и странными акцентами. Ничего общего с певучим наречием местных или даже с грубым, но знакомым говором городских. Это был язык чужаков.

Я растворился в тени вековой ели, слился с узором коры и мха. Мои движения стали бесшумными, дыхание — медленным и глубоким, как у спящего зверя. Я пополз на звук, как ползет дым, невидимый и неосязаемый.

Они расположились на небольшой поляне у высохшего русла ручья. Их было человек десять. Не селяне, не охотники. Воины. Все одеты в темную, практичную форму без опознавательных знаков, но с качественной, матовой бронепластиной на груди и плечах. Оружие — не кустарные обрезы, которые я видел в деревне, а современные автоматы с примкнутыми магазинами, у двоих — компактные, хищного вида арбалеты со сложными прицелами. Один неторопливо чистил длинный, серый нож с длинной рукоятью — явно артефакт, напитанный силой для борьбы с духами или броней.

Но больше всего меня насторожило другое. От них тянуло эфиром. Тонким, едким запахом озона и перегретого металла, что выдает работающую магию. Среди них был хотя бы один маг. Возможно, и больше. Их ауры были приглушены, спрятаны, как и моя, но я чувствовал сдержанную мощь, готовую вырваться наружу.

Их лагерь был обустроен как временная стоянка, но расположились они с максимальным комфортом. Заметил я и ящики с каким-то оборудованием, и компактную рацию, антенну, замаскированную под сук. Это были профессионалы. Опасные.

И вот что венчало эту картину, заставляя ледяную ярость подниматься по моему позвоночнику: в стороне, у подножия огромной старой березы, сидели три девушки. Их руки были связаны за спиной, рты заклеены серебристой лентой. Одежда на них была порвана, лица испачканы землей, со следами побоев. В их широко раскрытых глазах стоял немой, животный ужас. Они были не из Устья. Чужие. Похищенные.

Гадать, кто разбил лагерь в лесу, больше не стоило, все было ясно и так — людоловы.

Старая, как мир, гнусная профессия. Но эти не были похожи на убогих работорговцев. Их оснащение, выправка, дисциплина — все говорило о серьезной организации. О заказной работе.

Я замер, вжимаясь в землю. Мой первоначальный порыв — ринуться и вырезать их всех — уступил место холодному, расчетливому анализу. Десять вооруженных до зубов бойцов, среди них маг, возможно, даже не один. Лобовая атака — безумие. Нужно было наблюдать, понять их слабые места, режим караула, вычислить, кто главный.

Я замер в своем укрытии и следил. Они говорили мало, общаясь короткими, отрывистыми фразами. Движения выверенные, экономные. Охранники по периметру сменялись без лишних слов. Маг — им оказался коренастый мужчина с бритой головой и шрамом через глаз — сидел в стороне, что-то настраивая на портативном устройстве, похожем на планшет. Его пальцы порой вспыхивали слабым синим светом.

И вот один из них, здоровенный детина с бычьей шеей и пустым взглядом, вдруг тяжело поднялся. Он что-то хрипло сказал своим, и те хмыкнули в ответ, похабно ухмыляясь. Он направился к пленницам. Девушки съежились, пытаясь отползти. Здоровяк схватил одну, самую молодую, за длинную русую косу и рывком поднял на ноги. Она забилась, издавая приглушенные, безумные от ужаса звуки под лентой.

— Тихо, сучка, — просипел он на ломаном, но понятном языке. — Прогуляемся, красавица. Разомнем косточки.

Он поволок ее от лагеря, прямо в мою сторону. Его товарищи проводили его смешком, кто-то крикнул вслед что-то непристойное. Они были уверены в себе. Полностью.

Их уверенность стала их приговором.

Людолов тащил пленницу, не глядя по сторонам, поглощенный своими грязными намерениями. Он прошел в двадцати шагах от меня, углубляясь в чащу. Я двинулся за ним, тенью, совершенно бесшумной. Моя ярость была холодной, абсолютной, сконцентрированной в точке острее любого клинка.

Наконец громила нашел подходящее место — небольшой пригорок, скрытый завесой папоротников. Он швырнул девушку на землю и стал расстегивать пояс. Пальцы чужака чуть подрагивали от возбуждения, и я буквально физически чувствовал его радость от вида беспомощной пленницы.

— Now, my pretty… — буркнул он на своем языке.

Это были его последние слова.

Я не стал использовать меч. Не стал использовать магию. Это должно было быть тихо. Мгновенно.

Словно ночной кошмар, я возник позади него. Моя левая рука закрыла ему рот, запрокидывая его голову. Правая — с длинным, отточенным охотничьим ножом, что я всегда носил за голенищем, — совершила одно быстрое, точное движение.

Сталь вошла под основание черепа, перерезая спинной мозг, и вышла у кадыка. Даже хрипа не последовало. Лишь короткий, влажный звук и судорожный вздох, застрявший в глотке. Его тело обмякло, глаза закатились, полные неожиданности, а не боли. Я не дал ему упасть, тихо опустил тело на мягкий мох.

Девушка вся сжалась в комок, зажмурилась, ожидая удара. Но его не последовало. Она услышала лишь странный, мягкий звук и тишину. Закрытые глаза осторожно приоткрылись, в них плескался ужас.

Я стоял над ней, вытирая лезвие о плащ мертвого людолова. Кровь была темной и липкой. Внимательно посмотрел на девушку, готовясь вырубить, если она решит заорать. В ее глазах читался уже не просто животный ужас, а непонимание. Я не был похож на спасителя. Я был пугающей тенью с окровавленным ножом.

— Молчи, — тихо, но властно приказал я, и моя воля, окрепшая в боях, заставила ее замолчать, подавив рвущийся наружу крик. — Лежи здесь. Не двигайся. Ни звука.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Я накинул на нее плащ мертвеца, скрыв ее с головой, а тело несостоявшегося насильника оттащил в густые заросли папоротника. Обыскивать пока не стал — успеется.

Настороженно обернулся к лагерю. Но никто ничего не услышал. Их смех и разговоры продолжались. Они потеряли одного человека и даже не заметили этого.

Но теперь их было не десять. Девять.

— Я сниму с тебя ленту, и ты ответишь на мои вопросы. Без криков, воплей и плача. Тихо, внятно и понятно. Сможешь? — спросил я ее, присаживаясь рядом и откидывая плащ.

Быстрые кивки — такие энергичные, что мне показалось, у нее сейчас отвалится голова — были мне ответом.

Все же сомневаясь, я осторожно потянул ленту, отрывая ее от лица девушки — да, так больней. Но если дерну резко, она точно заорет.

— Кто ты такая, откуда и кто эти? — дернул я головой в сторону стоянки бандитов.

— Я Аня. Аня Савельева из деревни Глухово, что в двадцати километрах отсюда на север. Пошли с подругами в лес по грибы, а тут эти налетели. Слова не дали сказать — повязали и утащили, — быстро, чуть глотая слова, зашептала она.

— Кто они?

— Не знаю. Но слышала, что пришли из Пшесского воеводства. Правда, говорят по-саксонски.

— Понимаешь их язык?

— Немного. Нас в школе ему учили, — почему-то смутилась она.

— Зачем вы им?

— Для обряда какого-то. Я не все поняла, да эти не особо и говорили при нас о деле. Только сальные шутки отпускали.

— Обряда, говоришь? — напрягся я. — Если захвачу кого живым, сможешь его понять?

— Они ж не расскажут…

— У меня и мертвые заговорят, если я того захочу. И поверь мне, болтают они еще похлеще живых. Так что? Сможешь?

— Если не все, то многое. А лучше вы Марийку освободите — ну, это та, с черными волосами. Она лучше их язык знает, отличница.

— Марийка, говоришь? — задумался я. — Ладно. Сиди тут и не дергайся. Чтоб даже звука от тебя не услышал. Как все закончим, провожу вас обратно в деревню. И это… Не выкай мне. Чай, не басурманин я какой.

— А как же к вам… К тебе обращаться?

— Дед Славик зови, — вспомнил я прозвище, данное мне Вероникой. Сердце чуть кольнуло. Как там девчонки, столько времени прошло…

— Да какой же вы дед?..

— Все. Молчок. Потом об этом будем говорить. Я пошел, а ты затаись.

Развернувшись, я пополз в сторону лагеря людоловов, испытывая азарт. Ведь охота только начиналась. Они считали себя хищниками. Они крупно ошибались. В их лес пришел настоящий хищник. И он был голоден.

Я снова растворился во мраке, готовясь выбрать следующую жертву. Их уверенность была их слабостью. А мой гнев — моим самым острым клинком. Пришедшая на мою землю нечисть сдохнет. Тут без вариантов. Пора напоить мой меч кровью. Кровью живых, что хуже мертвых…

Глава 8

Время в лесу текло иначе. Оно измерялось не минутами, а биением сердца, сменой караулов, перемещениями теней у костра. Я стал частью пейзажа — холодным камнем, корягой, пятном мха. Мои глаза, привыкшие к полумраку, видели все. Каждое движение, каждый взгляд, брошенный в сторону чащи, откуда не возвращался их товарищ.

Они еще не беспокоились. Слишком уверенные в себе. Двое сменили часовых у периметра, остальные продолжали негромко переговариваться, чистить оружие, один даже разогревал на горелке консервы. Бритоголовый маг все так же копался в своем устройстве, изредка бросая короткие, отрывистые команды. Но напряжение росло. Невидимой паутиной оно оплело поляну. Они начинали чувствовать, что что-то не так.

Их вожак, крепкий, жилистый мужчина с лицом, изборожденным шрамами, первым не выдержал. Он отложил свой автомат и встал, руки уперлись в бока.

— Garth! — его голос, хриплый и командный, резанул тишину, заставив вздрогнуть даже его людей. — Garth, where the hell are you? Finish your business already!

Тишина в ответ была громче любого крика. Птицы в отдалении смолкли, будто тоже прислушиваясь.

Вожак поморщился, плюнул.

— Garth! Answer me, bitch! Don't make me look for you!!!

Ничего. Только шелест листьев на ветру.

По лагерю прошел нервный смешок, но он тут же затих под тяжелым взглядом вожака. Его лицо стало мрачным. Он что-то рявкнул на своем языке, и два бойца, сидевшие ближе всего к лесу, мгновенно вскочили на ноги, хватая оружие. Это были не те увальни, что тащились в караул. Это были острые, быстрые псы, почуявшие опасность.

Короткий инструктаж. Вожак махнул рукой в ту сторону, куда уволок девушку Гарт. Двое кивнули, обойдясь без лишних слов. Их движения стали собранными, профессиональными. Они проверили затворы на автоматах, сняли с предохранителей. Больше не было и тени той расслабленности.

Затем бандиты вошли в лес. Не так, как их товарищ — грубо, прямо, с похабным смехом. Они двигались как одно целое, прикрывая друг друга, стволы автоматов описывали плавные дуги, выискивая цель в полумраке. Их глаза, привыкшие к яркому свету костра, жадно вглядывались в сумрак, но я был неотъемлемой частью этого сумрака.

Они прошли буквально в двух шагах от меня. Я слышал их сдавленное, напряженное дыхание, чувствовал исходящий от них запах пота и адреналина. Они смотрели вперед, вглубь чащи, туда, где лежало тело Гарта. Они искали угрозу вдали. Ошибка.

Я дал им пройти. Позволил углубиться в лес на десяток метров, отрезая себя от лагеря. Теперь между мной и остальными была стена деревьев. Их товарищи ничего не увидят и не услышат.

Я возник за их спинами бесшумно, как сгустившаяся тьма. Они шли друг за другом, и я выбрал того, кто был сзади. Мой левый локоть с каплей эфира с силой обрушился ему на основание черепа — точный, сокрушительный удар, рассчитанный не на убийство, а на мгновенное отключение. Он рухнул на землю, как подкошенный, даже не успев понять, что произошло.

Его напарник, услышавший лишь мягкий шум падения, обернулся. Его глаза, широко раскрытые от удивления, встретились с моими. Он попытался вскинуть автомат, но было поздно. Моя правая рука уже метнулась вперед. Лезвие ножа блеснуло тусклым светом и вошло ему в горло, под челюсть, перерезая голосовые связки и яремную вену. Я зажал ему рот своей ладонью, не давая издать ни звука. Он затрепыхался, пытаясь вырваться, его глаза смотрели с ужасом и непониманием. Но сила уходила от него вместе с хлещущей из раны кровью. Через несколько секунд он обмяк в моих руках.

Я тихо опустил его тело на землю рядом с его товарищем. Первый все еще был без сознания, дышал тяжело и хрипло. Я быстро обыскал их, отбросил в сторону автоматы и рации. Потом перевернул того, что был жив, порвал его куртку и заткнул ему рот плотным кляпом из обрывка ткани. Его руки я скрутил за спиной той же самой липкой лентой, которой они связывали своих пленниц. Прочно, намертво.

А после оттащил оба тела в густые заросли папоротника, подальше от тропы, и набросал сверху веток. Не идеальная маскировка, но за естественный бурелом сойдет. Тем более в темноте. А до утра эти точно не доживут. Оставлять за спиной подобную мерзость я не был намерен. К тому же пленница что-то говорила о ритуале — не связан ли он с мертвяками? Иначе зачем бы им понадобились человеческие жертвы?

Я вернулся на свой пост, снова слившись с тенью. Мои руки были чистыми — я вытер их о мох. Внутри царила ледяная, абсолютная ясность. Никакой ярости. Никакого волнения. Только холодный, безжалостный расчет.

Теперь их оставалось семеро. Семь профессиональных, хорошо вооруженных бойцов и маг. Но их уверенность была подорвана. Они потеряли троих, даже не увидев врага. Теперь они знали — в лесу что-то есть. Что-то опасное. Что-то, что выбивает их бесшумно и эффективно.

Я наблюдал. Прошло минут пятнадцать. Никто не возвращался. В лагере воцарилась неестественная тишина. Они перестали говорить. Все были на ногах. Оружие — в руках. Маг отложил свое устройство и встал рядом с вожаком. Он что-то говорил ему тихо, быстро, его пальцы нервно теребили какой-то амулет на шее.

Вожак слушал, его лицо было каменным. Потом он резко кивнул и что-то крикнул своим людям. Те мгновенно сгруппировались, образовав контролируемый периметр вокруг поляны, спинами друг к другу, стволы наружу. Они больше не были охотниками. Они стали загнанным зверем, готовящимся к круговой обороне.

Их глаза, полные напряжения и страха, впивались в окружающий лес, пытаясь разглядеть в нем угрозу.

Они смотрели прямо на меня и не видели ничего.

Уголок моего рта дрогнул в подобии холодной улыбки.

Охота продолжалась. Теперь инициатива была полностью в моих руках. Я мог ждать. Я мог исчезнуть, оставив их гнить в их страхе. Или я мог нанести следующий удар. Более громкий. Более жестокий.

Я выбрал ожидание. Пусть ночь и неизвестность сделают за меня часть работы. Пусть их нервы сдают первыми.

Я был терпелив. У меня было все время в мире. А у них его с каждым ударом сердца оставалось все меньше и меньше.

Я стал лесом. Моё дыхание совпадало с шелестом листвы на ветру. Сердцебиение — с мерным током соков в древних стволах. Каждая пора моей кожи читала малейшие вибрации воздуха, каждая клетка впитывала запахи — страх, пот, металл, озон от готовой сорваться магии. Я не был в лесу. Я сам был этим лесом. И лес смотрел моими глазами на непрошеных гостей.

Я видел, как трещит их дисциплина. Видел, как пальцы, привыкшие к холодному прикладу, начинали непроизвольно подрагивать. Как взгляды, прежде уверенные и жесткие, теперь лихорадочно метались по опушке, выискивая невидимого врага. Слышал их дыхание — уже не ровное и глубокое, а короткое, прерывистое, хриплое. Дыхание загнанного в угол зверя, который чует хищника, но не видит его.

Страх неизвестности — он всегда был острее страха смерти. Смерть ты можешь увидеть, в нее можно стрелять. А вот пустота, молчание, с которым бесследно исчезают твои люди… Оно разъедает душу.

— Кто тут⁈ — внезапно заорал один из них, самый молодой, с трясущимися руками. Он говорил на ломаном, уродливом русском, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Выходи, тварь! Покажись!

Его крик прозвучал громко, неприлично громко, и тут же утонул в давящей тишине леса. Его товарищи даже не обернулись на него. Они тоже были напряжены.

И тогда я решил добавить немного… давления.

Я не шевельнул губами. Звук родился глубоко внутри, в самом сердце моей воли, и я выпустил его наружу не ртом, а всем своим существом, вплетая в него крошечную, почти невесомую крупицу эфира — каплю магии, что делала голос не моим, а голосом самой ночи, самого леса.

Я не кричал. Я выдохнул. И ветер, мой верный союзник, подхватил этот выдох и понес его, множа и искажая.

— Смерть…

Это был всего лишь шепот. Едва слышный, будто шелест сухих листьев под чьей-то невидимой ступней. Он прозвучал справа от них.

Головы бандитов резко повернулись в ту сторону. Стволы автоматов последовали за ними.

Тишина. Напряжение достигло пика.

И ветер, играя, донес с другой стороны, слева, чуть громче:

— Смерть…

Они закрутились волчком, уже почти не контролируя себя. Их вожак что-то хрипло скомандовал, пытаясь вернуть контроль, но его голос дрожал.

И тогда костер, у которого они стояли, — их маленький островок света и тепла в огромном, враждебном море тьмы, — вдруг неестественно полыхнул вверх, выбросив сноп искр. И из самого сердца пламени, с шипением и треском, вырвалось слово, обжигающее и ясное:

— СМЕРТЬ!

Это стало последней каплей. Чаша их нервного напряжения переполнилась.

— А-а-а-а! — завопил тот самый молодой бандит и, не целясь, дал длинную очередь в темноту, туда, где мрачно стоял лес.

Его истерика стала спичкой, брошенной в пороховую бочку. Словно по команде, все остальные тоже открыли огонь. Грохот выстрелов оглушительно разорвал тишину ночи. Свет вспышек ослеплял их же самих, выхватывая из мрака перекошенные гримасами страха лица. Они палили куда попало — в деревья, в кусты, в небо. Пули со свистом проносились мимо, расщепляя кору, срезая ветки.

Маг, тот самый, с бритым черепом, взметнул руки. Его аура вспыхнула синим пламенем, и сгусток магической энергии, нестройный и дикий, рванул от него в сторону леса, поджигая кустарник и оставляя на земле черный, дымящийся шрам.

Это была красивая, оглушительная, бесполезная истерика. Они тратили боеприпасы и силы, стреляя в пустоту. Их страх ослеплял их лучше любой тьмы.

Я укрылся за массивным, вывороченным с корнем буреломом. Высокий, покрытый мхом корень был надежным щитом. Я сидел на корточках, абсолютно спокойный, и наблюдал за этим фейерверком безумия. Каждый выстрел, каждый всплеск магии приближал их к концу. К истощению.

Шум был оглушительным. Но сквозь него я слышал главное — лязг затвора, когда магазин опустошался, и панические крики: «Перезаряжаю!»… «Где он⁈»… «Курт, прикрой!»…

Их хаотичный огонь стал стихать. Рожки пустели. Магия мага стала тусклее — он тоже выдыхался, его силы не были безграничны.

И тогда наступила новая тишина. Глубокая, звенящая, наполненная запахом пороха, гари и страха. Они стояли, тяжело дыша, закуривая сигареты дрожащими руками, вглядываясь в дымную мглу, которую сами и создали. Они ничего не увидели. Никаких тел, никакой крови. Только изрешеченные деревья и выжженную землю.

Их вожак, с лицом, посеревшим от ярости и бессилия, наконец принял решение. Он что-то просипел своему магу. Тот мрачно кивнул.

Короткая, отрывистая команда. И все шестеро, построившись в каре, стволами наружу, медленно, осторожно двинулись вперед. Но не к своей технике. Нет. Они двинулись в сторону леса. Туда, откуда доносился шепот. Туда, где пропали их люди.

Они решили идти на меня. Войти в мой дом. Один остался сторожить пленниц, но, кажется, он был на грани, и готовился банально сбежать. Но кто ж ему позволит? Никто из них не покинет на своих ногах это место, которое скоро станет их могилой.

Холодная волна удовлетворения прокатилась по мне. Тактика сработала. Они сделали именно то, чего я ждал. Они покинули свою маленькую крепость на поляне и пошли туда, где у меня было преимущество. Туда, где правил я.

Поэтому я отступил глубже в чащу, растворяясь в тенях. Мои пальцы обрели знакомую тяжесть рукояти ножа.

Они вошли в лес, в мой дом. И мой дом ожил, чтобы встретить их. Ведь теперь они были на моей территории.

Их каре, такое грозное на поляне, здесь, среди вековых стволов и спутанных корней, распалось почти мгновенно. Лес не терпит прямых линий. Он ломает порядок, навязывает свой хаотичный, древний ритм. Они пытались держать строй, цеплялись друг за друга взглядами, но с каждым шагом густая стена зелени разъединяла их, заставляя огибать буреломы, продираться сквозь колючий малинник.

Я стал тенью, скользящей между деревьями. Я был везде и нигде. Я был шепотом ветра в верхушках сосен. Я был скрипом ветки под несуществующей тяжестью. Я был холодком по спине, заставляющим оглянуться в пустоту.

Первый пал, даже не успев понять. Он отстал на секунду, чтобы поправить зацепившийся за сук приклад. Этой секунды хватило. Я свесился с толстой ветки дуба, как огромная летучая мышь, обхватил его голову руками и резко, с глухим хрустом, провернул. Тело бесшумно осело в папоротник. Я уже был на другом дереве.

— Ханс? — тихо окликнул его напарник, обернувшись. — Ты где?

Ответом ему была только тишина. Он сделал шаг назад, настороженно подняв автомат. Его спина на миг прижалась к широкому стволу старой липы.

Из самой тени ствола, из миража коры и мха, вынырнуло мое лезвие. Короткий, точный удар под ребра, направленный вверх, к сердцу. Его глаза округлились от шока, он попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но из горла вырвался лишь клокочущий, булькающий звук. Я прикрыл ему рот ладонью и медленно, бережно опустил его на землю, как укладывают спать ребенка. Забрал его оружие, отбросил в чащу.

Их осталось четверо.

Они уже не шли. Они пятясь, сбились в кучку, спинами друг к другу, стволы дрожали, описывая судорожные круги. Их дыхание стало частым, поверхностным, свистящим.

— There's someone here! — зашептал один, и в его голосе слышалась настоящая истерика. — He's everywhere! He's everywhere, my God!

— Shut up! — рявкнул вожак, но его собственный голос дал трещину.

Маг что-то бормотал, в его руках загорелся синий, неровный свет шара энергии. Он метнул его наугад в темноту. Шар просвистел между деревьями, осветив на мгновение пустоту, и с грохотом взорвался где-то вдали, запалив сухостой.

Вспышка ослепила их на секунду.

Мне хватило и этого.

Я шагнул из-за дерева прямо перед ними, в полушаге от их круга. Один из бойцов, тот, что шептал, увидел меня. Его глаза стали огромными, полными немого ужаса. Он попытался вскинуть автомат.

Мой клинок блеснул, описывая короткую дугу. Он не успел даже пикнуть. Но я не стал убивать его. Я перерезал ремень его автомата и ушел обратно в тень, пока оружие с глухим стуком падало на землю.

— А-а-а! Он здесь! — завопил он на неплохом русском, хватая себя за грудь, ожидая найти там рану.

Его крик, полный чистого, животного страха, окончательно добил нервы его товарищей.

Это был конец их дисциплины. Началась паника.

Они побежали. Не как отряд. Как стадо испуганных овец, бросившихся прочь от невидимого волка. Они забыли про круговую оборону, про товарищей, про все. Они бежали туда, откуда пришли — к поляне, к своей технике, к иллюзии безопасности.

Но я не был намерен никого выпускать.

Бегство сделало их легкой добычей. Я двигался параллельно им, бесшумно скользя по темной стороне леса, словно хищная рыба у самого дна. Один споткнулся, упал. Он даже не успел подняться. Моя тень накрыла его, и больше он не встал.

Другой, обезумев от страха, отстреливаясь на бегу, побежал прямо в старую волчью яму, искусно замаскированную слоем хвороста и прошлогодней листвы. Случайно ее нашел — повезло. Его крики, полные боли и отчаяния, быстро оборвались.

Их осталось двое. Вожак и маг.

Они вырвались на поляну, запыхавшиеся, окровавленные, с выпученными от ужаса глазами. Они оглянулись на гнетущую, молчаливую стену леса, из которой не вернулся никто.

Маг, с лицом искаженным гримасой ярости и страха, взметнул руки, собирая последние силы для какого-то мощного заклинания. Воздух затрещал, заряжаясь энергией.

Он не успел его произнести.

С высокого дерева на краю поляны, словно сгусток самой ночи, на него спикировала моя фигура. Я приземлился ему на плечи, сбив с ног. Раздался оглушительный хруст костей. Маг забился в предсмертных судорогах, и его невыпущенная магия рванула внутрь него самого, оставив после лишь обугленный, дымящийся труп.

Я медленно поднялся на ноги. Один.

Тишина. Только потрескивание догорающего костра да тяжелое, прерывистое дыхание последнего выжившего…

Глава 9

Вожак. Он стоял в паре метров, опустив автомат. Смотрел на меня. Уже не со страхом. С отчаянием, с ненавистью, с каким-то почти животным пониманием. Он видел перед собой не человека. Он видел неумолимую судьбу. Саму смерть, пришедшую за ним.

— Who are you? — выдохнул он на своем языке, и его голос был хриплым, надломленным.

Я сделал шаг вперед. Плащ мой даже не колыхнулся. На моем лице не было ни ярости, ни злорадства, ни угрозы. Лишь холодное, абсолютное безразличие палача, выполняющего свою работу.

— Justice, — тихо ответил я, и это слово прозвучало на его родном языке, врезаясь в сознание ледяной иглой.

Я, наконец, вспомнил этот язык — язык лыцарей, что приходили к нам в набеги. Злобные норманы, без чести и совести. Я плохо его знал, но пара слов сохранилась в памяти.

Вожак банды людоловов остался один. Последний из десятка. Он стоял посреди поляны, освещенный дрожащим светом догорающего костра, и смотрел на меня. И в его глазах, в этих выцветших от предчувствия скорой гибели глазах, я увидел это. Не мольбу. Не животный ужас. Признание. Он видел свою смерть, стоящую перед ним в облике закаленного в боях мужчины с глазами старше этих лесов. И он принял эту неотвратимость.

Ни слова не говоря, он резким движением отшвырнул свой автомат в сторону. Потом расстегнул разгрузочный жилет, позволив ему с грохотом упасть на землю. Сорвал с себя куртку, бросил ее под ноги. Остался в одних застиранных штанах и сапогах. Его торс был покрыт шрамами и налившимися мускулами. В его правой руке привычно и уверенно засверкал длинный, отточенный боевой нож с грубым серым клинком. Зубья на обухе красноречиво говорили, что это орудие не для кухонных дел.

Он не просил пощады. Он бросал вызов. Последний вызов воина, который знает, что ему конец, но хочет встретить его с оружием в руках. Честно.

Да, он не заслуживал такой чести. Работорговец, насильник, отброс. Я должен был просто прикончить его, как и остальных. Но эта молчаливая готовность, эта последняя капля достоинства, что еще теплилась в его опустошенной душе, тронула что-то во мне. Глубоко, под грудой веков и ярости, отозвался кодекс тех, кто сражался лицом к лицу, а не стрелял в спину.

Я медленно, не сводя с него глаз, расстегнул плащ. Он упал на землю бесшумно. Снял темную, пропитанную потом и дымом куртку. Тоже остался в простых штанах и сапогах. Мое тело, старое, иссеченное шрамами, но налитое новой, звериной силой, дышало ровно и спокойно. Мой собственный нож, простой, но смертоносный, без лишних украшений, лег мне в ладонь как родной.

Мы застыли друг напротив друга. Два острова в море смерти. Тишина на поляне стала абсолютной, давящей. Даже костер, казалось, перестал трещать, затаив дыхание. Лес наблюдал.

Он рванулся первым. Взрывное, яростное движение. Нож его свистнул в воздухе, целясь мне в горло. Я не отступил. Встретил его клинок своим. Звонкий, сухой лязг стали оглушительно прокатился по поляне. Искры брызнули в темноту.

И запела песня.

Песня смерти. Дуэт из злого звона стали, тяжелого хриплого дыхания, ворчания усилий и резких выдохов при выпадах.

Мой противник был силен. Быстр. Опытен. Его удары сыпались на меня градом — колющие, режущие, с подворотом, с обманом. Он пытался найти брешь в моей обороне, прорваться, дотянуться клинком до живой плоти.

Но я был не просто быстрее него. Я был непредсказуем, а сам видел его намерения за миг до того, как его мышцы начинали движение. Читал его по легкой дрожи плеч, по направлению взгляда, по переносу веса. Я не блокировал удары — отклонял, парировал, уводил. Мой клинок был не просто сталью, а продолжением моей руки, моей воли, плавным, неумолимым потоком, что огибал его яростные атаки.

Он кружил вокруг меня, пытаясь зайти сбоку, сзади. Но я был везде. Мои ноги, помнившие тысячи боев, двигались сами, занимая идеальную позицию. Мы были как две стихии. Он — яростный и неуправляемый смерч, я — холодный, непоколебимый утес.

Поняв, что его тактика не работает, он пошел на отчаянный шаг. Сделал широкий замах, наотмашь, пытаясь зацепить мою руку. Я ушел от лезвия на сантиметр, и инерция понесла его вперед. На мгновение его грудь оказалась открыта.

Мгновения мне хватило.

Моя рука метнулась вперед. Коротко, резко, без замаха. Чисто.

Его нож с грохотом упал на землю. Он замер, широко раскрыв глаза. Из его горла, чуть ниже кадыка, сочилась тонкая, темная струйка крови. Он попытался сделать вдох, но вместо этого издал лишь тихий, свистящий звук. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Лишь удивление. И… признательность.

Он рухнул на колени, потом медленно, как подкошенное дерево, повалился на бок. Его тело дернулось раз, другой — и замерло.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Песня стихла. В воздухе пахло кровью, порохом и тишиной после бури.

Я поднял его нож, осмотрел его и швырнул ему на грудь. Пусть заберет его с собой в Навь.

После этого собрал в кучу тела его людей, накрыл их хворостом и сухой травой. Потом простер руку. Мне не нужно было сложных заклинаний. Достаточно было искры. Моего гнева. Моего презрения.

— Гори, — прошептал я.

Пламя вспыхнуло сразу — яростно, жадно поглощая мертвую плоть. Оно пылало высоко в небо, освещая поляну зловещим, оранжевым светом. Я стоял и смотрел, как горит последнее свидетельство этой ночи.

Дождавшись, пока тела не обратятся в пепел, я сплюнул на них, повернулся и ушел в лес. Девушки были там же, где я их и оставил. Они сидели, обнявшись, дрожа от холода и страха. Рядом, у дерева, лежал тот, кого я оглушил и связал. Он уже пришел в себя и с диким ужасом смотрел на меня.

Я перерезал веревки на ногах девушек.

— Идите за мной, — велел им, и в моем голосе не было места для возражений.

Взвалив связанного бандита на плечо, как мешок с мукой, я двинулся в сторону поляны. Бывшие пленницы покорно поплелись за мной, как загипнотизированные.

Там, у потухшего костра, я бросил бандита на землю. Девушки съежились, глядя на него с ненавистью.

— Воды, — бросил я одной из них, указывая на флягу у брошенного рюкзака.

Она принесла. Я выплеснул воду в лицо бандиту. Он затрепыхался, закашлялся. Его глаза, полные животного страха, бегали по сторонам, пока не остановились на мне.

Я встал над ним, заслонив собой звезды.

— Говори, — приказал я, и мой голос был тихим, но в нем звенела сталь, от которой кровь стыла в жилах. — Кто вы? Кто вас послал? Зачем вы здесь?

Он попытался что-то невнятное буркнуть, потом пустил слезу, сделав вид, что не понимает.

Я не стал повторять вопрос. Я просто посмотрел на него. Вложил в свой взгляд всю тяжесть прожитых веков, всю холодную ярость воина, видевшего тысячи смертей. Вложил обещание боли, по сравнению с которой смерть покажется милостью.

И его воля сломалась. Он обмочился, слезы вновь потекли по его грязным щекам.

— Мы… мы «Ящеры»… — залепетал он неожиданно на хорошем русском. — Нас наняли… наняли достать… девушек. Особенных…

— Каких? — моя тень накрыла его полностью.

— Чистых! — выдохнул он, суча ногами и пытаясь отодвинуться от меня подальше. — Девственниц! Для обряда! Нам сказали… в этих лесах есть деревни, где старые крови… где девушки… подходят…

— Не сходится. Зачем тогда ваш воин потащил девушку в лес, если вам они нужны чистые?

Он отвел взгляд, облизал пересохшие губы:

— Не обязательно лишать ее девственности. Есть иные способы получить удовольствие….

Дальше он говорил без понуждения с моей стороны, торопливо, рыдая и путаясь. Мелкая сошка, простой исполнитель чужих приказов, знал он мало. Но из его слов складывалась ужасная картина. Их наняли для похищения «чистых» девушек, с ненарушенной древней кровью, для какого-то темного ритуала. Этот отряд был лишь одним из многих, что действовали по всему региону.

— Кто вас нанял? — спросил я, и в воздухе запахло озоном.

— Не знаю, клянусь! — захлебнулся он. — Связь через посредников! Платили хорошо! Электронными деньгами! Говорили, что нужно для большого дела… для пробуждения… я не знаю чего!

Он говорил правду. Я чувствовал это. Да, он был всего лишь пешкой. Но пешкой в большой, страшной игре.

Я выпрямился. Задумчиво посмотрел на горящие угли костра, в котором сжёг его товарищей.

Пробуждение. Ритуал. Девственницы со старой кровью.

Все сходилось. Все вело к одному. К тому, кого я искал.

К Хозяину.

Я повернулся к девушкам.

— Сидите тихо. Как закончу с ним, займемся вами. Пошарьте по пожиткам этих — наверняка ведь голодные. И соберите все ценное, пригодится.

Они кивнули и сорвались с места, будто за ними черт приглядывал.

Я посмотрел на последнего людолова.

— А с тобой, — сказал я тихо, — мы еще поговорим. Подробнее.

Он зарыдал, понимая, что его смерть лишь отложена, но неизбежна.

Я поднял его и поволок за собой, вглубь леса. Ночь была в самом разгаре. А у меня накопилось много вопросов.

Информация, выжатая из последнего людолова, была мутной и обрывочной, как вода из болотной лужи. Он лопотал о «точке сбора» к северо-востоку, в глухой заболоченной части леса, куда свозили «груз». Бормотал про «каменную гряду», про «старую карту». Он был слишком ничтожен, чтобы знать больше. Пешка, видевшая лишь свой квадрат на доске. Но и этого было достаточно. У меня было направление. Место, откуда тянулись нити.

Когда его лепет иссяк и превратился в бессвязный поток мольб и обещаний, я прервал его. Быстро и без жестокости. Мой клинок освободил его, положил конец его страху. Он не заслуживал больше моих мыслей. Просто еще одно тело, которое нужно утилизировать.

Затем я обыскал лагерь с методичной, почти машинальной педантичностью. Оружие — автоматы, арбалеты, ножи — я собрал в кучу. Оно было чужим, бездушным, но смертоносным. Его можно было обменять или использовать. Деньги — пачки тех самых разноцветных бумажек, что теперь правили миром, — я нашел в походной кассе вожака. Я сунул их во внутренний карман, не считая. Документы, рации, карты — все это пошло в отдельную кучу. Возможно, в этом хламе была зарыта еще одна зацепка.

Я вернулся на поляну, нагруженный, как вьючное животное. Девушки, от страха толком ничего не собравшие, сидели на земле, при моем появлении вздрогнули и сжались. Их глаза, огромные и пустые от пережитого ужаса, следили за каждым моим движением.

Я сбросил трофеи на землю с глухим стуком. Они снова вздрогнули. Я окинул их взглядом. Три тени в рваной одежде. Испуганные, голодные, совершенно беспомощные. Бросить их здесь — значило обречь на смерть. Вести с собой — обрекать себя на обузу.

Решение пришло быстро, как всегда, — холодное и практичное. Устье. Дед Захар. Деревня была островком безопасности в этом море хаоса, пусть и убогим. Он сможет их приютить. Решать их судьбу — не моя забота. Моя забота — охота.

Дорога в деревню предстояла неблизкая. Груза оказалось больше, чем я мог унести один, если хотел сохранить мобильность. Я оценивающе посмотрел на девушек. Они были измождены, испуганы, но не ранены. Ноги целы.

Я подошел к куче трофеев. Отобрал самое ценное и легкое — артефакты, документы, пару компактных арбалетов, ножи. Сложил это в свой собственный, пустой теперь рюкзак, снятый с одного из мертвецов. Потом развернулся к девушкам.

Они смотрели на меня, затаив дыхание.

— Встать, — сказал я, и мое слово прозвучало как приказ, не терпящий возражений.

Они поднялись на дрожащих ногах, покорные, как овцы.

Я распределил оставшуюся ношу между ними. Одной отдал два автомата, снятые с предохранителей, стволами вниз. Другой — ящик с патронами. Третьей — свернутую палатку и провизию, найденную в лагере.

— Несите, — бросил я коротко. — Кто уронит или отстанет — оставлю в лесу.

В их глазах не было благодарности. Был лишь животный, инстинктивный страх, заставляющий подчиняться более сильному хищнику. Они молча взвалили на себя груз, сгорбившись под его тяжестью.

Я взметнул свой рюкзак за спину, проверил клинок и тронулся в путь, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, идут ли они за мной. Я знал, что пойдут. Страх — лучший погонщик.

Мы двинулись в сторону Устья. Я шел впереди, прокладывая путь через чащу, чувства были обострены до предела, выискивая любую опасность. Девушки плелись сзади, слышно было их тяжелое, прерывистое дыхание, хруст веток под ногами, лязг металла. Я был волком, ведущим за собой стадо испуганных ягнят.

Мы шли несколько часов. Лес постепенно менялся, становился светлее, знакомее. Девушки, изможденные, едва волочили ноги, но ни одна не посмела остановиться или заплакать. Они боялись меня больше, чем усталости.

Когда сквозь деревья блеснул тусклый свет костров Устья и залаяли собаки, я остановился. Обернулся. Они стояли, прислонившись к деревьям, с глазами, полными надежды и страха.

— Вперед, — кивнул я в сторону деревни. — Скажите деду Захару, что вас прислал Мстислав.

Они посмотрели на меня, потом на огни деревни, не веря, что это конец.

— Мы сами не пойдем, — запротестовали они. — Может, ты с нами…

Тяжело вздохнув от того, что сам навязал себе эту мороку, я пошел вперед. Пара минут, и вот мы уже в центре деревни, нагруженные как мулы. Захар, выскочивший из дверей избы, так и застыл с открытым ртом, глядя на нас.

— Вот, привел, — сказал я, скидывая с плеч рюкзак. — Людоловы в лесу появились, так что всех предупреди, чтобы без охраны не гуляли по окрестностям. А эти из, как его… Глухово, вот. Надо бы родным их сообщить, что они у нас. Ну, и определить на постой. Накормить там, в бане попарить.

— А эти?.. Что за ними пришли…

— Уже ни к кому не придут, — усмехнулся я. — И следов, куда мы скрылись, не сыщут. Лес не даст найти тропы, по которым мы шли. Поэтому, что выйдут на вас специально, беспокоиться не стоит. Да и я еще похожу по лесу, поищу чужих. Не нравится мне их активность. К тому же, тут явный след к участившимся появлениям мертвяков. Буду искать.

— Мстислав, тут это… Устроить-то их негде. Кроме твоей новой избы, где ты один живешь, нам их и положить-то некуда.

— Ну, раз так, пусть спят у меня, — раздраженно откликнулся я. — Кинут матрасы на пол, сейчас вроде не холодно. До утра как-нибудь перетерпят.

— Это дело, — кивнул Захар. Посмотрел на девушек: — Пойдемте, я вас накормлю, да в баньке попаритесь. А тем временем с вашими свяжусь, но до завтра они у нас не появятся — прямой дороги к нам нет.

— Все решили? — мрачно посмотрел я на него. — Тогда я к себе отдыхать.

Тяжело взвалив на плечи добычу, я направился к своему временному дому, который построил своими руками на месте сгоревшего. Ничего в нем особо-то и не было — просто одна большая комната со столом, лавкой и печью. В углу стояла узкая кровать с наваленными на нее шкурами. Я тут почти не бывал, а если и заходил, то только чтобы поспать.

Скинув все с глухим шумом на пол — разбирать свои трофеи сейчас желания не было, — я отправился к реке, чтобы смыть с себя пот и кровь. Можно было очиститься эфиром, но вода все равно была нужна, для внутреннего покоя. Голова будто не верила, что я чистый, если не ощущала себя вымытой. Поэтому, поплескавшись, я вылез на берег, очистил вещи и просто лег на землю, глядя в ночное небо.

Да, оно было сейчас иным и, казалось, даже звезды изменили свое расположение. И в то же время оно оставалось моим, родным. Мы верили, что наши души, прежде чем пройти перерождение, превращаются в такие вот искорки на небе, что следят за своими потомками. И я очень надеялся, что если это так, то моим родным, глядящим сверху, не стыдно за меня…

Глава 10

Легкий шорох у двери заставил меня напрячься, и рука сама потянулась к рукояти меча. Но тревога оказалась ложной. Мои глаза, прекрасно видевшие как днем, так и ночью, различили три силуэта, что неловко топтались на входе, держа в руках выданные дедом Захаром матрасы и подушки.

Понимая, что они так и будут нерешительно мяться в дверях, опасаясь сделать лишнее движение, и ничего не изменится, пока я все не сделаю сам, я встал и без всяких расшаркиваний бросил матрасы на пол, соединив их в одну большую постель рядом с теплой печкой. Пространства для передвижения сразу стало значительно меньше, но мне было все равно.

— Спите тихо и не шумите. Кто будет храпеть, отправится ночевать на улицу, — сказал я строго.

— Дед Славик, да мы не храпим, — осмелилась возразить первая спасенная. — И спим как мышки…

— Ну, значит, и переживать не о чем. Устраивайтесь поудобней, и… В общем, отдыхайте.

— Мы тебя не успели поблагодарить за спасение. И мы хо…

— Не нужно, — перебил я ее. — Подобное я сделал бы для любого живущего. Мерзости не место на этой земле. Поэтому спите и ни о чем не переживайте. Завтра вы вернетесь домой.

Посчитав, что на этом роль утешителя выполнена мною сполна, я снова лег, накрывшись тонким одеялом, и моментально уснул.

Первые лучи солнца только начинали золотить макушки сосен, а я уже был на ногах. Холодный утренний воздух обжигал легкие, прочищал мысли от остатков короткого, тревожного сна. Внутри все пело от нетерпения. Цель была обозначена. Тропа — пусть и призрачная — вела вперед.

Я не стал тратить время на прощальные взгляды на спящее Устье. Как и не стал обращать внимания на девушек, что тихо сопели, доверчиво прижавшись друг к другу. Их дальнейшая судьба была не в моих руках и не была мне интересна. Наград за спасение я не жду, а слова благодарности излишни. Долг князя — защищать своих подданных, это моя, так сказать, работа, за которую я получаю самое главное — признание. Признание меня тем, кто имеет право отдавать приказы и тем, кто может защитить. И это ценилось в мое время выше, чем злато, самоцветы или дорогие меха.

Хотелось бы, конечно, чтобы молодые девки разогнали мне кровь, но, увы — как мужчина, я пока ничего не могу. Да, тело потихоньку восстанавливалось, но пускать драгоценные ресурсы источника и энергию убитых мертвяков на то, что не является в данный момент важным, я считал бессмысленным. Успеется еще и потешиться, моя вторая жизнь только начинается.

Мои беззвучные шаги легко уносили меня прочь от запаха дыма и людского тепла, обратно в молчаливые объятия леса, к месту вчерашней бойни. Давешняя поляна предстала перед мной пустой и тихой, если не считать воронья, робко сновавшего по краям, чуя пиршество, спрятанное под слоем пепла. Я быстро откопал тайник с оружием людоловов, перебрал его, взяв самое ценное и легкое — патроны, гранаты, пару арбалетов. Остальное, вместе с их проклятой памятью, оставил в земле. Потом вернусь и заберу. Увы, вчера, даже с учетом помощи пленниц, не получилось унести все.

Я взметнул груз на плечи и двинулся на северо-восток. Туда, куда указал своим лепетом умирающий бандит.

Пятьдесят километров. Для обычного человека — день, а то и два изнурительного пути по глухому лесу, полному опасностей. Для меня же такие расстояния начали терять свою абсолютную власть. Тело, уже вполне отдохнувшее и закаленное неделями тяжелого труда, ощущалось легким и послушным. Лес, признавший во мне своего, открывал мне свои тайные тропы. Я не бежал — я летел, едва касаясь земли, огибая непролазные буреломы с грацией змеи, перепрыгивая ручьи с легкостью оленя. Ветви деревьев сами расступались передо мной, а земля будто с готовностью подставляла под ноги самые твердые и удобные камни.

Я мчался, как воплощенная воля, как сам ветер, несущийся к своей цели. И все живое стремилось убраться с моего пути, чуя силу. А вот неживое…

Мертвяки. Одиночки, пары. Они брели безо всякой цели, словно слепые щенки, потерявшие мать. Их призыв здесь, в этой глуши, звучал сильнее. Воздух звенел от невидимой скверны, исходящей из-под земли. Я не сворачивал с их пути. Я не останавливался, чтобы вступить в бой. Мой клинок, вынутый из ножен, пел свою песню смерти прямо на бегу.

Вспышка голубого света — и лишь пепел, медленно кружась, ложится на землю. Резкий удар рукой, вкладывающий волю — и еще один рассыпается в прах. Я не поглощал их силу — она была слишком ничтожна, слишком гнила. Я просто очищал путь, как садовник срезает сорняки, не замечая их.

Зачем? — стучало в висках. Зачем их сюда вызывают? Что за сила притягивает их в эту глухомань, вдали от людей, которых можно сожрать, поглотив их силу? И я понимал, что ответы ждали меня не здесь, среди бредущих по воле инстинкта тварей, а там, на основной базе людоловов. Они были ключом. Пешками, знающими свой следующий ход.

Спустя почти три часа стремительного, почти невесомого бега я замедлил ход. Лес вокруг изменился. Стал гуще, темнее, древнее. Воздух потерял свежесть, теперь в нем витал сладковатый, затхлый запах болота и старой крови. И я почувствовал, что эти изменения несут опасность. И мои мысли тут же нашли подтверждение. Ловушки!!!

Сначала обычные — искусно замаскированные волчьи ямы, натянутые на уровне щиколотки проволочные петли, почти невидимые лески, соединенные с растяжками на гранатах. Потом добавились магические — слабые, но коварные чары, нацеленные на разум: морок, вызывающий панику и заставляющий бежать прямо в засаду; иллюзии, уводящие в сторону; знаки, выжженные на камнях, сулящие невыносимую боль незваному гостю, ступившему на запретную территорию.

Я обошел их все. Мои глаза, видящие суть, а не форму, легко различали фальшь магии. Мои ноги, помнящие тысячу троп, не ступали на подозрительную почву. Я был призраком, скользящим между капканами.

Издалека доносился неясный шум. Сначала это был просто гул, наложенный на шелест листьев. Потом он обрел форму — лязг металла, грубые окрики на том же чужом языке, рокот генератора. И еще… другой звук. Приглушенный, протяжный. Стон. Не один. Несколько голосов, сливающихся в жалобный, безысходный хор.

Мое сердце, обычно холодное и ровное, ускорило свой бег. Я подобрался еще ближе, выбирая каждую пядь земли для следующего шага с величайшей осторожностью. И наконец, нашел идеальную точку обзора — старый, полузасохший кедр, могучие ветви которого простирались над предполагаемой территорией лагеря.

Я влез на него с ловкостью куницы, сливаясь с иголками и корой, и замер, вглядываясь в то, что открылось мне ниже.

И ахнул про себя.

Это была не просто база. Это был целый укрепленный лагерь. Крепкий забор из мощных заостренных бревен, по периметру — вышки с часовыми, вооруженными не автоматами, а длинными снайперскими винтовками.

За забором бараки, палатки, несколько внедорожников с затемненными стеклами. Десятки людей в такой же форме, что и вчерашние бандиты. Они не суетились — они работали. Четко, организованно, как муравьи в огромном муравейнике.

Но самое страшное было в центре.

Там, на очищенном пятаке, стоял массивный камень, похожий на древний жертвенник. Он был темным, почти черным, и от него по земле тянулись трещины, заполненные чем-то липким и блестящим, словно смола. И к этому камню были прикованы цепями люди. Девушки. Их было человек двадцать, может, чуть больше. Изможденные, грязные, в рваной одежде. Они сидели или лежали в немой апатии, и из груди каждой выходили тонкие, почти невидимые нити черного света, которые тянулись к камню и впивались в него, словно питая.

Рядом с камнем на коленях стояла очередная жертва, еще не соединенная с ним тем странным жгутом. Девушка в белом, почти обнаженная, с синяками и кровоподтеками на худом теле. Над ней склонилась фигура в темном, облегающем балахоне с капюшоном, скрывающим лицо. Его руки двигались в сложном ритуале, и от пальцев струилась та же черная, мерзкая энергия, что и из девушек. Он что-то напевал — низкий, гортанный звук, от которого кровь стыла в жилах.

Я смотрел, и кусок за куском паззл складывался в ужасающую картину. Мое зрение, дарованное мне пока еще не активным образом воздушного орла, давало мне возможность видеть все в мельчайших подробностях.

Людоловы. Похищения. Ритуал. Камень. Это был не просто перевалочный пункт. Это было место силы. Место, где что-то… или кого-то… кормили. Где собирали энергию, жизнь, души «чистых» девушек для какой-то чудовищной цели.

И я понял, что нашел не просто базу. Я нашел сердце зла. И оно билось прямо передо мной.

Спешка — удел глупцов и самоубийц. Я прожил слишком опасную, пусть и короткую жизнь, чтобы сейчас совершать детские ошибки. Сердце рвалось в бой, ярость требовала спалить дотла это гнездо скверны, но разум, холодный и отточенный, как клинок, взял верх. Прежде чем рубить, нужно понять, куда наносить удар. Прежде чем спасать, нужно знать, от чего именно.

Мне нужен был язык. Не просто пленник. Тот, кто знает. Кто понимает не только приказы, но и суть происходящего. Кто связан с теми, кто стоит за всем этим.

Я стал тенью на дереве. Неподвижной, практически бездыханной, слившейся с сучковатым стволом кедра. Мои глаза, привыкшие к долгим часам наблюдения, беспрестанно сканировали лагерь, выискивая нужную деталь.

Я видел часовых на вышках, видел рабочих, таскавших тяжелые ящики, видел двух «ученых» в более чистых комбинезонах, которые что-то записывали, стоя у подножия черного камня. Но все они были винтиками. Мне же нужен был мастер, знающий устройство машины.

И я нашел его.

Он был не самым высоким, не самым крепким. Но в его движениях прослеживалась уверенность хозяина. Он прохаживался между рядами пленниц, время от времени останавливаясь. И он что-то говорил. Не орал, как остальные. Говорил тихо, на ломаном, но понятном русском языке. Он задавал им вопросы. И что поразительнее всего — некоторые из девушек, превозмогая апатию и ужас, тихо отвечали ему. Иногда кивали. Шептали что-то. Тогда он наклонялся, чтобы услышать, и на его лице появлялась странная, хищная улыбка удовлетворения.

Он не просто охранял, а вел тщательный учет. Проверял качество «товара». Он был тем, кто общался с жертвами, кто, возможно, даже проводил первоначальный отбор. Он хорошо знал русский. И однозначно знал цену тому, что здесь происходило.

Он и стал моей целью.

Но добраться до него было все равно что пытаться выдернуть самый крепкий зуб у спящего дракона. Он постоянно находился в центре лагеря, в непосредственной близости от черного камня и фигуры в балахоне. Подход к нему был бы мгновенно замечен.

Я продолжал ждать. Часы текли, солнце прошло зенит и покатилось на запад. Я не шелохнулся. Не ел, не пил. Мое тело стало частью дерева, мои мысли — холодным, безжалостным процессором, просчитывающим варианты.

И удача, наконец, повернулась ко мне лицом.

Моя цель, тот самый людолов, вышел из-за камня и что-то крикнул своим. К нему подошли трое других. Они перебросились парой фраз, засмеялись — грубо, по-хамски. Потом мой человек похлопал одного по плечу, и вся четверка направилась к воротам лагеря. Они были без разгрузок, только с ножами за поясом. Один нес на плече топор.

Они шли в лес. По нужде. Набрать хвороста для костров. Сделать то, что делают все мужчины в лесу, когда думают, что они в безопасности. Мне не была важна их цель — зачем интересоваться этим у будущего трупа? Важно, что они сделали то, что мне надо.

Мое сердце, замершее на время ожидания, дрогнуло и забилось ровно и мощно. Адреналин, холодный и чистый, влился в кровь, которая стремительно побежала по венам и мышцам, разгоняя себя и снимая напряжение с них. Это был мой шанс. Единственный. И я им воспользуюсь.

Бесшумно, как змея, я сполз с дерева и пустился бегом в обход. Мне нужно было опередить их, вычислить, куда они направляются, и выбрать идеальное место для засады. И надеяться, что их не хватятся слишком быстро.

Они шли не спеша, беспечно болтая и смеясь, абсолютно расслабленные. Их лагерь был их крепостью, они чувствовали себя хозяевами этих мест. Обманутые кажущейся безопасностью, они не видели глаз, следящих за ними из чащи. Не слышали бесшумных шагов, повторяющих их путь параллельной тропой.

Я обошел их и нашел то, что искал — небольшой овражек, поросший густым малинником, в паре сотен метров от лагеря. Место, надежно скрытое от посторонних глаз. Идеальная ловушка.

Затаившись в колючих зарослях, я слился с тенями. Мои пальцы обрели знакомую тяжесть рукояти ножа. Я замедлил дыхание, превратив его в едва слышный шепот.

И я ждал. Снова.

Их голоса приближались. Громкие, самоуверенные.

— … And then he tells her, and he says it's already hard for me! — несся чей-то хриплый хохот.

— Well done, Carl! I'll have to try mine, too! — ответил голос моей цели. Он был таким же, каким я слышал его в лагере — властным, с издевкой.

— Говорите на русском, — зашипел на них третий. — Вдруг кто услышит!!! Сказано же, как вышли из лагеря, только местный язык!!!

— Да тут нет никого, кроме наших, — засмеялся первый, но, наткнувшись на злой взгляд, сразу заткнулся.

Они вошли в овражек. Трое принялись ломать сухие ветки, четвертый отошел чуть в сторону, к густому кусту, расстегивая штаны.

Он был совсем близко. Спина была повернута ко мне. Его товарищи, увлеченные «работой», отвернулись.

Мгновение.

Я вынырнул из зарослей не как человек, а как разящий импульс. Моя левая рука в кожаной с железными вставками перчатке плотно закрыла ему рот, заламывая голову назад. Правая с ножом ушла под ребра, точно, глубоко, поражая легкое. Он дернулся, издал глухой, клокочущий звук и обмяк. Я не дал ему упасть, потащил в гущу малинника, при этом добавив по голове, чтобы вырубить.

Звук был негромким, приглушенный моим телом и его. Его друзья, занятые своим делом, ничего не услышали, но словно почувствовали неладное.

— Ганс? Ты где? Обоссался и сбежал? — позвал один из них, оборачиваясь.

Его взгляд скользнул по пустому месту у куста. Он нахмурился.

— Эй, Ганс! Шутки плохие!

Тишина. Лес внезапно стал очень тихим.

Я уже был позади них. Они стояли спиной ко мне, сбившись в кучку, насторожившись, почуяв неладное.

Первый развернулся как раз в тот момент, когда мой кулак в тяжелой перчатке обрушился на висок второго. Тот рухнул без звука. Первый замер с открытым ртом, пытаясь осознать, что происходит. Увидел меня. Его глаза стали огромными. Он потянулся за ножом.

Не успел. Мой нож, все еще окровавленный, описал короткую дугу и стукнул его прямо в лоб. Тот захрипел и повалился навзничь. Рывок, и из раскрытого горла хлынула кровь.

Я обернулся к последнему. Тот, молодой парень с испуганными глазами, стоял, прижав к груди охапку хвороста, как щит. Его нижняя губа тряслась.

— Bitte… nicht… — прошептал он.

Я не стал его убивать. Одним движением я выбил из его рук хворост, другим — оглушил ударом рукоятки ножа по голове. Он коротко простонал и рухнул на землю.

Тишина. В овраге пахло хвоей, малиной и свежей кровью.

Я оттащил тела двух мертвых и одного оглушенного в самую гущу зарослей. Потом вернулся к своему основному трофею. Тот, кого звали Ганс, еще дышал. Его глаза были остекленевшими от боли и шока, но в них теплился огонек сознания. И самый главный для меня огонек — страх.

Я присел перед ним на корточки, вытер клинок о мох.

— Ну что, Ганс, — тихо сказал я чуть улыбнувшись. — Поговорим?

Глава 11

Ганс смотрел на меня выпученными, полными слез и ужаса глазами. Дыхание его было хриплым, пузырящимся — нож под ребром сделал свое дело. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь клокочущие звуки и слюна, смешанная с кровью. Он качал головой, отрицая, умоляя, отказываясь.

Слова не работали. Боль — вот универсальный язык. Я знал это. Я знал его, когда пытал тех, кто выходил против княжеской власти, применял в темных подвалах против шпионов и предателей. Умения ката — не искусство. Это ремесло. Грязное, мерзкое, но порой необходимое. Человек, с удовольствием жрущий мясо, не имеет морального права ненавидеть или презирать мясника. Так и я считал это ремесло необходимостью, но, несмотря на мою хищную улыбку, удовольствия от пыток не получал. Поэтому сейчас я воспринимал это именно как работу — грязную, но необходимую.

Я сорвал с его же куртки клочок ткани и, грубо разжав Гансу челюсти, заткнул ему рот кляпом. Его вопль превратился в глухой, подавленный стон. Глаза пленника еще умоляли, но в них уже читалось понимание — пощады не будет.

Я вынул свой нож. Простой, надежный клинок. Закрыл глаза на секунду, отринув все, кроме цели. Сконцентрировался. Внутри, в самой глубине, где клокотала сила, я щедро зачерпнул эфира — сырой, необузданной магии, после чего провел пальцем по лезвию, вкладывая в жест волю. Кончик ножа раскалился докрасна, зашипел, излучая зловещее малиновое сияние в предвечерних сумерках оврага. От него потянуло запахом раскаленного металла и озона.

И медленно, почти нежно, я поднес раскаленный клинок к его паху. Не касаясь. Просто позволяя почувствовать смертельный жар.

— Я задаю вопрос, — мой голос был тихим, ледяным, как сталь в морозную ночь. — Ты не отвечаешь. Я режу. Понятно?

Его тело затряслось в немой истерике. Он забился, пытаясь отползти, но моя нога придавила его бедро как тисками. По темной ткани его штанов расползлось мокрое пятно. Запах мочи смешался с запахом страха и крови.

Брезгливость, острая и тошнотворная, подкатила к горлу. Это было отвратительно. Унизительно. Для нас обоих. Я отвел нож и отошел на шаг, давясь поднимающейся желчью. Нет. Не так. Это слишком грязно. Слишком просто. Есть другие методы… традиционные. Хотя…

Я повернулся к валявшемуся рядом топору, что принес один из товарищей Ганса. Поднял его. Потом нашел крепкую, прямую ветку ольхи, толщиной примерно в два пальца. Я присел на корточки, спиной к связанному пленнику, и начал методично обстругивать ее топором. Скрип стали по дереву звучал оглушительно громко в звенящей тишине.

— Видишь, Ганс? — сказал я, не оборачиваясь. — Делаю кол. Острый. Длинный. Гладкий.

Скреб-скреб.

Стружки падали на землю белыми завитками.

— Ты, конечно, этого не можешь знать, но у меня был друг. Из Золотой Орды. Так вот, именно он научил меня одному способу… Скажем так, ведения беседы. Очень убедительному.

Я перевернул почти готовый кол, оценивая его длину и остроту обструганного конца.

— Кол входит глубоко. Медленно. Он рвет, он режет. Человек умирает не сразу. Проходят часы. Иногда — дни. И все это время он может говорить. Если, конечно, захочет.

Я, наконец, обернулся и посмотрел на него. Он был белее свежего снега. Дрожь била его так, что казалось, кости вот-вот разлетятся. Сквозь кляп доносились жалобные, захлебывающиеся звуки. Он был на грани. Его воля, его бравада — все это сгорело в горниле животного страха.

Я подошел, встал над ним, держа кол в одной руке, как копье.

— Последний шанс, саксонец. Кто вы? Зачем вам девушки? Что за камень? Кто за всем стоит?

Я выдернул из его рта кляп.

Он не закричал. Просто сразу начал говорить. Торопливо, захлебываясь, путая слова, срываясь на хрип и кашель, выплевывая кровавую слюну.

— Мы… «Стальные Крысы»… наемники… из Саксонии… — он задыхался. — Нас наняли… через посредников… платят хорошо… очень…

— Камень! — рявкнул я, приближая острие кола к его лицу.

— Он… аккумулятор! — выпалил он. — Собирает силу… жизнь… души чистых… девушек… с ненарушенной кровью… древней… она лучше всего…

— Для чего? — мой голос грозно пророкотал, а кол в руке угрожающе качнулся.

— Чтобы открыть Врата! — завопил он, и в его крике был не только страх, но и отголосок какого-то безумного благоговения перед масштабом замысла. — Огромный, стабильный разрыв! Не щель… а проход! Целый регион! Из Нави хлынет армия! Легионы мертвых! С маршалами… лордами Тьмы… они сметут все! Все войска… города… все! Ничто не устоит!

Он замолчал, тяжело дыша, истекая слюной и кровью. Его глаза были остекленевшими от ужаса и того, что он только что сказал.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я отступил на шаг, сжимая кол так, что дерево затрещало.

Не просто работорговля. Не просто локальный ритуал. План поражал своим размахом, своей чудовищной, находящейся вне моего понимания дерзостью. Открыть постоянный, контролируемый портал в Навь. Выпустить орду, по сравнению с которой все, что я видел до сих пор, было просто шалостями. Целый регион… Это могли быть сотни километров, миллионы людей, обращенных в рабов или просто в пищу для нежити.

И все это — ради чего? Власти? Мести? Или чего-то еще, более темного?

— Как его уничтожить? Этот камень?

— Никак. Я правду говорю! — заметив бешенство в моем взгляде, затрясся он. — Камень лишь вершина. По сути, это столб, и ты видишь его верхушку. А глубоко под землей находится его конец и маги, которые и направят эту силу. Но их много — пятеро, каждый третьего ранга! Их там мертвяки охраняют… Высшие.

— Где вход туда? Отвечай, падаль!!! — встряхнул я его, видя, что он собрался потерять сознание.

— За холмом… Примерно в полукилометре от центра лагеря…

— Наружная охрана есть?

— Нет… Туда по своей воле никто не сунется. Были любопытные, так и сожрали их… И тебя сожрут, — закашлялся смехом он.

Ярость, холодная и всесокрушающая, как айсберг, поднялась во мне. Это было уже не личное. Это было больше меня. Больше моей мести. Это была угроза всему живому.

Я посмотрел на Ганса. Он был уже не нужен. Жалкая, сломленная тварь, инструмент в руках тех, чьи имена он даже не знал.

Мое движение было быстрым и милосердным. Нож вонзился ему в сердце, оборвав его хриплое дыхание. Он дернулся и замер.

Вытерев клинок о его одежду, я вложил его в ножны. Стоя над тремя трупами, я слышал лишь звон в ушах от всего узнанного. План. Врата. Армия.

Мне нужно было действовать. Но как? Один против целого укрепленного лагеря? Против камня, что копил силу не один день? Против того, кто стоял за всем этим?

Я посмотрел в сторону лагеря. Оттуда, сквозь деревья, пробивался зловещий багровый отсвет. Ритуал продолжался. Камень питался.

Я не мог позволить этому случиться. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Повернувшись, я скрылся в сумерках, оставив мертвых мертвым. Теперь у меня была новая цель. Не охота. Война.

Мысль о звонке в Приказ была естественной, как вздох, как крик о помощи тонущего. Рука сама потянулась к карману, где лежал телефон, этот кусочек спасительной обыденности. Но потом я вспомнил, что оставил его в деревне. Связи-то тут не было. Да и что бы я сказал? «Алло, Приказ? С вами говорит Мстислав, которого никто не знает в лицо, кроме вашего же оперативника Натальи, с которой у меня, скажем так, сложные отношения. Так вот, тут у нас маги третьего ранга собираются открыть врата в Навь, примите срочные меры»? Мне бы вежливо посоветовали лечь спать и впредь не злоупотреблять.

А если бы и поверили, кого прислали бы? Отряд? Группу быстрого реагирования? Пока они будут собираться, пока будут лететь или ехать сюда… Времени не было. Его песок утекал с пугающей, зловещей скоростью, и я чувствовал это каждой клеткой, каждым затянутой в легкие частицей промозглого воздуха.

Наталья… Мысль обратиться к ней напрямую, в обход всех официальных каналов, мелькнула и погасла, обожженная странным, необъяснимым внутренним запретом. Что-то глубинное, какое-то шестое чувство, обостренное близостью к разгадке, кричало, что этого делать нельзя. Не сейчас. Не в этой точке. Было в этом что-то личное, что-то между нами, и впутывать в это официальную машину Приказа значило все испортить, а возможно, и подставить ее. Нет. Этот путь был отрезан.

Оставался только один. Прямой. Глупый. Самоубийственный. Единственный возможный.

Я уже знал, куда идти. Сведения, вырванные у Ганса, сложились в четкий, но максимально глупый план. Пещера за холмом, в полукилометре от центра лагеря. Основание Камня. Ганс с почти религиозным ужасом говорил об этом месте. Камень, одним концом упирающийся в наш мир, а другим — уходящий в подземные пласты, в самые основы мироздания, служил антенной, проводником. Маги третьего ранга использовали его как опорную точку, как аккумулятор для чудовищного по силе ритуала. Они собирали энергию, выкачивая ее из невинных девушек, чтобы создать достаточный импульс для разрыва завесы между мирами. Для открытия не просто портала для пары десятков мертвяков, а большого, стабильного Прохода. Врата в Навь.

Если они откроются — всё кончено. Город, область, страна… Волна смерти накроет все, неся за собой не архаичных скелетов с ржавыми мечами, а нечто гораздо более страшное — саму суть небытия, холода и распада.

Тянуть было нельзя. Каждая секунда на счету. Я ощущал нарастающее давление в ушах, слышал незримый гул, исходящий из-под земли, словно где-то глубоко-глубоко заработал гигантский мотор, запускающий конец света.

Я двинулся вдоль опушки леса, прижимаясь к теням, превращаясь в одну из них. Тело было напряжено, кровь быстрей бежала по венам, эфир в источнике забурлил, готовясь выплеснуться наружу. Все чувства обострились до предела. Я слышал, как с сосновой ветки падает капля смолы, как мышь пробирается в сухой траве, как где-то далеко кричит сова. И сквозь все эти звуки пробивался тот самый низкочастотный гул, наводящий тоску и ужас.

Обойти лагерь проблемы не составило, как и найти вход. Правда, если не знать точно, где искать, то так просто его не обнаружишь. От него веяло сыростью, плесенью и чем-то древним, окаменелым. И силой. Огромной, сосредоточенной силой, которая сжимала виски стальным обручем.

Спуск был опасным. Ноги скользили по глине и щебню, я цеплялся за корни деревьев, карабкался вниз, слыша, как за мной обваливаются комья земли. Внизу, на дне пещеры, царил почти абсолютный мрак, лишь в самой дальней стене виднелось тусклое свечение, делающее всю остальную тьму еще гуще. Вход.

Оттуда лился не теплый свет факела или фонаря, а холодное, мертвенное, фосфоресцирующее сияние. Оно пульсировало в такт тому гулу, который теперь отзывался в костях. Воздух у входа был густым, им было тяжело дышать, он пах озоном после грозы и разложением, словно из пещеры выдыхала сама смерть.

Подкрадываться дальше было бессмысленно. Они и так должны были чувствовать моё присутствие, как я чувствовал их. Оставались только наглость, скорость и ярость.

Я выдохнул, сжал кулаки, чувствуя, как по рукам пробегают знакомые мурашки, знак того, что сила готова прийти на зов. Я не был магом третьего или второго ранга. Я был кое-кем другим. Я был выше всех этих рангов. Витязь-волхв не просто маг. Он часть этого мира, его защитник, его сын, его наследие и память. И как добрый отец, мир помогал мне всем, чем мог. Поэтому, ничуть не сомневаясь, я ринулся внутрь.

Пещера оказалась не природного происхождения. Стены были слишком ровными, уходящими глубоко вниз под углом, словно древний рудник или бункер. Мерзлый свет лился отовсюду, исходя от причудливых узоров, нанесенных на камень. Они горели тем же ядовито-синим, что и глаза мертвяков. Сила, концентрируясь здесь, материализовалась в виде этой жуткой иллюминации.

Гул становился оглушительным. Словно я вошел внутрь работающего реактора. Вибрация пронизывала все тело.

Я бежал по наклонному тоннелю, и вот он открылся передо мной — главный зал.

И сердце мое замерло.

Пространство было огромным, куполообразным. В центре, уходя в пол и упираясь в потолок, стоял тот самый Камень. Он был черным, матовым, поглощающим свет, и на его фоне особенно ярко пылали синие руны. Но это было не самое страшное.

Вокруг Камня, образуя идеальный круг, стояли три фигуры в темных, не то монашеских, не то погребальных одеяниях. Их лица были скрыты капюшонами, а руки подняты к небу. От их протянутых ладоней к Камню тянулись толстые, плотные жгуты того же мертвенного света, пульсирующие и переливающиеся. Они не пели, не кричали — они молча, с предельной концентрацией, качали мощь в древний менгир. Так, всего три — а где еще двое⁈

А между ними и мной, у входа в зал, стояла стража. Не мертвяки. Люди. Охранники в камуфляже, с автоматами. Их было человек десять. Они не увидели меня сразу — их взоры были прикованы к ритуалу, лица под масками были заворожены и испуганы одновременно.

Я не стал останавливаться. Моим единственным шансом была внезапность.

Я ворвался в зал с тихим, звериным рыком. Первого охранника, того, что стоял ближе всех, я ударил ребром ладони по горлу, даже не замедляясь. Он захрипел и рухнул. Автомат застрочил в потолок, и эхо выстрелов, грохочущее, как раскаты грома, прокатилось по пещере.

Мгновение замешательства — и на меня обрушился шквал огня. Пули засвистели вокруг, вгрызаясь в стены, рикошетя от Камня с сухим щелканьем.

Соврал Ганс, чтоб его все демоны Нави в зад драли, говоря, что их охраняют мертвяки! Обычные люди, но какие-то странные. Впрочем, разбираться с этим буду потом.

Я кубарем скатился за низкий выступ породы, ставший моим единственным укрытием. А после переместился за колонну, что подпирала потолок пещеры. Осознание было жестким и быстрым: я в ловушке. Прорваться к Камню сквозь этот коридор смерти невозможно.

Маги не прервали ритуал. Они даже не обернулись. Их волна была важнее. Один из них, стоящий ко мне спиной, лишь чуть более напрягся, и из круга, прямо из сияющего потока энергии, вырвалась тень.

Она материализовалась в воздухе — бесформенный сгусток тьмы с когтями и пастью — и с воем ринулась на меня. Дух, прислужник Нави, порождение чистого хаоса.

Я отбивался инстинктивно. Выбросил вперед руку, сконцентрировав всю свою ярость, весь страх, всю волю к жизни в одном импульсе. Воздух передо мной вспыхнул золотистым заревом, и тень, врезавшись в него, взвыла и рассыпалась на черные клочья, которые испарились с шипением.

Но это стоило мне сил. Голова закружилась. Защита держалась, но пули и магия… Они меня измотают. И очень быстро.

Я выглянул из-за укрытия. Охранники, оправившись от первоначального шока, двигались короткими перебежками ко мне, ведя прицельный огонь. Маги продолжали свою работу, и Камень начал меняться. Его матовая поверхность затрепетала, пошла рябью, и в глубине его, как в черном зеркале, начали проступать очертания другого мира. Я видел изломанные, безумные структуры, плывущие в багровом мареве, видел шевелящиеся тени, которые ждали. Ждали своего часа.

Проход открывался. Прямо сейчас.

И тогда я увидел его. В основании Камня, там, где он уходил в пол, лежал сложный механизм или, скорее, артефакт — кристаллическая решетка, оплетенная серебряными нитями, вся испещренная рунами. Она светилась ярче всего. Это был ключ. Фокус. То, через что энергия вливалась в менгир.

Добраться до него пешком было невозможно. Но расстояние…

Я прижался спиной к камню, игнорируя свист пуль и нарастающий вой открывающегося портала. Закрыл глаза, отсекая все лишнее. Боль. Страх. Шум боя. И погрузился в себя, в ту самую глубь, откуда бралась моя нестандартная, неподконтрольная сила. Я искал там не защиту, не щит. Я искал связь.

Не с людьми. Не с богами. С Землей. С этим самым камнем под ногами, с породой, с пещерой. Я был в ее утробе. И я должен был заставить ее среагировать.

Это было безумием. Меня не учили такому. Это было за гранью любого ритуала.

Я просто представил себе с абсолютной, исчерпывающей ясностью тот кристаллический артефакт у основания Камня. Увидел его каждую грань, каждую нить. И с криком, в который вложил всю свою волю, всю свою боль и отчаяние, я мысленно приказал: «СЛОМАЙСЯ!»

И мир взорвался.

Тишиной. Гул ритуала прекратился одномоментно, словно кто-то вырвал шнур из розетки мироздания. Мерзкий синий свет погас, сменившись на кромешную, успокаивающую уставшие глаза темноту, которую через мгновение прорезали лучи фонарей охранников.

А потом донесся звук — сухой, высокий, как треск ломающегося хрусталя.

Из темноты у основания Камня брызнул сноп искр, и решетка артефакта, светившаяся еще секунду назад, рассыпалась в песок и пыль.

Кто-то закричал. Кричал не от страха, а от бешенства, от бессильной ярости. Это был один из магов. Его голос, хриплый и сломанный, визгливо метался под сводами пещеры.

Ритуал был прерван. Портал, уже почти было сформировавшийся, захлопнулся. В последний миг мне почудился доносящийся оттуда полный ненависти и разочарования вопль, который заставил содрогнуться саму душу. Сила, что так долго копилась, ухнула и ушла в землю, заставив ту на миг ощутимо вздрогнуть.

Я сделал это. Я успел!

Но три пары глаз, полыхнувших в темноте звериной яростью, разом посмотрели в мою сторону, готовые теперь рвать меня на части не магией, а просто физической силой. И это не считая тех, кто в ритуале не участвовал.

Тишина после гула была оглушительной. И в этой тишине прозвучал щелчок предохранителя. Луч фонаря ударил мне прямо в лицо.

Теперь начиналась самая сложная часть. Выжить, сохранив при этом все части тела. И удрать, оставив этим тварям на прощанье пару смертельных подарков. Погнали…

Глава 12

Тишина после краха ритуала была густой, липкой, взрывоопасной. Она длилась одно-единственное сердцебиение, в котором уместилось всё — и бешеный всплеск моей собственной силы, и ошеломление охранников, и всесокрушающая, чёрная ярость трёх магов, чьи планы я только что обратил в пыль. Однако где еще двое? Или Ганс и тут соврал⁈

Луч фонаря, ударивший мне в лицо, стал сигналом к началу нового акта этой кровавой драмы. Я стоял за высокой колонной, которая хоть немного защищала меня от пуль. Но теперь этой защиты не существовало — меня банально окружали. Щёлкнули предохранители, послышались отрывистые, злые команды. Но они опоздали. Промедление — смерть. Это я усвоил давно. Не эти ублюдки убьют меня здесь, в этой могиле, так другие, оставшиеся наверху, добьют, как подранка. Но в любом случае, помирать я не собирался. У меня еще в столице дела есть.

Мысль о простых людях, спящих за много вёрст отсюда, о тех, кого даже не коснётся тень понимания о том, что за ад готовился для них у них под носом, пронзила меня острее любой пули. Я был сыном Великого Князя. По крови, по долгу, по клятве. Защищать их было моей сутью. Последним, что оправдывало моё существование, сам факт моего пробуждения спустя тысячу лет.

И я рванулся с места. Вперед, к выходу — навстречу шквалу.

Обнаженный меч привычно засиял рунами. Старый, добрый клинок, привыкший к моей руке. Он вышел из ножен с тихим, зловещим шелестом, и в ту же секунду я ускорился.

Мир вокруг поплыл, краски расползлись, звуки растянулись в низкий, гудящий гул. Для меня всё замерло, стало медленным и неловким. Я видел, как капли пота медленно-медленно скатываются по вискам стрелка, как палец его уже давит на спусковой крючок, но сам выстрел был ещё в будущем. Для меня — в далёком будущем.

Я нырнул под первую очередь, чувствуя, как горячий ветер пуль проносится в сантиметре от макушки. Моя сталь описала короткую, экономичную дугу. Не для красоты — для смерти. Клинок, движимый бешеным ускорением, прошёл через шею первого охранника, не встретив практически сопротивления. Даже звука не было — только лёгкий хруст и тихий шепот рассекаемого воздуха.

Я не останавливался. Я был вихрем, тенью, воплощённой скоростью. Второй. Третий. Они падали, не успев понять, что происходит, их лица застывали в масках недоумения, прежде чем на них накатывала пустота небытия.

Но маги опомнились.

Пространство передо мной сжалось, вздыбилось и выбросило в меня сгусток спрессованной, леденящей энергии. Это был не огонь, не молния — это была сама пустота, которая грозила просто стереть меня из реальности. Мне пришлось резко затормозить, едва успев вогнать клинок в пол перед собой и влить в него всю свою волю. Золотистое сияние, моё жалкое, неотёсанное подобие щита, вспыхнуло передо мной.

Удар был чудовищным. Меня отбросило назад, как щепку. Кости затрещали, в глазах помутнело. Я рухнул на колени, с трудом удерживаясь от падения. Щит треснул, рассыпался на тысячи осколков света. От него осталось лишь жжение в ладонях и тупая, раскалённая боль в груди. Силы мои и вправду были не те. Я был пустым, как высохший колодец, а черпать их было уже неоткуда.

Подняв голову, я увидел их. Трое. Они сбросили капюшоны. Их лица были искажены нечеловеческой злобой. Это были не фанатики, ослеплённые идеей. Это были учёные, архитекторы апокалипсиса, и я только что разрушил их величайшее творение. Их глаза горели тем самым мертвенным синим светом.

Один из них, тот, что посередине, с седой острой бородкой, поднял руку. Воздух запел. Из ниоткуда возникли сосульки из чёрного льда, каждая размером с копьё. Они повисли в воздухе, нацелившись на меня, и полетели.

Я откатился в сторону, чувствуя, как леденящий холод обжигает кожу. Чёрный лёд впивался в камень пола с противным шипением, проламывая его, как масло. Я вскочил, отбил мечом одну из летящих в меня сосулек — клинок звякнул, будто содрогнувшись от боли, а холодное онемение пронзило руку до самого плеча.

Второй маг, коренастый, с лицом мясника, ударил иначе. Пол подо мной ожил. Каменные щупальца, грубые и сильные, выросли из плит и обвили мои ноги, сжимая с силой гидравлического пресса. Я зарычал от боли, чувствуя, как кости вот-вот треснут.

Третий, молодой, с горящими глазами, просто швырнул в меня шаром чистой энергии. Я успел выставить вперёд левую руку, пытаясь парировать. Удар был оглушительным. Меня вырвало из каменных пут, и я полетел через весь зал, ударился о стену и рухнул в груду обломков. Мир поплыл. В ушах зазвенело. Я почувствовал вкус крови на губах. Из меня выбили всё, что оставалось. Я был разбитой посудой.

Они шли ко мне медленно, не спеша. Уверенные в своей победе. Они хотели растянуть мой конец, насладиться им. Седой что-то говорил, его голос был полон презрения, но я не слышал слов сквозь гул в голове. Я видел лишь их торжествующие лица. Видел, как коренастый делает омерзительные на вид пассы руками, сгущая в ладонях тёмное, кипящее варево, способное растворить плоть.

Это был конец. Честный бой я проиграл. Силы были слишком неравны.

Но сдаваться я не собирался. Если уж умирать — то с таким шумом, чтобы их уши ещё неделю звенели. Чтобы они запомнили имя того, кто их остановил.

Мой взгляд упал на тело одного из убитых мной охранников. На его поясе висела связка — три гранаты, РГД, аккуратно скреплённые светлой лентой. Людоловы готовились к серьёзному сопротивлению.

Бежать. Надо было бежать. Но не просто так.

Идея оформилась в голове со скоростью взрыва. Безумная, отчаянная. Шансов было мало. Но они были.

Маги приблизились. Энергия в руке коренастого закипела с угрожающим свистом.

Я собрал остатки воли в кулак. Все до капли. Не для защиты. Не для атаки. Только для одного последнего, бешеного рывка.

Я оттолкнулся от стены, не вставая, почти по-пластунски рванувшись к трупу. Моя рука сорвала связку гранат. Большой палец нащупал кольцо. Выдернул его. Застыл на мгновенье

— Смотрите! Он ещё шевелится! — просипел молодой маг.

Они подняли руки для финального залпа.

А я, собрав всё, что осталось, все свои страхи, всю боль, всю ярость, вложил это в один-единственный импульс. Не в щит. Не в удар. В движение. В скорость.

И рванул.

Мир снова поплыл, но на этот раз не в медленном, а в бешеном, головокружительном темпе. Я помчался к выходу, оставляя за собой размытый след. Это было не бегство — это был полёт пули. Я чувствовал, как кожа трескается от перегрузки, как рвутся мышцы. Я гнал себя вперёд, сквозь боль, сквозь истощение, к тому единственному пятну настоящей, живой темноты — выходу из пещеры.

Сзади раздался яростный крик. Они поняли. Поняли, что я делаю.

Я был уже в тоннеле, когда ощутил за спиной нарастающий жар. Они бросали в меня всё, что могли. Следом летел смерч из камней, льда и чистой силы.

Я не оглядывался. Я видел перед собой лишь свет — лунный, холодный, прекрасный свет ночи снаружи. Я был почти у цели.

И в этот миг я швырнул связку гранат назад, через плечо. Не глядя. Просто в темноту, на звук их голосов, на исходящую от них ненависть, будучи свято уверенным, что попаду куда надо.

И добавил скорости.

Я вылетел из пещеры, как пробка из бутылки шампанского, кувыркаясь в воздухе. И в тот же миг…

Мир взорвался.

Не звук, сначала — свет. Ослепительная, всепоглощающая вспышка, которая на миг превратила ночь в день. Потом — грохот. Абсолютный, вселенский, разрывающий барабанные перепонки. Он шёл из-под земли, и сама земля вздыбилась подо мной. Стена горячего воздуха, плотная, как бетон, ударила мне в спину.

Она подхватила меня и понесла, как щепку. Я кувыркался в этом адском вихре, не видя ничего, не слыша ничего, кроме оглушительного рева. Камни, куски породы, щепки — всё летело вместе со мной.

А потом был удар. Жёсткий, беспощадный. Я врезался во что-то мягкое и податливое, услышал испуганный крик, и мы с этим чем-то покатились по земле.

Я лежал, не в силах пошевелиться, оглушённый, ослеплённый. В ушах звенело. Всё тело было одной сплошной раной. Но я был жив.

Постепенно слух стал возвращаться. Сквозь звон я различил другие звуки. Визг. Ругань. Суетливые крики.

Я медленно, с невероятным усилием поднял голову.

Я лежал на откосе карьера. А вокруг меня, в полном хаосе и панике, метались люди. Навскидку человек пятнадцать-двадцать — видимо, из ближайшего охранения. В камуфляже, с оружием. Те самые наемники, что должны были оставаться наверху, на страже. Моя личная встреча с гранатой и последующий взрыв, должно быть, показались им концом света. Они были перепачканы землёй, кто-то держался за уши, кто-то бегал с криками «завал!», «они там!».

И их глаза, полные ужаса и непонимания, были устремлены на меня. На человека, который только что вылетел из недр рукотворного ада.

Наступила та самая, звенящая пауза. Я видел, как их страх постепенно стал сменяться осознанием. Осознанием того, что перед ними — причина этого беспорядка. Их враг.

Первый из них, крупный детина с автоматом, опомнился первым. Он грубо оттолкнул растерянного напарника и поднял ствол.

Бежать было некуда. Сил не осталось. Но я был сыном Великого Князя. И я умру на ногах.

С скрипом, превозмогая дикую боль, я поднялся. Пошатнулся, но устоял. Рука крепко сжала эфес меча, который я так и не выпустил из пальцев.

Я посмотрел на них на всех. На этих продажных крыс, готовых за гроши утопить мир в крови. И оскалился в самой жестокой, самой вызывающей улыбке в своей жизни.

— Ну что, — мои губы едва повиновались мне, голос был хриплым, сорванным. — Кто первый?

Время застыло, сжалось в тугую, звенящую пружину. Я стоял, едва дыша, чувствуя, как холодная рукоять меча впивается в онемевшие пальцы. Передо мной — полтора десятка стволов. За спиной — дымящаяся яма карьера, могила для трёх сильнейших магов и моих последних сил. Воздух пах порохом, гарью и кровью. И страхом. Их страх постепенно вытеснялся злобой, а мой — ледяным, абсолютным принятием.

Мыслей не было. Был лишь белый шум усталости в голове и странная, отрешенная ясность. Я видел каждую деталь — прыщ на щеке того детины, что первым поднял на меня автомат, каплю пота, скатившуюся с его виска, нервное дрожание губ другого, помоложе, который никак не мог решить, стрелять ли ему. Я видел звёзды над их головами — холодные, безразличные, вечные.

Шансов не было. Ни единого. Я исчерпал всё. Каждую каплю скорости, каждую крупицу силы, которую копил неделями. Моё тело было одной сплошной болью, живым воплем изорванных мышц и треснувших костей. Сделать шаг в сторону я бы не смог. Оставалось только одно — встретить конец с открытыми глазами. Не как жертва. Как воин. Как сын Князя, который знает, что его смерть не напрасна. Я остановил их. Я сорвал планы. Этого было достаточно. И пусть мое имя не запомнят ныне живущие, мне будет не стыдно сесть за один стол с моими предками. А им не будет стыдно за своего потомка.

Я выпрямился во весь рост, игнорируя пронзительную боль в рёбрах. Поднял подбородок. Взгляд мой скользнул по ним, задерживаясь на каждом, будто запоминая лица для следующего мира. Я видел, как их пальцы напряглись на спусковых крючках. Сейчас. Сейчас грянет залп. И всё кончится.

Я очистил разум. Отпустил всё. Страх. Боль. Сожаление. Осталась лишь тишина и готовность.

И в этой звенящей тишине прозвучал едва слышный, тонкий звук. Не грохот, не взрыв. Свист. Короткий, влажный, словно кто-то резко разрезал воздух.

Детина с автоматом вдруг странно дёрнулся. Его глаза, полные ненависти, внезапно округлились от удивления. Посередине его лба, прямо над переносицей, возникла маленькая, аккуратная красная точка. Он не успел даже ахнуть. Его колени подкосились, и он рухнул на землю, как подкошенный бык. Автомат с грохотом упал рядом.

Наступила мгновенная, ошеломляющая пауза. Наёмники замерли в недоумении, не понимая, что происходит.

Свист. Ещё один.

Второй боец, тот, что помоложе, схватился за шею, в которой внезапно оказалось короткое, тонкое перышко. Он захрипел, из его рта хлынула алая пена, и он, судорожно загребая воздух, повалился на бок.

И тогда начался ад.

Свист-свист-свист. Тихая, почти музыкальная симфония смерти. Они падали один за другим, словно куклы с оборванными ниточками. Кто-то — с такой же точкой во лбу, кто-то — с торчащей из глаза или виска крошечной, почти невидимой в темноте метательной иглой. Ни выстрелов, ни вспышек. Только этот леденящий душу, беззвучный свист рассекаемого воздуха и глухие звуки падающих тел.

Это была не стрельба. Это был отлаженный, хирургически точный забой.

Их ряды смешались, охватила паника. Они начали кричать, беспорядочно стрелять в темноту, в сторону леса, но их пули уходили в пустоту. Невидимый убийца работал молча, без промаха, методично выкашивая их строй.

Мой разум, за секунду до этого готовый к небытию, с трудом перезагружался. Помощь. Пришла помощь. Кто? Приказ? Охотники? Но это был не их почерк. Приказ действует громко, с показной силой, с криками «Руки вверх!». А охотники давят массой, не размениваясь на точечные уколы. Это было что-то другое. Нечто тихое, смертоносное и абсолютно безжалостное.

И в этой мысли не было облегчения. Была новая, острая как бритва опасность. Тот, кто так легко расправляется с профессиональными бойцами, вряд ли станет со мной церемониться. Особенно если увидит во мне угрозу или ненужного свидетеля.

Инстинкт самосохранения, заглушённый было готовностью к смерти, проснулся с новой силой. Двигаться!

Пока последние наёмники метались в слепой ярости, стреляя по теням, пока невидимые убийцы сосредотачивались на них, у меня был шанс. Маленький, последний шанс.

Я не раздумывал. Я просто двинулся. Не побежал — бежать я не мог. Я пополз, как раненый зверь, отталкиваясь локтями и коленями, глубже в тень, которую отбрасывала груда выкопанной из карьера глины. Каждое движение отзывалось огненной болью, в глазах темнело. Я заставил себя не смотреть на резню, не пытаться разглядеть в темноте тех, кто её устроил. Моя цель была одна — лес. Тёмная, густая стена деревьев в двадцати метрах отсюда. Она казалась на другом конце света.

Свисты всё доносились сзади. Крики стихали, сменяясь предсмертными хрипами и зловещим звуком падающих тел. Кто-то громко, истерично молился, и молитва его оборвалась на полуслове.

Я дополз до кустов, с тихим стоном вжался в влажную, пахнущую прелыми листьями землю. Оглянулся.

На площадке перед карьером было тихо. Ни движения. Все пятнадцать человек, что были рядом со мной, лежали в неестественных, сломанных позах. Лужи крови чернели на потревоженной земле. Никого. Ни звука. Как будто невидимые убийцы растворились в ночном воздухе, выполнив свою работу. За остальных я не думал — уверен, что в самом лагере происходит то же самое. Или уже произошло. Не знаю. Голова вообще не работает.

Сердце бешено колотилось в груди, гоняя по венам остатки адреналина. Кто они? Зачем? Почему помогли именно мне? Или… Они просто убирали свидетелей? Своих же? А я — следующая цель?

Мысли путались, голова гудела. Не время. Сейчас не время гадать. Надо уходить. Пока они не решили, что я тоже лишний свидетель. Не всегда враг моего врага — мой друг.

Собрав волю в кулак, я поднялся на ноги, опираясь на ствол сосны. Ноги подкашивались. Лес встретил меня густым, обволакивающим мраком. Я двинулся вдоль опушки, не углубляясь пока, стараясь идти как можно тише, хотя каждый шаг отдавался в висках громоподобным стуком. Я прислушивался к каждому шороху, к каждому звуку позади. Ничего. Только ветер в вершинах деревьев и далёкий крик ночной птицы.

Они меня не преследовали. Или я был не нужен, или… Они уже ждали меня впереди.

Деревня. Мысль о ней возникла сама собой. Там можно было найти укрытие. Отлежаться. И вызвать… кого? После всего этого я не знал, кому можно доверять. Но надо было выспаться, прийти в себя, перевязать раны. На сегодня приключений и правда хватило с головой.

Я шёл, почти падая от усталости, цепляясь за деревья. Картина бойни стояла перед глазами. Этот жуткий, беззвучный свист. Эта точность. Это была не помощь — это было напоминание. Напоминание о том, что в этой тенистой войне есть игроки куда более страшные, чем маги третьего ранга и их наёмники. И я, со своим потрёпанным мечом и пока еще ослабленным источником, был между ними всего лишь досадной помехой. Так что вперед — ночь еще не закончилась и, кажется, будет очень длинной…

Глава 13

Я уже почти поверил, что мне удалось уйти. Что я останусь загадкой и для этих неизвестных, но явно очень опасных убийц. Что у меня есть время, чтобы скрыться. Лес, казалось, надежно скрывал мои шаги, и примятая трава распрямлялась сразу же после того, как я проходил по ней. Густые ветви деревьев бесшумно смыкались за моей спиной и расступались впереди.

Нет, я уже не мог двигаться в прежнем темпе, но ковылял вполне себе бодро, опираясь на палку. Тело била мелкая, противная дрожь, оно ныло и нещадно болело. Перенапрягшийся источник и каналы горели… Но, черт возьми, я был доволен тем, что я сделал! Если я не остался там, исчерпав себя без остатка, то, значит, боль и слабость пройдут, и все восстановится, сделав меня еще сильней. И пусть я не обнаружил на базе людоловов мертвяков, то, что я сорвал грандиозные планы какой-то мрази, приятно грело душу.

Так что я, ежесекундно борясь с собственным бессилием, шаг за шагом двигался вперед, доверившись лесу. Который меня своевременно и предупредил, что рядом опасность.

Резко остановившись, я напрягся, обнажив меч. И в тот же миг из темноты, из-за необъятного ствола старого могучего дуба появилась тень.

Высокая, худая, почти бесплотная фигура в тёмном облегающем костюме без каких-либо опознавательных знаков. Лицо ее скрывала маска, оставляющая открытыми только глаза — холодные, светлые, абсолютно безразличные. В её руках, затянутых в перчатки, не было никакого оружия. Вернее, смертельным оружием была она сама.

Я замер, инстинктивно приняв боевую стойку, но моё лицо при этом предательски скривилось от боли.

Незнакомка не сделала ни одного угрожающего движения. Она лишь слегка склонила голову набок, изучая меня, как ученый изучает редкий, незнакомый вид какого-нибудь насекомого.

Потом она подняла руку. Небрежно так, даже, я бы сказал, расслабленно. Просто показала мне открытую ладонь — универсальный знак «стоп». А потом медленно, очень медленно и максимально выразительно указательным пальцем другой руки провела по своему горлу.

Жест был настолько откровенным, настолько леденящим душу, что у меня перехватило дыхание.

Это не было предложение сдаться. Это было сухое, лаконичное сообщение. Предупреждение. Иди своей дорогой. Займись своими делами. И не лезь туда, куда не просят. Иначе…

Фигура в черном больше не двигалась, не нападала. Она просто стояла, слившись с тенями у дерева, самим своим присутствием блокируя дальнейший путь, как безмолвный страж порога, за который мне не было хода.

И я понял. Понял всё. Она — или они — меня не убьют. Сегодня. Они позволяют мне уйти. Потому что я для них — ничто. Появившийся в их огороде муравей, которого не стоит давить, но которому нужно показать, где выход.

Бессильная ярость, что была горше любой боли, подкатила к горлу. Но делать было нечего. Сражаться в таком состоянии с этим… с этим чем-то — было бы чистым самоубийством.

Я медленно, демонстративно опустил меч. Сделал осторожный шаг назад. Потом ещё один. Незнакомка следила за мной все с тем же ледяным выражением глаз.

Я повернулся и побрёл обратно в лес, в спасительную темноту, спиной чувствуя безразличный, тяжёлый взгляд. И теперь мне предстояло искать другой путь в деревню. Почему нельзя было пройти этой дорогой, не знаю. Но надо подумать. Подумать о том, кто эти призраки со свистящими смертями в руках. И почему они оставили меня в живых.

Я сделал шаг. Потом второй. Даже удаляясь, я по-прежнему чувствовал ледяной взгляд незнакомки, впивающийся мне между лопаток, от которого по уставшему телу бежали мурашки. Каждый мускул был напряжен до предела в ожидании удара в спину — бесшумного и смертельного. Но его не последовало. Меня сопровождала только тишина, прерываемая лишь шелестом листьев под моими ногами и тяжелым, натужным биением моего собственного сердца.

И вдруг — другой звук. Противный, влажный, прерывистый. Словно кто-то жадно, с надрывом хлебает воду. А потом — тихий, полный животного ужаса женский стон.

Я обернулся так резко, что мир закружился и поплыл перед глазами. Я застыл, сраженный открывшимся зрелищем.

Та самая незнакомка, только что выглядевшая бесстрастной, всесильной, и всей из себя такой опасной, сейчас была прижата спиной к стволу дуба. Ее удерживала на месте чудовищная, неестественно длинная рука с кривыми когтями, впившимися глубоко в плечо. А к ее шее, к самой сонной артерии жадно присосалось нечто. Высокое, тощее, с мертвенно-бледной кожей, словно натянутой на длинные кости. На монстре болтались лохмотья когда-то богатого камзола, истлевшие и покрытые грязью. Высший упырь. Древний, сильный, один из тех, кого боятся сами обитатели Нави.

Он пил. Громко, с отвратительным, чавкающим звуком, в котором слышалось и хлюпанье, и хруст, и жадное сглатывание. Горло чудовища шевелилось, активно поглощая пищу, а тело жертвы судорожно дергалось, теряя последние силы. Глаза незнакомки, еще секунду назад холодные и уверенные, закатились под лоб, вся ее фигура излучала немой ужас и нечеловеческое страдание. Ее маска сползла, обнажив молодое, искаженное агонией лицо. Из-под ногтей рук, беспомощно скребущих по костяной конечности монстра, сочилась кровь.

Волна первобытного омерзения, острого и тошнотворного, смыла все остальные эмоции. Это была не просто смерть. Это было осквернение, гнусный паразитический акт, от которого сжималось всё нутро.

Мыслей не было. Только ярость. Чистая, животная, белая ярость.

Рука сама рванулась к поясу, к рукояти запасного ножа — короткого, тяжелого, с серым матовым лезвием, предназначенного не для красоты, а для убийства. Движение было отточенным, доведенным до автоматизма за тысячи часов тренировок. Взмах — и сталь, описав в темноте короткую серебристую дугу, вонзилась точно в цель. В череп упыря, пробив его насквозь и выйдя острием из глаза.

Раздался не крик, а какой-то надрывный, визгливый вой, больше похожий на скрежет железа по стеклу. Чудовище отшатнулось, отпуская свою жертву. Из его пустой глазницы хлестнула струя черной, зловонной жижи. Незнакомка, освобожденная от кошмарных объятий, безжизненно сползла по стволу на землю, бледная как полотно.

Я уже не думал. Я действовал. Нож был потерян, застряв в костяном черепе твари. Но у меня был меч. Он оказался в моей руке прежде, чем я успел это осознать. Упырь, ослепленный болью и яростью, ринулся на меня, его когти, словно кривые кинжалы, целились в мою грудь. Он видел и чуял меня, чуял горячую, живую кровь, которая должна была стать компенсацией за причиненную ему боль.

Его бросок был стремительным, слепым и абсолютно прямолинейным. Я даже не успел как следует принять стойку. Просто выставил клинок вперед, уперев его рукоятью в землю, и присел, направив острие навстречу несущейся на меня туше.

Он сам насадился на него. Со всей силой своего броска. Раздался отвратительный хруст, лезвие прошло сквозь него почти без сопротивления, выйдя под лопатками. Мертвенно-бледное лицо с торчащим из глазницы ножом оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовал его тошнотворное, гнилое дыхание.

Инстинкт взял верх. Я, рыча от напряжения и отвращения, рванул клинок вверх, к плечу, рассекая грудную клетку, ключицу, добираясь до самого сердца, сокрытого в высохшей плоти.

Тело упыря вздулось, затрепетало. И тут же начало рассыпаться. Не так, как у простых мертвяков — в пыль. Оно будто бы испарялось, превращаясь в густой, черный, зловонный туман. И этот туман… он не рассеивался. Он ринулся на меня. Плотный поток леденящей чужеродной силы, темной и сладкой, как испорченный мед.

Он влился в меня через рот, нос, поры кожи. Язык онемел от привкуса старых медных монет и разложения. Внутри всё застыло, а потом взорвалось.

Это была не боль. Это было всепоглощающее, оглушительное наполнение. Словно плотину в моей душе, сдерживающую истощенный источник сил, прорвало. Энергия — темная, чужая, но невероятно мощная, — хлынула во мне рекой, сжигая на своем пути усталость, боль, истощение.

Раны на моем теле затягивались на глазах, сшивая разорванные мышцы, сращивая треснувшие кости. Исчезали синяки, ссадины, пропадала дрожь в коленях. Я чувствовал, как мои мускулы наполняются стальной упругостью, как обостряется до нечеловеческой четкости зрение, как каждый звук леса обретает кристальную ясность.

Я стоял, дыша полной грудью, и чувствовал себя богом. Превосходство. Сила. Ярость. Темная эйфория захлестывала разум. Это было опасно, это было порочно, но, черт возьми, как это было вовремя!

Ибо из чащи на смену своему павшему сородичу вышли двое других.

Справа — Высшая кикимора. Существо, рожденное из болотной трясины и детского страха. Её тело было скрюченным, асимметричным, облепленным клочьями мха и тины, с длинными костлявыми, перепончатыми лапами, оканчивающимися когтями-крючьями. Вместо волос — спутанные водоросли, из которых на меня смотрели десятки крошечных, светящихся желтым светом глазков-пузырьков. Она двигалась не шагом, а странными, скользящими рывками, и за ней тянулся влажный, гнилостный след. От нее исходила аура тоски, безысходности и желания утащить на дно, утопить в своей холодной, илистой сути. Её сила была в иллюзиях, в страхах, в ядах, что сочились с её когтей.

А слева — Высшая Ведьма. Та, что променяла душу на силу, сделавшись проклятием живых. Она выглядела почти как человек. Почти. Высокая, худая, в истлевшем, но когда-то дорогом платье цвета запекшейся крови. Её лицо было скрыто глубоким капюшоном, но оттуда, из темноты, светились два уголька — красные, без зрачков, полные холодной, расчетливой ненависти. Одна её рука, длинная и костлявая, сжимала посох из черного дерева, увенчанный кристаллом, в котором клубилась багровая муть. Вторая рука, спрятанная в складках платья, была неестественно большой, покрытой чешуйчатой кожей, и заканчивалась когтями, словно у хищной птицы. Она источала мощь другого рода — колдовскую, структурированную, готовую разорвать реальность заклятиями и призвать адское пламя. Именно ведьма была мозгом этой парочки, её холодным и безжалостным стратегом.

Они остановились, увидев останки упыря, уже почти полностью рассеявшиеся в воздухе, и меня — стоящего над ним, полного чужой, но безраздельно мне подчинившейся силы.

Кикимора издала булькающий, шипящий звук, и из её пасти, скрытой в водорослях, показался длинный, черный, как у ящерицы, язык.

Ведьма медленно повернула голову в мою сторону. Казалось, даже воздух застыл от её взгляда.

— Маленький человечек… с большим самомнением, — просипела она голосом, похожим на скрип ржавых ворот. — Ты отнял у нас зверушку. И взял то, что не твое.

Я глубоко вдохнул. Воздух больше не пах болью и страхом. Он пах силой. Властью. Возможностью снести с лица земли всё, что посмеет встать на моем пути. Темная энергия упыря бушевала во мне, требуя выхода, требуя разрушения.

Я медленно поднял окровавленный клинок. Потом перевел его на кикимору, затем на ведьму. На губах сама собой появилась дикая, вызывающая усмешка. Вся накопившаяся злость, весь страх, вся боль последних часов нашли, наконец, цель.

— Что ж, — сказал я, и мой голос звучал глубже, увереннее, чем когда-либо. — Раз вы так были к нему привязаны, значит, я отправлю вас следом за ним. Ведь мы в ответе за тех, кого приручили.

И сделав широкий, насмешливый, приглашающий жест рукой, я приготовился к бою. Теперь можно было и повоевать.

Они двинулись на меня не сразу, оценивая. Мгновенная пауза, густая и тягучая, как смола. И в этой паузе, в разрыве между адреналином и хладнокровным расчетом, в моем сознании, обостренном чужой, но подчинившейся силой, всплыли обрывки знаний. Уроки старого наставника, пожелтевшие страницы летописей, шепоты у костров о том, что прячется в самых темных углах мира. Я знал их. Не по имени, а по сути. И знал, что за честь мне выпала — умирать от рук не простой нечисти, а элиты Тёмного Князя Кощея. Его личных палачей и архитекторов ужаса.

Высшая Тёмная Кикимора. Она была первой. Не та болотная проказа, что пугает заблудившихся путников, сбивая с тропы и затягивая в трясину. Нет. Это было нечто большее. Гораздо большее.

Говорят, первых таких создали не по воле Тёмного Князя, а раньше. Говорят, они рождаются в тех местах, где была пролита не просто кровь, а кровь невинных, где отчаяние и страх впитываются в самую глубь земли, в подводные ключи, и смешиваются с древней, дикой магией болот. Они — дух самого места, оскверненного и озлобленного. Но Князь Нави увидел в них потенциал. Он не создавал их — он возвысил, выкормил своей волей, сделал их не духами-одиночками, а своими солдатами.

Она скользила ко мне, и её движение было подобно течению ядовитой жижи.

Сила её была не в физической мощи, а в иллюзиях и ядах. Она не стала бы атаковать в лоб. Она будет играть. Она будет насылать видения самых глубоких, самых потаенных страхов. Она заставит меня увидеть павших товарищей, услышать крики тех, кого не смог спасти, почувствовать ледяную воду болота, заползающую в легкие. Её яд был не смертельным — он парализовал волю, вгонял в оцепенение, превращал жертву в послушную куклу, которую она потом медленно, с наслаждением утаскивала на дно своего трясинного царства. Её слабость? Огонь. Чистый, яростный огонь, выжигающий ил и высушивающий тину. И серебро, вонзенное в ту массу растительности, что заменяла ей сердце или мозг.

Высшая Тёмная Ведьма. А вот её… Её Князь создавал целенаправленно. Изначально это были люди. Колдуньи, знахарки, отвергнутые обществом, одержимые жаждой власти или бессмертия. Они добровольно принесли свои души в дар, променяв их на силу у Темного Престола Нави. Они не были мертвы. Они были хуже — испорчены, вывернуты наизнанку, став проводниками воли Нави в мире Яви.

Ведьма стояла неподвижно, и от этой неподвижности было еще страшнее. Её фигура в истлевшем багряном платье была неестественно прямой и высохшей.

Её сила — в чистой, структурированной магии Тьмы. Она не станет тратить время на иллюзии. Она будет рвать пространство пучками концентрированной ненависти, призывать тени, чтобы те обвили и разорвали меня, насылать порчу, от которой кровь будет сворачиваться в жилах, а кости — крошиться. Она могла оживить саму землю под моими ногами, чтобы та поглотила меня. Её черный посох был фокусом, усилителем, ключом к самым запретным и разрушительным заклятьям.

Её слабость? Свет. Не солнечный, а свет чистого, незапятнанного духа, священных символов, против которых её тёмная магия бессильна. И её человеческое прошлое. Где-то глубоко внутри, под слоями скверны, могла тлеть искра той, кем она была. Удар по этой памяти, по этому имени мог на миг выбить её из колеи. Но найти эту искру было задачей немыслимой сложности.

Они прекрасно дополняли друг друга. Кикимора — бич для души, Ведьма — гибель для плоти. Вместе они были идеальной командой убийц, посланной не просто устранить помеху, а стереть её в порошок, унизить, сломать прежде, чем убить.

Тёмный Князь явно был мной не на шутку раздражен.

Эти мысли пронеслись в голове за долю секунды. Я видел, как Кикимора замирает, множество ее желтых глаз затягивается белесой пеленой — она начинала свою грязную работу. Видел, как Ведьма поднимает посох, и багровый кристалл на его конце вспыхивает зловещим светом, собирая энергию для первого, сокрушительного удара.

Время будто замерло, растягивая доли секунды в вечность…

Глава 14

Но теперь я не был тем истощенным, полумертвым беглецом. Во мне бушевала сила Высшего упыря — темная, чужая, но невероятно мощная. Она не давала мне их магии, но одарила скоростью, рефлексами, физической мощью и той самой животной яростью, что была способна разорвать любые иллюзии. И пока эта сила до конца не переработалась моим телом, я мог ей воспользоваться напрямую. Затратно, конечно, но оно того стоило.

Поэтому я не стал ждать и рванулся навстречу. Не к Ведьме — к Кикиморе. Надо было выбить из строя мастера иллюзий, пока она не успела погрузить меня в кошмар.

Я двинулся, и мир вокруг поплыл, заколебался. Из теней на меня полезли обугленные скелеты друзей, с тихими упреками на устах. Послышался надрывный плач ребенка. Воздух запах болотной гнилью и страхом.

«Нет!» — проревел я внутренне, вгрызаясь в реальность силой воли, подпитанной украденной мощью.

Это всего лишь морок! Я видел сквозь него — видел бледно-желтые, испуганные глазки в водорослях, видел, как тварь отступает, не ожидавшая от меня такой скорости.

Мой клинок, всё ещё липкий от чёрной крови упыря, со свистом рассекал воздух, целясь в ту самую шевелящуюся массу водорослей и тины, что заменяла кикиморе голову. Но тварь оказалась не из робких. Она не стала уворачиваться — она исчезла. Не в переносном смысле. Буквально. Её скрюченная фигура расплылась, превратилась в клубящийся, зелёный туман, и мой удар прошёл сквозь пустоту, меч с силой вонзился в землю.

Из тумана прямо передо мной материализовалась костлявая, перепончатая лапа Кикиморы с когтями-крючьями. Она рванулась мне в лицо, и я едва успел отклониться, почувствовав, как ледяной ветер и запах гнили проносятся в сантиметре от кожи. Из тумана донёсся булькающий, довольный смешок.

— Бегаешь, червячок, бегаешь! — просипел голос, звучавший так, будто кто-то говорил, захлебываясь болотной водой. — Скоро заплачешь! Скоро приснится тебе мамка твоя, как её косточки хрустят! Или отец. Или вообще вся семья — уверена, тебе они понравятся на вкус.

Я отпрыгнул назад, высвобождая меч. Иллюзии уже накатывали новой волной. Краем глаза я видел, как из-за деревьев выползают тени с лицами тех, кого я когда-то не спас. Они молча протягивали ко мне обугленные руки. Я заставил себя не смотреть туда, сконцентрировавшись на том зыбком, дрожащем контуре, что и был Кикиморой.

— Вылезай, тинное чудовище! — крикнул я, кружа вокруг клубка тумана. — Или тебя только на запугивание детей хватает?

В ответ туман сгустился и ринулся на меня. Я отбивался мечом, клинок со звоном отскакивал от чего-то твёрдого и склизкого, что пряталось внутри этой зелёной мглы. Каждый удар отдавался в руке онемением. А сбоку уже собирала свою мощь Ведьма.

Она стояла неподвижно, её посох был поднят высоко, и багровый кристалл на его конце пылал, как крошечное адское светило. Воздух вокруг неё звенел от сконцентрированной энергии.

— Кончай возиться с ним, кусок высохшей тины! — холодно бросила она, не повышая голоса, но каждое слово било по ушам, как молот. — Его Темнейшество не будет ждать. Раздави червя и захвати его душу!

— Не учи меня, костяная гребаная кукла! — огрызнулась кикимора, материализуясь на мгновение, чтобы швырнуть в меня сгусток липкой, дурно пахнущей тины.

Я успел отскочить, и комок врезался в сосну позади меня. Дерево с треском засохло на глазах, кора почернела и осыпалась.

— Я его скушаю медленно! Сначала пальчики обглодаю!

— Твоя прожорливость стала уже легендой. Не хочешь ли сесть на диету? — я вложил в голос всю язвительность, на какую был способен, продолжая двигаться, не давая им зафиксировать себя.

Я видел, как кикимора вздрогнула от моих слов — видать, попал в больное. И стал закреплять успех.

— Помнишь, у Чёрных Бродов? Когда мужик с вилами тебя чуть на куски не порвал? Такой жирной и неповоротливой ты была!

Кикимора взревела от ярости. Ага, помню, на самом деле такое было — учитель про это мне рассказывал. Она тогда еще молодой была и сунулась к людям по дурости. Да нарвалась на волхва, что решил по доброте душевной деревне помочь, в которой остановился переночевать — сено вилами перекидать. А тут эта. Ну, он ее магией леса и приголубил. А тогда она была раздувшейся тушей — сложно было не попасть. Как сбежала тогда, уже и не помню. Но за века, смотрю, сильной стала, хотя ума не прибавилось. А как я узнал ее? Так на ее роже знак тот волхв оставил — шрам в виде проросшего корня дерева. И его я на ней успел разглядеть.

В общем, выбесил я ее знатно. Туман снова сгустился в материальную форму, и на этот раз она была по-настоящему огромной, раздувшейся от злости. Её щупальцеобразные лапы взметнулись, чтобы раздавить меня.

И это была её ошибка. Яростная, слепая атака.

Я не стал уворачиваться. Наоборот, сделал шаг навстречу, вложив в удар всю мощь упыря и всю свою ярость. Мой меч, вспыхнувший вдруг ярким пламенем, что могло по силе поспорить с огнем из кузни Сварога, прошёл сквозь одну лапу, отсекая её, и вонзился прямо в ту самую массу водорослей.

Раздался даже не крик, а оглушительный, надрывный визг. Из раны хлынула не кровь, а чёрная, зловонная жижа. Туман вокруг неё разорвало, клочья его разлетелись в стороны, и я увидел её истинное обличье — маленькое, сморщенное, жалкое тельце, испещрённое дырами.

— НЕТ! — завопила она. — НЕ СМЕЙ!

Я провернул клинок и рванул вниз, рассекая её надвое. Визг оборвался. Её тело не стало распадаться, как у упыря. Оно просто рухнуло на землю и начало быстро разлагаться, превращаясь в зловонную лужу и груду гниющих кореньев.

Сила твари хлынула в меня, и в тот же миг надо мной грянул гром. Это ведьма, наконец, выпустила накопленную энергию. Не в меня — выше. Прямо над моей головой пространство разорвалось, и оттуда хлынул ливень из чёрных, острых как бритва, шипов. Каждый был размером с мою руку.

Упыриная скорость снова спасла меня. Я кувыркнулся в сторону, шипы впивались в землю там, где я только что стоял, с противным шипящим звуком, прожигая её до дыма.

— Ничтожество! — проскрежетала ведьма.

Её капюшон слетел, и я увидел её лицо. Когда-то оно могло называться красивым. Теперь это была восковая маска с натянутой кожей, испещрённой чёрными жилками, и горящими красными угольками глаз. Её рот искривился в гримасе бешенства.

— Я сотру тебя в пыль! Я выжгу твою душу!

Она взмахнула посохом, и от него отделились три тени. Они приняли форму волков с пустыми глазницами и клыками из абсолютной тьмы. Взрыкнув, те бросились на меня.

Я встретил первого мечом. Клинок прошёл сквозь тень, не причинив никакого вреда, и чуть не вырвался из моих рук от дикого холода, которым повеяло от существа.

Второй вцепился мне в плечо, и я почувствовал, как ледяные клыки ищут путь к кости, а по телу разливается парализующий яд.

Третий рванул к горлу.

Адреналин и чужая сила вскипели во мне с новой силой. Я кинулся вперёд, не пытаясь стряхнуть с себя тень, и врезался в ведьму плечом. Мы оба полетели на землю. Посох вылетел из её хватки и откатился в сторону.

Её чешуйчатая, нечеловеческая рука впилась мне в лицо, пытаясь выцарапать глаза. Я поймал её запястье и с силой, которой сам не ожидал, стал отгибать его назад. Кости затрещали. Она закричала — не магическое заклинание, а простой, человеческий крик боли и ярости.

— Умри! Умри, тварь! — выдохнул я, чувствуя, как ее сила перетекает в меня через точку соприкосновения. Это было совершенно не то, что я получил от упыря. Не грубая мощь, а знание. Древнее, изощрённое, полное чёрных дыр и запретных формул. Оно обжигало сознание.

Тени-волки рассеялись без направляющей воли хозяйки. Я придавил её всей тяжестью, не отпуская её руку.

— Мой Князь… он придёт за тобой… — прохрипела она, и из её рта пошла чёрная пена. — Он…

Я не дал ей договорить. Моя свободная рука с зажатым в ней мечом описала короткую дугу. Сталь, всё ещё горящая синим, прошла через её шею безо всякого сопротивления.

Красные глаза Ведьмы широко распахнулись, полные не боли, а абсолютного, вселенского изумления. Потом свет в них погас. Её тело не исчезло. Оно просто застыло, а потом начало быстро стареть, сморщиваться, превращаться в пыль, пока от неё не остался лишь истлевший багровый балахон и рассыпавшийся на несколько частей череп.

И тогда их сила — и Кикиморы, и Ведьмы, — обрушилась на меня.

Это был не поток, как от упыря. Это был взрыв. Вселенная внутри моей головы расширилась, сломала старые границы и выстроила новые. Я закричал от переполняющих ощущений. Моё тело горело и замерзало одновременно. Суставы хрустели, выпрямляясь, шрамы на теле исчезали, кожа натягивалась, становясь упругой. Я чувствовал, как годы усталости, боли и лишений покидают меня. Я не просто исцелился — я наконец-то помолодел. Наполнился такой силой, которой не имел даже в лучшие годы.

Но главное происходило внутри. Мой магический источник, до этого скудный, затхлый ручеёк, прорвало. Он разлился полноводной, бурной рекой. Я чувствовал, как во мне просыпается знание. Не заклинаний — понимание. Понимание структуры мира, потоков силы, тёмных и светлых. Я мог чувствовать каждую травинку вокруг, каждый камень, каждую каплю росы. Я мог бы, кажется, прикоснуться к самой ткани реальности и изменить её.

Я стоял на коленях посреди разгрома, дышал тяжело, и из моей груди вырывался не крик, а победный рёв. Я был жив. Я был силён. Я практически стал собой прежним, тем, кто не боялся выйти даже против слабого бога. Зря я думал, что мне понадобится убить много высших для восстановления — хватило и трех, чтобы дать телу очередной толчок.

Уверенность, горячая и всепоглощающая, заливала каждую клетку моего тела. Всё получится. Я смогу. Я найду способ остановить его. Я…

И тут мои глаза упали на тёмную фигуру, всё ещё лежащую у подножия дуба. Незнакомка. Та, что была на грани смерти от мерзкого «поцелуя» упыря, а потом стала невольной причиной всей этой бойни.

Эйфория мгновенно схлынула, сменилась холодным, трезвым осознанием. Я забыл о ней. В пылу битвы, в упоении собственной силой, я оставил её умирать.

«Нет, — подумал я, резко поднимаясь. — Нет, не сегодня».

Подошёл к ней, отбрасывая в сторону обломки ветвей и останки нечисти. Она лежала на боку, бледная, как смерть, но на её шее уже не было ужасной раны — сила упыря, видимо, залатала и её, когда я поглощал его энергию. Дыхание её было поверхностным, прерывистым.

Я осторожно перевернул её на спину. Под головой у неё была лужа крови, но сама рана на затылке, образовавшаяся, видимо, от удара о камень при падении, уже затягивалась. Она была жива. Чудом, но жива.

Я вздохнул с облегчением, которого сам не ожидал. И в этот момент её глаза внезапно открылись.

Они больше не были холодными и безразличными, как раньше. Они оказались полными боли, страха и… узнавания? Она смотрела на меня, не мигая, губы беззвучно шевельнулись.

Потом её веки снова сомкнулись, и незнакомка погрузилась в забытье.

Что ж. Похоже, мне предстояло не только разобраться с новой силой внутри, но и получить очень интересного попутчика.

Стоя над её бесчувственным телом, я ощущал неловкость, граничащую с идиотизмом. Спас мир от открытия врат в Навь? Пожалуйста. Уложил в прах трёх магов Третьего ранга, Высшего упыря, Кикимору и Ведьму? Легко. А теперь вот — дилемма. Оставить здесь эту непонятную мстительницу, чьи намерения были туманнее лесного озера в полночь, или тащить на себе десятки километров по осенней распутице?

Мысли метались, как пойманные мухи. Она — угроза. Она — часть той силы, что только что пыталась меня убить, пусть и косвенно. Её товарищи, те самые безликие убийцы, наверняка уже ищут её. Притащить её в деревню — всё равно что принести в дом голодного волчонка, за которым вот-вот явятся мать-волчица и вся стая. Разумно было бы прикончить её, пока она беспомощна, или просто уйти, предоставив судьбе и лесным тварям решить её участь.

Но я посмотрел на её лицо. Бледное, испачканное грязью и кровью, но удивительно молодое. Без маски холодной жестокости оно казалось почти беззащитным. И тот короткий миг узнавания в её глазах… Нет, я не воюю с женщинами. Даже если эти женщины — идеальные машины для убийства, посланные непонятно кем. Это был не принцип. Это было что-то глубже, животное, не поддававшееся логике.

— Чёрт побери, — тихо выругался я, с ненавистью глядя на свою собственную руку, которая уже тянулась к ней. — В последнее время я только и делаю, что таскаю на плечах всяких девиц вместо того, чтобы мир спасать. Та троица пленниц… Теперь вот эта… Князь великий, да я не герой-любовник, я… я…

Я не договорил. Просто тяжело вздохнул, подхватил её безвольное тело и закинул себе на плечи, как мешок с зерном. Она оказалась на удивление лёгкой, почти невесомой, но сама перспектива нести её через пол-леса вызывала тоску.

— Если очнёшься и ткнёшь мне в спину ножом, — пробурчал я, уже бредя по направлению к деревне, — я тебе лично устрою экскурсию в самые глубокие уровни Нави. С подробным рассказом и показом основных достопримечательностей.

Лес, ещё недавно казавшийся молчаливым свидетелем, теперь стал активным противником. Небо, до этого ясное и звёздное, сомкнулось свинцовыми тучами, и вскоре хлынул дождь. Не тот, мелкий и противный, а настоящий ливень, стеной обрушившийся на землю. Холодные струи моментально промочили меня до нитки, заливаясь за воротник, заставляя ёжиться от каждого порыва ледяного ветра.

Земля под ногами превратилась в сплошное месиво. Глина размокла, стала скользкой, липкой, ноги вязли по щиколотку, каждый шаг давался с огромным трудом. Я то и дело поскальзывался, едва удерживая равновесие под тяжестью ноши. Девушка на моём плече безжизненно болталась, её мокрые волосы хлестали меня по лицу.

Я матерился непрерывно, в такт своим шагам, в такт ударам дождя по спине. Ругался на лес, на дождь, на Тёмного Князя, на его прихвостней, на себя самого за свою дурацкую, непрактичную благородность.

Казалось, этот путь никогда не кончится. Что я просто буду вечно брести по этой чёртовой трясине, с этой обузой на плече, под ледяным душем, слушая, как моё собственное тело ноет от усталости и непогоды.

Сила, поглощённая от нечисти, ещё бушевала во мне, залечивая раны, придавая мышцам стальную твёрдость, но даже она не могла справиться с тотальным, всепоглощающим истощением духа. Я был сыт по горло битвами, тайнами и спасениями. Я хотел одного — сухости, тепла и тишины.

И когда сквозь пелену дождя и мрак наконец показался частокол деревни, с одиноким, размытым светом фонаря на въезде, я почувствовал такое облегчение, что чуть не рухнул на колени. Это был не просто ориентир. Это был символ спасения. Пусть убогое, пусть временное, но убежище.

Я прошёл через открытые ворота, едва переставляя ноги. Деревня спала, на улице не было ни души, только дождь барабанил по крышам, да лужи отражали тусклый свет. Я дошёл до середины улицы, до того места, где обычно торчал, как неотъемлемая часть пейзажа, Захар, и остановился.

Силы окончательно оставили меня. Я больше не мог нести её. Не мог сделать ни шага.

Я просто разжал руки. Тело девушки мягко, почти бесшумно сползло с моего плеча и шлёпнулось в большую чёрную лужу у моих ног. Она даже не ахнула, просто безвольно распласталась в грязи.

Из двери ближайшей избы, привлечённый шумом, вышел староста. Он был в расстегнутой телогрейке, с фонарём в руке, и его обветренное лицо выражало привычную озабоченность и долю страха.

— Помогите ей, — мои губы едва повиновались мне, голос был хриплым, чужим. Вода с меня текла ручьями, образуя на земле целое озерцо. — А я спать.

Я не стал ждать ответа, не стал смотреть, что он будет делать. Мне было плевать. Плевать на всё. Я развернулся и поплелся к своей избе, обходя, почти переступая через лужи, хотя смысла в этом уже не было — я был мокрее некуда.

Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Дверь в избу поддалась с скрипом. Внутри пахло старым деревом, пеплом и сухими травами. Темнота и тишина обняли меня, как дорогие гости.

Я не стал даже разжигать свет или растоплять печь. Скинул с себя мокрые, отяжелевшие сапоги, с трудом стянул куртку и бросил её на пол. Потом просто рухнул на жесткую, холодную кровать, лицом в грубую подушку, пахнущую сеном, не обращая внимания на спящих на полу девушек. Почему они еще тут, я даже не стал задумываться.

Мысли уже уплывали, сознание затягивало тёмное, тёплое, бездонное болото сна. Где-то на краю восприятия я услышал приглушённые голоса за стеной, шаги, может, даже стон… Но это уже не имело значения.

Мир мог рухнуть прямо сейчас. Врата Нави могли распахнуться на главной улице. Ко мне в дверь мог постучаться сам Тёмный Князь.

Я бы не проснулся…

Глава 15

— Мстислав, — донесся до меня сквозь сон голос Захара.

— Идите все в Навь, — пробормотал я, переворачиваясь на другой бок.

— Мстис…

Моя рука нашарила стоящий рядом с кроватью сапог и запустила его в сторону говорящего.

— Понял, не мешаю…

Дверь скрипнула, выпуская старосту, и опять наступила благословенная тишина. Все-таки сапогом крепким, да словом ласковым можно сделать гораздо больше, чем просто словом.

Сон был бездонным и тяжёлым, как погружение в смолу. Я проваливался сквозь него, через обрывки кошмаров — я вновь слышал чавкающие звуки питающегося упыря, видел багровые вспышки ведьмовского посоха, ледяные глаза незнакомки, проводящей пальцем по горлу…

Просыпался я не сразу, а медленно, словно всплывая со дна ледяного озера. Сначала вернулся слух — монотонным, убаюкивающим стуком дождя по крыше. Потом обоняние — в нос ударил запах влажного дерева, печной золы и… чего-то тёплого, съестного. И лишь после, преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я открыл глаза.

В избе царил серый, рассеянный полумрак. За полуоткрытой занавеской на крошечном окошке виднелся не свет, а сплошная водяная пелена. День? Вечер? Без часов понять это было невозможно. Время словно застыло, убаюканное этим бесконечным, унылым ливнем.

Я поднялся, сладко потянулся. Тело отзывалось на движение не болью, а непривычной приятной лёгкостью и… голодом. Звериным, всепоглощающим голодом, сводившим пустой желудок требовательными спазмами. Мой взгляд сразу же упал на грубый деревянный стол у печки.

На нём стояла глиняная миска, накрытая сверху другой такой же посудиной, чтобы содержимое не остыло. Рядом — солидная деревянная кружка и кувшин с квасом, от которого так и веяло хлебной запахом и прохладой. Я, урча от нетерпения, сдернул крышку. Парок ударил в лицо, и я чуть не застонал от наслаждения. Два солидных куска отварной говядины, ещё тёплые, с луком и морковкой, и горка разварной картошки, политой душистым маслом и посыпанной укропом. Просто, немудрёно, но для моего пустого нутра — пища богов.

Я не стал церемониться. Руки сами потянулись к еде. Я ел с жадностью, почти не жуя, заливая каждый проглоченный кусок большим глотком холодного, чуть терпкого кваса. Казалось, я чувствовал, как сила вливается в каждую частичку моего тела, как затягиваются последние, мельчайшие повреждения, нанесённые во вчерашней битве. Это было почти чувственнее, чем поглощение магии нечисти — простое, человеческое насыщение.

Умяв со стола всё до крошки, я откинулся на лавке, сыто отдуваясь, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Но на коже всё ещё оставалась липкая память о вчерашнем — засохшая грязь, пятна чёрной крови упыря, запах пота и страха. Тянуть с очисткой было нельзя. Моё обновлённое тело, напичканное чужеродной силой, требовало избавления от всего, что напоминало о бойне. Кожа зудела, словно готовясь сбросить старый покров, как змея.

Я поднялся, подошёл к печи. Она была ещё тёплой, а на лежаке аккуратно были разложены мои вещи — штаны, рубаха, носки. Всё вычищенное, высушенное и даже слегка отглаженное жаром. Кто-то явно хлопотал здесь, пока я спал мёртвым сном. Захар? Одна из девушек?

Не раздеваясь, я сосредоточился. Вчерашний поток силы всё ещё булькал внутри, послушный и готовый к использованию. Я не стал лезть в дебри сложных плетений. Просто представил себе простейший бытовой обряд — поток чистой, неагрессивной энергии, сметающий с поверхности тела всю грязь, пот, кровь, запахи. Лёгкое покалывание, едва уловимый запах озона — и через пару секунд я был чист, как будто только что из бани. Посмотрел на одежду, прикидывая, сколько она еще выдержит таких испытаний, но это уже были мелочи.

Быстро переоделся в сухое, и мгновенно стало легче. Чистая ткань на обновлённой коже — одно из величайших удовольствий, доступных человеку. Но этого было мало. Тело требовало большего. Требовало баньки. Настоящей, с паром, веником и диким криком от удовольствия, когда обжигаешь разморенное, жаркое тело ледяной водой из кадки.

Этот вопрос нужно было решать в первую очередь. Баня — это не роскошь. Это жизненная необходимость. Особенно когда ты за ночь превратился в солянку из энергий трех Высших тварей Нави.

Огляделся. На первый взгляд все как обычно, но… Что-то все же было не так.

Я присмотрелся. Матрасы. Их было не три. Четыре. Нехорошее предчувствие кольнуло меня где-то в районе паха, а вопросов становилось больше. Почему матрасы до сих пор не убрали? Почему девушек не отправили по домам? Почему они все тут, как некий коллективный трофей или… обуза? И что дед Захар вообще думает по поводу новой постоялицы?

Ответы не висели в воздухе. Их надо было искать. Я еще раз задумчиво оглядел избу, подумал, что если что, то придется менять место жительства, потому как тут становится реально тесно, и вышел на улицу.

Дождь не утихал ни на секунду. Он лил сплошной, холодной стеной, заливая двор, превращая его в одно большое, хлюпающее болото. Я вздохнул и на мгновение сконцентрировался. Сила откликнулась мгновенно, послушная и гибкая. Над моей головой воздух задрожал, сгустился, образовав невидимый, но прочный купол. Дождевые капли, едва долетев до него, соскальзывали в стороны, образуя вокруг меня сухой, чистый пузырь пространства. Простое, но эффективное плетение. Ходить под таким импровизированным зонтом было куда приятнее, чем под потоками холодной воды.

Я двинулся по улице, разыскивая глазами Захара. Деревня была пустынна, все попрятались от непогоды. Только у самого дальнего дома, где двое мужиков пытались починить протекающую крышу, я увидел знакомую коренастую фигуру.

Захар в намокшей насквозь телогрейке и с усталым, покрасневшим от напряжения лицом что-то кричал своим помощникам, пытаясь перекрыть грохот ливня. Увидев меня, идущего посреди потопа абсолютно сухим, он на мгновение застыл с открытым ртом, а потом махнул мне рукой, приглашая подойти.

— Ну что, отоспался, воин? А то был вчера будто пьяный, — крикнул он, перекрывая шум дождя.

Глаза его с любопытством скользнули по моему сухому плечу и не промокшим волосам, но комментировать это он не стал. Видимо, уже привык к странностям.

— С похмелья такого, дед, ещё отходить и отходить, — отозвался я, останавливаясь под его протекающим навесом. Мой воздушный щит тихо шипел, отводя струи воды.

— Это я вижу, — Захар хмыкнул. — Ты вчера чуть ли не с ног не свалился. И… э… опять бабу притащил. У тебя это хобби такое, да? И зачем она тебе? Пытать будешь или для каких иных нужд? Кто она такая, спрашивается?

— Вопрос на засыпку, — честно сказал я. — Сама не сказала. Может, очнётся — расскажет. А может, и нет. Почему остальные девки-то все ещё у тебя? Чего их не разобрали по домам?

Староста помрачнел, вытер мокрое лицо рукавом.

— Да как тебе сказать… С одной стороны, рады все, что они живые, конечно. А с другой… Слух пошёл, что они осквернённые. Что тварь та, для которой их ловили, на них печать свою положила. Что в них дух нечистый теперь сидит. Боятся их в дом брать. Вот и остались у тебя… А домой отправить не можем — дороги, вон, размыло, не пройти, ни проехать.

— Понятно, — кивнул я. — Разберёмся. Сейчас-то они где?

— Так в общей кухне еду готовят, на всех. А та, что намедни притащил, в сарае лежит. Ты уж прости — мы ее сначала к тебе в избу положили, так она сильно стонать начала. Девки проснулись от этого, испугались. Ну, мы ее отварами полечили, да там и пристроили. Тепло и сухо, что еще надо? А подходить к ней боимся — странная она и маг, чую, сильный. Как бы беды какой не приключилось…

— Все решим, дед Захар. Но сейчас меня терзает другой вопрос — баня. Можно ли её как-то растопить в такую погоду? А то у меня, — я почесал предплечье, — кожа вся чешется, чуть ли не слазит. После вчерашнего.

Захар снова смерил меня изучающим взглядом, но кивнул.

— Баня-то свободна, на задворках, у ручья. Дров сырых много, но в предбаннике есть сухонькие, я с вечера припас. Иди, парься, раз такое дело. Сам справишься, али помочь?

— Сам. Дело-то не хитрое, — обрадованно кивнул я.

Это именно то, что мне было нужно. Кивнув ему в благодарность, я развернулся и пошёл обратно, к своему дому, чтобы захватить чистое бельё и мыло. Все мысли уже были там — в тёплом, дымном пару, в хлестких ударах веника, в ощущении полного, тотального очищения. А потом… потом нужно будет поговорить с девушками. И с той, четвёртой. И понять, что делать дальше. Война с Тёмным Князем никуда не делась. Она только начинается. Но сначала — баня.

Дорога к ней, даже под моим импровизированным воздушным щитом, оказалась не самой приятной прогулкой. Ветер норовил задуть ледяные струи дождя под купол, а земля под ногами превратилась в сплошное месиво, чавкающее и засасывающее сапоги по щиколотку.

Сам банный сруб, почерневший от времени и непогоды, стоял на краю деревни, у самого леса, подпертый с одной стороны огромными валунами, а с другой — бурлящим от дождя ручьём, который уже почти вышел из берегов. Мертвяки, когда атаковали деревню, ее не тронули — одной проблемой меньше.

Предбанник пах сыростью, дымком, впитавшемся в бревенчатые стены, и сухими травами, развешанными пучками под низким потолком. Я с благодарностью отметил аккуратно сложенную поленницу сухих, золотистых берёзовых поленьев — Захар не соврал, позаботился. Забравшись внутрь, в самую парную, я скинул с себя всю одежду, бросил её на деревянную лавку и с наслаждением потянулся, чувствуя, как мышцы играют под кожей, полные новой, дремлющей силы.

Растопка печи оказалась делом медитативным. Я не спеша укладывал поленья в ненасытную жердь каменки, подкладывал лучину, раздувал огонь, наблюдая, как языки пламени начинают лизать чёрные камни. Постепенно, вместе с треском дров, баня начала наполняться тем особым, сухим жаром, который не обжигает, а обнимает, проникает в самую глубь костей.

Я забрался на нижнюю полку, перевернулся на живот, чувствуя грубые, тёплые доски и закрыл глаза. Жар накатывал волнами, заставляя кожу покрываться испариной. Я чувствовал, как он вытягивает из меня остатки вчерашнего напряжения, всю ту грязь, боль и адреналин, что въелись в поры. Дышал глубоко и ровно, впуская в лёгкие раскалённый воздух. Тело становилось тяжёлым, расслабленным, почти невесомым. Сознание уплывало, теряя границы, растворяясь в этом блаженном, животном ничто.

И тут скрипнула дверь.

Я не открыл глаз. Не шелохнулся. Мои обострившиеся чувства, выхлестнутые наружу жаром, уже просканировали вошедшего. Вернее, вошедших. Лёгкие, осторожные шаги. Сбивчивое дыхание. И запах — не опасности, не угрозы. Запах мыла, чистых волос и… смущения. Девичий смех, приглушённый, словно его пытались задавить ладонями.

Я так и лежал, притворяясь спящим, хотя улыбка уже просилась на губы. Понял. Ну конечно. Спасённые пташки решили отблагодарить своего благодетеля. Кто их надоумил? Старая добрая деревенская традиция? Или это их личная инициатива?

Послышался всплеск воды, затем лёгкое шлёпанье по мокрому полу. Потом на меня опустились веники. Берёзовые, пахучие, уже хорошо распаренные. И не один, не два. ШЕСТЬ!!! То есть, они взяли их в каждую руку⁈ Сначала они коснулись кожи почти несмело, едва-едва, словно проверяя реакцию. Потом, убедившись, что я не просыпаюсь и не возражаю, стали смелее. Зашуршали листьями по моей спине, плечам, пояснице. Движения были не профессиональными, не такими, как у банщика-мужика, что знает каждую жилку и мышцу. Они были живыми, немножко неумелыми, но оттого ещё более приятными.

— Ой, смотрите, какой… крепкий… — прошептал один тихий голосок.

— А спина вся… в рубцах… — добавил другой, полный сочувствия и любопытства.

— Да вы его не жалейте, хорошенько пройдитесь! — это прозвучало уже с задорной ухмылкой.

И веники ожили. Заходили хлестче, веселее. Листья шлёпали по коже, разгоняя кровь, вбивая в тело тот самый целебный дух берёзы. Жар казался уже не таким сильным, он стал мягким, проникающим. Я издал довольный стон, чуть приподняв таз, давая им доступ к самым зажатым мышцам.

Они, воодушевлённые, принялись за дело с удвоенной энергией. Особенно досталось моей пояснице и… ну, той самой части, на которую часто покушаются разные монстры и которая является главным сигнализатором приближающихся проблем. Удары веников по мягким местам отдавались приятной, немного резкой жгучестью.

Девушки смеялись, уже не скрываясь, их голоса звенели под низким потолком парной, смешиваясь с треском дров и шипением воды на камнях.

Я окончательно расслабился, отдался на волю этого странного, диковатого, но бесконечно целительного ритуала. И тут я почувствовал нечто новое. Под ударами веников, под напором жара с моего тела начало слезать что-то. Не пот и не грязь. Словно тонкая, прозрачная плёнка — старая, отмершая кожа. Она сходила пластами, обнажая новую кожу под ней — розоватую, упругую, невероятно чувствительную.

Я приоткрыл один глаз, взглянул на своё предплечье. Так и есть. Старые шрамы, следы давних битв, казалось, стали менее заметными. Кожа дышала, по ней бежали мурашки от прикосновения берёзовых листьев. Тело, вчера ещё ноющее и измождённое, теперь было молодым, сильным, полным неисчерпаемой энергии. Ну ладно, не совсем молодым, конечно, но уже и не настолько старческим. Сила, поглощённая от нечисти, наконец-то полностью ассимилировалась, стала своей, встроилась в меня, не ломая, а обновляя.

— Ой! — вдруг вскрикнула одна из девушек. — Да с него кожа слазит, как с змеи!

— Тихо ты! — зашикала другая. — Он же спит!

— Так это же хорошо! Это он… очищается!

Они продолжили своё дело, но теперь уже с каким-то трепетным, почти священным ужасом. А я лежал, уткнувшись лицом в дерево полка, и тихо смеялся. Очищается. Верно. От старой жизни. От старой слабости. От всего, что мешало быть тем, кем я должен был стать.

Наконец, они отступили, запыхавшиеся, довольные.

— Ну, вроде всё, — устало выдохнула одна.

— Да, пропарили мы его знатно.

Послышались шаги, удаляющиеся к двери. Я не стал их останавливать, не стал открываться. Пусть это останется их маленькой тайной, их способом сказать «спасибо», не прибегая к словам.

Я ещё немного полежал, впитывая остаточное тепло, наслаждаясь невероятной лёгкостью во всём теле. Потом спустился вниз, окатился с головы до ног ледяной водой из деревянной кадки. Она смыла остатки старой кожи, и я стоял, чувствуя себя заново рождённым. Обновлённым. Готовым.

Вытершись грубым полотенцем, я вышел в предбанник. Девушек уже не было. На лавке рядом с моей одеждой аккуратно лежала сложенная чистая рубаха и портки — видимо, Захар дал. Я медленно оделся, чувствуя, как мягкая ткань прикасается к новой, нежной коже. Выпил залпом половину кувшина стоявшего тут кваса, потянулся — хорошо!!!

Выйдя на улицу, я увидел, что дождь наконец-то начал стихать, превратившись из сплошной стены в редкие, тяжёлые капли. Воздух пах озоном и мокрой землёй. Из трубы моей избы шёл дымок — значит, там уже растопили печь.

Я стоял и смотрел на этот серый, промокший мир, и внутри всё пело. Боль ушла. Сомнения, если не исчезли, то отступили. Появилась уверенность. Та самая железная уверенность воина, который знает цену своей силе.

Теперь можно было идти и выяснять, что за история с четвёртой гостьей. И вообще, что делать дальше. Но уже без паники, без отчаяния. С холодной, ясной головой.

Баня — великая вещь. Не только тело лечит, но и душу.

Глава 16

Уличный воздух после бани казался уже не таким ледяным, а тело, пропаренное и выхлестанное вениками, исходило легким, едва уловимым жаром, отгоняя осеннюю сырость. Я, не торопясь, шёл по широкой деревенской улице, теперь уже без всяких магических щитов, наслаждаясь ощущением чистоты и обновления. Последние капли редкого, затухающего дождя приятно холодили разгорячённую кожу. Но долго предаваться блаженству было нельзя. Оставался один нерешённый вопрос. Самый тяжёлый.

Сарай старосты, деда Захара, стоял чуть в стороне, притулившись к краю огорода. Скрипучая дверь поддалась не сразу, пропустив меня в полумрак, пахнущий сеном, пылью и… сладковатым, гнилостным запахом тяжелой болезни.

Незнакомка лежала там же, где её и положили местные, на грубой самодельной кровати из досок и мешков, укрытая по-прежнему моим плащом, в котором я ее и притащил сюда. Казалось, она не шелохнулась, не сдвинулась ни на миллиметр. Я присел на корточки рядом, осторожно откинул край плаща.

Лицо её было белее свежего снега, губы синеватые, почти фиолетовые. Дыхание — поверхностное, едва уловимое, больше похожее на редкие, жадные вздохи утопающего. Я приложил два пальца к её шее. Пульс был нитевидным, частым и слабым, словно у пойманной птички. Жизнь уходила из неё, тихо и неумолимо, капля за каплей.

— М-да, — почти беззвучно выдохнул я. — Дело-то дрянь.

Огляделся по сторонам. В углу сарая стояла деревянная кадка с колодезной водой, рядом притулился ковшик. Я зачерпнул им воды, попытался приподнять голову незнакомки и напоить ее или хотя бы смочить губы. Но вода просто стекала по подбородку, холодные струйки затекали за шиворот, но она никак на это не реагировала. Была без сознания. Глубоко без сознания.

Мысли заработали с ленцой. Лекаря в деревне не было. Ближайший — за тридевять земель, в городе, до которого в такую погоду и на тракторе не добраться. Знахарка местная сама с неделю как слегла с воспалением лёгких. Оставался один-единственный вариант, который мне не очень нравился.

Я закрыл глаза, усилием воли отгоняя остатки банной расслабленности, заставляя мозг переключиться с режима «воин» на иной, который я не использовал тысячу лет.

В памяти всплыли образы: дымная полуземлянка на краю глухого бора, запах высушенных целебных трав и старой кожи, и он — древний, как могучий, кряжистый дуб, — волхв Миролюб. Его лицо, испещрённое морщинами, как карта прожитых лет, и глаза — светлые, пронзительные, видевшие всех насквозь.

«Плох тот воин, Мстислав, что не может оказать сам себе первую помощь, — гремел его голос, пока я, молодой и глупый, пытался зашить себе рану на бедре, неумело ковыряя плоть кривой иглой. — Запомни: боль — это друг. Она кричит, указывая, где сломано. Слушай её, но не слушайся».

Память оживала, обретая плоть. Я видел, как его корявые, узловатые пальцы, сильные и в то же время невероятно точные, вправляли вывихнутое плечо раненому на охоте дружиннику.

«Ещё хуже тот витязь, что не может вовремя помощь оказать собрату по оружию. Его меч может быть острее стали, но если он один — он уже мёртв. Ты отвечаешь не только за себя. Ты отвечаешь за тех, кто с тобой».

А потом были другие уроки. Более сложные, более тонкие.

«Но самый худший из всех — это волхв, что не может помочь простым людям. Что гоняется за великими битвами с силами тьмы, а рядом с ним мужик с лихоманкой корчится, баба разродиться не может и мучается, дитя с кровотечением помирает. Сила — она не для гордыни. Она для дела. Для жизни. Запомни это, княже. Искусство исцелять — такое же оружие, как и твой меч. Иногда даже более важное».

Он учил меня всему. Останавливать кровь силой воли и пучком паутины. Гнать лихорадку отварами из коры и шепотками. Принимать роды, если приспичит, и знать, какие травы облегчат боль. И самое сложное — восстанавливать, а если надо, то и изменять тело, когда душа уже готова его покинуть. Требовало это не грубой силы, а тончайшего вплетения собственной энергии в потухающую нить жизни другого человека. Опасная штука. Можно было и самому истощиться до смерти.

Я открыл глаза и снова посмотрел на незнакомку. Она умирала. Не от ран — они, на удивление, уже почти затянулись, спасибо упыриной силе, что сработала и на неё. Она умирала от последствий укуса. От яда, что впрыснул Упырь, высасывая из неё не только кровь, но и часть жизненной силы, самой души. Её собственный организм, ослабленный до предела, не справлялся, не мог запуститься заново.

Медлить было нельзя.

Я без лишних раздумий подхватил её на руки. Она была ужасно легкой, почти невесомой, как связка сухих прутьев. Вынес её из сарая на свет божий.

Дождь почти прекратился, и из-за туч даже выглянуло бледное, осеннее солнце. На улице как раз появилось несколько деревенских. Они увидели меня, несущего эту бледную, безжизненную фигуру, и замерли. Женщины прикрыли рты ладонями, мужики смотрели исподлобья, мрачно и неодобрительно. Никто не сделал шага вперёд. Никто не предложил помощи. В их глазах читался не страх даже, а отстранённость. Они видели не человека — проблему. Чужую, непонятную, опасную.

И в каком-то смысле они были правы. Но я не мог поступить иначе.

«Что ж, — подумал я, направляясь обратно к бане. — Люди всегда боятся того, чего не понимают. Это правильно. Это сохраняет им жизнь».

Дверь в баню я открыл плечом. Внутри было ещё жарко, пахло берёзовым веником и влажным деревом. Я уложил девушку на широкую лавку в предбаннике и на мгновение застыл в нерешительности.

Чтобы работать с её телом, чтобы очистить каналы энергии, нужно было убрать всю грязь, всю постороннюю скверну. Физическую в первую очередь. Её одежда была в крови, земле и бог весть в чём ещё.

— Отбрось пошлые мысли, Мстислав, — сурово приказал я сам себе. — Сейчас ты не мужчина. Ты — лекарь. А лекарь не видит разницы между мужчиной или женщиной. Для него есть лишь болезнь, с которой надо справиться.

Сначала я снял с неё сапоги — крепкие, практичные, но изрядно поношенные. Потом принялся за тёмную, облегающую одежду, напоминающую форму для боя. Застёжки, ремни, скрытые карманы. Всё было функционально и без намёка на украшательство. Под верхним слоем оказалась тонкая, почти невесомая рубаха из шёлка-сырца. И вот тут я невольно ахнул.

Тело, освобожденное от покровов одежды, было… худым. Не просто стройным, а истощённым. Рёбра проступали под кожей, ключицы торчали острыми углами, на запястьях были видны все косточки. Это было тело аскета, фанатика, вся жизнь которого заточена только на одну цель — работу. На нём не было ни грамма жира, только сухие, длинные мышцы, подобные тетиве лука. И шрамы. Десятки тонких, белых шрамов — следы от клинков, стрел, может, даже когтей. Это была карта бесконечных боёв, нанесённая на живую плоть.

Никакой пошлости в моих мыслях не возникало и в помине. Было лишь холодное, профессиональное любопытство и лёгкая жалость. Что за жизнь должна быть у человека — тем более, у девушки, — чтобы ее тело стало таким?

Я набрал в таз тёплой воды из котла, нашёл на полке кусок грубого серого мыла с запахом дыма и приступил к работе. Действовал быстро, чётко, без суеты. Смыл с неё грязь, кровь, пот. Вымыл длинные, чёрные волосы, распутав их пальцами. Вода в тазу быстро почернела.

Она не приходила в сознание, лишь изредка постанывала, когда я задевал особенно глубокие синяки или засохшие ссадины. Её кожа под грязью оказалась фарфорово-бледной, почти прозрачной.

Закончив, я вытер её насухо грубым, но сухим полотенцем и положил на лавку. Она была чиста. Физически. Теперь предстояло самое сложное — очистить её изнутри. Вернуть ту самую искру, что вот-вот была готова угаснуть.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Отогнал все посторонние мысли. Вспомнил лицо старого Миролюба.

— Ну, учитель, — прошептал я. — Проверка на прочность. Посмотрим, чему ты меня научил и как крепко…

И положил одну руку на холодный, почти безжизненный лоб, а вторую на живот, где находился центр «хара» — магический источник.

Взгляд чуть задержался на холодной, чуть влажной коже там, где всего день назад зияла ужасная рана от укуса. Теперь там была лишь тонкая, розовая полоска свежего шрама — работа чужеродной силы, поглощённой мной и по капле переданной ей. Но внешнее заживление было обманчиво. Внутри продолжал бушевать яд, тёмная отрава Упыря, пожирающая её жизненную силу.

Я закрыл глаза, отогнал последние сомнения. Неважно, кто она. Сейчас передо мной просто живое существо на грани гибели. А я… я был тем, кто мог это изменить.

Глубокий вдох. Выдох. Я мысленно погрузился вглубь себя, к тому новому, бурлящему источнику силы, что появился после вчерашней бойни. Он отозвался немедленно, послушный и мощный. Но его грубой мощи было мало. Нужна была точность. Тончайшая работа. Как когда-то меня учил Миролюб.

Я начал говорить. Шёпотом, почти беззвучно, но каждое слово было наполнено силой, было не просто звуком, а формой, знанием, вкладываемым в её тело:

— Сила каменной твердыни, крепости горы нерушимой… Войди в кости сей плоти, сделай их крепкими, дай им опору… Пусть чёрный яд разбивается о них, как волна о скалу…

Я чувствовал, как по моим рукам, через ладони, потекла энергия — не яркая и агрессивная, а тёплая, глубокая, бурая, как сама земля. Она вливалась в девушку, укрепляя ломкие кости, насыщая их минеральной крепостью.

— Сила вод чистых, родниковых, что смывают любую грязь… Омой изнутри жилы её, смой скверну, верни крови чистоту и течение… Стань великой рекой, что уносит всякую порчу в земли забвения…

Энергия изменилась. Стала прохладной, текучей, серебристой. Она заструилась по её венам и артериям, встречаясь с чёрным, вязким ядом. Слышался тихий, внутренний шипящий звук — словно раскалённое железо опускают в воду. Яд сопротивлялся, сгущался, пытаясь забить русла.

Девушка застонала. Сначала тихо, потом громче. Её тело напряглось, выгнулось в неестественной дуге. Из её пор, из каждой ранки, начала сочиться чёрная, маслянистая жижа с тошнотворным сладковато-гнилостным запахом. Хорошо, что мы были в бане — деревянный пол быстро впитывал эту дрянь, а потом всё можно будет смыть.

— Сила огня яркого, сердца земного, что выжигает хворь… Пройдись по плоти её чистым пламенем, спали остатки скверны, но не тронь жизнь… Сожги то, что чужое, оставь то, что своё…

Теперь в моих руках запеклось жаром. Внутрь неё хлынула золотисто-алая энергия, обжигающая, но целительная. Она выпаривала остатки яда, выжигала его из клеток, заставляя ту чёрную жижу течь быстрее. Девушка забилась в конвульсиях, её лицо исказилось от немой муки. Мне было её безумно жаль. Но остановиться сейчас — значило убить её. Очищение было болезненным. Таким оно и должно было быть.

— Сила воздуха живого, что дарует жизнь. Вдохни жизнь в тело, ядом пораженное. Запусти ток крови и эфира, развей чужое, восстанови свое….

Я видел это внутренним зрением — как в её теле лопаются маленькие сосудики, не выдерживая давления, как бушует её собственный, до сей поры спящий магический источник, пытаясь адаптироваться к чужеродному вторжению моей грубой силы. Это была битва. Битва на внутреннем уровне, и я был в её центре.

Я не сдавался. Я латал, сшивал энергией разорванные ткани, укреплял стенки сосудов, направлял буйные потоки её силы в нужное русло. Я был и лекарем, и воеводой сражающимся с нечистью, и творцом в одном лице для этого маленького, умирающего мира, которым сейчас было её тело.

Не знаю, зачем я это делал. Рациональных причин тому не было. Она могла очнуться и воткнуть мне в сердце кинжал. Она могла быть тем самым коварным оружием, что Тёмный Князь подбросил мне в руки. Могла быть пешкой богов. Но что-то глубже, чем разум, шептало, что это правильно. Что это необходимо. Что в этом был какой-то смысл, который мне ещё только предстояло понять.

Время потеряло свое значение. Мир сузился до пространства между моими ладонями и её телом. Пот заливал мне глаза, мышцы спины и рук горели от статичного напряжения, из моих собственных сил безжалостно выкачивалась энергия. Обновленный источник судорожно сокращался, предупреждая о перерасходе.

И вдруг… что-то щёлкнуло. Словно последний замок на последней двери поддался. Её тело резко обмякло, напряжение спало. Чёрная жижа перестала сочиться. Цвет лица из сине-белого стал просто бледным, а затем на щеках проступил слабый, едва уловимый румянец. Её дыхание, до этого прерывистое и хриплое, выровнялось, стало глубоким и ровным. Пульс под моими пальцами забился твердо, уверенно, ритмично.

Я оторвал руки, едва не рухнув на пол сам. Перед глазами плыли чёрные пятна, в ушах стоял оглушительный звон. Вся моя мощь, почерпнутая у нечисти, была на исходе. Я сидел, обливаясь потом, и трясущимися руками вытирал лоб.

Получилось. Навь меня забери, получилось!

Она будет жить.

На это ушёл, наверное, час. Может, больше. Я с трудом поднялся на ноги. Теперь её нужно было снова отмыть от остатков той чёрной дряни. Я набрал свежей воды, аккуратно, с почти отцовской нежностью, смыл с её кожи липкие следы битвы. Она не просыпалась, погружённая в глубокий, исцеляющий сон — подарок её собственного организма, наконец-то избавленного от кошмара.

Посмотрел на дело рук своих и остался доволен. Ну а как же, теперь у нее грудь — не жалкие прыщики на худом теле, а твердая двоечка, бедра стали чуть шире, еще я убрал волосы в интересных местах. Остальное трогать не стал. Телолепка — сложное искусство, требующее особого внимания. Не любит наш организм постороннего вмешательства в него, и чтобы закрепить результат, надо еще уметь это делать.

Я умел, впрочем, как и многие мои соратники в том времени. Помню, как только научились этому, так все сразу стали себе члены увеличивать и меряться ими. Доходило до того, что он просто мешал ходить, а девки в ужасе убегали, увидев такое непотребство. И смех, и грех. Зато, как пообвыклись, такое с собой вытворяли, что даже Миролюб диву давался.

Правда, был один нюанс — с самим собой такое делать практически невозможно — банально отвлечешься на боль, а любое изменение тела — это именно БОЛЬ!!! Боль с большой буквы. И тогда хана. Растечешься лужей жижи из-за нарушенных духовных связей. Поэтому нужен был тот, кто это с тобой проделает. При этом надо касаться того места, которое хочешь изменить. Ну, вы поняли, да, насчет членов? К слову, я таким не занимался — меня все и так устраивало. Да и потом научился пользоваться ею бещ постороннего вмешательства. Но об этом после…

Завернув девушку в чистое и сухое полотенце, я бережно поднял её на руки. Она показалась мне ещё легче, но теперь это была лёгкость живого тела, а не безжизненного груза.

Я вынес её из бани. На улице уже смеркалось. Огней в окнах не было — видимо, деревня заснула. Никто не видел моего возвращения. Внеся её в свою избу, уложил на свою же кровать, укрыв одеялом. Остальные девушки, видимо, все же перебрались к кому-то ещё — их матрасы у печки пустовали. Наверное, жители деревни поверили-таки, что нет на них порчи. А может, и родные, наконец, приехали за ними.

Я присел на стул у кровати, чувствуя, как на меня накатывает дикая усталость. Я спас её. А теперь оставалось только ждать. Скоро она придёт в себя. И тогда у нас будет, о чём поговорить. Тем для беседы по душам накопилась много.

А пока я сидел и смотрел, как при тусклом свете тлеющих углей в печи на её лице играет жизнь. И впервые за долгое время чувствовал не ярость, не решимость, а странное, непривычное спокойствие.

Глава 17

Стул, что я поставил возле кровати, был жёстким, неудобным, но усталость, накопившаяся за эти сутки, оказалась сильнее любых неудобств. Она захлестнула меня тяжёлой, тёплой волной, как только я присел возле спящей незнакомки. Сознание поплыло, границы между реальностью и сном начали размываться. Я не стал боролся с этим — зачем? Глубокий, целительный сон девушки, размеренное её дыхание тоже действовали усыпляюще.

Я сидел, облокотившись головой на спинку стула, и наблюдал, как тени от тлеющих углей в печи танцуют на её лице. Оно уже не выглядело маской смерти, а стало просто лицом спящей, очень уставшей девушки. Иссиня-чёрные волосы рассыпались по подушке, ресницы, длинные и густые, лежали на бледных щеках. В этой тишине, под убаюкивающий треск поленьев и мерное посапывание незнакомки, я и задремал.

Пропасть, в которую я провалился, была чёрной и бездонной, без сновидений, почти небытие. Но длилось оно, судя по всему, недолго.

Проснулся резко, в одну секунду, будто кто-то сильно толкнул меня в плечо. Не было периода полу-осознания, медленного возвращения в реальность. Только что я был в глубоком сне, а в следующее мгновение бодрствую, ощущая, что каждый нерв натянут как струна.

Я не стал дёргаться, не вскочил сразу, как пришёл в себя. Сработала старая привычка. Любое резкое, необдуманное движение — провокация. Сначала оценка.

Поэтому сначала я просто открыл глаза. Не широко, а чуть-чуть, глядя на окружающее сквозь тень ресниц.

Она стояла рядом. Босая, в той самой простыне, в которую я её завернул. Она была перекинута через плечо, как плащ, оставляя одно плечо и руку свободными. И в этой руке, длинной, с тонкими, но сильными пальцами, зажат нож.

Не тот, что я потерял, оставив в Упыре. Другой. Короткий, с узким, отточенным до бритвенной остроты клинком, который сейчас был направлен остриём точно мне в горло. Расстояние между нами — не более ладони. Один быстрый, точный толчок — и всё.

Но я не шевелился. Потому что, помимо визуальной картинки, несущей явную угрозу, я считывал и другие сигналы.

Во-первых, от неё не исходило агрессии. Не было того леденящего душу намерения убить, которое я чувствовал сотни раз. Была… настороженность. Готовность. Но не жажда крови.

Во-вторых — и это было главным, — её тело испытывало страшную слабость. Я чувствовал это каждой частицей своего существа, натренированного оценивать возможную угрозу. Её рука, вцепившаяся в рукоять ножа, дрожала. Лёгкой, почти невидимой глазу дрожью, но для меня она была очевидна, как громкий стук. Дрожала не от страха, не от прилива ярости или ненависти, а от банальной мышечной слабости. Её ослабевшие ноги едва удерживали тело в вертикальном положении. Дыхание, ровное и глубокое во сне, сейчас было поверхностным и частым. Она стояла только за счёт чистой силы воли, благодаря которой умудрялась и крепко держать оружие.

Я медленно, очень медленно поднял на неё глаза, открыв их уже полностью. Наши взгляды встретились.

Её глаза были такими же, как тогда, в лесу, перед тем, как она оказалась в лапах Упыря и потеряла сознание — серыми, холодными, как зимнее небо перед снежной бурей. Но сейчас в них не было ни боли, ни страха. Был вопрос. Жёсткий, безразличный, но требующий немедленного ответа.

Мы молчали. Секунду. Две. Слышно было, как дотлевает головёшка в печи.

— Ты убьёшь меня? — наконец, спросил я. Голос мой звучал спокойно, даже устало. Я не стал двигаться, не стал пытаться отвести клинок.

Её губы, бледные и тонкие, чуть дрогнули:

— Это зависит от тебя.

— От меня? — я слегка склонил голову набок, ощущая, как холодное лезвие чуть касается кожи. — Я, по-моему, в максимально зависимой позиции.

— Где я? — её голос был тихим, хрипловатым, но в нём слышалась стальная нить. — Кто ты? Почему я жива?

— Ты в деревне Устье. Меня зовут Мстислав. А осталась в живых ты только потому, что я потратил кучу сил, вытаскивая тебя с того света, — ответил я прямо. Врать не было смысла. — Упырь высосал из тебя почти всё. Пришлось повозиться.

Она не выглядела удивлённой или благодарной. Её взгляд стал ещё более пристальным, более требовательным.

— Ты… лечил меня? Своей силой?

— Пришлось. Других лекарей как-то не нашлось. Признаться, я и сам не великий мастер, но старый учитель когда-то крепко вбил в голову нужные знания.

Она нахмурилась. Казалось, внутри неё шла какая-то сложная работа. Затем произнесла:

— Ты мог бы меня добить. Или оставить умирать. Зачем спасать потенциального врага?

— Хороший вопрос, — я усмехнулся, но усмешка получилась кривой. — Спроси у моей глупой совести. Она, видимо, считает, что воевать с женщинами, которые и так находятся на пороге смерти, — не по-мужски. И к тому же я пока не определился — враги мы с тобой или нет.

На её лице промелькнула тень какого-то сложного чувства. Не смягчения — нет. Скорее, переоценки.

— Глупая совесть — роскошь, которую не каждый может себе позволить.

— Я как раз из тех, кто может и делает, — парировал я. — Пока что.

Она ещё секунду смотрела на меня, а потом… её рука дрогнула сильнее, и нож опустился. Она не убрала его, просто перестала держать нацеленным. Она поняла, что я не обманываю. Что угрозы от меня нет.

— Меня зовут Вега, — тихо сказала она.

— Вега, — повторил я. Звучало странно, не по-славянски. — Что, звезда такая?

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли грусть, то ли ирония.

— Что-то вроде того.

Она сделала шаг назад, пошатнулась, и мне инстинктивно захотелось её поддержать, но я остался на месте. Она нашла опору, прислонившись к стене.

— Ты потеряла много крови, — констатировал я. — Тебе нужно есть. И спать. Много.

— Сначала ответы, — она упрямо покачала головой. — Кто ты такой? И почему был в том лагере? Ты связан с теми, кто там находился?

— С этими? Нет. Это наёмники, людоловы. Работали на тёмных магов. Напитывали камень силой невинных, чтобы открыть большой разлом в Навь. Я разрушил его и убил магов. А с той нежитью — Упырём, Кикиморой и Ведьмой — я как раз и разбирался, пока ты отдыхала. Так что, вот такой вот я герой — сильный, но не слишком умный. Иначе тебя бы сюда не притащил, и ты бы не стояла сейчас рядом со мной, держа в руке нож.

Она переварила эту информацию, и на её лице наконец появилось что-то, кроме холодной настороженности. Удивление. Или даже уважение.

— Ты один? Убил их… в одиночку?

— Не без труда, — сухо ответил я. — И не без последствий.

Я решил пока не распространяться о поглощённой силе. Это был мой козырь. И моя уязвимость.

— Твои люди, — перешёл я в наступление. — Те, что вырезали наёмников. Кто они? И почему оставили тебя умирать?

Её лицо снова стало непроницаемым.

— Они выполнили свою задачу. Ликвидировали угрозу. Я… проиграла. В нашем деле нет места слабости. Они наверняка уверены, что я погибла.

Жестоко. Цинично. Но, увы, логично с их точки зрения. Я кивнул, понимающе.

— Понятно. Значит, ты теперь тоже в свободном плавании.

Она не ответила, просто смотрела на меня. Сейчас, когда острота ситуации спала, я видел, что держится девушка из последних сил. Глаза запали, под ними нарисовались тёмные круги.

— Ладно, — вздохнул я, поднимаясь со стула. Она инстинктивно снова подняла нож, но это был уже чисто рефлекторный жест. — Дипломатические переговоры окончены. Сейчас я принесу тебе поесть. А потом ты снова ляжешь спать. Иначе все мои труды пойдут насмарку.

Я прошёл мимо неё к двери, повернувшись спиной. Доверительный жест. Рискованный, но рассчитанный.

— Мстислав, — окликнула она меня сзади.

Я обернулся.

— Спасибо, — произнесла она. Сказано это было сухо, без эмоций, как констатация факта. Но для неё, я чувствовал, это значило много.

Я сдержанно кивнул.

— Не за что. Просто не вздумай умереть на моих харчах. А потом, когда полегчает, ты мне расскажешь, кто такая и откуда взялась. И не вздумай выходить — рано тебе еще, да и не доверяют тебе тут. А так живи, денег за постой, так уж и быть, с тебя не возьму.

Впервые на её лице, в уголках губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Обсудим.

Я вышел на улицу, оставив её стоять у стены. Ночь была тихой, дождь окончательно прекратился. В голове крутилась одна мысль: игра только начинается. И моя новая гостья, Вега, оказалась куда интереснее, чем я мог предположить. И куда опаснее. Но теперь у нас был общий секрет. Я спас ей жизнь. А это в мире меча и магии иногда значило куда больше, чем любые клятвы.

Относительное спокойствие, длившееся несколько мгновений после ухода из избы, развеялось, как дым. Предстоял неприятный, но необходимый разговор. Я направился к дому Захара, по пути пытаясь привести в порядок мысли. Они путались, цеплялись за образ холодных глаз Веги, за дрожь в её руке, за ощущение лезвия у горла. Но сквозь эту кашу проступала чёткая, неоспоримая уверенность: бросать её я не могу.

Захар, как я и предполагал, не спал. Он сидел на завалинке своего дома, курил самокрутку и мрачно смотрел на медленно просыпающуюся, отсыревшую после ливня деревню. Увидев меня, он лишь кивнул, приглашая подойти. Его лицо было похоже на грозовую тучу.

— Ну что, жива твоя гостья? — спросил он без предисловий, выпуская струйку едкого дыма.

— Жива, — подтвердил я, останавливаясь перед ним. — Но сил у неё нет. Одежда вся испорчена, в лохмотьях. Нужно что-то подобрать. Из девичьего, что ли.

Захар поморщился, словно от зубной боли.

— Мстислав… Уважаемый… Может, хватит? Отнесёшь её на околицу, положишь под ёлочку, и пусть себе идёт, куда шла. Зачем тебе эта беда на шею?

Я ожидал этого. Староста был прагматиком. Его мир состоял из ясных вещей: свой — чужой, польза — вред. Вега однозначно попадала в категорию «чужой» и «вред».

— Угрозы от неё нет, Захар, — сказал я твёрдо. — Она едва на ногах стоит. Я её вытащил, я за неё и отвечаю.

— Угрозы нет? — старик усмехнулся, но в глазах у него не было веселья. — А кто она такая? Откуда? Вид у нее не наш, не русский. И тянет от нее чем-то странным — таким, что хочется зажмуриться и бежать прочь, подвывая от страха. Нет, парень, от таких одни неприятности. Она как угорь — выскользнет, а нам потом расхлёбывать. Деревня и так на ушах. Девки боятся, мужики косо смотрят. Все ждут, когда ты эту… нечисть… изведёшь.

Слово «нечисть» резануло по слуху. Я вспомнил её тело, истощённое до предела, карту шрамов, холодную решимость в глазах. Она была не нечистью. Она была воином. Заблудившимся, возможно, пережившим предательство, но воином. И в этом была разница.

И тут до меня дошло. Прозрение накатило внезапно, но оказалось абсолютно ясным. Я не могу оставаться здесь. Не потому, что Захар плохой или деревня неблагодарная. А потому, что моё присутствие уже принесло им достаточно бед. Людоловы, маги, нечисть, а теперь ещё и таинственная девушка — всё это следовало по моим пятам. Пока я здесь, они будут в опасности. А Вега… Вега была частью этой опасности. Но бросить её — значило предать тот самый принцип, ради которого я всё это затеял. Более того, во мне шевелилось упрямое, почти интуитивное чувство, что она — ключ. Ключ к чему-то большему. Она что-то знала. Какую-то тайну, ради которой её люди предпочли оставить её умирать. И эту тайну мне нужно было узнать.

К тому же, её нужно было долечить. Закрепить результат. Бросить сейчас — всё моё вчерашнее геройство пошло бы насмарку.

Я вздохнул, глядя прямо на Захара.

— Хорошо. Я понимаю тебя. Ты прав.

Староста удивлённо приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Я уйду, — сказал я чётко. — И её заберу с собой. Но мне нужно два, максимум три дня. Чтобы она окрепла достаточно для дороги. И чтобы я мог её долечить. Дайте нам эти три дня. Она не будет выходить из избы, я ручаюсь. Никто её даже не увидит. А ты… подбери ей какую-никакую одежду. И снабди нас едой на дорогу. Деньги у меня есть — ты знаешь. В накладе не останешься.

Захар задумался, нервно затягиваясь. Он смотрел куда-то в сторону леса, взвешивая. С одной стороны — избавиться от проблемы. С другой — сохранить лицо и не выглядеть неблагодарным скрягой перед человеком, действительно спасшим деревню от ужаса, которого они даже не поняли, не осознали до конца.

— Три дня… — протянул он наконец. — И чтоб духу её не было снаружи. А то сам знаешь, народ у меня пугливый. Одежду… у дочки моей Пелагеи что-нибудь найдётся, она покрупнее будет, но сойдёт. И поесть дам. Не за деньги, — он ткнул в меня пальцем. — А потому что ты, хоть и чужак, а дело нужное сделал. За это и помогу. И это… Ты изменился, Мстислав.

— В каком смысле?

— Вчера-то я не обратил внимания, не до того было, а вот сегодня… Будто помолодел, что ли.

— Крепкий сон, хорошая еда и девка под боком творят чудеса, — отшутился я.

Черт, надо было хоть в зеркало на себя посмотреть! То, что я скинул лет десять, если не больше — факт. И то, что скину еще — тоже сомнения не вызывает. Однозначно надо уходить, пока у местных не появились вопросы.

Поэтому кивнул, чувствуя, как камень падает с души. Договориться всегда лучше, чем враждовать.

— Спасибо, Захар. Держись за своё спокойствие. Оно дорогого стоит.

— Оно и есть дороже всего, — буркнул он, поднимаясь. — Ладно, иди к своей подопечной. Я потом пришлю Пелагею с узелком. И чтобы через три дня и духу вашего в деревне не было.

Он развернулся и ушёл в дом, хлопнув дверью. Я остался стоять один на пустой улице. Сделка была заключена. У меня было три дня. Три дня, чтобы поставить на ноги Вегу, выведать у неё то, что она знает, и понять, куда нам двигаться дальше.

Кольнула легкая обида — вот так легко забывается все, что я сделал для этих людей. Появилось то, что не укладывается в их привычный образ жизни, значит, от этого надо избавиться. Что ж, это их выбор, и устраивать разборки смысла нет. И так я тут сильно задержался.

Усталость, которую я гнал от себя всё это время, накатила с новой, сокрушительной силой. Ноги стали ватными, веки отяжелели. Сейчас бы вернуться в избу, рухнуть на свой жёсткий матрас и провалиться в сон. Но там была она. И наш хрупкий, едва установившийся мир мог в любой момент рухнуть.

Я медленно побрёл назад. Войдя в избу, я застал ту же картину: Вега сидела на краю кровати, закутавшись в простыню. Нож лежал рядом на одеяле, на видном месте. Она смотрела на меня тем же испытующим взглядом.

— Договорились? — спросила она. Казалось, она уже догадалась.

— Договорились, — кивнул я. — У нас три дня. Потом уходим.

— Куда?

— Это мы с тобой ещё решим, — я скинул сапоги и, не глядя на неё, повалился на свой матрас у печки. Силы покидали меня окончательно. — Сначала тебя надо к людям привести. А потом… поговорим. Тут должна дочка старосты прийти — одежду тебе принесет. Ты прими, посмотри. А то твою только на тряпки можно пустить. Ну, и еды принесет — поешь, да тоже ложись.

Она упрямо мотнула головой.

— Мне нужно вернуть мое оружие.

— И с этим тоже разберемся. Позже. Я сильно перенапрягся, когда тебя вытаскивал, поэтому сейчас нуждаюсь в хорошем, крепком сне. Надеюсь, когда усну, ты меня не зарежешь?

Она ничего не ответила. Я чуть помедлил, потом позволил, наконец, глазам закрыться, и на этот раз сон настиг меня мгновенно, без всяких церемоний. Последнее, что я почувствовал, прежде чем провалиться в пучину забытья, был её пристальный, неотрывный взгляд, будто пытающийся разгадать загадку, которой я для неё стал. И смутное ощущение, что эти три дня будут куда длиннее и сложнее, чем любая битва с нечистью.

Глава 18

Сон был тяжёлым и безрадостным, как будто я проваливался в глубокий, илистый омут. Картины вчерашней бойни, холодное лезвие у горла и пронзительный взгляд Веги смешались в один тревожный кошмар. Я проснулся с ощущением, что не отдыхал ни минуты. В висках стучало, тело ломило, будто меня переехал воз с дровами.

Первое, что я увидел, открыв глаза, — Вега. Она сидела на табурете у маленького запотевшего окошка, спиной ко мне, неподвижная, как изваяние. Закутана была в ту же простыню, плечи напряжены, шея вытянута. Она смотрела в окно, но взгляд её был пустым, застывшим, устремлённым в какую-то точку внутри себя. Казалось, она не дышала.

Я поднялся, с хрустом потянувшись. На столе, рядом с печкой, стояла миска с овсяной кашей, уже остывшей, и ломоть чёрного хлеба. Еда была нетронута. Видимо, Пелагея, дочка Захара, уже успела зайти, пока я спал.

«Чёрт, — промелькнула первая мысль. — Так она сидеть тут будет, пока не свалится».

Я молча подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Девушка даже не шелохнулась. Воздух в избе был густым от невысказанных слов и её немого отчаяния.

— Тебе надо поесть, — сказал я, вытираясь. Мой голос прозвучал громко и грубо в этой тишине.

Никакой реакции. Она продолжала смотреть в никуда.

Терпение — не моя главная добродетель. Я подошёл к столу, взял миску и ложку и, не церемонясь, с громким стуком поставил всё это перед ней на подоконник.

— Ешь. Пока не упала в голодный обморок. Я потратил столько сил не для того, чтобы ты тут изводилась.

Она медленно повернула голову. Её серые глаза были мутными, безжизненными.

— Не хочу.

— Меня не интересуют твои желания, — я взял её за плечо.

Рука была костлявой и холодной. Она попыталась вырваться, но её сопротивление было чисто символическим, слабым, как у ребенка. Я с лёгкостью усадил её за стол и сунул ложку в руку.

— Ешь. Это приказ лекаря.

Она уставилась на кашу с таким видом, будто это была миска с гвоздями. Потом её взгляд медленно пополз по моему лицу, и в нём что-то дрогнуло. Та маска холодной отрешённости, с которой она, казалось, срослась, все-таки дала трещину. И из нее проглянула непереносимая, всепоглощающая пустота.

И вдруг Вега начала есть. Механически, не глядя, засовывая ложку за ложкой в рот. А потом… потом её плечи затряслись. Ложка выпала из пальцев, звякнув о миску. Она издала странный, сдавленный звук, не то стон, не то рыдание. И всё. Стоп-кран сорвало.

Истерика вырвалась наружу не плачем, а каким-то диким, животным воем. Она не рыдала, а кричала, захлёбываясь, давясь собственными слезами и словами, которые невозможно было разобрать. Это были обрывки, осколки:

— … всё зря… все… предали… почему я?.. я ничего… не помню… имя… моё имя… кто я?..

Она билась головой о стол, царапала себе лицо, её тело выгибалось в судорожных спазмах. Это был не просто шок. Это было полное крушение внутреннего мира. Воин, чья жизнь состояла из приказов и их выполнения, остался один. Без команды, без цели, без прошлого. Её оставили умирать. И этот факт, похоже, дошёл до неё только сейчас, сквозь пелену физической слабости.

Смотреть на это было невыносимо. Я не мозгоправ, не утешитель. Мои методы лечения были куда проще и радикальнее. Ждать, пока она сама выгорит, не было времени. Да и сил у неё на такое не было — она могла просто не выкарабкаться.

— Прости, — тихо сказал я и положил ей руку на голову.

Она попыталась отшатнуться, но я был быстрее. Я не стал входить в её сознание грубо. Просто послал туда импульс — тёплый, тяжёлый, убаюкивающий, как летний полдень. Простейшее плетение на сон. Её истерика начала стихать, крики перешли в судорожные всхлипы, потом в тихий плач. Её веки задрожали и сомкнулись. Тело обмякло, и она медленно сползла со стула на пол. Я успел подхватить её и перенести на кровать.

Теперь можно было работать.

Я сел рядом, положив ладони на её виски. На этот раз я не собирался лечить тело. Оно, при должном питании и отдыхе, восстановится само. Меня интересовало то, что я смутно ощутил вчера, когда латал её энергетические каналы. В её голове были барьеры. Грубые, сильные, не её собственные. Блоки, перекрывавшие доступ к чему-то важному. К памяти.

Тогда, в пылу борьбы за её жизнь, я не стал их трогать. Сейчас же, видя её отчаяние, я понимал — эти блоки и были причиной её агонии. Она не просто была предана. У неё отняли её же самость.

Я закрыл глаза и погрузился вглубь. Моё сознание, уплотнённое и заострённое волей, скользнуло по тонким энергетическим путям, ведущим к её разуму. И вот они — барьеры. Не одна печать, а целый каскад их, переплетённых, как корни дерева. Они отливали холодным, чужеродным, металлическим светом. И от них веяло… знакомым величием. Древним, безличным, не терпящим возражений.

Я дотронулся до одного из них мысленным щупом. И ахнул от изумления и ярости. Божественные печати. Точнее, пародия на них. Сделано грубо, топорно, но источник силы был узнаваем. Это была работа кого-то, кто прикоснулся к силам богов, к самой структуре мироздания, и извратил их, использовав как наручники для разума.

Кто? Кто мог такое сделать⁈ Её начальство? Те самые «спасители», что бросили её умирать? Чтобы она ничего не рассказала, если попадёт в руки врага? Или… чтобы то, что она знала, не мучило её саму?

Неважно. Сейчас это превратилось в акт чудовищной жестокости. Она была не машиной, а человеком. И я верну ей то, что у неё отняли.

Я собрал свою силу в кулак. Не ту, что взял у нечисти — тёмную и разрушительную. А свою, старую, доставшуюся от предков, вышколенную Миролюбом. Силу воли. Чистую, несгибаемую сталь.

Я не стал аккуратно взламывать печати. Я обрушился на них. Со всей яростью, на какую был способен. Я представлял себе их, как хрустальные замки, и я бил по ним кузнечным молотом.

Это была не просто работа. Это была месть. Месть за её сломанный взгляд, за истерику, за ту боль, что сквозила в каждом её обрывке фразы. Я с дикой, злой радостью чувствовал, как трещат эти барьеры, как осыпается их холодный свет.

И с каждым разрушенным барьером я представлял того, кто их поставил. Неизвестного мне врага. И знал — ему сейчас несладко. Такие печати не рвутся бесследно. Тот, кто их наложил, прямо сейчас получает мощный обратный удар по своему сознанию. Возможно, даже физический. Хорошо. Очень хорошо. Пусть подавится своим собственным коварством.

Работа была адской. Каждый взломанный барьер отзывался в моей собственной голове огненной болью. Я чувствовал, как мои силы тают, но я не останавливался. Наконец, последняя, самая толстая печать, та, что охраняла самое сокровенное — её имя, её первые воспоминания — лопнула с звуком разбитого стекла.

Я отдернул руки, как от раскалённого железа. Перед глазами поплыли круги. Я едва не рухнул с табурета. Но дело было сделано.

Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на неё. Её лицо изменилось. Исчезло то страдальческое напряжение, даже во сне. Черты смягчились. В изгибе губ появилось что-то едва заметное, детское… Доверие. Её дыхание стало глубоким и спокойным. Она просто спала. Впервые, наверное, за долгие годы по-настоящему спала.

Я дополз до своего матраса и повалился на него без сил. Чёрт знает, что творится. Божественные печати… Кто ты такая, Вега? И во что я ввязался?

Но сожалений не было. Только усталость и странное, горькое удовлетворение. Теперь мы были связаны не только долгом жизни. Нас сковала общая тайна. И тому, кто поставил эти печати, теперь был объявлен бой. И он об этом уже знает.

Сон был коротким и тревожным, как забытьё раненого зверя. Я проваливался в него, но не находил покоя — в висках стучала собственная кровь, а в ушах стоял отголосок того хруста, с которым ломались божественные печати в сознании Веги. Я проснулся от тихого звука. Не от крика, не от шума — от тихого, ровного дыхания.

Открыл глаза. В избе было полутемно, печь уже почти остыла. И она сидела на краю моей кровати, смотря на меня. Но взгляд был иным. Не пустым, не потерянным, не испуганным. Он был ясным. Острым. И невероятно усталым, как будто она только что прожила не три дня, а тридцать лет за один присест.

Мы молча смотрели друг на друга. Тишина была густой, натянутой, как струна. Она первая её разорвала.

— Меня зовут Вега. Младший сержант Божественной Сотни Российской Империи. Прикомандирована к спецотряду «Периметр». Куратор — Перун. Лично.

Голос её был низким, ровным, без тени тех истеричных ноток, что были ранее. Это был голос солдата, докладывающего обстановку.

Я медленно сел, опершись спиной о прохладную стену. Сердце почему-то заколотилось чаще. Я лишь кивнул, дав знак ей продолжать.

— Наша задача — мониторинг и нейтрализация аномальных всплесков силы, угрожающих стабильности барьера между Явью и Правью. Мы — щит. Последний рубеж перед чертогами богов, — она говорила отстранённо, как будто зачитывала устав. Но в глазах плескалась боль. Боль от осознания. — Мы служим богам. Мы их воины и рабы. У нас забрали все — личность, семью, желания, стерли память о прошлом. Все ради богов, ради их защиты. Наш отряд… Нам нет дела до живых. Наша миссия превыше всего. Мы принадлежим ей телом и душой. Вернее, принадлежали.

Она замолчала, её взгляд на мгновение упёрся в грубые половицы.

— Мы месяцы выходили на источник утечки. На то место, где тёмные маги пытались разорвать завесу. Камень-анкер был ключом. И когда ты его уничтожил… это был как взрыв сверхновой в эфире. Мы почувствовали его за десятки километров. Командир отдал приказ на немедленное перемещение и зачистку периметра. Всех, кто был на поверхности — этих… людоловов — ликвидировали как потенциальных носителей скверны и свидетелей.

В её голосе не было ни сожаления, ни злорадства. Констатация факта. Я живо представил тварей, которые сторожили объект, и этих безликих убийц, выходящих из теней со своим смертоносным свистом. Холодный пот пробежал по моей спине.

— А потом мы заметили тебя. Ты уходил от карьера. Сильный, весь в чужой энергии, но… живой. Не заражённый. Командир счёл это аномалией. Угрозой, требующей изучения. Мне был отдан приказ: проследить, установить личность, выяснить мотивы. И… ликвидировать при малейшем подозрении в связях с врагом.

Она посмотрела на меня прямо.

— Я шла за тобой. А потом… тот упырь. Ты знаешь остальное.

Она умолкла. Рассказ был окончен. В избе снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Наполненной. Наполненной ужасающей правдой.

И тогда во мне всё закипело. Медленно, глухо, как магма перед извержением. Не её рассказ был причиной. Причиной были эти слова: «Божественная Сотня», «Защитники богов», «Нам нет дела до живых».

Перед глазами поплыли картины, что я пронёс через века. Не свои — родовые. Память предков. Великий князь, мой пращур, стоящий на коленях перед жрецом Перуна и умоляющий о помощи в нашествии мертвяков Нави. И холодный, безразличный ответ: «Жертва мала. Боги ждут большего». Девушка, отданная в жертву Велесу ради «благополучия общины». Её глаза, полные ужаса. Лица простых людей, которые пашут, сеют, молятся, а в ответ получают мор, падеж скота и безразличие небожителей.

И эти… эти маги. Эти прислужники. Они защищают их? Этих бездушных, холодных идолов, которые смотрят на мир как на муравейник? Они убивают людей, «потенциальных носителей скверны», не моргнув глазом? Ради чего? Ради того, чтобы боги, сидя в Прави, продолжали вечное, бессмысленное существование в своих чертогах?

Ненависть, которую я таил веками, сдержанная, как потухший вулкан, вдруг ожила. Она не была яростной, не была слепой. Она была холодной. Абсолютной. Окончательной. Она заполнила меня изнутри, стала твёрже кости, острее клинка.

— Нет дела до живых… — я медленно проговорил, словно пробуя эти слова на вкус, и мой голос прозвучал чужим, низким, как скрежет камня. — Как удобно. Как благородно. Защищать тех, кому на вас, на всех нас насрать.

Я поднялся с постели. Мне нужно было двигаться. Подошёл к печи, схватился руками за тёплую ещё кирпичную кладку, словно пытаясь сжать её в пыль.

— Ты знаешь, что такое боги, девочка? — я обернулся к ней.

Она сидела всё так же прямо, но в её глазах читалось смятение. Она видела, что её откровение вызвало не страх, не почтение, а нечто совершенно иное.

— Это надсмотрщики. Это тюремщики мироздания. Они создали правила — Явь, Правь, Навь — и ушли, чтобы наблюдать издали, как мы в этой клетке дерёмся за кусок хлеба. А вы… вы их надзиратели. Псы, которых натравливают на тех, кто посмел пошатнуть решётку.

— Ты не понимаешь! — в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме холодной отчетности. Отчаяния? Убеждённости? — Без барьера всё рухнет! Навь хлынет в мир и уничтожит всё! Всех!

— А что, по-твоему, делают боги? — я рыкнул, подойдя к ней вплотную. — Они что, защищают? Нет! Они поддерживают статус-кво! Им нужен вечный баланс, вечная война! Потому что это даёт им смысл! А мы — просто расходный материал! И вы, их «сотня», — самые главные дураки! Вы кладёте жизни за тех, кто даже не знает ваших имён! И да — я тебя, наверное, сейчас сильно разочарую, но во всей вашей службе нет никакой великой цели — есть лишь желание богов не подохнуть от легионов мервяков. Если хоть один из них ступит на землю Прави, она падет, и вместе с ней падут боги. А Чернобог возродится, обретя абсолютную власть. Нет, не за живых переживают боги, а за свои шкуры. Потому как не станет Яви, и Правь не выстоит.

Я видел, как она сжимает кулаки. В её памяти уже не было барьеров. Она всё помнила. И все те годы службы, все жертвы, вся вера — всё это сталкивалось с моей яростью, с моей правдой.

— Они бросили тебя, — ударил я ниже пояса, тихо и зло. — Своего верного воина. Потому что ты стала слаба. Потому что стала неудобна. Потому что их «миссия» важнее одной жизни. Разве это не доказывает мою правоту? Слабым не место среди сильных, верно?

Она опустила голову. Плечи её снова задрожали, но теперь это была не истерика, а содрогание от крушения всего фундамента, на котором стояла её жизнь.

Я отошёл к окну, глядя на серый рассвет. Ярость бушевала во мне, требуя выхода. Но что делать? Убить её? Бессмысленно. Она была такой же жертвой, пусть и добровольной. Бросить? Теперь уже не мог. Она была живым доказательством того, о чём я давно догадывался. Орудием в моих руках. Не для мести — для войны. Для настоящей войны.

Я повернулся к ней. Решение созрело мгновенно, кристально ясное и бесповоротное.

— Слушай меня, Вега, — сказал я, и в моём голосе зазвучала та самая сталь, что выковывается в горниле ненависти. — Твои боги мне не указ. Твоя Сотня — мои враги. Так же, как и Тёмный Князь. Я не защищаю Правь и не служу Нави. Я воюю за Явь. За этот мир. За людей, которые в нём живут. И если для этого нужно разобраться и с теми, и с другими… Что ж, я не против.

Она подняла на меня глаза. В них был ужас. И… проблеск чего-то ещё. Любопытства? Вызова?

— Ты… ты не понимаешь, с чем связываешься…

— Я понял всё, что мне нужно, и знаю намного больше тебя, уж поверь, — перебил я её. — А теперь выбор за тобой. Можешь попытаться выполнить свой приказ. Убить меня. Или… — я сделал паузу, — или узнать, что значит воевать не за абстрактную идею, а за что-то реальное. За свою собственную жизнь. Которая теперь, кстати, принадлежит тебе. А не им.

Я оставил её сидеть с этим выбором. Мне нужно было выйти, нужно было глотнуть воздух, нужно было, чтобы эта адская злость внутри меня остыла и превратилась в холодную, расчётливую решимость.

В костёр ненависти, что я пронёс через века, только что подбросили целый воз дров. И теперь пламя должно было спалить не только моих врагов, но и весь старый мир, с его ложными богами и рабами в золотых мундирах.

Война только начиналась. И теперь у меня был первый, очень ценный пленный. Или союзник. Время покажет.

Глава 19

Оставшиеся три дня пролетели в странном, натянутом спокойствии, похожем на затишье перед бурей. Воздух в избе был густым от невысказанных мыслей. Я проводил время в бесконечных хлопотах, а Вега… Вега словно заново училась жить.

После нашего разговора, после того как я швырнул ей в лицо свою правду о богах, она замкнулась. Но не в отчаянии, а в глубоком, сосредоточенном молчании. Она больше не сидела, уставившись в стену. Теперь её место было у окна. Она пододвинула к нему табурет и могла часами сидеть неподвижно, наблюдая за жизнью деревни. Я видел, как её взгляд следит за девчонками, гоняющими по улице кур, за старухой, доящей козу, за мужиками, чинящими плетень. В её глазах, обычно холодных и острых, появлялось что-то неуловимое — то ли недоумение, то ли жажда. Она смотрела на эту простую, бесхитростную жизнь, как житель подводного царства смотрит на поверхность, где танцуют солнечные зайчики. Это был мир, который она, по её же словам, была призвана защищать, но забыла все, что знала о нем.

Потом она начала двигаться. Сначала неуверенно, как манекен на расшатанных шарнирах. Подметала пол в избе веником, хотя он и так был чист. Протирала пыль на единственной полке, расставляя по струнке мои скудные пожитки — зажигалку, нож, потрёпанную книгу. Казалось, эти простые действия доставляли ей какое-то необъяснимое удовольствие. В них был ритм. Порядок. Но не тот, что спускается сверху в виде приказа, а рождающийся изнутри, из желания навести уют в своём углу.

Однажды я застал её за странным занятием. Она сидела на полу, скрестив ноги, и с закрытыми глазами водила пальцами по грубым доскам пола, словно пытаясь прочитать какую-то тайную письменность. На лице её было напряжённое усилие.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Она вздрогнула и открыла глаза.

— Пытаюсь вспомнить… — прошептала она. — У меня была… семья? Кажется, была. Мать. Отец. Брат? Лица… не вижу. Только ощущение. Тепло от печи. Запах хлеба… — она замолчала, и её плечи снова сникли. — Не получается. Печати… они стёрли слишком много.

Во мне что-то кольнуло. Не жалость — нет. Скорее, яростное понимание. Вот оно, истинное лицо её «богов». Они не просто забрали её жизнь — они отняли у неё прошлое. Сделали чистым листом, на котором написали только одно слово — Служба.

В такие моменты моя ненависть к ним, холодная и твёрдая, как алмаз, лишь крепла. Но я не лез к ней с разговорами. Давал ей время подумать обо всем самой. Я же был всецело поглощён другим вопросом: куда нам идти?

Город был ловушкой. Там нас быстро бы нашли — либо её бывшая «Сотня», либо приспешники Тёмного Князя, либо, что хуже всего, люди Хозяина. А я пока не был готов противостоять им всем сразу. Нет, нужно было место глухое, уединённое, без лишних глаз, но с определёнными ресурсами. И тогда я вспомнил.

База людоловов. Та самая, в лесу, где я сорвал их операцию. Она была разгромлена, но не уничтожена до основания. Дома, склады, обнесенный забором периметр. И главное — она была затеряна в самой гуще леса, вдали от дорог. Идеальное временное укрытие.

Поэтому каждый день на рассвете я уходил. Путь был неблизким, но моё обновлённое тело почти не чувствовало усталости. Я шёл по знакомой тропе, и с каждым шагом лес смывал с меня остатки деревенского уюта, возвращая к реальности. Реальности охоты и выживания.

База представала передо мной мрачным, но многообещающим зрелищем. Несколько бревенчатых бараков, часть из которых сгорела дотла во время моего боя. Пахло гарью, смертью и заброшенностью. Но под толстым слоем пепла и обломков можно было отыскать полезное. Я работал как каторжный. Разбирал завалы, вытаскивал уцелевшие запасы — консервы в металлических банках, мешки с сухарями, ящики с патронами (самих автоматов я не нашёл — видимо, «Сотня» прибрала их к рукам). Нашёл даже дизельный генератор, чудом уцелевший, и несколько больших канистр солярки.

Главной моей задачей был один барак, стоявший на отшибе, почти у кромки леса. Он пострадал меньше других. Я вынес оттуда обгоревшие тела, закопал их в лесу без всяких церемоний, затем принялся за укрепление. Забил щели, нашёл листы фанеры и жести, чтобы залатать пролом в стене, соорудил грубую, но прочную дверь. Внутри расчистил пространство, сложил найденные припасы в угол, накрыв их брезентом. Притащил две железные кровати с панцирными сетками, снял с них обгоревшее тряпьё. Спать на голых пружинах было не очень, но это можно было исправить.

Каждый вечер я возвращался в деревню усталый, пропахший дымом и потом. Вега встречала меня молча. Она научилась готовить на печи — варить простую кашу, кипятить чай из собранных у околицы трав. Еда была безвкусной, но съедобной, дающей силы. Мы ели молча, изредка поглядывая друг на друга. Никакого доверия между нами не было. Было лишь перемирие. Общая цель — выжить — пока что перевешивала взаимную подозрительность.

В последний вечер, когда я, вернувшись, стал собирать свои нехитрые пожитки в вещмешок, она, наконец, нарушила молчание.

— Куда мы идём?

— В лес, — коротко ответил я, не глядя на неё. — У меня есть место.

— Там безопасно?

— Безопаснее, чем здесь. Для нас. И для этих людей, — я кивнул в сторону окна, за которым слышались голоса деревенских.

Она кивнула, как солдат, принимающий информацию к сведению.

— Мне нужно оружие.

Я остановился и посмотрел на неё. Она стояла прямо, её худое тело было напряжено, в глазах — не просьба, а требование.

— Ты едва ходишь.

— Я буду ходить. И я буду драться, если понадобится. Без оружия я — обуза.

В её словах была горькая правда. Я порылся в своём мешке и достал оттуда короткий, с широким лезвием нож в кожаных ножнах — трофей с базы.

— Пока этого хватит, — протянул я ей.

Она взяла нож, взвесила его в руке, быстрым движением пристегнула ножны к поясу своих новых грубых штанов, что дала ей Пелагея. Движение было отточенным, автоматическим. Воин в ней, временно поменявшийся местами с простой девушкой, вновь ожил.

На следующее утро мы уходили. Захар молча вручил мне увесистый узел с едой — хлеб, сало, крупа. В его глазах читалось облегчение, смешанное с остатками тревоги.

— С богом, — буркнул он, что в моих ушах прозвучало злой насмешкой.

— Держись, староста.

Мы вышли за околицу и скрылись в лесу. Я шёл впереди, прокладывая путь, она — следом, тихая и сосредоточенная. Я не оглядывался, но чувствовал её присутствие за спиной. Хрупкую, но опасную тень. Мою новую реальность. Наше странное, вынужденное союзничество только начиналось. И впереди была не просто жизнь в лесу. Впереди была война. А база людоловов становилась нашим первым, временным командным пунктом. Местом, где мы должны были решить, как вести эту войну дальше.

Дорога через лес была молчаливой. Вега шла за мной по пятам, её шаги были уже твёрже, дыхание ровнее. Она не озиралась по сторонам с любопытством горожанки, а сканировала пространство профессиональным, цепким взглядом, отмечая ориентиры, принюхиваясь к ветру. На её поясе висел тот самый нож — твёрдый, холодный факт нашего нового союзничества.

База предстала перед нами в утреннем свете таким же мрачным, но уже не столько зловещим, сколько заброшенным местом. Следы пожара, развороченные землянки, обугленные скелеты бараков. Однако за три дня я успел сделать немало. Центральная площадка была расчищена от крупных обломков, трупы убраны, а главное — был отчётливо виден путь к тому самому, наименее пострадавшему бараку на отшибе.

— Дом, милый дом, — я отодвинул тяжёлую, сколоченную на скорую руку дверь, жестом приглашая её войти.

Внутри пахло дымом, сыростью и… чистотой. Я не только расчистил пространство, но и вымыл полы, протёр единственное маленькое запылённое окно. В углу аккуратной горкой лежали припасы, накрытые брезентом. Две железные койки стояли друг напротив друга, на них уже были набросаны охапки свежего сена, прикрытые грубыми одеялами из запасов людоловов. Посреди комнаты стоял грубый деревянный ящик, служивший столом, и два обрубка брёвен вместо табуретов.

— Уютно, — сухо констатировала Вега, обводя взглядом наше новое жилище. Но в её глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. После дней беспамятства и боли любой кров над головой казался дворцом.

Быт устраивали молча, действуя на ощупь, находя свои обязанности. Я взял на себя тяжёлую работу — принёс воды из колодца (к моему удивлению, он оказался чистым и действующим), нарубил дров для небольшой железной печки-буржуйки, что стояла в углу. Вега, с её дотошностью, принялась раскладывать припасы, сортировать консервы, развешивать наши немногочисленные вещи. Она нашла даже несколько огарков свечей и жестяную кружку, которую отдраила до блеска.

И вот, когда первоначальные хлопоты по обустройству были завершены, наступило время, которого я ждал с почти мальчишеским нетерпением. Исследование.

— Лагерь людоловов неспроста был построен именно здесь, — сказал я, подходя к карте, которую нарисовал углем на стене барака. — Они караулили тот карьер. Но кто-то же снабжал их, управлял ими. Должны быть документы, связь, что-то ещё.

Я чувствовал знакомое щемящее чувство авантюризма, тот самый азарт охотника за тайнами, что гнал меня когда-то в самые тёмные углы мира. Эта база была большой, незаконченной шахматной партией, и на доске осталось несколько интересных фигур.

К моему удивлению, Вега, закончив с раскладкой вещей, не уселась по своему обыкновению у окна, а подошла ко мне.

— Система бункеров, — сказала она внезапно, её голос прозвучал уверенно. — Стандартная практика. Основные запасы и коммуникации всегда под землёй. Ищи люк. Замаскированный.

Я посмотрел на неё с новым интересом. Начинает думать, и это хорошо.

— Ты права. Я искал по верхам. Надо копать глубже. Буквально.

Мы вышли наружу. Солнце уже поднялось выше, разгоняя утренний туман. Начали с центральной площадки, методично простукивая землю ногами и прислушиваясь к звуку. Минут через сорок бесплодных поисков у края леса, почти у самого частокола, я наткнулся ногой на что-то твёрдое. Отгрёб слой хвои и земли — и нашим взглядам открылся массивный железный люк, искусно замаскированный под кочку и поросший мхом.

— В яблочко! — не сдержал я улыбки.

Вместе мы с трудом отдраили тяжелую крышку. Из тёмного провала пахнуло холодом, сыростью и маслом. Заглянув внутрь, я решил спуститься первым, нащупав ступени. Создал мелкого светляка. Помещение было не очень большим, но идеально сохранившимся. Полки с консервами, ящики с патронами, пара автоматов, бочки с водой. И самое главное — в углу стоял старый, но целый коротковолновый радиопередатчик, а рядом на столе лежала стопка бумаг.

Именно здесь, в пыльном подземелье, при свете дрожащего пламени, я впервые увидел, как Вега улыбается.

Она взяла в руки одну из папок, открыла её, и на обычно строгом лице девушки появилось выражение сосредоточенного, почти детского интереса. Она водила пальцем по строчкам, шепча что-то себе под нос, и вдруг уголки её губ дрогнули и поползли вверх. Это была не та сдержанная улыбка, которую порождает вежливость, а настоящая, живая, от искреннего увлечения процессом.

— Смотри, — она показала мне листок со схематичным чертежом. — Это не просто карта местности. Это разметка энергетических потоков. Они не просто тут творили зло. Они изучали это место.

А я смотрел на неё, и что-то в моей душе дернулось. Я видел перед собой не бездушного бойца Божественной Сотни, а умную, любознательную девушку, которая впервые за долгие годы делала то, что хотела, а не то, что приказывали. И мне это… понравилось. Понравилось видеть в ней проблеск жизни, а не службы.

Мы просидели в бункере несколько часов, перебирая бумаги. Нашли отчёты о наблюдениях, шифрованные журналы переговоров, списки поставок. Каждая находка была кусочком мозаики, складывающейся в картину чудовищного замысла.

Сколько мы пробудем здесь? Неделю? Месяц? Покажет время. Но теперь это было не просто выживание в глуши. Это была настоящая охота. Охота за правдой. И впервые за долгое время я чувствовал, что не один в своей тихой войне. Рядом со мной был кто-то, кто начинал понимать правила этой игры. И чья улыбка в слабом, неверном свете над старыми чертежами делала эту войну чуть менее одинокой.

Мы сидели в подвале, в пыльном круге света от коптящей керосиновой лампы, найденной среди припасов. Воздух был густым от запаха старой бумаги, машинного масла и влажной земли. Мы только что нашли папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ОПЕРАЦИЯ 'ЧЕРТОПОЛОХ». Вскрывать её пока не решались — для этого нужна была свежая голова. Мы на время отложили бумаги, сделав небольшой перерыв. И в звенящей тишине, под гулкое потрескивание фитиля, я понял, что пора.

Вега сидела напротив, на ящике из-под патронов, и чистила свой нож. Движения её были плавными, медитативными. Она почувствовала мой взгляд и подняла глаза. В них не было прежней стены — лишь усталое любопытство. Я усмехнулся:

— Спрашивай. Я ж вижу, что тебя раздирает от любопытства.

Она медленно кивнула.

— Ты не похож на… местного. Выглядишь как простолюдин, но с повадками аристократа. От тебя пахнет старым камнем. И пеплом.

Я усмехнулся. Точно подметила.

— Потому что мне, должно быть, уже больше тысячи лет. Плюс-минус пару десятилетий. Я, откровенно говоря, плохо помню свой последний день рождения.

Она перестала чистить нож, но не выразила ни удивления, ни недоверия. Просто ждала продолжения моей истории. Эта её способность принимать невероятное как данность меня одновременно и раздражала, и восхищала.

— Я сын Великого князя Олега Инлинга, — произнёс я, и слова эти прозвучали в подвале так же странно, как если бы я объявил себя жителем другого мира. — Сотник отряда волхвов-витязей. В те времена я был храбр, глуп и верил, что боги на нашей стороне.

Я рассказал ей. Коротко, обрывисто, выплёскивая, как из ведра. О том, как орды мертвяков Нави хлынули на наши земли. О том, как мы неделями сдерживали их на границе, как молились Перуну и Велесу, прося у них помощи. И о том, как в ответ получали лишь молчание. Небеса были пусты и безразличны.

— В последней битве, — голос мой стал тише, я смотрел куда-то сквозь стены бункера, видя перед собой давнее поле, усыпанное костями, — я дрался с Четырехлистником — генералом армии мертвых. Мы сошлись один на один. Это был не бой — мясорубка. Я победил, но он успел проткнуть меня когтем, пропитанным тленом. Я упал, чувствуя, как жизнь уходит. Думал, что умер, и знаешь что…

Я замолчал, сглотнув ком в горле. И продолжил:

— Когда я победил, то не увидел в его глазах ненависти. Я увидел… насмешку. И понял. Мы были для них не врагами. Мы были удобрением. Полигоном. Боги наблюдали за нашей бойней, как смотрят на драку петухов. И тогда… тогда я возненавидел их. Мне казалось, мы умерли почти одновременно, но я, как видишь, ошибался. Меня спасли, сам не знаю как — спросить-то уже не у кого.

Я посмотрел на свои руки, будто ожидая увидеть на них ту самую, древнюю кровь.

— А потом я проснулся. Тысячу лет спустя. В древнем кургане, что был моей могилой. Какой-то чудак-археолог, граф Темирязьев, расковырял саркофаг в поисках сокровищ. И разбудил меня. Как? Понятия не имею. Потом он умер, как и вся его семья, от нашествия мертвяков. Осталась одна Вероника — маленькая девочка, что не побоялась встать со мной плечом к плечу в битве против мертвых. А я… я вышел в мир, который даже не помнил моего имени…

Глава 20

Вега слушала меня, не шелохнувшись. Её лицо было каменным.

— Ты… анахорет? — тихо спросила она. — Заснул героем, чтобы проснуться…

— Чтобы проснуться и увидеть, что ничего не изменилось! — я вскочил с ящика, не в силах сидеть. Гнев, старый, как сама моя смерть, закипал во мне. — Боги всё так же безразличны! Только теперь у них есть такие вот… — я указал на неё, — … сотни! Надсмотрщики! А люди всё так же молятся и гибнут! Твоя сотня защищает не мир! Она защищает тюремщиков! Ту самую Правь, где они сидят на своих золотых тронах и наблюдают, как мы тут, в Яви, исходим кровью!

Я задышал тяжело, в груди всё горело. Я сжал кулаки, чувствуя, как в мой палец впивается холод металла. Я посмотрел на кольцо — массивное, серебряное, с гербом моего рода: мордой волка. Морок, скрывавший его истинную природу, спал — я сам не заметил, когда. Вега, должно быть, увидела это.

— Я ненавижу их, — прошипел я, уже почти не сдерживаясь. — Всей душой. Всей памятью костей, что тысячу лет пролежали в земле. Я видел, как умирали мои дружинники с молитвой на устах, которую никто не услышал. И я поклялся, что если вернусь, я сломлю эту систему. Разорву эти проклятые цепи!

Я остановился перед ней, глядя сверху вниз.

— И ещё я разберусь с тем, кто сейчас сидит на троне в этой… Российской империи. С регентом. Потому что любая власть, что строит свою силу на крови и лжи, достойна только одного — падения.

В подвале воцарилась тишина. Только керосинка по-прежнему потрескивала. Вега медленно поднялась. Её лицо было бледным, но взгляд — твёрдым.

— Ты сумасшедший, — сказала она беззлобно. — Один против богов и империи.

— Я уже один раз убил генерала Нави, — парировал я. — И, как видишь, это сработало. Я вернулся.

— Ты ненавидишь моих… бывших командиров. Почему ты мне это рассказываешь? Почему не убил меня?

— Потому что ты стала жертвой не меньше моих дружинников, — я устало провёл рукой по лицу. — Они отняли у тебя не только память. Они отняли право выбора. Я даю тебе его сейчас. Можешь уйти. Или попытаться убить меня, выполняя последний приказ. Или… — я сделал паузу, — … или понять, что есть другая правда. Не та, что спускается сверху в виде догмы. А та, что рождается здесь, — я ударил себя в грудь. — Из боли. Из потерь. Из желания спасти тех, кто ещё дышит.

Она долго смотрела на меня. В её глазах шла война. Воспитанная годами службы преданность системе сталкивалась с шокирующей откровенностью моего признания и с горькой правдой её собственного предательства.

— Я не знаю, кто ты, Мстислав Инлинг, — наконец, сказала она. — Призрак, пророк или просто безумец. Но… — она перевела взгляд на папку с грифом «ЧЕРТОПОЛОХ», — … но тайны, которые мы здесь ищем, явно не для блага богов. И уж точно не для блага людоловов.

Она сделала шаг ко мне.

— Я остаюсь. Пока. Не из верности тебе. А чтобы понять. Чтобы найти свои собственные ответы. Твое кольцо — на нем знак правящего дома Инлингов. Ты родственник императрицы?

— Очень далекий. Но да, у нас с ней один корень.

— То есть, по праву Древней крови ты наш император⁈

— Нет. Или да. Не знаю. Но на трон садиться точно не хочу. А вот наказать упырей, что, прикрываясь властью, тянут из империи всю силу и кровь, очень даже желаю. Посмотрим. Сейчас надо силы вернуть и разобраться в том, что происходит. А потом уже думать о будущем. И если ты пойдешь со мной, то до конца — предательства я не прощу. Безбожник и Отступница — хорошая пара, как по мне.

Она взглянула мне в глаза, честно и открыто:

— Я приму решение и скажу тебе о нем — без лжи и недомолвок. Но удара в спину от меня можешь не ждать. Я умею быть благодарной.

Этого было достаточно. Большего я пока и не хотел услышать. Лишь кивнул и потушил керосинку. В подвале стало темно, и только слабый лучик лунного света пробивался сверху, от приоткрытого люка.

— Тогда пошли, — сказал я. — Нам нужно вскрыть эту папку. И узнать, что же такое «ЧЕРТОПОЛОХ». Может, это и есть начало конца для всех них.

Мы поднялись наверх, в наш барак. И впервые за долгое время я почувствовал не тяжесть одиночества, а странную лёгкость. Говорить правду, даже такую — невероятную для нее и горькую для меня, оказалось освобождением. А в лице Веги я приобрёл не союзника, но пока что — очень внимательного слушателя. И в войне, которую я затеял, даже это уже было большой победой…

Воздух на залитой лунным светом поляне был густым и упругим, как натянутая тетива. Мы стояли друг напротив друга, и в этой тишине слышалось лишь ровное биение моего сердца — уже не прерывистый стук смертного, а мощный, размеренный гул живого монолита. Я чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый нерв, оплетающий кость. Они были прочней стали и быстрее мысли. Поглощение сил трех Высших — Упыря, Кикиморы, Ведьмы — изменило саму плоть мою. Я был не просто сильнее. Я был иным.

И передо мной стояло тому подтверждение — Вега.

Она дышала ровно, спокойно, и в ее глазах горел тот же холодный, испытующий огонь, что и в моих. Память о том дне, когда Высший Упырь едва не разорвал ее в клочья, была свежа, как шрам. Но теперь этот шрам был не уязвимостью, а напоминанием. Горнилом, в котором ее воля и ее дар переплавились во что-то несгибаемое. Она окрепла. Возмужала. И сейчас нам обоим нужно было понять, на что мы способны. Слова были лишними. Лучший язык для таких разговоров — язык стали.

Мой меч, верный спутник, чья рукоять давно стала продолжением ладони, лежал в ножнах с безмолвной угрозой. Вега же не носила оружия на виду. Но я видел, как пространство вокруг ее рук задрожало, иссиня-серебристая дымка сгустилась, и через мгновение в ее сжатых кулаках вспыхнули два клинка. Не длинные и не короткие, идеальные для ее стремительного, смертоносного танца. Они были лишены украшений, лишь тонкие гарды защищали пальцы. Оружие убийцы. Оружие выжившей. Да, она теперь снова могла их призвать, и это хорошо. Значит, силы к ней вернулись. Я пока, увы, не был способен на такое — мое тело все еще не соответствует душе. Но ничего, и мне недолго ждать осталось.

Мы замерли. Лунный свет лежал на лезвиях холодными бликами. Вокруг ни ветерка, ни шепота травы. Мир словно затаил дыхание, ожидая первой ноты той симфонии, что мы должны были сыграть.

И вот эта нота прозвучала.

Не с криком, не с рыком. С тихим выдохом и взрывом мышц. Мы ринулись навстречу одновременно, будто управляемые одной волей. Расстояние в два десятка шагов исчезло за долю сердцебиения.

Пространство взорвалось звуком поющей стали.

Ее первый удар — двойной, молниеносный, паутина из света и смерти. Правый клинок — в горло, левый — под ребра. Я едва успел вынести меч в защиту, и звон, оглушительный и высокий, пронзил тишину. Искры, яркие, как звезды, вспыхнули в точке соприкосновения. Я почувствовал не вес, а скорость. Ураган, бьющий в щит.

Отбросив ее клинки скользящим движением, я перешел в контратаку. Мой меч описал широкую дугу, не быструю, но неотвратимую, как удар судьбы. Я не целился в уязвимые точки — это был удар на подавление, проверка прочности.

Вега не стала принимать его. Она была тенью, порывом ветра. Резкий кувырок в сторону, и мой клинок с свистом рассек воздух в сантиметрах от ее плеча, не встретив ничего.

Но я уже был в движении. Инстинкты, позаимствованные у мертвых владык, сработали быстрее сознания. Медведь дал мне чудовищную физическую мощь, Орел — обостренное восприятие, позволяющее читать мельчайшие напряжения мышц противника еще до начала движения. Нет, это были еще не образы, а лишь намек на них. Но и этого было достаточно. Я видел, как смещается центр тяжести Веги, как напрягается нога для толчка.

Она атаковала с фланга, ее клинки запели свою яростную песню — короткие, отрывистые звуки, сливающиеся в сплошной гул. Удар, еще удар, третий. Она пыталась пробить мою защиту не силой, а частотой. Стальной град обрушился на мой меч. Я стоял, как скала, парируя, отклоняя, принимая удары на прочную гарду. Каждый звон отдавался в руке приятной тяжестью, напоминая о моей несокрушимости.

Но Вега не была глупа. Она поняла, что лобовая атака бесполезна, и ее стиль изменился. Она начала свой танец. Движения стали плавными, обманчивыми. Она кружила вокруг меня, словно хищная птица, выискивая брешь в обороне. Ее клинки выписывали сложные узоры, отвлекающие глаз. Финт в голову — настоящий удар в бедро. Обманное движение левой рукой — молниеносный выпад правой.

Как-то раз она прорвалась. Правый ее клинок скользнул по лезвию моего меча, а левый, изогнувшись по немыслимой траектории, брызнул в сторону моего предплечья. Я почувствовал резкий укол — не боль, а скорее сигнал опасности. Лезвие лишь чиркнуло по руке, оставив тонкую красную линию на темной коже. Но это было попадание. Первая кровь, пусть и символическая.

В ее глазах на миг вспыхнуло торжество. И это была ее ошибка.

Пока она наслаждалась мигом победы, я совершил то, на что не был способен раньше. Используя не только силу мышц, но и некий внутренний импульс, доставшийся мне от змеи — существа, чья природа была иной, нежели у орла или медведя, — я изменил направление движения в середине атаки. Мой меч, который только что парировал удар справа, резко пошел вниз и влево, не по инерции, а вопреки ей.

Сталь взвыла. Я не рубил, я сделал подбив, точный и резкий, основанием клинка по ее левому запястью.

Вега ахнула от неожиданности, и ее клинок, выбитый из ослабевшей хватки, описал в воздухе блестящую дугу и воткнулся в землю в паре метров от нас.

На миг воцарилась тишина. Она отскочила на пять шагов, держа оставшееся оружие наготове. Ее глаза сузились, в них не было ни страха, ни злости — лишь чистая, холодная концентрация. Я не стал давить. Это был поединок, а не бойня. Я ждал.

Она медленно выпрямилась, и я увидел, как по ее пальцам пробежала легкая дрожь. Но это была не дрожь усталости. Пространство вокруг ее пустой ладони снова исказилось, и через секунду второй клинок материализовался в ее хватке, словно и не покидал ее. Новый? Или тот же самый, призванный обратно? Неважно.

Мы снова смотрели друг на друга. Грудь слегка вздымалась, но дыхание было ровным. Наши взгляды встретились, и в них читалось взаимное уважение. Сталь сказала свое слово. Мы проверили скорость, силу, технику. Я — свою непробиваемую мощь, она — свою неуловимую стремительность. Мы были равны. Но это был лишь первый акт.

— Неплохо для такого древнего старика, — донесся до меня ее голос, немного хриплый от напряжения. В нем звучала улыбка.

— Отлично дерешься… Для уровня подростка, — парировал я, и уголок моих губ дрогнул.

Этот короткий обмен словами был ритуалом. Переходом. Стальная песня спета. Мы узнали друг о друге все, что могли узнать без смертельного риска. Но внутри нас бушевали иные силы. Океаны энергии, вырванные у поверженных владык тьмы. Магия Ведьмы еще клокотала в моих жилах, чужая, но покоренная. Я чувствовал, как от Веги исходит волнами ее собственная, врожденная сила — та, что спасла ее тогда от смерти и что теперь вышла на новый уровень.

Мы молча договорились. Пора.

Я воткнул меч в землю перед собой. Лезвие вошло в почву без усилия, как в масло. Я распрямился, чувствуя, как энергия внутри меня пробуждается, сбрасывая оковы плоти. Передо мной Вега скрестила клинки на груди, и они начали светиться изнутри мягким серебристым сиянием. Воздух затрепетал, наполнился запахом озона и дикой магии.

Песнь стали умолкла. Теперь должна была зазвучать песнь стихий. Настоящая проверка только начиналась. И горе тому, кто посмел бы встать у нас на пути в этот миг — будь то человек, чудовище или сам бог. Ибо мы были силой. Мы были жизнью, что торжествовала над смертью. И этот поединок был лишь началом нашего пути.

Воздух, только что звеневший от ударов стали, замер вновь, но теперь в этой тишине было не напряжение лука, а зловещее, густое спокойствие перед бурей. Мы стояли, не сводя глаз, и между нами уже висела невидимая стена из сгустившейся воли. Я отпустил рукоять меча, воткнутого в землю. Сталь была лишь инструментом, удобным и привычным, но сейчас наступал час иного языка. Языка самой плоти мира.

Я закрыл глаза, но видел лучше, чем с открытыми. Не глазами, а кожей, нервами, каждой клеткой, в которую вплелась сила Ведьмы, знавшей тайные тропы мироздания. Я ощутил под босыми ногами не просто траву и почву. Я почувствовал пульс. Глубокий, мерный, неспешный гул, идущий из самых недр. Это билось сердце земли. А вокруг, в каждом дереве на опушке, в каждой травинке, в каждом пробивающемся к свету ростке, струилась жизнь — древняя, мудрая, неспешная.

Мне не нужен был огонь, чтобы жечь, или вода, чтобы топить. Это были яркие, но поверхностные игрушки. Я обращался к первоистоку, к той силе, что была до разделения на стихии. К силе самого мира, природы, что способна и лелеять, и карать с равной, безличной мощью.

Передо мной Вега уже преобразилась. От нее исходило сияние, видимое лишь моему внутреннему взору. Она была как алмаз, каждая грань которого — отдельная стихия. Я чувствовал знойный жар пламени у ее правой ладони, леденящий холод льда у левой, змеиное шевеление воздуха вокруг ног и твердую, неумолимую мощь камня в ее осанке. Маг четвертого ранга, владеющий всеми стихиями наравне. Грозная сила.

Она начала осторожно, словно пробуя воду. Свистнул ветер, и с десяток невесомых, но острых, как бритва, лезвий из сжатого воздуха помчались ко мне.

Один взмах моей руки — и из земли передо мной взметнулась стена из переплетенных корней и уплотненной почвы. Воздушные клинки вонзились в нее с глухим шуршанием и рассыпались прахом. Я не создавал щит — я обратился с просьбой защитить меня к земле, и она с готовностью откликнулась.

Вега нахмурилась. Ее пальцы сплелись в новом, более сложном жесте. Пламя. Не просто шар, а кнут из раскаленной добела плазмы, с треском рассекающий пространство. Он обжег воздух, протягиваясь ко мне. Но я тоже не стоял на месте. Сделал шаг, и земля под моими ногами будто поплыла. Показавшиеся на поверхности корни, подобные щупальцам, подхватили меня и отбросили в сторону с плавностью и скоростью, которых нельзя было достичь мускульной силой. Огненный бич хлестнул по пустому месту, оставив на траве черную, дымящуюся полосу.

Я видел в глазах девушки сначала недоумение, затем разгорающийся азарт. И тень беспокойства. Она боялась меня серьезно ранить, но понимала, что все ее атаки уходят в пустоту. А значит, можно бить сильнее.

— Не сдерживайся, Вега! — прорычал я, приземляясь на мягко поданную мне землей кочку. — Покажи, на что способна!

Это был вызов. И она его приняла.

Ее глаза вспыхнули. Прежняя осторожность испарилась, уступив место ярости творца, чье мастерство ставят под сомнение. Над поляной взвился вихрь. Но это был не просто ветер. Великолепная в своей необузданной мощи буря, в клочья рвущая воздух. В нее волей Веги искусно вплелись осколки льда, острые, как иглы дикобраза, и плюющиеся огнем сгустки магмы. И это небывалое, невероятное буйство стихий лавиной обрушилось на меня. Это было уже не паркетное дуэльное фехтование со взаимными поклонами, а настоящая попытка сокрушить противника, стереть его с лица земли.

И вот тут я перестал уворачиваться, не стал даже атаковать в ответ. Зачем? Ведь все можно сделать намного проще и эффективней. Наконец-то пришло время показать ей истинную магию этого мира…

Глава 21

Я впустил в себя весь этот хаос. Встал, расставив ноги, и раскинул руки. Я не сопротивлялся. Принимал. Сила леса, сила жизни, что я призвал, была не для щита. Она была для гармонии. Я ощутил каждый удар ветра не как угрозу, а как дикую, необузданную песню. Каждый осколок льда — как крик замерзшей воды. Каждый ком магмы — как стон расплавленной земли.

Моя магия не противостояла ее магии. Она впитывала ее, перерабатывала, усмиряла. Древние духи леса, чье присутствие я чувствовал, шептали мне на ухо слова покоя. Вихрь, бушевавший надо мной, начал терять ярость. Ледяные иглы таяли, не долетев, раскаленные камни остывали и падали к моим ногам серыми, безвредными булыжниками. Ветер стихал, превращаясь в ласковый шепот в ветвях деревьев на опушке.

Я видел, как глаза Веги округлились от изумления. Она вложила в эту атаку силу, способную смести небольшой городок, а я стоял невредимый, и буря утихала вокруг меня, как уставший, наигравшийся ребенок у ног отца.

— Что… что это? — выдохнула она, и в ее голосе был не страх, а жадное любопытство мага, увидевшего нечто за гранью понимания.

— Это жизнь, Вега, — ответил я, и мой голос звучал глубже обычного, будто к нему присоединились шелест листьев и гул земли. — Ты играешь с красками, а я говорю с самим холстом. Вы приказываете стихии, будто своему рабу, а я прошу ее о помощи. Как думаешь, после этого чья магия будет эффективней?

Она сжала кулаки. В ее взгляде загорелся огонь настоящего боя. Она поняла. Простые, пусть и мощные, атаки здесь не сработают. Нужно что-то, что не поддается усмирению. Что-то фундаментальное.

Она закрыла глаза, собрав всю свою волю. Воздух вокруг нее затрепетал и засиял радужными переливами. Она пыталась создать нечто — точку схождения всех четырех стихий сразу. Смертоносный хаос, где законы природы перестают действовать. Это было опасно. Это могло выйти из-под контроля.

Я не мог позволить ей закончить. Не потому, что боялся проиграть. А потому, что боялся — она сама не удержит эту силу и будет уничтожена.

Пришло время не защищаться, а действовать.

Я не стал складывать заклинание. Я просто протянул руку в ее сторону, но не против нее. К земле у ее ног.

— Проснись, — прошептал я. — Протянись.

Из земли прямо перед Вегой взметнулся не корень и не каменная глыба. Это был поток чистой, зеленой энергии, самой жизни. Он не горел, не обжигал, не давил. Он обвивал ее, как лиана, мягко, но неотвратимо. Девушка вскрикнула от неожиданности, пытаясь отбросить его всплеском огня или льда. Но ее стихии гасли, соприкасаясь с этим сиянием, как свечи на ветру. Энергия жизни была старше и сильнее любой отдельной стихии. Она была их праматерью.

Зеленый поток разделился на несколько ручейков, которые обвили ее руки и ноги, надежно сковывая движения. Вега билась в этих тисках, изо всех сил пыталась вырваться, но сила воли, которой она управляла стихиями, была бессильна против этой древней мощи. Ее колени подогнулись, и она мягко опустилась на траву, опутанная сияющими путами. Радужное свечение вокруг нее погасло, так и не успев переродиться в катастрофу.

Буря стихла. На поляне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь ее тяжелым дыханием. Я медленно подошел к ней, чувствуя, как напряжение магии спадает с моих плеч. Сияющие путы растворились, испарились, оставив после лишь легкое покалывание в воздухе.

Вега села, опершись на руки, и смотрела на меня снизу вверх. В ее глазах не было ни злобы, ни обиды. Только огромное изумление. И уважение.

— Это… это не привычная магия, Мстислав, — прошептала она. — Это… что-то другое.

Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она взяла ее, ее пальцы были холодными.

— Это изначальная магия, Вега. Та, что была до рангов и классификаций. Сила мира, в котором мы живем. Ты сильна, не сомневайся. Твоя мощь могла бы испепелить легион мертвецов. Но я… я не воюю с миром. Я прошу его о помощи. И он откликается.

Она встала, все еще держа мою руку.

— Значит, все это время… поглощая силы Высших… ты не просто становился сильнее. Возвращался к истокам?

Я кивнул, отпуская ее ладонь.

— Упырь дал мне мощь, Ведьма — чувствительность, а Кикимора… Она научила меня, что есть иная жизнь, не человеческая и не мертвая. А просто жизнь. И с ней можно найти общий язык. Каждый раз, поглощая энергию Высшего мертвяка, я, помимо силы, получаю и понимание. Да, немного извращенное миром мертвых, но все же это знание. Знание основ, знание природы их силы, умение использовать его во благо, сделав своим, сделав их силу частью себя.

Мы молча стояли друг напротив друга. Поединок был окончен. Победитель очевиден. Но в тот миг не было победителей и побежденных. Было понимание. Понимание того, что наши пути к силе кардинально разнятся. Ее путь — путь воли, подчинения стихий. Мой — путь гармонии, единения с природой.

И глядя на нее, я понял, что нам предстоит долгая дорога, и что наша сила, столь разная, но идеально дополняющая друг друга, возможно, единственное, что может противостоять грядущей тьме. Мы были оружием, отточенным в дружеском бою. И этот бой лишь подтвердил — еще немного, и мы будем готовы.

Тишина после поединка была густой, насыщенной, словно лес вобрал в себя отголоски нашей ярости и переварил их, превратив в питательный сок для своих корней. Мы стояли, переводя дух, и в воздухе витал невысказанный вопрос. Ответ на который предстояло найти не здесь, на безопасной поляне, а там, в сумраке чащи, где мир просачивался сквозь раны, нанесенные ему незваными гостями.

— Прогуляемся? — просто предложил я, выдергивая меч из земли. Сталь отозвалась глухим звоном, будто нехотя прощаясь с уютной почвой.

Вега лишь кивнула, встряхнув запястьями. Ее клинки исчезли так же бесшумно, как и появились. В глазах девушки еще плескалась отдача от магической бури, но взгляд был четким, собранным. Готовым к работе.

Мы шагнули под сень деревьев, и мир переменился. С поляны, залитой лунным светом, мы погрузились в царство полумрака, где стволы вставали частоколом, а ветви сплетались в непроницаемый для взора купол. Воздух стал другим — тяжелым, пахшим влажной землей, гниющими листьями и чем-то еще. Сладковатым, тошнотворным запахом тления, что висел здесь постоянной дымкой, несмотря на все наши усилия.

База людоловов была уничтожена. Мы выжгли ту язву каленым железом. Но болезнь уже успела пустить метастазы. Защитная пелена мира в этих местах была изодрана в клочья, словно старое полотно, и сквозь прорехи сочилась мертвечина. Мертвяков стало меньше, они не шли сплошным потоком, но появлялись исподтишка, тихо, как грибы после дождя. И от этого было еще противней.

Первую группу мы заметили благодаря резко вспорхнувшим с веток деревьев птиц. Четыре скелета, обтянутых высохшими остатками плоти, в истлевших кольчугах. Они брели без цели, но их пустые глазницы были обращены в одну сторону — к живым поселениям, до которых еще было далеко. Мозгов у них не было, лишь слепое, неутолимое желание.

Мы с Вегой переглянулись. Ни слова. Она метнулась влево, я — вправо. Мой меч разрубил первую тварь пополам с сухим хрустом, даже не встретив серьезного сопротивления. Вторую я проткнул насквозь, пригвоздив к сосновому стволу. С треском ломающихся ребер. Оглянулся. Вега уже стояла над двумя распавшимися на кости телами, ее клинки были чистыми — она работала быстро, точно, перерезая сухожилия и разрывая соединения, не тратя силы на рубку.

— Мелочь, — коротко бросила она, и в голосе слышалось презрение.

Но мы знали — мелочь бывает самой опасной. Она усыпляет бдительность.

Мы шли дальше, глубже. Лес становился все мрачней. Деревья здесь казались корявыми, больными, их кора была покрыта странными наростами, похожими на струпья. Воздух звенел от напряженной тишины — ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Только легкий звук наших шагов и настороженное дыхание.

И вот мы наткнулись наразрыв.

Не просто темное пятно. Это была висящая в воздухе рана, из которой сочился липкий, фиолетовый свет. Вокруг нее земля была выжжена дотла, трава почернела и скрутилась. Из разрыва, словно кровавые пузыри, выползали тени. Не простые мертвяки, а что-то более цельное, более свежее. Гули. Их кожа была синей, глаза горели желтым огнем голода.

Их было штук десять. Но не это заставило нас замереть. За ними, в самой сердцевине разрыва, виднелась высокая, худая фигура. Ее кожа отливала перламутром мертвой рыбы, а длинные пальцы заканчивались когтями, похожими на обсидиановые лезвия. Высший Мертвяк. Не такой мощный, как Упырь, но от него веяло холодным, расчетливым интеллектом. Некромант.

Он еще не вышел полностью, его тело медленно просачивалось в наш мир, как смола.

— Вега, гули — твои! — крикнул я, уже устремляясь вперед. Некроманта нужно было уничтожить до того, как он закрепится в мире живых.

Она не ответила, но с ее стороны красноречиво донесся знакомый свист стали. Я мчался сквозь строй гнусных тварей, не останавливаясь. Мой меч работал как часть моей воли, отбрасывая, сметая с пути тех, кто осмеливался встать передо мной. Я чувствовал их когти, скребущие по моему щиту, слышал их хриплые голодные вопли, но ничто не могло остановить мой бросок.

Некромант поднял голову. Его глаза, похожие на два раскаленных уголька, уставились на меня. Он прошепелявил слово, и передо мной из земли взметнулась стена из скелетов, которые он мгновенно собрал из костей, валявшихся вокруг.

Я не сбавил скорости. Внутри меня что-то щелкнуло. Сила медведя, дикая и необузданная, рванула наружу. Я не стал огибать стену. Я прошел сквозь нее. Мой меч описывал широкие дуги, круша кости в мелкую щебенку. Я был тараном, молотом, стихийной силой. Костяной частокол разлетелся с оглушительным грохотом.

Некромант отступил на шаг, удивленный. Он начал творить новое заклятье, но было поздно. Я был уже возле него, рука с мечом взметнулась вверх, я вложил в этот удар всю ярость, накопленную за годы борьбы, всю боль этого оскверненного леса. Мой клинок, вспыхнувший ярким огнем магии волка, прошел сквозь призрачную плоть Высшего, словно сквозь дым.

Раздался не крик, а тихий, противный хлопок, будто лопнул пузырь с гноем. Фигура некроманта распалась, рассыпалась на черные хлопья, которые тут же испарились. Фиолетовый свет разрыва померк, он судорожно сжался и исчез с легким шипением.

Я стоял, тяжело дыша, ощущая привычное истощение сил. Но затем случилось нечто. От тела поверженного Высшего потянулись невидимые нити энергии и впились в меня. Это был не просто прилив сил, как от обычного мертвяка. Это было нечто большее. Я чувствовал, как что-то внутри меня… обновляется. Мелкие морщины на лице, следы былых ранений на теле — все это будто сглаживалось, наполнялось упругостью. Процесс был мимолетным, но я его ощущал каждый раз.

Обернулся. Вега уже заканчивала с последним гулем. Ее движения были отточенными, смертоносными. Она вонзила клинок в горло твари, и та, захрипев, замертво рухнула на землю.

Девушка вытерла лезвие о плащ и посмотрела на меня. И в этот раз ее взгляд был иным. Не оценка бойца, а пристальное, внимательное изучение. Она смотрела на мои руки, сжимающие рукоять меча, на мое лицо. Я видел, как в ее глазах промелькнуло недоумение.

Мы двинулись дальше, не говоря ни слова. Лес постепенно оживал. Снова, сначала робко, потом уже увереннее запела птица, где-то вдали послышался осторожный шорох пробирающегося в листве мелкого зверька. Мы очистили эту территорию.

За день мы наткнулись еще на два таких же разрыва. И оба раза нам приходилось иметь дело с Высшей нежитью. Один раз — с огромным, тучным Мясником, чьи топоры оставляли в земле глубокие борозды. Другой — с быстрой, как змея, Тенью, что пыталась зайти со спины.

И каждый раз после того, как моя сталь или магия разрывала связующую их нить, я чувствовал тот же приток сил. То же странное омоложение. Мои мускулы, и без того крепкие, наливались новой силой, спина выпрямлялась, а в глазах прибавлялось зоркости. Я ловил себя на том, что дышу легче, а шаг мой становится упругим, как у двадцатилетнего юнца.

И каждый раз я ловил на себе настороженный взгляд Веги. Она старалась делать это незаметно, украдкой, но я чувствовал его — тяжелый, полный невысказанных вопросов.

Вечером мы разбили лагерь на берегу лесного ручья. Костер мы не стали разводить — его свет мог привлечь ненужное внимание. Просто сидели в темноте, при свете звезд прислушиваясь к звукам ночи. Я неторопливо чистил меч, она точила свои клинки, проводя оселком по стали с монотонным, убаюкивающим шипением.

И вдруг Вега нарушила тишину. Голос ее был тихим, но каждый звук падал в ночь с весом гири.

— Мстислав.

Я поднял на нее взгляд. Она не смотрела на меня, уставившись в свое отражение на лезвии.

— Да, Вега?

Она замолчала, будто подбирая слова. Наконец, отложила клинок и оселок и посмотрела на меня прямо. В ее глазах светились отблески звезд и тлел костер непрошеных мыслей.

— Когда мы встретились, ты был стариком. Сильным, но старым. Седеющим. Морщины здесь… — она провела пальцем по своему лицу.

Я молчал, давая ей договорить.

— А сейчас… — она запнулась. — Ты выглядишь… моложе. На десять, нет, на пятнадцать лет. Твои движения… они другие. Более легкие. Я сначала думала, что мне кажется. Но сегодня, после того некроманта… я видела, как ты разбил ту стену. Так может только мужчина в расцвете сил, а не семидесятилетний старик, пусть и воин.

Она умолкла, ожидая ответа. А я смотрел на нее и понимал, что пора. Пора говорить о цене, которую я заплатил за свою силу. О той странной метаморфозе, что со мной происходила. Я протянул свою руку, повернул ладонью вверх, к лунному свету. Кожа на ней была грубой, покрытой шрамами и мозолями, но… упругой. Кожа мужчины, которому едва за сорок.

— Ты права, Вега, — сказал я тихо. — Я молодею. Я погиб… Ну, или вернее, почти погиб, когда мне было двадцать лет. Когда пришел в себя, мое тело было высохшим, как у мумии. Я даже глаз открыть не мог. Потом все изменилось. И теперь для того, чтобы обрести былую силу и стать тем, кем я был раньше, мне надо убивать Высшую нежить.

Мой дух, моя душа и тело стремятся обрести баланс. Поверь мне — сейчас я только тень того прежнего себя. Но и в этом есть плюс — я учусь, и уже научился много чему. Поэтому, когда восстановлюсь, стану намного сильней. Так что такой вот факт — чтобы нормально ожить, мне надо убивать то, что уже давно не живет.

— Но ты поглощаешь энергию мертвых!!! Это же невозможно!!!

— Кто сказал? — пристально посмотрел я на нее. — Ваши боги? Жрецы? Правители? Все это чушь. Вы, потомки великих воинов и волхвов, забыли свою историю. А та, что сохранилась, полна лжи и глупости. От вас специально скрыли правду, потому что став сильней, вы начнете думать, и первый вопрос будет — а зачем нам боги, если они нам не помогают?

— Бред! Боги нас защищают!!!

— Да? А ну-ка, приведи мне пример подобного. И не что-то вроде — мне рассказала сестра жены брата, которая услышала это от торговки на рынке, которой рассказал один из стражников, чья жена служит в храме… Не пустые, лживые слухи. А то, чему ты была лично свидетельницей.

Вега часто заморгала, раскрывая рот, точно рыба, вытащенная на берег, но не произнеся ни слова. Я покачал головой.

— В общем, ты пока вспоминай, но на ходу. Нам пора возвращаться. Завтра займемся этим «Чертополохом». Устроим себе выходной — притомился я что-то…

Глава 22

…Я стоял посреди землянки, и казалось, сам воздух отяжелел от прочитанного, впитывая в себя яд каждого произнесенного вслух слова.

«Проект 'Чертополох». «Стратегическое оружие». «Демографический коллапс».

Слова-скальпели, слова-ядовитые шипы, которые вонзились в мозг и теперь медленно отравляли душу.

Сначала была пустота. Оглушающая, абсолютная. Как после взрыва, когда на миг мир замирает, и ты не слышишь ничего, лишь чувствуешь давление в ушах. Я смотрел на разбросанные по столу бумаги, на эти аккуратные, бесстрастные строки, что несли в себе холодный приговор миллионам. Моему народу. Моей земле.

А потом пустоту сменила ярость.

Она поднялась из самого нутра, из той темной бездны, куда я заточил всю боль, всю горечь поражений, всю ярость за попранные алтари и сожженные деревни. Это была не просто злость воина на врага. Это было нечто древнее, первобытное. Ярость зверя, у которого покусились на логово, на детенышей. Ярость самой земли, которую хотят вспороть и осквернить.

Похолодели пальцы. В висках застучал молот, и кровь ударила в голову с такой силой, что зрение помутилось. Я сгреб со стола первую попавшуюся пачку пергаментов и с силой швырнул ее оземь. Хруст рвущейся бумаги прозвучал жалко, слабо, не принося облегчения.

— Твари! — вырвалось у меня хриплое, нечеловеческое рычание. — Подлые, бесчестные твари!!!

Я не видел Вегу. Не слышал ее. Мир сузился до пылающего шара ненависти в моей груди и этих проклятых бумаг, что лежали повсюду, как падаль. Я рухнул на колени, вцепившись пальцами в земляной пол, чувствуя, как под ногтями крошится мерзлая глина. Мне хотелось крушить, ломать, рвать в клочья. Выплеснуть эту адскую энергию, что разрывала меня изнутри.

И магия откликнулась.

Она хлынула из меня неконтролируемым потоком, повинуясь не разуму, а слепой ярости. Не та, что я вызывал сознательно — гармоничная сила леса, просьба, обращенная к миру. Нет. Это был дикий, необузданный выброс чистой силы, вобравшей в себя и ярость волка, и коварство змеи, и мощь медведя.

Вокруг меня вздыбилась земля. Стены землянки затрещали, из щелей посыпалась труха. Стол, на котором лежали документы, с грохотом перевернулся, и дерево заскрипело, ломаясь под невидимым напором. Воздух зарядился статикой, запахло грозой и озоном. По моей коже пробежали разряды зеленоватого света, выжигая на рукавах рубахи причудливые узоры. Из груди вырвался немой крик, и с потолка посыпался мелкий грунт.

Я был эпицентром крошечного, но яростного шторма. Хорошо, что лагерь находился вдалеке от людей. Иначе эту вспышку увидели бы все. Увидели бы не героя, не защитника, а обезумевшего от ярости монстра.

Не знаю, сколько это длилось. Может, мгновение. Может, вечность. Когда спазм прошел, я остался сидеть на коленях, тяжело дыша, весь в грязи и пыли. Грудь пылала, в ушах стоял звон. Землянка выглядела так, будто через нее пронеслось маленькое торнадо.

И сквозь тяжелое биение крови, заполнившее мою голову, я все же услышал тихий, спокойный голос.

— Мстислав.

Я поднял голову. Вега стояла у входа, прислонившись к косяку. Она не выглядела испуганной. Ее лицо было серьезным, а во взгляде читалась усталая понимание. Она смотрела на меня не как на безумца, а как на раненого зверя, который отбрасывает даже руку того, кто пытается помочь.

— Они… они хотят не просто убить, — просипел я, и голос мой срывался. — Они хотят, чтобы после нас ничего не осталось. Ни памяти, ни жизни. Чтобы земля наша вымерла и превратилась в гниющую пустыню. Это… это даже не война. Это… уничтожение. Как тараканов.

— Я знаю, — просто сказала она. — Я читала.

Она переступила через порог, осторожно шагая среди разбросанных бумаг. Подошла ко мне и опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне. Ее глаза, такие же пронзительные, изучали мое лицо.

— Твоя ярость… она понятна. Но она сожжет тебя изнутри, старик. Или превратит в того, кого ты сам же уничтожаешь.

— Что же мне делать, Вега? — в голосе моем прозвучала неприкрытая, почти детская беспомощность. — Как воевать с тем, кого не видишь? С тем, кто бьет не по армиям, а по самой земле, по душам?

Она помолчала, потом ее взгляд упал на мои руки. На те самые руки, что с каждым поверженным Высшим мертвяком становились моложе, сильнее.

— Ты сам только что сказал, — напомнила она тихо. — Пусть и в гневе. Нам надо становиться сильнее. Тебе… тебе нужно твое прежнее молодое тело. Твоя мощь. Тот, кто, старик Мстислав, может выиграть битву. Но чтобы выиграть эту войну… тебе нужна сила, которая была в тебе, когда годы не тяготели над твоими плечами. Та ярость, что была у тебя сейчас… представь ее, обузданную, заключенную в тело, полное сил и мощи.

Ее слова падали на благодатную почву. Ярость начала отступать, уступая место холодному, расчетливому осознанию. Она была права. Все эти дни я боролся с симптомами, вырезая мертвяков, как сорняки. Но сейчас я нашел корень ядовитого растения. И чтобы вырвать его, нужен был не серп, а топор. Тяжелый, острый, занесенный рукой, не знающей усталости.

Я медленно поднялся на ноги. Кости не хрустели. Мышцы слушались беспрекословно. Я посмотрел на свои ладони. Да, они были моложе. Но недостаточно. Мне нужна была не просто физическая форма. Мне нужна была та самая мощь, что пульсировала во мне сейчас, но укрощенная, подконтрольная. Магия леса, умноженная на свирепость упыря и подкрепленная телом, находящимся в расцвете сил.

— Охотиться, — произнес я, и голос мой вновь обрел твердость. — Целенаправленно. Мы будем искать Высшую нежить. Не ждать, пока она придет к нам. Искать и уничтожать. Резать их, как баранов. Каждая такая тварь — это не просто угроза, это… шаг к моей силе. К нашей силе.

Я посмотрел на Вегу. В ее глазах я увидел не просто согласие, а решимость. Она понимала. Понимала, что мы вступаем на опасный путь. Что моя трансформация — это палка о двух концах. Но другого выхода не было.

— Сейчас… сейчас мне нужно побыть одному, — сказал я, чувствуя, как остатки бури бушуют в крови. — Мне нужно привести мысли в порядок. Привести в порядок… это.

Я ткнул пальцем себе в грудь, туда, где сердце все еще билось как бешеное.

— Я разберу бумаги. Попробую найти еще что-то полезное. Какую-нибудь зацепку. Место, откуда они действуют, — кивнула Вега.

Не говоря больше ни слова, я развернулся и вышел из землянки. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. После спертой атмосферы внутри бункера он показался нектаром. Я задрал голову. Сквозь разорванные тучи светили звезды. Холодные, равнодушные свидетели наших человеческих драм.

Я шагнул в лес. Не на тропу, а прямо в чащу, под сень вековых елей и сосен. Ветви хлестали меня по лицу, цеплялись за одежду, но я не останавливался. Я шел вперед, глубже, туда, где не было ни лагеря, ни бумаг, ни чудовищных планов. Туда, где был только древний, молчаливый лес.

Я шел, и внутри меня шла своя битва. Ярость схлестывалась с рассудком. Отчаяние — с решимостью. Я чувствовал, как магия, что я выпустил, медленно утихает, впитываясь обратно в плоть, оставляя после себя пустоту и странную, щемящую связь с окружающим миром. Деревья будто шептались обо мне. Земля под ногами отзывалась на каждый шаг.

Наконец, я вышел на маленькую, скрытую поляну, залитую лунным светом. Посередине стоял огромный валун, покрытый мхом. Я подошел к нему и опустился на землю, прислонившись спиной к холодному камню.

Закрыв глаза, я попытался дышать ровно. Вдох. Выдох. Я слушал лес. Шелест листьев. Уханье филина. Тихую перекличку ночных зверей. Это был живой мир. Тот самый мир, который они хотели умертвить.

И я понял. Моя ярость — ничто перед их холодным расчетом. Чтобы победить, мне нужно было стать чем-то большим, чем просто яростным воином. Мне нужно было стать оружием. Острым, безжалостным, но управляемым. Мне нужно было принять этот дар, эту странную способность поглощать силу мертвых владык, и обратить ее против тех, кто их послал.

Я сидел так долго, пока луна не начала клониться к западу. Мысли улеглись, выстроившись в четкую, пугающую, но единственно верную линию. Охота начиналась завтра. А сейчас… сейчас нужно было просто слушать. Слушать, как бьется сердце леса. И помнить, ради чего я буду убивать.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь хвойные лапы, лежал на поляне призрачными пятнами. Я сидел, прислонившись к валуну, и пытался поймать ритм этого древнего леса, его спокойное, неспешное дыхание. Но внутри все еще бушевало море. Отголоски ярости колотились о стены моего сознания, как волны о скалы после шторма. Слова из доклада «Чертополох» жгли изнутри, как раскаленные угли. «Демографический коллапс»… «Пояс смерти»… Холодный, расчетливый геноцид.

Силы, что я обрел, поглощая Высших мертвяков, клокотали во мне, требуя выхода. Требуя новой жертвы, новой порции энергии для моего омоложения. Мысль о предстоящей охоте была сладка, как мед, и горька, как полынь. Я жаждал ее. Жаждал чувствовать, как ломаются кости под моим мечом, как темная сила вливается в меня, наполняя жилы молодостью. Но в самой этой жажде таилась отрава. Я чувствовал это кожей.

— Один в поле не воин… — прошептал я в тишину, и слова повисли в воздухе, ни к кому не обращенные. Голос мой звучал чуждо, осипло от недавнего крика. Как же я был слеп! Я думал, что, став сильнее, смогу всех защитить. Но против того, что описали бумаги, не хватит силы и десятка таких, как я. Нужна армия. Нужна мощь целого государства. А что я? Отшельник. Воин-одиночка, зациклившийся на собственном возмездии и собственном возрождении.

Отчаяние, холодное и липкое, стало подбираться к сердцу. Я закрыл глаза, откинув голову на холодный камень. Что мне делать? Куда идти? Кого просить о помощи?

И тогда я вспомнил о них. О тех, чья кровь текла в моих жилах. Чьи лица я едва помнил, чьи имена стерлись из памяти, но чья суть осталась со мной всегда. О предках.

Я никогда не был особо набожным или духовным. Моя вера была в сталь, в крепкую стену щитов, в верность товарищей. Но сейчас сталь была бессильна, стены рушились, а товарищей оставались единицы. Но были еще они. Тени былых времен.

Я не стал призывать их с помощью молитвы или зова. Я просто погрузился в себя. Глубоко, как ныряльщик в темные воды омута. Я отрешился от шума леса, от собственного тяжелого дыхания, от жжения в мышцах. Я искал внутри то тихое место, где жила память не только моя, но и память моего рода. Рода Инлингов.

Сначала была лишь темнота. Густая, беззвучная. Я сосредотачивался, взывая не словами, а самой сутью своего существа. «Отцы… Деды… Прадеды… Услышьте меня. Я заблудился. Мне нужен совет. Мне не хватает мудрости…»

И постепенно темнота стала оживать. Не голосами, нет. Сначала это были ощущения. Воспоминания чувств. Я почувствовал запах дыма от печи в родовом гнезде, которого не видел с детства. Услышал отдаленный звон кузнечного молота. Ощутил на своей щеке шершавую ладонь отца, прикосновения которой позабыл за долгие годы.

А потом пришли и образы. Смутные, как тени на стене от огня. Я не видел лиц, но чувствовал их присутствие. Они стояли вокруг меня на этой поляне — незримый круг из воинов, князей, матерей моего рода. Их было много. Очень много.

И от них исходило… неодобрение.

Это было не гнев, не проклятие. Это была глубокая, безмолвная печаль. Разочарование. Я чувствовал его, как холодный ветер, пронизывающий до костей. Они смотрели на меня — на мое тело, становящееся моложе, на мои руки, жаждущие смерти, на мою душу, затянутую паутиной темной магии, — и скорбели.

Один из образов, самый крупный и величавый, будто бы шагнул вперед. От него исходила власть, знакомая и чужая одновременно. И в моем сознании, без единого слова, родилось понимание.

— Ты идешь не той дорогой, сын мой.

Мысль была ясной, как утренний лед.

— Ты зациклился на силе. На мести. Ты пьешь из грязного источника и думаешь, что утоляешь жажду. Но с каждым глотком ты все больше отравляешь себя.

Я хотел возразить, крикнуть, что делаю это ради них, ради земли, ради жизни! Но перед их молчаливым судом все мои оправдания рассыпались в прах. Они видели суть.

— Ты все меньше походишь на человека, Ты превращаешься в орудие. В бездушную тварь, одержимую лишь уничтожением. Разве ради этого мы передавали тебе нашу кровь? Разве ради этого ты носишь наше имя?

Стыд, жгучий и горький, затопи́л меня. Они были правы. В погоне за мощью, чтобы противостоять чудовищам, я сам начал становиться чудовищем. Я радовался омоложению, не задумываясь о цене. Я жаждал убивать Высших не только для защиты, но и для подпитки собственного эго, собственного страха перед старостью и смертью.

— Тебе нужен не бой, сын мой. Тебе нужен покой. Тебе нужно вспомнить, кто ты.

Образы стали мягче. Печаль сменилась тихой, безмолвной нежностью. Я почувствовал, как чья-то невидимая рука легла на мое плечо. Не тяжелая, как ноша, а легкая, как прикосновение матери, убаюкивающей ребенка.

— Расслабься. Отпусти ярость. Она тебе не слуга, а тиран. Умойся утренней росой. Послушай пение птиц. Вспомни вкус теплого хлеба и запах свежего сена. Ты воин, но ты еще и человек. Не забывай об этом. Твоя сила должна рождаться из любви к жизни, а не из ненависти к смерти.

Я слушал их безмолвные наставления, и камень тревоги, что лежал у меня на сердце, начал понемногу крошиться. Я дышал глубже, ровнее. Напряжение в плечах и спине потихоньку уходило. Я позволил себе просто быть. Не воином, не мстителем, а просто… человеком. Сидящим в лесу под луной.

И в этот миг глубочайшего покоя, когда я был почти что на грани сна, ясного и очищающего, из самой гущи теней прозвучал еще один голос. Он был другим. Не мягким, не утешающим. В нем звучала сталь и власть, несгибаемая воля, что не терпит возражений. Голос основателя. Голос того, кто заложил первый камень в фундамент нашей крепости.

Голос прозвучал не как совет, а как приказ. Четкий, не допускающий сомнений.

— Иди во дворец, Мстислав. Иди в родовое гнездо Инлингов. В нем хозяйничают чужие, но стены его помнят нас. Кровь наша впиталась в его камни. Там твоя сила. Не та, что ты воруешь у мертвых, а та, что дана тебе по праву рождения. Верни ему былое величие. Подними наше знамя. Стань не просто воином. Стань князем. Стань лидером. Один ты — песчинка в буре. Но князь с мечом в руке и с народом за спиной — это стена, о которую разобьется любая тьма. Иди. Это твой долг. Это твое предназначение.

Голос умолк, отзвучав, как далекий гром. Круг теней медленно растаял, их присутствие исчезло, оставив после лишь чувство глубокого, невозмутимого спокойствия и… ясности.

Я открыл глаза. Луна уже почти скрылась, предвещая рассвет. Лес вокруг был все тем же, но я видел его иными глазами. Я не видел в нем укрытия или источника силы для следующей битвы. Я видел его частью своей земли. Земли, которую нужно не просто защищать, а возрождать.

Предки были правы. Моя охота за личной силой была бегством по кругу. Дворец… Родовое гнездо. Я почти забыл о нем. Там жила та, к которой я когда-то обещал вернуться, но не сдержал обещания. Та, в ком текла моя кровь, и та, кто был мне ближе всех живущих.

Теперь я понимал — бегство окончено. Пришло время возвращаться.

Я поднялся с земли. Тело слушалось меня легко, но теперь эта легкость была не от темной магии, а от сброшенной ноши ложного пути. Я не чувствовал ярости. Я чувствовал решимость. Твердую, как гранит.

Мне нужно было вернуться в лагерь. Рассказать Веге. Не просить совета, а объявить о решении. Мы сворачиваем лагерь. Мы идем не на охоту за мертвяками. Мы идем домой. Чтобы вернуть свое. Чтобы уничтожить пиявок, что присосались к нашей крови. Чтобы найти не просто силу, а причину, ради которой стоит ее использовать.

Плечи мои расправились. Я сделал глубокий вдох, наслаждаясь запахом хвои и влажной земли. Запахом дома. Впервые за долгие годы я знал, куда иду. И это придавало мне сил больше, чем любая поглощенная душа Высшего мертвяка.

Рассвет уже занимался на востоке, окрашивая небо в бледные тона. Я повернулся и твердым шагом пошел обратно, к лагерю. К новой старой жизни. К своему долгу.

Глава 23

Возвращался я к лагерю уже не с той поспешностью, с какой бежал от него. Шаг мой был твердым, мерным, будто я не пробирался по ночному лесу, а шествовал по ковру в тронном зале. Внутри меня царила небывалая тишина. Не пустота, а именно тишина — как в сердцевине урагана, где все замерло в ожидании главного действа. Ярость улеглась, не исчезнув, но переплавившись во что-то иное. В холодную, несгибаемую решимость.

Предки дали мне не совет. Они указали мне направление. И вселили яркий, жгучий стыд за то, кем я начал становиться. Этот стыд был теперь самым острым лезвием, опаснее любого меча. Он обрезал все лишнее, все сомнения, оставив лишь голую, жесткую необходимость.

Я перемахнул через частокол с грацией змеи. Огляделся и вдруг понял, как мне уже надоело это место. Не мое оно. Не чувствую я от него жизни. Да и откуда ей тут взяться? В несчастной земле, насквозь пропитанной страданиями людей, которых здесь безжалостно резали, как скот. Не хотел я тут оставаться дольше, чем это необходимо. И Вегу тоже здесь не оставлю. Кстати, о ней.

Я направился к своему временному жилищу. Из-под двери струился слабый свет. Я медленно открыл ее и чуть сощурился, привыкая к свету.

Вега не спала. Она сидела за тем же столом и о чем-то размышляла. Бумаги, разбросанные мною в приступе гнева, были вновь аккуратно собраны в стопку, кровать застелена. Девушка чистила свой клинок, но движения ее были механическими, взгляд — отсутствующим, уставшим. Она подняла на меня глаза, когда я вошел, и я увидел в них целую гамму чувств: облегчение, тревогу, усталость и немой вопрос.

— Живой, — констатировала она, откладывая оселок. — Уже хорошо.

— Целый, — поправил я, присаживаясь на лавку напротив. От нее пахло дымом и лесом, а от меня, наверное, холодным потом и остатками магии. — Я в порядке, Вега. Просто надо было… разобраться в себе. И решить, как поступить дальше.

Она молча ждала, скрестив руки на груди. Ее молчание было красноречивее любых слов.

Я обвел взглядом наше убогое жилье — тесное, пропахшее землей и бедностью. Пристанище беглецов, а не правителей. Пора было кончать с этим.

— Нам нужно возвращаться в столицу, — сказал я прямо, глядя ей в глаза. — Пора дать по голове этим Шуйским и стать, наконец, настоящим Инлингом. Не отшельником, не мстителем, а князем своей земли.

Вега не выглядела удивленной. Она лишь тяжело вздохнула, словно ожидала чего-то подобного.

— И как ты это себе представляешь? — спросила она с присущим ей скепсисом. — Придешь в царские палаты, ткнешь пальцем в регента и скажешь: «А ну, подвинься, я тут старший в роду»? Мстислав, никакой борьбы за власть не будет только в твоих мечтах. Они не расстанутся с ней просто так. За Шуйскими — все аристократы, половина боярства, золото, интриги. За ними — армия. Сила. А что за тобой? — она развела руками, указывая на нашу жалкую обстановку. — За тобой лишь твой меч, я, да горстка таких же отщепенцев, которые, возможно, тебе поверят. И это против целой империи.

Ее слова были горькими, но правдивыми. Раньше я и сам рассмеялся бы в лицо тому, кто предложил бы мне нечто подобное. Но тогда я еще не слышал голос предков. Тогда во мне не бушевала сила четырех образов.

Я не стал спорить. Я просто посмотрел на нее, позволив той мощи, что дремала во мне, проступить наружу. Не агрессивно, не угрожающе, а просто как факт. Как демонстрацию фундамента, на котором строилась моя новая уверенность.

— За мной, Вега, не просто меч, — сказал я, и мой голос зазвучал с новой, металлической нотой. — За мной — моя магия. И кровь предков, которая требует ответа. Они правили этой землей, когда Шуйских даже в помине не было. Право именно их рода на регентство при малолетней Анастасии — выдумка. Подобных ему много. Но есть и мое право, и оно старше их хитрой возни. Я не буду бороться за власть. Я просто приду и заберу ее. Как старший в роду. Как законный наследник.

Она покачала головой, но в ее глазах уже не было прежнего категоричного отрицания. Было сомнение, смешанное с любопытством.

— Они объявят тебя узурпатором. Мятежником. Наймут убийц. Выставят против тебя войска. Твоя магия… Да, Мстислав, ты силен. Я видела это своими глазами. Но против целой армии? Против заговоренных стрел и пуль, которые будут лететь в тебя из каждой тени?

— Ты права, — легко согласился я. — Одной магии, что есть сейчас, может и не хватить. Тело… Мое тело почти готово. Оно стало моложе, крепче. Но ему нужен последний толчок. Последняя порция силы, чтобы вернуть то, что было утрачено.

Я встал и подошел к грубой карте, приколотой к стене. Она была вся исчерчена пометками о передвижениях нежити, о разрывах.

— Поэтому прежде, чем идти в столицу, мне нужны Высшие. Двое. А лучше — трое. Пришло время не просто охотиться. Пришло время вернуть мою силу. Не украсть у мертвых, а пробудить свою. Ту, что дремлет в крови Инлингов. А для этого нужен катализатор. Большой и мощный.

Я обернулся к ней. Лампа, стоящая на столе, отбрасывала длинные, пляшущие тени, но мое лицо, я знал, было освещено ровным, внутренним светом решимости.

— Ты спрашиваешь, что есть за мной? После того, как я поглощу силу еще нескольких таких тварей… Ты сама увидишь. Ты увидишь, что такое настоящий сотник витязей-волхвов. Что такое воин, обладающий не одним, не двумя, а четырьмя образами силы. Сила Медведя земли — для мощи. Сила воздушного орла — для знания. Сила водяной змеи — для связи с иным. Сила огненного волка — для мести. И моя собственная, родная сила — сила Волхва, кровь предков, которая проснется и вольется в эту бурю.

Я сделал паузу, давая ей осознать сказанное.

— Шуйские прячутся за спинами солдат и за стенами дворцов. Их сила — в золоте и коварстве. Моя сила… — я сжал кулак, и по коже пробежали знакомые зеленоватые искры, — моя сила будет в том, чтобы эти стены обратились в прах, а их золото — в пепел. Я не буду вести с ними долгие переговоры, плести интриги. Я приду к ним с могуществом леса за спиной и с бурей в руках. И предложу выбор. Уйти с миром… или разделить участь тех, кто и раньше вставал против нашей власти.

Вега смотрела на меня, и теперь в ее глазах читалось не только сомнение, но и проблеск чего-то нового. Вера? Нет, пока еще нет. Но уважение к масштабу замысла. Она видела, что я не брежу. Что я строю план. Жестокий, рискованный, но план.

— И куда мы пойдем? — спросила она наконец, ее голос потерял нотки скепсиса, став деловым, собранным. — Где искать сразу нескольких Высших?

Я ткнул пальцем в карту, в район старых заброшенных рудников, находящихся к северу от нас.

— Вот сюда. Разрывы там стали появляться все чаще. И мертвецы, что выходят оттуда… они другие. Не просто тупые бродячие скелеты. Они организованны. Кто-то или что-то собирает их там. Координирует их действия, направляет их. Как в улье. А где улей, там и королева. Или несколько королев. Мы найдем их. Мы очистим это место. И я возьму то, что мне нужно.

Я посмотрел на Вегу, что слушала меня, крепко сжав губы.

— А после… после мы повернем на юг. К столице. К Новгороду. И ты увидишь, Вега, как дрогнет земля под ногами у тех, кто посмел забыть, чья кровь течет в жилах истинных правителей этой земли.

Она медленно кивнула, поднимаясь с места. Никаких лишних слов. Никаких вопросов. Она видела, что я принял решение. И как верный клинок, который не спрашивает, кого рубить, а лишь ждет приказа, она была готова.

— Значит, рудники, — подытожила она, подходя к своему ложу и начиная готовить снаряжение. — На рассвете выступаем?

— На рассвете, — подтвердил я. — Пора заканчивать с отступничеством. Пора возвращать свое…

Ночь была по-прежнему тиха, но теперь ее тишина была для меня не угрожающей, а предгрозовой. Тишиной перед битвой, что определит судьбу не только мою, но и, возможно, всей империи. Я смотрел в окно на звезды и чувствовал, как в груди закипает не ярость, а нечто большее — воля к власти. Древняя, как эти камни, и неотвратимая, как восход солнца.

Завтра начиналась охота. А после — война за трон.

После разговора с Вегой в землянке воцарилась тягостная, но деловая тишина. Мы молча готовились ко сну, каждый погруженный в свои мысли. Я скинул потрепанную кожаную куртку, повесил меч на привычное место у изголовья и погасил лампу, погрузив помещение во мрак, нарушаемый лишь слабым отсветом тлеющих углей в очаге. Устраиваясь на жестком ложе из досок и свернутых одеял, я чувствовал каждую мышцу — усталую, но послушную, наполненную не тяжестью, а готовностью к действию. План был ясен, как осеннее небо. Рудники, Высшие, сила, столица… Цепь предстоящих событий выстраивалась в голове с железной логикой. Но под этим холодным расчетом клокотало что-то иное, более теплое и тревожное.

Я лежал на спине, глядя в темноту, и слушал, как Вега устроилась на своей кровати по другую сторону от меня. Послышался шелест снимаемой одежды, мягкий вздох, затем — тишина. Я пытался уснуть, гнал от себя мысли, но они вихрем кружились в голове. Образы предков, их укор и напутствие. Холодные строки из «Чертополоха». И ее лицо — озаренное пламенем битвы, сосредоточенное над картами, уставшее и прекрасное в этот миг перед сном.

Не знаю, сколько прошло времени — час, может, два. Я временами проваливался в дрему, но сон был тревожным, поверхностным. И вдруг я услышал. Тихий шорох. Еле слышные шаги. Дверная завеса чуть колыхнулась, пропуская серебристую полоску лунного света, и в следующее мгновение я почувствовал, как край моего одеяла приподнялся, а к моему боку прижалось что-то холодное, дрожащее мелкой дрожью.

Я не шевельнулся, лишь повернул голову. В слабом свете, падающем извне, я увидел ее лицо. Вега. Она была бледной, ее глаза, широко раскрытые, смотрели на меня не с страхом, а с какой-то животной, невысказанной просьбой. Ее всю колотил озноб, как в лихорадке.

— З-замерзла… — прошептала она, и зубы ее громко стучали. — Не могу согреться… Никак…

Она робко прижалась ко мне спиной, и сквозь тонкую ткань ее рубахи я почувствовал ледяной холод ее кожи. Это был не просто озноб от ночной прохлады. Это была дрожь, что шла изнутри, нервная, та, что накатывает после спада адреналина в крови, когда тело, отдавшее все силы, остается пустым и беззащитным перед малейшим холодком. После нашей магической бури, после шока от прочитанного, после тяжелого разговора о будущем — ее душа и тело истощились.

Мое обновленное, молодое тело отреагировало мгновенно и предательски. Тепло хлынуло в жилах, сердце забилось чаще. Давно… О, как давно рядом со мной не было женщины! Не боевой подруги, не соратницы, а просто женщины — теплой, хрупкой, нуждающейся в защите. Запах ее волос, смесь дыма, трав и чего-то неуловимо-личного, ударил в голову, вызывая давно забытые инстинкты.

Я почувствовал, как все во мне напряглось, потребность перевернуться, обнять ее, прижать к себе и искать в ее теле забвения от всех ужасов мира была почти физической. Почти.

Но я лишь лежал смирно, давая ей возможность согреться. Да, Вега нравилась мне. С самого начала, с той первой встречи, когда она, вся в крови, лежала на земле на земле, готовясь умереть. Без стона, без мольбы о жалости. Она была сильной, умной, красивой. И сейчас, в своей слабости, она была прекрасна по-иному, по-человечески.

Но пользоваться этой слабостью? Нет. Это было бы низко. Не по-мужски. Она пришла ко мне не как к любовнику, а как к источнику тепла и безопасности. Как к скале, о которую можно опереться, когда подкашиваются ноги. Она — боевая подруга. Товарищ. И доверие, которое она мне сейчас оказала, забираясь в мою постель, было дороже любой мимолетной страсти.

Осторожно, чтобы не испугать ее, я повернулся на бок и обнял ее. Не страстно, а крепко, по-братски, прижав ее спину к своей груди. Я накрыл нас обоих одеялом, создав маленький, теплый кокон.

— Спи, — тихо сказал я ей в волосы. — Все в порядке. Я здесь.

Она не ответила, лишь всем телом вжалась в меня, словно пытаясь впитать мое тепло. Дрожь понемногу стала стихать, ее дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Я лежал, чувствуя под ладонью ритмичный подъем и опускание ее грудной клетки, и тот животный, первобытный огонь внутри меня потихоньку угасал, превращаясь в нечто иное. В странное, почти отеческое чувство покоя и ответственности.

Она в первую очередь — боевая подруга. А вот захочет ли стать чем-то большим… Это большой вопрос. И решать его должна она сама. Потом, в здравом уме и твердой памяти, а не в минуту слабости. Я не был святым, и мысль о том, чтобы быть с ней, вызывала во мне горячий отклик. Я не был бы против. Я был бы счастлив. Но все должно быть честно. Без использования ее уязвимости.

Поэтому я просто лежал и слушал, как ее дыхание сливается с моим в единый, спокойный ритм. Постепенно ее тело покинула дрожь, она полностью расслабилась, отдаваясь сну. Я осторожно приподнялся на локте и посмотрел на нее. Лунный свет падал на ее лицо, разгладившееся, умиротворенное. Длинные ресницы лежали на щеках, губы были чуть приоткрыты. В этом сне не было ни суровой воительницы, ни напуганной девушки. Была просто красивая женщина, которая доверила мне свой покой.

Я не удержался и легонько, почти невесомо, провел рукой по ее волосам, сбившимся в беспорядочные пряди. Шелк под пальцами. Жизнь.

И в этот миг что-то дрогнуло во мне. Каменная скорлупа, что годами нарастала вокруг сердца, дала трещину. Я почувствовал не боль, а облегчение. Углы моих губ сами собой потянулись вверх. Я улыбнулся. Впервые за долгие, долгие годы — не усмешкой циника, не оскалом воина, а простой, человеческой, счастливой улыбкой. Это было странное и забытое чувство.

Устроившись поудобнее, чтобы не потревожить ее, я закрыл глаза. И на этот раз сон пришел сразу. И он был хорошим.

Мне снился большой, светлый зал с резными дубовыми балками. За длинным столом, ломящимся от яств, сидели люди. Я сидел во главе. Я был не старым, не молодым — я был в самом расцвете сил. К моему плечу прижималась маленькая девочка с моими глазами и светлыми кудрями — моя сестренка Настя, такая, какой я запомнил ее в детстве, до того, как все рухнуло. Она что-то оживленно рассказывала, жестикулируя, а я смеялся, гладя ее по голове.

А по правую руку от меня сидела Вега. Не в походной одежде, а в простом, но красивом платье цвета летнего неба. Она не смотрела на меня, а улыбалась Насте, и в ее глазах светилась такая нежность и покой, что на душе становилось тепло. Она была не боевой подругой, а… женой. Частью моей жизни. Частью этой семьи.

Во сне не было битв, мертвецов, никакого Шуйского. Был только смех, теплый свет множества свечей, запах свежего хлеба и ощущение полного, безоговорочного счастья. Дома. Там, где я должен быть.

Я проспал так до самого рассвета, не шелохнувшись, обнимая спящую Вегу. И когда первые лучи солнца пробились в землянку, я проснулся с ощущением, которого не знал много лет. С ощущением, что ради этого сна, ради этого простого человеческого счастья, стоит сражаться. Стоит идти на рудники, стоит бросать вызов целой империи. Не ради мести, не ради силы. А ради того, чтобы когда-нибудь, преодолев все преграды, сесть за тот самый стол и увидеть эти лица рядом с собой.

Я осторожно высвободился из сонных объятий Веги, вышел наружу и вдохнул полной грудью холодный утренний воздух. Впереди предстоял долгий путь. Но теперь я знал, куда и зачем я иду.

Глава 24

Утро было пронзительным, как клинок, и таким же чистым. Воздух, еще не прогретый весенним солнцем, обжигал легкие холодной свежестью, пах талым снегом, сырой землей и дымком из буржуйки, что поднимался над крышей. Я вышел во двор — небольшой участок утоптанной земли перед домом, с одним желанием: разогнать кровь, почувствовать обновлённые мышцы, напомнить телу о предстоящей работе.

Сбросив потрепанную рубаху, я остался в одних штанах из грубой ткани. Кожа покрылась мурашками от утреннего холода, но это было даже приятно. Я начал с самого простого — с растяжки. Наклоны, выпады, вращения суставов. Каждое движение было медленным, осознанным. Я внимательно прислушивался к своему телу. Оно отзывалось на все команды с поразительной легкостью. Связки тянулись эластично, суставы двигались плавно, без привычного старческого хруста. Это ожившее, обновленное тело все еще было для меня в диковинку. Я был как мастер, после долгого перерыва получивший в руки отличное оружие, незнакомый, но идеально сбалансированный клинок — нужно было к нему привыкнуть, понять его баланс.

Потом я взял в руки меч. Не тот легкий тренировочный деревянный болван, а настоящий, верный спутник. Вес его в ладони был привычным и надежным. Я начал с базовых стоек, с плавных разминочных взмахов. Меч рассекал воздух с глухим свистом. Постепенно я наращивал темп. Рукоять идеально лежала в ладони, меч ощущался, какпродолжение руки.

И тогда я отпустил себя. Тренировка перестала быть простой разминкой. Она превратилась в танец. В смертельный балет, отточенный тысячами схваток.

Я шел через «крест» — рубящие удары по воображаемым противникам с четырех сторон. Меч описывал в воздухе широкие, размашистые дуги, сверкая на восходящем солнце. Я представлял себе толпу скелетов, наступающих на меня, и мой клинок работал как коса — мощно, неотвратимо, сметая все на своем пути. Плечевые мышцы наливались жаром, спина напрягалась, как тетива лука.

Затем я перешел к более сложным приемам. Короткие, резкие выпады, имитирующие уколы в щели между доспехами. Финты, обманные движения, когда меч шел в одну сторону, а все тело уже готовилось к броску в другую. Я кружился на месте, отбивая невидимые атаки со спины, работая мечом и свободной рукой, используя ее для парирования и захватов. Пот лил с меня ручьями, заставляя кожу блестеть на солнце, как полированная медь. Каждая бугристая мышца на торсе, на руках и плечах рельефно выделялась под кожей, испещренной паутиной старых и новых шрамов. Каждый из них был историей. Вот на боку длинный белый след, оставленный когтями вурдалака. А вот эта звездочка под ключицей — от зараженной стрелы. Моё тело можно было читать, как карту пройденных войн, и сейчас эта карта обновлялась, наполняясь свежими силами.

Дыхание стало глубже, но не сбивалось. Сердце билось ровно и мощно, как барабан, отбивающий ритм предстоящего сражения. Я был сосредоточен, погружен в себя, в диалог со своим оружием и своей плотью.

Именно в этот момент я краем глаза заметил движение у входа в дом — это была Вега.

Она вышла на улицу, щурясь от яркого света. Лицо ее было немного помятым после сна, волосы растрепаны. И в ее глазах читалось легкое, почти детское смущение. Она стояла, не решаясь подойти или окликнуть меня, и наблюдала за моими движениями. Казалось, она вспомнила, как ночью пришла ко мне, и теперь не знала, как себя вести. Хотя мы просто спали, прижавшись друг к другу, словно дети в холодную ночь, что сейчас творилось в голове у этой девушки, было непонятно.

Я не остановился, но стал двигаться чуть более осознанно, демонстративно. Позволяя ей видеть. Я чувствовал ее взгляд на себе — не оценивающий, а какой-то жадный, наполненный неподдельного любопытства. Она рассматривала мое тело, любовалась игрой мышц под блестящей кожей, замечая и все шрамы, и то, как солнце ложится на рельеф пресса и широких плеч. Это был не взгляд воительницы, оценивающей боевую мощь соратника, а взгляд женщины на интересующего ее мужчину. И от осознания этого по моей спине снова пробежал приятный холодок, но совсем иной, чем от утреннего воздуха.

Закончив очередной комплекс — мощный вертикальный удар, завершающий воображаемого противника, — я опустил меч и повернулся к ней, опершись на клинок. Дышал глубоко, грудь поднималась и опускалась равномерно.

— Умывайся, и будем завтракать, — сказал я, и в моем голосе прозвучала легкая, чуть насмешливая нотка. Не злая, а понимающая. Я видел, как она смутилась еще больше, заметив этот тон.

Ее щеки покрылись легким румянцем. Она что-то пробормотала невнятное, вроде «сейчас», и, развернувшись, почти убежала обратно в комнату, скрываясь в ее темноте.

Я усмехнулся про себя. Странные создания — эти женщины. Может выстоять против Высшей нежити, но сгорает от стыда из-за того, что посмотрела на полуголого мужчину.

Подойдя к колодцу, я опрокинул на себя полное ведро холодной воды. Ледяной шквал обрушился на голову и плечи, заставив вздрогнуть все тело. Вода смыла пот и усталость, оставив после себя лишь чистую, ясную бодрость. Я отряхнулся, как пес, и, накинув на плечи ту же рубаху, пошел внутрь.

В доме уже пахло дымом и чем-то съестным. Вега, избегая моего взгляда, расставляла на столе миски с простой, но сытной походной едой: вареная крупа с салом, ломти черного хлеба, кружка воды.

Я сел напротив нее и принялся за еду. Завтрак — это хорошо. Это правильно. Не пир, а топливо. Оно дает силы на целый день, а нам их сегодня очень много понадобится. Мы ели молча, но тишина эта была уже не неловкой, а скорее сосредоточенной. Каждый был погружен в свои мысли, готовясь к тому, что ждет нас впереди.

Я смотрел на нее, на ее склоненную голову, на пальцы, сжимающие ложку, и вспоминал ее теплоту рядом ночью. И тот сон, светлый и невозможный. Это было слабостью? Нет. Это было напоминанием. Напоминанием о том, ради чего стоит становиться сильнее. Не ради самой силы, а ради возможности однажды просто спокойно завтракать. Без необходимости потом идти и убивать чудовищ.

Она подняла на меня глаза и, поймав мой взгляд, на сей раз не отвела его. В ее глазах читалась та же решимость, что и в моих. Смущение ушло, осталась только готовность.

— Готов? — спросила она просто, отодвигая пустую миску.

— Всегда, — ответил я, поднимаясь и беря в руки меч. Лезвие было чистым, отточенным до бритвенной остроты. Оно ждало работы.

Сборы были недолгими — мы за это время успели привыкнуть к путешествиям. Переодеться в удобные вещи, доставшиеся нам от людоловов, накидать в рюкзаки расходники, немного еды и воды. Раньше Вега меня смущалась переодеваясь, но сейчас этого не было и в помине. Режим девушки переключался в режим воина, и все ненужное просто отбрасывалось. Я невольно залюбовался ее фигурой, к которой сам же и приложил руку. Всегда приятно видеть работу мастера — будто для себя старался. Хотя, может, и для себя — кто знает.

Мы вышли из прохлады землянки в тепло уже пригревающего солнца. День начинался. И первая остановка на нашем долгом пути к столице лежала там, в мрачных, отравленных тлением шахтах старых рудников. Где нас ждали Высшие. Где меня ждала сила, которая должна была вернуть мне не только молодость, но и право носить свое имя — Инлинг. Пора было начинать…

Солнце поднялось выше, но под сенью векового леса царил зеленоватый, прохладный полумрак. Мы двигались быстро, почти бесшумно, как две тени, отбрасываемые тревожными мыслями. Лесная тропа, едва заметная, вилась между могучих стволов, и каждый наш шаг был отточен годами жизни в этих чащобах. Я шел впереди, пропуская через себя впечатления леса — каждый шорох, каждый запах. Вега следовала за мной на расстоянии вытянутой руки, ее присутствие было ощутимо, как легкий ветерок за спиной.

Мы шли молча. Слова были не нужны. Все уже было сказано утром, за завтраком. Теперь было дело за действием. Воздух, однако, был густ от невысказанного. Между нами висела память о прошлой ночи — не неловкая, а какая-то… хрупкая. Как тонкий лед на весенней луже, по которому идешь, боясь провалиться, но зная, что под ним — живая вода. Я ловил себя на том, что чувствую ее взгляд у себя за спиной, и моя спина, казалось, ощущала его физически — как легкое прикосновение. Уже давно подзабытое мужское эго мягко погладило меня по голове, но я отогнал непрошенные мысли — не ко времени это. Хотя, вид голой Веги, когда я лечил ее в бане, нет-нет, да и вставал перед глазами. Хотелось бы понять, она этого не помнит, или что? Неужели не заметила изменения в себе? А если да, то на что списала? На хорошую еду и сон? Интересно.

Часа через два быстрого пути сквозь бурелом и папоротниковые заросли, сквозь запах хвои и влажной гнили, до нас донесся слабый, но отчетливый запах дыма. Не лесного пожара, а печного — жилого. Я замер, подняв руку. Вега тут же остановилась, затаив дыхание. Мы обменялись быстрыми взглядами — все было ясно без слов. Деревня.

Мы обошли ее стороной, петляя по густому подлеску. С высокого холма мельком увидели крыши, дымок из труб, крошечные фигурки людей вдалеке. Лишние свидетели нам были не нужны. Наша дорога лежала в ином направлении, и наша встреча с миром живых могла принести им только беду. Я не испытывал к ним ни любви, ни ненависти — просто холодное понимание, что наши пути не должны пересекаться.

Но сама судьба, казалось, решила иначе. На окраине леса, у старой, полуразрушенной мельницы, мы наткнулись на небольшую толпу нежити — штук пятнадцать скелетов в истлевших рубахах, с ржавыми косами и вилами в костлявых руках. Они брели в сторону деревни, ведомые слепым, но неутолимым голодом. Их пустые глазницы были обращены туда, откуда тянуло запахом жизни.

Мы с Вегой снова переглянулись. Никаких вопросов. Никаких дискуссий. Это было быстрее и тише, чем обходить.

Я кивнул. Она метнулась вправо, как тень, ее клинки уже блеснули в руках. Я — влево. Мы атаковали с флангов, пока основная группа даже не успела понять, что происходит. Мой меч срубил первого скелета пополам с сухим хрустом. Второго я проткнул насквозь, пригвоздив к гнилой стене мельницы. Беззвучно, эффективно. С другой стороны доносились такие же звуки — короткий хруст, звон стали о кость, и тишина.

Это была не битва, а санитарная зачистка. Мы работали синхронно, как хорошо отлаженный механизм. Я брал на себя самых крупных, раскидывая их мощными ударами, Вега порхала между остальными, ее укороченные клинки молниеносно находили слабые места, разбирая скелеты на запчасти. Ни крика, ни лишнего звука. Через пару минут на земле лежала лишь груда беспорядочно наваленных костей, медленно рассыпающихся в прах.

Мы остановились, переводя дух. Никто в деревне ничего не заметил. Тишина не была нарушена. Мы просто стерли угрозу, как смахивают тряпкой пыль с книжной полки. Действовали мы только мечами — без магии, которую мертвяки чуяли за многие километры.

— Быстро, — коротко бросила Вега, вытирая клинок о мох.

— И незаметно. Ай да мы, спасибо нам, — согласился я. — Можно как-нибудь повторить, но потом.

— Мы герои, сражающиеся за идею, а не за еду, — чуть усмехнулась она.

— Прозвучало так, будто ты сказала — мы идиоты.

— Кто знает, Мстислав, кто знает. То, что дается даром, никогда не будет цениться. Потом придется пересмотреть наш договор с этим миром…

И мы снова двинулись в путь, оставив позади и деревню, жители которой так и не узнали, какая опасность их миновала, и бесследно исчезнувших мертвецов. На душе было странно спокойно. Не от того, что мы покончили с очередной мерзостью, а от уверенности в своих действиях. Мы были не просто убийцами нежити. Мы были хирургами, вырезающими зараженную ткань, не позволяя ей расползтись.

Шли мы еще часа четыре. Лес вокруг постепенно менялся. Деревья становились ниже, чахлее. Появился едва уловимый запах серы, к нему примешивалось что-то еще — кислое, металлическое. Земля под ногами стала влажной, топкой, местами попадались черные, маслянистые лужицы. Воздух звенел от непривычной тишины — ни птиц, ни зверей. Только ветер монотонно шелестел сухими, мертвыми стеблями бурьяна.

Их стало больше. Мертвяков. Сначала мы видели одиночных — они брели без цели, временами натыкаясь на деревья. Потом стали попадаться пары, тройки. Они не были организованы, но их количество росло с каждым шагом. Это было похоже на муравейник, потревоженный палкой, — из всех щелей начинало выползать что-то мелкое и противное.

Прямо сейчас идти напролом было бы глупостью. Нужно было осмотреться и понять, куда двигаться дальше.

Я снова предупреждающе поднял руку, и мы замерли у подножия огромной древней ели, чьи раскидистые лапы опускались почти до земли. Я посмотрел на Вегу, затем наверх. Она поняла.

Замер, обратившись к источнику. Образ воздушного орла, что отвечал, помимо всего остального, за маскировку, выплеснулся, как дым, пополз из меня, окутывая нас обоих невидимой пеленой. Морок. Простая, но эффективная иллюзия, делающая нас невидимыми для примитивных органов чувств нежити. Мы пахли теперь как лесная подстилка, как ветер, как земля.

Дерево было старым и весьма удобным для лазанья. Мы вскарабкались на него быстро, цепляясь за шершавую кору и упругие ветви. Я помог Веге подняться повыше, чувствуя под пальцами легкость ее тела. Она была проворной, как белка. Мы устроились на мощном суку, скрытые густой хвоей, и выглянули из нашего укрытия.

И вот он открылся перед нами во всей своей ужасающей «красе». Рудник.

Это была не просто яма в земле. Это была огромная, зияющая рана на теле мира. Склоны черного, бесплодного карьера уходили вниз, словно в ад. По дну сновали фигуры — десятки, если не сотни мертвяков. Эти уже не бродили бессмысленно и хаотично. Они работали. Таскали камни, вгрызались кирками в породу, медленно, но упорно тянули телеги, наполненные черной, блестящей рудой. Это был адский конвейер, управляемый чьей-то злой волей.

А в центре этого хаоса, у входа в главную штольню, зияющего черным провалом, стояло нечто. Высокое, тенеподобное существо в истрепанной, рваной мантии, с посохом, увенчанным светящимся черепом. Некромант. Не такой, которого я уничтожил ранее, а другой, более мощный. От него исходили волны холода и власти. Как раз он и был дирижером этого мертвого оркестра.

Но не он привлек мое главное внимание. Из самой штольни, с грохотом, ломая породу, выползло нечто массивное, тучное, с кожей, похожей на потрескавшуюся глину. Еще один Высший. Мясник. А за ним из тени выпорхнуло, словно призрак, третье существо — худое, с длинными шипастыми конечностями и горящими зелеными глазами. Тень.

Трое. Целый выводок Высшей нежити. Сердце мое учащенно забилось, но не от страха, а от предвкушения. Вот она! Та сила, которую я искал.

Я почувствовал, как Вега невольно прижалась ко мне плечом, ее дыхание стало чаще. Она тоже все видела. Она понимала.

Я повернул голову, и наши взгляды встретились. В ее глазах читался не ужас, а та же холодная решимость, что и в моих. Она кивнула мне, чуть заметно. Нам обоим все было ясно без слов.

Опустив взгляд вниз, на кишащее мертвецами дно карьера, я почувствовал, как внутри закипает знакомая ярость. Но на сей раз она была не слепой, а сфокусированной. Острой, как кончик моего верного меча.

Пришло время охоты. И добыча сама вышла на охотника. Оставалось только выбрать подходящий момент.

Глава 25

Мы замерли на своем суку, словно два хищных ястреба, высматривающих добычу с высоты. Морок, окутавший нас, колыхался легкой дымкой, искажая очертания, но не скрывая сути происходящего внизу. С каждой минутой картина открывалась все более пугающая и отвратительная.

Первое, что бросалось в глаза — это адская дисциплина. Мертвяки не просто сновали туда-сюда. Их движения, хоть и механические, были подчинены четкому ритму, который задавал невидимый дирижер. Они работали. Та самая толпа скелетов, гулей и прочей пакости, что копошилась на дне карьера, была разделена на отряды. Одни, с кривыми кирками и ломами, долбили черную породу, откалывая куски блестящего, отдающего мертвенным сиянием минерала. Другие грузили эти куски на допотопные, скрипящие телеги, влекомые упырями, больше похожими на вьючных животных, чем на разумных существ. Третьи, облаченные в истлевшие кольчуги и ржавые шлемы с закрытыми забралами, несли охрану — их черепа с пустыми глазницами медленно поворачивались из стороны в сторону, следя за периметром, а костлявые пальцы сжимали древковое оружие.

Я всматривался в них, пытаясь классифицировать, понять иерархию. Обычные скелеты были пехотой, расходным материалом. Их было большинство. Гули — более живучие, с синей обвисшей кожей и когтями, способными разорвать плоть, — казались надсмотрщиками или штурмовыми отрядами. Время от времени мимо проходили более массивные твари — что-то среднее между горгульей и обезьяной, с кожей, как у ящера, и мощными клешнями. Злыдни. Они таскали самые тяжелые грузы. А по краям, в тенях скал, скользили призрачные, полупрозрачные фигуры — духи, шепчущие что-то на непонятном языке. Их присутствие вызывало леденящую тоску у любого живого.

Но самым жутким зрелищем был сам разрыв. Он висел в воздухе прямо у входа в главную штольню, над которым стоял некромант. Это была не просто черная дыра. Она пульсировала, как гнойный нарыв, и из нее сочился тот самый фиолетовый свет, что я видел раньше. И мертвяки… Они входили в него и выходили. Входили — пустыми, а выходили — с оружием, с телегами, а иногда и вовсе другими. Я видел, как скелет в лохмотьях шагнул в разрыв, а через несколько минут оттуда вышел тот же скелет, уже в изрядно поржавевших, но целых латах, с простеньким мечом и щитом. Разрыв был не просто воротами. Он был кузницей, арсеналом, пополняющим ряды этой адской армии.

«Чертополох… — прошептала Вега, и в ее голосе отразилось оцепенение, охватившее девушку при осознании масштаба творимого здесь зла. — Они не просто заражают землю… Они строят плацдарм. Армию для вторжения».

Я лишь кивнул, сжимая рукоять меча так, что пальцы побелели. Да, грандиозность замысла поражала. Это была не случайная аномалия. Перед нами был хорошо организованный плацдарм, форпост тьмы, растущий с каждым часом.

И вот тогда мы увидели самое отвратительное.

Среди серо-синей массы мертвецов мелькнули другие фигуры. Не бледные, не разлагающиеся. Живые. Люди.

Их было немного, всего человек пять, может, шесть. Они были одеты не в лохмотья, что ожидаешь увидеть на пленниках, а в добротные, хоть и походного кроя, одежды темных цветов. Они разговаривали с одним из Высших — с той самой Тенью, что выпорхнула из штольни. И разговаривали на равных.

Один из них, высокий, сухощавый мужчина с бородкой, что-то оживленно доказывал, то и дело тыча пальцем в свиток, который он держал в руках. Тень склонила свою уродливую голову, внимательно его слушая, и ее зеленые глаза холодно сверкали.

Да, они однозначно не были пленниками. Им не угрожали, не запугивали, не принуждали. Они вели себя как… партнеры. Союзники.

У меня похолодела кровь. Предательство всегда было отвратительнее открытого врага. Эти люди, наши же сородичи, добровольно встали под знамена тьмы, что собиралась уничтожить их же дом.

Я услышал, как дыхание Веги резко участилось. Она вся напряглась, как струна. Я повернул голову и увидел ее лицо. Оно было искажено гримасой чистой, нефильтрованной ненависти. В ее глазах пылал огонь, который мог спалить все дотла. Ее пальцы с такой силой впились в кору дерева, что из-под ногтей выступила кровь.

— Твари… — вырвалось у нее хриплым шепотом. — Мертвячьи подстилки…

Она сделала движение, будто собираясь спрыгнуть вниз, прямо в эту адскую толпу. Клинки девушки уже начинали проявляться в ее руках, окутываясь сиянием.

Но я был быстрее. Моя рука легла ей на запястье — не грубо, но твердо. Я сжал его, заставляя ее остановиться.

— Нет, — произнес я тихо, но с нажимом, чтобы каждое слово врезалось в сознание. — Не сейчас. Пока не время.

Она попыталась вырваться, ее глаза полыхали яростью.

— Они… они же с ними! Ты видел⁈ Они продались! Пока мы тут сидим, они…

— Я все видел и вижу, — перебил я Вегу, не отпуская запястья. Мой взгляд был жестким, не допускающим возражений. — И я убью их. Каждого. Но позже. Сейчас мы сидим тихо. Мы должны увидеть ВСЁ. Понять, КОМУ они служат. Кто эти люди? Откуда? Может, на них есть какие-то бумаги, печати? Может, они ведут журнал? Если мы кинемся сейчас, мы убьем десяток, может, даже сотню тварей. Но мы не узнаем главного. Мы не вырвем корень.

Она смотрела на меня, и я видел, как ярость в ее глазах борется с разумом. Дыхание ее все еще было частым, грудь высоко вздымалась.

— Они не уйдут, Вега, — продолжил я, смягчая голос. — Мы заблокируем разрыв. Мы убьем Высших. Мы уничтожим этот плацдарм. И мы возьмем этих ублюдков живьем. Или найдем их тела. Но чтобы сделать это наверняка, нам нужен план. А не слепая ярость.

Она закрыла глаза, словно пытаясь взять себя в руки. Когда снова открыла, пламя в них не погасло, но стало контролируемым. Холодным, как лезвие кинжала.

— Хорошо, — выдохнула она, и ее рука под моей ладонью перестала дрожать. — Смотрим. Запоминаем.

Я кивнул и отпустил ее. Мы снова уставились вниз, но теперь наши взгляды были не просто наблюдающими, а изучающими, аналитическими. Я запоминал маршруты патрулей, расположение Высших, точки, где стояли живые предатели. Я искал слабые места в этой адской организации.

А внутри меня кипело. Не только от ярости к мертвецам, но и от жгучего презрения к тем, кто добровольно надел на себя ошейник раба тьмы. Они будут первыми, кого я найду, когда начнется бойня. Они ответят за свое предательство. Но не сейчас.

Сейчас нужно было терпение. Терпение охотника, который видит добычу, но ждет идеального момента для броска. И этот момент обязательно настанет. И тогда ад, что они устроили на земле, покажется им цветочками по сравнению с тем возмездием, что принесу им я.

— Спускаемся, — сказал я, показав Веге на небольшой отряд людей в компании двух десятков мертвяков, что вышли из рудника и направились в лес. — Поговорим с ними, спросим, зачем они тут и что делают, — недобро усмехнулся я.

— Убьем? — с надеждой спросила она, правильно поняв мою усмешку.

— Конечно. Но не сразу.

— А потом? — ее глаза горели нетерпением.

— А потом мы пойдем на рудник и вырежем там всех, закроем разрыв и на его руинах займемся любовью.

Слова сорвались с моих губ необдуманно, рожденные странной смесью адреналина, мрачной решимости и того нежного воспоминания о ее тепле ночью. Фраза про занятие любовью на руинах была дурацкой, неуместной бравадой, попыткой снять чудовищное напряжение, витавшее между нами над этим адским зрелищем. Я ожидал в ответ огненной вспышки, ледяной насмешки или просто молчаливого презрения. Но не этого.

Ее лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, что стало видно даже в зеленоватом полумраке под сенью хвои. Она отвернулась от меня, напряженно уставившись куда-то вниз, на уходящий отряд, но я видел, как вздрагивает ее шея, как сжимаются кулаки. Прошла вечность, за которую успел пролететь, шумно хлопая кожистыми крыльями, лишь один мертвяк где-то вдали. И тогда она, все еще не поднимая глаз, прошептала так тихо, что я скорее угадал по губам, чем услышал:

— Договорились.

И, резко развернувшись, она ловко, как кошка, начала спускаться вниз по стволу, оставляя меня на суку с ощущением, будто мне только что обухом по голове ударили. Я чуть не потерял равновесие, судорожно ухватившись за ветку. Договорились? Что значит «договорились»? Это была шутка, черт побери! Нелепая, дурацкая шутка!

Но времени на подобные раздумья у меня сейчас не было. Отряд уже скрывался в лесной чаще. Я, все еще ошеломленный, последовал за Вегой, мой разум разрывался между необходимостью сосредоточиться на предстоящей схватке и оглушительным эхом ее шепота.

Мы двигались за группой, как тени, используя морок и природную скрытность. Люди шли не спеша, уверенно, будто прогуливались по собственному поместью. Двое мужчин в добротных кожаных дублетах, с мечами на поясах. Одна женщина в темном плаще, ее лицо скрывал капюшон. Их сопровождала два десятка скелетов в более целых, чем у остальных, доспехах — явно элитная охрана. Предатели чувствовали себя в безопасности под защитой своих мертвых хозяев.

Мы нагнали их на небольшой поляне, где небольшой ручей пробивал себе путь среди камней. Они остановились, чтобы напиться. Люди присели на корточки у воды, скелеты замерли по периметру, недвижные часовые.

— Берем живьем того, что с бородкой, — тихо прошептал я Веге, уже отбросив все лишние мысли. Охотник во мне снова взял верх. — Он главный. Остальных — по обстоятельствам. От скелетов избавляемся мгновенно. Мешаться они не должны.

Она кивнула, ее глаза сузились, превратившись в щелочки. В них горел тот самый холодный огонь, что я видел на дереве. Ярость была под контролем, направлена в нужное русло.

Мы атаковали без предупреждения. Я вышел из-за ствола сосны прямо перед часовыми-скелетами. Мой меч, вспыхнув зеленоватым светом магии леса, описал широкую дугу. Два мертвяка рассыпались в прах, даже не успев поднять оружие.

Одновременно с другой стороны в строй мертвецов врезалась Вега. Ее клинки сверкали, как лучи света, выписывая смертоносные узоры. Она не рубила — она резала, перешибая позвоночники, снося черепа с их плеч с хирургической точностью.

Люди вскочили на ноги, лица их исказились не страхом, а яростью.

— Атака! К оружию! — закричал бородач, выхватывая меч.

Его спутник последовал его примеру. Женщина в капюшоне отступила назад, ее руки завертелись, выплетая заклинание.

Я не дал ей закончить. С силой топнув ногой, послал по земле волну энергии. Почва перед женщиной вздыбилась, вырвав с корнем дерн и камни. Ее отбросило назад, заклинание сорвалось.

Я ринулся к бородачу. Его меч встретил мой с оглушительным лязгом. Он был силен, техничен, но его стиль был чистым фехтованием, рожденным на тренировочных площадках. Где ошибки оплачивались позором и травмами. Мой же ковался в тысячах безжалостных схваток за жизнь.

Я парировал его выпад и нанес ответный удар не клинком, а плечом, вломившись в его защиту. Он ахнул, отлетая, но удержался на ногах.

Рядом Вега расправлялась со вторым мужчиной. Он был хорошим бойцом, но не мог угнаться за ее скоростью. Она ушла от его удара, один ее клинок брызнул в запястье, заставив выронить меч, а второй — легким движением разрезал ему горло. Он рухнул, захлебываясь собственной кровью.

Бородач, увидев это, побледнел. Теперь он только отступал, прикрываясь мечом.

— Кто вы⁈ Что вам нужно?

— Выпить, посидеть. И поговорить по душам, — рыкнул я, продолжая наступать. — Просто поговорить. О «Чертополохе». О твоих хозяевах.

Его глаза округлились от ужаса. Он понял. Понял, что мы не случайные путники. Мой меч выбил его оружие из рук, а следующее движение — удар рукоятью по голове — отправило его в беспамятство.

Я обернулся. Вега стояла над телом женщины, острие клинка было приставлено к ее горлу. Та была без сознания. Вокруг лежали обломки скелетов и его спутников. Тишина, нарушаемая лишь безмятежным журчанием ручья, снова воцарилась на поляне.

Мы крепко связали бородача и женщину, попутно тщательно обыскав их. У мужчины в походной сумке я нашел еще несколько пергаментов. Развернул один. Та же латиница. Та же печать с чертополохом. Но здесь были не стратегические планы, а что-то иное. Отчеты. «Образцы руды с месторождения „Глубина“ показывают повышенную концентрацию „Реквиема“. Процесс ассимиляции проходит успешно. Подготовка плацдарма к фазе „Цветение“ идет по графику».

Я протянул свиток Веге. Она пробежала его глазами, и лицо девушки стало каменным.

— Цветение… — прошептала она. — Они называют это цветением…

Пленник в этот момент застонал и пришел в себя. Его глаза метались, полные ужаса. Он увидел нас, увидел тела своих напарников, увидел свиток в руках Веги…

— Говори, — сказал я, приседая перед ним. Мой голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Кто вы? Кому служите? Что такое «фаза Цветение»?

Он попытался плюнуть мне в лицо, бормоча что-то о том, что мы все сдохнем в страшных муках, что новая эра наступает, что мы не имеем права им мешать…

Я не стал его мучить. Просто посмотрел ему в глаза, и в свой взгляд вложил всю ту холодную мощь, что накопилась во мне — силу медведя, обещающую боль, и знание змеи, видящее самый глубинный страх.

Его сопротивление сломалось мгновенно. Он затрясся, по лицу потекли слезы.

— Западный Совет… — захлебываясь, прошептал он. — Мы… агенты… «Чертополох»… Фаза «Цветение»… это когда «Реквием»… когда он достигнет критической массы… Споры взлетят в воздух… Понесется ветром… Заразит все… на сотни километров… Превратит все в мертвую зону…

Он выдохнул последнее, и его голос сорвался в истерический шепот. Картина была ясна. Рудник был не просто плацдармом. Он был гигантской лабораторией по выращиванию и концентрации смертоносного агента. И они были на пороге запуска финальной стадии.

— Где этот совет находится? — кончик меча ткнулся ему в шею, и тоненькой струйкой побежала кровь. Но бородач даже не обратил на это внимания. Его тело билось в трясучке, изо рта пошла пена. Глаза, горевшие безумием, стали закатываться.

Больше нам от него ничего не добиться. Я встретился взглядом с Вегой. В ее глазах не было вопроса. Было понимание. Она кивнула, коротко и четко.

Я поднялся. Меч в моей руке выглядел естественным продолжением руки. Я не испытывал ни злобы, ни жалости. Только холодную необходимость. Предатель — не человек. Он — ошибка, которую нужно исправить.

Удар был быстрым и точным. Затем мы добили и женщину. Быстро, без мучений. Хотя, возможно, милосердие к ним — преступление против тех, кого они обрекли на смерть.

Мы стояли над остывающими телами, и воздух пах кровью и смертью. Но это была правильная смерть. Очищающая.

— Теперь рудник, — сказал я, поворачиваясь в сторону адского карьера. — Пришла пора обрести силу. И очистить эту землю.

Мы шли обратно, и на душе у меня было до странного спокойно. Уверенность, что у нас все получится, почему-то поселилась в сердце. Я не верил в это, а откуда-то знал. Ну, и шутка про любовь на руинах теперь перестала быть шуткой, и тело, понимая, что длительное воздержание скоро закончится, требовало устранить любую помеху в этом деле.

И, судя по всему, Вега к этому относилась так же — вон как глаза горят. Эти мысли могли отвлечь, но сейчас они стали топливом, а не отвлечением. Топливом для ярости, которая должна была обрушиться на тех, кто посмел осквернить наш дом.

Мы подходили к опушке, за которой начинался спуск в карьер. Я чувствовал, как сила внутри меня пробуждается, жаждет выхода. Скоро. Очень скоро.

Нарооод!!! Кто еще забыл поставить лайк Мстиславу? Не жалеем сердечек для героя!!!

Глава 26

Воздух на окраине карьера был густым и тягучим, словно пропитанным ядовитым медом. Запах тления, серы и озона стоял такой плотный, что его можно было почти пощупать пальцами. Мы с Вегой притаились за грудой породы, выброшенной из шахты, и наблюдали за мерзкой симфонией труда, что разворачивалась ниже. Каждое дерганое движение мертвяков, каждый скрип несмазанных колес телеги, каждый беззвучный приказ Некроманта — все это было частью одного чудовищного механизма, который нужно было разбить.

— Разделимся, — наконец сказал я, не отрывая взгляда от Высших. Некромант, Мясник и Тень стояли у самого разрыва, словно жрецы у алтаря. — Я беру на себя этих троих. Ты поднимешь шум на периметре. Отвлечешь основную массу. Бей по телегам, по складам руды. Сделай так, чтобы что-нибудь загорелось. Ну, и мертвяков попутно гаси. Чем больше, тем лучше. А я в это время… нанесу визит вежливости их лидерам.

Вега кивнула, ее пальцы сжались на рукоятях клинков. В ее прищуренных глазах читалось понимание и доля тревоги. Трое Высших — это не шутка. Но иного пути не было.

— Я дам сигнал к началу — ты поймешь. Удачи.

— Не зевай, старик. Ты мне кое-что обещал, когда все закончится, — бросила она в ответ, и в уголке ее губ дрогнула тень улыбки.

И затем она растворилась в тенях, бесшумная и смертоносная.

Я остался один. Глубоко вдохнув этот отравленный воздух, я снова призвал магию образа орла. Морок окутал меня, словно плащ, сотканный из теней и тишины. Я стал призраком, шепотом ветра, невидимой гранью между мирами. И шагнул в ад.

Спускаться в карьер было все равно что войти в муравейник, кишащий слепыми, но злобными насекомыми. Я шел медленно, тщательно выбирая путь. Нога ставилась на камень, а не на хрустящий щебень. Тело изгибалось, обходя костлявые локти и спины мертвяков, работавших с тупым упорством. Я чувствовал на себе их пустые, невидящие взгляды, но морок был силен. Для них я был частью пейзажа — камнем, струйкой воздуха, тенью от облака.

Чем ближе я подбирался к центру, к тому пульсирующему разрыву, тем сильнее становилось давление. Магия Нави была тут густой, как смола, она давила на сознание, нашептывая безумные мысли, пытаясь вытравить саму память о жизни. Я гнал их прочь, сосредоточившись на одной цели.

Вот они. Все трое. Мясник, огромный, как курган, его потрескавшаяся кожа дымилась в фиолетовом свете разрыва. Тень, что колыхалась на месте, словно столб дыма или клок болотного тумана, ее светящиеся зелёные глаза выискивали малейший изъян в работе своих подданных. И Некромант. Худая, аскетичная фигура в рваной мантии, его посох со светящимся черепом был точкой, вокруг которой вращался весь этот ад.

Я замер в десятке шагов от него, за его спиной, прижавшись к шершавой стене карьера. Мое сердце билось ровно, но громко, и казалось, что этот стук вот-вот услышат все мертвецы в округе. И Некромант первым что-то почуял. Он не мог видеть меня, но его шея вытянулась, словно у старого ворона, и он начал медленно поворачивать голову, вглядываясь в пустоту вокруг себя. Его пальцы, похожие на высохшие ветки, еще крепче сжали посох. Он чувствовал чужеродное присутствие. Угрозу.

Но морок, усиленный моей волей и силой поглощенных Высших, держался. Некромант вертел головой, беспокойно переступал с ноги на ногу, но его ищущий взгляд каждый раз скользил мимо меня, не задерживаясь.

Моя прежняя сила почти вернулась, и в прежние времена эти трое для меня не стали бы проблемой. Да что там — у них всего один образ у каждого. Вот если бы тут оказались Двух-, Трех- или, не допусти предки, Четырехлистники, мне бы пришлось туго. Истинные генералы Нави, появлялись редко, но уж если приходили на поле боя, то жди беды. Сильнейшие из воинства мертвых, они несли гибель всему живому. И сейчас не знаю, справился бы я хотя бы с Двухлистником. Не в своем теперешнем состоянии.

А эти — мусор, не достойный внимания. И если бы я сейчас располагал бы большим запасом времени, то можно было бы сделать все красиво. Разделить, запутать, уничтожить. Но в данных условиях стоило действовать наверняка, не кичась своей силой. Поэтому я смотрел на них, собирая волю в кулак, заставляя кровь быстрей бежать по жилам.

И в этот миг предельного напряжения, стоя в самом сердце вражеского стана, я вновь обратился к предкам. К тем, чья кровь текла во мне. Я закрыл глаза, и губы мои зашептали едва слышно, в такт ударам сердца. Это была не заученная молитва из книг, а крик души, обращенный к теням былых времен:

— Отцы и деды, воины и князья, духи лесов и полей, в вас кровь моя, ваша сила во мне. Услышьте зов мой из тьмы чужой, из пасти скверны, что землю гложет. Не для себя прошу, для жизни прошу, для памяти вашей, для будущих дней.

Я чувствовал, как что-то откликается на мой зов. Не голосами, а ощущением. Древняя, дотоле дремавшая мощь шевельнулась в самой глубине моего существа.

— Даровали вы мне крепость камня, дайте ныне мощь медведя бурого, что ломал хребты врагам и валил деревья вековые. Наполните мышцы мои яростью его, несокрушимой силой!

По моим жилам разлился знакомый жар. Мышцы на руках, на груди, на спине налились свинцовой тяжестью, стали упругими, как стальные канаты. Я почувствовал, что сейчас способен сдвинуть гору.

— Даровали вы мне ясность мысли, дайте ныне гибкость змеи ползучей, что ускользает от вражеских когтей и жал, что проникает в самую глубь щели. Напоите суставы мои ее хитростью, ее умением извиваться!

Тело мое стало податливым, как вода, и упругим, как лук. Каждый сустав, каждый позвонок обрел невероятную свободу движения. Я знал, что смогу увернуться от любого удара, изогнуться под любым углом.

— Даровали вы мне стойкость дуба, дайте ныне ярость волка голодного, что рвет глотку не числом, а отчаянной злобой. Зажгите в груди моей его безудержный гнев, его жажду победы!

В груди вспыхнул ослепительный шар ярости. Чистой, животной, направленной. Не слепой, а сфокусированной на трех фигурах передо мной. Это была ненависть не человека, а самого леса, самой жизни, к тому, что покушается на нее.

— Даровали вы мне мудрость веков, дайте ныне стремительность орла, что с высоты бьет в самое сердце врага. Ускорьте кровь мою, сделайте шаг мой ударом молнии, взгляд мой — началом конца!

Мир вокруг замедлился. Движения мертвяков, копошащихся вокруг, стали тягучими, как патока. Ярость и сила внутри меня закипели, требуя выхода. Каждая клетка моего тела кричала о своей готовности к бою.

Спустя пару минут после начала шепота я открыл глаза. Некромант все еще стоял ко мне спиной, но его беспокойство достигло пика. Он начал поворачиваться, поднимая посох, чтобы усилить охрану.

Но было поздно.

Я не был больше Мстиславом. Я стал олицетворением гнева предков. Сгустком силы медведя, гибкостью змеи, яростью волка и стремительностью орла.

Морок спал. Я больше не нуждался в нем.

Мое тело, бывшее всего секунду назад абсолютно недвижным, в миг взорвалось движением. Это не был просто шаг или бросок. Выстрел. Скорость пушечного ядра. Потревоженный моим движением слой пыли еще не успел взметнуться в воздух душными клубами, Некромант еще не успел завершить поворот, как я оказался уже рядом с ним.

Мой меч, все это время молчавший в ножнах, теперь занял свое законное место в моей руке. Но это был уже не просто клинок. Он стал продолжением моей воли, моей ярости, моей силы. Клинок вспыхнул ослепительным зеленовато-золотым сиянием, вобрав в себя всю мощь молитвы.

Удар, который я нанес, невозможно найти на страницах учебников по фехтованию. В моем движении не было искусных финтов или сложных траекторий. Вся накопленная за долгие годы боль, вся моя ярость за оскверненную землю, вся мощь моих предков — вот что направляло мою руку.

Я не рубил. Я обрушил на Некроманта ураган.

Клинок, ведомый силой медведя и скоростью орла, прошел по диагонали, от плеча до бедра, с такой чудовищной силой, что даже воздух вокруг взревел, не выдержав давления. Энергетическая волна, предваряющая касание бритвенно-острого лезвия, ударила в некроманта раньше, чем сталь, отшвырнув его прочь от посоха, вырывая из его глотки не крик, а короткий, обрывающийся хрип.

Это был не просто удар меча. Исполнение приговора. Первый акт возмездия.

* * *

Я стояла в тени груды камней, и пальцы сами собой все крепче сжимали рукояти клинков. Успокаивающее, до боли знакомое ощущение холода. Единственное, что не меняется в том хаосе, что зовется моей жизнью. Все остальное — туман. Густой, непроглядный, в котором тонут воспоминания.

Иногда, в полусне, мне чудится запах моря. Соленый, резкий. Или отрывок мелодии, песня на языке, которого я не понимаю, но который чувствую кожей. Латынь… откуда я ее знаю? Она приходит сама, как дыхание, как эти смертоносные движения, что мое тело совершает без участия разума. Я — оружие. Но кто меня выковал? И зачем?

И потом — пустота. Пробуждение в теле, изуродованном до неузнаваемости, в агонии, с одним лишь именем на устах: «Вега». И он. Мстислав, который вытащил меня из когтей Высшего Упыря, когда я была уже почти трупом. Он не отдал меня земле, не бросил на растерзание тварям. Он — старый, седой, истерзанный жизнью и войной, подтверждением чему были многочисленные шрамы и безмерная усталость в глазах, — возился со мной, как с малым ребенком. Менял повязки, вливал в горло отвары, что пахли лесной горечью, и молча сидел рядом, когда боль становилась невыносимой, и по ночам мне чудились тени прошлого, которого я не помнила.

Я верю ему. Это единственная твердая точка в моем мире. Опора. Но во что я верю? В него — да. Но кто он?

Я смотрю на его спину, пока он, укрытый мороком, пробирается в самую гущу этого ада. Он — ходячее противоречие. Он — седой старец, чьи глаза видели столько, что хватило бы на десятерых. В его взгляде — тяжесть веков, знание, от которого стынет кровь. Но это тело… оно меняется. С каждым днем он становится моложе. Морщины разглаживаются, седина отступает, уступая место темным волосам. В его движениях появляется пружинистая сила, ярость юнца. Кто он? Мудрый старец или вспыльчивый отрок, запертый в теле, что с каждым днем все больше напоминает тело могучего воина в рассвете сил?

Император. Это слово звучало так странно, когда он его произнес. Старший из рода Инлингов. Право на престол…

Для меня, девушки без прошлого, чьим домом была палатка в походном лагере, а дворцом — звездное небо над головой, все это кажется сказкой. Неправдоподобной и далекой. Я вижу в нем воина. Лидера. Человека, который ведет, потому что иного пути для него нет. Но император? Царь? Это маска, которую ему предстоит надеть, или его истинное лицо, скрытое под личиной отшельника?

И кто я для него? Боевая подруга. Союзник. Орудие. Иногда, когда он смотрит на меня, в его глазах мелькает что-то… иное. Что-то теплое. Как в эту ночь, когда я, обезумев от холода и страха, прижалась к нему, и он просто обнял меня, дав то человеческое тепло, в котором я так отчаянно нуждалась. А потом эта дурацкая, неуместная шутка про любовь на руинах. И мой собственный, неконтролируемый ответ: «Договорились».

Что это было? Глупость? Отчаяние? Или то, что пряталось глубоко внутри, под слоями амнезии и боевого бесстрашия? Я не знаю. В моей голове все смешалось. Обрывки забытых снов, тревога за будущее, которое видится лишь чередой сражений, и он. Всегда он.

И сейчас, перед этой битвой, от которой в жилах стынет кровь, я думаю не о тактике, не о силе врага. Я думаю о нем. Шансы выжить… они невелики. Трое Высших. Целая армия мертвых. Но отступать я не намерена. Не потому, что я бесстрашная воительница. А потому, что отступать — значит оставить его одного. А я не могу. Я не переживу его потери. Он стал моим якорем. Моим прошлым, настоящим и, возможно, единственным будущим.

Я застыла и жду. Жду его сигнала. Мой слух напряжен до предела. Какой он будет? Крик? Взрыв? Я не знаю. Но я уверена на все сто — он будет максимально громким. Мстислав не из тех, кто делает что-то тихо.

И точно. Он не обманул моих ожиданий.

Сначала появился свет. Ослепительная, режущая глаза вспышка магии, рожденная силой медведя, что он в себе носит. Затем — волна чистой, физической силы, что прокатилась по карьеру, заставив содрогнуться даже камни. И наконец — оглушительный рев. Нечеловеческий. В нем слились ярость зверя, мощь стихии и торжество воина, обрушившегося на врага. Это был не просто сигнал. Это было громогласное заявление. Обещание тотального уничтожения.

Время сжалось. Тревога, сомнения, все эти нудные мысли — все испарилось, сметенное адреналином и яростной радостью. Он начал свой танец. Значит, и мне пора.

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. Широкая, почти безумная улыбка озарила мое лицо. В груди что-то щелкнуло, освобождая ту самую дикую, необузданную часть меня, что так пугала меня в те редкие моменты, когда я оставалась наедине с собой.

— Ну что, твари, — прошептала я, выходя из укрытия. — Получайте!

Я послала в гущу мертвяков, копошащихся у телег со рудой, яркую, слепящую волну чистого света. Это была не атака на уничтожение, а вызов. Ослепляющий, привлекающий внимание. Скелеты и гули утробно взвыли, их примитивные сознания, привыкшие к полумраку Нави, отчаянно сопротивлялись этому вторжению жизни.

А затем я обратилась к своей собственной силе. К той, что была во мне всегда, с самого пробуждения. Я чувствовала ее как пульсирующий шар жара в груди. Сейчас я отпустила его.

Пламя. Яркое, алое, живое. Оно вырвалось из моих ладоней и окутало мои клинки. Не просто магический огонь, а часть меня. Моя ярость, моя боль, моя надежда. Лезвия запели по-новому, с шипящим, яростным звуком, и жар от них опалял лицо.

И я ринулась в бой.

Мои первые шаги были не бегом, а полетом. Я врезалась в первую же группу ошеломленных мертвецов, и мой пылающий клинок прошел сразу через троих скелетов, мгновенно обратив их в груду тлеющих углей. Вторым клинком я описала дугу, отсекая конечности гулям, чья синяя кожа тут же начала пузыриться и обугливаться.

Это был не бой. Это было избиение. Истребление. Я стала воплощенным пожаром, смерчем из огня и стали. Они пытались окружить меня, но я была слишком быстра. Их ржавое оружие било в пустоту, а мои клинки находили свои цели с ужасающей точностью. Я кружилась, прыгала, отскакивала, оставляя за собой лишь дымящиеся обломки и вопли агонии.

Я краем глаза видела, что творится в центре. Там бушевал он. Мстислав. Вернее, то, во что он превратился. Это было… страшно и прекрасно одновременно. Мощь, с которой он обрушился на Некроманта, не была человеческой. Это была сила самой земли, самого леса, пришедшая требовать свой долг.

И глядя на это буйство, я поняла. Неважно, кто он — старец или юнец, император или воин. Неважно, кто я и откуда взялась. Важно лишь то, что мы здесь и сейчас. Вместе. И мы — буря. Мы — ответ. Мы — сама жизнь, что яростно и непримиримо воюет со смертью.

И пока он сражается с богами этого ада, я выжгу дотла их армию. И тогда… тогда посмотрим, что будет на этих руинах. Как мы и договорились. Потому что я хотела этого. Потому что он достоин меня. Осталось сделать так, чтобы я стала достойной его…

С новым криком, в котором смешались ярость и какое-то дикое, первобытное ликование, я молнией ринулась в самую гущу мертвячьей толпы, оставляя за собой лишь стену очистительного огня и пепел.

Глава 27

Мир сузился до точки. До двух фигур, встающих между мной и пульсирующим сердцем этого ада — разрывом, ведущим в Навь.

Некромант, которого я сразил первым яростным ударом, лежал, распавшись на черные хлопья, но его смерть лишь развязала руки остальным. Мясник, этот ходячий курган из плоти и злобы, испустил рев, от которого задрожала земля, и ринулся на меня, раскачивая свои обсидиановые топоры. А Тень, та самая, что вела переговоры с предателями, следила за работающими мертвяками, растворилась в воздухе, чтобы нанести удар из темноты.

Но я был не один.

Краем глаза я видел, как Вега творила свое огненное чудо на периметре. Она была подобна падающей звезде, врезавшейся в болото. Волна света ослепила орду, а ее пылающие клинки выкашивали ряды мертвецов с безжалостной эффективностью. Скелеты рассыпались в раскаленный прах, гули горели, как факелы, издавая тошнотворный треск. Она создавала нам пространство, сдерживая всю эту мертвую армию, чтобы я мог сосредоточиться на главном. И я чувствовал ее присутствие — не физически, а как горячую точку ярости и веры у меня за спиной. Это придавало сил.

Мясник навалился на меня. Его удар топором был простым, как удар молота, но невероятно мощным. Я не стал принимать его на меч — его могло просто раздавить. Вместо этого я использовал дарованную предками гибкость. Резкий, почти неестественный бросок в сторону — и топор с оглушительным грохотом врезался в землю, оставив глубокую борозду. Камни и обломки костей брызнули во все стороны.

Пока он пытался вырвать свое оружие, я атаковал. Мой меч, все еще пылающий зеленоватым светом, вонзился ему в бок. Но это было как тыкать швейной иглой в дубовый ствол. Кожа, похожая на потрескавшуюся глину, оказалась невероятно прочной. Клинок вошел лишь на несколько дюймов, и из раны хлынула черная вонючая жижа. Мясник даже не дрогнул. Он просто развернулся и ударил меня второй рукой, вернее, массивной, как бревно, рукоятью второго топора.

Удар пришелся по ребрам, и я почувствовал, как с жалобным хрустом поддается броня. Меня отбросило на несколько шагов, и я едва удержался на ногах. Воздух вырвался из легких с хрипом. Это было больно. По-настоящему.

И в этот миг из сумрака за моей спиной вынырнула Тень. Ее длинные, шипастые конечности, острые как бритва, устремились к моей шее. Но ярость волка, что кипела во мне, сделала меня быстрее. Я успел пригнуться, и лезвия лишь оставили глубокие царапины на наплечнике. Резко развернувшись, я нанес ответный удар мечом, но рассек лишь воздух — Тень снова растворилась, чтобы атаковать с другой стороны.

Это был изматывающий танец. Мясник — непробиваемая стена, медленная, но сокрушительная. Тень — смертоносная игла, быстрая и ядовитая. Они работали в паре, и я понимал, что долго так не продержусь. Нужно было менять тактику. Разделить их.

Я ринулся на Мясника, но не для атаки, а для провокации. Притворным выпадом я заставил его поднять топор для удара, а сам, используя стремительность орла, рванул не вперед, а в сторону — прямо к груде ящиков с рудой. Тень, как я и надеялся, последовала за мной, вынырнув из пустоты для удара в спину.

Но я был к этому готов.

Вращаясь на пятке, я встретил ее не мечом, а левой рукой, из которой выбросил сгусток магии леса — не разрушительный, а связывающий. Липкие зеленые нити, словно паутина, опутали Тень, на миг замедлив ее. И этого мига мне хватило.

Я проигнорировал ее и с ревом, в который вложил всю мощь медведя, обрушился на Мясника. На этот раз я не целился в его бронированное тело. Я прыгнул, оттолкнувшись от воздуха самой магией, и мой меч, ведомый яростью и силой, описал мертвую петлю, обойдя топор, и вонзился Мяснику в шею.

Это был удар, против которого не устояла бы даже скала. Лезвие с хрустом прошило плотную плоть и мышцы, почти отсекая массивную голову. Черная кровь хлынула фонтаном. Мясник замер, его маленькие, свиные глазки полыхнули фиолетовым огнем недоумения и боли, а затем его огромное тело, как подкошенное, рухнуло на землю, заставив ее содрогнуться.

Но победа далась дорогой ценой. В тот миг, когда я наносил удар, Тень разорвала мои путы, и ее шипастая конечность, как копье, вонзилась мне в бедро. Агония, острая и жгучая, пронзила все тело. Я закричал, но не от боли, а от ярости. Хватка на мече не ослабла.

Я обернулся, вырывая из раны окровавленный шип. Тень уже отступила, ее зеленые глаза горели торжеством. Она думала, что я обездвижен, что стал легкой добычей. Но она недооценила силу, что питала меня.

Снова шепча молитву предкам, я почувствовал, как рана на бедре начинает жечь — не болью, а странным жаром. Сила водной змеи, отвечающая еще и за лечение, работала — плоть стягивалась, кровотечение замедлялось. Это было не полное исцеление, но его оказалось достаточно, чтобы продолжить бой.

— Вега! — рявкнул я. — Тень! Не дай ей ускользнуть!

Я видел, как на другом конце карьера девушка, вся в дыму и крови, взметнула голову. Она была окружена, но мой крик заставил ее действовать. Она не стала пробиваться ко мне, а сделала ровно то, на что я и надеялся. Взмахнув руками, она создала между нами и Тенью стену чистого, ослепительного пламени. Огненный барьер отрезал Высшую нежить от остальной орды и не давал ей раствориться в тенях.

Та зашипела, отступая от жара. Ее пути к бегству были отрезаны. Теперь она оказалась одна против раненого, но полного ярости волка.

Я не стал медлить. Боль в ноге была лишь фоном, белым шумом. Я приближался к ней, и каждый мой шаг отдавался в земле глухим стуком. Она металась, пытаясь найти лазейку в огненной стене, но Вега держала ее прочно.

— Кончено, тварь, — проскрежетал я.

Она бросилась на меня в отчаянии, ее конечности закружились, создавая смертоносный вихрь. Но я был готов. Я прочитал ее движение, как открытую книгу — образ орла давал мне такую возможность. Я не стал уворачиваться. Я пошел напролом.

Вложив всю оставшуюся силу в удар, я проткнул этот вихрь своим мечом. Сталь встретилась с чем-то твердым, костяным. Раздался звук, похожий на треск ломающейся керамики. Тень замерла, ее глаза, светящиеся болотным огнем, вспыхнули и погасли. Ее тело, лишенное воли, державшей его вместе, начало рассыпаться потоком черного песка, который тут же развеялся в воздухе.

Тишина.

Она длилась всего одно сердцебиение. Потом я услышал крик Веги. Огненная стена пала, и на нас снова хлынула обезумевшая от ярости орда. Но без Высших, направляющих их, они были просто стаей.

Я, хромая, встал рядом с ней. Мы спинами прижались друг к другу — я, истекающий кровью, но не сломленный, она — закопченная, с обгоревшими волосами, но с горящими, как угли, глазами.

— Разрыв, — хрипло сказал я. — Нужно закрыть его.

Мы ринулись вперед, к тому пульсирующему фиолетовому пятну. Это был наш последний рывок. Мы бились, шаг за шагом приближаясь к главной цели. Мой меч и ее клинки работали без устали, рубя, сжигая, отбрасывая. Каждый пройденный метр давался с боем. Моя рана ныла, силы были на исходе. Я чувствовал, как тело наливается тяжестью, как начинают дрожать руки, держащие меч, как горят каналы от того огромного количества эфира, что я прокачивал по ним.

Наконец, мы достигли его. Разрыв висел в воздухе, испуская мертвящий холод. Из него все еще пытались выползти новые твари.

— Как? — крикнула Вега, отсекая голову скелету.

— Очищающим огнем! — проревел я. — Всем, что есть!

Я вонзил свой меч в землю прямо под разрывом и, собрав всю магию, что оставалась во мне — силу леса, ярость волка, мощь медведя, — выпустил ее в виде мощного зеленого столба энергии, который ударил прямо в сердцевину портала.

Вега, не колеблясь ни секунды, присоединилась ко мне. Она вскинула руки, и из ее ладоней хлынул поток ослепительного бело-золотого пламени. Наши силы — темная, древняя, дарованная землей, и светлая, яркая, рожденная ее непонятной сущностью — слились воедино.

Разрыв взревел. Фиолетовый свет замигал, побежденный союзом жизни и воли. Он сжимался, корчась в агонии, из него доносились вопли того мира, что терял свои ворота к нам. И с оглушительным, будто лопнувшим барабанные перепонки, хлопком — он закрылся.

Фиолетовый свет погас. Давящая магия Нави исчезла. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском догорающих останков мертвяков и нашим тяжелым дыханием.

Это было сделано. Мы стояли среди руин и пепла, едва держась на ногах. Я посмотрел на Вегу. Она смотрела на меня. И мы оба, одновременно, улыбнулись. Устало, по-стариковски, но искренне.

Мы победили. Ценой крови, боли и почти что жизни. Но победили. И теперь можно было подумать и о будущем. О том, что будет на этих руинах.

Тишина, наступившая после схлопывания разрыва, была оглушительной. Она давила на уши громче, чем грохот битвы. Стоял лишь треск догорающих останков, шипение остывающего камня и наш с Вегой тяжелый, прерывистый хрип дыхания. Воздух, еще недавно отравленный смрадом Нави, медленно очищался, наполняясь знакомым запахом дыма, крови и… жизни. Простой, земной жизни, которая с трудом, но возвращалась в это проклятое место.

Я стоял, опираясь на меч, и чувствовал, как каждая клетка моего тела ноет от нечеловеческого напряжения. Боль в бедре была живой, раскаленной кочергой, вонзенной в плоть. Голова кружилась от истощения, и я готов был рухнуть на землю и провалиться в беспамятство.

Но тут началось это.

Сначала от тела поверженного Мясника, от того места, где испарялась Тень, и даже от развеявшегося праха Некроманта потянулись невидимые щупальца. Потоки чистой, нефильтрованной энергии. Темной, чужой, но невероятно мощной. Это был не тот точечный, жадный глоток, что я чувствовал раньше. Это был сплошной, бурлящий поток, водопад силы, что обрушился на меня, вливаясь в каждую пору, каждую жилу, каждую царапину моей души.

Я застонал, не в силах сдержать этот странный звук, смесь боли и блаженства. Мое тело стало эпицентром бури. Кости, казалось, плавились и заново отливались, становясь прочнее. Мышцы наливались новой, незнакомой доселе силой, расправляясь, как стальные пружины. Кожа под доспехами горела, и я чувствовал, как с нее буквально сползает старость, усталость, все следы времени и битв.

Я посмотрел на свои руки, все еще сжимающие рукоять меча. И замер. Это были не мои руки. Вернее, это были они. Те самые. Руки двадцатипятилетнего Мстислава Инлинга, какими они были в день моего восхождения в звание сотника витязей-волхвов. И в день моей смерти. Кожа была гладкой и упругой, шрамы остались, но будто бы затянулись новой, молодой тканью, став лишь серебристыми напоминаниями о прошлом, а не свежими ранами. Пальцы, длинные и сильные, легко сжимались в кулак, и в них не было ни намека на старческую дрожь или скованность.

И тогда, глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа, что-то щелкнуло. Слово сломанный замок на потаенной двери. Дверь распахнулась.

Я мысленно, почти неосознанно, позвал их. Не просил, не молил, а именно позвал, как хозяин зовет своих верных псов. И они откликнулись.

Вспышка света, ослепительная, как полдень, и одновременно с ней — волна тьмы, густой, как смоль, и не менее плотной. Два потока энергии вырвались из самой моей груди и сгустились в моих ладонях. Вес, знакомый до слез. Форма, которую мои пальцы помнили даже в беспамятстве.

В правой руке — Свет. Прямой, изящный клинок, от которого исходило мягкое, но несгибаемое сияние. Он был похож на выкованный луч закатного солнца, теплый и живой.

В левой — Тьма. Меч с чуть изогнутым лезвием, поглощавший все освещение вокруг. Он был холодным, безмолвным и смертоносным, как сама вечная ночь.

Мои мечи. Привязанные не к ножнам, а к самой душе. Орудия, данные мне при рождении и скрытые много лет назад, когда я надел маску стареющего отшельника, чтобы выжить. Они вернулись. Значит, и я вернулся.

Я поднял голову к небу, где уже начали проглядывать первые звезды, и из моей груди вырвался вопль. Не крик, не рык, а именно вопль торжества, в котором смешалось все. Рев медведя, чьей мощью я ломал хребты врагам. Рык волка, чьей яростью я рвал их горла. Шипение змеи, чьей гибкостью я ускользал от смерти. И пронзительный крик орла, чьей стремительностью я обрушивался на них с небес.

Мои четыре образа. Моя истинная сила. Все вернулось на круги своя. Поглощенные силы Высших стали тем катализатором, который не просто омолодил мое тело, но и разбудил уснувшую на долгие годы душу воина. Я снова был целым. Мстиславом Инлингом. Сотником. Наследником. Правителем. Тем, чье имя было почитаемо людьми и ненавидимо богами.

Эхо моего торжествующего крика раскатилось по опустевшему карьеру, и в наступившей затем тишине прозвучал тихий, немного осипший голос:

— И что дальше, Мстислав?

Я опустил взгляд. Вега стояла передо мной. Ее одежда была в клочьях, лицо закопчено, в волосах — пепел и кровь. Но глаза… ее глаза сияли таким живым, таким ярким огнем, что затмевали даже Свет в моей руке. В них читалась усталость, но не сломленность. И вопрос. Вопрос о будущем.

Я повертел в пальцах рукояти мечей, ощущая их идеальный баланс. Сила бушевала во мне, требуя выхода, цели для применения. И я знал, куда ее направить.

— Мы возвращаемся в столицу, — ответил я, и мой голос звучал по-новому. Глубоко, уверенно, без старческой хрипоты, но и без юношеской запальчивости. Это был голос мужчины, знающего свою дорогу. — Пришло время разобраться с этим бардаком, что устроили Шуйские и их прихлебатели. Вернуть то, что принадлежит мне по праву. И положить конец этой игре в тени, пока «Чертополох» не пророс на нашей земле.

Она кивнула, как будто ждала именно этого ответа. Но в ее глазах промелькнуло что-то еще. Что-то, что ждало своего часа с той самой ночи, с того самого дурацкого договора на руинах.

— А сейчас… — сказал я и сделал шаг к ней.

— Сейчас… — она сделала ответный шаг, ее взгляд не опускался.

— Мы сделаем то, о чем договаривались.

Боль, усталость, планы на будущее, вся тяжесть битвы и радость победы — все это разом улетучилось, сгорело в пламени того немого согласия, что витало между нами. Мир сузился до нее. До ее запаха — дыма, пота и чего-то неуловимого, но своего. До ее глаз, в которых я видел отражение не звезд, а себя — молодого, могучего, вернувшегося.

Я не помню, кто из нас первым сделал следующее движение. Кажется, мы оба. В один миг она оказалась в моих объятьях. Я отпустил мечи, и они исчезли так же бесшумно, как и появились, вернувшись в глубины души. Мои руки обвили ее талию, прижимая к себе, а ее руки требовательно впились в мои плечи, цепко, почти больно.

И мир замер. Боясь нарушить хрупкий момент единения двух тел, двух душ, нашедших друг друга среди хаоса и смерти. Ее губы были прохладными, с привкусом дыма и крови, но в них была вся жизнь, вся надежда, все будущее, за которое я был готов сражаться.

Мы стояли так, слившись в поцелуе среди пепла и руин поверженного ада, и в этом поцелуе было больше силы, чем во всей моей возвращенной магии. Это была не страсть отчаяния. Это было обещание. Начало новой битвы. И новой жизни.

И когда тишину разорвал первый стон боли, быстро сменившийся стонами наслаждения, время будто остановило свой ход, подарив двум глупым людям возможность впервые никуда не спешить…

Вот и закончилась очередная книга о Мстиславе Дерзком. Что будет дальше — покажет время. А пока не будем им мешать. Ведь они заслужили немного счастья…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мстислав Дерзкий часть 2

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene