Библиотека :)

Леонид. Время выбора 825K - Виктор Коллингвуд (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Леонид. Время выбора

Глава 1

Начало 1934 года выдалось морозным, суетливым и наполненным глухим, подспудным ожиданием. Москва гудела, как растревоженный улей. Со всех концов необъятной страны в столицу съезжались делегаты XVII съезда партии — того самого, на котором моя фамилия должна была впервые появиться в списке кандидатов в члены ЦК ВКП (б)

Всю неделю, предшествующую открытию съезда, прошли для меня в режиме нечеловеческого напряжения. Это была бесконечная череда рукопожатий, коротких разговоров в прокуренных кулуарах, случайных и неслучайных встреч в столовой ЦК. Нужно было «засветиться» везде: подойти к могущественной украинской делегации, напомнить землякам о себе; вместе с Кагановичем и Мельниковым поприветствовать москвичей; обменяться парой фраз с хмурыми уральцами, поболтать с улыбчивыми товарищами из солнечного Туркестана. Делегаты должны были увидеть вживую того самого «молодого специалиста, которого заметил товарищ Сталин», и убедиться, что это живой, компетентный, скромный и, главное, — лояльный партии человек.

Апофеозом этой подготовительной суеты стало поручение, переданное мне через Маленкова, отвечавшего за организацию съезда.

— Товарищ Сталин желает, — сказал он, не глядя мне в глаза, — чтобы за подготовку и работу секции съезда по промышленности и технике отвечали лично вы.

Внешне я остался бесстрастен, но в душе чуть не присвистнул от изумления. Похоже, мне предстоял экзамен, который придется сдавать на глазах у всей партийной верхушки.

А на следующий день, когда я сидел в кабинете, пытаясь разгрести лавину предсъездовских бумаг, секретарь доложил о визите корреспондента «Правды». Через минуту в кабинет вошел невысокий, полноватый, очень энергичный человек с живыми, проницательными черными глазами. Я сразу узнал его: это был Михаил Кольцов — редактор «Огонька», специальный корреспондент «Правды», личный друг Горького и, как говорили шепотом, один из немногих, кто мог входить к Сталину без доклада. Его визит означал одно — прямое поручение с самого верха.

— Леонид Ильич, — начал он без предисловий, усаживаясь напротив, — партия и правительство ждут от вас статьи. Газета «Правда», накануне съезда. О перспективах нашей оборонной промышленности. Сроки, как вы понимаете, «вчера».

Эта новость, признаться, выбила меня из колеи. Поручение, конечно, было ожидаемо: перед съездом всегда собирали вал разного рода пропагандистских и просветительских материалов. Но как же мне некогда этим всем заниматься!

Заметив мои колебания, Михаил Ефимович хитро улыбнулся.

— Я вас мучить не буду. Сформулируйте основные тезисы, направление мысли. А текст, слог, высокий штиль, пафос — это уж моя забота!

На том и порешили.

— Хорошо, Михаил Ефимович, — я взял чистый лист бумаги. — Давайте тезисно. Первое. Основа обороны — тяжелая индустрия. Успехи первой пятилетки создали фундамент для технического перевооружения армии. Второе. Мы отказываемся от слепого копирования зарубежных образцов. Наша цель — создание собственной, передовой советской конструкторской школы. Третье. Главный принцип — системность и унификация. Мы уходим от разнобоя и кустарщины к единым, унифицированным системам вооружения, от патрона до танка. И четвертое, — я сделал паузу, — наша оборонная промышленность должна стать локомотивом для всей экономики, двигая вперед металлургию, химию, приборостроение. Каждый оборонный рубль должен давать двойную отдачу — и для армии, и для гражданки.

Кольцов быстро строчил в своем блокноте.

— Отлично! — он поднял голову, и в его глазах блеснул азартный огонек. — «Системность и унификация»… «Оборонка — локомотив индустрии»… Звучит! С этим можно работать! Будет мощная статья. Народ прочтет и поймет: у руля технической политики стоит твердая рука.

Он ушел, пообещав прислать черновик. Впрочем, несмотря на любезность Кольцова, эта статья все равно заняла у меня немало времени. Дело в том что надо было выдать очень точную дозу информации: не много, но и не мало. С одной стороны, надо было показать товар лицом — рассказать и о достижениях, и о ближайших планах, а рассказать, прямо скажем, было о чем. Но говорить о реальных планах — радарах, торсионах, реактивных снарядах — было абсолютно невозможно: все это находилось под той или иной степенью секретности. Надо было очень пристально следить за собой, чтобы ненароком не выболтать государственной тайны! Пришлось импровизировать, облекая конкретные планы в обтекаемые, идеологически выверенные формулировки.

* * *

Съезд открылся двадцать шестого января 1934 года в переполненном, гудящем, как улей, Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Тысячи делегатов, тяжелый запах папирос и пота, алые стяги, огромный портрет Сталина над президиумом — все это создавало атмосферу грандиозного, почти религиозного действа. Я сидел не в президиуме, а в первых рядах партера, вместе с другими ответственными работниками ЦК. Днем — бесконечные, оглушительные доклады, прерываемые бурными, переходящими в овацию аплодисментами. Вечером — кулуарная работа, встречи, разговоры.

В один из перерывов, в правительственной ложе Большого театра, где для делегатов давали «Лебединое озеро», Каганович подвел меня к невысокому, плотному человеку лет сорока пяти, с открытым, энергичным лицом и удивительно обаятельной, обезоруживающей улыбкой. Это был Киров.

— Сергей Миронович, — сказал Каганович. — Позволь тебе представить: товарищ Брежнев. Тот самый наш молодой специалист по новой технике. В ЦК идет, надо поддержать товарища!

До сих пор мне не приходилось видеть Кирова вживую. Он в основном находился в Ленинграде. Я знал его лишь по фотографиям, но при личном общении он производил совершенно иное, куда более мощное впечатление. Киров не был похож на других вождей. В нем не было ни сталинской тяжелой подозрительности, ни молотовской сухой канцелярской надменности. От него исходила волна живой, почти физически ощутимой энергии, человеческого тепла и уверенности в себе. Он крепко, по-мужски, пожал мне руку, а его светлые, чуть прищуренные глаза смотрели прямо, доброжелательно и с неподдельным интересом.

— А, наслышан, наслышан! — пророкотал он своим знаменитым, бархатным баритоном. — Это вы наших генералов на совещаниях строите? Правильно делаете! Давно пора!

Разговор завязался легко и непринужденно. Я воспользовался моментом, чтобы прощупать почву для своего нового, важного проекта.

— Сергей Миронович, есть одна идея. Мы тут на совещании по танкам пришли к выводу, что нам катастрофически не хватает качественной броневой стали. Да и для судостроения, для новых моторов… Я готовлю докладную записку о создании в Ленинграде, на базе ваших Кировского и Ижорского заводов, мощного, головного Научно-исследовательского института стали и брони. Надо вплотную заняться танковой броней, особенно литьевыми ее видами, а также жаропрочными сталями и сплавами.

Живые глаза Кирова мгновенно загорелись.

— Это блестящая идея! — экспансивно воскликнул он. — Давно пора! Ленинград — лучшее место для института. И кадры у нас есть, и научная база. Готовьте записку, Леонид Ильич. Я поддержу обеими руками. Нам такое дело кровь из носу нужно!

Он говорил, улыбался, шутил, а я смотрел на него и не мог отделаться от ледяной, душащей мысли. Я знал, что этому обаятельному, полному жизни и планов человеку осталось жить меньше года. Знал, что его убьют здесь, в Ленинграде, в коридорах Смольного. Как там была фамилия его убийцы — Иванов? Петров? Не помню… Простая какая-то, не запоминающаяся.

Что делать с этим знанием? Рассказать ему прямо сейчас, здесь, под хрустальными люстрами Большого театра? Он примет меня за сумасшедшего. Доложить Сталину? Но как? На каком основании? 'Мне приснилось что Сергея Мироновича пристрелили? Смешно. Анонимный донос в НКВД? Это будет выглядеть как грязная провокация, попытка ввязаться в игру, правил которой я до конца не понимаю.

Я стоял рядом с ним, улыбался, кивал, а сам чувствовал себя так, будто на моих глазах человек, которого я мог бы спасти, медленно идет к краю пропасти, а я не могу ни крикнуть, ни протянуть ему руку. Любое неосторожное движение — и я полечу в эту пропасть вместе с ним.

* * *

Дни съезда текли в строгом, ритуальном порядке. Утром и днем — официальные заседания, наполненные громом аплодисментов и бесконечными славословиями. С отчетными докладами выступили Сталин, Молотов, Каганович. Они рисовали величественную картину превращения лапотной России в могучую индустриальную державу. Говорили о сотнях новых заводов-гигантов, о победе колхозного строя, об окончательном разгроме всех врагов и оппортунистов. Каждая цифра, каждый тезис встречался бурной, заранее срежиссированной овацией. Делегаты вскакивали с мест, скандируя «Слава великому Сталину!», и я, вместе со всеми, тоже поднимался и хлопал, чувствуя себя участником грандиозного, но абсолютно фальшивого спектакля.

Особенно тяжелое впечатление производили выступления «раскаявшихся» вождей вчерашних оппозиций. Один за другим на трибуну поднимались Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков — люди, чьи имена когда-то гремели наравне с ленинским. И они, глядя в зал пустыми глазами, произносили ритуальные слова унизительного самобичевания. Они каялись в своих «ошибках», «уклонах», клеймили собственное прошлое, вовсю превозносили гениальность и прозорливость Сталина, единственного верного ученика Ленина. Не знаю, какое впечатление производили они на делегатов, а я не верил ни единому слову. Это был политический театр, призванный продемонстрировать полное и безоговорочное подчинение «вождей» всех рангов воле одного человека.

Но когда заканчивались официальные заседания и партийная масса растекалась по кулуарам, по коридорам гостиниц «Националь» и «Метрополь», начиналась другая, невидимая жизнь. Фасад показного единства трескался, и в щели пробивался ледяной сквозняк затаенного, глухого недовольства.

Вполголоса, оглядываясь, делегаты обсуждали реальное, а не газетное положение дел в деревне, вспоминали о «перегибах» и жестокостях коллективизации, с горькой иронией передавали друг другу очередные примеры непомерного восхваления Сталина. Газетой «Правда» уже года три как заведовал Мехлис, и панегирики главного партийного органа в адрес Вождя уже приобретали характер натурального культа. В этих разговорах глухая тоска по старым, более демократичным партийным временам отчетливо перемежалась с вспышками открытого протеста.

Особенно запомнился один вечер, в прокуренном холле гостиницы «Националь». Я стоял в стороне, разговаривая с кем-то из аппарата, но невольно услышал обрывки разговора из кружка делегатов, собравшихся у окна. Это были хозяйственники, секретари из промышленных областей, люди земли.

— … зато газеты почитаешь, так мы уже в раю живем, — с горькой усмешкой говорил один, коренастый, седой, с лицом, изрезанным морщинами. — А ты в Рязань приедь. В городе, на карточки, шаром покати. Масла нет, мяса — с прошлого года не видели.

— У нас в Иваново то же самое, — подхватил второй, помоложе. — Червонец-то издох, товарищи. Превратился обратно в совзнак. Вроде и деньги у рабочего на руках есть, а купить на них нечего. Промтоваров нет. На рынке цены такие, что страшно подходить. Торгсин процветает, спекулянты жируют.

— А куда деваться? — вздохнул третий, самый пожилой. — На деревню надавили так, что она дышать перестала, вот город и посыпался. Заводы строим, это да. А кто на этих заводах работать будет, если его кормить нечем? Все по одному лекалу, по одной команде. Не вздохнуть, не повернуться. Обо всем один человек думает, остальные ему в рот смотрят…

Они замолчали, заметив мой взгляд, и кружок торопливо, как по команде, распался. Но этих нескольких фраз, брошенных вполголоса, было достаточно.

В перерыве между заседаниями, в густом, шумном людском водовороте, заполнившем Георгиевский зал Кремля, я намеренно искал глазами Мельникова. Он стоял в группе крепких, уверенных в себе мужчин — секретарей областных комитетов, настоящих «хозяев» своих регионов. Я подошел.

— Петр Богданович, приветствую.

— А, Леонид Ильич! — он обрадованно пожал мне руку. — А мы тут как раз о делах насущных. Позволь представить: товарищи с Урала, из Сибири.

Я обменялся рукопожатиями. Разговор, как и везде в кулуарах, вертелся вокруг главной, волновавшей всех темы, — нет, не доклада Молотова, а эпопеи «Челюскина».

— Читали сегодня? — басил коренастый уралец. — Снова сжатие было. Пишут, треснуло несколько шпангоутов. Ужас! А ведь там женщины, ребенок… Леонид Ильич, — повернулся он ко мне, видимо — как к представителю высшей власти, — вот вы у нас человек, близкий к авиации. Скажите как специалист, по-честному. Если, не дай бог, их раздавит… У нас есть шанс спасти их самолетами? Это же Чукотка, полярная ночь…

Все взгляды устремились на меня, ожидая почти пророчества.

— Шанс есть, — ответил я твердо. — Дело конечно непростое. Но главное — не техника, а люди. Я лично знаю летчиков, которые готовятся к этой операции — Ляпидевского, Леваневского. Это лучшие пилоты в мире. Если понадобится, они сядут на льдину размером с этот коридор. Поверьте, они вывезут всех!

Все бросились обсуждать достижения и возможности наших полярных летчиков. Воспользовавшись моментом, я отвел Мельникова в сторону, к одной из колонн. Его лицо, только что бывшее оживленным, стало мрачным и озабоченным.

— Что-то случилось, Петр Богданович? — спросил я тихо.

— Случилось, — он понизил голос, хотя вокруг гудела толпа. — Ко мне подходили, Леонид. Осторожно, с намеками. Из «стариков».

Я понял, о ком он.

— Что хотели?

— Говорили, что Сталин «забронзовел». Вся власть в одних руках. Что коллективизация проведена с чудовищной жестокостью, деревня на грани. Что нужен «свежая струя», нужно «вернуться к ленинским нормам». Осторожно так, издалека, намекали на Кирова. Что он мягче, ближе к людям, что его любят в партии…

Он замолчал, глядя на меня в упор.

— Зондировали, в общем, и смотрели мою реакцию. Я сделал вид, что ничего не понял, сослался на дела. И вот теперь не знаю что и думать. Леня, это же смертельно опасно. Куда они лезут?

Я слушал, и у меня холодело внутри. Я-то думал, что недовольство — это просто кухонные разговоры, тихий ропот. А оно, оказывается, уже обретало контуры настоящего, пусть и робкого, заговора. «Заговор секретарей обкомов», о котором я читал когда-то в учебниках истории, разворачивался прямо здесь, на моих глазах.

— Они что, всерьез верят, что могут его сместить? — спросил я, все еще не веря в реальность происходящего. Я-то думал, что Сталин сидит в своем кресле крепче, чем эти гранитные колонны.

— Верят, — мрачно кивнул Мельников. — Думают, что если на голосовании в ЦК против него дружно проголосует большинство, он подчинится воле партии. Наивные… — Он помолчал. — Я потому и беспокоюсь, Леонид. На кого ставить? Эти ведь, если проиграют, потянут за собой всех, кто хоть слово сказал, хоть косо посмотрел. А если выиграют…

— Они не выиграют, — отрезал я с абсолютной уверенностью. — Сталин — это не тот человек, который подчиняется голосованию. Он сам — партия. Держись от них как можно дальше, Петр. На километр. Любой контакт, любой разговор может стоить тебе головы. И мне тоже!

Он кивнул, и в его глазах я увидел холодную решимость человека, сделавшего окончательный выбор. Мы оба понимали, что этот съезд — не только триумф победителей, но и последняя развилка. И те, кто сейчас сворачивал не на ту дорогу, были обречены докатить по ней до Колымы.

Мы расстались, а я еще долго думал о случившемся. Такие разговоры в кулуарах съезда меня, признаться, ошеломили. Вот уж не думал, что у Сталина настолько шаткие позиции! До этого я всегда считал, что с 30–31 года Сталин был практически полным хозяином партии. Ан нет: оппозиция ему существовала, и пыталась организоваться. А ведь Сталин предпринял немало для того, чтобы добиться лояльности партийных функционеров! Не так давно — года два назад — отменили «партмаксимум» — ограничения зарплаты партийцев. Никто из них не мог получать зарплату более чем в 300 рублей, но не более чем 150% от средней зарплаты в учреждении или отрасли. Плюс спецраспределители. Но партийцы все равно недовольны. И их можно было понять.

Во-первых, они, конечно, жили хорошо, но «хорошо» лишь относительно совсем уж невысокого уровня остальных советских граждан. Во-вторых, многие рассчитывали на большее. Много большее! И в недовольных шептаниях в кулуарах съезда отчетливо проступало разочарование тех, кто вскочил в социальный лифт и вдруг обнаружил, что он везет всего лишь на следующий этаж, а иногда — вообще в соседнее помещение за стенку!

* * *

Наконец, наступил день выборов нового состава Центрального Комитета. Процедура была обставлена со всей возможной торжественностью и видимостью демократичности. В одном из боковых залов были установлены длинные столы, покрытые красным сукном, за которыми члены мандатной комиссии выдавали делегатам под роспись тяжелые, отпечатанные на плотной бумаге бюллетени. Это был длинный, как простыня, лист с сотнями фамилий, расположенных строго по алфавиту.

Рядом, вдоль стены, стояло несколько кабинок для голосования — простых, сколоченных из крашеной фанеры будок, занавешенных кумачом. Официально каждый делегат должен был зайти туда, чтобы в тайне, наедине со своей партийной совестью, вычеркнуть из списка тех, кого он не считает достойным войти в высший орган партии. После этого бюллетень следовало опустить в массивную, опечатанную сургучом урну, над которой строго взирали члены счетной комиссии.

Все знали, что список кандидатов уже давно утвержден на самом верху, и любое отклонение от него — непозволительная дерзость, афронт в адрес Политбюро. Большинство делегатов, особенно молодые карьеристы, даже не заходили в кабинки. Они брали бюллетень и, не задерживаясь, демонстративно опускали его в урну нетронутым, показывая свою стопроцентную лояльность. Но именно в кабинках, в этой короткой, иллюзорной тайне, и должна была решиться скрытая драма этого съезда.

Результаты тайного голосования в ЦК должны были огласить на вечернем заседании. Весь день в кулуарах царило лихорадочное, почти истерическое возбуждение. Делегаты сбивались в кучки, шептались, передавали друг другу слухи, один фантастичнее другого. Главный из них, который с утра уже облетел весь съезд, был ошеломляющим: «Против Сталина подано больше двухсот голосов! А за Кирова — почти все!» В это невозможно было поверить, но глаза людей горели надеждой. Казалось, вот-вот должно было произойти нечто невероятное, поворотное.

Когда члены счетной комиссии наконец вышли на трибуну, в зале повисла мертвая тишина. Председатель, бледный, с дрожащими руками, сухим, бесцветным голосом зачитал протокол. Имя за именем. Наконец, он дошел до главного.

— … Киров, Сергей Миронович. «За» — все. «Против» — три.

По залу пронесся одобрительный, но какой-то сдержанный гул. Все ждали.

— … Сталин, Иосиф Виссарионович. «За» — все. «Против» — три.

И в этот момент случилось странное. Вместо ожидаемой бурной, громоподобной овации зал ответил короткими, жидкими, почти недоуменными аплодисментами, которые тут же захлебнулись в неловкой тишине. Все всё поняли. Фальсификация была настолько грубой, откровенной и бесстыдной, что вызвала у сотен людей в зале не страх, а шок и глухое, бессильное негодование. «Как это могло получиться?», «Я сам видел пачки бюллетеней!», «Они просто уничтожили голоса!» — пронесся по рядам возмущенный шепот.

Я смотрел на побагровевшее лицо Кагановича в президиуме, на каменное, ничего не выражающее лицо Сталина, и с ледяной ясностью осознавал, что сейчас, в эту самую минуту, решается судьба не только этого съезда, но и всей страны на годы вперед. Этот съезд не станет «съездом победителей». Нет, он станет «съездом расстрелянных». Сталин не простит им этого унижения. Никому и никогда. А начнется все со смерти Кирова.

Нужно было действовать. Немедленно.

Той ночью я спал плохо. Просыпался несколько раз от ощущения тяжести и необъяснимой тревоги. А под утро мне приснился кошмар, короткий и до ужаса отчетливый. Я видел залитый светом кабинет и Николая Ивановича Ежова. Он сидел за огромным столом и с невероятной, какой-то механической быстротой подписывал лежавшие перед ним длинные списки, не читая, размашисто ставя свою подпись — «Ежов», «Ежов», «Ежов»… И с каждым росчерком пера мне становилось все холоднее. Я проснулся в холодном поту. Имя «Николай» почему-то не выходило из головы. Николай Иванович… Николай…

И тут, как удар молнии, в мозгу вспыхнула, вынырнув из глубин памяти, другая, почти забытая фамилия, связанная с Кировым.

Николаев. Вот как звали его убийцу…

* * *

Следующий день был завершающим. Торжественные заседания, поздравления, славицы в честь Вождя когда делегаты расходились после заседания, я подкараулил Кирова в одном из боковых, полутемных коридоров. Он шел в окружении нескольких ленинградцев, оживленно что-то обсуждая.

— Сергей Миронович! — я шагнул ему навстречу. — Прошу прощения. Отойдемте на две минуты! Сверхважный личный разговор.

Он удивился, но, увидев выражение моего лица, кивнул своим спутникам и отошел со мной в нишу у окна.

— Что случилось, Леонид Ильич?

— Сергей Миронович, — быстро, почти шепотом произнес я. — У меня есть абсолютно точная, проверенная информация из моих источников. В вашем ленинградском аппарате есть некто по фамилии Николаев. Человек с крайне неустойчивой психикой, обиженный на партию, имеет доступ к оружию. Он представляет для вас прямую, непосредственную физическую угрозу. Я прошу вас, как только вернетесь в Ленинград, немедленно дайте указание вашей охране и органам полностью изолировать этого человека. Под любым предлогом.

Киров слушал, и его добродушное лицо становилось все более серьезным и удивленным.

— Николаев? Да, помню такого. Так себе товарищ. Жалобщик. Но чтобы такое…

— И второе, — я не дал ему договорить. — Еще более важное. Я знаю, что к вам подходили с разговорами о смещении товарища Сталина.

Его глаза расширились.

— Вы обязаны, Сергей Миронович, — я почти впился в него взглядом, — немедленно, сегодня же ночью, пойти к товарищу Сталину и в мельчайших деталях, назвав все фамилии, доложить ему об этих разговорах. Любое промедление, любая попытка скрыть это будет истолкована против вас. В нынешней ситуации вы из кандидата в спасители партии превратитесь в главу заговора. Со всеми вытекающими!

Киров стоял, ошеломленный, неверяще глядя на меня.

— Берегите себя, Сергей Миронович, — сказал я уже совсем тихо. — Вы очень нужны партии. И стране.

Я повернулся и быстро пошел прочь, не дожидаясь ответа. Киров остался стоять в полумраке коридора. Он вежливо, чуть удивленно поблагодарил меня, но в его глазах я не увидел полного понимания и веры. И у меня осталось тяжелое, гнетущее чувство, что он, при всем своем несомненном уме, доброте и обаянии, так до конца и не понял, в какой смертельно опасной игру он оказался.

Глава 2

Семнадцатый съезд оказался крайне бурным. Попытки «прокатить» Сталина произвели на всех заметное впечатление. Судя по всему, Сталину эти события дались нелегко: прежде всего, это выразилось в показной демократизации партийной жизни. Был ликвидирован институт Генерального Секретаря: теперь Сталин был просто одним из Секретарей ЦК, наравне с А. А. Ждановым, Л. М. Кагановичем и С. М. Кировым. Забавно, но на фактическом положении дел это никак не сказалось. Зато теперь в адрес Сталина все чаще стал употребляться титул «вождь» — тем самым подчеркивались его авторитет и неформальное лидерство. Политбюро переименовали в «Президиум ЦК».

В то же время ликвидировали Центральную Контрольную Комиссию. Теперь жаловаться можно было только на партийных функционеров низшего звена. Съезд постановил провести чистку в рядах партии и советско-хозяйственных организациях от «ненадёжных и переродившихся людей», а также сократить штаты. На полгода прекратился прием в партию: возобновление приёма было запланировано после окончания чистки, со второй половины 1934 года. И — вишенка на торте — реорганизация низовых звеньев партии. В общем, началась перетряска системы, которая ожидаемо должна была закончиться 37-м годом…

Десятое февраля 1934 года стало одним из самых важных дней в моей новой жизни. В гулком, переполненном зале делегаты XVII съезда утвердили новый состав Центрального Комитета. Когда с трибуны среди прочих прозвучала и моя фамилия, в душе взорвалась странная смесь ледяного ужаса и обжигающего триумфа. Я вошел в высшую касту. Впереди были либо головокружительная власть, либо безымянная могила где-нибудь на Бутовском полигоне. Третьего не дано.

Весь следующий день телефон в моем кабинете разрывался от звонков. Помощники, директора заводов, конструкторы, секретари обкомов — все спешили поздравить с «высоким назначением, доверием партии и товарища Сталина». Я принимал поздравления сдержанно, благодаря за поддержку, но внутри все кипело. Радость смешивалась с осознанием, что в новой номенклатуре надо бы «прописаться». Пригласить всех, отпразновать — настоящему, с размахом, как это было принято в моей прошлой жизни. Поднять бокалы, произнести тосты, принять подарки — вот это вот все…. Но как это принято, я не очень себе представлял. Куда приглашать? Чего заказывать? Да и денег у меня не сказать чтобы был вагон — официальная должность завсектором Орграспредотдела к числу «хлебных» не относилась.

Первым делом я позвонил незаменимому Анастасу Микояну, и без обиняков спросил:

— Анастас Иванович, спасибо за поддержку на съезде. Хочу собрать завтра вечером небольшой банкет для своих. Человек на десять-двенадцать. В «Метрополе». Ты как, сможешь?

В трубке на мгновение повисла напряженная тишина.

— Леня, дорогой, — голос Микояна был вкрадчивым, почти отеческим. — Ты меня, конечно, извини, но я тебе как старший товарищ скажу. Ты сейчас глупость хочешь сделать. Боо-льшую глупость!

— Не понял, — растерялся я.

— Ну вот смотри, — продолжал он, — ты теперь не просто завсектором. Ты — кандидат в члены ЦК. На тебя смотрят все. Моральный облик должен быть на высоте. Устраивать банкет, «обмывать» должность — это по-купечески, не по-большевистски. Это называется «барство» и морально-бытовое разложение. Завтра же на стол Хозяину ляжет десять доносов, что товарищ Брежнев, не успев толком обрести высокое доверие, уже устраивает попойки в ресторанах. Тебе это надо?

Я молчал, чувствуя, как краска заливает щеки. Все-таки я — идиот, совершенно не понимающий неписаных правил этого мира. Наш буржуазный 21 век так и лезет из меня…

— Как же тогда… отмечать? — глухо спросил я.

— Никак, — рассмеялся Микоян. — Никто такое не отмечает. Просто — работают. Причем — с удвоенной энергией, чтобы доказать, что не зря тебе это доверие оказали. А если уж совсем невтерпеж — соберись дома, с родственником, с женой. Или с самыми близкими друзьями коньяка выпейте. Коньяк, если что, я тебе пришлю. Тут у нас на Ереванском заовде мастер есть, Маркер Седракян — отменные вещи делает! А про рестораны, Леня, забудь. По крайней мере, на ближайший год!

Я повесил трубку в состоянии некоторого раздражения. В очередной раз жизнь ткнула меня носом в тот простой факт, что «тут вам — не там», и в этом мире надо быть крайне осторожным. Пришлось обзванивать тех, кого уже успел пригласить, и, смущенно бормоча что-то про «неотложные дела», отменять банкет. Празднование ограничилось тем, что вечером в мой кабинет зашел Мельников. Он молча достал из портфеля плоскую фляжку, разлил коньяк по двум стаканам для чая.

— Ну что, Леонид… за доверие партии.

И выпили, не чокаясь. На этом все празднования были окончены.

Но изменения своего статуса я почуствовал, можно сказать, мгновенно. На следующий день, около трех часов, в кабинете зазвонила «вертушка». Это был Поскребышев.

— Леонид Ильич, с вами будет говорить Иосиф Виссарионович!

Затем, после секундной паузы, в трубке раздался знакомый глуховатый голос.

— Таварищ Брэжнев? Сталин.

— Слушаю, товарищ Генеральный Секретарь!

— Паздравляю вас с избранием. Партия оказала вам большое доверие.

— Служу трудовому народу, товарищ Сталин!

— Харашо. Слушайте. Кто сегодня не обедал, тот приезжает ко мне обедать. Жду.

В трубке раздались короткие гудки. Я опустил ее на рычаг в полной растерянности. Три часа дня. Какой обед? Уже скоро ужин. И что это значит? Вызов «на ковер»? Или неформальное приглашение? Как бы мне опять не налажать…

В полной растерянности, не зная, что и думать, я сделал единственно правильный в такой ситуации шаг — позвонил Маленкову. Он, как никто другой, знал все нюансы кремлевского протокола и подводные течения аппаратной жизни.

— Георгий Максимилианович, здравствуй. У меня тут… странное приглашение. Только что звонил Хозяин, поздравил и сказал: «Кто не обедал, приезжай ко мне обедать». Сейчас четвертый час. Что это значит?

Маленков в трубке задорно, как-то по-бабьи, хихикнул.

— Поздравляю, Леонид. Это значит, что ты принят в «ближний круг».

— Не понимаю.

— Это такой эвфемизм у него, — терпеливо пояснил Маленков. — «Обед» — это не прям «обед». Это вечерние посиделки у него на квартире в Кремле или на Ближней даче. Начинаются обычно часов в девять-одиннадцать вечера, а заканчиваются глубоко за полночь, а то и под утро. Так что не торопись. Поработай спокойно. А часам к семи вечера подходи в его приемную. Он обычно в это время выходит из своего кабинета, забирает тех, кого позвал, и ведет к себе.

— Спасибо, Георгий, — вздохнул я с облегчением. — Выручил.

Ровно в семь я был в кремлевской приемной. Вскоре тяжелая дверь кабинета отворилась, и на пороге появился Сталин. Он выглядел уставшим, но находился в неожиданно благодушном настроении.

— А, вот и вы, таварищ Брэжнев. Пайдемте.

Мы шли по длинным, гулким, пустынным коридорам кремлевского дворца. Сталин, не говоря ни слова, повел меня не к выходу из Сенатского дворца, а вглубь, по другим, более узким и тихим коридорам. Охрана, завидев нас, бесшумно растворялась в нишах. Поскольку мы не вышли к машине, я понял, что Сталин живет сейчас не на даче, а в совей кремлевской квартире. Она находилась здесь же, в Кремле, в одном из старых кавалерских корпусов. Мы прошли через небольшой, заснеженный внутренний дворик, вошли в обычный, казалось бы, подъезд с единственным охранником у входа, и поднялись на второй этаж. Весь путь занял не более пяти минут. Этот переход из мира огромных, гулких кабинетов и залов в обыденность жилого дома, с его приглушенными звуками и запахами, был разительным. Здесь заканчивалась официальная власть и начиналась его личная, почти домашняя территория, куда были допущены лишь единицы.

— Вы пока, я слышал, почти «холостой», — неожиданно сказал он, искоса взглянув на меня. — Ваша жена все еще в больнице? Значит, дома вас никто не ждет. Можно и с таварищами посидеть, поговорить о том о сем.

Квартира Сталина не поражала роскошью. Просторная передняя, длинный коридор, несколько комнат с простой, но добротной мебелью. Забавно, но раньше это была квартира Бухарина: когда жена Сталина, Надежда Аллилуева, покончила с собой, они с Николаем Ивановичем обменялись квартирами — прежняя вызывала у Сталина плохие воспоминания.

В столовой, куда мы вошли, уже был накрыт длинный стол. На нем, в строгом порядке, стояли тарелки с холодной закуской — нарезанная рыба, мясо, соленья, грузинские сыры, зелень. Бутылки с водкой, коньяком и грузинскими винами.

Постепенно собрались и другие приглашенные — Молотов, Ворошилов, Микоян. Соратники шутили, подначивали друг друга, рассаживаясь за столом. Сталин вошел через другую дверь, когда все уже были в сборе. Он кивнул и сел во главе стола. В этот момент простая русская женщина в белом переднике, Валентина, которую все звали просто Валечкой, внесла две большие дымящиеся супницы — щи из свежей капусты и острый, густой харчо. Кроме нее, за весь вечер в столовой больше никто не появлялся. Каждый наливал себе сам, сам брал закуску. Обстановка была подчеркнуто неформальной: все шутили и болтали о совершенно неожиданных вещах.

Сталин налил себе в рюмку немного водки, выпил и, взяв бутылку «Хванчкары», начал понемногу, маленькими глотками, пить вино, иногда разбавляя его водой из графина. Он ел мало. Мало ели и остальные. Разговор был неторопливым. Сталин вспоминал о ссылке, о Туруханском крае, рассказывал какие-то байки из тюремной жизни. Я в основном молчал, понимая, что мое дело — слушать и запоминать. Это был не просто ужин. Это был ритуал, сложный спектакль, где у каждого была своя, строго определенная роль, и любая ошибка, любое неосторожное слово могло стать последним.

После общих разговоров, когда первая скованность немного спала, Сталин неожиданно повернулся ко мне.

— Ну что, таварищ Брэжнев. Вы пабедили на съезде, — в его голосе слышалась легкая ирония. — Доказали всем, что в тэхнике разбираетесь лучше военных. Но слова — это одно. А дела — другое. Я вам дал год на истребитель. Время идет. Как на сегодняшний день обстоят дела?

Сердце ухнуло, в голове лихорадочно закрутились мысли. Последние три недели, полностью поглощенные предсъездовской лихорадкой — бесконечными встречами с делегациями, подготовкой секции по промышленности, правкой той злополучной статьи для «Правды», — я почти не занимался истребителем. Контроль был ослаблен, вся текущая работа была переложена на плечи Яковлева и руководителей «департаментов». Последнее, что я от них слышал перед самым началом съезда, был короткий, полный сдержанного триумфа доклад Яковлева: полноразмерный деревянный макет будущего истребителя полностью готов. Он стоял в ангаре, идеальный в своих стремительных, хищных обводах, и ждал главного — всесторонних испытаний в аэродинамической трубе.

И именно здесь и была зарыта главная проблема, которую предсъездовская суета отодвинула на второй план. Продувать его было толком негде. Старые, деревянные трубы ЦАГИ были абсолютно бессильны. Они не могли дать нужной скорости потока, и любые их результаты были бы, по сути, гаданием на кофейной гуще. А строительство новой, большой трубы, решение по которой я с таким трудом «пробил» у Хозяина, еще даже не вышло из стадии эскизного проектирования. Более того — не было особой надежды, что с ее постройкой удастся уложиться в отведенные два года: в известной мне истории комплекс зданий ЦАГИ в Жуковском ввели в строй только в 1940 году. В общем, я оказался в классической ловушке: самолет есть, а инструмента для его проверки — нет. И нужно было сейчас, немедленно, что-то отвечать.

— Дела обстоят непросто, но продвижение есть, товарищ Сталин, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Концепция самолета определена, конструкторская группа во главе с товарищем Яковлевым работает круглосуточно. Но мы уперлись в фундаментальную проблему…

И рассказал ему о проблеме с аэродинамическими трубами, о том, что без нового, современного инструмента мы строим самолет вслепую.

— Мы уже приняли решение строить новую, большую трубу, — продолжал я. — Но ее проектирование и строительство займет минимум два года, и это при самом благоприятном раскладе. А самолет нужен через год.

Сталин помрачнел. Он не любил, когда ему говорили о проблемах, на которые не было немедленного, простого ответа.

— И что вы предлагаете? Ждать два года?

Что я предлагаю…. Черт, да пока ничего. Некогда даже подумать было над этой проблемой. Но надо же что-то ответить…

И тут в голове блеснула прекрасная (как мне показалось) мысль.

— Нет, товарищ Сталин, ждать мы не можем. Конструктор Яковлев уже закончил работу над полноразмерным деревянным макетом нового истребителя. Он готов. И я прошу вашего разрешения провести продувку этого макета, используя нестандартный, но единственно возможный на сегодня метод.

— Какой еще метод? — он с недоверием прищурился.

— Использовать в качестве источника воздушного потока тяжелый бомбардировщик ТБ-3. Мы можем выкатить его на аэродром, поставить на тормоза, установить перед ним на специальной платформе наш макет, увешанный датчиками, и запустить его моторы на полную мощность. Поток воздуха от четырех винтов создаст условия, близкие к полету на скорости до двухсот пятидесяти-трехсот километров в час.

Молотов и Ворошилов, слушавшие наш разговор, удивленно переглянулись. Идея была… прямо скажем, так себе -диковатой и партизанской.

— Конечно, товарищ Сталин, — поспешил добавить я, — это не даст нам полной картины. Скорость потока будет недостаточной. Но это позволит нам снять самые базовые характеристики, проверить общую устойчивость, увидеть, как воздушный поток обтекает крыло и фюзеляж, выявить самые грубые просчеты. Это лучше, чем ничего. Это даст конструкторам хоть какие-то данные для работы, пока строится настоящая, большая труба.

Сталин долго молчал, вертя в пальцах свою трубку. Затем он посмотрел на Ворошилова.

— Клим, дай ему самалет. Пусть прадувает.

* * *

Через несколько дней на заснеженном, продуваемом всеми ветрами летно-техническом поле аэродрома в Монино, главной базы тяжелой бомбардировочной авиации, развернулось невиданное действо. Громадный, неуклюжий четырехмоторный ТБ-3, похожий на доисторического ящера, стоял на специальных колодках, намертво принайтованный к бетонным плитам аэродрома. А в нескольких десятках метров перед ним, на ажурной металлической ферме, был установлен изящный, хищный силуэт полноразмерного деревянного макета нашего будущего истребителя.

Вокруг суетились инженеры в промерзших валенках и полушубках. Яковлев, с красным от мороза лицом, лично проверял крепление датчиков и тонких, шелковых ленточек, наклеенных по всей поверхности макета. Я стоял чуть поодаль, кутаясь в воротник шинели, и чувствовал себя режиссером какого-то абсурдистского театра.

— От винтов! — раздалась команда.

Один за другим, с оглушительным, раздирающим уши ревом, ожили четыре мотора бомбардировщика. Снежный вихрь, поднятый воздушным потоком, ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снег летел сплошной стеной, напрочь скрывая макет.

— Давай, понемногу! — крикнул я, махая рукой.

Рев моторов усилился, превращаясь в сплошной, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожала земля. Снежная пелена стала настолько плотной, что в ней едва угадывался темный силуэт самолета. Инженеры, стоявшие у лебедок, пытались запустить дымовые шашки, чтобы визуализировать потоки, но дым мгновенно рассеивался в этом рукотворном буране.

— Максимальный! — проревел Яковлев.

Моторы взвыли на полную мощность. Поток воздуха достиг, по расчетам, двухсот пятидесяти, может, двухсот восьмидесяти километров в час. Макет на своей ферме задрожал, затрясся. Шелковые ленточки на его поверхности превратились в одну сплошную, трепещущую серую массу. Приборы, подключенные к датчикам, лихорадочно задергались.

Мы «продували» его почти час, меняя угол атаки, поворачивая макет. Инженеры, рискуя быть сдутыми, подбегали, чтобы что-то поправить, и тут же отскакивали назад. Когда моторы наконец смолкли, и снежная буря улеглась, наступила оглушительная тишина.

Вечером, в тепле штабного барака, мы разбирали полученные данные. Яковлев, черный от копоти и усталости, но с горящими глазами, раскладывал на столе осциллограммы.

— Кое-что мы все-таки получили, Леонид Ильич, —возбужденно говорил он. — Общая картина обтекания ясна. Есть проблемы с зализом крыла, вот здесь, видите, срыв потока начинается раньше, чем мы думали. И с фонарем надо поработать, он дает сильные завихрения.

Он был оптимистом. Но я, глядя на эти рваные, нечеткие кривые на бумаге, понимал, что все это — лишь жалкие крохи. Мы работали вслепую. Мы пытались угадать поведение самолета на скорости в шестьсот километров в час, обдувая его потоком в двести пятьдесят. Это было все равно что пытаться предсказать поведение океанского лайнера, тестируя его модель в дачном пруду.

Эксперимент доказал лишь одно: без настоящей, большой аэродинамической трубы наш истребитель был обречен. Мы не могли рисковать, строя его на основе этих гаданий на кофейной гуще. А трубы не было. И не предвиделось в ближайшие годы. Тупик. Полный и окончательный.

В ту ночь я почти не спал. Мысль о том, что весь проект, в который было вложено столько сил, за который я отвечал головой, зашел в непробиваемый технологический тупик, была невыносимой. Я снова и снова прокручивал в голове варианты, и каждый из них был хуже предыдущего. Ждать, пока построят нашу трубу, было равносильно самоубийству. Строить самолет вслепую, на основе данных «продувки» за бомбардировщиком, — авантюра, которая почти наверняка закончится катастрофой первого же прототипа и моим собственным расстрелом.

И тут, в предрассветной серой мути, когда мозг уже был полностью выжжен бесплодными поисками, в сознании вспыхнула одна, совершенно дикая, безумная, почти немыслимая идея. А что, если?..

Если у нас нет нужного инструмента, значит, нужно использовать чужой.

Идея была настолько дерзкой, что от нее перехватило дыхание. Провести секретные испытания модели нашего новейшего, сверхсекретного истребителя за границей. В аэродинамической трубе потенциального противника. В Америке.

Это было абсолютное безумие. Это шло вразрез со всеми мыслимыми правилами секретности и конспирации. Но чем больше я думал об этом, тем яснее понимал, что другого выхода у меня просто нет. Это был единственный, последний, отчаянный шанс.

Риски были колоссальными. Утечка информации. Провал операции. Обвинение в шпионаже и измене родине. Но и ставка была не меньше. Успех давал нам не просто цифры. Он давал нам самолет, давал превосходство в воздухе, давал шанс выстоять в будущей войне.

Нужен был безупречный план. Действовать через официальные каналы, через «Большой Амторг», было невозможно. Это немедленно вызвало бы подозрения и у американской контрразведки, и, что еще опаснее, у наших собственных «органов». Ягода с удовольствием вцепился бы в такой подарок.

Нет. Действовать нужно было иначе. Через подставную, частную фирму. Легенда должна была быть железобетонной. Некая небольшая европейская компания, скажем, швейцарская или шведская, разрабатывает новый «спортивный» или «почтовый» самолет. И для проверки его аэродинамики она на коммерческой основе арендует трубу у одного из американских частных авиационных заводов или университетов, где к таким заказам привыкли и не задают лишних вопросов.

План был дерзким, но он мог сработать. Оставалось главное — найти такую фирму, таких людей. И здесь у меня был только один инструмент, способный решить задачу такого уровня.

Утром, едва приехав на работу, я вызвал к себе Судоплатова.

— Павел Анатольевич, — я смотрел ему прямо в глаза, — есть задача особой важности. Исключительной секретности и исключительной срочности.

Я изложил ему суть. Без эмоций, как постановку технической проблемы.

— Мне нужно найти в Соединенных Штатах частную авиастроительную или инжиниринговую фирму, которая обладает современной аэродинамической трубой, способной работать на больших, околозвуковых скоростях. И которая за очень большие деньги, не задавая лишних вопросов, согласится провести серию продувок модели «скоростного почтового самолета» по нашим чертежам.

Судоплатов слушал с каменным лицом, ничем не выдавай чувств, но я видел, как в его глазах загорелся азартный, хищный огонек. Чувствовалось: этакая задачка как раз была по нему.

— Легенда прикрытия, каналы связи, вывоз модели и наших инженеров под видом сотрудников подставной фирмы — все это на вас, — продолжал я. — Любые ресурсы — в вашем распоряжении. Срок — минимальный. Действуйте!

Глава 3

Ставя задачу перед Спецотделом, я подчеркнул ее срочность. Поэтому плохие новости не заставили себя ждать. Уже через три дня на мое имя поступила докладная записка. Вывод в ней был однозначен: провести секретную продувку модели нашего истребителя в какой-либо из зарубежных аэродинамических труб «простым» путем, даже через подставную фирму из нейтральной Швейцарии, практически невозможно. Американские лаборатории NACA и ведущих авиационных университетов работали в режиме строгой секретности, тщательно проверяя каждого коммерческого заказчика. Так запросто соваться туда с «моделью спортивного самолета» было верхом наивности и прямым путем к провалу. Никакую постороннюю фирму туда прост не пустят. Только свои: гиганты типа Боинг, Локхид или Дуглас — могли рассчитывать на беспрепятственное сотрудничество.

В общем, за здорово живешь такое не провернуть. Тут только два варианта — или «втереться в доверие» к американцам, стать для них настолько важным и выгодным партнером, чтобы они сами, ради многомиллионного контракта, закрыли глаза на некоторые странности и оказали «небольшую дружескую услугу», или… Или раз и навсегда забыть про аэротрубу NACA.

Именно в тот момент, когда я сидел, погруженный в эти безрадостные мысли, в кабинет без доклада, почти вломившись, вошел Маленков. Вид у него был встревоженный, он с порога, не здороваясь, начал говорить.

— Леонид, у меня беда. Катастрофа. Ты помнишь наш разговор про Завод № 22 в Филях?

Я молча кивнул.

— Так вот, они встали. Окончательно. Производство ТБ-3 прекращено по твоему приказу. ТБ-6 и прочие творения Туполева ты зарубил. Новый скоростной СБ еще на бумаге, до серии ему — как до луны. Завод, флагман нашей авиапромышленности, стоит! Директор каждый день обрывает мне телефон, рабочие пишут в ЦК, в «Правду», что их оставили без работы. Еще немного, и начнется бунт. — Он плюхнулся в кресло напротив и вытер лоб платком. — Серго Орджоникидзе рвет и мечет. Что мне делать? Может, черт с ним, возобновим пока производство этих старых «летающих сараев»? Хоть какая-то загрузка…

— Ни в коем случае, — резко прервал его я. — Георгий, мы не можем тратить народные деньги на бомбардировщик, который уже сейчас полностью устарел! Мы будем выглядеть полными идиотами в глазах Хозяина после всего, что было сказано на совещаниях. Возврата к ТБ-3 не будет. Никогда!

— Но что тогда⁈ — почти взвыл он. — Что им делать⁈ Это наш лучший завод, единственный, умеющий производить цельнометаллические самолеты по полному циклу!

Я медленно подошел к шкафу с чертежами.

— У нас есть решение. Готовое, простое и эффективное. Мы просто о нем забыли в суете последних месяцев.

Я развернул на столе большой синий лист кальки. На нем был изображен угловатый, до предела функциональный трехмоторный самолет с характерной «рубленой» кабиной и гофрированной обшивкой.

— «Юнкерс-52», — сказал Маленков, узнав силуэт. — Точно. Мы же еще два года назад, по твоей наводке, закупили и лицензию, и несколько машин. Но…

— Да, — подхватил я, — но тогда все это увязло. Сначала Туполев сопротивлялся, не желая видеть на своем заводе «чужака». Потом были проблемы с адаптацией под наши двигатели, с технологией. Потом немцы начали темнить, не передали всю документацию. Но основа-то есть! Оснастка частично готова! А главное — сейчас армии и гражданскому флоту как воздух нужен массовый, надежный транспортный самолет!

— Но моторов-то все равно нет! — возразил он. — Под него же нужен Райт-Циклон, наш М-25, а Швецов его еще не довел до ума!

— Моторов пока нет. Согласен, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Но я лично обещал товарищу Сталину, что они будут. И они будут. Нет никаких причин считать что Швецов не справится. В течение 6 месяцев моторы будут. А завод должен начать работать уже сейчас. Дай им приказ: разворачивать серийное производство планеров Ю-52 под маркой, скажем, ТС-22. Транспортный самолет, двадцать второй завод. Пусть строят фюзеляжи, крылья, ставят их на шасси. Да, пока — без моторов. Будут стоять в углу заводского поля и ждать своего часа. А как только Швецов даст первые серийные двигатели, мы поставим их на готовые машины и сразу получим эскадрилью транспортников. А там, глядишь, и СБ подтянется.

Маленков выдохнул с облегчением. Решение было простым, логичным и, главное, оно позволяло ему немедленно отчитаться и перед Орджоникидзе, и перед Сталиным, и потушить назревающий пожар.

— Да, это выход! — он хлопнул себя по колену. — Транспортник… Это же и для армии, и Севера, и для десанта, и… Вот бы еще с пассажирским самолетом что-то порешать!

Он подался вперед, его маленькие, живые глазки маслянисто заблестели.

— Ты же знаешь, Хозяин после этого случая с французом просто одержим состоянием нашей гражданской авиации. На последнем совещании он прямо сказал, что наши АНТ-9 и калининские К-5 — это позор. Медленные, неудобные, «летающие гробы». А Аэрофлот — это же лицо страны! Иностранные делегации летают, послы…

— Ты прав, Георгий, абсолютно прав, — я прервал его, чтобы он не сбил меня с мысли. — «Юнкерс» — это отличная рабочая лошадка, в транспортной авиации — так уж точно. Но для гражданской он плохо подходит. Тут, особенно для международных линий, нужен самолет другого класса. Скоростной, комфортабельный, современный. Такой, чтобы не стыдно было показать иностранцам.

Я подошел к шкафу и достал подшивку американских авиационных журналов, которые мне доставлял Спецотдел. Я быстро нашел то, что искал. На глянцевой странице был изображен изящный, стремительный двухмоторный моноплан с идеально гладкими, «зализанными» формами.

— Вот, — я положил журнал перед Маленковым. — Douglas DC-1. Новейшая американская машина. Он только что вышел на линии. Цельнометаллический, с убираемым шасси, скоростной. Это самый совершенный пассажирский самолет в мире на сегодняшний день.

Маленков с уважением присвистнул.

— Красавец. Но нам такой не продадут…

— Продадут, — сказал я с абсолютной уверенностью. — Американцы — те еще торгаши. За хорошие деньги они продадут что угодно. Но… — я сделал паузу, — я думаю, мы можем получить нечто большее: доступ ко всем их технологиям — к производству полумонококов, к их знаменитым штампованным профилям…

Маленков, обрадованный возможности разом решить эту застарелую проблему, вскочил, полный энергии.

— Это… это гениально, Леня! — выдохнул он. — Хозяин будет в восторге! С такой идеей можно идти к нему прямо сейчас! Я подготовлю записку…

— Погоди, Георгий, — остановил я его. — Не торопись. Идея еще сырая. Дай мне пару дней все обдумать, взвесить. Разговор с Хозяином, сам знаешь, должен быть подготовлен «от и до».

Маленков удалился, возбужденно бормоча что-то о «новых горизонтах», оставив меня наедине с рождающимся в голове грандиозным планом. Я подошел к окну. Внизу шумела Москва, а я мысленно уже был там, за океаном, и в моей голове разрозненные, мучившие меня проблемы складывались в единую, дерзкую и невероятно рискованную комбинацию.

Идея Маленкова была золотой жилой. Но он видел лишь ее верхушку — красивый новый самолет для Аэрофлота. А я видел всю ее бездонную глубину.

И постепенно у меня в голове начала складываться грандиозная, многоходовая комбинация. Простой авиазавода… недовольство Сталина пассажирской авиацией… моя отчаянная нужда в американской аэродинамической трубе… Все эти, казалось бы, не связанные друг с другом проблемы вдруг начали сходиться в одной точке.

Маленков ушел, полный энтузиазма, а я остался один на один с этой случайно подброшенной им идеей. Пассажирский самолет… «Дуглас»… В голове, как шестеренки сложного механизма, начали сходиться и зацепляться друг за друга разрозненные до этого факты, проблемы и решения.

Дуглас DC-1 — самый совершенный пассажирский самолет в мире на сегодняшний день. Но скоро появится его младший брат, который станет легендой 40-х годов: Дуглас DC-3. В той истории, которую я помнил, Советский Союз в итоге именно на DC-3 закупил лицензию, и начал выпускать под маркой Ли-2. Эта машина стала становым хребтом всей нашей транспортной авиации на десятилетия. Но сейчас, в тридцать четвертом, никакого DC-3 еще не существовало. Он появится только через год или два, по заказу какой-то авиакомпании. Сейчас был только его предшественник, DC-1, выпущенный в единственном экземпляре прототип. Сейчас же у них готовился к выпуску DC-2, Аэрофлоту не очень-то интересный: всего 14 пассажирских мест…

И тут в голове, как вспышка, родилась дикая, почти наглая мысль. А что, если?..

Что, если не ждать, пока американцы сами его создадут? Взять и выступить в роли того самого заказчика!

Дрожа от возбуждения, я бросился к столу и принялся рисовать схему. План начал обретать зримые, почти осязаемые контуры. Я, от лица Советского Союза, как главный и самый желанный покупатель, прихожу к Дугласу и говорю: «Ваш DC-2 великолепен. Но для наших сибирских просторов он узковат. Мы готовы купить у вас лицензию и заказать гигантскую партию машин при одном условии: вы для нас, по нашему техническому заданию и за наши деньги, разработаете его увеличенную, более широкую версию. С фюзеляжем, вмещающим не два, а три кресла в ряду».

Последствия такого хода были колоссальными.

Во-первых, мы не просто покупаем самолет — мы инициируем и оплачиваем создание лучшего в мире транспортника, получая на него все права. Их сделают то ли 10, то ли 15 тысяч… и с каждого мы получим лицензионные отчисления.

Во-вторых, и это было куда важнее, — под предлогом «технического контроля» за разработкой нашего, «советского» DC-3, я получал легальный, почти неограниченный доступ на заводы Дугласа. А это означало доступ ко всем их революционным технологиям. Под предлогом «технического контроля и приемки» на завод Дугласа в Калифорнию отправляется большая группа наших лучших инженеров. Они получают легальный, почти неограниченный доступ ко всей американской технологии. К их знаменитому плазово-шаблонному методу, к технологии штамповки силовых профилей, ко всей организации конвейерного производства. Мы не просто покупаем самолет — мы крадем всю их производственную школу, экономя годы и миллионы. Наши инженеры получают возможность не просто краем глаза подсмотреть, а буквально под микроскопом изучить всю их производственную культуру. А там есть что изучить!

И, наконец, третье (и главное). На фоне этого многомиллионного, взаимовыгодного, тесного и дружеского сотрудничества… моя маленькая, почти частная просьба «продуть» в их аэродинамической трубе модель «спортивного самолета» для какой-то швейцарской фирмы будет выглядеть сущим пустяком. В разгар нашего плодотворного сотрудничества, когда американцы получают наши деньги и видят в нас лучших друзей, я, как руководитель делегации, подхожу к мистеру Дугласу с одной маленькой, частной просьбой. Говорю, что одна наша подставная швейцарская фирма проектирует маленький гоночный самолет. И прошу, в виде дружеской услуги, «продуть» его модель в их великолепной аэродинамической трубе. За отдельную, щедрую плату. Откажет ли он своему главному, многомиллионному клиенту в таком пустяке? Никогда. И под видом «гоночного самолета» мы получим точные, бесценные данные по аэродинамике нашего сверхсекретного истребителя.

Черт, я сам собой горжусь. Из ничего родился прекрасный план, где каждая часть прикрывала другую, и все вместе они решали десяток моих самых насущных проблем. Оставалось лишь найти способ «продать» эту грандиозную аферу Сталину.

Собственно, а почему замыкаться только в рамках авиапрома? Там много чего есть! Автомобили повышенной проходимости — те самые «Студебеккеры». Новые радиолампы. Авиационные приборы. Оборудование для нефтепереработки и нефтехимии. И многое, многое другое.

Решено — эта поездка должна стать операцией по тотальному технологическому ограблению Америки! Пока основная делегация будет заниматься самолетами, мои люди из Спецотдела, работая под прикрытием инженеров и торговых представителей, должны будут решить еще несколько задач государственной важности. Добыть технологию производства особый «желудевых» ламп у компании RCA — это мозг для наших будущих радаров. Потолковать со Зворыкиным — ведь радарам нужны еще и дисплеи. Закупить образцы авиационных турбокомпрессоров — это сердце для высотных разведчиков. Получить образцы полистирола у Доу Кемикал — это нервы для наших радиостанций. И самое, пожалуй, важное — достать у Дюпон формулу тетраэтилсвинца, присадки для получения 100-октанового бензина. Без него все наши новые, форсированные моторы — просто куски дорогого металла.

В общем, заняться в Америке есть чем. Там уйма технологий, нужных для решения проблем, стоявших перед обороной страны. Оставалось лишь одно — найти способ «продать» эту авантюру Сталину. Очень уж не любил он транжирить валютные средства.

Крепко подумав, я понял — чтобы все это реализовать, провернуть эту грандиозную, почти фантастическую аферу, нужен был союзник. Могущественный, прагматичный, пользующийся абсолютным доверием Хозяина и, что самое главное, лично заинтересованный в этой поездке. И такой человек был мне известен только один — Анастас Микоян.

Я позвонил ему по «вертушке» и попросил о встрече по неотложному делу. Через час я уже был в его кабинете.

Я начал издалека, с проблемы простоя завода в Филях, а затем плавно перешел к недовольству Сталина состоянием пассажирской авиации.

— … и мы с Георгием Максимилиановичем подумали, Анастас Иванович, что было бы здорово не просто латать дыры, а совершить прорыв. Закупить в Америке лицензию на их новейший «Дуглас».

Микоян слушал внимательно, и идея ему явно нравилась.

— Правильно мыслите. Хороший пассажирский самолет — это престиж страны.

— Но чтобы провернуть такую сделку, нужна делегация особого уровня, — я перешел к главному. — Нужен человек, который сможет говорить с этими американскими капиталистами на равных. Член Политбюро. Например, нарком, отвечающий за работу советской пищевой промышленности, который по долгу службы интересуется их технологиями консервирования и заморозки…

Он хитро прищурился, поняв, куда я клоню.

— Идея хорошая. Но очень дорогая. Валюта, сам понимаешь…

— Мы окупим ее сторицей, — заверил я его. — Но я подумал, что и для вас, для вашей отрасли, это может быть уникальная возможность. Увидеть их мясокомбинаты, холодильные установки. Привезти оттуда технологии, которые помогут накормить страну.

Анастас Иванович явно заинтересовался. Помощник наркома уже дважды заглядывал к нам, пытаясь понять, когда Микоян освободится для других посетителей. Но мы вс говорили и говорили. Однако я видел, что он колеблется — чтоо-то ему мешало признать мою правоту. И тут я решил выложить свой главный, личный козырь:

— Поездка будет сложной. Мне нужен будет помощник, которому я доверяю. Технически грамотный, с блестящим знанием английского. Я хотел бы взять с собой вашего брата, Артема. Он сейчас активно участвует в проектировании нашего нового истребителя, работает в группе Яковлева. Для него увидеть заводы «Дугласа», их организацию труда, их технологии — это была бы бесценная школа. Он вернется оттуда другим человеком, с новым восприятием инженерных задач…

Это оказался очень сильный аргумент! Микоян откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

— Леонид, дорогой! Ты кого угодно уговоришь! — Хорошо, — он посерьезнел. Поговорю с Хозяином. Думаю, он поддержит. И валюту на самолет, и на твои… — он сделал многозначительную паузу, — … «сопутствующие технические нужды», я выбью. Готовь предложения по маршруту, и кандидатуры в делегацию!

Я вышел из его кабинета с чувством почти полной победы. Казалось, все складывалось идеально. Я вернулся к себе в ЦК, чтобы отдать первые распоряжения по подготовке поездки.

И в этот момент в кабинете резко, пронзительно зазвонил телефон «вертушки». Я снял трубку.

— Леонид Ильич? — голос на том конце был мне незнаком, но в нем слышалась тревога. — Вас беспокоит заведующий родильным отделением кремлевской больницы…

Внутри все оборвалось.

— Что с женой? — выдохнул я.

— У Лидии Николаевны начались преждевременные роды. Состояние тяжелое. Мы делаем все возможное, но, сами понимаете…

Я не помню, как бросил трубку. Не помню, как выбежал из кабинета, ничего не сказав ошеломленному помощнику. Я помню только оглушительный стук собственного сердца и одну-единственную, отчаянную мысль, бившуюся в мозгу: «Только бы им помогли! Только бы они были живы!»

Глава 4

Ясный, морозный день. Сегодня — первый день весны, но зима пока и не думает сдаваться. Из окон родильного отделения Кремлевской больницы на улице Грановского открывался вид на заснеженный Александровский сад и строгие, зубчатые стены нашей древней крепости. У московских властей в лице Мельникова наконец-то дошли руки до кремля: стены постепенно реставрировались, приобретая привычный мне карминно-красный цвет, на башнях двуглавых орлов меняли на звезды. Но мне было не до красот. Я стоял в гулком коридоре, вдыхая стерильный, больничный запах, и ждал.

Наконец, дверь палаты отворилась, и вышла Лида. Бледная, осунувшаяся, но с таким счастливым, таким светлым выражением лица, какого я у нее еще никогда не видел. За ней медсестра в накрахмаленном чепце несла маленький, туго спеленутый сверток белого байкового одеяла.

— Девчонка, — прошептала Лида, когда я осторожно, боясь дышать, заглянул внутрь. — Похожа на тебя.

Из свертка на меня смотрело крошечное, сморщенное, красноватое личико и пара серьезных, темных глаз. Дочка. Моя дочь. Семимесячная, появившаяся на свет раньше срока, но, как сказал профессор Плетнёв, «удивительно крепкая и жизнеспособная». В этот момент все мои грандиозные планы, все интриги, вся борьба за власть и будущее страны потеряли всякий смысл. Был только этот маленький, живой комочек, который сопел во сне, и огромная, всепоглощающая волна нежности и ответственности, накрывшая меня с головой.

Девочку решили назвать Галей. Первые недели дома превратились в один сплошной, сумбурный день, наполненный новыми, непривычными заботами. Пеленки, распашонки, марлевые подгузники, которые нужно было стирать и кипятить. Детская кроватка, которую мне доставили прямо из спецраспределителя. Бессонные ночи, когда Галочка плакала, и мы с Лидой, растерянные и невыспавшиеся, по очереди качали ее на руках.

Я старался как можно больше времени проводить дома, забросив почти все дела. Впервые за долгое время мы с Лидой были по-настоящему вместе, объединенные этой общей, радостной и немного пугающей заботой. Она полностью погрузилась в материнство, и на ее лице снова появилось то спокойное, умиротворенное выражение, которое я так любил. Казалось, все тревоги и обиды прошлого ушли безвозвратно. Я был счастлив. Абсолютно, безоговорочно счастлив.

Эта хрупкая идиллия рухнула в одночасье. Однажды утром я заметил, что глазки у дочки воспалились, припухли, а из уголков сочится гной. Лида, бледная от страха, пыталась промывать их слабым раствором марганцовки, но становилось только хуже. Вызванный по «вертушке» профессор Плетнёв, осмотрев ребенка, нахмурился.

— Бленнорея, — произнес он это страшное, незнакомое слово. — Гнойный конъюнктивит. Очень неприятная вещь у новорожденных. Будем лечить ляписом.

— Промойте фурацилином, — машинально, на автомате, брякнул я, вспомнив, как это делалось в прошлой жизни.

Плетнёв удивленно поднял на меня брови.

— Чем-чем, простите? Фура… цилином? Никогда не слышал о таком препарате, голубчик. Что это?

И тут я замолчал, чувствуя, как ледяной пот выступил на лбу. Фурацилин. Ну конечно — его же еще не изобрели. Этого простого, но эффективного при глазных инфекциях антисептика не существует… Как и многого, многого другого.

Плетнёв ушел, а я остался один на один с внезапным, чудовищным осознанием ужасающей хрупкости в этом мире детской жизни. В моей памяти, в моем мире, большинство детских болезней были досадной неприятностью — прививка, таблетка, несколько дней дома. А здесь… Здесь все было иначе. Я вдруг с ужасающей ясностью вспомнил то, о чем старался не думать. Вспомнил жуткие главы из учебников по истории медицины. Дифтерия, с ее серыми пленками в горле, от которой дети задыхались в страшных мучениях. Скарлатина, корь, полиомиелит, (одна из его жертв — ни много ни мало, президент США), превращавший здоровых малышей в беспомощных калек. Коклюш. Туберкулезный менингит, который был стопроцентным смертным приговором. Целый легион невидимых убийц, поджидавший каждого ребенка, и против которого у медицины этого времени практически не было оружия.

Моя маленькая, беззащитная дочка, лежавшая сейчас в своей кроватке, была мишенью для них всех.

Страх, холодный, животный, сжал сердце. Я, человек, перекраивавший судьбы стратегических отраслей, оказался абсолютно бессилен защитить своего собственного ребенка. И в этот момент страх сменился яростью. Злой, холодной яростью. Если в этом мире нет лекарств, значит, они должны появиться. Причем — немедленно!

Но как? Фурацилин… убейте меня, не знаю, ни — как его делают, ни — кто его придумал. Так, а что я знаю? Ну конечно же — Флеминг и его заплесневелая чашка Петри! Вроде бы он уже открыл этот свой пенициллин, только вот производство было налажено уже во время Второй мировой войны. И еще… сульфаниламиды. Да! Простой, как хозяйственное мыло, белый стрептоцид, который в моей прошлой жизни стоил копейки и лежал в каждой аптечке. Он должен, он просто обязан уже где-то существовать!

На следующий день, едва дождавшись утра, я бросился в библиотеку ЦК. Заказав подшивки немецких химических журналов, я впился в них взглядом, ища вслепую, по ключевым словам: «бактерии», «инфекция», «краситель». Голова шла кругом от незнакомых формул. Становилось ясно, что без помощи профессионала я утону в этом море информации.

Рука сама потянулась к «вертушке». Только вот кму звонить? Наркомздрав — бюрократы. Нужен был не просто чиновник, а ученый с незашоренным взглядом, с глобальным видением, способный мыслить широкими, междисциплинарными категориями. И такой человек был. Вавилов.

Николай Иванович Вавилов. Гениальный биолог, генетик, путешественник, человек планетарного масштаба, будущая жертва репрессий, а на сегодняшний день — вице-президент Академии Наук… Кто, как не он, создатель учения об иммунитете растений, мог понять идею борьбы с инфекциями на фундаментальном уровне? Вот с ним-то и надобно потолковать!

— Соедините меня с вице-президентом Академии Наук, товарищем Вавиловым.

Через несколько минут в трубке раздался его энергичный, живой, чуть торопливый голос с характерным, почти ленинским картавящим акцентом.

— Вавилов слушает!

— Николай Иванович, здравствуйте. Брежнев из ЦК беспокоит. Прошу прощения за вторжение, но у меня вопрос чрезвычайной важности, требующий вашей консультации.

— Слушаю вас внимательно, Леонид Ильич, — в его голосе не было ни подобострастия, ни чиновничьей сухости. Был лишь живой интерес ученого.

— Николай Иванович, по линии научно-технической разведки к нам поступили отрывочные сведения о разработке в Германии принципиально нового класса синтетических антибактериальных препаратов. На основе, предположительно, сульфаниламидной группы. Мне необходима немедленная консультация — кто у нас в Союзе может быть в курсе этих работ и способен их оценить?

На том конце провода на мгновение повисла тишина, а затем Вавилов задал несколько точных, профессиональных вопросов, которые мгновенно показали глубину его эрудиции.

— Сульфаниламиды… Интересно. То есть, речь идет не о природных соединениях, вроде лизоцима, а о чистой синтетике? И каков предполагаемый механизм действия? Они действуют как бактерициды, то есть, убивают микроб, или как бактериостатики — подавляют его размножение, давая организму справиться самому? Это принципиально разные подходы.

Я был ошеломлен. Он, биолог, мыслил категориями фармакологии так, будто это была его родная стихия.

— Предположительно, — осторожно ответил я, — как, эээ, «бактериостатики». Но информация крайне скудная.

— Понятно. То есть, это не яд, а скорее, «конкурентный ингибитор»… — пробормотал он в трубку, думая вслух. — Вам нужен не просто химик-органик. Вам нужен человек на стыке химии и микробиологии. Фармаколог. Думаю, вам сможет помочь профессор Маштаков из Института экспериментальной медицины. Он как раз недавно вернулся из командировки в Германию и мог слышать об этих работах в кулуарах. Я попрошу его немедленно с вами связаться.

— Спасибо, Николай Иванович. Вы мне очень помогли.

— Не за что, Леонид Ильич. Если немцы действительно нашли способ химически блокировать размножение бактерий в живом организме, — в его голосе прозвучало неподдельное восхищение ученого, — это открытие по своему значению будет сравнимо с пастеровской вакцинацией. Ну что же, было бы прекрасно, если бы кто-то этим занялся. Это очень важно.

Через час профессор был у меня в кабинете. Это был немолодой, интеллигентный человек с живыми, умными глазами. Я повторил ему свой вопрос о новых препаратах против заражения крови.

— Да, Леонид Ильич, — его лицо мгновенно оживилось. — По некоторым данным, немцы совершили настоящий прорыв. Но они пока держат его в строжайшем секрете, не раскрывая подробностей.

— Что известно на сегодняшний день?

Маштаков развел руками.

— Немногое. Все началось год-два назад. Один из их врачей, Герхард Домагк, обнаружил, что красный краситель, который они используют в текстильной промышленности, обладает невероятной способностью останавливать смертельные стрептококковые инфекции у мышей. Они назвали его «Протозил». Иногда используют термин «красный стрептоцид». Но формула красителя — строжайший патентный секрет концерна ИГ Фарбен. Мы пытались ее разгадать, но это очень сложный азокраситель.

Я посмотрел на профессора.

— Скажите, а само действующее вещество, которое, собственно, и убивает бактерии, они выделили?

Профессор удивленно пожал плечами.

— Трудно сказать. Скорее всего, нет. Они продают и патентуют именно сложный краситель. Зачем им раскрывать свой секрет? Возможно, он и активен только в такой, сложной форме.

— А я так не думаю, — сказал я медленно, глядя на него в упор. — Я думаю, что немцы сами до конца не понимают, что открыли. Профессор, я ставлю перед вами и вашим институтом задачу государственной важности. Забудьте про сложный краситель. Возьмите его предполагаемую основу. Надо выявить действующее вещество. Вполне возможно, что это простейший и уже известный химикат, который просто никто не догадался проверить на антибактериальную активность. С вашим начальством я все утрясу. Займитесь этим немедленно!

Профессор смотрел на меня с изумлением. Моя уверенность, моя постановка задачи, идущая вразрез с очевидной логикой («зачем синтезировать часть, если можно пытаться скопировать целое?»), должно быть, казались ему странными. Но он был человеком системы.

— Хорошо, Леонид Ильич. Я поставлю эти опыты в план исследований.

Услышав это, я не мог сдержат улыбку. Определенно, через несколько недель он прибежит ко мне с докладом, который изменит всю советскую, а может, и мировую медицину. Но, прежде чем отпустить профессора, я решил прощупать и второе, не менее важное направление.

— Профессор, еще один вопрос, если позволите. Чисто теоретический, — сказал я как можно более небрежно. — Во время вашей стажировки в Европе, вам не попадались на глаза работы английского микробиолога Флеминга? В частности, его давняя, кажется, двадцать девятого года, статья о бактерицидном действии плесени Penicillium.

Маштаков нахмурился, явно пытаясь вспомнить.

— Флеминг… Флеминг… Ах, да! — его лицо прояснилось. — Кажется, припоминаю. Что-то о лизисе стафилококков на чашке Петри. Забавный лабораторный казус. По-моему, эту работу никто не воспринял всерьез. Он ведь так и не смог выделить чистое действующее вещество. Так, наблюдение. Интересно, но совершенно непрактично. А почему вы спрашиваете, Леонид Ильич?

— Просто любопытство, — я пожал плечами. — Люблю всякие научные курьезы. Спасибо, профессор, вы мне очень помогли.

Он ушел, а я остался сидеть, глядя на пустую доску. Непрактично. Лабораторный казус. Они просто не понимали, какое сокровище лежит у них прямо под ногами, и никто не хочет его поднять. Что ж. Значит, подниму я!

Ну что же, надеюсь, открытие стрептоцида не заставит себя ждать. Но тревога за дочь не отпускала, заставляя думать о более фундаментальных, стратегических угрозах, от которых не спасет порошок из аптечки. Пенициллин, как не крути, нужен, причем не только нам, но и всему миру.

Пришлось снова беспокоить Академию Наук. На этот раз мой запрос был другим: мне нужен был лучший в стране специалист по бактериофагам и лизоцимам — природным врагам бактерий. Ответ пришел почти сразу, и он был однозначен: «Профессор Ермольева Зинаида Виссарионовна. Других специалистов такого уровня в Союзе нет».

Я вызвал ее к себе в тот же день. В кабинет вошла не тихая женщина-ученый, а настоящий вихрь. Энергичная, с волевым, резким лицом и уверенными манерами. Она не села, а скорее, рухнула в кресло напротив, с ходу начиная говорить.

— Товарищ Брежнев, я крайне признательна за вызов, но времени у меня в обрез! В Астрахани вспышка холеры, я должна лететь туда через два дня, у меня не готов холерный бактериофаг…

— Успокойтесь, Зинаида Виссарионовна, — прервал я ее. — Вопрос, который мы обсудим, возможно, важнее вспышки холеры. И он тоже касается спасения миллионов жизней.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Вы знакомы с работами английского профессора Флеминга? В частности, с его статьей двадцать девятого года о бактерицидных свойствах плесени Penicillium notatum?

Она на мгновение задумалась.

— Да, конечно, читала. Интересное наблюдение. Лизис стафилококков… Но, насколько я знаю, работа не получила развития. Он не смог выделить чистое действующее вещество. Так, лабораторный казус.

— Это не казус, — сказал я жестко. — Это самое мощное антибактериальное оружие на планете. И мы должны получить его. Я включаю вас в состав правительственной делегации, которая через несколько недель отправляется в Европу и США. Официальная цель вашего визита — изучение опыта организации санитарной службы. Неофициальная и главная: вы летите в Лондон. Вы встречаетесь с профессором Флемингом. Вы должны оценить перспективность его работы и, если это возможно, добыть образец его культуры.

Ермольева смотрела на меня, и в ее глазах медленно разгорался азартный, понимающий огонь. Она была не просто ученым. Она была бойцом, и она мгновенно оценила масштаб и дерзость поставленной задачи.

— А если он не даст? — спросила она прямо. — Это ведь его открытие.

— Даст, — сказал я с абсолютной уверенностью. — Он ученый, а не коммерсант. Для него это забытый эксперимент. А вы, Зинаида Виссарионовна, должны убедить его, что в ваших руках этот «лабораторный казус» превратится в лекарство, которое спасет человечество. Вы это умеете.

Она резко кивнула, ее лицо стало собранным и решительным.

— Я поняла вас, Леонид Ильич. Будет сделано. Но… виза? Выезд за границу… это же…

— Это я беру на себя, — я снял трубку «вертушки». — Соедините меня с Микояном. Анастас Иванович, здравствуй. Мне нужно срочно, в обход всех очередей, оформить выездную визу для одного очень ценного профессора…

Поездка в Америку, из авантюрной идеи превратившаяся в единственно возможный выход, требовала тщательной подготовки. Но теперь, помимо самолетов, в ее повестку добавился новый, не менее важный пункт — медицина. План усложнился, но и стал более весомым. Теперь я летел за океан не только за оружием, но и за лекарствами.

Но прежде чем улететь, нужно было решить еще одну, «домашнюю» проблему. Я не мог оставить Лиду одну. Не сейчас. Она только-только начала приходить в себя после тяжелых родов, дочка требовала круглосуточного внимания, а тут еще эта работа в НИИ Радиолокации, которую я сам же на нее и взвалил.

Вечером, когда мы ужинали, я осторожно завел разговор.

— Лида, мне нужно уехать. Надолго. Месяца на полтора-два. В командировку. В Америку.

Она подняла на меня уставшие глаза, и в них плеснулся знакомый страх.

— Так надолго? Леня, а как же мы? Как я одна? Галочка совсем крошечная, я ничего не успеваю, с ума схожу от усталости. А если она снова заболеет? Родственники далеко, помочь некому… Пожалуйста, не уезжай.

Ее голос дрожал. Оставить ее в таком состоянии было невозможно.

— Я все решу, — сказал я твердо. — Ты не будешь одна.

В тот же вечер я отправился на Центральный телеграф на Тверской. Обычной почте я не доверял — письмо могло идти неделями. Нужно было действовать быстро и надежно. Подойдя к окошку, я взял бланк для телеграфного денежного перевода. В графе «Адрес получателя» рука вывела уже новый, непривычный адрес: Курская область, город Курск. Семья переехала туда еще год назад.

«Мама. Срочно нужна твоя помощь. Жду. Леонид».

В окошко оператору я протянул бланк и несколько крупных денежных купюр — сумму, значительно превышавшую месячную зарплату квалифицированного рабочего.

— Перевод срочный, — сказал я, — и с оплаченным ответом.

Девушка-оператор, взглянув на сумму и подпись, подняла на меня удивленные глаза, но ничего не сказала, лишь принялась быстро щелкать клавишами телеграфного аппарата. Я знал, что мать, получив такие деньги и такую телеграмму, бросит все — хозяйство, огород, — и сядет в первый же поезд, идущий в Москву. Это был самый надежный способ решить проблему.

Но мать — это одно. Нужен был еще человек, который бы взял на себя всю тяжесть быта, дал бы Лиде возможность хоть немного отдыхать и заниматься работой. Нужна была помощница по хозяйству. Домработница и няня.

Решение пришло неожиданно, через несколько дней. Я, как обычно, обедал в столовой ЦК. Место было шумное, суетливое, но кормили тут дешево и хорошо. Я сидел, рассеянно ковыряя в тарелке, когда ко мне подошла молоденькая девушка-официантка, чтобы убрать посуду. Я и раньше мельком замечал ее — невысокая, круглолицая, с большими, ясными, удивительно добрыми глазами.

— Приятного аппетита, Леонид Ильич, — сказала она тихо, с какой-то особенной, деревенской, мягкой интонацией.

Я поднял на нее глаза. Ей было лет семнадцать, не больше.

— Спасибо.

Она замялась на секунду, а потом, покраснев, спросила:

— А… как ваша доченька? Мы все тут так за вас переживали… Маленькие — они ведь такие хрупкие.

Ее участие было таким искренним, таким неподдельным, что я невольно улыбнулся.

— Спасибо. Уже лучше. Растет понемногу.

— Я маленьких очень люблю, — сказала она просто. — У нас в деревне семерых нянчила.

И в этот момент в голове щелкнуло.

— А как вас зовут? — спросил я.

— Валентина. Истомина.

— Вы давно здесь работаете, Валентина?

— Почти год. После училища распределили.

— А как вам Москва? Нравится?

— Большой город, — она вздохнула. — Шумный. По дому скучаю.

Я посмотрел на ее доброе, открытое лицо, на ее сильные, крестьянские руки. Это было именно то, что нужно. Не хитрая, себе на уме горожанка, а простая, надежная девушка из деревни, для которой работа в доме ответственного товарища станет подарком судьбы.

— Валентина, — сказал я, принимая решение. — А вы не хотели бы сменить работу? Мне в дом нужна помощница. Помогать жене с ребенком. С хозяйством. С проживанием, полным обеспечением. Подумайте. Если согласны — завтра же подойдите в мой сектор в ЦК. Я все устрою.

Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми, полными изумления и счастья глазами. Она еще не знала, что в этот момент ее судьба, и, отчасти, моя собственная, делали крутой, непредсказуемый поворот.

Глава 5

За окном гаснут московские огни, а я сижу в гулкой тишине своего кабинета в здании ЦК. Гора бумаг на столе, остывший чай в стакане, и единственное светлое пятно — круг света от зеленой «наркомовской» лампы. Дико хочется спать — с тех пор как Лида с малышкой вернулись домой, я совершенно не высыпаюсь. Мысли шевелятся тяжело, как мельничные жернова. Вот вроде бы хорошая у меня идея с поездкой в США. А как ее реализовать?

Во-первых, поездка кандидата в члены ЦК в Америку — это очень даже непросто. Это вам, граждане, не командировка в Рязань. Это, между прочим, политический акт государственной важности, обставленный таким количеством барьеров, что проще было, кажется, пешком до Луны дойти.

К 34-му году процедура оформления загранкомандировки уже была отработана до мелочей, как ритуал в древнем жреческом культе. Сначала — официальная докладная записка в ЦК. Не просто просьба, а талмуд на сотню страниц с детальным обоснованием: цели, задачи, сроки, смета в валюте с точностью до цента, полный состав делегации с объяснением, зачем нужен каждый конкретный человек, и, главное, — какой немедленный и сокрушительный эффект все это даст для обороноспособности Союза.

Но нести эту записку в Политбюро, вернее, теперь — в Президиум ЦК «вхолодную» — дохлый номер. Сначала ее должны завизировать все заинтересованные стороны. Нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе. Нарком обороны Ворошилов. Куратор внешней торговли Микоян. Каждый из них должен был увидеть в этой затее свой интерес и поставить свою подпись. С Микояном я, допустим, договорился. А остальные? Может получиться так, что Микояна как раз в Америку отправят, чикагские скотобойни смотреть, а вот меня — нет.

Потом, когда все подписи собраны, бумага, обложенная этими визами, как икона драгоценным окладом, ляжет на стол… Ежову, как главе Оргбюро ЦК. У него она может зависнуть на… неизвестно какое время. А параллельно с этим твою душу и биографию вывернут наизнанку в другом, куда менее приятном ведомстве. Запросы в НКВД, досье, характеристики, проверка всех родственников до седьмого колена… Перед отъездом — обязательный инструктаж у Ягоды, где тебе поставят пару-тройку разведывательных задач и прикрепят «искусствоведа в штатском», который будет следить за каждым твоим шагом.

Ну а когда наконец бумага «вызреет», решение по ней, прохаживаясь с трубкой по своему кабинету, будет принимать один человек, имя которого вы, конечно же знаете. И решение это будет зависеть не только от виз и от цифр в смете, но и от его настроения, подозрений, сиюминутного видения ситуации.

В общем — да. Ситуация!

Ладно, рассмотрим ситуацию с другой стороны. Вот приду я к Орджоникидзе. Попрошу визу на заявление. А зачем ему это? Как его убедить? Очевидно, ему надо что-то пообещать! Скажем, присмотреться в Америке к каким-то изделиям, интересным Наркомтяжпрому. То же самое с Ворошиловым. Да и с остальными!

Нащупав решение, я в волнении заходил по кабинету. Наверняка у всех наших наркомов найдется, на что посмотреть за границей. Импортное оборудование нужно решительно во всех отраслях! Причем дело надо представить так, будто вопрос с моей поездкой уже решен, иначе наркомы или не проявят интереса, или захотят ехать сами. «Я тут в Америку собираюсь, прикупить кое-что по своей линии. С товарищем Сталиным уже поговорил, да. Конечно, одобряет! А вам не надо ничего присмотреть? Могу взять вашего человека в делегацию!» И вот когда у меня наберется целый пакет насущных заказов — идти с ними в Президиум. Уж тогда меня не отфутболят!

В общем, надо действовать как в старом еврейском анекдоте: встречаются два коммерсанта. «Слушай, — говорит один, — купишь вагон первоклассного мармелада за двадцать тысяч долларов?». «Конечно!» — отвечает второй. Они ударяют по рукам, и один бежит искать вагон мармелада, а второй — двадцать тысяч долларов.

Открыв окно кабинета, я закурил, пуская клубы дыма в вечернее мартовское небо.

Ну хорошо. Допустим, поездку я получу. Другой вопрос — мне надо получить санкцию на приобретение американской лицензии на ДС-3. Вот тут и крылась главная ловушка.

Я сам, своими руками, только что пролоббировал постановку на производство «Юнкерса-52» на заводе в Филях. Машина надежная, как чугунная гиря, настоящая рабочая лошадка. И я прекрасно представлял себе будущий разговор в его кабинете.

— Таварищ Брэжнев, ми уже купили у немцев хороший транспортный самалет. Зачем нам еще один, американский? Ви что, хотите паставить на конвейер сразу два типа машин? Распылять средства? Создавать бардак в снабжении?

И возразить на это было бы нечего. С точки зрения железной логики централизованного планирования он был бы абсолютно прав. Два разных транспортных самолета в одной нише — это непозволительная роскошь, преступное разбазаривание ресурсов.

Переубедить его? Доказать, что «Дуглас» на голову выше «Юнкерса», что это машина следующего поколения? Почти невозможно. Ведь ДС-3 еще не существовало! Как доказать, что это самолет хорош, если его еще нет? Все это были бы лишь слова, техническая лирика.

Беда в том, что и сумма-то выходила немаленькая. Сама лицензия могла стоить 150–200 тыс долларов. Но мало купить лицензию — надо приобрести еще несколько готовых самолетов для исследования, некоторое количество машинокомплектов для отверточной сборки, чтобы быстрее пустить самолет в производство, да еще конструкторские и консультационные услуги. Плюс перевод дюймовых размеров в метрические. В общем, цифры складывались в одну, совершенно немыслимую сумму: полтора миллиона долларов. По самым скромным подсчетам, на поездку понадобится полтора миллиона долларов. На один единственный транспортный самолет!

Нда… Пробить покупку еще одного транспортника, пусть и лучшего в мире, я не мог. Сталин, при всей своей широте в вопросах мировых революций, в тратах государственных денег был весьма бережлив. Каждая валютная копейка проходила через госаппарат, как верблюд через игольное ушко. А без сделки с Дугласом рушилась вся моя хитроумная комбинация. Без многомиллионного контракта не будет ни дружеского расположения, ни доступа на их завод, ни, самое главное, той самой «маленькой услуги» с их аэродинамической трубой.

Круг замкнулся. Мой гениальный план, который решал все, сам уперся в неразрешимое противоречие, которое я же и создал. Тупик стал еще более глухим. Нужно было искать другой предлог. Другую, совершенно неочевидную дверь, в которую можно было бы протиснуться со своим истребителем.

На следующий день я решил позвонить начальнику Управления ВВС РККА Алксниса.

Утро началось не с кофе, а с моего звонка Алкснису. Не дожидаясь, пока новость о поездке дойдет до него по аппаратным каналам, я решил сам нанести упреждающий удар и заручиться поддержкой самого главного заказчика самолетов — Военно-воздушных сил.

— Яков Иванович, приветствую. Брежнев. Есть принципиальное решение Политбюро о большой технологической командировке в Штаты. Будем смотреть авиацию. Мне нужно ваше мнение: какие машины нужны армии как воздух, а в наших КБ пока даже в проекте не значатся?

В трубке на мгновение повисла тишина. Алкснис, прямолинейный и резкий, как штыковая атака, обдумывал вопрос.

— Интересный разговор, Леонид Ильич, — пророкотал он наконец. — Давай по порядку. Истребитель? Поликарпов пыхтит, скоро выкатит и биплан И-15, и моноплан И-16. Вы с Яковлевым, я слышал, вовсю работаете над И-17… В общем, тут мы худо-бедно справляемся. Ближний бомбардировщик? Туполевская бригада вот-вот выдаст СБ. Машина обещает быть скоростной. Тоже закроем позицию.

— Транспортные самолеты? — осторожно подкинул я, прощупывая почву.

— Транспортники? — он хмыкнул. — Тьфу на них. Летающие сараи. У нас на вооружении триста штук ТБ-3. Да, медленные, но в качестве десантно-транспортных еще лет десять послужат. Да и «Юнкерс» твой, говорят, на заводе в Филях запускают. Нет, транспортники — это не боль.

Он сделал паузу, и я понял, что сейчас прозвучит главное.

— А вот что нам действительно нужно, так это три вещи. Первое — замена старику ТБ-3 в роли дальнего бомбардировщика. Нужен современный, скоростной, высотный тяжелый бомбардировщик. Второе — замена Р-5. Нужен двухместный многоцелевой разведчик и легкий бомбардировщик, «рабочая лошадка» для поля боя. И третье, самое главное, Леонид Ильич, — его голос стал жестким, как сталь, — нам нужен штурмовик! Настоящий летающий танк! Бронированный, с мощным пушечным вооружением, способный висеть над головой у пехоты и вколачивать в землю вражеские траншеи, пушки, танки. У нас для этого нет ничего! Вообще ничего! И никто этим толком не занимается!

— Понял, Яков Иванович, — я быстро делал пометки. — Значит, главный приоритет — штурмовик. Только вот, Яков Иванович, давай уточним терминологию, чтобы мы говорили об одном и том же, — я взял карандаш. — Что именно вы понимаете под словом «штурмовик»? Какие характеристики, какова его тактика применения?

— Характеристики — скорость под 350 км/ч, 300–400 кг бомб, двухместный с задней огневой точкой, радиус действия — 200–300 км. Тактика простая, как трехлинейка! — с энтузиазмом загремел в трубке Алкснис. — Это самолет, который работает на предельно малых высотах, буквально над верхушками деревьев. Незаметно, на малой высоте и высокой скорости, подходит к цели, внезапно выскакивает из-за леса или холма и обрушивается на неподготовленного врага! С двадцати-тридцати метров он кладет бомбы точно в цель, поливает траншеи свинцом из пушек и пулеметов — и уходит! Всё!

— А как же зенитный огонь? На такой высоте его же расстреляют из любого ручного пулемета.

— Ерунда! — отмахнулся командующий ВВС. — В этом-то вся и хитрость! На бреющем полете у него огромная угловая скорость. Ни одна зенитка, ни один пулеметчик за ним просто не успеет поймать прицел. Он пронесется как молния, и пока враги головы поднимут, его уже и след простыл! Для этого и броня не особо нужна, главное — скорость у земли и маневренность.

Я слушал эту, мягко говоря, спорную теорию, и у меня холодело внутри. Доктрина «неуязвимости на бреющем полете» — прямой путь к чудовищным потерям, что и будет доказано в первые месяцы грядущей войны.

— Ясно, — осторожно сказал я. — А что вы думаете насчет другой концепции штурмовки? Пикирующий бомбардировщик. Он подходит к цели на большой высоте, вне зоны досягаемости зениток, а потом сваливается на нее в отвесном пике, обеспечивая высочайшую точность бомбометания.

Алкснис в трубке фыркнул.

— А, эти американские штучки… Игрушки для воздушных парадов! Я видел их кинохронику. Чушь собачья. Во-первых, это технически сложно. Нужны воздушные тормоза, особая прочность конструкции, специальная подготовка летчика, чтобы он в штопор не свалился и сознание от перегрузок не потерял. Во-вторых, пока он будет выходить из этого своего пике, его любая зенитка собьет, как куропатку. Им, конечно, интересно получить такой самолет — японские линкоры бомбить. А нам-то зачем? Нет, Леонид Ильич, это не наш путь. ВВС РККА не цирковые трюки нужны, а простая и надежная машина для большой войны.

— Понял, Яков Иванович, — я быстро делал пометки. — Значит, главный приоритет — низковысотный, скоростной штурмовик.

— Кровь из носу, — отрезал Алкснис. — Будешь у американцев — смотри их «Кертиссы», «Валти». Все, что работает по наземным целям. Нам нужен или готовый образец, или хотя бы технология…

Записав данные, я задумался. Ну вот, можно говорить и о других машинах. Повод для поездки вырисовывается железобетонный.

Ну что, небо было «прикрыто». Пора было вернуться с небес на землю. Следующим в моем списке был начальник Управления механизации и моторизации РККА, Иннокентий Андреевич Халепский. Именно от него зависела вся танковая и автомобильная политика армии.

Взяв трубку, я попросил соединить с ним.

— Иннокентий Андреевич, Брежнев беспокоит. Собираю сводную заявку для большой поездки в США. Могу прикупит нужные технологии. Что нужно вашему ведомству? О чем душа болит?

В трубке раздался усталый вздох. Халепский был человеком, похороненным под лавиной производственных проблем.

— Леонид Ильич, да вы наши нужды лучше нас самих знаете, — пробасил он. — Все одно и то же. Дизель никак не идет, ни танковый, ни автомобильный. С топливной аппаратурой — сущий ад. Копируем бошевскую, а она не работает как надо. Станков нет, точности нет.

— Топливную аппаратуру я записал, — сказал я. — А что насчет трансмиссий? Планетарные передачи нужны?

— Чрезвычайно! Как воздух. Для танков — особенно. Да мы же это с вами уже обсуждали…

— Хорошо. А автомобили? С полным приводом, повышенной проходимости?

— Да нет, — без особого интереса ответил он, — это, пожалуй, излишество. Сложно, дорого в производстве. Нам бы с обычными полуторками и ЗИСами разобраться, наладить массовый выпуск без брака.

Услышав это, я тихонько вздохнул. Да, в чем-то он был прав. Даже «простые» заднеприводные автомобили с трудом давались нашей промышленности. Только вот иногда надо заглядывать за горизонт. А Халепский мыслил категориями сегодняшнего дня. Нужно было зайти с другой стороны.

— Понятно. Что еще? Может, шасси для бронеавтомобилей?

Иннокентий Андреевич мгновенно оживился.

— Вот это нужно! Обязательно! Наши БА на базе грузовиков на первом же бездорожье садятся на брюхо. Нужна крепкая, надежная база, способная таскать по грязи бронекорпус и башню с пушкой.

Ну вот ты, дружок, и попался.

— Так оно, наверное, должно быть полноприводным, это шасси? Чтобы из любой грязи вылезать?

В трубке повисла пауза. Я прямо чувствовал, как в голове у начальника УММ РККА ворочаются тяжелые шестеренки.

— Хм… — протянул он. — Пожалуй, что так. Да. Чтобы по раскисшей дороге таскать несколько тонн брони, все колеса должны грести… Мы, конечно, работаем над шасси Кегресс, и результаты обнадеживают. Но полный привод тоже подошел бы. Пожалуй, вы правы, Леонид Ильич.

— Значит, записываю, — подытожил я, скрывая улыбку. — Технология дизелей, топливная аппаратура, планетарные передачи и, главное, — образец трехосного полноприводного грузовика. Иннокентий Андреевич, я составлю тогда записку, а вы завизируете — и сами, и у Климента Ефремовича. Хорошо?

Повесив трубку, я с удовлетворением посмотрел на свои записи. Халепский, сам того не поняв, только что санкционировал мне поиск машины, о существовании которой он даже не подозревал. Машины, которая станет одним из символов будущей Победы.

«Студебеккер». Да. Именно он мне и нужен.

Теперь стоило подыскать союзников. Кому первому позвонить? Кто самый главный «интересант»? Конечно, хозяин тяжелой промышленности, самый могущественный промышленник Союза; тяжеловес, которого уважает и слушает Хозяин. Серго Орджоникидзе.

Рука сама тянется к «вертушке».

— Соедините меня с наркомом Орджоникидзе.

Несколько долгих, напряженных гудков. Наконец в трубке раздается его глухой, немного усталый баритон.

— Слушаю.

— Серго, добрый вечер. Брежнев. Прошу прощения за поздний звонок, есть неотложное дело.

— Говори, Леонид, — в голосе ни тени удивления. Эти люди живут в другом измерении времени.

— Серго, у нас появилась возможность совершить мощный технологический рывок в авиастроении. Купить в Америке лицензию на машину, которая опережает все, что у нас есть, на пять-шесть лет. Но это вопрос комплексный. Он немедленно потянет за собой производство новых двигателей, новые требования к бензину, к металлургии, к приборостроению… В общем, надо прикинуто — какие технологии нам нужно приобрести, и составить заявку.

Я замолкаю, давая ему обдумать сказанное. Пауза в трубке длится, кажется, целую вечность. Слышно только, как он тяжело дышит.

— Мысль интересная, товарищ Брежнев, — наконец произносит он, и в его голосе я улавливаю нотки неподдельного интереса. — Я проработаю вопрос в рамках совей системы. А вы завтра утром представьте мне развернутые соображения!

Повесив трубку, я выдохнул с облегчением. Ну, дело пошло: теперь главное — собрать пул заказов и правильно разыграть перед Хозяином карты.

Знал бы я тогда, на что себя обрекаю…

* * *

Следующее утро началось не с кофе, а с оглушительного телефонного трезвона. Стоило Орджоникидзе дать отмашку на сбор заказов в своей системе, как мой кабинет превратился в штаб фронта во время генерального наступления. Слух о «большом американском посольстве» разлетелся по московским наркоматам со скоростью лесного пожара. Я едва успевал записывать. Следом на линии висел начальник Управления приборостроения:

— Леонид Ильич, как коммунист, Христом Богом молю: добудьте документацию на автопилоты «Сперри»! Наши летчики в облаках слепнут, как котята, бьются!

Звонили химики, требуя разузнать про крекинг-установки. Двигателисты — про новые карбюраторы «Стромберг». Мой старый учитель по Бауманке, Владимир Яковлевич Климов, просил присмотреться к американским турбокомпрессорам; кроме того, очень нужны были магнето. Копирование французских образцов для двигателя «Испано-Сюиза» сильно задерживалось. Позвонили из НАТИ:

— Леонид Ильич, — услышал я в трубке голос Александра Сергеевича Егорова, директора автотракторного института, — никак не можем наладить производство топливной аппаратуры для автомобильного дизеля! Год назад купили лицензию у «Зауэра», а плунжерные насосы сделать не можем!

Кроме Наркомтяжпрома, в азартную игру «закажи Брежневу подарок из Америки» вскоре включились и другие ведомства. Видимо, слух о грядущей поездке быстро вышел за границы ведомства Орджоникидзе. Даже медицина не осталась в стороне — Бурденко, директор нейрохирургического института, просил какое-то хитрое оборудование для переливания крови.

Лавина чужих нужд, проблем и надежд накрыла меня с головой. Я чувствовал себя дирижером, по мановению палочки которого вступает огромный, слаженный оркестр. Моя частная, по сути, авантюра на глазах превращалась в государственный проект такой мощи, что остановить его теперь не смог бы даже сам Сталин.

И именно в этот момент, на пике триумфа, зазвонила «вертушка» ВЧ. В трубке раздался мягкий, вкрадчивый голос Лазаря Моисеевича Кагановича.

— Леонид, здравствуй. Мне Серго сказал, ты в Америку собрался? Хорошее дело затеял, большое. Орджоникидзе очень хвалил.

От этого елейного тона у меня почему-то похолодело внутри.

— И он тут решил, — Каганович сделал едва заметную, театральную паузу, — усилить твою делегацию. Для политического веса. С тобой поедет мой старший брат, Михаил.

Я замер, до побелевших костяшек сжимая эбонитовую трубку.

— Он сейчас, ты знаешь, проходит стажировку. У него впереди — назначение на очень крупный пост в оборонной промышленности. Так что пусть съездит, посмотрит, как работают капиталисты, поучится. Заодно и тебе будет хороший помощник. Присмотрит там… за порядком.

Я пробормотал что-то благодарственное, не помня себя. В трубке щёлкнуло, и наступила тишина, показавшаяся мне могильной.

Ну вот. Только этого мне не хватало!

Глава 6

Михаил Каганович был старшим братом всесильного Лазаря. Как водится, Лазарь Моисеевич активно «толкал» вверх карьеру брата, сделав его заместителем самого Серго Орджоникидзе. Но даже это высокое назначение рассматривалось как «стажировка». Теперь же в недрах Наркомтяжпрома зрела реорганизация — из него собирались выделять Наркомат вооружений, и на пост руководителя прочили Кагановича-старшего.

Чтобы охарактеризовать это управленческое решение, у меня не хватало матерных слов. Михаил Каганович был человеком, о невежестве которого в аппаратных кругах ходили легенды. Это ведь он на недавнем показе новой техники, тыча пальцем в кок винта самолета, во всеуслышание спросил конструктора: «А зачем вы ему такую мордочку приделали?». Насколько я помнил ход развития событий, Каганович-старший с задачей руководства оборонной промышленностью ожидаемо не справится, будет снят и в преддверии ареста покончит с собой.

И этот вот человек, эта «мордочка с винтом», теперь по воле Лазаря Моисеевича поедет со мной. Охренеть от счастья!

Конечно, и думать нельзя было о том чтобы отказаться. Однако вставал вопрос — если все наши партийные вельможи напихают мне свадебных генералов — то кто же будет работать? На Кагановичах далеко не уедешь — нужны настоящие специалисты, что будут пахать на все сто, смогут подобрать гарантированно нужные лицензии, разговаривать на одном языке с американскими инженерами.

В общем, надо срочно набирать в делегацию команду молодых, перспективных, толковых инженеров.

Проще всего было с авиацией — несомненно, надо было брать Яковлева, Микояна, иии. наверное, все (состав делегации не резиновый). По топливному оборудованию, пожалуй, лучшая кандидатура — Чаромский, конструктор дизельных двигателей. А вот остальные кандидатуры надо было изучать.

Первым делом я решил заняться транспортом. Стране нужен «Студебеккер» — машина, которая в моей памяти была неразрывно связана с ленд-лизом и дорогами войны. Но просто купить ее было нельзя — ее еще не существовало. Надо было заставить американцев ее для нас изобрести. Для этого мне нужен был очень толковый инженер, верящий в необходимость внедрения у нас производства полноприводного грузовика.

Изучив досье, я понял, что такой специалист в Союзе только один: Виталий Андреевич Грачев. Молодой конструктор с Горьковского автозавода, занимавшийся освоением производства трехосных полуторок.

Хорошо, Надо будет направить телеграмму в Горький, вызвать его для разговора. Также надо найти людей на покупку новых технологий крекинга. Для общения с Флемингом — взять Ермольеву. И еще нужны специалисты по радиооборудованию — тут надо будет спросить Лиду. Так, черт, я же опаздываю!

Вскочив, я бросился собираться. Надо было ехать на вокзал, встречать маму.

* * *

Суета Курского вокзала, пропитанная запахом угля, махорки и мокрых ватников, нахлынула, стоило мне выйти из казенной «Эмки». Я стоял на перроне, и всматривался в клубы пара, из которых медленно, с лязгом и шипением, выползал почтовый поезд из Курска.

Наконец, я увидел ее. Спускавшуюся по высоким ступенькам вагона — маленькую, в стареньком платке и поношенном платье. Мою мать. Простая русская женщина с усталыми, но такими знакомыми глазами. За последние годы она будто усохла, морщинки у глаз стали глубже, а в волосах прибавилось седины.

— Мама! — я шагнул навстречу, подхватывая ее неуклюжий фанерный чемоданчик.

— Леня, сынок! — она обняла меня, и я почувствовал знакомый с детства запах — чего-то печеного, сухого и родного.

Она с опаской садилась в большую черную машину, боясь испачкать сиденье. Всю дорогу до дома она молчала, с изумлением глядя на широкие, гудящие улицы Москвы, на которых за час увидела больше автомобилей, чем имелось во всем Курске.

Дома, в тепле, отогревшись горячим чаем, она наконец разговорилась. Я сидел за столом, а она, качая на руках свою первую, крошечную внучку, тихим голосом рассказывала новости. Новости были плохие.

— Отец совсем сдал, Леня. Сердце пошаливает, давление. Говорит, это ему на заводе аукнулось, у прокатного стана. Работать уже не может, сидит дома, хмурится целыми днями…

Я молча слушал.

— Яшка-то вымахал, лоб здоровый. Работает в Курске на маслобойном заводе. Вот я тебе оттуда масла привезла, добротного, ароматного… Вера совсем невеста, ее пристраивать надо, замуж выдавать… А я, видишь, тоже сдала сильно…

Она говорила, а я смотрел на ее натруженные, в узелках вен, руки, и во мне поднималась холодная, тихая ярость. Ярость на эту безысходность, на эту обыденную нищету, из которой я вырвался сам, но в которой оставалась вся моя семья.

— Мама, — сказал я тихо, но так, чтобы в голосе не было и тени сомнения. — Собирайтесь. Все. Переезжаете в Москву.

Она замерла, подняв на меня испуганные глаза.

— Да как же это, Леня… Куда ж мы…

— Квартиру я выбью, — отрезал я. — Отца здесь в лучшую кремлевскую больницу положим, на ноги поставят. Яшку в институт пристрою, а Веру — на курсы. Хватит вам мучиться.

Она смотрела на меня, и по ее морщинистым щекам медленно потекли слезы. Слезы облегчения.

— Слышала я, Лёня, что ты тут большим человеком стал. Аж не верится!

Вечером, когда мать, уставшая с дороги, уже легла спать, я говорил с Лидой. Она сидела в кресле, умиротворенная и спокойная, какой я не видел ее уже давно. Появление свекрови и расторопной, тихой Вали сняло с нее неподъемный груз быта.

— Валя — это просто золото, а не девушка, — говорила она, улыбаясь. — А с твоей мамой мне так спокойно. Она все знает, все умеет. Я теперь хоть выдохнуть могу.

Она помолчала, потом подошла ко мне и положила руку на плечо.

— Я знаю, тебе надо ехать. Теперь я спокойна, Леня. Мы справимся. Поезжай, конечно. Твоя работа сейчас важнее.

В ее голосе не было ни капли прежнего страха или упрека — лишь понимание и поддержка.

Позже, перед сном, я зашел в детскую. В своей кроватке, под легким одеяльцем, тихо сопела Галочка. Рядом с кроваткой в кресле дремала мать. В дверях стояла Лида. Я смотрел на них, на трех самых главных женщин в моей жизни, и чувствовал, как спадает с плеч последнее напряжение. Дочка тихо сопела в кроватке, и в квартире стояла та редкая, хрупкая тишина, когда можно было поговорить о чем-то, кроме пеленок и колик.

— Пойдем, попьем чаю! — предложил я. — Заодно расскажешь мне, каковы последние новости о радиолокации? Я с этими истребителями упустил последние новости. Есть какой-то прогресс?

— Да, последнее время было много хороших вестей. Первые опыты сделаны, Леня. Они обнадеживают — помешивая чай, произнесла супруга. — Иностранные специалисты подсказали несколько очень интересных решений. Мы научились «видеть» самолет на расстоянии в несколько десятков километров. Но, судя по всему, мы вновь уперлись в стену. Без новой элементной базы дальнейший прогресс почти невозможен.

— Что ты имеешь в виду? В чем конкретно проблема?

— В радиолампах. Наши приемники слишком «шумные», они ловят больше собственных помех, чем полезного сигнала. Но решение, кажется, есть. Его подсказал доктор Лео Мандель, ты помнишь, тот блестящий физик из Германии, которого ты вытащил.

Я кивнул. Мандель был одним из тех редких гениев, которых мне удалось вовремя вытащить из лап нацистов и перевести в Москву, в наш Институт радиолокации.

— Он привез из последней зарубежной командировки несколько образцов новейших американских радиоламп RCA. Мы их называем «желудевые». Мы их проверили на наших макетах — эффект поразительный! Чувствительность приемника возрастает в разы, помех почти нет.

— Что это за лампы такие? — спросил я.

— О, это чудо инженерной мысли! Они крошечные, размером с желудь. У них нет громоздкого цоколя, а выводы электродов сделаны из тончайших проволочек и впаяны прямо в стеклянный баллон. Из-за этого у них очень низкая собственная емкость и индуктивность, и они идеально работают на сверхвысоких частотах, которые нам так нужны для точной локации. В Америке, как говорит Мандель, они не секретны, их можно купить в любом приличном радиомагазине. Но нам же нужны не три лампы из магазина! Нам нужно наладить их массовое отечественное производство! А технологии у нас нет.

Я взял ее руку.

— Хорошо. Я еду в Америку. Считай, что технология производства этих ламп у нас в кармане. Добуду. Что еще? Где еще «узкое место»?

Лида глубоко вздохнула.

— Еще — большие проблемы с экраном…

— Еще — большие проблемы с экраном… — Понимаешь, радар ведь не говорит голосом: «Вижу самолет». Он рисует картинку. Отраженный от цели сигнал отклоняет электронный луч, и на экране электронно-лучевой трубки появляется всплеск, отметка. По положению этой отметки на экране оператор и определяет, где находится враг — его дальность и азимут. Экран — это и есть то единственное окно, через которое мы смотрим на воздушное пространство.

Дочка захныкала во сне. Лида отлучилась к ней, а я задумался. До чего же сложно вести сразу столько направления, как это делаю я!

— Так вот, это «окно» у нас сейчас — вернувшись, продолжила супруга, — мутное и слепое. Мы используем люминофоры на основе сульфида цинка, такие же, как в осциллографах. Отметка от самолета на них вспыхивает яркой точкой и тут же гаснет. За то время, пока антенна радара делает полный оборот, — а это несколько секунд, — оператор уже забывает, где была первая отметка. В итоге он не видит траекторию цели, не может понять, куда она летит. Чтобы следить за самолетом, ему нужно не отрываясь смотреть в одну точку экрана, буквально гипнотизировать ее. А если целей десять? Это невозможно! Нам нужен люминофор с длительным послесвечением. Такой, чтобы отметка от самолета не гасла сразу, а медленно угасала, оставляя за собой на экране хорошо видимый «хвост», след. Только так оператор сможет видеть всю воздушную обстановку целиком.

Она устало потерла глаза.

— А такого люминофора у нас нет. И как его делать, никто не знает.

— Без американской элементной базы мы слепы, Леня, — устало продолжила она. — Наши радары — это пока малополезные игрушки. Нужны отечественные «желудевые» лампы — «уши», что позволят нам услышать слабый отраженный сигнал. Но нам нужны еще и «глаза». Мы бьемся над созданием электронно-лучевых трубок, но все, что получается, — это тусклая, расплывчатая клякса на стекле, которая гаснет через секунду. А нужна яркая, четкая точка, которая будет «помнить» отметку хотя бы несколько секунд.

Последние слова заставили меня задуматься. Яркий, четкий экран с управляемым лучом… Что-то мне все это напоминает!

— Лида, постой, — меня словно ударило током. — Да это же не компонент радара. Это — телевизор!

Супруга печально улыбнулась.

— Лёня. Можно называть это «телевизор», или как угодно еще. Но это необходимо приобрести и внедрить!

Лида принялась убирать со стола, оставив меня с проблемой наедине. Ну, что такое телевизор, я представляю. Знакомо мне и второе имя этой технологии — Владимир Зворыкин, русский эмигрант, сейчас работающий на компанию RCA. Наверняка он более, чем кто бы то ни было, знает про люминофоры с долгим послесвечением, — те самые, что нужны нам, как воздух. Но как к нему подобраться?

— Слушай, Лида… Инженер Зворыкин — кто в Союзе может говорить с ним на одном языке? Кто сумеет разговорить его?

Лида задумалась, и ее лицо вдруг прояснилось.

— Есть такой человек — профессор Катаев из Института связи. Говорят, он сумасшедший гений. Ученик Зворыкина, почти одновременно с ним изобрел свою передающую трубку, но кто об этом знает… Он один поймет, о чем спрашивать.

* * *

На следующий день в моем кабинете сидел худой, нервный, горящий энтузиазмом человек с лихорадочным блеском в глазах. Семен Исидорович Катаев был одержим телевидением, и это было видно с первого взгляда.

Я начал издалека, с официальной части.

— Семен Исидорович, вы включены в состав правительственной делегации. Мы едем в США для изучения передового опыта. В частности, вас ждет визит в исследовательский центр компании RCA.

Катаев подался вперед, глядя на меня, как ребенок, которому пообещали показать волшебную страну.

— Вы… вы хотите сказать, я смогу увидеть лабораторию Зворыкина?

— Вы сможете поговорить с ним лично, — подтвердил я, нанося решающий удар.

Профессор был мой. Он был готов на все. И тогда я перешел к главному.

— Официально вы едете изучать технологию телевещания. Но меня, Семен Исидорович, — я сделал на этом слове ударение, — их сетка вещания интересует в последнюю очередь. Мне от вас нужно три вещи. Первое — конструкция их электронных пушек. Второе — системы отклонения и фокусировки луча. И третье, самое важное, — состав и технология нанесения на экран люминофоров с длительным послесвечением. Вы должны все увидеть, запомнить, зарисовать. Вы меня поняли?

Он кивнул, все еще находясь под гипнозом открывшихся перспектив. Он не понимал, зачем мне вдруг понадобились эти люминофоры. Но это было и неважно. Со временем поймет.

Формирование команды было еще далеко не закончено, когда в тишине моего кабинета раздался резкий, требовательный треск «вертушки». Я поднял трубку. Голос Поскребышева, сухой и безжизненный, как скрип несмазанной двери, произнес всего одну фразу:

— Товарищ Сталин хочет вас видеть. Приходите немедленно! Что мне ответить Иосифу Виссарионовичу?

— Сообщите — внезапно осипшим голосом ответил я — буду через пятнадцать минут!

Поскребышев с другой стороны линии дал отбой, а я все сидел, сжимая трубку ВЧ, слушая короткие, частые гудки. Похоже, до Хозяина дошли слухи о моей самодеятельности. И к чему это приведет — вообще неизвестно.

Ладно, что ж — момент настал! Взял со стола тяжелую, распухшую от бумаг папку — список заказов и пожеланий, где собралась вся мощь советской промышленности, вся ее боль, слабость и надежда. Пойду объясняться и убеждать, что поездка действительно нужна.

Чего я только не передумал за эти пятнадцать минут, шагая по длинным кремлевским коридорам! Мои шаги гулко отдавались от высоких сводчатых потолков, тонули в кладбищенской тишине. Красные звезды на ковровой дорожке, казалось, прожигали подошвы ботинок. Мимо проплывали тяжелые дубовые двери, безмолвные часовые, строго глядящие со стен портреты вождей. Мне то и дело попадались люди, я машинально кивал им, но чувствовал себя невероятно одиноким в этом ледяном лабиринте власти, наедине с бешено колотящимся сердцем и весом папки в руке.

Приемная оказалась пуста. Посреди комнаты на огромном столе были аккуратно, веером, разложены свежие советские и зарубежные газеты, среди которых я мельком заметил глянцевую обложку американского «Лайфа». Поскребышев, сидевший за своим столом у левой стены, молча кивнул в сторону небольшой комнаты, которую аппаратчики в шутку называли «предбанником». Дежурный полковник охраны, не глядя на меня, произнес заученную фразу:

— Оружие имеется?

— Нет.

— Проходите!

Двустворчатая дверь с тамбуром беззвучно открылась и закрылась за мной. Я оказался в кабинете. В воздухе стоял густой, тяжелый запах табака «Герцеговина Флор». Сталин сидел за большим письменным столом в самой глубине кабинета, заваленным книгами и бумагами, и раскуривал трубку. При моем появлении он встал из-за стола и, по своему обыкновению, стал расхаживать по кабинету.

— Здравствуйтэ, товарищ Брэжнев. У нас в Президиуме ЦэКа ходят слухи что вы собрались эмигрировать в Америку! — с хитринкой в глазах произнес он, вплотную подходя ко мне.

По тону я понял, что Хозяин не сердится на мое самоуправство.

— Басни это, товарищ Сталин! Я верный сын трудового народа! — полушутя, полувсерьез отвечаю ему в тон.

— Ну, «сказка ложь, да в ней намек». Давайтэ, рассказывайте, что вы там задумали!

От сердца отлегло. Кажется, разговор идет нормально.

— Товарищ Сталин, — я положил перед собой на край стола свою увесистую папку. — Речь пойдет о комплексном технологическом перевооружении нашей промышленности с использованием ресурсов американских фирм. Народное хозяйство нуждается в новых технологиях. Вот заявка от наркома Орджоникидзе на технологии крекинга для производства сотого октана. Вот — от командующего ВВС Алксниса на штурмовики. Вот — от профессора Климова на турбокомпрессоры. От приборостроителей, от химиков, от двигателистов, от врачей…

Я начал рассказывать, подробно докладывая по каждому пункту. Сталин медленно прохаживался по ковровой дорожке от стола к книжному шкафу в простенке между окнами. Ходил он мягко, почти бесшумно, не порывисто, но каждое движение было наполнено сдержанной, концентрированной энергией. На пункте о грузовиках повышенной проходимости он остановил меня.

— Пачему Амэрика?

— Потому что только у них есть сборочные конвейеры такого уровня и культура массового производства, которая нам нужна.

— Пачему вы выбрали фирму-банкрот? Ви хотитэ тратить народные дэньги на спасение капиталистов?

— Банкрот, товарищ Сталин, — это не слабость, а наша сила. Он будет сговорчив. За возможность выжить он продаст нам все, что нам нужно, все что можно и что нельзя. А мы сэкономим годы и миллионы.

Он подошел ближе, заглядывая мне в глаза.

— Это авантюра, таварищ Брэжнев. Слишком дорого. Слишком рискованно. Где гарантии, что этот банкрот не впарит нам какое-нибудь барахло?

— Товарищ Сталин, я же не один поеду. Возьму профильных специалистов. Посоветуюсь с ними на месте, телеграфирую в Москву, в профильные НИИ, в ЦК….

Я говорил, а он молча слушал, и взгляд его становился все более жестким, все более непроницаемым. Закончив, я замолчал. Все аргументы были выложены.

Он отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на лежавшее напротив здание Арсенала. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как стучит кровь у меня в висках. Затем он медленно прошелся по кабинету, вернулся к столу, выбил трубку в массивную пепельницу. Время остановилось.

Наконец он поднял на меня свои тяжелые глаза.

— Харашо. Езжайтэ вместе с Микояном. Он — глава делегации. Вы- замэститель. Прэзидиум ЦеКа выделит вам чэтыре миллиона долларов.

Внутри все оборвалось от облегчения. Я победил. Четыре миллиона — очень приличная сумма. Будет на что разгуляться!

Я уже повернулся, чтобы идти, когда его тихий голос догнал меня у самой двери:

— А таварищ Каганович праследит, чтобы ни один народный доллар не был потрачен зря. Он будет контролировать закупки. Можете идти!

Глава 7

Через пару дней я получил выписку из протокола заседания Президиума ЦК. Решение направить в США правительственную делегацию было официально утверждено. Главой делегации ожидаемо назначен опытный Анастас Микоян. Его заместителем по общим и политическим вопросам — Михаил Каганович. Я же получил полномочия по линии закупки научно-технической продукции. На меня возлагалась ответственность за закупки технологий в машиностроении, приборостроении, авиации и металлургии. Формулировка постановления была довольно обтекаемой, но суть ясна: я был мозгом и главной рабочей лошадью всей этой операции, в то время как Микоян выступал политическим знаменем поездки, ну а Каганович… Каганович, стажер хренов, должен был просто быть.

Об окончательном одобрении дела я узнал, что характерно, опять от Микояна.

— Ну что, Леонид, поздравляю! — бодро прокричал он в трубку «вертушки». — Ответственность огромная, так что готовься! Маршрут такой: через три дня выезжаешь ночной «Стрелой» в Ленинград. Там собираем всю рабочую группу делегации, решаем последние вопросы и грузимся на «Смольный». Пароход будет ждать нас со специальным рейсом. Пойдем первым классом, как полагается. Нечего перед капиталистами в драных штанах щеголять.

Перед самым отъездом, выкроив буквально полчаса, я назначил на конспиративной квартире короткую, сверхсекретную встречу с Берзиным, начальником Разведупра штаба РККА — тем, что впоследствии назовут «ГРУ». Он выслушал меня молча, не меняя своего каменного, непроницаемого выражения интеллигентного лица.

— Ян Карлович, — сказал я в конце, — я уезжаю за границу минимум на три месяца. Возможно, командировка затянется. А ситуация в Ленинграде, вокруг Кирова, мне очень не нравится. Там зреет что-то нехорошее.

— Мои люди тоже это чувствуют, — глухо ответил он. — После съезда обострились какие-то странные разговоры вокруг ленинградской парторганизации, особенно у… смежников.

— Я прошу вас, — я посмотрел ему прямо в глаза, — пока меня не будет, возьмите его под свой, личный, негласный контроль. Втайне от «соседей». Пусть ваши лучшие ребята из ленинградской резидентуры присмотрят за ним. Просто присмотрят. И если что — вмешаются.

Он долго молчал, а потом коротко, по-военному, кивнул.

— Будет сделано, Леонид Ильич.

Этого было достаточно. Я знал, что Берзин свое слово сдержит.

Вечер перед отъездом получился тихим и как будто тягучим, как застывший мед. В квартире пахло нафталином из распахнутых платяных шкафов и мамиными пирогами. Суета сборов, казалось, находилась где-то в другом измерении. Мать, поджав губы, уложила в мой жесткий фибровый чемодан теплые шерстяные носки — аргументы о том, что весной в Америке, даже самыми северными из своих штатах находящейся на широте Каменского, очень жарко, на нее не произвели ровно никакого действия. Рядом Валя заботливо заворачивала в полотенце банку вишневого варенья. Эта простая, почти деревенская забота, с вареньем и носками, так диссонировала с грядущей охотой за радиолампами и атомными секретами, что мне не удавалось сдержать улыбку.

Поздно вечером, когда все домашние уже угомонились, я сидел с Лидой на кухне. Я дал ей последние инструкции. Она кивала, не перебивая. Вся наша жизнь в течение двух месяцев сжималась в этом коротком деловом разговоре.

— Я договорился. В твоем распоряжении будет машина с водителем, — сказал я. — Если что-то понадобится, позвони прямо помощнику Микояна. Он все решит.

— Я справлюсь, — тихо ответила она. — Ты главное… возвращайся.

Перед самым уходом я зашел в детскую. В своей кроватке, раскинув ручки, спала Галочка. Ровное, едва слышное дыхание, смешная складочка на щеке. Я долго стоял, глядя на нее, и во мне поднималась тихая нежность. Вся эта погоня за технологиями, весь этот риск, от которого стыла кровь, — все это ради того, чтобы у таких вот маленьких, беззащитных существ было будущее. Другое будущее, без авиабомб и голода.

Я осторожно, боясь разбудить, наклонился и поцеловал ее в теплый, пахнущий молоком лоб. Она слабо причмокнула в ответ и продолжила спать.

* * *

…Глухая ночь. Ленинградский вокзал. Шипящий пар паровоза, отблеск мокрых от измороси рельсов, резкие окрики сцепщиков. У вагона «Красной стрелы» мы стояли с Лидой. Она была в легком пальто, без платка, и ветер трепал ее волосы. Мы молчали. Все слова были секреты. Осталось только это — последнее, отчаянное объятие, в котором смешались страх, надежда и обещание возвращения.

— Береги себя, — прошептала она.

— Ты тоже.

Проводница уже загоняла всех в вагон. Я еще раз поцеловал Лиду, вскочил на ступеньку поезда и обернулся. Поезд, плавно дрогнув, тронулся. Она стояла на перроне, маленькая, одинокая фигурка в огромном, гулком месте вокзала, и смотрела мне вслед. Я стоял у окна, пока ее силуэт не растворился в ночной темноте. Впереди был Ленинград. А за ним — весь мир.

* * *

Поезд шел до Ленинграда примерно 10 часов. Розовым майским утром «Красная стрела», грохоча колесами на стыках рельсов, вошла под закопченные своды Московского вокзала. Ленинград встретил так, как и должен был — моросью, промозглым ветром с невидимого залива и запахом каменного угля. На перроне, среди встречающих, возле сверкающий лаком «Эмки» меня уже ждал молчаливый человек в кожаном пальто.

— От Смольного, товарищ Брежнев. Прошу!

Мы неслись по пустынным утренним улицам. Невский, еще не разбуженный хаосом клаксонов и гомоном толпы, казался нахмуренным и строгим. Здесь особенно чувствовался контраст между шумной, деловой, немного азиатской Москвой, и холодным, чинным, европейским Ленинградом. Его гранитные набережные, идеальные прямые линии проспектов, темные водные каналы — все дышало памятью об имперском прошлом этого самого необычного города нашей страны.

В Смольном, этом бывшем легендарном штабе революции, а теперь — Ленинградском горкоме ВКПб, царила гулкая, деловая суета. Длинные, бесконечные коридоры, натертый до блеска паркет, строгие лица людей с папками, бесшумно скользящие мимо. Киров встретил меня у дверей своей любви, светлого кабинета. Энергичный, улыбающийся, пышный, он экспансивно сгреб меня в объятия.

— А, московский гость! Как доехал? Что-то ты не очень выглядишь. Не спал дорогой?

— Некогда спать, Сергей Миронович, — пока секретарша Сергея Мироновича разливала по стаканам крепкий чай, я сразу перешел к делу. — Времени в обрез, поэтому сразу к главному. Мы в ЦК приняли решение: поездка в Америку должна дать нам не просто красивые самолеты, а всю технологическую цепочку. И начинается эта цепочка с металла. Собственно, за этим я и здесь.

Киров внимательно слушал, и я видел, как загорелись его глаза. Он явно хорошо помнил наш недавний разговор о специализированных научно-технических учреждениях, занимающихся сталями и сплавами.

— Нужно немедленно, не ожидая нашего возвращения, начать организационную работу. Мы создаем здесь, у вас, на базе завода Красный Путиловец и Большевик, два головных всесоюзных института. Первый — НИИ Стали и Брони. Главная, крайне срочная задача — литая танковая броня. Уйти от нашей хрупкой, нетехнологичной брони к вязкой, гомогенной, литой. Дело непростое. Необходимо изучить все: химию, легирование, подготовку отливки башен.

Киров просиял. Он обожал масштабные, большие проекты.

— И правильно! Давно пора! А второй?

— Второй, Сергей Миронович, еще важнее. НИИ Специальных Сплавов. Главная задача — жаропрочные материалы. Они нужны для клапанов авиационных моторов, лопаток турбокомпрессоров. А в самой ближайшей перспективе — для лопаток газовых турбинных реактивных двигателей. Здесь мы не просто отстаем. Мы, можно сказать, в каменном веке!

Сергей Миронович тут же схватил трубку.

— Смольный! Соедините меня с профессором Беляевым из Политехнического университета. Срочно! Николай Ильич? Киров беспокоит. Бросайте все, через двадцать минут ожидаю у себя. Вопрос государственной важности!

Через полчаса в кабинете появился невысокий, седовласый, очень энергичный человек с высокими, пронзительными глазами — профессор Николай Ильич Беляев, светило советской металлургии. Я, кратко изложив ему внутреннюю проблему, сделал упоры на жаропрочных сплавах. Он слушал, не перебивая, постукивая пальцами по столу.

— Товарищ Брежнев, — сказал он, когда я закончил, четко и без всякой подобострастии, — в лабораторных условиях, в тиглях, мы можем получить сплавы, не уступающие мировым. Но проблема в технологии их массового производства! Для получения стабильной плавки таких сплавов с заданным химическим составом и чистотой без импортного оборудования у нас могут возникнуть проблемы. Конкретно — нужны американские электродуговые печи фирмы «Лектромелт».

— Что это такое? — спросил Киров.

— Это единственные в мире печи, — терпеливо пояснил Беляев, — оборудованные системой точного контроля температуры дуги и состава атмосферы в печи. Они позволяют вводить легирующие присадки с ювелирной поверхностью и получать на выходе сплава строго заданные параметры. Без их печей любая наша попытка наладить массовое производство жаропрочных сталей превращается в очень дорогую и опасную лотерею!

Слушая его, я тут же сделал пометку в своем блокноте. Нужны печи — будут печи!

— Спасибо, профессор. Ваше мнение предельно ясно. Таким образом, в списке первоочередных закупок в Америке мы вносим печи «Лектромелт».

Я повернулся к Кирову, который уже сиял от возбуждения.

— Сергей Миронович, теперь вы видите? Задачи колоссальные. Начните подбирать лучшие кадры, ищите площадку под новым корпусом. Оборудование я займусь.

Он твердый, по-мужски, пожал мне руку. Первая, самая важная задача в Ленинграде была выполнена. Фундамент для будущего технологического рывка был заложен.

Из аристократической тишины Смольного «Эмка» нырнула в грохочущий, пропитанный дымом и металлом мир Кировского завода. Бывший Путиловский, колыбель революции и индустриальный гигант, жил в лихорадочной, голодной жизни. В огромных, гулких, как соборы, цехах под тусклым светом фонарей рождались танки.

У ворот меня встретили директор, крепкий хозяйственник сталинской закалки, и главный конструктор танкового КБ — долговязый Семен Александрович Гинзбург На заводских стапелях стояли корпуса Т-28 — громоздких, неуклюжих трёхбашенных «сухопутных дредноутов», гордости РККА. После осмотра основного производства директор Карл Мартович Отс с торжествующим видом подвел меня к одному из танков, стоящему в стороне и сверкающему свежей краской.

— Вот, Леонид Ильич, выполните ваше указание! — пробасил он. — Опытный образец модернизированного Т-28. Сняли пулеметные башенки, как вы и советовали на том совещании. Усилили лобовую броню до пятидесяти миллиметров. Скоро представим его правительственной комиссии!

Танк действительно выглядел лучше. Без нелепых пулеметных башенок он, казалось, стал более приземистым, хищным и грозным. В лучшую сторону изменилась форма верхнего лобового листа — вместо ломаного он стал сплошным.

Я молча обошел его, постучал костяшками пальцев по броне, затем подтянулся и заглянул в люк механика-водителя.

Выбравшись и отряхнув руки, я повернулся к замершим в ожидании похвалы директору и конструктору.

— Это правильный шаг. Но надо продолжить модернизацию.

Я посмотрел прямо на конструктора, который, насторожившись, ждал моего вердикта.

— Первое — вооружение. Ваша короткоствольная пушка КТ-28 — это недоразумение. Она годится только для стрельбы шрапнелью по живой силе. Для борьбы с бронетехникой противника она бесполезна — не пробьет броню ни одного приличного танка. Сюда, в эту башню, нужно поставить новую, мощную 76-миллиметровую пушку Грабина. С ней этот танк сможет бороться и с существующими, и с перспективными образцами иностранной бронетехники. Свяжите связь с Грабиным, как только он создаст танковую пушку, немедленно — за работу!

Конструктор побледнел, но изменился. Установить куда более мощную артсистему в старую новую башню была нетривиальной панелью.

— Вторая — связь. Я не вижу антенного входа. Где радиостанция?

— Так ведь, товарищ Брежнев, рации даются только на командирские машины…

— Снова — здорово! Каждый танк, — отрезал я, — начиная с этой производственной серии, должен быть оснащен рацией. Танк без связи — это слепой, глухой и бесполезный бронированный гроб. Это аксиома, и обсуждать ее мы не будем. И, кстати, неплохо бы на корме танка установить еще и телефон — для связи с пехотой…

Я снова посмотрел на башню.

— И пересмотрите уже форму башни… Один удачный прилет — и весь экипаж в братской могиле. Башня должна быть конической формы, с рациональными углами наклона, чтобы вражеские болванки от нее рикошетили, а не проламывали броню. А самое лучшее — броня двойной кривизны, и это означает — нужна литая башня.

Наступила тишина. Директор завода Карл Отс и главный конструктор Семен Гинзбург были ошеломлены. За пять минут я не просто раскритиковал их работу, а выдал четкую программу прогрессивной машины на год вперед. Чувствовалось, однако, что последняя моя реплика про башню задела Гинзбурга за живое.

— По башне и орудию мы будем работать, товарищ Брежнев, — сказал он, с трудом скрывая раздражение. — Но это все, так сказать, надстройка. А у нас фундамент гнилой. Главная наша беда, наша боль — это ходовая.

Он перешел в контрнаступление, очевидно, желая продемонстрировать, что и он не сидит сложа руки, а решает сложнейшие задачи, спущенные из Москвы.

— Как вы и поручали год назад, мы занялись вопросами — и подвеской, и трансмиссией. С подвеской дела неплохие. Мы разработали и применяли торсионные валы на опытном шасси.

Он превратился в чертежи, разложенные на соседнем столе.

— Результаты удовлетворительные. Ход действительно стал более плавным, удалось высвободить объем внутри корпуса. Конечно, есть проблемы со стабильностью характеристик стали для торсионов, но это вопрос к металлургам. В целом, направление ясное, и мы по нему движемся. А вот с трансмиссией — настоящий ад.

Он с силой ударил ладонью по столу.

— Ваши планетарные редукторы — это какой-то заколдованный круг! Мы изучили все патенты, разработали несколько конструкций. Но ничего не работает как надо! Шестерни крошатся, подшипники горят, сама коробка после часа работы на стенде раскаляется докрасна. Мы не гарантируем ни надежности, ни приемлемого ресурса. Наши механики-водители так и будут вылезать из танка без рук, выжимая эти чудовищные рычаги старой коробки.

Он смотрел на меня с вызовом, почти с отчаянием. Он, один из лучших конструкторов страны, признавался в своей бессилии. Он уперся в тот самый невидимый технологический барьер, о котором я так хорошо знал: отсутствие прецизионных станков, нужных сталей и, главное, — культуры производства.

Я спокойно выдержал его взгляд. Проблемы есть, кто спорит? И их надо решать.

— Я знаю, Семен Александрович, — сказал я тихо. — И я знаю, почему у вас ничего не получается. Вы пытаетесь изготовить швейцарские часы с помощью кувалды и зубила. Проблема не в вашей конструкции. Проблемы в технологиях, которых у нас в стране пока просто нет.

Я повернулся к ним обоим.

— Поэтому одной из целей моей поездки будет закупка необходимых патентов на техпроцессы и оборудование. Купим и прецизионные зуборезные станки и оборудование для термообработки шестерен. И тогда все изменится.

* * *

С «Красного путиловца» мы переехали на завод «Большевик» — второй индустриальный столп Ленинграда, его главный артиллерийский арсенал. В исполинских цехах, в идеальном порядке, стояли готовые артиллерийские системы — от огромных морских орудий до полковых пушек.

Нас проводили в цехе морской артиллерии, гордости завода. На огромных стапелях лежат длинные, изящные стволы 130-миллиметровых орудий для эсминцев и 180-миллиметровых — для новых крейсеров проекта «Киров». Я остановился у чертежей новой 130-миллиметровой установки Б-13 и, повернувшись к главному конструктору, задал вопрос, которого он явно не ждал.

— Угол возвышения — сорок пять градусов? — я ткнул пальцем в чертеж.

— Так точно, товарищ Брежнев.

— Это вчерашний день, — резко заметил я. — Через пять лет любой эсминец, который не сможет вести зенитный огонь первым калибром, будет беззащитной мишенью для пикирующих бомбардировщиков. Будущее — за универсальной артиллерией. Начните продумывать установку с углом возвышения до восьмидесяти пяти градусов и с автоматическим заряжанием на всех углах стрельбы!

Конструкторы переглянулись. Задача казалась им невыполнимой и, главное, — ненужной. И тут вперед выступил главный конструктор артиллерийского КБ завода: человек, сочетавший оригинальное имя — Иван Иванович Иванов — широту взглядов, несомненный талант и невероятно скверный характер.

— Прошу прощения, товарищ из ЦК, — в его голосе прозвучали ехидные нотки. — Но позвольте полюбопытствовать: я прекрасно помню прошлогоднее совещание в наркомате, где вы подвергли резкой, уничижительной критике идею универсального дивизионного орудия. Вы тогда назвали ее «дорогостоящим и бестолковым барахлом, которое плохо стреляет и по танкам, и по самолетам». А теперь вы требуете от нас создать именно такой «компромисс» для флота. Где же логика?

И посмотрел на меня с нескрываемым торжеством.

«Нда, а вы, товарищ „Иван Иваныч Иванов, с утра ходит без штанов“, похоже, из тех, кто любит похваляться способностью вставить шпильку начальству» — невольно подумал я.

— Логика — в диалектике, Иван Иванович. И в специфике боевых действий. Дивизионная пушка на суше — это одно. Главный калибр на эсминце, на море — это совсем другое.

Сделав паузу, я обвел взглядом присутствующих.

— Дивизионная артиллерия действует под прикрытием скорострельных зениток, при поддержке мощный корпусных батарей и артиллерии ТАОН. При угрозе авиаудара со стороны противника они могут вызвать истребители. А теперь давайте возьмем эсминец: этот небольшой корабль находится посреди моря, в сотнях километров от собственных баз. У него нет «соседней батареи». Он один. Каждый грамм веса, каждый квадратный сантиметр палубы у него на счету. Он не может позволить себе роскошь иметь специализированную артиллерию!. Чтобы выжить при воздушной атаке, он должен иметь возможность поднять в небо все свои стволы. Для флота универсальная артиллерия — не компромисс, а единственно возможный путь к выживанию.

Я посмотрел прямо в глаза Иванову.

— Авиация, Иван Иванович, в будущей войне станет главным врагом любого надводного корабля. Не линкоры и не крейсера, а торпедоносцы и маленькие пикирующие бомбардировщики с пятисоткилограммовой бомбой под брюхом. Запомните это!

Иванов молчал. На это ему нечего было возразить.

Из морского цеха мы перешли в опытный. Здесь стояли готовые 76-миллиметровые пушки 3-К, переданные с завода имени Калинина для проведения модернизации. Я подошел к одному из них, провел рукой по холодному, тщательно обработанному стволу.

— Ну, а как продвигаются дела по моему предложению о увеличении калибра зенитки 3-К?

Товарищ Иванов замялся.

— Ведем расчеты, товарищ Брежнев… Дело очень сложное, ответственное…

…и в этот момент из-за станка шагнул высокий, худощавый молодой человек в неловко сидящей на нем форме военного инженера. Его светлые, почти бесцветные глаза горели за стеклами очков.

— Разрешите доложить, товарищ член ЦК! — его голос прозвучал так четко и уверенно, что все обернулись. — Инженер-конструктор Устинов. Ваше предположение…

На мгновение я «поплыл». Сознание мое нырнуло в омут памяти, да так глубоко и резко, что пропали куда-то и заводской цех, и люди вокруг. Устинов… Дмитрий Федорович…

Еклмн, да ведь это же тот самый Устинов! Будущий нарком вооружения во время войны. Будущий министр обороны. Маршал. Один из тех титанов, на чьих плечах будет держаться всякая советская «оборонка» во второй половине двадцатого века. И вот он — совсем молодой, никому не известный инженер, стоит передо мной, сгорая от нетерпения доложить о своих расчетах.

— … полностью подтвердилось! Ствол «немецкой» 3-К имеет колоссальный, почти двукратный запас прочности! Наши расчеты показывают, что мы можем безболезненно расточить его под новым, 85-миллиметровым пространством. Дульная энергия возрастет на сорок процентов! Потолок досягаемости — на полтора километра! Это будет лучшая зенитная пушка в мире!

Устинов говорил быстро, страстно, как безнадежно влюбленный в технику человек. Выслушав его, я задал один-единственный вопрос, и то больше для того чтобы проверить его.

— Хорошо. Мощность мы увеличиваем. А как быть с ресурсом? Увеличение калибра и новое, более мощное зарядное устройство приводят к катастрофическому разгару ствола. Он у вас «умрет» после пятисот выстрелов!

Устинов смотрел на меня с восторгом, как ученик мудрого учителя, который задал именно тот вопрос, которого он ждал.

— Мы рассчитываем ее под дигликолевый порох, как вы и определили на совещании в Москве! У него более низкая температура горения. Мы уже уже посчитали: с этим порохом, даже в увеличенном калибре, живучесть ствола не только не уменьшится, но и, возможно, даже немного возрастет!

В цеху повисла тишина. Я смотрел на этого молодого, одержимого инженера и понимал, что передо мной — тот самый человек, которого я искал. Не просто исполнитель, но будущий организатор всей оборонной промышленности. Человек, способный мыслить системно и видеть на десять шагов вперед. Это я удачно зашел! Найти такой алмаз здесь, в опытном цеху, — успех, сравнимый с открытием нового месторождения нефти. Нужно немедленно взять его под свое крыло!

Я повернулся к ошеломленному директору и Кирову, который с улыбкой наблюдал за этой сценой.

— Этот инженер, — сказал я медленно и отчетливо, — поедет со мной в командировку в Америку. В качестве моего личного помощника по вооружениям.

Это было неслыханно. Немыслимо. Нарушение всех правил и субординаций. Товарищ Иванов, разумеется, сражу зе грудью бросился защищать свои кадры:

— Но, товарищ Брежнев… у него же нет ни визы, ни загранпаспорта, а вы уже скоро едете… это длится месяцы…

Не слушая его, я смотрел на Устинова, который стоял бледный, как полотно, не веря в происходящее. В один миг рухнули все его жизненные планы, и возникли новые — и очень соблазнительные!

— Товарищ Устинов, у вас есть два дня на сборы, — сказал я ему. — Паспорт и визу я обеспечу. Ведь обеспечим же товарищу визу, да Сергей Миронович?

Через час в моей записной книжке появился прямой номер начальника Ленинградского управления ОГПУ. Нужно было ковать железо, пока оно горячо, пока Сталин поддерживает мои начинания, а Киров готов оказать им содействие здесь, в Ленинграде. Мне нужны специалисты.

На Кагановичах далеко не уедешь.

* * *

Насчет визы пришлось звонить напрямую в ОГПУ. Я сообщил дежурному, кто я и чего хочу. Через несколько минут телефон перезвонил. Я снял трубку.

— Товарищ Брежнев? — спросил сухой, безликий голос. — С вами будет говорить начальник Управления ОГПУ по Ленинградской области, товарищ Медведь.

Секундная пауза, щелчок в мембране.

— Леонид Ильич, добрый вечер, — раздался в трубке спокойный, даже какой-то домашний голос. — Филипп Демьяныч Медведь беспокоит, начальник ЛенОГПУ. Мне передали, вы хотите переговорить по поводу выездной визы военинженеру Устинову? Полагаю, это возможно. Однако, я хотел бы обсудить вопрос очно. Не могли бы вы разделить со мной буквально полчаса?

— Конечно! — не видя подвоха, согласился я.

— Прекрасно! Машина для вас уже выслана!

Через десять минут я уже сидел в черной «Эмке», которая неслась по пустынным гранитным набережным в Ленинграде. Подъехали мы не к парадному фасаду монументального здания на Литейном проспекте, а нырнули в неприметную арку и остановились у бокового подъезда. Внутри — тишина, тусклый свет, бесконечные коридоры, пахнущие сургучом и казенной тревогой.

Кабинет Медведя был большим, почти аскетичным: массивный стол, карта в округе на стене, портреты Дзержинского, Менжинского и Ягоды. Сам хозяин кабинета, невысокий, плотный человек с козлиной «феликсовской» бородкой и усталым, одутловатым лицом, встретил меня радушно.

— Прошу, Леонид Ильич, садитесь. Чай? Папиросу? — он пододвинул мне открытую коробку «Герцеговины Флор». — Прежде всего, спасибо за сигнал по инженеру Устинову. Вы правильно обращаетесь напрямую: для ускорения важных партийных дел мы всегда находим возможность устранить любые бюрократические препоны. Документы на вашего помощника завтра к обеду будут готовы!

Он говорил мягко, почти отечески. Я насторожился. Почему-то подумалось, что эта прелюдия — явно не к добру.

Медведь затянулся, выпустил струю дыма и, глядя куда-то в сторону, на портрет Дзержинского, продолжал тем же спокойным тоном:

— Собственно, я вот о чем хотел поговорить: до нас доходят сигналы, Леонид Ильич… Странные сигналы. Если бы вы, сами будучи в Москве, почему-то очень интересуетесь как идут дела в нашем, ленинградском, хозяйстве. Распространяете среди руководящих товарищей… скажем так, тревожные слухи. О якобы готовящемся покушении на Сергея Мироновича.

Он сделал паузу и в упор посмотрел на меня своими блеклыми, ничего не выражающими глазами. Я не чувствовал страха — скорее, холодное, почти отстраненное удивление от скорости их работы. Разговор с Кировым был приватным, в стенах Кремля. И вот, пожалуйста, — оказывается, он прекрасно известен начальнику ленинградского ОГПУ.

— Я не распространял слухи, Филипп Демьянович, — ответил я ровно. — Я поделился с Сергеем Мироновичем информацией, которая показалась мне заслуживающей внимания. Это называется партийная бдительность.

Медведь саркастически усмехнулся.

— Партийная бдительность, — медленно повторил он, произнося пробуждающие слова на вкус. — Хорошее определение. Но вот скажите, Леонид Ильич, такой интересный момент… Откуда у вас, — человека, занимающегося в Москве сугубо промышленными вопросами, вдруг появляется такая, гм, интимная осведомленность о делах в нашем ленинградском аппарате? Кто ваш источник?

Я чувствовал, как внутри все похолодело. Это был главный вопрос. Прямая ловушка.

— Источник ненадежный, — ответил я, старый, чтобы голос звучал как можно более спокойно. — Обрывки разговоров, случайные намеки… В кулуарах 17 съезда я слышал обрывок разговора незнакомых мне товарищей. Они говорили о возможности покушения на Сергея Мироновича. Поначалу я не придал этому значения, но затем… Затем на съезде было много других, сомнительных разговоров… И я решил все-таки предупредить Сергея Мироновича. В порядке «дуть на воду».

— Понимаю, — появился Медведь. — Кулуарные сплетни. Однако, Леонид Ильич, — тут он наклонился вперед, и в его голосе послышались стальные нотки — все же: если вы, как бдительный коммунист, услышали нечто, угрожающее жизни члена Политбюро, почему вы не сочли долгом немедленно проинформировать об этом компетентные органы? Почему вы не пришли с этой информацией к нам в ОГПУ?

— Видите ли, Филипп Демьянович, — я развел руками, рисуя легкое смущение, — именно потому, что сведения были крайне ненадежны, по сути — слухами, я и не счел возможным беспокоить вашу организацию по пустякам. Поднять тревогу, начать расследование из-за чьей-то болтовни… Это было бы безответственно. Я просто, по-товарищески, посоветовал Сергею Мироновичу быть немного осторожнее. Не более того.

Медведь откинулся на спинку кресла и снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было и тени дружелюбия.

— Бдительность — это прекрасное качество. Когда она в правильных руках. А когда нет… Понимаете, в чем дело, Леонид Иль-ич… такие «проявления бдительности» со стороны очень похожи на провокацию. На почве, так сказать, столкнуть лбами ленинградских товарищей с московскими, создать здесь у нас атмосферу нервозности, недоверия. Посеять, так сказать, панику. А паника, как известно, — родная мать измены. Вы ведь умный человек. Вы понимаете, о чем я?

Медведь встал и подошел к окну, заложив руки за спину.

— Сергея Мироновича у нас в Ленинграде и партийцы, и народ очень любят. И поверьте, мы его бережем. Его охраняют лучшие силы нашего управления. И мы, признаться, не очень нуждаемся в советах от гастролеров, даже столь высокопоставленных. Мой вам демократий, товарищеский совет, Леонид Ильич. Занимайтесь тем, что вы уполномочили партию. Занимайтесь вашей Америкой, самолетами, прессами. Это очень важное и нужное дело. А вопросы государственной безопасности в городе Ленина мы как-нибудь займемся сами. Не нужно лезть не в свое дело. Это, знаете ли, может плохо кончиться.

Он говорил об этом без всякой угрозы в голосе, скорее всего, с усталой констатацией очевидного факта.

Когда я вышел из «Большого дома» на промозглую, сырую улицу, чувство триумфа от успешно проведённого дня испарилось без следа. Мое предупреждение Кирову не просто не сработало: оно было перехвачено, вывернуто наизнанку и теперь использовалось в качестве улики, доказывающей мою нелояльность. Похоже, я стал фигурантом в чужой, большой и смертельно опасной игре, правила которой были не ясны. И игроки в этой игре были куда опытнее меня!

Глава 8

Суета последних ленинградских дней закончилась: мы в порту, ожидаем погрузки. У одного из дальних причалов, окутанный промозглой дымкой, стоял под парами наш «Смольный» — не очень большой, но крепкий и ладный пассажирско-грузовой пароход, сверкавший свежей краской.

Самой сложной частью операции была незаметная погрузка самого секретного груза. Я стоял чуть поодаль, наблюдая, как портовые грузчики под началом руководивших погрузкой агентов Спецотдела. Несколько обитых железом ящиков, задекларированных как «детали высокоточного метеорологического оборудования для торгпредства», краном на специальных тканевых стропах, медленно и осторожно опустили на палубу, а затем уже вручную перенесли в самый дальний и сухой угол трюма. В ящиках, любовно укутанный в промасленную ткань, покоился в разобранном виде отполированный до блеска деревянный макет нашего будущего истребителя.

Постепенно на причале собирались члены нашей делегации. К трапу подкатил правительственный автомобиль, и на причал ступил Анастас Микоян, в своей неизменной каракулевой шапке. Следом появился мрачный, одетый в тяжелое кожаное пальто Михаил Каганович. Со мной на борт поднялась моя «команда»: восторженный, впервые попавший за границу Дмитрий Устинов; авиационная группа — сосредоточенный Александр Яковлев и неизменно неунывающий Артем Микоян; за ними — узкие специалисты, мои «охотники за технологиями» — автомобильный гений и энтузиаст Виталий Грачев, и чудаковатый, замкнутый «повелитель радиоволн» Семен Катаев. Оба они держались особняком, каждый — сам по себе, всем своим видом показывая, что сфера деятельности столь далека от понимания обычной публикой, что и разговор затевать незачем. Последней приехала Ермольева — ее привезла служебная машина из Наркомздрава.

Перед самым отплытием прямо на причал въехал длинный черный «Паккард». Из него вышел Киров: Сергей Миронович приехал проводить нас. Мы отошли в сторону от шумной толпы, и я ее раз, пристально посмотрев ему в глаза, произнес.

— Сергей Миронович, я вам говорил про того ненормального, Николаева… Ходяят нехорошие слухи… Вы, пожалуйста, будьте осторожнее. Усильте охрану, не ходите один. Да и неплохо бы проверить ваших архангелов. Время сейчас… нервное.

Он хлопнул меня по плечу, улыбаясь своей широкой, обезоруживающей улыбкой.

— Не беспокойся, Леонид! Кому я нужен? Прорвемся!

Но в его глазах я не увидел прежней беззаботной уверенности. Мои слова, кажется, все-таки заронили в его душу зерно тревоги. Большего я сделать, наверное, не мог.

Наконец, гремя чемоданами, мы взошли на борт. Корабль оказался более роскошным и комфортабельным, чем можно было бы ожидать от гражданского флота пролетарского государства. Впрочем, все встало на свои места, когда мне объяснили, что спроектирован он был «старыми», дореволюционной закваски инженерами, прекрасно знавшими, как должен выглядеть первый класс.

Наконец, над портом пронесся долгий, тоскливый гудок. Мы вышли на палубу.

Пароход, вздрогнув всем своим огромным стальным телом, медленно начал отходить от гранитной стенки причала. Сырой, соленый ветер ударил в лицо, затрепал полы кителей и пиджаков. Прощальные взмахи рук, крики чаек, холодная, свинцовая вода Финского залива — все смешалось в одном остром, пьянящем чувстве предстоящего большого, немного опасного путешествия. На берегу, среди провожающих, я до последнего видел одинокую фигуру Кирова. Он поднял руку и помахал нам.

Корабль развернулся и медленно пошел вперед. Промышленные окраины Ленинграда, трубы заводов и портовые краны медленно растворялись в серой, промозглой дымке.

«Смольный» шел по Морскому каналу, проложенному прямо по дну залива. Около часа мы двигались среди свинцовой, неподвижной глади, и казалось, что вокруг нет ничего, кроме низкого неба и стылой воды. Но вот впереди, прямо по курсу, серая дымка на горизонте начала уплотняться, обретать форму. Из воды, словно призрак, выросла длинная, плоская полоска земли — остров Котлин.

Над ним, пронзая тусклое небо, вознесся золоченый купол Морского собора, увенчанный крестом. Постепенно стали различимы гранитные причальные стенки военной гавани, у которых застыли серые, хищные силуэты эсминцев и подводных лодок. А вокруг, разбросанные по заливу, вырастали из воды угрюмые каменные бастионы — легендарные форты, веками защищавшие вход в устье Невы.

Корабль развернулся, огибая остров, и медленно пошел мимо угрюмых гранитных фортов Кронштадта.

Мы — я, Микоян, Каганович и Устинов — стояли у левого борта, глядя на удаляющуюся землю.

— Эх, хорошо! — пробасил Михаил Каганович, с усилием потирая озябшие руки. — В Лондон, значит, сначала? Говорят, там у них туманы и бабы холодные, как рыба. Не то что в Париже!

Анастас Микоян хитро прищурился из-под густых бровей.

— Ты, Михаил, о бабах меньше думай, а больше о деле. Нам там с фирмой «Роллс-Ройс» вести дела нужно серьезно и внимательно. Изучить их передовой опыт по авиационным моторам.

Устинов, стоявший рядом, молчал. Он, казалось, не замечал ни пронизывающего холода, ни этих разговоров. Он смотрел вперед, туда, где за серой пеленой тумана начинался другой, неведомый мир, и в его светлых глазах горел честолюбивый огонь.

Я же думал о том, что наша странная, хаотично собранная команда должна в ближайшие два месяца буквально выпрыгнуть из штанов, вытряся из штатовцев все их технологические секреты. Иначе грош мне, как руководителю, цена!

Постепенно все покинули палубу. Ушел и я — думать тяжкую думу про закупку в Америке штурмовика для РККА — решать задачку, подкинутую Алкснисом.

И чем больше думал тем меньше мне эта идея нравилась.

Да, ударный самолет был очень нужен нашим ВВС. Применявшийся для этих целей Р-5, выпущенный в аж в 1929 году как разведчик, стремительно устаревал. Биплан со скоростью всего 200 км/ч уже сейчас, в 34 году, считался архаичным. Нужен был новый ударник, только вот… какой?

Военные видели в роли штурмовика одномоторный двухместный самолет, наносящий удары с низких высот. Но я понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Один двигатель в 700 л/с, который мы могли сейчас поставить на перспективный самолет — это слишком мало. Ему предстоит тащить бомбы, броню, вооружение, стрелка, более тяжелый чем у истребителя, планер — и при этом давать сопоставимую с истребителем скорость. Каким образом? Это утопия. Истребитель, лишенный всех этих отягощений и при этом оснащенный точно таким же мотором, всегда его догонит и собьет.

Второй момент — меня смущала концепция применения штурмовика. Вот летит он на низкой высоте. И что? Да, его не видят с земли. Но он сам с этой высоты ни хрена не видит! Даже просто обнаружит цель и выйти на боевой курс для него — проблема. Да что там — невозможно даже просто сориентироваться на местности! Точность поражения тоже никакая. Из-за высокой угловой скорости в него трудно попасть, но и сам он никуда не попадет — прицелиться трудно, если не сказать — невозможно, а бомбы при сбросе на горизонтальном пролете просто улетят в кусты.

Правда, общаясь с военными, я понял причину такого странного на первый взгляд подхода. Во-первых, ничего лучше просто не было. Концепция пикирующего бомбардировщика еще не успела себя показать. Во-вторых — и для меня это стало неожиданностью — в 30-е годы высокая точность попадания бомбами ценилась много ниже, чем внезапность авианалета. И все потому, что главным ударным средством считались не бомбы, а ОВ.

Когда я это понял, все встало на свои места. По мысли военных, штурмовик должен был внезапно (и это важно) появиться из-за кромки леса, залить врага ОА и улететь. Точность тут была не так важна — газы все равно должны были создать довольно крупное облако. А вот внезапность нужна была, чтобы враг не успел натянуть противогазы и защитные накидки.

Какая жалость! Военные были просто в плену этой ложной концепции. Если бы я мог переубедить их, доказать что по политическим причинам ОВ никогда не будет применяться! Но нет — все были уверены, что будущая война будет «войной газов» и именно к ней и готовились, оптимизируя свое оружие под тактику применения химического оружия. Вот и получалось что пикировщики Красной Армии не нужны, а штурмовики — очень даже.

И что с этим делать? Как переубедить?

Долго я думал. И наконец решил.

Надо дать пикировщики… ВМФ! Там они к месту — точными ударами уничтожать корабли. Заодно их можно представить как замену подводных лодок, чье производство свернуто из-за перепрофилирования Красного Сормова. А затем, когда летчики ВМФ отработают пикирующие удары, использовать их опыт в сухопутных ВВС.

Ну а что касается штурмовиков… Какие-то штурмовики надо будет дать стране. Это черт побери вопрос и моего собственного выживания. Но вот какие — тут надо подумать. Очень крепко подумать!

Вечером я пригласил в свою каюту Яковлева.

— Александр Сергеевич, давайте порассуждаем. Какой штурмовик надо дать Красной Армии?

— Может быть, тот, который они требуют? — осторожно спросил Яковлев. — Их пожелания давно нам известны…

— Не думаю.То, что они хотят — это какая-то ерунда.

И я изложил ему свои соображения.

— Желаемый ими самолет будет непригоден. Один двигатель — значит, он неминуемо окажется медленнее истребителей, а его бомбовая нагрузка будет совсем небольшой. Одна пулеметная точка сзади — значит, он будет беззащитен от атак сзади-снизу. Плюс- отвратительный обзор спереди и отсутствие штурмана-бомбардира. Это приведет к неточному бомбометанию и так небольшого количества возимых им бомб. В общем, не самолет, а недоразумение.

— Полагаете, надо делать двухмоторный? — удивился Яковлев. — Это идет вразрез с пожеланиями ВВС, да и обойдется заметно дороже….

— Ну, если считать по критерию «эффективность-стоимость», — возразил я, -выйдет скорее всего много дешевле армады бестолковых одномоторных штурмовиков. Главное — мы получим отличный обзор спереди: это то, что исключительно важно при штурмовках, и что наши военные никак не хотят понять.

И, пока мы плыли до Лондона, в раздумьях и спорах родился эскизный проект перспективного штурмовика 30-х годов. Двухмоторный (двигатели Циклон-Райт), с развитым остеклением кабины пилота и двумя оборонительными пулеметными точками. После долгих обдумываний мы пришли к балочной схеме, с размещением задней пулеметной точки в оконечности фюзеляжа: из нее можно было обстреливать как верхнюю, так и нижнюю полусферу.

По расчету, бомбовая нагрузка должна была составить не менее тонны: два Циклона по 700 лошадиных сил примерно были равны одному двигателю Ил-2, но с учетом меньшей скорости, нагрузки на крыло и меньшего веса брони вес бомб выходил бы даже больше, чем у Ила.

Весь погруженный в раздумья, я уже было хотел лечь спать, как вдруг дверь в каюту отворилась и появился усатый Миша Каганович. Он был уже сильно навеселе.

Не ожидая приглашения, он грузно плюхнулся в кресло напротив, оглядывая обстановку хозяйским взглядом.

— Ну, здорово, молодой человек! — пробасил он, с ходу обращаясь ко мне на «ты». — Слыхал, в Америке собираемся? Правильно! Давно пора этих буржуев за жабры взять!

Ч лишь мысленно тяжело вздохнул. Этот лысоватый, усатый, вульгарный дядька, старший брат всесильного Лазаря Моисеевича, обожал пошлые анекдоты, крепкие выражения и свято верил в свою непогрешимость. А вот о делах разговаривать не любил.

Решив выжить его из своей каюты, я включил внутреннего душнилу и, собрав все свое терпение, начал раскладывать на столе эскизы фотографий, схемы самолета «Дуглас».

— Наша главная цель, Михаил Моисеевич, — нудным голосом объяснял я ему, — это не просто закупка готовых самолетов. Нам важно получить доступ к технологии плазово-шаблонного метода, который они используют, к их станкам для штамповки панелей…

Он выслушал меня вполуха, с откровенной скукой на лице, потом бесцеремонно зевнул и прервал меня на полуслове.

— Лень, ты мне, эта, про свои железки не рассказывай. Ты про свой «плазово –шаблонный метод уже года три всем талдычишь. Скукота смертная. Ты мне лучше скажи, — его маленькие, глубоко посаженные глазки хитро блеснули, — в Париже мы по дороге остановимся? А то я, понятно, с Гражданской войны мечтаю в этот ихний… 'Мулен Руж» попасть. Говорят, там девки ноги голые до потолка задирают! Вот это, я понимаю, технология! Ха-ха-ха-ха!

И он оглушительно, сально расхохотался. Я смотрел на этого человека — кандидата в члены ЦК, зама Орджоникидзе, будущей наркома оборонной промышленности — и чувствовал, как во рту появляется горький привкус безысходности. Его вульгарность, его бахвальство, его абсолютное, первобытное невежество были просто отталкивающими. Они были смертельно опасны. Ну конечно — именно этот персонаж должен теперь сидеть рядом со мной во время переговоров с президентами «Дугласа» и «Кертисса»!

Этот фрукт запросто мог запороть все дело…

Я молча убрал чертежи. Разговаривать о технике было бесполезно. К счастью, в дверь деликатно постучали, и в каюту заглянул Артем Микоян.

— Леонид Ильич, извините… А, Михаил Моисеевич, здравствуйте! — увидев Кагановича, Артем расплылся в подобострастной улыбке.

— А, Микоян-младший! — обрадовался Каганович появлению более понятной ему аудитории. — Иди сюда, расскажу, как мы с твоим братом на охоте кабана валили!

Я воспользовался этой паузой, чтобы смыться.

— Извините, Михаил Моисеевич, мне нужно срочно к капитану, уточнить время прохождения Датских проливов, — и буквально сбежал из собственной каюты.

Выйдя на палубу, я глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Проклятье! Чую я, проблему Кагановича придется решать, причем не инструктажами и увещеваниями. Этот тип — натуральный балласт, гиря на ногах нашей миссии, а вскоре — и на всей нашей оборонной промышленности. И ее нужно будет сбросить. Мне. Решительно и столь же жестко, как в решалась проблема слишком ретивого и амбициозного Хрущева. Мысль об этом на мгновение обожгла ледяным холодом, в сравнении с которым балтийский ветер показался мне нежным дыханием Эола… но другого выхода я не видел.

Вскоре жизнь на борту «Смольного» быстро вошла в свой неспешный, замкнутый ритм, который бывает только в долгом морском походе. Каждое утро наша разношерстная делегация собиралась за завтраком в отделанной дубом кают-компании. Михаил Каганович, уже сменивший партийный китель на какой-то немыслимый клетчатый пиджак, громко травил соленые анекдоты, вызывая сдержанные улыбки капитана и натянутые — у всех остальных. Анастас Микоян, с непроницаемым лицом мудреца, резался в нарды со старпомом, хитро поглядывая на всех из-под густых, нависших бровей. Профессор Ермольева почти не покидала своей каюты, Грачев неожиданно сошелся с Микояном-младшим, а мы с Яковлевым и Катаевым рассуждали о возможном взаимодействии радиолокационных станций и сил ВВС.

— Александр Сергеевич, — начал я, — мы с вами создаем прекрасный истребитель. Быстрый, высотный, с мощным вооружением. Но он слеп. Он будет воевать по правилам Первой мировой — летчик должен сам увидеть врага глазами. А много ли там увидишь? Нет, верхняя полусфера из кабины пилота более-менее просматривается. А внизу? На фоне земли? Ничего там толком не видно. Да еще крылья и длинный капот двигателя заслоняют обзор. Плохо. Это архаизм.

— Ну а что делать? Все воздушные флоты мира в таком положении! — удивился Александр Сергеевич. — Нельзя же убрать у самолета капот двигателя и крылья!

— Понятно, что нельзя. Но вы поймите — ведь летчик нашего самолета окажется в очень невыгодном положении. Когда он летит выше врага — он его не видит. Когда ниже — он не может его атаковать — ведь придется забираться в высоту, теряя скорость. А скорость — главный конек нашей будущей машины!

Яковлев кивнул.

— Да, вы правы. Проблема существует… Насколько я знаю, военные уже сейчас отрабатывают новую взаимодействия с постами ВНОС (Воздушного Наблюдения, Оповещения и Связи). Идея простая: наземный наблюдатель с биноклем и угломером видит вражеский бомбардировщик, определяет его курс и высоту, и наводит на него нашего истребителя, который находится в зоне дежурства. По сути — «глаза» на земле, а «кулак» в воздухе.

— Хорошее дело. Только вот делают это посты ВНОС очень уж коряво. Увидев

— Совершенно верно! — живо откликнулся Катаев. — А мы, в нашем НИИ, пытаемся сделать то же самое, но для плохой погоды. Наша первая опытная радиолокационная установка именно это и делает: она обнаруживает цель, и оператор на земле может по радио вести на нее перехватчик, даже если тот летит в сплошной облачности. Это уже работает, правда, пока очень плохо и на небольших дистанциях.

— Ничего, будет работать много лучше! — приободрил я своих сотрудников, довольный тем, что мысль их движется в правильном направлении. — Все, что вы говорите, — это жизненно важно. Наземное наведение — это основа всей нашей будущей ПВО. Мы должны покрыть всю западную границу сетью постов ВНОС и радиолокационных станций. Однако…

Тут я сделал паузу, давая им насладиться начальственной похвалой, прежде чем шокировать очередным чудовищно амбициозным проектом.

— Но и то, и другое — это оборона. Это привязывает наш истребитель к земле, к конкретному квадрату. Он становится не охотником, а сторожевым псом на цепи. А я говорю о дне завтрашнем. О нападении. Мы должны научить наши «глаза» летать.

Я взял карандаш и начал набрасывать схему.

— Представьте: в небе, в двадцати километрах позади основной ударной группы, постоянно находится специальный самолет, по сути — летающий командный пункт. На борту у него мощнейшая РЛС, которая видит все воздушное пространство в радиусе трехсот километров. Он обнаруживает вражеские перехватчики на дальних подступах и по защищенной радиолинии передает целеуказание прямо на борт нашему истребителю сопровождения.

Яковлев слушал, нахмурившись.

— То есть, вы хотите сказать, наш летчик будет атаковать цель, которую он сам не видит? Просто по команде с другого самолета? И радар будет действовать на борту некоего воздушного командного пункта? Фантастика…

— Это не фантастика, а диалектика войны, — я строго посмотрел ему прямо в глаза, будто спрашивал «вы что-то имеете против марксисткой диалектики?». — Сомневаетесь? Напрасно — мы все это увидим собственными глазами, и довольно скоро. А дальше — больше. Зачем передавать целеуказание летчику? Давайте передавать его сразу автоматике самолета! Истребитель можно наводить на цель по радиолучу с земли или с «летающего командного пункта». Пилоту останется только в последний момент нажать на гашетку.

Лицо Яковлева выражало смесь восхищения и полного недоверия. Конечно, трудно было поверить в этакий футуризм.

— Наведение по лучу… — пробормотал он. — Но это же… получается у пилота рол статиста…

— Совершенно верно! — подхватил я. — А теперь — третий, последний шаг. Зачем нам вообще истребитель? Зачем рисковать летчиком? Если мы можем наводить по лучу целый самолет, что нам мешает наводить по тому же лучу маленькую, быструю и дешевую ракету с радиолокационным взрывателем? Летающий командный пункт обнаруживает вражеский бомбардировщик за триста километров, производит пуск, и ракета сама, по радиолучу, идет к цели. Бум! И нет бомбардировщика. Безо всякого риска для наших пилотов!

В каюте повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом деревянных панелей и гулом ветра за иллюминатором. Яковлев смотрел на меня, как на опасного сумасшедшего.

— Но… это уже оружие из романов Уэллса! — наконец произнес он. — Техника, конечно, шагает семимильными шагами, но я. право сомневаюсь, что до такого дойдет!

Я повернулся к Катаеву. Он сидел бледный, с горящими глазами, и быстро-быстро чертил в своем блокноте какие-то формулы.

— Семен Исидорович? Что скажет наука? Это возможно?

Он оторвался от блокнота, на мгновение задумался, шевеля губами, будто мысленно проговаривал аргументы «за» и «против».

— Теоретически… да, — сказал он медленно, словно не желая скидывать охватившее его наваждение. — Теоретически, все это возможно. Наведение по лучу — это вопрос создания остронаправленных антенн. Ракета с радиовзрывателем — это миниатюризация приемо-передатчика… Радиокомандную систему наведения уже опробывают в Остехбюро… Но на практике, Леонид Ильич — увы, технологическая база не позволяет! У нас нет ни мощных магнетронов, ни полупроводников, ни…

— Вот за этим мы и плывем, профессор, — мягко прервал я его. — За базой, за технологиями, за инструментами. А идеи, как видите, у нас и свои есть. Я хочу, чтобы вы оба, каждый в своей области, думали именно в этом направлении. Яковлев — о носителях, об интеграции антенн в планер. А вы, Семен Исидорович, — об элементной базе для всей этой «фантастики». Не то чтобы я завтра потребую представить все это в металле — нет. Просто думайте об этом не как о сказочках, а как о вполне достижимом идеале. Через десять лет это должно стать реальностью. Иначе нам конец!

* * *

Морские путешествия во все времена не отличаются насыщенностью событиями. Монотонный пейзаж — серое небо, сливающееся на горизонте с серой водой, — оживился, лишь когда мы проходили мимо скалистого, поросшего соснами острова Гогланд. Затем «Смольный» вошел в узкий, извилистый пролив Зунд, зажатый между берегами Дании и Швеции. Здесь мир за бортом преобразился. Мимо нас, почти касаясь бортов, медленно проплывали картинки из другого, сказочного мира: аккуратные рыбацкие деревушки с ярко-красными черепичными крышами, старинные замки с островерхими башнями на береговых утесах, ветряные мельницы, лениво машущие крыльями.

Реакция моих молодых спутников была разной и очень показательной.

— Посмотрите, Леонид Ильич, какая красота! — не скрывал своего восторга Артем Микоян, показывая на дальний замок Кронборг, тот самый, где по легенде жил принц Гамлет. — Как в сказках Андерсена!

Вечером, когда мы проходили мимо Копенгагена, мы долго стояли у борта на шлюпочной палубе. Тот, чужой берег сверкал тысячами огней. Яркие всполохи неоновой рекламы, цепочки уличных фонарей, светящиеся окна домов — все это отражалось в темной воде, создавая завораживающую, ирреальную картину.

— Красиво, — тихо проговорил Устинов, впервые в жизни видевший заграницу. — Как в кино.

В его словах я почувствовал глубоко скрытый страх. Сомнения в своих силах.

Нет, так дело не пойдет!

Я положил ему руку на плечо. Холодный ветер развевал волосы, трепал полы наших пиджаков.

— Это витрина, Димитрий, — сказал я. — Красиво, но лишь витрина. А наша задача — Англия, «мастерская мира», где делают все самые красивые игрушки. Там мы должны подглядеть, как они работают, стырить у них инструменты и научиться делать их лучше, прочнее и надежнее! Так что, Димитрий, давай, не кисни. А то партия признает тебя Лжедимитрием, пошинкует в котлеты, зарядит тобой пушку и выстрелит в сторону Копенгагена!

Устинов расхохотался и обещал «оправдать доверие партии и больше не киснуть».

Корабль медленно выходил из проливов в открытое, неспокойное Северное море. Ритм качки изменился, стал более резким и тревожным. Многие на борту стали испытывать симптомы «морской болезни». К частью, пытка продолжалась недолго. Сутки — и вот, впереди показалась узкая полоска земли: белоснежные обрывистые берега Альбиона. Спокойная часть пути была окончена. Впереди лежали туманы, Ла-Манш и первая цель нашего путешествия — Лондон.

Глава 9

Мы вошли в мутное, пахнущее илом устье Темзы ранним, промозглым утром. С борта «Смольного» тут же ушла радиограмма в посольство, извещавшая о нашем прибытии. Еще на подходе, когда земля была лишь тонкой полоской на горизонте, «Смольный» сбросил ход. К нашему борту, подпрыгивая на волнах, подошел маленький юркий катер с надписью «PILOT». По штормтрапу на палубу ловко взобрался коренастый британец в мокром плаще и форменной фуражке. Не говоря ни слова, он проследовал на капитанский мостик. С этого момента не наш капитан, а этот угрюмый незнакомец, отдавая короткие, гортанные команды на английском, повел наш пароход через лабиринт мелей и узких фарватеров.

Я стоял на палубе с Устиновым. Мы молча смотрели, как лоцман, ориентируясь на десятки бакенов и сигнальных огней, уверенно проводит судно мимо встречных пароходов и барж. Это была своя, особая магия, знание, передаваемое из поколения в поколение.

По мере приближения столицы Англии выяснилось, что легендарный лондонский смог оказался совсем не метафорой. Густой, желтоватый туман, смешанный с угольным дымом, плотно окутывал воду, и из этой серой пелены, как призраки, бесшумно вырастали силуэты судов, идущих нам навстречу

Вскоре показались и сами Королевские доки. Нас медленно, почти наощупь, втаскивали в узкий шлюз два маленьких, но на удивление мощных, закопченных буксира. Наконец, после команды с берега и лязга цепей, наш пароход замер у гранитной стенки причала. Загудели лебедки, и поданный трап с глухим стуком уперся в английскую землю.

Члены советской делегации, перешучиваясь, сгрудились возле трапа. Однако до выгрузки было далеко: нашей делегации еще предстояло пройти все формальности. Сразу после швартовки, когда стих гул машин, на борт поднялась официальная делегация: пограничник в строгой форме и таможенник. Нас всех собрали в кают-компании для проверки наших дипломатических паспортов, занявшей, впрочем, не больше пяти минут. Суровый офицер-пограничник, лишь мельком взглянув на наши фотографии, глухо щелкнул штампом в паспорте Микояна, потом — Кагановича, потом — моем. Все очень корректно и скупо — ни вопросов, ни улыбок, ни «вэлкомов». Формальность была соблюдена. Англия официально впустила нас в свои пределы.

Мы вновь вышли на палубу. На пирсе царило сдержанное оживление. У основания трапа уже стояла группа встречающих: посол Иван Майский, несколько сотрудников посольства в строгих пальто, шляпах или котелках и — неожиданно — с десяток юрких репортеров с фотоаппаратами. Рядом выстроились три блестящих черных автомобиля «Хамбер» с советскими флажками на крыльях.

Первым, как и полагалось по ранжиру, спустился глава делегации Анастас Микоян. Едва его нога коснулась британской земли, причал озарился резкими, ослепительными вспышками магния. Репортеры, щелкая затворами своих громоздких пресс-камер, обступили его, выкрикивая вопросы на английском. Микоян, лучезарно улыбаясь, пожал руку Майскому и что-то коротко, но веско ответил им. Подскочил переводчик, и вокруг Анастаса Ивановича сразу собралась небольшая толпа щелкающих вспышками и строчащих чего-то в блокноты крикливых предшественников «папарацци». Микоян чувствовал себя среди них как рыба в воде: застать его врасплох им явно не удалось.

Следом за ним, с видом прибывшего к варварам римского проконсула, сошел Михаил Каганович. Вспышки фотоаппаратов, казалось, доставляли ему удовольствие. Он важно кивнул Майскому, постоял возле Микояна, и, заметив что все внимание приковано к главе делегации, разочарованно проследовал к посольским машинам.

Я спустился одним из следующих, вместе с основной группой — Устиновым, Яковлевым, Ермольевой. На нас репортеры уже не обращали внимания. Мои чемоданы предусмотрительно подхватили Устинов и Яковлев, что позволило мне оказать такую же любезность профессору Ермольевой, с сомнением смотревшей на хлипкий трап. Взяв ее чемодан, я одним из первых спустился на причал. Майский, освободившись от прессы, кратко поприветствовал нас. Выделенных посольством машин на всю нашу большую делегацию, разумеется, не хватило. Основная группа — руководители и специалисты — разместилась в «Хамберах», а рядовым инженерам, переводчикам и техперсоналу помощник посла, достав пачку фунтовых купюр, бросился ловить такси.

После нескольких дней мерной, но изматывающей качки на зыби Северного моря неподвижная твердь под ногами ощущалась как величайшее благо.

Я на секунду замер, глубоко вдыхая густой, незнакомый воздух. Он был пропитан запахом угля, сырости, гниющего дерева и чего-то пряного, экзотического — кажется, так пахли специи из далеких колоний. В ожидании, пока все спустятся на причал, я окинул взглядом порт Лондона. Вокруг, насколько хватало глаз, кипела работа: над головой, перечеркивая серое небо, простирался бесконечный лес портовых кранов, которые медленно поворачивали свои шеи, поднимая из трюмов соседних пароходов тюки, ящики и бочки. Внизу, на причале, как муравьи, сновали докеры в кепках.

Рядом суетились репортеры, осыпавшие Микояна градом вопросов. Для британской прессы я был пустым местом, никому не известным функционером из свиты Микояна, и не ожидал никакого внимания к своей персоне. Я уже проходил мимо галдящей толпы журналистов, окружившей Микояна, когда один из них — невысокий, полноватый господин в твидовом пиджаке и надвинутой на глаза клетчатой кепке — отделился от группы и шагнул мне навстречу.

— Mister Brezhnev? — спросил он по-английски с, как мне показалось, легким венгерским акцентом. — Welcome to London. How do you like our city? (Мистер Брежнев? Добро пожаловать в Лондон. Как вам наш город?)

Я замер от неожиданности. Откуда он знал мою фамилию? Я посмотрел на него внимательнее. Глаза его, на мгновение встретившись с моими, были холодными, внимательными и абсолютно нелюбопытными. Эээ, дружок… Да ты не просто так здесь. Ну что же — намек понял!

— I haven’t seen London yet. Only the docks, — ответил я ровно. (Я еще не видел Лондона. Только доки.)

Он понимающе кивнул, словно получил ожидаемый ответ.

— If you wish to see the real London, sir, go to Piccadilly Circus, — произнес он так же ровно, глядя мне куда-то за плечо. — Lots of cinemas in the evening. And an excellent new bar just opened nearby. «Greenhill». Very quiet place. Good whiskey. Enjoy your stay, sir. (Если хотите увидеть настоящий Лондон, сэр, отправляйтесь на Пикадилли-сёркус. Вечером там много кинотеатров. И рядом открылся отличный новый бар. «Гринхилл». Очень тихое место. Хороший виски. Наслаждайтесь пребыванием, сэр.)

С этими словами он развернулся и так же быстро, как и появился, растворился в толпе своих «коллег», снова начав что-то выкрикивать в сторону Микояна.

Я молча кивнул и прошел к машине. Зеленый холм, значит. Хорошо!

Пока я завис в раздумьях, подошел Устинов.

— Вот она, Англия, «мастерская мира» — негромко произнес он, глядя на могучие вершины портовых кранов и на творящийся вокруг Микояна хаос.

— Да, Дмитрий Федорович, — ответил я. — Мастерская мира. Операцию по ее расхищению объявляю открытой!

И мы, рассмеявшись, пошли к посольским «Хамберам» и ожидавшим у них строгим сотрудникам нашего посольства. После короткого приветствия нас провели к машинам. У каждого спросили фамилию и указали, в какое авто и на какое именно место надо садиться. В головной машине оказались Майский, Каганович и Микоян-старший.Меня с Микояном-младшим, Яковлевым и Устиновым посадили во второе авто. Дверцы захлопнулись, отсекая портовый гвалт. Третью машину заняли помощники Кагановича и Микояна. А вот Грачева, Катаева и Ермольеву, как и сотрудников технического персонала, отправили таксомоторами.

Из серого, утилитарного мира доков наша небольшая кавалькада вынырнула на улицы настоящего Лондона. Мы ехали в головной машине — я рядом с водителем, а сзади — Яковлев, Устинов и Артем Микоян. Машины шли по левой стороне, и на каждом перекрестке мы инстинктивно сжимались, ожидая неминуемого столкновения.

Первое, что ударило в глаза, — реклама. Стены домов, строительные заборы, борта двухэтажных автобусов — все было заляпано яркими, кричащими плакатами. Респектабельный мужчина с нафабренными усами демонстративно курил сигареты «Players». Домохозяйка с сияющей улыбкой протягивала банку ветчины «Bovril». Эта настырная, непрерывная, оглушающая ярмарка, от которой даже я немного отвык, для не бывавших еще за границей молодых инженеров стала первым культурным шоком.

— Смотрите, — с детским восторгом ткнул пальцем в окно Артем. — Целый дом рекламой обклеен!

Когда мы выехали на набережную Виктории, я почувствовал, как изменилось покрытие под колесами. Пропала тряска брусчатки, и машина плавно, почти бесшумно, покатилась по гладкому, черному асфальту. Поток машин здесь стал плотнее, быстрее. Взгляд цеплялся то за ярко-красные телефонные будки, то за огромные двухэтажные автобусы. По обеим сторонам дороги возвышались величественные здания из потемневшего от времени камня — монументальные, немного мрачные, но исполненные имперского достоинства и своеобразного шарма. Мне эти фасады показались чем-то сродни строгой классике Петербурга.

Яковлев, как истинный конструктор, не отрываясь смотрел на транспортный поток, цепляя взглядом технические детали.

— Интересно, — пробормотал он себе под нос, — подвеска у этих кэбов явно рессорная, архаичная. А скорость держат неплохо. Дороги ровные…

Дороги, действительно, в основном либо имели асфальтовое покрытие — супер инновационный по нашим меркам материал, — либо были вымощены плоской гранитной плиткой, по которым машина катилась легко и ровно.

Устинов, хоть и был самым младшим из нас, больше молчал. Казалось, он мысленно сканировал этот огромный, чужой механизм, пытаясь понять принципы его работы.

Наконец, мы свернули в Кенсингтон. Шумный центр остался позади. Мы въехали в тихий, респектабельный мир аристократических особняков, утопающих в зелени. Здесь, в этом анклаве старых денег и вековых традиций, и находился островок нашей, советской территории, куда мы направлялись.

Наконец, мы свернули на Кенсингтон-Палас-Гарденс — тихую, утопающую в зелени частную улицу, у въезда на которую дежурил настоящий лондонский бобби в шлеме. По обеим сторонам тянулись роскошные, похожие на дворцы особняки, скрытые за высокими чугунными оградами. Здесь располагались посольства. Наш автомобиль плавно затормозил у дома номер тринадцать. Над массивным входом, рядом с гербом Соединенного Королевства, висел еще один, абсолютно чужеродный для этого подчеркнуто буржуазного мира флаг — красный, с серпом и молотом.

Возле ограды было на удивление тихо. Никаких пикетов, никаких демонстраций, которых я подсознательно ожидал. Лишь несколько скучающих репортеров с фотоаппаратами лениво курили в стороне, да неприметный джентльмен в котелке, читавший «Таймс» на скамейке напротив, проводил нашу кавалькаду слишком внимательным взглядом.

Распахнулись тяжелые чугунные ворота, автомобили заехали на территорию посольства. Мы все, разминая ноги, наконец-то вышли из машин. Тут только я смог познакомиться толком с нашим послом в Англии. Иван Михайлович Майский — невысокий, с живыми, умными глазами за стеклами круглых очков и аккуратной эспаньолкой, был полной противоположностью тяжеловесным партийным функционерам. Интеллектуал, эрудит, одетый в идеально сшитый английский костюм, он скорее походил на профессора университета, чем на полпреда пролетарского государства.

— Ну, добро пожаловать, товарищи, — сказал он с легкой, ироничной улыбкой, пожимая нам руки. — Рад видеть вас на нашем небольшом, но, надеюсь, гостеприимном острове советской земли посреди враждебного окружения.

Последние слова прозвучали с явной иронией. Да, не зря говорили в Москве, что посол Майский тут вконец «обангличанился».

Он провел нас внутрь. Обстановка была под стать внешнему виду здания: дубовые панели, ковры, картины. Все выглядело очень по-английски, говорило о старых деньгах и дореволюционной роскоши. Пока сотрудники посольства занимались нашим багажом, Майский обрисовал ситуацию с нашим размещением.

— К сожалению, товарищи, особняк, как говорится, не резиновый, — развел он руками. — Мы, конечно, уплотнились, но всех разместить здесь не сможем. Поэтому мы решили так: основная группа — Анастас Иванович, Михаил Моисеевич, и вы, Леонид Ильич, — с ближайшими помощниками разместится здесь. А для остальных членов делегации и части специалистов мы подготовили комнаты в здании нашего торгпредства «Аркос». Там условия, возможно, поскромнее, но для работы будет все необходимое. Ну а кто не поместится и там — снимем гостиничные номера!

Но в этот момент взбунтовался Михаил Каганович, который с мрачным видом оглядывал обстановку.

— «Вы решили»… — гневно пробасил он. — Мало ли что вы решили, товарищ посол! Тут кроме вас есть товарищи рангом постарше!

— Что вы имеете против, Михаил Моисеевич? — искренне изумился Майский.

— То и имею. Это что же получается, товарищи будут друг у друга на головах сидеть? Теснота, неудобства… Нет, так не пойдет. Я, как заместитель главы, не хочу стеснять товарищей и мешать рабочей обстановке.

Произнеся этот спич, Каганович вдруг принял величественную позу.

— Я как зам главы делегации решил так: раз в посольстве мало места, я поживу в гостинице. В этом вашем, как его… «Савое». И для дела, знаете ли, будет полезнее — ближе к народу, так сказать. К капиталистическому. Чтобы лучше изучить его изнутри. Вы ведь не против, Анастас Иванович?

— Ни в коем случае! — понимающе усмехнулся хитрый армянин. Впрочем, от него никто ничего другого и не ожидал. Не зря его в будущем прозовут «От Ильича до Ильича….»

В общем, никто с Кагановичем не стал спорить. Савой так Савой. Все всё поняли: никакая теснота его, конечно, не волновала. Этот демарш был чистой, неприкрытой демонстрацией собственного статуса и заодно — стремления к буржуазному комфорту. Майский лишь едва заметно усмехнулся в усы и отдал распоряжение своему помощнику забронировать люкс.

Пока Каганович, довольный собой, отбывал в отель, мы с Микояном последовали за Майским в его просторный, заставленный книгами кабинет. Пришло время для настоящего, серьезного разговора.

— Располагайтесь, товарищи, — сказал посол, усаживая нас в глубокие кожаные кресла. — Надеюсь, здешние туманы не слишком испортили вам настроение.

Анастас Иванович кратко изложил официальные цели нашего визита — переговоры с «Роллс-Ройс», «Виккерс», изучение передового опыта. Майский слушал, задумчиво кивая, а затем откинулся на спинку кресла и дал нам свой краткий, но бесценный инструктаж.

— Запомните, товарищи, политически Англия — это в первую очередь клуб, где все «свои». А большая политика — это их закрытая игра со своими, веками установленными правилами. С бизнесменами говорите прямо и по делу, они уважают цифры и прибыль, а не лозунги. С лордами и членами правительства будьте готовы к долгим паузам, намекам и недомолвкам. Они никогда не говорят прямо. Они говорят, например, «это крайне интересная точка зрения», что означает «нет». Или «мы должны тщательно изучить этот вопрос», что означает «нет, и не спрашивайте больше». В основном вы будете слышать вариации двух этих ответов. Будьте готовы. И главное, — тут он хитро улыбнулся в усы, — не теряйте чувства юмора, даже если их шутки кажутся вам плоскими. Они могут закрыть глаза на вашу приверженность коммунизму, но никогда не простят отсутствия самоиронии.

— То есть, другими словами, ожидать нам тут нечего? — уточнил Анастас Иванович у Майского.

Тот окинул помрачневших членов делегации проницательным взглядом.

— Боюсь, добиться чего-либо будет сложно. Обстановка сейчас непростая, и, я бы сказал, шизофреническая. Наверху — «правительство национального единства», но правят бал в нем консерваторы. Для них Гитлер — это, конечно, неприятный выскочка, но он полезный барьер против коммунизма. Цепной пес, которого можно будет натравить на нас. Часть их аристократии, вроде лорда Лондондерри или леди Астор, от фюрера и вовсе в восторге. Они видят в нем спасителя европейской цивилизации от «красной чумы».

— Значит, враги, — коротко и мрачно бросил Микоян.

— Не спешите, Анастас Иванович, — мягко возразил Майский. — Не все так просто. Есть и другой фланг консерваторов, во главе с Черчиллем. Эти — старые имперцы. Они ненавидят коммунизм, но Германию они ненавидят и боятся еще больше. Для них сильная Германия — это прямая угроза Британской империи. Сейчас они в меньшинстве, но к их голосу прислушиваются.

Он сделал глоток чая.

— На другом полюсе — лейбористы. Эти — наши ситуативные друзья, или, скорее сказать, «попутчики». На словах они за мир, дружбу, разоружение и осуждают фашизм. Их лидеры, вроде Эттли или Лэнсбери, — убежденные пацифисты. Проблема в том, что они настолько боятся новой войны, что готовы скармливать Гитлеру кого угодно — Рейнскую область, Саар, Австрию, Судеты — лишь бы он не трогал их остров. Так что на реальную помощь от них в случае конфликта я бы не рассчитывал.

— Так на кого же опираться? — спросил я.

— На наших настоящих, идейных союзников, — ответил Майский. — Это левая интеллигенция. Профессура в Кембридже и Оксфорде, писатели, журналисты. Для них, разочарованных в капитализме и напуганных фашизмом, Советский Союз — это маяк надежды. Они — наши главные проводники в британском обществе. Через них мы влияем на умы и создаем нужное нам общественное мнение. Так что поле для работы у вас огромное.

Встреча подходила к концу. Прощаясь со мной в дверях, когда Микоян и его помощники уже вышли, Майский на мгновение задержал мою руку. Его умные глаза смотрели серьезно и с легким любопытством.

— Удачи вам, Леонид Ильич, — тихо сказал он. — Здесь, в Англии, есть поговорка: «Дьявол кроется в деталях». Судя по тому неофициальному списку задач, который мне передали из Центра, вы приехали именно за ними. Будьте осторожны. Деталями здесь интересуется не только дьявол, но и служба безопасности Его Величества.

* * *

Выйдя из кабинета Майского, я застал свою «молодую гвардию» — Устинова, Яковлева и Артема Микояна — в холле. Они явно томились от безделья и сгорали от нетерпения увидеть город. И я их прекрасно понимал. Все они были молодыми людьми: Яковлеву и Артему по двадцать восемь, а Устинову так и вовсе двадцать пять!

— Ну что, старики, сидеть в четырех стенах будем? — я хлопнул в ладоши, решив, что небольшой экскурс в самое сердце капитализма будет для них полезнее любых инструктажей. — Поехали, посмотрим на их знаменитую площадь Пикадилли.

— Такси? — с надеждой спросил Яковлев, выглядывая на улицу, где мимо проплывали черные, угловатые кэбы.

— Скучно, — ответил я. — Погрузимся глубже. Поедем на метро.

Мы вышли из посольства и за несколько минут дошли до ближайшей станции — «Квинсвэй». Вход под землю располагался в типичном лондонском здании из темно-красной глазурованной плитки. Пройдя турникет, мы оказались перед большой, похожей на клетку, шахтой лифта с раздвижными решетчатыми дверями. Никаких эскалаторов, к которым мы уже привыкали в Москве, здесь не было.

— Лифт? В метро? — удивленно пробормотал Яковлев.

Внутри просторной кабины, отделанной темным деревом, сидел на табуретке немолодой лифтер в поношенной униформе, с пышными седыми баками. Он смерил нас, четверых иностранцев в тяжелых пальто, безразличным взглядом.

— Даун, плиз, — скомандовал я, предполагая что именно так общаются с лифтерами.

Старикан что-то проворчал, с лязгом закрыл внутреннюю и внешнюю решетки, и кабина, содрогнувшись, начала медленно, с дребезжанием, погружаться в гулкую темноту.

— Excuse me, sir. Could you tell us how to get to Piccadilly Circus? — спросил я, решив уточнить маршрут. («Прошу прощения, сэр. Не подскажете, как нам добраться до Пикадилли-сёркус?»)

Лифтер, на удивление, оживился. Мое обращение, видимо, польстило ему.

— Ah, Piccadilly! Easy, governor. Take this line, the Central, eastbound to Oxford Circus. That’s three stops. Then you change for the Bakerloo line, the brown one on the map, two stops south. Can’t miss it. («А, Пикадилли! Проще простого, шеф. Едете по этой, Центральной линии, на восток до Оксфорд-сёркус. Это три остановки. Там пересаживаетесь на линию Бейкерлоо, она на карте коричневая, две остановки на юг. Не промахнетесь.»)

Он говорил быстро, проглатывая окончания слов и используя незнакомые мне обороты. Я понял его лишь наполовину, но уловил главное — названия станций и линий. Этого было достаточно.

Кабина остановилась, лязгнули решетки, и мы вышли в сводчатый коридор. Меня, привыкшего к грандиозным, почти дворцовым станциям московского метро 21 века, поразила эта утилитарная, рабочая простота: узкие тоннели, тусклый свет, запах озона и сырости. А вот мои спутники, казалось, были в восторге и от самого ощущения нахождения глубоко под землей, и от тоннелей, и от электрического света, и непривычного, резкого запаха креозота и озона.

Но настоящее потрясение ждало их на платформе. Через минуту из черного, круглого зева тоннеля с нарастающим грохотом и воем вылетел красный состав. Он не был похож ни на что, виденное нами ранее. Это не был паровоз с вагонами. Это был электропоезд. Цельный, состоящий из нескольких вагонов, он двигался сам, без видимого локомотива, питаясь от третьего, контактного рельса. Вспышки электрических разрядов под колесами освещали темноту тоннеля.

— На электричестве… — догадался Устинов, вглядываясь в устройство токосъемников.

Вагоны были низкими, почти полукруглыми в сечении, и когда мы втиснулись внутрь, Устинов, самый рослый из нас, почти упирался головой в потолок.

Поезд рванул с места, и мы погрузились в мир оглушительного, вибрирующего грохота. В отличие от привычных мне московских тоннелей, здесь, казалось, между стеной тоннеля и вагоном не просунуть и ладони. На остановках в вагон вливалась и выливалась пестрая, молчаливая толпа: мужчины в котелках, женщины в элегантных шляпках, рабочие в кепках. Все читали вечерние газеты, не обращая друг на друга никакого внимания.

Я кое-как объяснил нашему временному проводнику-лифтеру маршрут и уточнил его у соседа, вежливо ткнув пальцем в схему над дверью. Гениальная в своей простоте карта, разработанная неким Беком, позволяла даже нам, никогда не видевшим метро, с легкостью понять всю паутину лондонской подземки.

Через несколько пересадок, впервые в жизни прокатившись на «электрической лестнице» — эскалаторе, который привел в полный восторг Артема, — мы наконец вышли на поверхность. И оказались в другом мире.

Нас оглушил рев клаксонов и ослепил свет. Ноги наши ступали по гладкой, черной, идеально ровной поверхности — по асфальту. В свете бесчисленных огней он блестел, как мокрая кожа. Под ногами не было привычной московской тряски булыжника, этого вечного дребезжания, от которого ломило кости. Здесь был ровный, стремительный гул шин, катящихся по асфальту. Это был звук скорости, звук другой цивилизации.

И поток, несущийся по этим черным лентам, был другим. В Москве на одну машину все еще приходилось с десяток конных повозок; улицы пахли овсом и навозом, цокали копытами. Здесь же лошадей не было вовсе. Я не увидел ни одной. Вокруг нас текли, останавливались и снова трогались с места сотни автомобилей. Маленькие, юркие «Остины» и «Моррисы», похожие на жуков. Высокие, чопорные черные кэбы. Огромные, дорогие «Паккарды», бесшумно скользящие в потоке. Это был город победившего мотора.

Фасады домов почти полностью исчезали за гигантскими, многоцветными неоновыми полотнами. Они не просто горели — они жили. Огромная бутылка джина «Гордонс» сама собой наклонялась и наполняла бокал. Огненные буквы лозунга «Guinness is Good for You» вспыхивали и гасли. По гигантской шине «Данлоп» катились огненные искры. Это была не информация. Это была агрессия, симфония света, вдалбливающая в мозг простые желания: купи, выпей, поезжай.

А сквозь этот поток огня и металла величественно, как красные горы на колесах, проплывали двухэтажные автобусы. Они раскачивались, кренились на поворотах, и с их открытых задних площадок на ходу спрыгивали и запрыгивали люди с непостижимой для нас ловкостью. Я смотрел на эту двухэтажную махину и думал не о ее экзотичности, а об эффективности: одна машина, один водитель, а везут вдвое больше людей. Надо будет присмотреться к их системе организации городского транспорта…

Посреди всего этого хаоса стояли, как незыблемые часовые, ярко-красные чугунные телефонные будки — прочные, основательные, символ доступной и работающей связи для любого, у кого в кармане найдется пара пенни.

Вокруг площади сияли входы в кинотеатры. Их было, наверное, с десяток. Огромные, подсвеченные козырьки, афиши с нарисованными лицами незнакомых, но явно знаменитых актеров, имена которых горели над входом. Это был город, одержимый не только производством, но и развлечением.

Пока мои спутники стояли, задрав головы, совершенно оглушенные этим зрелищем, я узнал у прохожих, где находится этот самый «Гринхилл».

— Пойдемте, — я тронул Яковлева за рукав и повел их в одну из боковых, неприметных улочек.

И мы снова попали в другой мир. Яркий свет и рев моторов остались за углом. Здесь было тихо, пахло сыростью и угольным дымом. Улица была узкой, тускло освещенной редкими фонарями. Некрашеные кирпичные фасады домов — все в потеках угольной сажи. И под ногами снова была старая, выщербленная гранитная брусчатка. Проехавший мимо одинокий фургон молочника загрохотал по ней, как телега. Современность, этот сверкающий фасад капитализма, оказалась лишь тонким, ярким слоем, нанесенным поверх старой, вековой Англии.

— А теперь, — сказал я своим ошеломленным спутникам, — давайте выпьем по пинте настоящего английского эля. Вы это заслужили.

Бар «Greenhill» действительно оказался новым. Вместо традиционной деревянной вывески с потускневшей позолотой, над входом горела яркая неоновая надпись, что было совершенно нетипично для консервативных английских пабов. Из-за дверей доносились звуки джаза.

Внутри было шумно, людно и дымно. Ничего общего с нашими пивными, где работяги под воблу пили разбавленное «Жигулевское». Здесь за маленькими столиками сидели щеголеватые молодые люди с девушками, а у длинной, отполированной до блеска барной стойки толпились мужчины в дорогих костюмах. Играл небольшой джаз-бэнд: саксофон, контрабас, ударные. Воздух был пропитан запахом пива, табака и незнакомых женских духов.

Мы с трудом протиснулись к стойке.

— Четыре пинты пива, плиз! — громко, как на митинге, скомандовал я, ткнув пальцем в ближайший кран.

Бармен, усатый крепыш в белоснежной рубашке, смерил нас ироничным взглядом и молча наполнил четыре тяжелые, толстостенные кружки. Первая проба английского пива обернулась конфузом. Нам достался знаменитый «Гиннесс».

— Тьфу, что за гадость! — поморщившись, выплюнул Артем. — Как будто квас из горелого хлеба сделали.

Яковлев и Устинов солидарно поморщились. Темный «Гиннес», с его густой пеной и горьким, кофейным привкусом, оказался для нас, привыкших к легкому светлому пиву, слишком непривычным. Пришлось брать реванш. Следующие кружки — светлый эль и легкое пшеничное пиво — пошли на ура.

Немного осмелев, моя молодежь начала с любопытством поглядывать по сторонам, на смеющихся английских девушек за соседними столиками. Было видно, что они не прочь завязать знакомство, но робость и языковой барьер делали свое дело. К тому же, все дамы были с кавалерами. Пришлось ограничиться обменом впечатлениями, которые били через край.

— Вы заметили, какая у них культура производства? — горячо говорил Яковлев, перекрикивая музыку. — Каждый автомобиль, каждый автобус — как будто только что с конвейера! Ни зазоров, ни кривых панелей…

— А организация! — подхватил Устинов. — Все движется по правилам. Светофоры, разметка… Система. У них работает система.

Я слушал их вполуха, сканируя взглядом зал. Мой связной, журналист из порта, явно был здесь чужим. Ждать его здесь было бессмысленно. В этот момент бармен поставил передо мной еще одну, свежую пинту эля.

— Я не заказывал, — сказал я, качая головой.

— Компл́имент от заведения, сэр, — с непроницаемым лицом ответил бармен и тут же отвернулся к другому клиенту.

Я удивленно посмотрел на кружку. Это было странно. Подняв ее, я увидел под мокрым кругом на дереве стойки сложенную вчетверо бумажку, похожую на кассовый чек. Я незаметно смахнул ее в ладонь. Пока мои спутники увлеченно спорили о преимуществах английских дорог, я под столом развернул ее. На клочке бумаги было отпечатано на машинке всего несколько слов: «Regal Cinema. The Invisible Man. 9:30 PM».

Я взглянул на часы. Девять десять.

— Так, товарищи, — я поставил кружку на стол. — Культурная программа продолжается. Мне нужно отлучиться на час по одному делу. Встречаемся здесь же ровно в одиннадцать. Не теряйтесь и ведите себя прилично.

Я оставил их, ошеломленных и слегка захмелевших, и быстро вышел на улицу. Кинотеатр «Ригал» оказался в двух шагах. Купив билет на «Человека-невидимку», я вошел в темный, пахнущий попкорном зрительный зал и сел в последнем ряду.. Фильм уже начался. Через минуту на соседнее кресло бесшумно опустился человек.

Глава 10

Яркий прямоугольник экрана, на котором метался невидимый, безумный ученый, был единственным источником света в темном зале кинотеатра «Ригал». Фильм был удивительно созвучен моим мыслям. Невидимость, тайная власть, знания, которые могут как созидать, так и разрушать. Я выбрал задний ряд — он был почти полностью свободен. Через минуту после того, как я сел, соседнее кресло бесшумно занял человек. Мы не смотрели друг на друга.

— «Вектор» слушает', — донесся до меня тихий шепот с легким венгерским акцентом.

Это был Шандор Радо, один из лучших резидентов-нелегалов нашего Спецотдела. Географ, картограф, журналист, интеллектуал. Идеальный кандидат для работы с учеными.

— Как дела по нашему немецкому списку, Шандор? — спросил я так же тихо, не отрывая взгляда от экрана.

— Работаем, — ответил он. — Задача по «выкачиванию» из Германии ученых, поставленная вами год назад, выполняется. Есть несколько первоклассных физиков-эмигрантов, бежавших от Гитлера, готовы к сотрудничеству. Например, Клаус Фукс из Киля. Центр требует организовать их немедленную эвакуацию в Москву, чтобы усилить наши научные институты.

— Отставить, — холодно сказал я. — Никого не вывозить. Это тактическая ошибка, которая приведет к стратегическому проигрышу. Их место здесь, в Англии.

Радо на мгновение замер. Мой приказ ломал всю схему, разработанную, кстати, мною же, и утвержденную в Москве. Шандор не знал, да и не мог знать, что последнее время я здорово переосмыслил работу Спецотдела. Многие из ввезенных нами ученых показали превосходные результаты — в частности, благодаря ним мы овладели технологиями немецкого дигликолевого пороха «Нипполит». Но на этом их ценность заканчивалась. Особенно заметно это было в авиационной сфере. В Союзе в разное время работал тот же Бартини, немец Гротте, имелось целое «французское авиабюро» под руководством конструктора Ришара. И результаты их работы, прямо скажем, удручали. В общем, мы решили что нет особого смысла тащить сюда иностранных ученых «головой». Достаточно приобрести у них знания — чертежи, конструкции и технологии. А для этого лучше будет если ученые и конструкторы эти будут работать в иностранных КБ и лабораториях, получать в них заработную плату и получать знания от своих головастых коллег. Так разумнее и тупо дешевле.

— Но… товарищ Брежнев, это же готовые научные кадры! Они могут дать результат в Союзе уже через год! — удивленно прошептал Радо.

— Не надо! Они дадут нам вчерашний результат, Шандор, — прервал я его, наблюдая одним глазом за приключениями чертова Невидимки на экране. — Да, это хорошие ученые. Но гении к нам не приедут — он остались в Германии, в Англии, в Америке. Привезя этих людей в Союз, мы оторвем их от мировой науки, от передовых лабораторий, от самого «бульона», в котором варятся идеи. Через пять лет они отстанут. Наша задача не в том, чтобы усилить себя несколькими хорошими умами. Наша задача — получить доступ к результатам работы сотен лучших умов Запада.

Я повернулся к нему. В полумраке, в слабых отсветах от киноэкрана его лицо казалось бледным и напряженным.

— Поэтому ваша задача теперь — прямо противоположная. Помогите им закрепиться здесь, в лучших лабораториях — в Кавендишской лаборатории Резерфорда, в Оксфорде, где угодно. Обеспечьте их деньгами, связями. А взамен они будут просто делиться тем, что видят и слышат. Мне не нужны их руки в Москве. Мне нужны их глаза и уши здесь.

Он молчал, переваривая новую, совершенно непривычную для него концепцию разведки.

— Теперь второе, — продолжил я. — Ваши «идейные мальчики» из Кембриджа. Филби, Бёрджесс и остальные.

— Они горят желанием помогать, — уже менее уверенно сказал он. — Готовы добывать любую информацию из министерств, куда их скоро распределят.

— Это хорошо, но это — работа на будущее. Пока же их нужно использовать по профилю, пока они еще в научной среде. Англичане — народ практичный. Очень скоро, когда запахнет войной, они бросят все свои лучшие научные силы на разработку новых видов оружия. Сверхсекретных. Таких, о которых мы сегодня даже не догадываемся. Это могут быть новые шифровальные машины, методы радиолокации, что угодно.

Я сделал паузу, давая ему запомнить указания.

— Ваша задача — нацелить этих ребят и их друзей-ученых именно туда. В самые закрытые военные лаборатории Адмиралтейства, Почтового ведомства, ВВС. Я не знаю, как будут называться эти проекты, и никто пока не знает. Но они, определенно, будут. И вот когда они начнутся, наши люди должны быть уже там, внутри. Я хочу, чтобы мы получали информацию не через пять лет, когда их оружие появится на поле боя, а через неделю после начала разработки. Вот что мне нужно от Кембриджа! Не политические сплетни, не пропаганда и болтовня, и даже не эмиграция в СССР нескольких посредственных ученых, а доступ к научным секретам завтрашнего дня.

Радо долго молчал. В полумраке кинотеатра было слышно только тиканье его часов и треск звуковой дорожки фильма.

— Леонид Ильич, — наконец заговорил он с нотками отчаяния в голосе, — то, что вы говорите, — это гениально. Но это практически невыполнимо.

— В чем проблема? — жестко спросил я.

— В том, что я в Кембридже не один, — ответил он с горькой усмешкой. — Кроме моей линии по линии Разведупра, там работают еще как минимум две группы: одна — от Иностранного отдела ОГПУ, другая — от Четвертого (разведывательного) управления Штаба РККА. И задачи у них совершенно другие. Люди из ОГПУ как раз и ориентированы на то, чтобы «выдергивать» ценных ученых и переправлять в Союз. А товарищи из военной разведки пытаются через тех же студентов-коммунистов устраивать подрывную деятельность, готовить саботажников на случай войны.

Он обреченно развел руками.

— Возникает полный хаос. Я говорю нашему источнику, что его задача — делать блестящую научную карьеру и ничем себя не выдавать. А через неделю к нему приходит человек от «соседей» и требует выкрасть из лаборатории опытный образец или, еще хуже, готовит его к участию в забастовке портовых рабочих. Мы работаем вразнобой, мы путаемся друг у друга под ногами и рискуем провалить не только вашу, но и вообще всю нашу работу в Англии! У них нет единой стратегии, единого руководства на месте.

Я слушал и с ледяным бешенством понимал, что он прав. Это была классическая болезнь нашей системы: правая рука не знала, что делает левая. Десяток ведомств, грызущихся за результат и подставляющих друг друга. Он, Радо, со своей тонкой интеллектуальной работой, был бессилен против тупого напора чекистов и военных, требующих «конкретных результатов» к ближайшему празднику.

— Хорошо, Шандор. Я вас понял, — сказал я после долгой паузы. — Эта рассинхронизация будет устранена.

— Но как? — с надеждой спросил он. — Их кураторы сидят в Москве, приказы идут оттуда…

— Приказы идут оттуда, но исполнители находятся здесь. Сегодня же я проведу беседу с представителями «смежных ведомств» здесь, в Лондоне. И донесу до них единственно правильную линию партии, — я произнес эту казенную фразу с ледяной иронией. — Ваша задача — продолжать работать по намеченному нами плану. Об остальном позабочусь я. А теперь — к более простым вещам. Мне нужен инструмент. Компактный фотоаппарат для работы на заводах. Лучший из доступных.

— Есть немецкая «Лейка-3», — мгновенно отреагировал он. — Маленькая, надежная, оптика лучшая в мире.

— Отлично. Завтра утром она должна быть у меня в посольстве. С несколькими кассетами пленки и краткой инструкцией. Возможно, мне придется кое-что сфотографировать.

— Будет сделано.

На экране человек-невидимка, хохоча, сбрасывал с обрыва полицейского.

— Удачи, Шандор, — сказал я, поднимаясь. И, не дожидаясь ответа, вышел из зала.

Яркие огни Пикадилли снова ударили в глаза, но теперь они казались мне не более чем театральной декорацией, прикрывающей другой, невидимый мир.

Когда я вернулся в «Гринхилл», моя «молодая гвардия» все еще сидела за стойкой, допивая по последней пинте и оживленно споря о преимуществах английских дорог. В их глазах был восторг и легкий хмель — идеальное сочетание первоклассного мужского отдыха.

Отлично. Я рад, что они немного расслабились. Теперь не будут смотреть на этих англичан как кролики на удава.

— Отбой, товарищи инженеры, — объявил я, хлопнув Яковлева по плечу. — Завтра ранний подъем. Идем по домам. Культурная программа окончена, завтра с утра начинается работа.

Поймав два кэба, мы вернулись в посольство. Атмосфера тихого, респектабельного Кенсингтона после суетной Пиккадили-серкл подействовала на нас очень умиротворяюще. Усталость после долгого дня, полного событий и впечатлений, сразу же взяла свое. Едва добравшись до своей комнаты, я, не раздеваясь, рухнул на кровать и провалился в сон.

Проснулся я от незнакомого звука — глухого удара молочника, доставлявшего к дверям бутылки с молоком. За окном стоял серый лондонский рассвет.

Умываясь, я столкнулся с первой за день загадкой британской цивилизации. Над раковиной было два раздельных, массивных крана. Один, с синей точкой, плевался ледяной, почти колючей водой. Второй, с красной, — обжигающим кипятком. Смесителя не было. Я смотрел на это сантехническое недоразумение, пытаясь понять его логику. Нация, управлявшая половиной мира и строившая самые сложные авиационные моторы, не смогла решить простейшую инженерную задачу — смешать горячую и холодную воду. Гениальность в большом и удивительный, архаичный консерватизм в малом… Пришлось умываться, по-солдатски, зачерпывая воду ладонями.

За завтраком в небольшой столовой для сотрудников посольства нас ждало следующее открытие. На тарелке, вместо привычной каши или творога, лежала дымящаяся яичница-глазунья, два обжаренных до хруста ломтика бекона, половинка помидора, тоже поджаренная на гриле, и несколько шампиньонов. Рядом — стопка поджаренных тостов, масло и густой апельсиновый джем. Английский завтрак. Сытно, жирно и совершенно не похоже на нашу еду.

Надо сказать, среди наших товарищей завтрак вызвал фурор. Шампиньоны довольно трудно было найти даже в Москве. А уж что говорить про помидоры в мае! Впрочем, сотрудники посольства пояснили нам, что этакая роскошь устроена товарищем Майским исключительно ради нас. В общем, здесь мы тоже попали в спецраспределитель — только в английский…

Когда мы уже заканчивали завтрак, в столовую вошел неприметный сотрудник из протокольного отдела и, склонившись к моему уху, тихо сказал:

— Леонид Ильич, вас ожидают в кабинете.

Не без сожаления оставив недоеденный бекон, я проследовал за ним. В моей комнате, которую мне выделили в посольстве, меня ждал уже знакомый «инженер» из «органов», что должен был курировать поездку Катаева. В руках он держал сверток, завернутый во вчерашний выпуск «Таймс».

— Вам просили передать, — сказал он, кладя сверток на стол. — Немецкие сувениры.

Я понял, о чем идет речь. Но сейчас меня интересовало другое.

— Присаживайтесь, товарищ, — указал я ему в кресло. — Разговор будет короткий. Вчера я встречался с «Вектором». Он доложил мне о рассинхронизации в работе по Кембриджу. О том, что разные ведомства тянут наших людей в разные стороны, рискуя провалить все дело.

Чекист сидел с каменным лицом, ничем не выдавая своих эмоций.

— С сегодняшнего дня вся работа по Кембриджской группе, а также по ученым-физикам, ведется по единому плану. Моему плану, — подчеркнул я. — Ваша задача — немедленно связаться с резидентами ОГПУ и Четвертого управления и донести до них мои указания. Пусть считают что это воля товарища Сталина. Первое: всякая самодеятельность прекращается. Все контакты с агентурой — только с санкции «Доры», который является старшим по этому направлению.

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Второе, и главное. Меняется сама стратегия. Мы прекращаем охоту за «головами». Никаких вербовок с целью немедленного вывоза ученых в Союз. Никаких мелких заданий по добыче сиюминутной информации. И уж тем более — никакой подготовки к саботажу и подрывной деятельности.

В возбуждении я встал и начал прямо по-сталински ходить туда-сюда по комнате.

— Я ставлю вам совершенно другую задачу. Мы будем взращивать нашу агентуру. Из этих студентов, вроде Филби, мы должны вырастить не шпионов-осведомителей, а будущих руководителей британских министерств и спецслужб. Не мешайте им делать карьеру. Наоборот — помогайте. Нам нужны не их сегодняшние сплетни, а их завтрашние возможности. То же самое касается и ученых-физиков. Наша задача — не перевезти их в Харьков, а помочь им внедриться в самые секретные лаборатории Оксфорда, Кембриджа, Адмиралтейства. Мне нужны не их руки в Союзе, а их глаза и уши здесь. Чтобы, когда англичане начнут разработку действительно прорывных военных технологий — а они начнут, — мы получали информацию не через пять лет, а через неделю после старта проекта. Создавайте тихую, глубокую, интеллектуальную сеть.

Наконец, я остановился прямо перед ним.

— Ваша задача, как куратора, — проследить, чтобы товарищи из смежных ведомств эту новую доктрину поняли. И приняли к исполнению. Любых несогласных, независимо от званий и ведомственной принадлежности, от работы отстранить и отправить в Москву. Я лично разберусь с их начальством. Вам все ясно?

— Так точно, товарищ кандидат в члены ЦК, — глухо ответил он. На его каменном лице впервые промелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с уважением.

— Вот и отлично, — я снова сел за стол и демонстративно развернул сверток с фотоаппаратом. — А теперь передайте профессору Катаеву, чтобы готовился. Он едет в Кембридж сегодня. А у нас с вами дел в Лондоне больше нет. Можете быть свободны.

Когда он вышел, я взял в руки принесенный им пакет.

Под газетой лежал черный кожаный футляр. Внутри, в бархатном ложе, покоилась она — новенькая, пахнущая металлом и оптическим стеклом, немецкая «Лейка-III». Рядом — несколько кассет пленки «Кодак» и отпечатанный на машинке листок с краткой инструкцией на русском языке по зарядке и установке основных режимов. Я взял ее в руки. Маленькая, плотная, идеально лежащая в ладони. Инструмент. Я несколько минут потренировался вхолостую: мягкий, почти беззвучный щелчок затвора, удобное колесико смены выдержки, плавный ход кольца фокусировки. Спрятанная во внутреннем кармане пиджака, она была практически незаметна.

Через полчаса я собрал у себя руководителей ключевых групп. Пора было начинать основную работу.

— Итак, товарищи, программа на сегодня, — я говорил быстро, как на военном совете, раздавая приказы. — Товарищ Яковлев, вы с Артемом Ивановичем сегодня выезжаете в Криклвуд, на завод «Хендли Пейдж». Официальная цель — ознакомление с производством их новых бомбардировщиков. Ваша реальная задача — оценить их технологию сборки крыла большого удлинения и конструкцию щелевых закрылков.

— Зинаида Виссарионовна, — я повернулся к Ермольевой, — для вас организована встреча с профессором Флемингом в госпитале Святой Марии. Ваша задача ясна — любой ценой добыть сведения об эксперименте Флеминга, и, по возможности, получить у него образцы культуры. Результат доложите сегодня вечером.

Ермольева порывисто вскочила с кресла, будто хотела прямо сейчас пешком бежать к подлецу Флемингу, чтобы вытрясти из него драгоценную плесень. Я обернулся к Катаеву.

— Семен Исидорович, вы едете в Кембридж. Официально — с визитом вежливости в Кавендишскую лабораторию к лорду Резерфорду… Это важно для престижа нашей советской науки, и вы с этим справитесь блестяще.

Я сделал паузу, давая ему осознать важность момента.

— Но ваша реальная задача глубже. Вы должны слушать. И, что еще важнее, — слышать то, о чем они не говорят вслух, в официальных докладах. Меня интересуют не их опубликованные работы, я их и так могу прочесть. Меня интересует то, что обсуждается в кулуарах, за чашкой чая. Какие темы считаются у них самыми «горячими»? Какие эксперименты только готовятся? В какой области они ожидают прорыва в ближайший год-два? Вы должны привезти мне не протокол визита, а карту их научных фронтиров.

Я видел, как загорелись его глаза. Такая постановка задачи была ему, ученому, абсолютно понятна и близка.

— Второе. Вы встретитесь там с учеными-эмигрантами из Германии, бежавшими от Гитлера. Ни в коем случае не пытайтесь их вербовать! Не предлагайте им переехать к нам! Ваша задача — просто поговорить. Как коллега с коллегой, на их родном немецком. Мне нужен ваш психологический портрет на каждого из них. Кто горит чистой наукой? Кто тоскует по родине и ненавидит фашизм настолько, что готов действовать? А кто просто ищет теплое место и сытный грант? Мне нужно понять их истинную мотивацию.

— И третье, — продолжал я, — встреча со студентами. Вы увидите много молодых, восторженных глаз. Присмотритесь к ним. Нам не нужны все. Нам нужны самые умные и самые идейные. Те, кто задает не пропагандистские, а самые глубокие, каверзные научные вопросы. Те, в ком вы почувствуете не просто веру в коммунизм, а настоящий, звериный научный талант. Запомните их фамилии, темы их курсовых. Ваша оценка, как ученого с мировым именем, будет для меня решающей.

Катаев поднял на меня изумленные глаза.

— Вы хотите с моей помощью получить полный срез современной английской науки? Не много ли вы возлагаете на меня?

Я откинулся на спинку кресла.

— Семен Исидорович, поймите. Мы не можем угнаться за ними по всем направлениям. Мы должны бить точечно, в самые перспективные технологии. А чтобы выбрать эти точки, мне нужен советник, который понимает в фундаментальной науке больше, чем я, и больше, чем любой полковник из ОГПУ. Вы будете моими глазами и ушами в Кембридже. Всю информацию — ваши наблюдения, оценки, фамилии — вы передадите мне лично, в зашифрованном виде. А я уже сам решу, какие из этих «контактов» и «тем» передавать в дальнейшую разработку нашим «специалистам».

Наконец профессор усвоил задачу. Он вскочил, окрыленный.

— Я понял, Леонид Ильич! Это… это огромная честь! Я сделаю все, что смогу!

— Я не сомневаюсь, — я пожал ему руку. — Идите. И помните: сегодня вы работаете на науку, которая будет у нас через десять лет.

— Ну и отлично. А мы с Дмитрием Федоровичем и Виталием Андреевичем едем в Дерби. На завод «Роллс-Ройс».

Все встали. Колеса завертелись. Активная фаза нашего технологического ограбления Англии началась. Я машинально коснулся внутреннего кармана, где лежал холодный, тяжелый металл «Лейки». Конечно, рисковать самому было верхом глупости. Для этого у меня теперь был помощник. Когда мы сели в машину, я

молча протянул ему фотоаппарат. Он взял его с удивлением, но без вопросов, повертел, взвесил на ладони.

— Вижу, вы знаете, что это, — сказал я.

— «Лейка». Немец, — коротко ответил он. — Видел фотографии в журналах.

— Сегодня мы посетим завод Роллс-Ройс, а завтра — фирму Уилсона. Не знаю, как пойдут переговоры, но мы я, возможно, проиграю переговоры, но мы не можем уйти оттуда с пустыми руками — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому вам придется воспользоваться этим. Во время экскурсии по цехам могут быть интересные вещи. Новые станки, необычная оснастка, сам технологический процесс. Я или Виталий Андреевич отвлечем англичан разговорами. Ваша задача — быть моими глазами. Если увидите что-то действительно важное, что-то, чего нет у нас, — сделайте снимок. Два-три кадра, не больше. Быстро, без суеты, не привлекая внимания. Понятно? Попробуйте сделать пару снимков, пока мы едем.

— Хорошо. Но какова светочувствительность у пленки? Освещение в цехах может быть плохим. Нужна максимальная диафрагма и короткая выдержка, чтобы не было смазывания.

— Пленка «Кодак Супер-Х», лучшая, что есть. Инструкция по режимам здесь, — я подвинул к нему отпечатанный листок. — Но главное, Дмитрий Федорович, — я понизил голос, — помните: если есть малейший риск провала — не снимайте. Лучше уйти ни с чем, чем попасться. Наша главная задача — американская программа, там мы и развернемся. А здесь, в Англии у нас, считайте, разминка. Не рискуйте понапрасну!

Он молча, с серьезным лицом кивнул, и «Лейка» исчезла в его внутреннем кармане. Я понял, что не ошибся в нем. Этот человек не подведет.

* * *

Поездка в Дерби, на головные заводы фирмы «Роллс-Ройс», была организована по линии Наркомата внешней торговли и обставлена как предварительное знакомство перед возможной закупкой лицензии на их авиамоторы. Дорога туда заняла почти 4 часа. Пока машина шла по пригородам, под колесами был привычный гладкий асфальт. Но стоило нам вырваться на основное загородное шоссе, как покрытие изменилось. Это был уже не лондонский асфальт, а так называемый «тармак» — дорога из укатанного щебня, пролитая черным гудроном. Она была ровной, без ям и ухабов, и позволяла нашему «Хамберу» комфортно держать скорость под сто километров в час, но поверхность была более шероховатой, и в салоне стоял постоянный, монотонный гул от трения шин.

Наконец, мы приехали в Дерби — небольшой промышленный городок в Средней Англии, недалеко он знаменитого Ноттингема. Нас встретили с безупречной британской вежливостью и столь же безупречной холодной отстраненностью. У проходной нас ждал не директор и не главный конструктор, а всего лишь менеджер среднего звена, мистер Смит — сухощавый джентльмен в идеально сшитом костюме и с дежурной улыбкой на лице. Стало ясно сразу: нам покажут много, но по сути — ничего.

И действительно, экскурсия мне напомнила хорошо поставленный спектакль. Нас провели по светлым, на удивление чистым и тихим сборочным цехам. Никакого грохота и суеты, как на наших заводах. Рабочие в синих комбинезонах неторопливо, с достоинством, занимались своим делом. Нам продемонстрировали готовые V-образные двигатели «Кестрел» на испытательных стендах. Зрелище было впечатляющим: мотор, закрепленный на станине, ревел на полной мощности, но стоявший на его блоке цилиндров стакан с водой даже не шелохнулся. Ни малейшей вибрации!

Я ходил, кивал, задавал общие вопросы о мощности и ресурсе, но сам внимательно всматривался не в готовые изделия, а в организацию труда. Устинов, с горящими глазами инженера, впился в мистера Смита, засыпая его каверзными вопросами о материалах клапанов и конструкции нагнетателя. А мой взгляд остановился на одном из участков, где шла финальная сборка.

Я смотрел, как седой, похожий на университетского профессора, английский мастер в белоснежном, накрахмаленном халате священнодействует над блоком цилиндров. Он использовал не электро и не пневмогайковерт, а набор ручного инструмента. Рядом на бархатной подстилке лежали точнейшие измерительные приборы. Мастер подгонял, доводил, полировал каждую деталь с микронной точностью, добиваясь идеального сопряжения. Больше всего это напоминало работу мастерской по изготовлению штучных швейцарских хронометров. Увы, но легендарная надежность «Роллс-Ройсов» держалась не на технологии, а на гении вот этих седых мастеров, чей опыт передавался из поколения в поколение.

Когда мы закончили экскурсию, уже темнело. Между тем, наш следующий пункт назначения находился в городе Ковентри, лежавшего на обратном пути в Лондон. Решив не гонять машину туда-сюда, мы сняли гостиницу в Ноттингене и заночевали там, предварительно, разумеется, дозвонившись до посольства, чтобы нас там не потеряли.

Вечером, в гостинице, я решил устроить «разбор полетов», допросив свою молодежь — Грачева и Устинова о том, как им понравилось увиденное.

— Ну что скажете, товарищи инженеры? — спросил я.

— Фантастика, Леонид Ильич, — немного грустно произнес Грачев. — Качество обработки… культура производства… Нам до такого еще расти и расти.

— Произведение искусства, — кивнул Устинов. — Я смотрел, как они шлифуют коленчатые валы. Это даже не завод, это лаборатория.

— А я скажу так: это — тупик, — неожиданно для них произнес я.

Они удивленно и почти возмущенно уставились на меня.

— Как тупик, Леонид Ильич? — воскликнул Грачев. — Они делают самые дорогие автомобили и лучшие моторы в мире!

— Лучшие. Безусловно, — согласился я. — Но это не завод в нашем, советском, понимании. Это мануфактура, где каждый мотор — это произведение искусства, как скрипка Страдивари. Они могут делать сто, ну, двести таких двигателей в год.

Я подался вперед, переводя взгляд с одного на другого.

— А нам в грядущей большой войне понадобятся десятки тысяч моторов в год. Такое штучное производство, основанное на десятилетиях уникального, почти потомственного опыта рабочих, невозможно скопировать и тиражировать на наших заводах. Мы не сможем за три года научить тысячи наших вчерашних крестьян, пришедших к станку от сохи, работать с такой точностью. Это утопия.

Грачев и Устинов переводили взгляд друг на друга, пытаясь понять мою мысль.

— Нам не нужен «Роллс-Ройс». Нам нужен «Форд» — простой, воспроизводимый на конвейере, массовый продукт. И, соответственно — предельно простые, технологичные решения, которые можно будет производить миллионами силами малоквалифицированных рабочих. Мы должны побеждать не запредельным качеством элитных единиц, а подавляющим количеством и технологичностью надежных «середняков».

Они молчали, ошеломленные этой четко сформулированной мыслью, такой простой и очевидной, но совершенно для них новой. В академиях и институтах их учили стремиться к идеалу, к совершенству. Я же говорил им о суровой правде массовой войны. Они смотрели на деталь. А я — на систему. И наша система требовала совершенно иных подходов.

Утром мы поехали из Ноттингема в Ковентри. Здесь находился следующий пункт нашей английской программы был для меня не менее важен, чем моторы. Это была планетарная коробка передач — та самая, без которой мой будущий универсальный танк, который я уже видел в своих мыслях, оставался лишь красивой идеей с дерьмовой коробкой скоростей. Из отчетов разведки я знал, что мировой лидер в этой области — британская фирма «Self-Changing Gears», основанная на патентах гениального английского конструктора Уолтера Уилсона.

Переговоры были организованы через наше торговое представительство. Легенда была простой как мычание: Советский Союз, развивая городское автобусное сообщение в Москве и Ленинграде, заинтересован в закупке лицензии на современную, простую в управлении автоматическую трансмиссию для своих новых автобусов.

Нас приняли в скромном, деловом офисе в Ковентри — промышленном сердце Англии. Переговоры вел лично Уолтер Уилсон. Это был уже пожилой, сухощавый джентльмен с абсолютно прямым позвоночником, военной выправкой и цепким, пронзительным взглядом изобретателя.

Я изложил ему наше предложение: мы готовы купить опытную партию из ста коробок передач и, главное, — полную лицензию на их производство для гражданских нужд. Мы были готовы заплатить щедро, не торгуясь, благо валютные «фонды», выделенные на поездку, все еще лежали нетронутыми.

Он выслушал меня с вежливым, но совершенно холодным вниманием, ни разу не перебив.

— Господин Брежнев, — сказал он, когда я закончил, и его голос был сухим и жестким, как щелчок затвора, — мы, безусловно, польщены интересом вашей великой страны к нашей скромной разработке. И мы с удовольствием продадим вам партию готовых изделий для ваших автобусов. Но, к сожалению, продажа лицензии в настоящий момент абсолютно невозможна.

— Но почему? — я был ошеломлен. — Мы готовы заплатить очень хорошую цену.

— Дело не в деньгах, — Уилсон едва заметно улыбнулся одним уголком рта. — Видите ли, наши производственные мощности и, что важнее, сама технология, полностью законтрактованы на несколько лет вперед заказами от британского Военного министерства. Наша коробка передач признана стратегически важным элементом для новых типов бронетехники Его Величества. И условия нашего контракта прямо запрещают нам передачу технологии третьим странам. Боюсь, в этом вопросе я бессилен.

Это был вежливый, безупречный, но абсолютный, непробиваемый отказ. Я понял, что дальнейшие уговоры и посулы бесполезны. Англичане, в отличие от американских коммерсантов, уже чувствовали ледяное дыхание приближающейся войны и не собирались делиться своими военными секретами.

В качестве жеста доброй воли Уилсон предложил нам короткую экскурсию по сборочному цеху. Я согласился, пытаясь скрыть ярость и разочарование. Пока мы шли по чистому, хорошо организованному цеху, я внешне поддерживал вежливую беседу, но внутренне кипел и внимательно сканировал все вокруг, пытаясь уцепиться хоть за какую-то полезную деталь.

И тут я увидел то, что заставило меня замереть Это был участок термообработки, но очень необычный. Никаких горнов! Рабочий в защитных очках брал клещами обычную с виду шестерню, клал ее в медный зажим-индуктор, нажимал на педаль. Раздавалось низкое гудение, и буквально через две-три секунды зубья шестерни раскалялись до ярко-оранжевого цвета. Тут же другой механизм сбрасывал ее в бак с кипящим маслом.

Я, обладая знаниями из будущего, мгновенно понял, что вижу. Это была закалка токами высокой частоты — ТВЧ; революционный метод, позволявший получить невероятно твердую, износостойкую поверхность зубьев при сохранении вязкой, прочной сердцевины детали. Это было даже важнее, чем сама конструкция коробки. Такая технология могла изменить все — от танковых трансмиссий до авиационных моторов. И ее нужно было добыть. Прямо сейчас!

— Виталий Андреевич, — я повернулся к Грачеву, который тоже с изумлением смотрел на этот процесс. — Вы у нас специалист — технолог. Выспросите у мистера Уилсона, какая марка стали ими используется, и как они борются с внутренними напряжениями в металле при таком скоростном и неравномерном нагреве. Мне кажется, деталь должна пойти трещинами.

Грачев, горя желанием докопаться до сути, тут же с энтузиазмом вцепился в Уилсона и сопровождавшего нас инженера. Он засыпал их каверзными вопросами о частоте тока, глубине прокаливания, методах контроля. Увлеченные спором с явно компетентным молодым инженером, они полностью отвлеклись, жестикулируя и чертя что-то на пыльном верстаке.

Тем временем я подал Устинову едва заметный знак. Он понял меня без слов. Пока я и Грачев засыпали Уилсона каверзными вопросами о марках стали, Устинов сделал шаг назад, якобы чтобы рассмотреть схему на стене. На мгновение прикрывшись колонной, он быстро и без суеты достал «Лейку». Раздались два мягких, почти беззвучных щелчка, потонувших в общем гуле цеха. Камера так же мгновенно исчезла в его внутреннем кармане. Никто ничего не заметил.

Тем не менее мы уходили с завода злые, как черти. Первая серьезная неудача за всю поездку. Она была тем более досадной, что подтверждала мою правоту: если британские военные сделали ставку на эту технологию, значит, она действительно была ключом к танкам нового поколения. Я проиграл сражение за лицензию. Но ничего. Рано или поздно мы все освоим. Не мытьем, так катаньем.

Вечером, в моей комнате в посольстве, состоялся наш первый и последний «военный совет» на английской земле. Я собрал только ключевых руководителей направлений: Микояна, Яковлева, Ермольеву. Воздух был пропитан сдержанным возбуждением от первых результатов.

Разговор начала Зинаида Виссарионовна. Она вернулась от Флеминга несколько часов назад и до сих пор, казалось, горела внутренним огнем. Она достигла успеха, и это чувствовалось в каждом ее слове.

— Все прошло лучше, чем мы могли ожидать, — начала она, ее глаза блестели. — Флеминг оказался… не похожим на наших академиков. Простой, немного застенчивый шотландец. Я начала издалека, с лизоцима — темы, близкой нам обоим. Это растопило лед, он увидел во мне не чиновника из Москвы, а коллегу.

Она в лицах, жестикулируя, пересказывала свой диалог, переходя с русского на английский и обратно.

— Когда я перешла к главному, к его статье двадцать девятого года о пенициллине, он только усмехнулся. «Боже мой, — говорит, — сударыня, вы откопали настоящую древность! Забавный был казус, не более. Непрактичное наблюдение». Он сказал, что так и не смог выделить чистое вещество, что оно было крайне нестабильным!

Ермольева подалась вперед, и в ее голосе зазвенел металл, тот самый, что, должно быть, слышал и ошарашенный Флеминг.

— И тут я ему сказала: «Профессор, это не казус! Это спасение для миллионов! В моей стране, где любая рана на лесоповале может привести к смерти от сепсиса, это оружие важнее пушек! Мы проанализировали статью про ваше открытие и уверяем вас — оно эпохально! Вы не смогли очистить? А мы сможем! У нас для этого есть целые институты!»

Она перевела дух.

— Он был совершенно обескуражен. Говорит, та историческая чашка давно утеряна. А я ему: «Нам не нужна ваша чашка! Нам нужен живой штамм! Дайте его нам — и ваше имя будет прославлено во веки вечные!» В общем, — она с благоговением кивнула на стоявший на отдельном столе, как святыня, громоздкий термос, — вот. Внутри — та самая, его оригинальная культура Penicillium notatum. И я вытребовала у него фотокопии всех лабораторных журналов по той работе. Задача выполнена. Даже перевыполнена, товарищ Брежнев!

Сказать, что я был счастлив — это не сказать ничего.

— Вы совершили подвиг, Зинаида Виссарионовна, — произнес я и, не удержавшись, поцеловал ей руку. — И ваше место сейчас не в Америке и не в Лондоне. Завтра же первым самолетом через Амстердам вы летите домой. Как будете в Москве — сразу разворачивайте работу! Все ресурсы, которые вам понадобятся, вам будут предоставлены. Этой теме будет назначен наивысший приоритет. Все необходимые указания я отправлю в Москву.

Она понимающе и с готовностью кивнула. Ее миссия была завершена триумфально…. Что нельзя было сказать обо всех остальных.

Следующим докладывал Яковлев. Он был сух, деловит и явно разочарован.

— У нас с Артемом Ивановичем результаты куда скромнее, — сказал он, заглядывая в блокнот. — За два дня мы посетили самолетостроительные заводы «Хендли Пейдж» и «Де Хэвилленд». Картина примерно та же, что и у вас, Леонид Ильич, на «Роллс-Ройсе». Качество обработки, особенно у «Де Хэвилленд» с их деревянными конструкциями, — феноменальное. Культура производства запредельная. Но все это — ручная доводка, штучная, нетехнологичная работа. И, я бы сказал, что производственные мощности этих заводов вне впечатляют…

— Александр Сергеевич, — перебил я — вы мне не рассказывайте, что плохо. Про «плохо» я и сам знаю. Расскажите что-нибудь хорошее!

— Ну, кое-что есть. Подглядели у «Хендли Пейдж» интересную конструкцию щелевых закрылков на их новом бомбардировщике, может пригодиться для нашего проекта штурмовика. Но в целом — это мануфактура. Их методы нам не подходят для массового производства.

Я слушал и кивал. Все мои худшие опасения подтверждались. Когда Яковлев закончил, я встал и подошел к карте мира, висевшей на стене.

— Что ж, товарищи, картина абсолютно ясна. Мы взяли в Англии все, что могли, и даже больше, — я кивнул в сторону термостата Ермольевой. — Мы получили бесценный штамм плесени, ключ к победе над инфекциями. Мы украли технологию ТВЧ-закалки. Мы подсмотрели несколько интересных конструкторских решений. Но главной цели — технологий массового, конвейерного производства — здесь нет.

Я провел рукой над Европой.

— Англия, Германия, Франция… это все прекрасный музей и дорогая ремесленная мастерская. Здесь умеют делать уникальные вещи, но не умеют делать их тысячами. Нам тесно в этих рамках. Настоящие заводы, настоящие конвейеры, настоящее, безжалостное массовое производство, которое нам нужно для будущей войны, — там.

Мой палец решительно ткнул в точку на другой стороне Атлантики. В Соединенные Штаты Америки.

Покинув моих сотрудников, я разыскал Микояна. Он сидел у Майского и сплетничал об английских политиках. Перед ними стояли чашки с коричневой жидкостью, но довольные лица старших товарищей недвусмысленно свидетельствовали, что налит в них отнюдь не чай…

— Анастас Иванович, — обратился я к нему — я считаю дальнейшее пребывание основной группы в Англии нецелесообразным. Мы теряем драгоценное время.

— Ой, какой ты горячий! — усмехнулся Анастас Иванович. — Но я с тобой полностью согласен — нечего тут время терять. В Америке повеселей будет.

Затем он вызвал своего помощника.

— Завтра же утром дайте шифрованную радиограмму в наше посольство и в торгпредство «Амторг» в Нью-Йорке. Пусть немедленно готовят программу визита на заводы Форда, «Дугласа», «Кертисса» и «Студебеккера», и… Леонид, куда там еще? В общем, подробности узнаете у Брежнева. И форсируйте через посольство получение американских виз. Мы плывем в Америку при первой же возможности. Работа здесь закончена!

Глава 11

Итак, наше пребывание в Англии не принесло большого успеха. Вся надежда была на Америку. К счастью, глава делегации — Микоян — судя по всему, вполне разделял мои настроения, так что уже на следующий день мы паковали чемоданы. Посольские машины доставили нас на вокзал Ватерлоо. Специальный экспресс, который здесь называли «лодочным поездом», был подан прямо к отдельному перрону. Вагоны, выкрашенные в темно-зеленый цвет «Южной Железной Дороги», разительно отличались от наших, привычных мне вагонов. У английского купе была своя собственная тяжелая дверь, выходившая прямо на платформу, а внутри — мягкие плюшевые кресла стояли так близко, что колени почти касались коленей визави. Яковлев тут же занял для нас одно из купе. Я предполагал, что мы поедем «своей компанией», но неожиданно к нам заглянул Анастас Микоян. Хитро улыбнувшись мне, он произнес:

— Леонид, разрешишь ехать с вами? А то меня некоторые товарищи сильно утомили…

— Конечно. О чем речь! — покосившись на меня, произнес Артем, и Анастас тут же расположился напротив меня, раскладывая на коленях неизменные нарды.

— Ну что, молодежь,как вам наша старушка Европа?

— Неплохо живут! — угрюмо буркнул Грачев, чувствовавший себя в компании партийных лидеров не в совей тарелке. Микоян, однако, ничуть не смутился.

— Рассказывай, Брежнев! — он указал мне на кресло напротив. — По твоей линии визит был продуктивным?

— Частично, Анастас Иванович, — ответил я, понимая, что пришло время для первого серьезного отчета. — Мы получили несколько прорывных вещей: наработки из области микробиологии, кое-какую информацию по технологии закалки токами высокой частоты. Но в главном — в технологиях массового производства — Англия оказалась мануфактурой. Слишком много ручной работы. Да и скрывают от нас многое. Вся надежда теперь на Америку!

— Да, у меня — тоже! Микоян зябко поежился. — Никаких результатов, по сути, не достигнуто. Одна болтовня и «дружеские визиты». Нас пригласили в замок брата министра иностранных дел Англии. Мне бы и ни к чему эти поездки в Шотландию, — что там делать, только время терять — но неудобно было отказаться. Замок находился недалеко от озера, где в течение многих лет ученые пытаются обнаружить, сфотографировать и даже изловить чудовище, которое, как говорят, иногда видят туристы и местные жители (существо якобы время от времени охотится за форелью, которая, спасаясь, поднимается к самой поверхности). Гости из Советского Союза, а также оба министра авиационной промышленности — советский и английский — решили на рассвете перед поездкой на базу военно-воздушных сил заехать к озеру в надежде увидеть чудовище. Я им говорю: откуда тут чудовище? Вон, в озере Севан форель и крупнее встречается, а чудовищ там что-то не водится. Ну и что? Все поулыбались, а дела так и нет! А на следующее утро, войдя в одну из соседних комнат, я, представляешь, увидел там закрепленного за нами английского офицера, пишущего что-то на бумаге. Сразу понятно, что не Ромэо и Джульеру он переписывал. Ну, я его и спросил: «Вы все о нас записали?» А он, растерявшись, видимо, своими рыжими ресницами захлопал и огорченно мне ответил: «Писать-то нечего». А я ему: «Если бы не таскали нашу делегацию по всяким замкам, а дали спокойно работать, — может, и было бы что вам записать!» Вот такая у нас с Англией дружба!

Поезд тронулся плавно, почти незаметно. Промышленные окраины Лондона с их бесконечными рядами одинаковых кирпичных домиков сменились тем, что принято называть «старой доброй Англией». Я смотрел в окно и не мог отделаться от ощущения, что смотрю на искусно нарисованную картинку, слишком нарядную, чтобы быть реальной. Вся страна за окном, казалось, была аккуратно поделена на маленькие ярко-зеленые квадратики полей, разделенные, как по линейке, темными, плотными живыми изгородями. На этих «лоскутках», словно россыпи разноцветных ватных комочков, паслись бесчисленные стада овец. Пейзаж был миниатюрным, почти игрушечным, без наших бескрайних просторов, без дремучих лесов — только аккуратные рощицы и шпили деревенских церквей на холмах. Тут чувствовалось, как сильно населена эта страна: из окна вагона постоянно были видны следы цивилизации — или дом, или сарай, или стадо овец. Никакого сравнения с нашими просторами, где можно полчаса ехать через леса и перелески и не заметить ни одной живой души.

Через два часа этой пасторали поезд вкатился прямо в огромное, гулкое здание морского вокзала Саутгемптона. Здесь нас ждала не просто пересадка, а погружение в другой, почти ирреальный мир. Специальный экспресс с табличкой «White Star Line» вкатился прямо в огромное, гулкое здание морского вокзала. Мы вышли на закрытый перрон, поднялись по движущейся лестнице — эскалатору, прошли по бесконечным залам ожидания, отделанным темным деревом, и, наконец, по длинному, полностью закрытому со всех сторон трапу-рукаву шагнули в вестибюль. Это было уже внутреннее помещение корабля «Олимпик». Каков был его истинный, исполинский размер и внешний вид, осталось для нас загадкой, потому что самого парохода снаружи мы так и не увидели. Все это очень напомнило мне порядки, существующие в 21 веке в аэропортах: такие же коридоры, закрытые трапы, по которым ты попадаешь прямо в самолет, даже не увидев его толком снаружи.

Так или иначе, мы были на борту. Здесь мы вошли в лифт, и мальчик-лифтер в красной куртке с золотыми пуговицами, ловко щелкнув рычагом, отправил нас наверх. Моя каюта на палубе «А» была тоже какая-то… не пароходная: просторная комната с двумя широкими деревянными кроватями с резными спинками, мягкими креслами, стенными шкафами из орехового дерева, зеркалами и всеми благами цивилизации, вплоть до телефона для связи с другими каютами и службами корабля. Ощущение было такое, словно это не корабль, а номер в колоссальной первоклассной гостинице, которая сорвалась с набережной модного курорта и со скоростью в двадцать пять узлов поплыла вдруг в Америку.

Бросив чемоданы, я вышел в коридор, устланный таким же мягким и неслышным каучуковым ковром, как и лестницы. В отличие от нашего скромного «Смольного», здесь все было рассчитано на то, чтобы вызвать восхищение пассажиров. Это был не просто корабль, это был плавучий дворец, застывший в эдвардианской эпохе своего создания.

Я поднялся по главной парадной лестнице. Она была совсем не пароходного типа — широкая, пологая, с резными дубовыми перилами, покрытая алым ковром. Каждый ее марш вел к новой палубе, новому пространству. Я заглянул в курительный салон первого класса — огромный зал с панелями из темного ореха, камином, в котором горели настоящие поленья, и глубокими кожаными креслами, в которых джентльмены в твидовых пиджаках читали «Таймс». Рядом располагался специальный дамский салон, отделанный шелками. Был даже корт для игры в сквош где-то в недрах корабля, гимнастический зал и бассейн с подогретой морской водой.

Все здесь было громадным: и палубы для прогулок, где стюарды расставляли для пассажиров шезлонги, укутывая их пледами; и ресторан, занимавший пространство в два этажа, с белыми накрахмаленными скатертями и горами столового серебра на столах. В одной из ниш даже располагалась небольшая оранжерея, где среди пальм в кадках чирикали живые канарейки.

Постепенно я начал заводил знакомства, составлял компании. Нам раздали отпечатанный список пассажиров, и я с удивлением обнаружил, что с нами на борту плывет целая труппа знаменитых боксеров, возвращавшихся с гастролей в Европе. Были и голливудские звезды, и финансисты с Уолл-стрит, и даже, как мне шепнул Микоян, один индийский махараджа со своей свитой.

И над всем этим царил дух почти феодального разделения. Пассажир третьего класса, живший где-то внизу, в носовой части, не видел корабля, на котором он ехал. Его не пускали ни в первый, ни даже в туристский классы. Туристский класс тоже был изолирован. А первый класс, занимавший девять десятых всего судна, и был, по сути, самим «Олимпиком». Даже трубы, казалось бы, принадлежали только ему: я с удивлением узнал, что в основании одной из них оборудована псарня для собак пассажиров первого класса, которых стюарды по часам выводили на специальную прогулочную палубу.

Вечерами в главном салоне играл струнный оркестр. Роскошь была не кричащей, а основательной, немного тяжеловесной, уверенной в своем праве на существование: позолота, красное дерево, хрусталь, шелк. Очень много богатства и уверенности в том, что этот мир незыблем.

Пароход медленно выходил из гавани. На молу стояли толпы провожающих, но они казались крошечными фигурками рядом с нашим гигантом. Обрывистый, белеющий известковыми осыпями берег Англии медленно таял и вскоре окончательно скрылся в атлантической дымке. К вечеру далеко по левому борту заблестели огни французского Шербура. Корабль на полтора часа замер на рейде, принимая на борт пассажиров из Франции, которых доставляли небольшие паромы-тендеры. Затем, дав три долгих, низких, пробирающих до самых костей гудка, «Олимпик» вышел в открытый океан, где уже начиналась глухая, могучая возня невидимых волн.

Утром меня разбудил вежливый стук в дверь. Вошел стюард в белоснежной куртке.

— Прошу прощения за беспокойство, сэр, — произнес он с безупречным акцентом, — капитан передал, что мы входим в зону сильного волнения. С вашего позволения, я задраю штормовую крышку.

Не дожидаясь ответа, он подошел к иллюминатору, опустил тяжелый, литой бронзовый диск, полностью перекрывший стекло, и с усилием затянул несколько массивных барашковых гаек по его периметру. Каюта мгновенно погрузилась в искусственный полумрак, освещаемый лишь настольной лампой. Шум океана приглушился, превратившись в далекий, утробный гул.

Начался шторм. Я приготовился к худшему, ожидая приступов морской болезни, но исполинский корабль шел вперед, почти не замечая волн. Он раскачивался медленно и важно, почти не сбавляя хода, уверенно расшвыривая высокие серо-зеленые валы, и лишь иногда отвешивал океану равномерные, тяжелые поклоны. Это была схватка равного с равным.

Мои философские размышления были прерваны яростным стуком. Я открыл дверь и обомлел: на пороге моей каюты стоял Михаил Каганович. Он был уже изрядно выпивши, но не пьян. Обычно красное, самоуверенное лицо его было бледно-зеленого цвета, усы уныло поникли, а на донцах маленьких глазок плескался неподдельный ужас.

— Ты… ты слышал⁈ — прохрипел он, вваливаясь внутрь и цепляясь за косяк, чтобы устоять на ногах во время очередной плавной качки.

— Слышал что, Михаил Моисеевич? — спокойно спросил я, откладывая книгу. — Шторм? Так он уже третий час идет.

— Какой, к черту, шторм! — взвизгнул он. — Я сейчас с одним этим… буржуем в курительном салоне разговорился… Ты знаешь, на чем мы плывем⁈

— На пароходе «Олимпик», — я пожал плечами.

— На «Олимпике»! — повторил он с трагическим надрывом. — А ты знаешь, кто его брат-близнец⁈ «Титаник»!!! Тот самый! Понимаешь⁈ Нам этот буржуй так и сказал: «систер-шип»! Он сделан по тем же чертежам и в той же конторе!

Оглянувшись, он вдруг вцепился в мой пиджак, будто решил, что под ним у меня спасжилет, — тот самый, которого так не хватает товарищу Кагановичу.

— Мы же все потонем к чертовой матери! Сейчас айсберг какой-нибудь выскочит из тумана — и все! Конец! Бульк — и привет! И нет правительственной делегации! У тебя хоть шлюпка своя есть? Надо у капитана потребовать! Мне, как замглавы, положена отдельная!

Я с трудом сдержал улыбку. Да, прекрасный будущий нарком вооружений, нечего сказать! Похоже, он искренне верил, что раз корабли построены по одним чертежам, то и судьба у них должна быть одинаковой.

Тем не менее, слово «Титаник», произнесенное посреди штормовых волн, и меня окатило холодом. Я лихорадочно рылся в архивах своей памяти из будущего. «Титаник», да, утонул Уже давно, лет двадцать назад. А что стало с «Олимпиком»? Я никогда не читал и не слышал ни о какой катастрофе, произошедшей с систершипом. Это заставляло предполагать, что лайнер отслужил свой век верой и правдой.

В любом случае, сделать ничего было нельзя — разве что выпрыгнуть за борт. положил ему руку на плечо, пытаясь придать голосу максимальную уверенность.

— Успокойтесь, Михаил Моисеевич. Во-первых, с «Титаником» случилась трагическая, но уникальная цепь случайностей. Во-вторых, после той катастрофы правила навигации в Атлантике изменили. За айсбергами теперь следит специальный патруль. И в-третьих… — я посмотрел ему прямо в глаза, — я вам даю слово коммуниста: ни с этим кораблем, ни с нами ничего не случится. Мы доплывем до Америки. А теперь, будьте добры, вернитесь к себе в каюту и примите что-нибудь для успокоения нервов. Нам завтра работать, и мне, и вам нужна свежая голова.

Моя уверенность, кажется, подействовала на него. Пробормотав что-то вроде «смотри у меня, если потонем — с тебя первого спрошу», он, качаясь, побрел к выходу. Я закрыл за ним дверь и снова подошел к иллюминатору. За задраенным щитом глухо выл ветер. Да уж. Похоже, главные айсберги в этом путешествии ждали меня не в океане. Один из них только что был в моей каюте. И навязался же на мою голову…

К счастью, Каганович, видимо, буквально воспринял мой совет «принять что-нибудь от нервов», так что все шесть дней пути до Нью-Йорка мы его больше не видели. Таким образом, я получил шесть дней относительного покоя и изоляции. Страшно необходимые шесть дней! Надо было тщательно спланировать наш маршрут в Америке: слишком много вопросов там надо было решить.

* * *

Два дня я прилежно рисовал стрелки на карте США, составляя план-график нашего визита. На третий день плавания, когда шторм немного утих, я попросил о встрече главу нашей делегации. Анастас Иванович принял меня в своем просторном люксе, где на столе рядом с любимыми им нардами лежали шифровки из Москвы и точно такая же исчерканная карта: Анастас Иванович тоже планировал свой визит.

— Вот мой предварительный маршрут, Анастас Иванович. Требует вашего утверждения.

Я взял красный карандаш, ставший уже привычным инструментом.

— Итак, мы прибываем в Нью-Йорк. Это наш штаб, командный пункт и финансовый центр. Здесь вы, как глава делегации, ведете официальные переговоры на высшем уровне с правительством и финансовыми кругами, обеспечивая нам политическое прикрытие и, главное, — валютное финансирование через банк или «Амторг».

Я обвел Нью-Йорк и его окрестности.

— Здесь же — первые цели для наших технических групп. Завод Фэйрчальд на Лонг-Айленде — радиокомпасы. Лаборатории RCA в Камдене, Нью-Джерси — товарищ Катаев займется кинескопами Зворыкина и секретом «желудевых» ламп.

Затем я провел жирную линию на запад, в сердце Америки.

— Затем — бросок в индустриальный пояс. Чикаго. Это — точка сбора. В университет мы отправим людей к химику Ипатьеву за технологией высокооктанового бензина. Рядом, в Саут-Бенде, штат Индиана, — завод Сутдебеккер. Туда поедет группа Грачева решать вопрос с нашим армейским грузовиком. Еще один пункт — Кливленд, Огайо. Там базируется «Огайо Крансшафт», владельцы патентов на закалку ТВЧ. Туда отправим Устинова.

Карандаш пересек всю страну и уперся в побережье Тихого океана.

— И финал — Калифорния. Авиационный рай Америки. Санта-Моника, завод Douglas Aircraft. Это кульминация всей операции. Здесь мы с Яковлевым не только заказываем DC-3, чтобы вскрыть их технологию, но и решаем главный, самый секретный вопрос — с продувкой макета нашего истребителя.

Микоян долго, не перебивая, слушал. Его взгляд внимательно следил за движением моего карандаша.

— Грандиозно, — произнес он, когда я закончил. — Почти вся американская промышленность на одной карте. Масштабно. Одобряю. А ты не боишься, что мы надорвемся, пытаясь съесть такого слона?

— Я боюсь, что мы опоздаем, Анастас Иванович, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Война начнется через четыре-пять лет. А у нас еще ничего не готово.

Он тяжело вздохнул и затушил сигарету.

— Хорошо, Леонид Ильич. План твой принимается. Готовьте детальные графики по каждой группе. «Амторг» получит соответствующие инструкции. Жаль, придется раздельно ездить — у меня в планах в основном заводы пищевой промышленности!

На том и порешили.

После двухдневного шторма, который «Олимпик» пережил, лишь мерно и тяжело кланяясь волнам, погода наладилась. Иллюминаторы были вновь открыты, и в каюты хлынул свежий, соленый воздух и яркий свет. Жизнь на борту превратилась в неспешный ритуал, разделенный по классам невидимыми, но непреодолимыми барьерами.

Нашей делегации были предоставлены каюты первого класса, что составляло, казалось, девять десятых всего парохода. Это был буквально плавучий дворец. Мы с молодежью — Яковлевым, Устиновым, Артемом — с нескрываемым любопытством исследовали его. Бродили по бесконечным прогулочным палубам, где пожилые лысоватые господа в клетчатых штанах играли в шаффлборд. Заглядывали в курительные салоны, отделанные дубом, где в клубах сигарного дыма финансисты с Уолл-стрит обсуждали свои дела. Проходили мимо оранжереи, где в стеклянных ветвях чирикали настоящие воробьи, и с потолка свисали сотни орхидей. Тут была даже специальная палуба для прогулки собак пассажиров первого класса — маленьких, холеных собачек, которых выводили стюарды в белоснежных перчатках.

В полукруглом курительном зале мы однажды наткнулись на трех знаменитых боксеров с расплющенными ушами, которые в клубах сигарного дыма мучительно разыгрывали партию в покер. За другим столиком два советских инженера, ехавших работать в «Амторг», сдвинув фигуры, чтобы те не съезжали с доски от легкой качки, разыгрывали ферзевый гамбит. Огромный корабль был плавучим срезом всего западного общества.

Прошло 4 дня путешествия, приближался Нью-Йорк. Накануне прибытия для пассажиров 1-го класса устроили парадный «капитанский» обед. К обычному меню добавили по ложке настоящей русской икры, которую в меню почему-то деликатно назвали «окра». Вместе с десертом стюарды разнесли всем пассажирам бумажные пиратские шляпы, хлопушки и дешевые бумажники из искусственной кожи с золотым тиснением «White Star Line».

— Зачем это? — удивленно спросил Устинов.

— Чтобы инвентарь не воровали, — мудро усмехнулся Микоян. — Пассажиры обожают тащить на сувениры ложки, вилки, пепельницы. Дешевле подарить им эту дребедень, чем потом недосчитаться столового серебра!

Не без интереса мы наблюдали, как солидные, седые джентльмены и их дамы в вечерних платьях, ничуть не стесняясь, надевали на головы эти дурацкие шляпы, взрывали хлопушки и вообще, радовались как дети.

На пятый день пути палубы «Олимпика» с утра покрылись горами чемоданов и тяжелых дорожных сундуков. Нервозность, всегда предшествующая окончанию большого путешествия, витала в воздухе. Пассажиры высыпали на правый борт и, придерживая шляпы от свежего океанского ветра, жадно всматривались в горизонт.

Берега еще не было видно. Но прямо из воды, пронзая легкую утреннюю дымку, как спокойные столбы дыма, уже поднимались далекий башни небоскребов. Это был разительный, почти сверхъестественный контраст — после бесконечной пустоты океана вдруг сразу самый высокий город в мире. В солнечном свете тускло блестели стальные грани Эмпайр-стейт-билдинг. Казалось, будто природа здесь отступила, и чья-то гигантская, самоуверенная воля воздвигла на кромке земли рукотворный горный хребет.

За кормой «Олимпика», оглашая воздух резкими криками, уже кружились американские чайки. Вскоре появились и лоцманские катера. Четыре маленьких, но невероятно мощных буксира, облепив со всех сторон непомерное тело нашего лайнера, стали медленно, как в сложном танце, разворачивать его, подтягивая и подталкивая к нужному пирсу на реке Гудзон.

Город поворачивался вокруг нас, как на гигантской панораме. Слева по борту выросла из воды небольшая, зеленоватая от патины статуя Свободы. Она казалась удивительно маленькой по сравнению с тем исполином, который виднелся за ней. Потом она почему-то оказалась справа. Нас разворачивали, и город-мираж показывался нам то одной, то другой своей стороной, пока наконец не застыл на своем месте — невозможно большой, гремящий, еще совершенно непонятный и чужой.

Мы сходили по длинным, полностью закрытым со всех сторон сходням прямо в исполинское, гулкое здание таможенного зала. Последний взгляд на «Олимпик» бросить так и не удалось. Лайнер остался где-то снаружи, невидимый, как мифическое существо.

В таможенном зале царил деловитый хаос. Для нашей правительственной делегации процедура была максимально упрощена. Вежливый чиновник в форме, едва взглянув на наши дипломатические паспорта, поставил штампы, и другой служащий провел нас к отдельному выходу, мимо длинных столов, где таможенники рылись в чемоданах обычных пассажиров.

А за стеклянными дверями нас уже ждала Америка. Едва мы вышли, нас ослепили десятки резких, слепящих вспышек магния. Со всех сторон, оттесняя друг друга, на нас нацелились объективы пресс-камер. Толпа репортеров в шляпах и с блокнотами в руках обступила Микояна, выкрикивая вопросы.

— Мистер Микоян, каковы цели вашего визита?

— Будет ли Советский Союз закупать американское оборудование?

— Правда ли, что в России голод?

Микоян, не теряя самообладания, с лукавой улыбкой в усах, поднял руку и что-то коротко, но веско ответил им по-русски, вызвав еще больший ажиотаж и щелканье затворов.

Пробираясь сквозь эту толпу, к нам решительно шел высокий, седовласый человек с широкой, типично американской улыбкой — посол Трояновский. Рядом с ним — более сдержанный, но не менее значительный чиновник — Борис Сквирский из «Амторга». А чуть позади, в тени, стоял человек, которого я искал глазами, — Петр Гутцайт, резидент ОГПУ. Наши взгляды на секунду встретились. С товарищами из спецслужб у меня будет отдельный, и, надеюсь, более продуктивный, чем в Англии, разговор.

Вскоре кортеж из блестящих черных «Паккардов» и «Кадиллаков» с маленькими советскими флажками на крыльях вырвал нас из хаоса портовой суеты. У пирса произошло разделение. Большая часть делегации — инженеры, специалисты, переводчики — во главе с помощником посла отправилась в советское консульство на Ист-стрит, которое должно было стать нашим рабочим штабом. А головная машина, в которой ехали мы с Микояном, Кагановичем и послом Трояновским, взяла курс на Парк-авеню.

Поскольку посольство СССР находилось, как положено, в Вашингтоне, а не в Нью-Йорке, нашим домом на ближайшее время должен был стать отель «Уолдорф-Астория». Конечно, я знал это название как хорошую сетевую гостиницу. Но реальность превзошла все ожидания: это был настоящий город в городе, сорока семиэтажный исполин, символ богатства, власти и всего того, что мы приехали либо купить, либо свиснуть.

Мы вышли из автомобиля и оказались под высоким, отделанным бронзой козырьком подъезда. Швейцар в ливрее, похожий на адмирала, распахнул перед нами тяжелые стеклянные двери. Выглядело все очень стильно: определенно, наш роскошный по московским меркам вестибюль в Доме на Набережной не шел с ним ни в какое сравнение.

Пол был выложен мраморными плитами с геометрическим узором. Высоченный, в три этажа, потолок украшали сдержанные фрески, а со стен струился мягкий свет, исходящий от скрытых никелированных светильников. Воздух был прохладным, явно кондиционированным, и пах едва уловимой смесью дорогих сигар, парфюма и полироли для мебели. Не было тошнотворной европейской позолоты и бархата — тут правила бал холодная, безупречная, самоуверенная роскошь нового века, основанная на геометрии, металле и пространстве. Это был стиль ар-деко в его высшем проявлении.

Справа, за длинным, изгибающимся барьером из полированного орехового дерева, работали безупречно одетые клерки с идеально зачесанными волосами и узкими черными усиками в стиле Кларка Гейбла. Слева, в табачном киоске, под стеклом теснились сотни сортов сигар в ярких коробках. Но всю стену напротив занимали они — целая батарея лифтов с золочеными дверцами. Дверцы бесшумно разъезжались, и из кабин, держа руку на медном рычаге, выглядывали негры-лифтеры в зеленых куртках с витыми золотыми погончиками.

— Ап! — кричал один. — Экспресс до шестнадцатого и выше! — и потенциальные пассажиры-жильцы верхних этажей — толпой спешили к нему.

Поднявшись на свой двадцать седьмой этаж, я оказался в номере. Комната была небольшой, но идеально чистой и продуманной до мелочей. На столе — почтовая бумага с тисненой маркой отеля, телеграфные бланки. В шкафу — бумажные мешки для грязного белья. Комфорт здесь был не роскошью, а стандартом, доступным и само собой разумеющимся. На комоде я нашел толстую книгу в черном переплете — Библию, заботливо снабженную оглавлением: «Для успокоения душевных сомнений — стр. такая-то. При денежных затруднениях — стр. такая-то». Эта последняя страница была заметно засалена.

Вызвав горничную, чтобы приготовили постель, чем привел в полный ужас появившуюся темнокожую женщину. Она, повторяя через каждое слово «йес, сэр», все-таки выполнила мою просьбу, но с таким видом, будто совершала нечто противозаконное. Позже я узнал, что в американских отелях постояльцы готовят постели сами, и мне стало немного неловко: пришел из Страны Советов, и тут же бросился эксплуатировать бедных афроамериканцев… Впрочем, обрушившаяся на меня масса дел тут же развеяла эти терзания.

Вечером, в просторном люксе Микояна, прошел первый инструктаж. Посол Трояновский вводил нас в курс политической обстановки — рассказывал о «Новом курсе» Рузвельта, о яростном сопротивлении со стороны крупного бизнеса, о настроениях в Сенате. Рядом, почти не участвуя в разговоре, сидел наш главный человек в Америке — резидент ОГПУ Петр Гутцайт. Он лишь коротко доложил, что программа посещения заводов в целом согласована.

После того как они ушли, я еще долго стоял у окна. Внизу, на сорок семь этажей ниже, лежал ночной, ревущий и сияющий Нью-Йорк. Что может быть заманчивее огней чужого, враждебного и такого притягательного города? Среди золотой россыпи огней, протянувшихся прямыми, как стрелы, цепочками, двигались крошечные огоньки автомобилей. По темной ленте Гудзона медленно полз огонек парома. Иногда в одном из окон напротив вдруг гас свет — это один из семи миллионов жителей этого города ложился спать.

Что же, мне предстояло разыграть свою партию в этой энергичной стране, совсем не похожей на то дегенеративную, разжиревшую нацию, какой она станет в 21 веке. Надеюсь, прагматичный подход не изменит нашим американским контрагентам… По крайней мере, в ближайшие годы — пока ощущается мертвящее дыхание Великой Депрессии. А дальше видно будет.

Глава 12

Первые сутки в Нью-Йорке были потрачены на подготовку нашей «большой прогулки» по Штатам. Пока Микоян встречался с чиновниками из госдепартамента, а Каганович, собрав вокруг себя толпу репортеров, позировал на фоне небоскребов, я решил еще раз пробежаться по всем важным пунктам предстоящей поездки.

Вечером, когда спала официальная суета, в моем номере в «Уолдорф-Астории» я смог встретиться с послом Трояновским. Ни Кагановича, ни Микояна на этой встрече не было.

— Итак, Леонид Ильич, обстановка у нас следующая, — Трояновский, сняв пенсне, устало потер глаза. — Пресса от вас в восторге. Молодой, энергичный, прекрасно говорит по-английски — вы для них идеальная картинка «нового большевика». Но не обманывайтесь: бизнес настроен крайне неоднозначно. Одни видят в нас рынок сбыта в условиях кризиса, другие — смертельного врага. Рузвельт и политики его «Нового курса» нам симпатизируют, но его положение очень шаткое. Республиканцы в Сенате готовы съесть его живьем. Так что действовать нужно будет очень тонко… Минимум политики, максимум коммерции.

Все это было ожидаемо. Я и не собирался произносить речи на митингах забастовщиков. Меня интересовало другое: подготовило ли посольство программу нашего визита.

— Что у нас по визитам на технологически значимые фирмы, Александр Антонович? Все ли согласны с нами работать, или кто-то еще чурается большевистских денег?

Посол протянул мне тонкую папку.

— Программа для вас подготовлена, Леонид Ильич. Все интересующие фирмы уведомлены и ждут вас. «Дуглас» в Калифорнии готов к переговорам в конце следующей недели. Руководство RCA готово принять группу Катаева в Камдене. Завод Фейрчальд на Лонг-Айленде тоже дал согласие на сотрудничество. В Студебеккере в ждут вас с особым нетерпением: они надеются с помощью СССР выйти из состояния банкротства. Все идет по плану. Люди на местах готовы к встрече и сопровождению каждой группы.

— Отлично, — я закрыл глаза, мысленно прокручивая карту и маршруты. — Значит, начинаем завтра же. Время — наш главный враг.

Однако, составляя детальный план поездки, я уперся в одну деликатную проблему: деньги. Билеты и гостиницу, в принципе, можно было оплатить через посольство или «Амторг» по безналу, (что тоже, не сказать, чтобы очень уж удобно), но в целом, на Среднем Западе без наличных нечего было делать. До времен, когда в каждой лавочке и забегаловке будет стоять терминал безналичной оплаты, было ох как далеко.

Формально кассой заведовал Михаил Каганович. Но идти к нему было бесполезно: замнаркома уже вошел в раж экономии «народной копейки», требуя отчет за каждый цент и подозревая всех в желании прокутить валюту. Объяснять ему, зачем мне солидная сумма на карманные расходы, было бы долго, унизительно и, скорее всего, безрезультатно.

Оставался один путь. Я поднялся в номер к главе делегации.

Анастас Иванович Микоян, отбыв номер с обязательными визитами к политикам, пребывал в расслабленном состоянии. Облаченный в домашнюю стеганую куртку, он сидел за столом, заставленным тарелками с фруктами, сыром и гостиничными сэндвичами.

— А, Лёня- джан! — он приветливо всплеснул руками, увидев меня. — Заходи, дорогой. Садись. Чаю выпьешь? Или чего покрепче? Устал ты, вижу, хоть глаза горят, а сам серый. Поешь фруктов, здесь они свежие, как в Эривани!

Я присел, вежливо отказавшись от чая.

— Анастас Иванович, я поездку планирую. Маршрут сложный: Кливленд, потом Чикаго. Заводы, встречи, пересадки. Могут возникнуть… непредвиденные обстоятельства. Мне нужен оперативный фонд. Наличными. И, желательно, без лишних расписок и согласований с Михаилом Моисеевичем. Он сейчас не в духе.

Микоян перестал жевать виноградину и внимательно посмотрел на меня своими черными, маслянистыми глазами. Он был прагматиком до мозга костей и, как старый торговец, прекрасно понимал, что в Америке мандат ЦК и чопорное «спасибо» открывают далеко не все двери.

— Ни слова, дорогой, ни слова! Сейчас все будет!

Подойдя к своему личному саквояжу, который никогда не доверял носильщикам, он порылся в нем и передал мне плотный, пухлый пакет.

— Здесь пять тысяч долларов, Леонид, — тихо сказал он. — Сумма огромная. Здесь на эти деньги можно дом купить.

С некоторым сомнением я посмотрел на толстую пачку серо-зеленых банкнот. В основном там были сотенные и пятидесятидолларовые купюры с портретами Франклина и Гранта.

— Анастас Иванович, — засомневался я. — Может, лучше оформить дорожные чеки «Американ Экспресс»? Все-таки дорога, чужие города, гангстеры. А чеки, если украдут, можно восстановить. Да и возить безопаснее.

Микоян усмехнулся, покачал головой и придвинул конверт ближе ко мне.

— Эх, Леонид, вроде умный ты парень, а мыслишь как турист. Чеки — это же бумага с твоей фамилией. Каждую твою покупку по чеку потом можно отследить через банк. Где был, кому платил, сколько.

Он выразительно постучал пальцем по столу.

— А мы с тобой занимаемся деликатными делами. Ты поедешь по заводам. Вдруг придется… «поблагодарить» хорошего человека за то, что он случайно оставил на столе нужный чертеж? Или уговорить мастера показать особый станок? Ты ему что, чек выпишешь? Чтобы к нему завтра из их американских «органов» пришли?

Микоян выразительно прищурился, будто давай понять всю глубину моей наивности.

— Нет, дорогой. Золото и наличный доллар — вот единственный язык, который понимают все, и который не болтает лишнего. Деньги любят тишину. Бери кэш. Только держи его ближе к телу, во внутреннем кармане. Я не спрашиваю, на что ты их потратишь. На подмазку шестеренок, на чертежи или на подарки нужным людям. И мне, и Кобе важен результат. Но послушай меня, как старшего товарища.

Голос Микояна стал серьезным, в нем прорезались жесткие нотки. Он наклонился ко мне через стол.

— Деньги — это искушение. Ты парень молодой, видный. В Америке все вокруг блестит, завораживает, соблазняет. Но ты помни одно: Коба транжир не любит! Если до него дойдет слух, что советский коммунист здесь барствует, сорит деньгами в ресторанах, одевается как павлин или, не дай бог, играет в казино — пощады не жди. Он каждую государственную копейку считает, как свою личную. Мотовство или, не дай бог, бытовое разложение для него — хуже предательства. Да и шпионы тут не дремлют: подсунут тебе какую-нибудь певичку из кабаре, а там и посадят на крючок. Смотри!

Микоян погрозил мне пальцем.

— Трать на дело — хоть миллион, слова никто не скажет. Но на себя — ни-ни. Скромность, Леонид, скромность. Мы здесь бойцы, а не купцы. Ты меня понял?

— Предельно, Анастас Иванович. Лишнего не позволю ни себе, ни другим.

— Верю, — он снова откинулся на спинку стула, и его лицо вновь стало благодушным. — И еще… В этой группе едет Артем. Брат мой — парень молодой, горячий. Голова светлая, руки золотые, но в жизни еще наивный. Я доверяю тебе, Леонид. Присмотри там за ним, как за самим собой. Пусть он вернется домой опытным конструктором, а не… ну ты понимаешь. Сдай мне его с рук на руки в целости.

— Обещаю. Артем Иванович будет под моим присмотром.

— Ну, тогда с богом, — он пододвинул конверт ближе ко мне. — Кстати, какой у тебя точный график? Где вас ловить, если что?

— Сегодня ночью поезд в Кливленд, — отрапортовал я, пряча деньги во внутренний карман. — Там работаем по металлургии. Затем — переезд в Чикаго. Там соединяемся с группой Грачева. Ну а оттуда как-то надо в Калифорнию добраться.

Микоян удовлетворенно кивнул.

— Добро. Значит, свидимся на берегу Мичигана. Я тут закончу дела с банкирами и тоже выезжаю в Чикаго дня через три. Мне нужно их знаменитые скотобойни глянуть, «Юнион Сток Ярдс». Говорят, они там из одной свиньи делают всё: от сосисок до щеток, только визг пропадает зря… Хочу своими глазами увидеть этот, хм, конвейер смерти. В общем, встречаемся в Чикаго. Не задерживайся!

Получив добро от Микояна на «разграбление американского народного хозяйства» и приличную сумму денег, я побежал заниматься билетами и прочими мелочами. Первым делом — попросил сотрудника консульства, отвечавшего за фотолабораторию, проявить сделанные в Англии снимки. Все получилось весьма приличного качества. «Лейка» — вещь!

Затем собрал свою «команду». собрал у себя в кабинете руководителей всех ключевых групп. Программа общей рекогносцировки была окончена. Пора было переходить к конкретным действиям.

— Итак, товарищи, — я обвел взглядом собравшихся: Яковлева, Устинова, Грачева, Катаева, — общая диспозиция ясна. Пора начинать основную операцию. С сегодняшнего дня мы разделяемся и начинаем работать по целям.

Я подошел к большой карте США, висевшей на стене.

— Первая группа, авиационная, — я посмотрел на Яковлева и Артема Микояна, — вы пока остаетесь здесь, на Восточном побережье. Завтра вылетаете на Лонг-Айленд, на завод фирмы Fairchild. Официальная цель — ознакомление с их транспортными самолетами. Реальная — их радиокомпасы и технология аэрофотоаппаратуры. Особенно интересны фотоаппараты с фокусным расстоянием в 40 дюймов. Соберите все сведения, какие только сможете. После этого приезжайте к нам в Чикаго.

— Вторая группа, научная, — я повернулся к Катаеву. — Семен Исидорович, ваша главная охота начинается. Я договорился о вашем визите на главный исследовательский центр компании RCA в Камдене, штат Нью-Джерси. Легенда — изучение опыта организации радиовещания. Ваша цель — Владимир Зворыкин. И технология «желудевых» ламп. Вам будут помогать люди из Амторга. Трояновский тоже обещал содействие.

— Третья группа, — я перевел взгляд на Виталия Грачева, — автомобильная. Ваша задача, Виталий Андреевич, — самая дальняя. Вы поездом выезжаете в Индиану, в город Саут-Бенд, на завод Студебеккер. Вы там — главный инженер советской тракторной миссии, желающей закупить партию шасси. На месте вас встретит наш человек из чикагского отделения «Амторга». Ваша задача — прощупать почву для нашего главного предложения по разработке трехосного грузовика. Оцените их технологический уровень, готовность к сотрудничеству. Мы с Дмитрием приедем и по вашему докладу решим, что с ними делать. Но не кладите все яйца в одну корзину: присмотритесь и к их конкурентам в области полного привода.

Грачев кивнул. Глаза его сияли: сбывались самые смелые его мечты.

— Ну а мы с вами, — я посмотрел на Устинова, — летим в Кливленд, штат Огайо. Официально — для переговоров со станкостроительными фирмами. Реально — за технологией закалки токами высокой частоты в компании «Огайо Крэнкшафт». А оттуда, Дмитрий Федорович, — сначала проедем в Чикаго, где соберем группу для поездки на запад, в Калифорнию. Вот вам на поездку…

И я отсчитал Яковлеву с Микояном-младшим полторы тысячи долларов, Катаеву и Грачеву — по тысяче.

— Итак, товарищи. Задачи поставлены. Связь — через шифроотдел консульства. Доклады — каждый вечер. Начинаем работу, товарищи!

Затем мы с Устиновым принялись думать, как ехать в Огайо. Впрочем, долго размышлять не пришлось. Об автомобильной поездке не могло быть и речи: дороги в Штатах, конечно, были лучше наших, но трястись дюжину часов за рулем перед важными переговорами было бы верхом глупости. Никаких хайвеев еще не было. Рузвельт только-только пробивал через конгресс финансирование обширного плана общественных работ, значительным элементом которого должны были стать шоссейные дороги. Так что пока Америка была страной железных дорог, и мы решили воспользоваться именно стальной магистралью.

Вопрос с отъездом решился с отменной быстротой. Мне даже не пришлось покидать отель. Я лишь спустился в лобби и спросил портье, можно ли заказать билеты прямо из отеля. Оказалось — можно, и вскоре я уже стоял у стойки с табличкой «Transportation Desk».

За ней меня встретил чопорный, похожий на старого дворецкого джентльмен в старомодном сюртуке.

— Добрый день, сэр. Чем могу служить?

— Мне нужно отправить одного из моих коллег в Чикаго завтрашним поездом, а сам я с помощником еду сегодня в Кливленд, штат Огайо. Нам нужны билеты в спальные вагоны и бронь гостиниц.

В Советском Союзе на это ушла бы неделя. Нужно было бы писать письма, мотаться по вокзалам, выбивать «броню» в кассах, ставить печати в командировочных удостоверениях… Здесь же джентльмен просто кивнул и придвинул к себе толстую книгу железнодорожного расписания.

— В Кливленд… Рекомендую «The Cleveland Limited», сэр. Отправление с Гранд-Сентрал в 19:45. В пути двенадцать часов. Удобно, выспитесь. Для джентльменов в Чикаго лучшим выбором будет «20th Century Limited».

Он снял трубку телефона.

— Два купе до Кливленда на сегодня. И два до Чикаго на завтра. Запишите на счет мистера Брежнева, комната 2705.

Затем он пододвинул ко мне бланк телеграммы.

— Отель в Кливленде? Рекомендую «Terminal Tower», он прямо в здании вокзала. А в Чикаго посоветую «Стивенс». К сожалению, у нас там нет филиала, сэр, но «Стивенс» — это единственное место на Западе, которое может поспорить с нами размерами. Три тысячи номеров, сэр. Вам там будет не тесно

— «Стивенс», значит — «Стивенс» — не стал спорить я.

— Прекрасный выбор. Я сейчас же отправлю телеграмму. Подтверждение будет у вас в номере через час.

Вся процедура заняла пять минут. Никаких паспортов, никаких справок с места работы. Просто слово и деньги.

— И насчет багажа, сэр, — добавил клерк, протягивая мне пачку картонных бирок с резинками. — Просто надпишите их и прикрепите к чемоданам. Бой заберет их из номера. Вам не нужно о них беспокоиться до самого Кливленда.

Я взял билеты — хрустящие, еще пахнущие типографской краской, и отошел, чувствуя смешанное чувство восхищения и зависти. Ловко у них тут все устроено. Принцип «Time is money», оказывается, творил чудеса задолго до сервисов «Ту-ту» и «Яндекс гоу»! Если бы мы смогли наладить такую же оперативность в управлении вооруженными силами… мы стали бы непобедимы.

Итак, решив все вопросы много быстрее, чем ожидалось, я получил несколько часов свободного времени. Отчего бы не провести их в Нью-Йорке? Завтра — поезд, гарь заводов и бесконечные переговоры. Нужно было вдохнуть этот город полной грудью, пока есть время.

— Дмитрий Федорович, Виталий Андреевич, — обратился я к Устинову и Грачеву, которые перебирали в моем номере пачки технических проспектов. — Бросайте бумагу. Идем гулять.

— Гулять? — удивился ответственный Устинов. — Леонид Ильич, у нас же поезд скоро…

— Успеем на поезд, никуда он не денется. Такси возьмем и все дела. А Америку вы должны увидеть не только из окна вагона!

Быстро собравшись, первым делом мы снова, как и в Лондоне, спустились под землю.

Здесь не было вежливых билетеров — везде стояли лязгающие автоматические турникеты, в которые нужно было бросать никелевую монетку в 5 центов. Пройдя эту процедуру (Грачеву она далась нелегко) мы отправились вниз, навстречу эхом отражавшимся от грязного кафеля реву подземных электровозов. И — никаких эскалаторов! Метро в Нью-Йорке оказалось «мелкого заложения». Вообще местная подземка, «сабвей», разительно отличалось от лондонской. Оно было грязнее, шумнее, брутальнее. Поезда, расписанные разноцветными рисунками, с грохотом, от которого, казалось, сотрясались основы мироздания, проносились мимо замусоренных платформ, вздымая целые вихри из обрывков газет.

Выбрались мы на поверхность в районе Таймс-сквер. Майский вечер встретил нас теплым ветром с Атлантики. После питерских заморозков и лондонских туманов здесь было уже настоящее лето. мы оказались в каньоне из стекла и бетона. Дневной свет едва пробивался вниз, отражаясь от окон сотен небоскребов. Здесь уже не было лондонской чопорности и чинности — нас окружало настоящее столпотворение. Толпы людей, говорящих на всех языках мира, уличные зазывалы, рев клаксонов, пронзительный вой полицейской сирены — все смешивалось в один оглушительный, пьянящий гул.

Мы вышли на Пятую авеню, сливаясь с пестрой толпой. Грачев тут же начал крутить головой, провожая взглядом проезжающие автомобили, как девушки на танцах провожают кавалеров.

— Глядите, Леонид Ильич! — дернул он меня за рукав. — «Корд» переднеприводный! А вон «Дюзенберг» пошел! А подвеска-то какая мягкая, плывет как лебедь…

Движение на улице было плотным и агрессивным. Организация трафика здесь отличалась от того, к чему привыкли мы. Вместо привычных постовых или светофоров на столбах, посреди перекрестков высились массивные бронзовые башни, увенчанные фонарями.

— Красный и зеленый, — прокомментировал Устинов, разглядывая конструкцию. — Желтого нет?

В этот момент в бронзовой башне что-то громко лязгнуло, раздался резкий, неприятный трезвон, и поток машин с ревом сорвался с места, едва не наехав на пятки зазевавшимся пешеходам. В общем, как оказалось, вместо «желтого» был установлен звонок. Не лучшее решение, учитывая, что водители активно давали гудки, создавай на улицах натуральную какофонию.

На углу 34-й улицы мы остановились. Там, протыкая низкие, подсвеченные заревом города облака, уходила в небо игла Эмпайр-стейт-билдинг. В теплом майском воздухе здание казалось нереальным, словно нарисованным светом на черном бархате. Все этажи сияли огнями.

— Эх и здоровая дура… — выдохнул Устинов. — Вот это размах! Столько контор, столько людей работает.

— Не обольщайся, Дима, — усмехнулся я, указывая на сияющую громаду. — Никого там не работает! Местные называют его «Empty State Building» — «Пустой дом». Он построен в разгар кризиса. Арендаторов там практически нет! Эти огни в окнах — фикция, приказ владельцев. Они жгут электричество в пустых этажах, чтобы имитировать жизнь и не показывать, что король голый. Блеф. Грандиозный, красивый, сияющий блеф.

Устинов посмотрел на небоскреб уже иными глазами.

— Но построить-то они его смогли, — резонно заметил Грачев. — Блеф блефом, а технология бетона и стали у них — дай бог каждому.

— Да, — согласился я. — Неплохо бы перенять…

Мы двинулись дальше. Проходя мимо Рокфеллер-центра, я увидел примету времени, о которой мои спутники читали только в газетах. На углу, в легком плаще и шляпе, стоял прилично одетый мужчина с усталым, интеллигентным лицом. Бывший клерк, а может, и бухгалтер, выброшенный на улицу после краха Уолл-стрит. Перед ним стоял ящик с красными, натертыми до блеска яблоками.

— Apples, sirs? Five cents, — тихо, не поднимая глаз, произнес он.

Я остановился, выгреб из кармана мелочь.

— Три яблока, пожалуйста. Сдачи не надо.

«Мистер» посмотрел на меня с такой смесью благодарности и стыда, что Грачев смущенно отвернулся. Мы шли дальше, хрустя сочными плодами — символами города, в котором мы находились.

Ноги сами привели нас к Центральному парку. Здесь царила весна. Пахло молодой листвой, сырой землей и цветущей сиренью. После каменного мешка Манхэттена это казалось раем.

— Хорошо-то как, — вздохнул Грачев, расстегивая пиджак. — Прямо как у нас в парке Горького, только дорожки поровнее.

Но идиллия длилась недолго. Стоило нам углубиться в аллеи, как мы увидели другую сторону этой медали. Несмотря на теплую погоду, многие скамейки были заняты. На них лежали темные, неподвижные фигуры, укрытые с головой толстыми слоями газет — знаменитыми «одеялами Гувера».

Справа, за деревьями, сквозь молодую листву светились окна самых дорогих квартир Пятой авеню, где ванны принимали в шампанском. А здесь, в пятидесяти метрах, люди спали под передовицами о росте биржевых индексов.

— Контрасты… — мрачно процедил Устинов, глядя на торчащие из-под газет ботинки с дырявыми подошвами. — Богатейший город мира.

— Это и есть капитализм, Дмитрий Федорович, — ответил я, понимая, что лучшей политинформации не придумать. — Джунгли. Кто не успел, тот опоздал.

Гуляя по городу, я невольно ловил себя на мысли, что такая Америка мне все-таки нравится. Толпа, в которую мы влились, выглядела так, словно сошла с экрана гангстерского боевика. Здесь, в центре Манхэттена, я не увидел ни одной футболки, ни одних шорт, ни одного человека в бесформенном спортивном костюме. Мужчины, все как на подбор, были в костюмах-тройках, при галстуках и, разумеется, в шляпах. Женщины- в платьях, иногда — в плащах или легких летних пальто. Мягкие фетровые шляпы, канотье, кепи — море головных уборов плыло над улицей. Даже те, кто выглядел явно небогато, старались держать марку: пиджак мог быть потертым, воротничок сорочки — застиранным, но это была одежда цивилизованного человека.

В воздухе пахло бензином, жареным кофе и табаком, но не было того тошнотворно-сладкого душка марихуаны, который в моем времени пропитал мегаполисы Запада. Под ногами хрустел мусор, но не валялись использованные шприцы. Никаких дерганых наркоманов с безумными глазами, никаких зомби, согнутых пополам «фентаниловой» ломкой.

Тротуары не были идеальными: ветер гонял обрывки газет с биржевыми сводками, в урнах и вокруг них валялись горы окурков, а асфальт был обильно украшен плевками и пятнами жевательной резинки. В переулках можно было получить по зубам, можно было остаться без кошелька, но нельзя было наступить в продукты распада человеческой личности. Это была суровая, грубая, но еще здоровая Америка. Америка здорового человека, а не пациента психдиспансера.

Что мне еще понравилось — нигде не было видно знаменитого «американского смайла» — резиновой, натянутой улыбки-оскала, которая в двадцать первом веке станет обязательной маской каждого клерка. Лица прохожих были «настоящими» — сосредоточенными, озабоченными, усталыми или веселыми — но живыми.

Тут мне на глаза попалась вывеска «бэби сторе». Сразу же возникли мысли о Галочке. Конечно, сейчас ей ничего не было нужно, кроме пеленок и материнского молока, но ведь дети быстро растут. Когда я еще раз окажусь в потребительском раю? Наверно. Никогда! В общем, стоило взять что-нибудь на вырост. Особенно — обувь: с ней всегда проблемы.

Как раз напротив, за витриной, украшенной фигурками аистов, виднелись ряды детской одежды. Недолго думая, я толкнул дверь.

Магазинчик оказался симпатичным: подлинный образец порядка и чистоты. Горел яркий свет, пахло новой кожей и картоном. Выбрав несколько симпатичных платьиц и теплый кашемировый костюмчик, я подошел к прилавку с обувью. Маленькие, почти кукольные туфельки и ботиночки вызвали в душе укол щемящей нежности и тоски.

— Вам помочь, сэр? — за прилавком стоял улыбчивый, энергичный продавец — худощавый юноша с прилизанными, лоснящимися от бриолина волосами.

— Да, — кивнул я. — Мне бы вот эти, — я указал на пару крепких кожаных туфелек. — И, пожалуй, вот эти, на размер побольше.

— Прекрасный выбор! — одобрил продавец, упаковывая товар. — Не желаете ли воспользоваться нашим педографом, чтобы убедиться в идеальной посадке? Где ваша малышка?

— Она далеко. В России, — ответил я. — И покупка это сильно «про запас».

— О, понимаю вас, сэр. Предусмотрительно, сэр! — засуетился продавец, приняв меня, видимо, за сотрудника посольства.

— А что за педограф?

На этом вопросе лицо продавца расцвело от гордости.

— О, это чудо современной науки! Пойдемте, я вам покажу!

Он провел меня в центр зала, где на постаменте стоял солидный деревянный аппарат, похожий на тумбу с несколькими окулярами сверху. Как раз в этот момент другой продавец подвел к нему молодую мать с мальчиком лет четырех.

— Вот, смотрите, — с восторгом прошептал мой гид. — Мальчику сейчас подберут идеальную пару, и вы увидите, как это работает!

Продавец сноровисто надел на ногу малыша новый ботинок и подвел его к аппарату. Затем легко поднял и поставил ступни ребенка в специальное углубление у основания деревянной тумбы.

— Смотри фокус, малыш! — весело сказал он и нажал на тумблер.

Аппарат загудел, и его нутро осветилось болезненным, мертвенно-зеленым светом. Мать, продавец и сам мальчишка, встав на цыпочки, с одинаковым детским восторгом прильнули к трем окулярам в верхней части «педографа».

— Видите? — гордо комментировал мой провожатый. — Вы видите скелет его стопы прямо внутри ботинка! Каждая косточка! Можно сразу понять, не жмет ли, есть ли запас для роста! Никакого дискомфорта! Никакого гадания! Наука на службе у коммерции! Не во всяком магазине есть такой аппарат, сэр!

Я смотрел на эту сцену, и улыбка застыла на моем лице. Этот самый чудо-аппарат представлял собой ничто иное как примитивный, абсолютно незащищенный, явно работающий на полную мощность рентгеновский излучатель. Буквально на моих глазах невидимые смертоносные лучи пронизывают растущие, делящиеся клетки в теле этого ребенка. Дикари! Они понятия не имеют ни об опасности онкологии, ни о лучевой болезни.

Мать, восхищенная увиденным, тут же купила ботинки. Я, стараясь сохранять на лице вежливое выражение, поспешно расплатился за свои две пары туфелек.

— Если вы в другой раз привезете сюда свою дочку, сэр, непременно приходите с нею! — радушно произнес продавец. — Ей бы у нас понравилось!

— Боюсь, она не оценит, — сухо ответил я и поспешил на улицу.

— С обновкой, Леонид Ильич! — поздравил меня Устинов.

Купить бы еще детскую коляску… В Москве их почти не попадалось в продаже. Но такой магазин мне на глаза не попадался

— Товарищи, а не желаете ли перекусить? — вдруг спросил Виталий Грачев.

Я поискал глазами место, где можно перекусить, и не без удовольствия отметил, что улицы пестрели вывесками «Diner», «Oyster Bar», «Grill», но нигде не было видно золотых арок в форме буквы «М». «Макдональдс», кулинарное проклятие, подсадившее эту энергичную нацию на иглу из сахара и трансжиров, еще не родилось. Еда здесь все еще была едой, а не коллекцией эрзацев и химических наполнителей желудка.

И тем не менее, пришлось ограничиться уличным фаст-фудом: времени на кафе уже не было. У выхода из парка, возле Колумбус-сёркл мы заметили тележку уличного торговца, окутанная облаком пара. Пахло вареным тестом, специями и жареным луком.

— Пробовали настоящую американскую еду? — спросил я своих спутников.

— Это какую? Котлеты в булке? — с сомнением спросил Грачев.

— Типа того. Хот-дог. «Горячая собака».

— Странное название для еды! — неодобрительно заметил Грачев.

Усатый итальянец-торговец ловко соорудил нам три порции, щедро полив сосиски горчицей и навалив сверху гору горячей кислой капусты. Мы стояли на углу, жевали эту простую, грубую, но чертовски вкусную уличную еду, и смотрели на юг, где небо было багровым от неонового пожара Таймс-сквер.

Вокруг гудели машины, спешили люди, где-то вдалеке выла сирена.

— А все-таки энергии в них много, — задумчиво сказал Устинов, вытирая пальцы платком. — Хорошо, в Европу пока не сильно лезут. Но если этот гигант встанет на ноги…

— Встанет, — кивнул я. — Обязательно встанет. И однажды направит всю свою мощь против нас. Поэтому, товарищи, наша задача — вывезти отсюда всё, что не приколочено. А что приколочено — отодрать и тоже вывезти. Каждая украденная нами технология, каждый купленный станок — это кирпич в стену нашей обороны. Доели? Тогда в отель. Скоро у нас поезд. Нас ждет Огайо!

Глава 13

Вернувшись в сияющий холл «Уолдорф-Астории», мы не стали задерживаться. Дело в том, что я взял билеты на два часа дня, чтобы приехать в Кливленд утром. Ночной переезд позволял сэкономить на гостинице и прибыть на место к началу рабочего дня — сталинская привычка ценить время здесь, в мире чистогана, была как нельзя кстати. Дав команде четверть часа на сборы, я быстро закинул в чемоданчик немного одежды, «лейку» и скромные рекламные проспекты наших московских станков — последние разработки нашего станкостроительного института — и спустился в холл.

— Такси, пожалуйста. На Гранд-Сентрал, — бросил я, подходя к портье.

Такси ждать не пришлось — они дежурили тут же, у гостиницы. Чернокожий швейцар в ливрее потянул за хромированную ручку, и тяжелая дверь такси распахнулась навстречу нам, — против хода, как ворота в карету. Здесь это было нормой — удобно, чтобы не сбить шляпу при посадке, но смертельно опасно, если дверь откроется на ходу.

Мы с Устиновым нырнули в просторный, пахнущий старой кожей салон, Грачев сел спереди и всю дорогу пожирал глазами торпедо и руль авто. Желтый «Чекер» с шашечками на борту домчал нас до вокзала за десять минут. У величественного входа, под статуей Меркурия, наши пути разделялись.

— Ну, Виталий Андреевич, ни пуха, — я пожал руку Грачеву. — Твой поезд — «XX век», идет прямиком до Чикаго. Твоя задача — подготовить почву у «Студебеккера».

— Сделаем, Леонид Ильич, — кивнул Грачев, подхватывая чемодан. — Не заблужусь.

Он скрылся в людском потоке, направляясь к платформе чикагского экспресса.

— А нас, Дмитрий Федорович, ждет Огайо, — я повернулся к Устинову. — Поезд на Кливленд отходит через сорок минут. Идемте, посмотрим, как у них тут все устроено.

Огромный зал Гранд-Сентрал, надо признать, производил впечатление! Потолок, расписанный золотыми знаками зодиака на бирюзовом фоне, уходил ввысь метров на сорок. Правда, я, приглядевшись, заметил, что бирюза уже порядком потемнела — копоть от паровозов (которые когда-то ходили здесь) и миллионы выкуренных пассажирами сигарет делали свое черное дело. Небо над Нью-Йорком было прокуренным даже в храме транспорта.

Но взгляд мой приковало другое. В центре зала, возвышаясь над золотой будкой справочного бюро, сияли часы. Четыре молочно-белых циферблата смотрели на все стороны света. Выглядели они весьма необычно.

Я машинально вскинул руку, чтобы сверить время, и нахмурился. Мои часы, проверенные по радиосигналу точного времени, отставали ровно на одну минуту от вокзальных. Проверил часы Устинова — та же история.

Озадаченный этим фактом, я остановил пробегавшего мимо кондуктора с серебряными пуговицами.

— Простите, сэр. Ваши главные часы спешат?

Кондуктор подмигнул и, понизив голос, ответил:

— Ровно на шестьдесят секунд, сэр. Везде. На всех табло.

— Зачем? Неисправность механизма?

— Психология, сэр! Пассажир видит, что опаздывает, и бежит быстрее. В итоге он успевает, поезд уходит по графику, и никто не скандалит. Маленькая ложь во спасение расписания. Вообще же это очень точные часы, сэр, и очень дорогие. Посмотрите на эти стекла, сэр. Видите? Это опал! Натуральный драгоценный опал, сэр! Вандербильты, когда это строили, денег не считали.

Покачав головами, мы прошли к пути, где уже стоял поезд, готовый вытащить нас из каменного мешка Манхэттена на оперативный простор. По дороге я успел заметить, что лестниц в Гранд Централ практически не было — везде их заменяли наклонные пандусы. Очень удобно, если везти тележку с чемоданами!

Найдя наш вагон, мы вошли в купе. Открывшееся нам зрелище сильно отличалось и от английских, и от советских «мягких» вагонов. Устинов даже на секунду растерялся.

— А где спать, Леонид Ильич? — недоуменно спросил он, оглядывая помещение.

То что мы увидели, было не купе в нашем понимании, а скорее маленькая гостиная. Широкий мягкий диван, обитая плюшем банкетка, зеркала, вентилятор под потолком. И — ни намека на полки.

— Надо спросить персонал — ответил я, уже догадываясь, в чем тут фокус.

В этот момент зашел стюард-негр. По нашей просьбе он ловко, в два движения, разложил спинку дивана, превратив его в широченную кровать. А затем из, казалось бы, сплошной панели стены над диваном откинул верхнюю полку — уже застеленную, с туго натянутой хрустящей простыней.

Но главный сюрприз ждал нас в углу.

— Washroom? — спросил стюард и открыл неприметную дверцу.

Устинов ахнул. Внутри крошечного закутка обнаружился личный фаянсовый унитаз и сверкающая никелем раковина с горячей и холодной водой. Да-да: из крана шла горячая вода! В поезде!

— Индивидуальный санузел… — потрясенно прошептал Устинов, трогая теплый кран. — Прямо в купе. Это же какая система трубопроводов должна быть под вагоном? А как они решают вопрос со сливом на стоянках?

— Боюсь, Дмитрий Федорович, так же, как и мы — прямо на шпалы, — усмехнулся я. — Но сам факт впечатляет! Представь: не надо стоять в очереди в конце коридора с зубной щеткой в зубах, толкаясь с проводником.

Поезд тронулся удивительно плавно, почти бесшумно. Еще одна особенность Америки: электрическая тяга в черте города. Громадный вокзал Гранд Сентрал запрещал паровозы в своих туннелях, и первые полсотни километров нас тянул угловатый электровоз.

Поезд вырвался из душного тоннеля на свет в районе 97-й улицы, и мы оказались на высокой каменной насыпи — виадуке Парк-авеню.

Первое, что резануло глаз инженера — близость жилья. Поезд шел на уровне третьих-четвертых этажей жилых домов Гарлема. Я буквально заглядывал в окна к людям: видел, как негритянка жарит яичницу, как кто-то бреется перед зеркалом. Никакой полосы отчуждения! Город и железная дорога существовали в опасном, интимном симбиозе. Рельсы прорезали плоть города без наркоза.

Мы с грохотом пронеслись по стальному мосту через мутную протоку реки Гарлем — это был сложный механизм с огромными противовесами, способный подниматься вверх, как гильотина, чтобы пропустить суда.

А затем поезд повернул, вышел к широкой глади Гудзона, и я увидел Его.

Справа, высоко над головой, перечеркивая небо, навис мост Джорджа Вашингтона.

— Красиво, черт побери! — заметил прилипший к стеклу Устинов.

Это было действительно примечательное сооружение. Самый большой подвесной мост в мире, открытый всего три года назад. натуральный вызов гравитации. Тонкая стальная лента дороги висела над километровой акваторией на двух циклопических стальных башнях.

— Видите башни, Дмитрий Федорович? — указал я на опоры моста. — Приглядитесь к ним.

— Стальные фермы, — пожал плечами Устинов. — Ажурные. Красиво, почти что Эйфелева башня…

— В том-то и дело, — усмехнулся я. — По проекту, эти стальные скелеты должны были обложить гранитом и бетоном. Сделать помпезные колонны чтобы было «богато», как любят в Европе.

Устинов понимающе хмыкнул.

— Но ударила Великая Депрессия, денег на гранит и прочие финтифлюшки не хватило. Решили оставить так. И знаете что? Это выглядит в сто раз лучше любого гранита. Стальные фермы. Все по-честному. Когда будем строить мост через Керченский пролив или через Волгу, вспомните этот «скелет». Уверен, нам тоже будет не до гранита.

Мост плыл над нами как наглядный урок американского подхода: если вещь работает, ей не нужны бантики.

Наконец мы достигли берега. Потянулись бесконечные пригороды Нью-Йорка, сменившиеся полями и фермами. На станции Хармон, уже за пределами мегаполиса, произошла замена: электровоз отцепили, и вместо него во главе состава встал настоящий монстр — паровоз типа «Гудзон».

Пока на станции шла смена локомотива — процесс неторопливый и по-своему торжественный, — я, воспользовавшись стоянкой, вышел в тамбур и спустился на низкую платформу. Устинов остался в купе, уткнувшись в рекламные проспекты машиностроительных фирм, а меня тянуло посмотреть на «электрическую кухню» Нью-Йоркской дороги.

Я подошел к краю платформы, вглядываясь в пути. Там, рядом с ходовыми рельсами, тянулся третий — силовой. Но он выглядел совершенно не так, как я себе представлял, основываясь на картинках из учебников или опыте советских трамвайщиков.

Это был не просто стальной брус на изоляторах. Сверху и с боков рельс был плотно закрыт коробом из прочного, пропитанного креозотом дерева. Металла вообще не было видно.

— Как же они ток снимают? — пробормотал я, озадаченный. — Через дерево, что ли?

Рядом со мной, проверяя сцепку вагонов, прохаживался грузный мужчина в форменной фуражке с золотым галуном и эмблемой «NYC». Судя по уверенному виду и папке в руках, это был не просто обходчик, а линейный мастер или бригадир пути.

— Excuse me, sir! — окликнул я его, указывая на рельс. — Разрешите вопрос инженеру из России?

Американец, пожилой, ирландского типа блондин с красным обветренным лицом, удивленно приподнял козырек.

— Из России? Далековато вас занесло. Спрашивайте, сэр!

— Я смотрю на ваш третий рельс. Он закрыт кожухом. Как электровоз получает питание? Куда прижимается контактный башмак?

Мастер усмехнулся, явно довольный интересом иностранца к его хозяйству.

— А, это наша гордость. Система Вилгуса-Спрейга. Смотрите внимательнее, — он указал носком ботинка на электровоз, который как раз отцепляли. — Видите «лапу» с пружиной? Она подныривает под рельс.

Я присмотрелся. И действительно: токоприемник, похожий на изогнутую стальную ладонь, прижимался к контактному рельсу не сверху, а снизу.

— Нижний токосъем, — пояснил мастер. — «Underrunning third rail». Мы не кладем башмак на рельс, мы подаем контакт вверх.

— Но зачем такая сложность? — удивился я. — Гравитация ведь работает против вас.

— Зато природа работает на нас, сынок, — назидательно произнес ирландец. — Вы знаете, что такое «ледяной дождь»?

Я понимающе кивнул. Знаю ли я? О, да!

— Так вот. Если рельс открыт сверху, то зимой, когда идет мокрый снег, он покрывается коркой льда. А лед, как вы, очевидно, прекрасно знаете, сэр — неплохой изолятор. Поезд встает, дуга горит, напряжение скачет. Поэтому у нас контактная поверхность смотрит вниз. Лед на ней не держится, сосульки висят по краям и не мешают. А сверху — деревянная «крыша». Ни снег не ляжет, ни мусор не закоротит!

Он похлопал себя по карману, доставая плитку жевательного табака.

— И главное — безопасность. Путевые обходчики — тоже люди. На открытый рельс можно случайно наступить или уронить лом. И все — жареный бифштекс. А на наш короб можно хоть сесть перекурить — дерево не проводит ток. Шестьсот шестьдесят вольт, сэр, шутить не любят.

В голове моей мгновенно вспыхнула панорама Москвы. Мы ведь сейчас роем первую очередь метро! Каганович и Хрущев каждый день докладывают о проходке шахт. Но вопрос энергетики решается по старинке — планируется обычный, открытый верхний токосъем, как в берлинском «У-Бане» или в Лондоне.

А ведь нас в Москве зимы не чета нью-йоркским. Линии метро пока подземные, но скоро мы выйдем на поверхность — в депо, на открытые участки до «Сокольников» или в Измайлово. И там наш «классический» рельс мгновенно обмерзнет. Мы будем жечь электричество на его обогрев, будем гонять ночами спецвагоны, счищать наледь…

А безопасность? Сколько наших рабочих, неопытных, усталых, может погибнуть, просто оступившись в туннеле и задев ногой открытый рельс под напряжением 825 вольт? Десятки? Сотни?

Этот деревянный кожух и прижим снизу решали все проблемы разом.

— Спасибо, сэр! — я с чувством пожал руку удивленному железнодорожнику. — Вы мне только что сэкономили миллионы рублей и спасли сотни жизней.

Паровоз заменили. Я взлетел по ступенькам в вагон, на ходу вытаскивая блокнот. Устинов поднял голову.

— Что случилось, Леонид Ильич? Едем?

— Непременно, непременно едем, да еще как, Дмитрий Федорович! — говоря это, я торопливо набрасывал эскиз: перевернутая буква «П» рельса, защитный кожух, рычаг токоприемника. — Пишите в список первоочередных дел по возвращении: «Метрострой». Встреча с товарищем Роттером, начальником техотдела Метростроя, и инженерами-электриками. Мы должны немедленно изменить конструкцию контактного рельса в Московском метрополитене! Будем внедрять «американскую схему» с нижним токосъемом. Иначе мы наших людей поубиваем и зимой встанем.

Закончив, я посмотрел на свой рисунок. Это была первая, незапланированная, но, возможно, самая гуманная находка нашей поездки. В Москве скоро поедут поезда, и они должны быть безопасными.

* * *

Наконец наш экспресс «New York Central» вырвался из каменных ущелий Манхэттена и, набирая ход, понесся на запад, вдоль широкой, свинцовой ленты Гудзона. Мощный паровоз мерно тащил состав, не забывая стравливать лишний пар. Удивительно — пятнадцать лет я здесь, но никак не привыкну к паровозам. Для меня, человека из двадцать первого века, это — все еще ожившая история. Черный, лоснящийся от смазки исполин, с ведущими колесами выше человеческого роста, шипел и плевался паром, как живое существо. КПД — дай бог семь процентов, расходует уголь тоннами, требует армию людей для обслуживания… Винтаж, архаика. Но, черт возьми, красиво!

— Прохладно, — заметил Устинов, потирая плечи. — Дует откуда-то?

— Это кондиционер, Дмитрий Федорович, — пояснил я, указывая на решетку под потолком.

Уточнив у проводника, все того же молодого чернокожего парня в аккуратной униформе компании, мы выяснили, что воздух подавал не совсем кондиционер. Эта штука называлась «айс-активити систем». Под полом вагона размещался бункер. На больших станциях туда загружают тонны полторы льда, и вентиляторы гонят через них воздух. Примитивно, дорого, но вполне эффективно. Американцы помешаны на комфорте.

За окном пролетали бесконечные телеграфные столбы, увешанные гирляндами стеклянных изоляторов — нервная система железной дороги. Внезапно, когда мы проносились мимо какого-то полустанка, раздался глухой удар о борт почтового вагона, шедшего в голове состава.

— Что это? Авария? — встрепенулся Грачев.

Снова допросили стюарда. Оказалось, это на нашем поезде «поймали почту» На каждом полустанке специальным образом подвешен мешок с почтой. Состав, проходя мимо, прямо на ходу крюком срывает этот мешок и затаскивает на борт.

— Скорость сто километров в час, а они даже не притормозили. Удобно и прагматично! — похвалил я.

— А как по мне — крохоборы! — недовольно заметил Устинов.

Поездка наша занимала около 11 часов. Мы сидели у окон нашего удобного купе, глядя, как разворачивается перед глазами бесконечное полотно настоящей, неприкрытой Америки. Делать было нечего, и мы просто глазели по сторонам.

Сначала потянулась внушающая уважение своим масштабом картина сельской Америки. За окном проплывали огромные, нарезанные под линейку квадраты полей — бесконечная, уходящая за горизонт ярко-зеленая геометрия. Дружные, сочные всходы озимой пшеницы колыхались на ветру как изумрудное море, перемежаясь с ровными строчками только проклюнувшейся кукурузы. Каждая ферма выглядела как маленькая крепость индивидуализма: высокие, похожие на ракеты, серебристые башни силосных элеваторов, добротные красно-кирпичные амбары, на покатых крышах которых огромными буквами белела реклама табака «Mail Pouch».

И тут же, словно прошивая эту патриархальную землю, шли масштабные дорожный работы. Вдоль железнодорожной насыпи то и дело мелькала серая лента шоссе — узкого, еще старого, двухполосного. Здесь суетились буквально сотни людей в широкополых шляпах, кепках и потертых куртках. Это, видимо, и была знаменитая «армия Рузвельта», — Гражданский корпус. Собрав под своими знаменами миллионы безработных, они расширяли обочины, копали дренажные канавы, выкладывали камнем откосы мостов.

Нас с Устиновым поразила одна деталь: техники на этих работах почти не было. Мощные «Катерпиллеры» и грейдеры, которых в Америке, вроде бы, хватало, на стройках отсутствовали. Люди работали кирками, лопатами и тачками. Впрочем, как говорили, замысел Рузвельта был не столько про дорожное строительство, сколько про занятость: Эти работы призваны были дать хлеб и чувство достоинства миллионам мужчин, вытащив их из петли безделья. Они строили дорогу в будущее вручную, метр за метром.

В целом сельские Штаты производили благостное впечатление. Но стоило поезду притормозить на подъезде к крупному промышленному узлу, как картина резко менялась. То тут, то там, прямо в полосе отчуждения, лепились друг к другу убогие, жалкие лачуги, сколоченные из ржавых листов кровельного железа, старых автомобильных капотов, фанеры и картонных ящиков из-под фруктов.

— «Гувервилли», — мрачно прокомментировал Устинов, проследив за моим взглядом. — Поселки безработных.

Я кивнул. Великая Депрессия, которую из окна «Уолдорф-Астории» было не разглядеть, здесь скалилась во весь рот. У костров сидели люди в потертых пальто, провожая наш сверкающий состав тяжелыми, пустыми взглядами. Но, что удивительно, стоило поезду отъехать от этих поселений нищеты, как мы вновь ныряли в мир агрессивного изобилия. Бесконечные рекламные щиты, стоявшие вдоль путей, кричали яркими красками: «Брейся кремом Burma-Shave!», «Пей Coca-Cola!», «Покупай Форд!». Эти жизнерадостные плакаты на фоне покосившихся ферм с забитыми досками окнами и ржавых элеваторов смотрелись сюрреалистично, как забытые на свалке театральные декорации.

Страна была огромной, подавляюще огромной. Мы ехали час за часом, а пейзаж почти не менялся: бесконечные поля, прорезанные линиями электропередач, силуэты водонапорных башен, похожих на пришельцев из романов Уэллса, снова поля, и снова городки, как бусины, нанизанные на нитку железной дороги. И везде, в каждом, даже самом захудалом городишке, я видел то, чего так не хватало нам: асфальт, провода, сотни автомобилей. Этот контраст — технической мощи и социальной разрухи — был главным нервом Америки тридцать четвертого года.

К ночи пейзаж изменился. Рекламные щиты исчезли, уступив место темным громадам заводских корпусов, озаряемых лишь вспышками далеких прожекторов и багровым заревом доменных печей. Мы въезжали в то, что в моем времени презрительно называли «Ржавым поясом» — зону закрытых заводов и безработицы. Но здесь, в тридцать четвертом, железо еще не заржавело. Это был «стальной пояс», квинтэссенция индустриальной мощи Америки, грохочущая кузница, окутанная угольным дымом, которая даже в разгар Депрессии не прекращала свою работу.

Когда за окном начали сгущаться сумерки, я скомандовал:

— Ужинать, Дмитрий Федорович. Идем в вагон-ресторан. В купе жевать сухомятку — это по-мещански.

Мы прошли через лязгающие и грохочущие тамбуры (затянутые резиновой гармошкой промежутки между вагонами ходили ходуном, напоминая о том, что мы несемся со скоростью 60 миль в час) и вошли в вагон-ресторан.

Перед нами предстали два ряда столиков, ослепительно белые накрахмаленные скатерти, вазочки с живыми розами и тяжелые, посеребренные приборы.

Нас встретил метрдотель — пожилой негр в черном костюме — и проводил к свободному столику у окна.

— Что желают джентльмены?

Устинов взял меню и растерялся. Названий было много, и все они звучали непонятно и дорого.

— Я выберу за нас, — сказал я, решив прекратить его мучения. — Два «Нью-Йорк стейка», средняя прожарка. Картофельное пюре с соусом грейви.

— И что будем пить? — поинтересовался официант. — Кофе? Вино?

Мне вдруг ностальгически захотелось «Кока колы». Где я ее еще найду?

— Мне — «Колу», — заказал я. — Дима, а ты что будешь?

— Чайку бы, — мечтательно произнес Устинов. — Крепкого, с лимоном.

— А джентльмену — чай.

Пока мы ждали заказ, я обратил внимание Устинова на сервировку.

— Пощупайте вилку, Дмитрий Федорович. Чувствуете?

Устинов взвесил прибор в руке.

— Тяжелая. Грамм сто, не меньше. Серебро? Богатые же они, черти…

— Да, серебро. Но дело тут не в богатстве. Это чистая физика: поезд качает. И вот, чтобы посуда не «ездила» по столу, скатерть накрахмалена до жесткости фанеры, а приборы и тарелки делают намеренно массивными. Центр тяжести и трение.

Ужин подали через десять минут. Огромные, скворчащие куски мяса, занимавшие полтарелки. Официанты двигались в проходах, балансируя подносами в такт качке вагона, ни разу не расплескав воду.

— А знаете, что меня поражает больше всего? — сказал я, разрезая сочный стейк. — Кухня.

— Да, кормят отменно, — с набитым ртом кивнул Устинов. — Мясо — во! У нас такого не достанешь.

— Да я не про вкус, а скорее про организацию дела. Вот ты представь: здесь кухня — это клетушка два на три метра в конце вагона. Там жара, качка, теснота. И при этом они кормят сотню человек по меню, готовят «из-под ножа», моют посуду и ничего не бьют. Это конвейер, как у Форда, фабрика-кухня на колесах. Организация труда у них — зверская, но эффективная. Ия каждый шаг — просчитан.

Устинов, доев, с сожалением посмотрел на пустую тарелку.

— Сытно. Вот бы наших рабочих так кормить в заводских столовых…

Официант вернулся с подносом. Передо мной он поставил запотевшую бутылочку золотистого напитка, а перед Устиновым — чашку с едва теплой водой, на блюдце рядом лежал ломтик лимона и… маленький бумажный мешочек на ниточке.

Устинов брезгливо поднял мешочек за нитку, как дохлую мышь.

— Это что такое, Леонид Ильич? Где заварка?

— Это и есть заварка, — усмехнулся я. — «Ти-бэг». Чайный пакетик. Чайную пыль фасуют в бумагу. Макаете в кипяток — получается чай.

— Эрзац какой-то, — буркнул Устинов, бултыхая пакетик в чашке. — И вода не крутой кипяток. Не умеют они чай пить. Дикари.

— Зато посмотрите на воду, — я указал на высокие стаканы, которые нам поставили первыми. Они были доверху набиты кубиками льда, и официант с графином коршуном следил, чтобы они были полны. — Лед. В любом количестве, бесплатно и зимой, и летом. Индустрия холода у них развита лучше, чем металлургия.

Налив колу в стакан со льдом, я сделал глоток. Вкус был тот же самый — резкий, сладкий, обжигающий горло холодом. Стабильность качества спустя сто лет… или скорее за сто лет до.

— Что это, Леонид Ильич? — поинтересовался Устинов, макая пакетик. — Квас ихний?

— Что-то в этом роде, Дмитрий Федорович, — произнес я, пополняя стакан и наблюдая, как темная, шипящая пузырьками жидкость льется на лед. — Это жидкий доллар. Своего рода символ Америки. Смесь сахара, кофеина и какой-то секретной химии. Хреново утоляет жажду, потому что сладкая, зато бодрит и вызывает привыкание. Попробуйте, — я пододвинул ему второй пустой стакан и отлил немного.

Устинов осторожно пригубил, поморщился и чихнул от газа.

— Тьфу ты… Аптекой отдает. Солодкой какой-то. И сладкая — жуть. Как сироп от кашля.

— А вы, батенька, зрите в корень! — рассмеялся я. — Ее аптекарь и придумал полвека назад. Сначала лечили нервы, а теперь зарабатывают миллионы. Пейте, Дмитрий Федорович. Не нравится вкус — цените бизнес-идею. Продать подкрашенную воду дороже молока — это надо уметь.

Закончив ужин, я подозвал официанта и расплатился одной из купюр Микояна, оставив щедрые чаевые. Официант, просиявший улыбкой, мгновенно убрал посуду.

— Ничего, Дима, ничего. Будем и своих людей также кормить, — пообещал я, вставая. — Когда построим свои мясокомбинаты по их образцу. — Ну все, пойдемте дрыхнуть, товарищ инженер. Завтра нам понадобятся силы.

Мы вернулись в купе, когда за окном уже сгустились сумерки, и пейзаж превратился в черную пустоту, изредка прорываемую огнями полустанков. В наше купе тут же постучал стюард и в считанные секунды разложил наши кровати, вновь вызвав одобрение Устинова.

— Прекрасная эргономика! — уважительно произнес Устинов, пощупав механизм. — Никаких зазоров, все на пружинах, работает как часы. А у нас полку чтобы опустить — ломом поддевать надо, а окна обычно заколочены шестидюймовыми гвоздями!

Я прилег на нижнюю полку, вытянувшись во весь рост. Ход поезда убаюкивал. Под головой была накрахмаленная наволочка, а не казенный матрас.

— Привыкайте, Дмитрий Федорович, — пробормотал я, глядя в полированный потолок, в котором отражалась латунная лампа. — Комфорт здесь — это натуральная индустрия, если не религия.

До Кливленда оставалось часа три, и я решил немного подремать, чтобы встретить «стальной пояс Америки» со свежей головой.

Глава 14

Кливленд, штат Огайо, встретил нас дымом заводских труб и запахом раскаленного металла. Нет, в центре, конечно, возвышались несколько небоскребов, но, чувствуется, больше для престижа — такой дороговизны земли, как на Манхэттене, здесь и в помине не было. Это было индустриальное сердце Америки, ее стальной хребет. Никаких туристов, никакой светской мишуры — только заводы, доки на озере Эри и рабочие кварталы. Нашей целью здесь была небольшая, но широко известная в узких кругах фирма Огайо Кранкшафт Компани, или просто «Токкo». Я знал, что именно в ее неприметных корпусах, родился один из главных секретов прочности американских моторов.

Компания эта занималась производством колен-и-распредвалов, причем поставляла их для грузовых отделений крупнейших компаний — в том числе Дженерал Моторс.

Мы прибыли на вокзал «Юнион Терминал» — гигантское здание, поражающее даже после нью-йоркского «Гранд Централ». Нечасто встретишь вокзал-небоскреб! Судя по всему, американские города в какой-то момент вдруг решили «мериться вокзалами», строя натуральных монстров. Сюда даже приезжали под землей! Наш экспресс замедлил ход и нырнул в тоннель задолго до остановки. В окна ударил электрический свет тоннелей. Здесь, в Кливленде, паровозы отцепляли на окраинах, и в центр состав втягивали электровозы — дымить в «храме торговли» было запрещено.

Когда мы вышли из вагона, я ожидал увидеть привычный вокзальный дебаркадер — закопченную стеклянную крышу и сквозняки. Но вместо этого мы оказались в мраморном дворце, упрятанном в бетонный бункер.

— Куда теперь? — растерянно спросил Устинов, озираясь на указатели. — На улицу?

— Точно не знаю, Дмитрий Федорович. Но если это то, что я думаю, -на улице делать нечего.

Мы поднялись по широким пандусам и вышли в главный вестибюль. Все это сильно напоминало здания транспортных терминалов, виденные мною в 21 веке — где в одном гигантском здании и магазины, и рестораны, и дьюти-фри, и выход в метро, и чего только нет. Устинова это зрелище просто ошеломило. Это был не просто вокзал в понимании русского человека — место, где сидят на узлах и ждут поезд. Тут же мы видели целый город, накрытый одной крышей.

Прямо из вокзального холла широкие, сияющие витринами бронзовые двери вели в гигантский универмаг «Higbee’s». Другой коридор, устланный коврами, вел прямиком в лобби роскошного отеля. Третий — в офисную башню, — 52-этажную иглу, пронзающую небо.

— Смотрите, Дмитрий, — я обвел рукой пространство. — Тут не нужно выходить под дождь. Человек приезжает из пригорода на электричке прямо в подвал, на лифте поднимается в офис на сороковой этаж, в обед спускается в ресторан или магазин, а вечером уезжает домой. Он может прожить здесь неделю, ни разу не выйдя наружу.

— Разумно, — признал Устинов, разглядывая витрину с галстуками. — Целый комбинат услуг!

— Вот именно. Они тут зарабатывают на пассажире трижды: на билет, на проживании в номерах и на покупках. Ни перед чем проклятые капиталисты не останавливаются ради денег!

Про себя же я подумал, что, когда мы будем проектировать новые вокзалы в Москве или вестибюли метро — надо закладывать эту идею.

Оставив Устинова караулить саквояжи у бронзовых истуканов в главном зале, я направился к телефонным будкам. Нашел в записной книжке номер приемной «Огайо Кранкшафт».

— Мистер Брежнев, Советская торговая миссия, — произнес я в эбонитовую трубку, пахшую чужим табаком и дешевыми духами. — Мы приехали на аудиенцию к мистеру Данну!

На том конце замешкались, но секретарь все же ответил:

— О да, сэр! Мистер Данн ожидает. Прислать машину?

— Лишнее. Возьмем такси. Просто подтвердите адрес: Гарвард-авеню?

Получив «добро», я вернулся к Дмитрию. Желтый «Чекер» принял нас в прокуренный салон и понес прочь от вокзала — в город.

Город встретил нас металлическим привкусом на губах. Несколько банков и отелей в центре лишь смотрели на большую террасу, за которой пряталась настоящая жизнь. Истинный Кливленд лежал внизу, в глубокой долине реки Кайахога, прозванной «Флэтс».

Такси вылетело на виадук, и Устинов прилип к стеклу.

— Масштабно тут все… — одобрительно произнес он.

Внизу, до самого горизонта, кипел и ворочался индустриальный ад, прекрасный в своей мощи. Багровые горы железной руды, сгруженные с озерных барж, соседствовали с черными пирамидами угля. Доменные печи «Репаблик Стил» изрыгали в небо оранжевое пламя и бурый дым. Река внизу казалась черной и густой, как мазут. Еще в Нью-Йорке мне говорили, что иногда она загорается сама собою. Здесь билось сердце Америки, ее стальные мускулы.

Ну и экология, кхм, соответствующая.

Минут через двадцать такси свернуло в промзону. Как оказалось, цель поездки на фоне металлургических левиафанов выглядела довольно скромно: длинные краснокирпичные корпуса с пилообразными крышами из световых фонарей, закопченными окнами и сетчатым забором. Впрочем, для меня неприметность и наружная скромность всегда служили знаком качества: пыль в глаза пускают те, кому нечего продать. Здесь же делали детали.

Двор был завален штабелями стальных поковок. Грубые, шершавые заготовки валов громоздились горами, ожидая очереди. Подошвы ботинок ощущали мелкую дрожь земли — где-то в недрах цехов ухали молоты и визжали резцы.

В офисе, пропитанном запахами старой бумаги и машинного масла, мариновать нас в приемной не стали. Секретарь указал на тяжелую дверь.

Уильям К. Данн оказался под стать своему заводу. Крепкий, с закатанными рукавами рубашки, он совсем не походил на «белого воротничка». Крепкие руки выдавали человека, умеющего стоять у станка. Он создал эту фирму четырнадцать лет назад и держал ее мертвой хваткой.

— Мистер Брежнев! Мистер Устинов!

Данн дружелюбно пожал наши руки. Его рукопожатие напоминало скорее работу тисков, чем вежливый жест.

— Рад, что добрались. Слышал, русские ищут прочность? Вы по адресу. Мы делаем лучшие коленвалы в Америке!

— Поэтому и приехали, мистер Данн. Нам нужны моторы, которые не ломаются.

— Тогда идемте, — пропуская прелюдию с кофе, Данн гостеприимным жестом направил нас в цех. — Покажу то, что перевернет ваше машиностроение!

С гордостью основателя он повел нас сквозь грохочущий механический цех, сквозь маслянистый туман, на участок термообработки. Здесь стояли странные гибриды: токарный станок, скрещенный с мощной радиостанцией. Рядом с механикой громоздились шкафы, полные ламп и трансформаторов.

Рабочий в защитных очках снял со стеллажа свежевыточенный, маслянисто блестящий вал, зажал его в центрах. На одну из шеек опустилась сложная медная скоба, испещренная водяными отверстиями — массивный хомут, похожий на незамкнутое кольцо. Это был электромагнитный индуктор.

— Раньше мы часами калили болванку в печах, а потом очень долго правили под прессом — ее вело от жара, — перекрикивая гул генератора, объяснил Данн. — А теперь, джентльмены, смотрите внимательно!

Он кивнул оператору.

Щелчок кнопки, и внутри медного кольца с низким, утробным гудением родилось невидимое поле. Пять, шесть секунд — и холодная стальная шейка начала светиться — сначала вишневым, потом алым, и, наконец, ослепительно-белым светом. При этом остальная деталь оставалась темной и холодной.

Щелк! Нагрев оборвался, и в ту же секунду из отверстий самого индуктора ударили злые струи воды. Деталь исчезла в облаке шипящего пара. Пш-ш-ш!

Буквально через десять секунд рабочий извлек вал. Деталь осталась прямой, как стрела. Поверхность шейки отливала синевато-серой угрозой сверхтвердой стали. Устинов, забыв об этикете, шагнул вперед, проведя пальцем по остывающему металлу.

— Отлично… — шепнул он по-русски. — Закаленная снаружи, вязкая внутри деталь. И никаких проблем, возникающих при цементации!

Данн улыбнулся, глядя на нас. Он знал, что показывает будущее.

— Именно, господа. Добавьте к этому пулеметную скорость работы и рекордно низкую себестоимость. Это «Токко», господа. Наш патент. И он может стать вашим!

— Да, все просто великолепно. Именно это мы и видели в Англии — небрежным тоном произнес я, не без удовольствия наблюдая, как вытянулось лицо американца. — Уильям, я правильно понимаю, что «сердцем» вашей установки является мощный ламповый генератор, похожий на те, что используют в радиопередатчиках?

Мистер Данн нахмурился. Он явно не ожидал от «русского комиссара» такого глубокого понимания технологий, и уж тем более — наличия каких-то английских конкурентов.

— Совершенно верно, мистер Брежнев! — с уважением в голосе произнес он. — Мы используем генератор мощностью в сто киловатт, который выдает ток с частотой около двух тысяч герц. Это позволяет нагревать только поверхностный слой детали, оставляя сердцевину вязкой.

— А индуктор… он из полой медной трубки, и вы охлаждаете его водой изнутри? — не унимался я.

— Вы абсолютно правы!

Затем Устинов завалил его вопросами о разных режимах работы оборудования, применяемых марках стали и возможных проблемах. Американец отвечал довольно бойко, явно удивленный глубиной познаний моего помощника. Он нашел благодарного и, главное, компетентного слушателя.

Когда я решил, что он понял, что мы разбираемся в теме, пришло время брать быка за рога.

— Мы были бы заинтересованы в покупке лицензии на вашу технологию, мистер Дэнн, — сказал я. — И не отказались бы от приобретения пары единиц оборудования!

Реально — я знал, что даже если они откажут в продаже лицензии, у нас уже есть главное: понимание принципа, ключевые параметры и, самое важное, — имя производителя «сердца» этой установки. Сердца, которое производила фирма RCA. И к ней у нас был свой, особый подход.

— Прекрасно, — Уильям расплылся в широкой улыбке. — Тогда пройдемте в офис!

Вскоре мы были в кабинете мистера Данна, располагавшемся запросто, в антресоли основного цеха. От производственных помещений кабинет отделяло лишь широченное окно. Задернув жалюзи, Данн вызвал по телефону коммерческого директора и предложил нам кофе.

Вскоре в кабинет ввалился плотный коротышка в круглых очках — коммерческий директор завода, мистер Уитворт. После обмена любезностями я сразу перешел к делу.

— Мистер Дэнн, ваша технология произвела на нас большое впечатление, — начал я. — Советский Союз сейчас разворачивает массовое производство грузовиков и тракторов, и для нас вопрос ресурса двигателей и трансмиссий стоит очень остро. Мы хотели бы приобрести у вас полную лицензию на технологию поверхностной закалки ТВЧ, включая документацию на генераторы и конструкцию индукторов, а также закупить партию из пяти ваших установок для нашего головного автотракторного института. Мы готовы заплатить за весь пакет двадцать пять тысяч долларов.

В комнате повисла пауза. Американцы переглянулись. Сумма была немаленькой по временам Депрессии, но я видел по их глазам, что они ожидали большего.

— Мистер Брежнев, — мягко начал коммерческий директор Уитворт, — мы ценим ваше предложение. Но вы должны понимать, что «Токкo» — это уникальная, запатентованная технология, у которой нет аналогов в мире. Она дает колоссальное конкурентное преимущество. Мы считаем, что справедливая цена за эксклюзивную лицензию для такой большой страны, как ваша, должна составлять не менее сорока тысяч долларов. И еще по тысяче за каждую единицу оборудования!

Начался торг. Они расхваливали уникальность своего патента и многомиллионную экономию, которую он даст нашей промышленности. Я терпеливо слушал, а затем выложил на стол свои, чисто технические контрдоводы.

— Джентльмены, я не оспариваю выгодность вашей идеи. Но вы продаете нам не готовый продукт, а, по сути, «полуфабрикат», который нам придется доводить до ума в совершенно других условиях. Во-первых, ваши технологические карты рассчитаны на ваши марки стали. А у нас — другие стандарты, другой химический состав. Нам придется заново подбирать все режимы закалки. Это месяцы дорогостоящих экспериментов.

— Во-вторых, — продолжал я, не давая им вставить ни слова, — ваше оборудование работает от американского стандарта электросети — 60 герц. А у нас в стране принят европейский стандарт — 50 герц. Промышленное напряжение у вас — 440 вольт, у нас — 380. Все ваши генераторы, все расчеты индуктивности придется пересчитывать и адаптировать. В третьих, ваше оборудование и документация выполнены в дюймовых размерах. Возьметесь ли вы за перевод их в метрическую систему? Не думаю. Это еще одна сложнейшая инженерная задача. Наконец, в четвертых, при освоении нового оборудования всегда возникают непредвиденные трудности, которые мы сейчас даже не можем себе вообразить. Нам, по-хорошему, нужен шеф-монтаж. Вы готовы прислать к нам в Союз на год-два бригаду ваших инженеров для проведения полного цикла адаптации и внедрения?

Коммерческий директор замялся.

— Ну… международные контракты на техническую помощь — это очень сложная процедура…

— Вот именно, — подхватил я. — То есть, все эти проблемы мы должны будем решать сами. Вы, по сути, продаете нам красивую идею и набор «сделай сам». Поэтому моя цена — двадцать пять тысяч долларов — учитывает наши будущие колоссальные затраты на эту доработку. И она окончательная.

Американцы переглянулись и покачали головами.

Переговоры очевидным образом заходили в тупик.

И тогда я решил разыграть свой главный и последний козырь.

— Хорошо, джентльмены, — я сделал паузу и открыл свой портфель. — Я вижу, мы не можем прийти к согласию. Возможно, нам стоит рассмотреть предложения от других компаний.

И выложил на стол несколько глянцевых фотографий. Это были те самые снимки, что сделал Устинов на заводе Уилсона в Ковентри. На них была четко видна их установка ТВЧ в действии.

— Во время нашего визита в Англию, — сказал я спокойно, глядя в изумленные глаза Дэнна, — британские коллеги из фирмы… из одной фирмы продемонстрировали нам свой метод закалки шестерен для трансмиссий. Как видите, принцип очень похож. Они тоже готовы продать нам свою технологию, и, признаться, их условия выглядят более… привлекательными. Конечно, ваша система кажется нам более отработанной, но эта разница в цене… А мы все равно поедем обратно через Англию, правда, Дмитрий?

Устинов машинально кивнул. Я не договорил и медленно начал собирать фотографии видя краем глаза, как изменилось лицо Дэнна. Он, изобретатель, был уверен в своей уникальности. А я только что показал ему, что у него есть конкурент, который не просто использует похожую технологию, но и применяет ее в тяжелой промышленности и готов делиться с русскими. Это был удар под дых. Понятно, все это был стопроцентный блеф, но выглядел он настолько достоверно, что я и сам бы на него повелся.

— Минуточку, мистер Брежнев, — быстро сказал он, когда моя рука уже коснулась последней фотографии. — Давайте не будем торопиться. Я думаю, мы сможем найти решение, которое устроит обе стороны.

Затем он коротко обменялся взглядами с коммерческим директором. Тот едва заметно кивнул. Я понял — предел прочности нащупан, но запас еще оставался.

— Мы готовы «подвинуться», — продолжил Данн, подаваясь вперед; столешница под его локтями скрипнула. — Ваши трудности, действительно, заслуживают внимания. Но двадцать пять тысяч… это благотворительность, а не бизнес. Давайте искать середину. Тридцать тысяч за лицензию. И, скажем, по тысяче зеленых как роялти с каждой установки, которую вы соберете у себя.

— Пять машин мы берем готовыми, это не обсуждается, — парировал я, не давая ему перехватить инициативу. — А вот лицензия…

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь далеким, утробным гулом цехов. Я сделал вид, что мучительно калькулирую в уме, хотя считать было нечего. В карманах, метафорически выражаясь, гулял ветер. Казна Микояна не резиновая, а лимиты Сталина — и вовсе дамоклов меч. Каждый доллар, отданный здесь, в Огайо, означал, что мы не купим лишнюю лампу для радара или чертеж для авиации. А они, все-таки, более приоритетны.

— Я вас услышал, мистер Данн. Предложение честное. Но у меня есть указания от Москвы, и они жестче, чем ваши легированные стали. Двадцать пять тысяч наличными. Здесь и сейчас. И ни центом больше. Увы, это потолок.

Данн нахмурился, его лицо окаменело. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но я поднял ладонь, останавливая поток возмущений.

— Оставшуюся сумму — эти пять тысяч и аванс по роялти — мы закроем товаром. Вы наверняка знаете, чем богата наша страна. Строевой лес, сибирская пшеница твердых сортов. Или пушнина — соболь, норка. Меха у нас лучшие в мире.

Коммерческий директор «TOККО», до этого момента сохранявший маску вежливого интереса, скривился так, будто проглотил лимон.

— Мистер Брежнев, при всем уважении… — в его голосе сквозила усталость человека, вынужденного объяснять очевидное дикарям. — Посмотрите в окно. Мы — машиностроительная компания в сердце Огайо. Что нам делать с вашей пшеницей? Печь булки для рабочих? Или, может, прикажете накинуть соболиные шубы на токарные станки, чтобы они не мерзли зимой? Нам нужны активы, которые работают на бизнес, а не шкурки убитых зверей. Бартер исключен.

— Ну что же — вздохнув, произнес я, — это справедливо. Жаль, что мы не смогли договорится. Пойдемте, Дмитрий Федорович!

Мы встали. Лица американцев вытянулись. Черт, приятно наблюдать живые эмоции вместо этого вечного улыбчатого оскала!

— Постойте-ка, — сделал я вид, будто вспомнил что-то важное. — Дмитрий Федорович, а мы захватили с собой рекламу «Энимс»?

— Кажется, да! — неуверенно произнес Устинов.

— Давайте покажем их нашим гостеприимным хозяевам! Будем считать, что это последний шанс заключить сделку!

Кожаный портфель щелкнул замками. На свет появилась синяя, пахнущая типографской краской папка с логотипом ЭНИМС. Экспериментальный НИИ металлорежущих станков за эти годы не стоял на месте, изготовив десятки моделей интереснейшего металлорежущего оборудования. Пожалуй, тут мы могли кое-чему научить американцев.

— Взгляните сюда, мистер Данн. Мы ведь не только покупаем чужие секреты. Кое-что наши предприятия умеют и сами!

Я развернул чертежи.

— Это концепция агрегатных станков. Унифицированные узлы позволяют сделать высокопроизводительное оборудование прямо под вашу задачу. Вы расширяете производство, не так ли? Что вы скажете, если вместо тридцати станков вам понадобится три?

Данн, забыв о переговорах, подался вперед. Инстинкт инженера сработал в нем быстрее алчности коммерсанта.

— Модульная схема? — произнес он, и в его голосе прорезался неподдельный интерес.

— Именно. Смотрите, Уильям. Вы делаете коленвалы. Вам нужно сверлить масляные каналы, фрезеровать торцы, делать шпоночные пазы. Покупать под каждую операцию специальный станок у «Цинциннати» или «Хелд» — это безумные деньги. А мы предлагаем конструктор.

Я постучал карандашом по схеме литой станины.

— Вы берете нашу станину — отличный советский чугун, гасит вибрацию так, что можно стакан с водой ставить. На неё, как кубики, монтируете наши унифицированные силовые головки — сверлильные, расточные, фрезерные. Сами собираете конфигурацию под конкретный вал. Надо перенастроить линию? Сдвинули головки, поменяли инструмент — и готово. Десять станков по цене одного!

Это сработало. Я увидел, как за стеклами очков мистера Уитворда защелкал невидимый калькулятор. Конечно, он прекрасно знал, сколько крови и денег стоит заказ уникального оборудования. А тут русские предлагают дешевое, «дубовое», неубиваемое литье и готовые узлы, из которых механики соберут хоть черта лысого.

Он поднял глаза на босса. Тот пожал плечами, перестал морщиться и, кажется, тоже прикинул выгоду: железо — это актив. Железо можно пустить в дело. В любом случае, это много интереснее зерна и мехов!

В конце концов, Данн резко выдохнул и с размаху ударил ладонью по столу.

— Ладно! Черт с вами, мистер Брежнев. Убедили. Может, вы и чертов большевик, но при этом вы еще и толковый механик, а это я уважаю.

Он продолжил, протягивая руку:

— Двадцать пять тысяч кэшем — сейчас. Разницу в пять тысяч и первый взнос по роялти закрываем поставкой. Пять комплектов этих ваших… агрегатных монстров. Спецификацию подберем так, чтобы я мог сверлить валы для «Геркулеса». Но если чугун окажется с кавернами — верну всё в Москву за ваш счет! Идет?

— По рукам, — я с трудом удержал победную улыбку, которая рвалась наружу. — Качество гарантирую. Контракт подготовят специалисты «Амторга». Я дам им все необходимые указания!

Мы вышли из душного офиса Данна в приподнятом настроении. Это была двойная победа. Удалось не просто сэкономить драгоценную валюту, но и, черт побери, протащить на этот надменный американский рынок нашу, советскую продукцию.

— Видишь, Дима, как тут делаются дела? — произнес я, вдыхая пахнущий дымом воздух Кливленда. — Иногда вовремя показанная фотография стоит пятнадцать тысяч долларов!

Глава 15

Из Кливленда, отправив специалистам «Амторга» данные о параметрах сделки, мы ночным поездом отправились в Чикаго.

Едва мы вышли из вагона на закопченный перрон вокзала Ла-Саль, как на нас обрушился гул, лязг и тот самый специфический, ни с чем не сравнимый запах. Смесь озерной сырости, паровозного дыма и тяжелого, сладковатого духа рек крови, который ветер приносил с юга, со знаменитых боен. В общем, если Нью-Йорк был финансовым мозгом и витриной Америки, то Чикаго можно было назвать ее мускулистым, пропитанным потом и копотью сердцем.

Мы взяли такси до набережной. Устинов, прильнув к окну, молчал, подавленный масштабом. Машина выскочила на Мичиган-авеню, и перед нами развернулась панорама озера, больше похожего на свинцовое море.

— Отель «Стивенс», сэр, — буркнул таксист, сворачивая к циклопическому зданию, занимавшему целый квартал. — Приехали.

И тут я увидел то, что заставило сердце дрогнуть. Над помпезным козырьком входа, рядом со звездно-полосатым флагом США, на ветру билось ярко-красное полотнище с золотой звездой, серпом и молотом.

— Глазам не верю… — прошептал Устинов. — Наш флаг? Здесь?

— Наш, наш, Дмитрий Федорович, — подтвердил я, глядя на алое полотнище, дерзко развевающееся на фоне желтоватого чикагского неба. — Это называется капиталистический прагматизм. Клиент платит золотом — клиент получает свой флаг перед отелем. Хоть Веселый Роджер поднимут, лишь бы счета оплачивали вовремя.

Тут мне в голову пришла мысль, что флаг этот мы видим неспроста.

— А еще, Дима, это верная примета. Ради нас с вами, скромных технарей, никто бы знаменами махать не стал. Значит, «тяжелая артиллерия» уже здесь. Руководство прибыло!

Мы вошли в лобби, чьи размеры напоминали скорее кафедральный собор, чем гостиницу. Кругом виднелись мрамор, бронза, и суета сотен постояльцев. Не теряя времени, я направился прямиком к стойке администратора.

— Мистер Брежнев, — кивнул клерк, сверившись с картотекой. — Добро пожаловать в «Стивенс». Ваши апартаменты готовы. И да, вы правы: господин Микоян и его делегация прибыли утренним поездом. Они занимают «Президентские люксы» на двадцать пятом этаже.

— Спасибо!

Отойдя от стойки и отправив Устинова заселяться и приводить себя с дороги в порядок, я, не теряя времени, поднялся на лифте к руководству. В коридоре дежурили наши парни из охраны — в мешковатых гражданских костюмах, но с характерной выправкой. Меня пропустили без вопросов.

Анастаса Ивановича я застал в гостиной его номера. Он расхаживал по ковру, энергично жестикулируя, и диктовал стенографистке какие-то заметки. Вид у него был возбужденный, темные армянские глаза горели тем особым огнем, который бывает у человека, крайне возбужденного происходящим. Что ни говори, Микоян-старший свое дело любил и отдавался ему целиком.

— Леонид! — воскликнул он, заметив меня. — Добрался? А мы тут с утра на ногах! Ты многое потерял, дорогой! Мы только что вернулись с «Юнион Сток Ярдс».

Подойдя к столу, он налил мне и себе содовой.

— Держи! — протянул он мне стакан. — Читал Эптона Синклера? «Джунгли»? Страшные вещи описывает книга. Грязь, кровь, эксплуатация… Я-то ехал туда и думал, что увижу ад. А увидел красоту!

Торопливо отпив из своего стакана, Микоян взахлеб продолжал:

— Мы ходили по цехам в белых халатах. Ни капли крови на полах! Ты представляешь? Не думал, что так может выглядеть бойня! Там форменный конвейер смерти, но как он организован! Живая свинья подается с одного конца, а через десять минут с другого выезжают банки с тушенкой и связки сосисок!

Улыбаясь, я слушал как он, загибая пальцы, перечислял увиденное.

— Ничего не пропадает! Вообще ничего! Нам там главный инженер сказал: «Мы используем все, кроме визга». И это правда, Лёня!. Из кишок делают оболочку для колбасы и струны для теннисных ракеток. Из копыт — клей. Из жира — мыло. Щетина идет на щетки, кости — на удобрения. Безотходное производство!

Микоян покачал головой, и в его голосе восхищение боролось с завистью хозяйственника.

— А скорость! Разделка туши занимает секунды. Рабочий не делает лишних движений — только один разрез, и туша едет дальше. Тейлоризм в чистом виде. Леонид, нам нужно купить это. Целиком. Чтобы наши комбинаты в Москве и Ленинграде работали так же. Я уже дал команду готовить контракт на закупку их технологий. Будем кормить страну сосисками, как в Чикаго, только советскими!

Он выдохнул и улыбнулся мне. Кажется, в уме он уже рисовал себе, как перерезает ленточку перед входом на «Микояновский» мясокомбинат.

— Ну а ты как? От поездки в Огайо толк был?

— Был, Анастас Иванович. Купили технологию, оборудование и при этом сэкономиликучу валюты. Но мне для сделки нужна виза Михаила Моисеевича. Он у себя?

— У себя, — кивнул Микоян в сторону соседней двери. — Зайди к нему. Только осторожнее, он сегодня… не в духе. Вчера переусердствовал с… дегустацией виски в вагоне-ресторане. Акклиматизация, понимаешь!

Кивнув, я вышел в коридор. Теперь мне предстояло выбить подпись у человека, который больше интересовался градусом потребляемых напитков, чем терморежимом закалки стали.

Постучал в дверь соседнего номера. Мне открыл заспанный порученец.

В глубине огромного номера, за столом, уставленным тарелками с остатками роскошного завтрака, сидел Михаил Моисеевич. Он был в распахнутом шелковом халате, с мокрым полотенцем на шее, и имел вид человека, который активно боролся с капитализмом всю ночь, но этот бесчеловечный режим, судя по всему, победил, нанеся замнаркома коварный удар в печень.

— А, «Брежнев — американец»… — он прищурился, узнав меня. — Добрался-таки? Ну заходи, заходи. Видал, как они тут жить умеют? Воот! Ну, чего у тебя? Выкладывай!

— Михаил Моисеевич, тут один вопрос требует вашего утверждения, — я положил на стол папку с коммерческим предложением от «Токкo». — Мы договорились о покупке лицензии на технологию закалки токами высокой частоты. Цена вопроса — двадцать пять тысяч долларов. Нужна ваша подпись, чтобы «Амторг» мог провести платеж.

Каганович лениво отодвинул от себя папку, даже не открыв ее. Он взял с тарелки кусок бекона, с хрустом откусил и, глядя на меня с насмешливой снисходительностью, сказал:

— Сколько, ты говоришь? Двадцать пять тысяч?

— Так точно.

Он оглушительно расхохотался, чуть при этом не поперхнувшись.

— Слушай сюда, Леня, — он вытер жирные пальцы о салфетку. — Ты ко мне с такими… копейками… больше не ходи. Я — заместитель Микояна. Я за большую политику отвечаю. Большую, понимаешь? А ты — за железки. Вот ты и занимайся ими. Двадцать пять тысяч, пятьдесят, сто… Меня это не интересует. Покупай что хочешь, я тебе что, бухгалтер, считать эти центы? Подписывай сам, ты на то и зам по технике.

Он подался вперед, и многозначительно понизив голос.

— Вот когда ты будешь покупать самолеты на миллион долларов, или целый завод миллионов за пять — вот тогда придешь ко мне. Чтобы я перед Сталиным мог доложить, что проконтролировал крупную государственную сделку. Понял? А с этой мелочью — тут Михаил Моисеевич презрительно оттопырил губу — разбирайся сам! Не отвлекай старших товарищей по пустякам. Н все, иди. А то я знаю, ты же не пьешь!

Молча забрав папку, я вышел. Эта сцена была одновременно унизительной и… полезной. Похоже, мне только что выдали карт-бланш. Руководство сняло с себя всякую ответственность за «мелочи», оставив за собой только контроль над «большими» сделками. Это означало, что десятки важнейших, но «дешевых» технологий я теперь мог закупать, не ставя никого в известность. Отлично!

Вырвавшись из душно-перегарной атмосферы «Президентского» люкса, я с облегчением спустился в грандиозный, гудящий, как улей, вестибюль. Теперь предстояло найти мою «правую руку» — Грачева. Виталий Андреевич должен был уже посетить заводы Студебеккера и ждать нас с докладом. Я нисколько не сомневался, что он выполни поручение на все 200 процентов, но для начала нам надо было «найтись» друг с другом..

Подойдя к стойке регистрации, я спросил:

— Проверьте, пожалуйста, остановился ли у вас мистер Виталий Грачев?

Клерк в золоченом пенсне, с ловкостью фокусника перебрав картотеку, отрицательно покачал головой.

— Сожалею, сэр. В списках гостей такой джентльмен не числится.

Ну что же, пойдем длинным путем. Пришлось занять одну из телефонных будок с красного дерева и набрать номер чикагского отделения «Амторга».

— Где наш «автомобилист»? — спросил я дежурного инженера, едва тот снял трубку.

— Леонид Ильич? С прибытием! — обрадовался голос на том конце. — Да, Виталий Грачев к нам приходил. Все уши прожужжал своими «полноприводными грузовиками». Он поселился через дорогу от вас. Отель «Конгресс Плаза». Там подешевле. Аль Капоне там штаб держал. Записывайте номер телефона коммутатора…

Я нажал на рычаг, сбрасывая линию, и тут же набрал «Конгресс».

— Отель «Конгресс Плаза», доброе утро.

— Соедините меня с мистером Грачевым.

В трубке щелкнуло, повисла пауза, заполненная электрическим треском, а затем телефонистка вернулась на линию.

— Мистер Грачев не отвечает, сэр. Ключ на стойке. Вероятно, он вышел в город.

Неудивительно. Грачев не из тех, кто сидит в номере, когда вокруг кипит столица машиностроения. Наверняка уже изучает местные гаражи или приценивается к инструментам в скобяных лавках.

— Передайте ему записку, — попросил я. — Это мистер Брежнев. Я остановился в «Стивенсе», прямо напротив вас. Номер двенадцать-ноль-пять. Пусть позвонит или заходит, как только появится. Это срочно.

— Будет сделано, сэр.

Вернувшись в номер, я завалился на кровать и начал размышлять, планируя дальнейшие действия. Предстоящая работа со «Студебеккер» была важна, но в голове я держал главную цель — Калифорнию. По завершении дел в Чикаго мне надо было дождаться Яковлева и Микояна, а затем ехать с ними на самолетостроительные предприятия Дугласа. Чтобы эта важная поездка состоялась, готовить ее надо было прямо сейчас. Мистер Дуглас, конечно, дал предварительное согласие, но нужны же конкретные договоренности: что, где, когда….

И, поразмыслив, я направился в чикагское отделение «Амторга».

Взяв такси, вскоре я уже сидел в прокуренном кабинете представителя «Амторга» и продиктовал текст срочной телеграммы Санта-Монику, на имя Дональда Дугласа. Текст был составлен согласно всем правилам игры с крупным капиталом в эпоху кризиса: минимум вежливости, максимум амбиций и намек на бездонный кошелек.

«Уполномоченный Советского правительства по закупкам авиатехники прибыл в Чикаго. Имею разрешение на приобретение полной лицензии на самолет DC-2 и закупку партий готовой техники. Готовы обсудить создание совместного производства. Финансирование в золоте гарантировано».

Представитель «Амторга» с сомнением посмотрел на листок.

— Не слишком ли… нагло, Леонид Ильич? Дуглас — птица в высоком полете, к нему можно получить месяц за результат.

— Отправляйте, — жестко сказал я. — Сейчас тридцать четвертый год. У авиапромышленников товар штучный, а клиентов со средствами — кот наплакал. Дуглас — не просто конструктор, он занимается бизнесом. Как только почувствует запах крови золота — немедленно примчится сам. Вот увидите!

Выйдя из представительства, я решил пройтись пешком. До «Стивенса» было не больше мили, а вечер, несмотря на сильный ветер с Великих Озер, выдался теплым. Захотелось пройтись, проветрить голову.

Чикаго накрывали сумерки. Небо на западе натуральным образом полыхало. Закат над крышами небоскребов был непривычного, свернувшейся венозной крови, с примесью ржавчины цвета, будто где-то за горизонтом передержали металл в гигантском мартене.

Не торопясь, я вышел на Лейк-Шор-драйв — широчайшую набережную, отделявшую каменные джунгли от черной бездны озера Мичиган. Справа плескалась темная, тяжелая вода, гул которой перекрывал даже шум моторов. Слева, на многие мили, выстроилась стена небоскребов.

Их окна, обращенные к озеру, сияли, смешиваясь со звездами, которых сквозь городскую дымку почти не было видно. По фасадам бесновалась электрическая реклама. Здесь, как и в Нью-Йорке, электричество было выдрессировано идеально: оно плясало, подмигивало и настойчиво требовало: «Пей Кока-Колу!», «Кури Кэмел!», «Вкладывай в сталь!». Огромный, в пять этажей, неоновый младенец, счастливо улыбаясь, опрокидывал в себя стакан апельсинового сока, гас и через секунду снова наливался светом, требуя добавки.

Ровный городской шум разрезал детский звонкий крик. Из-за угла выскочил мальчишка-газетчик, размахивающий пачкой вечерних выпусков. Его голос эхом отскакивал от кирпичных стен:

— Экстра! Экстра! Налет на банк в Цицеро! Банда Диллинджера снова в деле! Гангстер «Багси» застрелил двух полицейских! Читайте подробности! Кровавая бойня на вокзале!

Паренек пробежал мимо меня, сверкая полными недетского азарта глазами. Нда… Сложный город — Чикаго. Здесь смерть и грабеж были просто товаром, горячим пирожком, который нужно продать до того, как высохнет краска.

Через пару минут окончательно стемнело. По асфальту, залитому бриллиантовым светом тысяч фар, в несколько рядов с хищным шуршанием катились автомобили. Казалось, это бесконечный праздник жизни, где нет места кризису, депрессии и очередям за супом.

Громада отеля «Стивенс», увенчанная белой электрической короной, маячила впереди, но до нее было еще добрых полмили. Но на улице посвежело, ветер с озера пробирал до костей, и я, повинуясь инстинкту пешехода, решил срезать угол. Логика подсказывала, что диагональ через квартал сэкономит мне минут десять и позволит укрыться от озерного сквозняка.

И, недолго думая, свернул с сияющей набережной в первый же перпендикулярный переулок. И сразу пожалел об этом.

Эффект был такой, будто я, засмотревшись на декорации парадного подъезда, рухнул в яму с помоями. Смена реальности произошла мгновенно, в один шаг. Гладкий асфальт под подошвами исчез, уступив место выбитому, скользкому от мазута булыжнику. Свет реклам погас, и меня обступили мрачные кирпичные коробки с черными, нежилыми провалами окон. Фасады домов были опутаны ржавой, похожей на варикозные вены паутиной пожарных лестниц, на которых сушилось какое-то серое тряпье.

Над головой сомкнулись бесконечные ржавые фермы эстакад надземки. Небо исчезло. В тот же миг наверху с грохотом, от которого задрожали зубы, пронесся состав. Ущелье наполнилось скрежетом металла о металл, и сверху, сквозь щели в шпалах, посыпалась черная угольная пыль. Но хуже всего был запах. В нос ударил густой, тошнотворный «аромат»: смесь гниющих отбросов, угольной гари и тяжелого, сладковатого духа — запах свежей крови и паленой щетины с далеких боен. Вдоль стен, в густой тени, угадывались чьи-то фигуры, и не сказал бы, что они выглядели дружелюбно. Я резко затормозил, чувствуя, как рука сама собой тянется к внутреннему карману, где, между прочим, лежали деньги, доверенные мне Партией в лице Анастас Иваныча.

«Стоп, — скомандовал я сам себе. — Куда же вы, Леонид Ильич, претесь?»

Картинка в голове нарисовалась мгновенная и яркая. Вот я делаю еще десяток шагов в эту темноту. Натурально, получаю трубой по затылку, и пропадаю тут за здорово живешь, в чикагской подворотне бесславно закончив миссию по спасению Родины.

Тут же богатое воображение нарисовало мне картину маслом: завтра утром тот самый шустрый мальчишка-газетчик, размахивая свежим номером «Трибьюн», будет орать на углу: «Экстра! Экстра! Таинственная смерть большевистского бонзы! Гангстер по кличке „Крокодил“ застрелил комми в двух шагах от его отеля! Читайте подробности: красные не умеют пользоваться картой!».

Смешно и глупо. Товарищи в Москве такой некролог точно не оценит.

Оглянувшись, я увидел в конце узкого, темного туннеля переулка сияющую полоску Мичиган-авеню. Там, в ста метрах отсюда, летели дорогие лимузины, и неоновый младенец пил свой бесконечный сок.

А пойду-ка я подобру-поздорову… Это Чикаго, братец, город, недавно еще бывшей вотчиной Аля Капоне, место, где ад и рай переплетены, как пальцы в замке.

И, рассудив, что рисковать головой ради экономии десяти минут — верх идиотизма, я героически развернулся и, поеживаясь от холода, быстрым шагом направился обратно к свету.

Благополучно вернувшись в отель, я мечтал только об одном — рухнуть на хрустящие простыни «Стивенса» и выключить мозг до утра. Но в номере меня ждал сюрприз.

В глубоком кресле, под торшером, сидел Грачев! Выглядел он очень взъерошенным: пиджак сброшен на диван, галстук съехал набок, манжеты рубашки серые от пыли, а на коленях — ворох каких-то проспектов и смятых газет. Устинов уже спал в соседней комнате, а Виталий Андреевич, судя по пепельнице, полной окурков, ждал меня давно.

Едва я вошел, он вскочил. Глаза его, обычно спокойные, лихорадочно блестели.

— Леонид Ильич! Наконец-то! — выпалил он вместо приветствия. — Я уж думал, вас Микоян в плен взял.

— Виталий Андреевич? — я бросил ключ на столик. — А мне портье в «Конгрессе» сказал, что вы исчезли. Я грешным делом подумал, вас гангстеры украли. Где вы пропадали все это время?

— Какие гангстеры! — отмахнулся он. — Как вы и поручили, был в Саут-Бенде, на заводе Студебеккера.

— Ну, раз были, так рассказывайте! Как вам показался завод?

— Отлично! Завод — во! — Виталий Андреевич энергично поднял вверх оба больших пальца. — И приехали мы очень вовремя. Лучшего момента, чтобы взять «Студебеккер» за горло, просто не придумать!

— Поясните, — я налил себе воды из графина.

— Они банкроты, Леонид Ильич! — с жаром воскликнул Грачев. — Ну, то есть почти. Компания под внешним управлением. «Рисивершип», как они это называют. Альберт Эрскин, их прежний президент, застрелился год назад, акции рухнули. Сейчас там рулят конкурсные управляющие — Хоффман и Вэнс. И им страшно нужны живые деньги, чтобы расплатиться с кредиторами и запустить новый конвейер.

Грачев схватил со стола яркий буклет с изображением обтекаемого лимузина.

— Завод стоит полупустой. Я там покрутился, поговорил с работягами у проходной, даже в шоу-рум заглянул. Оборудование у них — сказка! Прессы, литейка, сборочная линия — всё новейшее, Эрскин вложился перед кризисом по полной. А загрузки нет! Они делают прекрасные машины, их «Президенты» и «Командоры» — это высший класс, но в Америке сейчас некому их покупать. У народа нет денег.

И он с чувством бросил буклет обратно на стол

— В общем, фирма в тупике. У них есть отменные инженеры, есть станки, но нет оборотных средств. Они сейчас за любой заказ уцепятся, как тот утопающий за соломинку. Если мы придем к ним завтра с мешком золота и скажем: «Продайте нам технологии грузовиков», — они нас расцелуют, все чертежи продадут, и мать родную в придачу завернут, лишь бы завод не закрыли!

Грачев говорил так бойко и убежденно, что мою усталость как рукой сняло. Мои догадки подтвердились. Хищный оскал капитализма в кризис — это именно то, что нам было нужно. Раненый зверь сговорчив.

— Значит, говорите, Хоффман и Вэнс? — переспросил я.

— Да. Крепкие мужики, производственники, пытаются вытянуть воз. Но без вливаний им конец. Я с ними виделся, с обоими. Заявился прямо в дирекцию, представился уполномоченным инженером «Амторга». Сказал, что Советский Союз ищет серьезного партнера для модернизации своего грузового флота. Никаких документов у меня с собой, понятное дело, не было. И знаете что? Меня не то что не выгнали — тут же пригласили к управляющим! Ну, я только им намекнул, в самых общих чертах, о масштабах возможного заказа… Боже, вы бы видели, как у них загорелись глаза! Вся спесь слетела мгновенно. Они мне руку трясли, как родному, и кофе поили. Хоффман прямым текстом: «Мистер Грачев, если у русских есть реальный интерес и возможность платить — мы расстелим перед вами красную дорожку». Они на крючке, Леонид Ильич. Ждут нас завтра как мессию.

— Отлично, Виталий Андреевич. Будем считать, что вы провели блестящую разведку боем.

Я подошел к окну. Внизу, в черной чаше Чикаго, ползли светлячки автомобилей.

— Завтра мы поедем в Саут-Бенд официально. Сделаем им предложение, от которого невозможно отказаться. Если они так голодны, как вы говорите, мы купим у них всё что планировали. А может быть, — даже больше. Идите в свой отель, товарищ главный конструктор, закажите нам билеты и ложитесь спать. Завтра нам предстоит торговаться за будущее советского автопрома. И, судя по всему, у нас на руках все карты!

Глава 16

Итак, пока Устинов, оставшись в Чикаго, доводил до ума сделку с Данном, мы с Грачевым отправились в городок Саут-Бенд в Индиане. От Чикаго это примерно пара часов на поезде. Здесь, в американской глубинке, и располагался главный завод Студебеккер.

Дорога до Саут-Бенда вызвала во мне ностальгические воспоминания о «второй родине» — Приднепровщине под Каменским. За окном вагона тянулась Индиана — плоская, как бильярдный стол, и бесконечная. Куда ни кинь взгляд — везде колыхался зеленый океан молодой кукурузы и пшеницы, вырастающий из жирного, черного, как гуталин, чернозема. Если бы не кричащие рекламные щиты с призывами жевать табак, я бы мог поклясться, что еду где-то под Днепропетровском. Конечно, вспоминались и виденные мною в 21 веке поля Донбасса. Но там пейзаж был иной: поля были разрезаны линиями лесополос. Здесь же иной раз кукуруза колосилась буквально до горизонта.

Высокое небо Индианы тоже сильно отличалось от привычной картины. Оно не было голубым. Его затянула странная, белесая, похожая на снятое молоко пелена. Солнце сквозь эту высотную муть светило тусклым, медным светом, лишая пейзаж теней. Я знал, что это такое. Это была пыль Канзаса и Оклахомы, поднятая в стратосферу и несомая ветром на восток. Природа уже выставила Америке счет за жадность, и теперь буквально тысячи тонн пыли висели прямо над нашими головами, пока фермеры внизу беззаботно возделывали свои поля, лишенные защитных лесополос.

Городишко оказался небольшим, но довольно живописным. На перроне небольшого, чисто выметенного вокзала нас уже ждали. И не просто клерк с табличкой, а машина, которая заставила Виталия Грачева восхищенно присвистнуть.

Прямо к ступеням вагона был подан роскошный, темно-вишневый седан. Он разительно отличался от угловатых «коробок», которыми были забиты улицы Чикаго. Длинный, приземистый, с каплевидными крыльями и закрытыми задними арками, он казался сгустком скорости, застывшим в металле. Шофер в форменной фуражке, увидев нас, тут же подхватил чемоданы и распахнул тяжелую дверь, приглашая в прохладный салон, пахнущий дорогой кожей.

— Мистер Хоффман прислал за вами автомобиль фирмы, сэры, — с уважением сообщил он.

— Прекрасно. Обязательно выражу ему свою искреннюю благодарность, — сообщил я, залезая в салон.

Вскоре мы уже были на заводе. Тут нас встречали как спасителей. Информация о возможном крупном советском заказе, просочившаяся после разговора Грачева с управляющими, видимо, уже облетела всю отчаянно борющуюся за выживание компанию.

Нас приняли на высшем уровне — переговоры вели лично два человека, на чьих плечах держались остатки империи Студебеккер. Первый, вице-президент Пол Хоффман, отвечавший за продажи, напоминал натянутую до звона струну. Поджарый, с хищным профилем и быстрой, «стреляющей» улыбкой, он излучал нервную энергию игрока, поставившего на зеро последнюю фишку. Казалось, он готов продать снег эскимосам, лишь бы спасти компанию. Второй, Гарольд Вэнс, руководивший производством, был его полной противоположностью — тяжеловесный, вырубленный из мореного дуба молчун. Он смотрел на нас исподлобья, оценивающе и хмуро, словно видел перед собой не людей, а сложную деталь, которую предстояло обработать на станке. Сразу же стало понятно — переговоры не будут легкими. Это не лощеные джентльмены с Уолл-стрит, а жесткие, прагматичные промышленники, прошедшие огонь, воду и Великую Депрессию.

Сначала — обязательная экскурсия по заводу. И снова, как и на заводе Огайо Крэнкшат, нас поразила чистота, порядок и высочайшая культура производства. Мы прошли по цехам, где собирали их знаменитые легковые автомобили — элегантные «Диктаторы» и роскошные «Президенты». Грачев, фанатик своего дела, не отрываясь смотрел на работу штамповочных прессов и организацию сборочной линии, бормоча себе под нос: «Смотри, как у них кузовные панели на кондукторах сходятся… Ни щелочки!»

Затем нас повели в то, что здесь называют «шоу-рум». Перед нами предстал весь модельный ряд: от легких полутонных пикапов до мощных трехосных грузовиков.

— Вот, джентльмены, наша коммерческая линейка, — с гордостью начал Хоффман. — Надежные машины, проверенные дорогами сорока восьми штатов.

— Впечатляющие машины, мистер Хоффман, — начал я. — Но для наших условий они, боюсь, не подходят. Советскому Союзу для освоения Сибири нужны не просто грузовики. Нам нужны вездеходы. Мы готовы разместить у вас крупный заказ, который, я уверен, поможет вам решить ваши временные финансовые трудности. Но нам нужна особая машина.

Мы с Грачевым выложили на стол наши предварительные требования: трехосный грузовик грузоподъемностью до десяти тонн. И главное — с колесной формулой 6×6, все мосты ведущие.

Вэнс, производственник, скептически покачал головой.

— Десять тонн… полный привод… Боюсь, мистер Брежнев, у нас нет ничего подобного в серийном производстве! Это потребует серьезной конструкторской работы. Разработка нового переднего моста, раздаточной коробки… Должен предупредить, все это — дорого и долго.

— Мы готовы полностью оплатить все расходы на НИОКР, — отрезал я. — Скажем, сто тысяч долларов сверх стоимости основной партии.

Хоффман и Вэнс переглянулись. Сумма была более чем щедрой.

— И еще одно, — добавил я. — Вся конструкторская документация на новую машину должна быть подготовлена сразу в метрической системе. Мы не можем переводить дюймы в миллиметры на наших заводах, это ведет к ошибкам и браку.

Американцы снова переглянулись, на этот раз с откровенным изумлением. Требование было странным, но технически выполнимым. Они не знали, что я просто страховал себя от будущих обвинений во «вредительстве». Ведь я прекрасно помнил, что «косяк» с дюймовыми размерами чертежей стоил нескольких лет отсидки авиаконструктору Туполеву. А ведь Андрей Николаевич был далеко не последний человек в ГУАП!

Переговоры длились несколько часов. Мы обсуждали детали, сроки, стоимость партии. И тут, в одной из пауз, Пол Хоффман, после короткого совещания с Вэнсом, сделал неожиданное контрпредложение.

— Мистер Брежнев, — сказал он, глядя на меня своим прямым, деловым взглядом. — Мы видим серьезность ваших намерений. И мы хотим быть с вами предельно откровенны. Наша компания сейчас в тяжелом положении. Нам нужны не просто заказы, нам нужны крупные инвестиции. Может быть, вместо того чтобы финансировать разработку одной машины, Советский Союз рассмотрит возможность купить все наше грузовое подразделение целиком?

Я замер, пытаясь скрыть удивление.

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил я.

— Я имею в виду все, — продолжил Хоффман. — Конструкторское бюро, все патенты, производственные линии, всю технологическую оснастку. Мы поможем вам все демонтировать и перевезти в Россию. Вы получите готовый, работающий бизнес. Мы, в свою очередь, сможем сосредоточиться на спасении нашего основного, легкового, производства.

— И какова цена? — спросил я, чувствуя, как учащается пульс.

— Полтора миллиона долларов, — просто ответил Хоффман. — За все.

Я посмотрел на Грачева. Его глаза горели. Готовый американский автозавод! Целиком! С технологиями, станками, инженерами. Это была не просто сделка. Это был шанс перепрыгнуть через десятилетие. Я чувствовал себя игроком, который поставил на одну фишку, а ему вдруг предложили купить все казино. Нужно было немедленно связываться с Микояном. Ну и конечно, эта сумма была уже далеко не «мелочью». Сейчас я чувствовал себя игроком в покер, который ждал мелкой взятки, а ему вдруг предложили сорвать банк. Главное сейчас было не показать своей бешеной заинтересованности.

— Полтора миллиона долларов, джентльмены, — сказал я медленно, с легким оттенком разочарования в голосе. — Это очень серьезные деньги. Особенно за подразделение, которое, при всем моем уважении, не является лидером на рынке тяжелых грузовиков.

Тут в разговор вступил молчавший до этого Грачев. Это был его звездный час, и мы заранее отрепетировали эту партию.

— Простите, джентльмены, если я вмешаюсь, — начал он на хорошем, техническом английском, которому его спешно обучили перед поездкой. — Просто я помощник мистера Брежнева, изучал ваш рынок. За полтора-два миллиона долларов мы можем начать переговоры с компанией «Мак», которая является признанным лидером в производстве тяжелых машин. Их грузовики имеют лучшую репутацию по надежности. Или, скажем, с компанией «Автокар», которая имеет уникальный опыт в создании специальных шасси.

Он говорил четко и быстро, буквально осыпая собеседников названиями фирм и техническими характеристиками, и держась при этом непринужденно, будто всю жизнь провел в Америке. Хоффман и Вэнс слушали его с возрастающим удивлением. Они-то думали, что ведут дела с дилетантами, которые клюнут на первый блестящий бренд. А перед ними сидел человек, знающий рынок лучше их самих.

— Кроме того, — подхватил я, развивая успех, — не забывайте о наших давних и очень прочных связях с господином Фордом. Его компания уже помогла нам построить Горьковский автомобильный завод. Мы вполне могли бы обратиться к нему с предложением о создании совместного предприятия по выпуску грузовиков, и я не уверен, что он нам откажет. Ваше предложение, безусловно, интересно своей комплексностью, но цена… Цена делает его неконкурентоспособным.

Я встал, давая понять, что разговор, возможно, окончен.

— Думаю, нам стоит остановиться на нашем первоначальном плане — заказе опытной партии и лицензии. Это более реалистично.

Хоффман и Вэнс снова переглянулись. Их блеф не прошел. Они поняли, что мы не единственный и не последний их шанс. Начался настоящий, вязкий американский торг. Они упирали на уникальность своих легковых технологий, которые «идут в комплекте». Я — на риски, связанные с покупкой бизнеса у компании-банкрота. Грачев приводил все новые и новые технические аргументы, сравнивая их решения с решениями конкурентов, находя слабые места и «узкие» звенья.

К концу дня, после нескольких часов изматывающих переговоров, мы пришли к компромиссу. Цена была сброшена до одного миллиона ста тысяч долларов. За эту сумму мы получали все: чертежи, комплект оборудования, всю технологию, патенты и даже опцион на найм нескольких ключевых инженеров для помощи в запуске производства в СССР.

— Прекрасно! Нам осталось утрясти это с руководством, и дело будет сделано! — произнес я, вставая для рукопожатия.

— Очень на это надеюсь! — ответил Хоффман, вытирая со лба пот.

Мы пожали руки. Это был еще не контракт, но твердое соглашение о намерениях. И я, и они понимали: сделка века практически состоялась. Для них это было спасением, глотком воздуха для задыхающейся компании. Для меня — триумфом, превосходящим самые смелые ожидания.

— Что ж, господин Брежнев, — сказал Хоффман, и на его лице впервые за весь день появилась широкая, искренняя улыбка. — Я думаю, такое событие нужно отметить. Позвольте показать вам нашу настоящую гордость. То, на чем мы действительно строим свое имя.

Он повел нас обратно в сверкающий шоу-рум, но на этот раз — к автомобилю, стоявшему в центре зала на специальном подиуме. Это был тот самый лимузин, на котором мы сюда приехали.

— Джентльмены, это Студебеккер Президент Ланд Круизер 1934 года. Длинный, приземистый, темно-вишневого цвета, он казался не просто автомобилем, а сгустком скорости и элегантности.

— Аэродинамические формы, — с гордостью произнес Хоффман, проведя рукой по плавной линии покатой задней части кузова. — Стиль «стримлайн». Мы первые, кто решился на это в массовой серии!

Я не мог не залюбоваться этим, без сомнения, прорывным автомобилем. Все в нем было подчинено движению: наклоненная решетка радиатора, каплевидные крылья, стремительная хромированная птица на капоте, готовая сорваться в полет. Это был образец стиля ар-деко, воплощенный в металле. Мне машина почему-то напомнила «Мерседес», на котором ездил Штирлиц. Такая же винтажная, но приятная и очень соблазнительная вещь.

— Прекрасное авто, — искренне сказал я. — Настоящее произведение искусства. И очень комфортно, как мы успели оценить!

— Оно ваше, — просто ответил Хоффман.

Я удивленно поднял на него глаза, вопросительно приподняв бровь.

— В знак начала нашего сотрудничества примите этот небольшой подарок от компании Студебеккер, — он протянул мне ключи. — Ваш поезд в Чикаго только вечером. Уверен, путешествие по американским дорогам на этом автомобиле доставит вам большее удовольствие, чем тряска в вагоне.

Мы с Грачевым переглянулись, впечатленные таким поворотом событий. Это был широкий, чисто американский жест — царский подарок стоимостью почти в полторы тысячи долларов, и одновременно — самым лучшим рекламным ходом.

Оформление «царского подарка» заняло чуть больше времени и потребовало участия машинистки — строгой дамы в очках, которая села за массивный «Ундервуд» прямо в кабинете Хоффмана.

— Юридически мы не можем просто отдать ключи, мистер Брежнев, — пояснил вице-президент. — Налоговая служба не верит в альтруизм, а полиция на трассе первым делом спросит документы. Поэтому оформим «Bill of Sale» — купчую. Цена сделки — один доллар. Это делает контракт нерасторжимым.

Порывшись в в кармане, я выудил серебряный доллар с профилем Свободы и со звоном положил его на сукно стола.

— Это честная цена, сэр. Мне нравится ваша ценовая политика!

Все вежливо поулыбались шутке.

— Теперь — «Title», паспорт машины, — Хоффман кивнул машинистке. — Мисс, будьте внимательны.

Дама занесла пальцы над клавишами и выжидательно посмотрела на меня.

— Name? (Имя?)

— Леонид, — произнес я по буквам. — L-E-O-N-I-D.

Она отстучала ритм. Каретка машинки звякнула.

— Surname? (Фамилия?)

— B-R-E-Z-H-N-E-V.

Машинистка споткнулась на сочетании «ZH», недоверчиво посмотрела на меня поверх очков, но послушно вбила зубодробительную для англосакса фамилию в бланк.

— Address? (Адрес?)

Тут я задумался. Писать отель в Чикаго было глупо — не сегодня-завтра мы съедем. Москва? Слишком сложно для местной полиции.

— Нью-Йорк, — нашелся я. — Пятая авеню, 261. Офис корпорации «Амторг».

Клавиши снова застучали, вбивая в плотную, с водяными знаками бумагу данные нового владельца. Через минуту Хоффман размашисто расписался внизу и протянул мне еще теплый лист.

— Поздравляю с покупкой, мистер Брежнев. На бамперах сейчас дилерские номера штата Индиана, они действительны тридцать дней. Этого хватит, чтобы добраться до порта. Страховку мы включили в «стоимость».

И он вручил мне тяжелую связку ключей.

— Дорога на Чикаго — прямо на запад, никуда не сворачивая. Удачи!

* * *

Обратный путь в Чикаго превратился в настоящее приключение. Я сел за руль. Огромный, удобный салон, мощный, почти бесшумный 8-цилиндровый двигатель, невероятная для меня, привыкшего к жестким эмкам, плавность хода. Мы неслись по ровному, как стол, бетонному шоссе со скоростью под сто тридцать километров в час. Мимо пролетали аккуратные фермы, маленькие городки, заправки с яркой неоновой рекламой. Грачев, сидевший рядом, с восторгом комментировал каждую деталь — работу независимой подвески, легкость переключения передач.

Я вел машину, чувствуя под рукой мощь и комфорт этого чуда техники, и думал о том, какой гигантский путь предстоит пройти нашей стране, чтобы научиться делать не просто машины, а вот такие автомобили. Но сегодня мы сделали к этому огромный шаг. Приобретая завод «Студебеккер», мы покупали целую культуру, философию производства. И этот сверкающий лаком «Лэнд Крузер», несший нас сквозь сердце Америки, был ее лучшим символом.

На полпути к Чикаго наши желудки начали настойчиво напоминать о себе. Мы проехали несколько маленьких городков, но нигде не было видно привычной вывески «Ресторан» или хотя бы «Кафе».

— Есть хочется, спасу нет, — пожаловался Грачев, заглядывая в мелькающие за окном одноэтажные домики. — Но тут, кажется, люди вообще не думают. Одни заправки да церковь.

Я притормозил у бензоколонки «Тексако», чтобы заправить нашего прожорливого «Студебеккера» и заодно узнать дорогу к пище.

— Ланч? — переспросил меня чумазый паренек-заправщик, вытирая руки ветошью. — Да вон, езжайте к перекрестку. Там, на выходе, отличная аптека. У старика Джо лучшие сэндвичи в округе.

— Аптека? — изумленно переспросил Грачев, когда я перевел ему совет. — Леонид Ильич, он что, издевается? У меня голод, а не язва желудка. Зачем мне касторка?

— Это Америка, Виталий Андреевич, — усмехнулся я, выруливая на дорогу. — Здесь логика своя. Привыкайте.

Мы остановились в большой витрине, заваленной горами каких-то коробок, тюбиков и пестрых журналов. Над входом действительно горела надпись «Аптека».

То, что мы нашли внутри, меньше всего напоминало храм медицины. Это был намый натуральный универсальный магазин. Вдоль длинных стоек на высоких вращающихся табуретах сидели люди, и занимались они не лечением. За стойкий вместо чопорного старика в пенсне суетились шустрые парни в сбитых набок пилотках и напомаженные девицы, изо всех сил старавшиеся походить на Грету Гарбо или Кэй Фрэнсис. С грохотом работали миксеры, взбивая молочные коктейли, шипели краны с газировкой, на раскаленных противнях шкворчало мясо. Короче, тут продавали все.

Лекарства? О да, они здесь были. В самом дальнем, пыльном излучателе сиротливо стоял один-единственный стеклянный шкафчик с микстурами, до которого нужно было еще добраться через завалы дешевых будильников, резиновых грелок, детективов в мягких обложках и детских игрушек.

— Провизор-ресторатор, — пробормотал я. — Хорошо, что не сантехник-гинеколог!

Нам подали меню.

— Смотрите, Виталий Андреевич. «Динер намбр уан», «намбр ту»… Комплексные обеды.

Мы взяли «Обед номер два» за тридцать пять центов и «Обед номер четыре» за семьдесят.

— Наверное, четвертый вкуснее, раз цена вдвое выше, — предположил Грачев.

Когда нам принесли еду, мы переглянулись.

— Стандартизация, — констатировал я.

Обед № 4 ничем не отличался от № 2 по качеству. Просто если во втором вам дали три микроскопических, зажаренных до состояния сухарей «кантри сосидж», то в четвертом их было шесть. Вкус был такой же «американский» — много соли, много кетчупа и полное отсутствие натурального вкуса мяса. Это была первая ласточка грядущей эпохи фастфуда. И хоть мерзких «Макдональдсов» еще не было, но Америка уже уверенно катилась в бургерный ад.

Уныло пережевывай свой «Намбар фор», я размышлял — а не принять ли мне когда-нибудь участие в этом веселье? Ведь где-то в глубинке наверняка уже пыхтит чайник «Макдональдса». Может, прикупить его, пока он не стал паровозом?

Но вот чего точно не стоит делать — это тащить его в родную страну.

Подкрепившись (или, вернее, просто набив желудки), мы двинулись дальше и к ночи были в Чикаго. Мы подкатили к главному входу «Стивенса» со стороны Мичиган-авеню. Под гигантским бронзовым козырьком уже суетилась армия швейцаров и посыльных в ливреях с золотыми галунами.

Едва я затянул ручной тормоз, как дверца — та самая, распахивающаяся против хода — была услужливо открыта швейцаром.

— Добро пожаловать в «Стивенс», сэры. Позвольте ваш багаж.

Пока бои выхватывали наши чемоданы из багажника, ко мне подошел другой служащий, в фуражке с надписью «Garage».

— Оставить машину на парковку, сэр?

Грачев, который выбрался с пассажирского сиденья и ревниво оглаживал запыленное крыло «Студебеккера», напрягся.

— Леонид Ильич, — шепнул он мне тревожно по-русски. — Мы что, отдадим ему ключи? А если угонит? Или поцарапает? Машина-то новая, необкатанная… Да и номера пока транзитные!

— Спокойно, Виталий Андреевич. Это Америка. Здесь красть у отеля — себе дороже.

Однако совершенно оставлять без внимания такой автомобиль тоже было бы неправильно. Я повернулся к парковщику.

— Да. Поставьте в гараж. И, парень, — я достал из кармана полдоллара (щедрые чаевые по тем временам) и вложил ему в ладонь вместе с тяжелой связкой ключей. — Машина прошла долгий путь. Помойте её. И пусть механик проверит уровень масла и воды. Завтра она должна блестеть.

— Будет сделано в лучшем виде, сэр! — парень расплылся в улыбке, ловко пряча монету. — Она будет как новая.

Он протянул мне плотный картонный квиток с номером — «Claim Check».

— Ваш талон, сэр. Просто покажите его на стойке, когда машина понадобится, и мы подадим её к подъезду за пять минут.

Грачев провожал уезжающий «Студебеккер» взглядом, полным отческой тревоги, пока тот не скрылся за поворотом пандуса, ведущего в подземный гараж.

— Удобно, — признал он наконец, но тут же добавил: — Но я бы все равно сам масло проверил.

— Виталий Андреич, «первым делом самолеты, ну а девушки — потом». Закроем все сделки, купим все что нужно, а там и начнем масло в лимузинах проверять. Когда-нибудь. В Москве!

* * *

На следующее утро я, страшно довольный вчерашним днем, отправился к Кагановичу — получать «добро» на сделку приобретения грузового отделения Студебеккера. Увы, хорошее настроение тотчас же развеялось. Оказалось, я фатальным образом недооценил косность и идиотизм партийной бюрократии.

На следующее утро я с папкой документов направился в люкс к Михаилу Кагановичу. Сумма в миллион сто тысяч долларов требовала его официальной визы. Я был уверен, что после такого успеха он не станет возражать.

— Сколько⁈ — рявкнул он, едва я озвучил цифру, и брызнул слюной. Папка с документами полетела со стола. — Миллион сто тысяч⁈ Да ты с ума сошел! Я тебе что говорил? Миллион — это под мой контроль! А ты уже тут распоряжаешься! Да за такие деньги Сталин нам обоим головы открутит! Кто тебе позволил⁈

— Михаил Моисеевич, это исключительный случай! Мы приобретаем целый завод! — пытался я возразить. — Это шанс перепрыгнуть через десятилетие! Технологии, станки…

— Да к херам мне твой завод! Закрой рот! — заорал он, его лицо налилось багровой кровью. — Щенок! Учить меня будешь? Технологии… Мне плевать на твои технологии! Ты вообще сюда по линии авиации едешь, какого хрена ты в грузовики лезешь? Это — нецелевая трата валюты! Я запрещаю! Никакой сделки не будет! Можешь жаловаться хоть в Политбюро!

Спорить было бесполезно. Это была тупая, непробиваемая стена номенклатурного чванства.

Взбешенный, я пошел к Микояну. Он выслушал меня молча, с непроницаемым лицом.

— Ну, я же тебе говорил, Леня, — вздохнул он, когда я закончил. — Миша — идиот. Но он — брат Лазаря. И Сталин поручил ему контроль за финансами. Формально он прав. Я не могу отменить его решение.

— Но, Анастас Иванович, это же шанс всей нашей жизни! — я был в отчаянии.

Микоян долго молчал, постукивая пальцами по столу.

— Есть один, последний вариант, — сказал он наконец. — Сталин валюту считает, это правда. Но он понимает язык ресурсов. Попробуй предложить им бартер. Скажи, мы готовы заплатить им не деньгами, а нашим товаром — лесом, пушниной, зерном. Может, клюнут. Больше я ничего сделать не могу.

Это был слабый шанс, но я ухватился за него. Мы организовали срочный конференц-звонок с Хоффманом и Вэнсом. Скрепя сердце, я изложил им новое предложение: оплата всего контракта — полным объемом или по частям — поставками советского сырья.

Реакция Хоффмана была вежливой, но ледяной.

— Господин Брежнев, — сказал он, и в его голосе больше не было и тени вчерашнего радушия. — Студебеккер корпорейшн — это автомобилестроительная компания. Мы не лесопилка, не меховое ателье и не зерновая биржа. Нашим рабочим и кредиторам нужны доллары, а не собольи шкуры или сибирская лиственница. Мы с сожалением вынуждены констатировать, что наше предложение о продаже бизнеса больше не в силе.

Наверное, сейчас даже на той стороне телефонной линии было слышно, как я заскрежетал зубами. Все рушилось прямо на глазах. Последним шансом на успех я решил разыграть последнюю карту — ту самую, что принесла успех в Кливленде.

— Постойте, джентльмены. Если вам не нужен товар, возможно, вас заинтересуют средства производства? Мы готовы оплатить часть суммы поставками наших агрегатных станков. Литые станины, модульные головки. Это позволит вам дешево переоснастить линии под новые модели…

Господин Хоффман на другом конце линии тяжело вздохнул.

— Мистер Брежнев, вы не понимаете всей глубины нашей трагедии, — печально произнес он в трубку. — Буквально за год до начала Великой Депрессии мы выложили кругленькую сумму за переоборудование нашего производства. Купили лучшее оборудование в мире. Пять лет назад, перед самым крахом, наш покойный президент Альберт Эрскин вложил в модернизацию завода десятки миллионов. Мы купили новейшие прессы, конвейеры, сушильные камеры. Эти станки стоят все еще в заводской смазке, ни разу не включенные. Теперь у нас избыток мощностей на десять лет вперед. Нам не нужны станки, даже бесплатные. Нам нужны деньги, чтобы запустить те, что уже есть.

Крыть было нечем. Это был крах. Сделка века, которая была уже почти у меня в кармане, сорвалась из-за тупости одного партийного идиота.

В трубке повисла неловкая пауза. Я понимал, что если сейчас положу ее, это будет полное поражение.

— Хорошо, мистер Хоффман, — сказал я, заставив свой голос звучать спокойно. — Понимаю вашу позицию. В таком случае, давайте вернемся к нашему самому первому предложению, которое, я надеюсь, остается в силе. Советский Союз готов заказать и полностью профинансировать разработку для своих нужд специального трехосного грузовика с колесной формулой 6×6, с полным пакетом технической документации в метрической системе. Сумма контракта — сто тысяч долларов.

На том конце провода снова переглянулись. Это было не полтора миллиона. Но это были живые, гарантированные деньги.

— Да, мистер Брежнев, — после паузы ответил Хоффман. — Это предложение остается в силе. Мы готовы подписать контракт.

Я повесил трубку. Чувство было двойственным. С одной стороны — горечь от упущенной возможности. С другой — я все же добился своего. Да, мы не купили казино. Но мы сели за игорный стол и получили право заказать свою, особую карту. Мы получим машину, получим технологию. Медленнее, сложнее, чем могли бы… но получим.

* * *

Вечером мы с Грачевым сидели в гостиничном номере, заливая горечь поражения плохим виски из плоской фляжки.

— Не вини себя, Виталий Андреевич, — сказал я, видя, как инженер тоскливо смотрит в окно на огни Чикаго. — Мы сделали все, что могли. Бюрократию эту — танком не переедешь! Заказали им разработку новой машины, — и то хлеб.

— Да это понятно, Леонид Ильич, — вздохнул он. — Просто обидно. У нас же была возможность получить всё сразу. А теперь… Нет, я не сомневаюсь, что «Студебеккер» справится с заказом. Но пока они этот новый трехосник спроектируют, пока испытают… Года три, а то и пять потеряем. А армия просит вездеходы сейчас. На чем пушки по весенней распутице таскать? Опять на лошадях?

Он помолчал, вертя в пальцах стакан, а потом вдруг встрепенулся. В глазах мелькнула искра профессионального азарта.

— Леонид Ильич! А что если нам зайти с другого фланга? Помните, мы когда их рынок шерстили, я вам про маленькую контору говорил — «Мармон-Херрингтон»?

— Из Индианаполиса? — припомнил я. — Те, что «Форды» переделывают?

— Именно! — Грачев подался вперед, оживая. — Поймите, ведь завод «Студебеккера» нам, по большому счету, был нужен ради технологий шасси. Рамы штамповать, кабины варить, моторы лить — мы и сами умеем, ЗИС и ГАЗ худо-бедно справляются. У нас затык в другом: не умеем мы делать надежный передний ведущий мост и раздаточную коробку. Ну, то есть именно ту трансмиссионную «начинку», что превращает обычную полуторку в вездеход.

Я медленно поставил стакан на стол, чувствуя, как мозг начинает просчитывать варианты.

— А эти ребята из «Мармон-Херрингтон»… — продолжил Грачев, видя мой интерес. — Их к гигантам индустрии не отнесешь. У них нет огромных конвейеров, они скорее инженерное ателье. Они берут серийные грузовики и ставят на них свои уникальные мосты. Патенты у них железобетонные, шарниры равных угловых скоростей — лучшие в мире.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Купить их! — горячо воскликнул Грачев. — Не лицензию на один узел, а всю их технологию целиком. Фирма маленькая, сейчас перебиваются мелкими военными заказами. Стоить они будут раз в десять меньше «Студебеккера». Тысяч двести, может, триста. Если постараться уложиться в рамки вашего лимита, окажется, что и виза Кагановича будет не нужна!

Он возбужденно начал загибать пальцы:

— Купим у них патенты и оснастку на ведущие мосты. Пригласим пару инженеров для консультаций. Если надо — докупим оборудование. И сможем прямо сейчас, не дожидаясь нового грузовика, начать ставить их на наши серийные машины! Берем обычную «полуторку» ГАЗ-АА, ставим мост Мармона — получаем вездеход. Берем трехтонку ЗИС-5 — то же самое. Мы сможем насытить армию проходимой техникой в разы быстрее и дешевле!

Идея мне показалась просто блестящей. Не дали купить большой завод — купим «золотой ключик», который откроет нам двери в мир полного привода.

— Отлично! Ты гений, Виталя!

Расчувствовавшись, я хлопнул его по плечу так, что щуплый инженер пошатнулся.

— Это именно то, что нужно! Если мы притащим эту технологию, — модернизируем весь наш автопром малой кровью. Собирайся. Завтра же с утра бери этот чертов «Лэнд Крузер» и езжай в Индианаполис. Прощупай их так же подробно, как и этих… В этот раз мы без добычи мы не вернемся!

На душе стало немного легче. В конце концов, что я распереживался? На Студебеккере свет клином не сошелся. Найдем другой вариант.

А с Кагановичем я еще рассчитаюсь. Обязательно.

Глава 17

Пока Грачев чесал на моем «Лэнд Крузере» и Индианаполис, коварно надеясь совратить с пути истинного ребят из небольшого, но страшно инновационного «тюнинг-ателье», у меня в Чикаго оставался еще один незакрытый гештальт. Мишень, которую нельзя было доверить ни восторженному Грачеву, ни «амторговским» клеркам. Слишком тонкая материя, очень болезненная сфера.

В моем блокноте, среди списков станков и марок стали, чернела фамилия, которую в Москве цедили сквозь зубы — с нескрываемой ненавистью к «предателю» и то и дело пробивавшейся завистью к его несомненному таланту. И он был нам сейчас чертовски нужен.

Звали этого «нетоварища, отщепенца и негодяя» — Владимир Николаевич Ипатьев.

В прошлом — генерал-лейтенант Императорской армии, отец русской химической промышленности. В настоящем — изгой, лишенный паспорта, и главный алхимик корпорации UOP. Человек, который прямо сейчас, в лабораториях Иллинойса, учил мир варить кровь современной войны — высокооктановый бензин.

Несколько раз я подходил к телефону, брал его… и клал трубку на место. Позвонить? А что сказать? «Здравствуйте, я инженер из ЦК»?

Бред. В ответ он просто бросит трубку. У генерала есть все основания ненавидеть нас. Мы выгнали его, затравили фельетонами в «Правде», грозили трибуналом. С чего бы белому офицеру помогать красным комиссарам?

Чтобы проломить стену отчуждения, требовался таран. Или погоны, равные по весу его бывшим. Ипатьев — человек старой формации, уважающий иерархию. Разговор с мелкой сошкой для него унизителен. Ему нужен равный. Ну, то есть — член ЦК!

Лифт бесшумно вознес меня на двадцать пятый этаж, в «императорские» апартаменты.

Анастас Иванович Микоян, закопавшись в биржевые сводки по зерну, выслушал меня, не отрываясь от колонок цифр. Но стоило прозвучать фамилии «Ипатьев», как карандаш в его руке замер. Нарком задумчиво покрутил ус.

— Помню. Громко дверью хлопнул, когда уезжал. Коба тогда был в ярости.

— Анастас Иванович, без его знаний наши новые моторы — просто дорогой металлолом. Мы купили «железо», но кормить его нечем. Ипатьев — это ключ к высокооктановому топливу. Но насколько он любит коммунистов — сами знаете. Боюсь, как бы мне не завалить все дело!

В маслянистых глазах Микояна вспыхнула смешинка.

— Что, Лёня? Хочешь выставить меня на передовую?

— Именно. Вы — член ЦК. Нарком. Для него, человека старой Империи, это статус, знак уважения. Если пригласим его сюда, в приватной обстановке… Шанс есть.

Микоян кивнул, откладывая бумаги.

— Добро. Зови. Армянский коньяк найдется, лимон нарежем. Посидим, поговорим как русские люди на чужбине.

— Только, Анастас Иванович, тактику сменим, — я понизил голос, склоняясь над столом. — Разыграем классику. Я буду цербером. Давить на факты, на угрозу войны, провоцировать. А вы — миротворцем. Сглаживать углы, сулить гарантии, бить на ностальгию. «Плохой и хороший полицейский».

Микоян рассмеялся, блеснув белыми зубами.

— А ты хитрец, Леонид. Ладно. Побуду добрым следователем. Тащи своего генерала.

* * *

Вечером люкс Микояна превратился в уютную ловушку. Свет приглушили, в хрустале играл янтарь коньяка, на блюде желтел лимон и темнел шоколад — натюрморт, призванный разбудить память о потерянной жизни.

Ипатьев прибыл с точностью хронометра. Семьдесят лет не согнули его спину — он держался прямо, как будто проглотил офицерскую шашку. Седой, грузный, с умными и бесконечно усталыми глазами за толстыми линзами. В каждом его движении сквозила настороженность: он явно ждал если не яда в бокале, то ордера на арест.

— Присаживайтесь, Владимир Николаевич, — бархатным голосом произнес Микоян, наполняя пузатые фужеры. — Рады видеть. Родина вас помнит.

Губы старика искривила горькая усмешка.

— Помнит… Лишает гражданства, поливает помоями в газетах, грозит судом. Избирательная у Родины память, дражайший Анастас Иванович!

— Лес рубят — щепки летят, — мягко парировал нарком, пододвигая бокал. — Времена сложные. Но мы здесь не для того, чтобы копаться в золе обид. Мы здесь ради будущего. Ради победы в грядущей войне, Владимир Николаевич. А она неизбежна. И Россия в ней может сгореть дотла, если останется без щита.

Пришло время и мне сказать пару слов.

— Владимир Николаевич, к черту лирику. Я читал ваши статьи. Полимеризация олефинов, каталитический крекинг. Вы научились делать то, что остальным не по зубам — превращать нефтяные отходы в жидкое золото.

Глаза старика за стеклами очков на мгновение ожили. Наука была единственным, что еще могло зажечь в нем огонь.

— Не совсем отходы… — в голосе Ипатьева прорезались лекторские интонации. — Мы берем газы крекинга. На фосфорном катализаторе собираем из коротких молекул длинные цепочки. Получаем «изооктан». Это своего рода «концентрат мощности» — химически чистое вещество, эталон горения. Оно не детонирует в цилиндрах моторов. Добавляя его в обычное топливо, мы получаем бензин с октановым числом сто. Американские военные в восторге — их истребители на нем летают на тридцать миль быстрее и поднимаются выше.

— Вот именно, — жестко сказал я. — А наши в лучшем случае летают на семьдесят восьмом. И когда начнется война, наших мальчишек будут сбивать, как куропаток, просто потому, что у «Мессершмиттов» и «Юнкерсов» моторы будут мощнее. А авиационный двигатель сейчас — это основа основ. Будут сильные моторы — будет превосходство в воздухе, будет победа. Нет — нет. Владимир Николаевич, вы можете ненавидеть большевиков сколько угодно. Но я не верю, что русский офицер Ипатьев хочет видеть немецкие кресты над Петербургом.

Он вздрогнул, как от удара. Патриотическая струна была затронута верно.

— Что вы от меня хотите? — мрачно спросил он, глядя в стол. — Я связан жестким контрактом с UOP. И не могу просто передать вам патенты, — меня засудят и уничтожат.

— Нам не нужны официальные патенты за миллионы долларов, — я доверительно понизил голос. — Нам нужно направление. Принцип. Формула катализатора. Температурные режимы. Остальное наши инженеры додумают сами.

Ипатьев медленно поставил бокал на стол, так и не пригубив. Стекло звякнуло о столешницу в полной тишине. Лицо старого академика окаменело, а в глазах, за толстыми линзами, вспыхнул холодный, злой огонь.

— Направление, говорите? — его голос вдруг стал сухим и жестким, в нем прорезались интонации генерал-лейтенанта Императорской армии. — А я вам скажу направление. Вон. Оставьте меня в покое!

Микоян дернулся, но промолчал.

— Вы просите меня дать вам в руки оружие, — продолжил Ипатьев, и голос его набирал силу. — Но скажите мне, милостивые государи, по какому праву вы им владеете? Кто вы такие? Вы — узурпаторы.

У Микояна побелели костяшки пальцев, сжимавших ножку бокала. Ипатьев же говорил, распаляясь все сильнее и сильнее.

— Вас никто не выбирал! Русский народ не давал вам мандата на правление. Вы разогнали Учредительное собрание штыками пьяных матросов. Вы захватили власть силой, как бандиты с большой дороги, и удерживаете её страхом. Вы превратили великую Империю в концлагерь, где эффективность заменена штурмовщиной, а справедливость — расстрельными списками.

Анастас Иванович попытался что-то вставить, но Ипатьев не дал ему такой возможности.

— Вы уничтожили цвет нации. Выгнали, сгноили в лагерях, расстреляли в подвалах. И теперь вы приходите ко мне, к человеку, у которого вы отняли Родину, и просите помочь вам укрепить этот режим? Чтобы вы могли и дальше давить крестьян танками и травить газом?

Тут я не мог не вмешаться.

— Знаете, не мы это начали. Все началось со «столыпинских галстуков» и казачьих умиротворений деревни. Зато мы с этим покончили. Говорите, нас никто не выбирал? Еще как выбрали! Только выборы проходили не по этой вашей иезуитской «куриальной» системе. Выбрал нас народ, взявший винтовки и отправившийся воевать за советскую власть. Знаете какую численность имена Красная Армия в 1919 году? Три миллиона штыков! У белых — в восемь раз меньше. Вы действительно думаете, все эти три миллиона были «жиды-коммунисты»?

Но бывшего генерала было нелегко сбить с панталыку. Он продолжал гнуть свою линию:

— Вы обманули их, только и всего. Коммунизм — это раковая опухоль. Он несовместим с созиданием. Где вы, там разруха и ложь. Я служу науке и, смею надеяться, России. Но я никогда не буду служить Коминтерну. И не дам вам ни формулы, ни совета. Пусть ваша система рухнет под тяжестью собственной некомпетентности. Это будет высшая справедливость.

— Ха! Еще чего! — жестко усмехнулся я. — Мы просто купим технологию у ваших хозяев. Да, дороже. Придется для этого отнять у русских крестьян еще больше зерна. Но ведь это же в их интересах — обеспечить, чтобы им на головы не падали бомбы. А про «некомпетентность» — чья бы корова мычала! Вы правили сотни лет, и все это время Россия ходила в отстающих. Напомнить, сколько в 13-м году было авто в Петербурге, а сколько — в Нью-Йорке? Мы, прежде всего, пожинаем плоды вашей несостоятельности. Вели бы вы дела по-другому — может, и не пришлось бы делать революцию…

В люксе повисла тяжелая, звенящая пауза. Микоян побледнел — слышать такое в лицо члену ЦК было не просто непривычно — это было неслыханной дерзостью. Но он сдержался. Выдержка у Анастаса Ивановича была железной.

Вместо того чтобы обрушиться на оппонента, он тяжело вздохнул и, взяв бутылку, плеснул в бокал Ипатьева еще коньяка.

— Вы судите излишне резко, Владимир Николаевич, — его голос звучал мягко, с какой-то особой кавказской грустью, которая обезоруживает лучше крика. — Вы солдат, вы видели кровь и имеете право на гнев. Но у ненависти плохие глаза, они видят только прошлое.

Микоян подался вперед, глядя на академика, как на дорогого ему, но заблудшего родственника.

— Вы говорите — пусть система рухнет. Допустим. Но вы, как химик, знаете закон сохранения материи. Если что-то исчезает, на его место приходит другое. Если исчезнет Советский Союз, на его месте не возникнет чудесным образом Российская Империя с балами и юнкерами.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Возникнет пустота. Вакуум. И этот вакуум заполнит тот, кто сейчас точит зубы в центре Европы. Вы ведь знаете немцев, Владимир Николаевич. Они давно точат зубы на нас.

Ипатьев молчал, но его взгляд перестал метать молнии, став настороженным.

— А теперь все стало только хуже. Гитлер — это не кайзер Вильгельм, — продолжил Микоян, нажимая на самую болезненную точку. — Это зверь совсем иной, новой породы. И у него в распоряжении лучшая в мире химия. «ИГ Фарбен». Они делают синтетический каучук, они делают бензин из угля. Если мы падем, если Россия останется беззащитной, они придут не власть менять. Плевать им на нашу власть. Они придут за землей, за шахтами, за бакинской нефтью, — той самой, которую вы когда-то исследовали. И за нашими людьми, которых они считают удобрением для своего тевтонского Рейха.

— Почитайте для интереса «Майн Кампф» — добавил я. — Там все очень прозрачно и недвусмысленно. Мы для них — потенциальная колония, не более того.

Микоян поднял бокал, глядя на свет.

— Вы можете ненавидеть большевиков. Но вы русский человек. Неужели вам будет легче от мысли, что ваши открытия послужат не России, пусть и советской, а тысячелетнему Рейху? Неужели вы хотите, чтобы немецкий сапог топтал мостовые вашего родного Петербурга только потому, что у нас не было хорошего топлива?

Ипатьев вздрогнул. Упоминание Петербурга и немцев пробило броню его непримиримости. Он слишком хорошо помнил германскую спесь.

— Немцы… — проворчал он, крутя в руках нетронутый бокал. — Они всегда завидовали нашим просторам.

— Вот именно, — тихо подхватил я, поддерживая тон Микояна. — Вопрос сейчас стоит не «красные» или «белые». Вопрос стоит — славяне или тевтоны. Мы строим щит. Да, грубо, да, с кровью. Но других строителей у России сейчас нет. И если вы откажете, вы накажете не Партию. Вы накажете народ, оставив его голым перед драконом.

Старик опустил плечи. Гнев ушел, осталась только бесконечная усталость человека, который понимает, что история не оставляет ему выбора.

Анастас Иванович мягко коснулся его рукава.

— Мы не просим вас красть документы. Мы просим научного шефства. Консультации. За разумное вознаграждение, разумеется. И гарантии, что ваши ученики в Союзе — тот же Разуваев, Немцов — не пострадают, а возглавят новые институты, построенные по вашим идеям.

Ипатьев долго молчал, вращая бокал и глядя, как свет играет в темной жидкости коньяка. Казалось, он взвешивал на весах совести свою обиду и судьбу страны.

— Фосфорная кислота на кизельгуре, — наконец произнес он. — Твердый катализатор. Это ключ. Жидкая кислота разъедает оборудование, а твердый носитель — кизельгур — решает проблему. Только надо его запечь, запечатать кислоту в гранулах. Температура — двести четыре градуса, давление — пятнадцать атмосфер.

Услышав эти слова, я мысленно выдохнул и перекрестился. Он согласился! Мы получили ключ к «крови войны» — стооктановому бензину — почти даром. За бутылку коньяку.

— Спасибо, Владимир Николаевич, — искренне сказал я. — Еще один вопрос, если позволите. По смежной теме. Нам катастрофически не хватает дешевого ацетона для производства бездымного пороха и аэролаков. Я слышал, есть метод получения его через брожение…

Ипатьев вдруг рассмеялся, впервые за вечер сухим, старческим, но добродушным смехом.

— Голубчик мой! Леонид Ильич! Вы путаете божий дар с яичницей. Ацетон, брожение, бактерии… Это к Хаиму Вейцману. Это биохимия, бактерии Clostridium. Вейцман на этом свое состояние сделал еще в прошлую войну, продавая ацетон англичанам. А я — химик-органик. Я работаю с давлением, температурой и катализом. Нефть и бактерии — вещи разные. За ацетоном вам не ко мне.

Он тяжело поднялся, опираясь на трость.

— Но по бензину… Я подготовлю для вас подробную записку. Передам через верных людей. Только ради Бога, пусть в Москве не напутают с рецептурой носителя. Там важна каждая мелочь.

Когда дверь за ним закрылась, Микоян устало откинулся в кресле и расстегнул воротник рубашки.

— Тяжелый старик. Кремень. Но голова золотая. Считай, Леня, что мы сегодня купили лишнюю сотню лошадиных сил для каждого нашего мотора.

— И почти бесплатно, — добавил я, пряча блокнот во внутренний карман. — Теперь бы еще довезти это знание до дома и не расплескать.

* * *

Следующая новость пришла через два дня. В моем номере раздался телефонный звонок. В трубке голос Грачева звенел от плохо скрываемого торжества — он звонил из Индианаполиса.

— Леонид Ильич! Принимайте работу. Сдались буржуи.

— Докладывай условия, — коротко бросил я.

— Как и планировали. «Мармон-Херрингтон» отдает всё: технологию производства раздаточных коробок, передних ведущих мостов, шарниров равных угловых скоростей. Полный комплект чертежей на всю линейку для переоборудования «Фордов», которые по раме один в один наши ГАЗ-АА. Цена — сто двадцать пять тысяч долларов. Вписываемся в ваш лимит.

— Отлично, Виталий! — я сжал трубку. Это были копейки за такую технологию.

— Но это не всё, — продолжил Грачев. — Они сначала двести пятьдесят просили. Уперлись рогом. И тут я вспомнил вашу идею с бартером. В общем… еще на сто тысяч они согласились взять товаром. Пушниной. Я им пообещал партию отборного соболя и чернобурки через «Амторг». У владельца жена меха любит, да и продадут они их с наценкой.

Я довольно улыбнулся. Ай да Грачев! Но и я молодец. Не зря я полгода назад, преодолевая ухмылки «серьезных» товарищей в ЦК, продавливал постановление о расширении сети зверосовхозов. Мне тогда говорили: «Леонид Ильич, нам сталь нужна, а вы с песцами возитесь, как барышня». А я знал из будущего, что «мягкое золото» — это единственная твердая валюта, которой у России всегда было в избытке. И вот теперь эти мои «песцы» купили нам проходимость для будущей военной техники. Пушистый полярный лис вытащит железного коня из грязи.

— Оформляй сделку, Виталий Андреевич. Визу я дам немедленно. И возвращайся. Мы едем на восток… вернее, планы меняются. Жду тебя.

* * *

Чикагские сумерки сгущали копоть над Мичиган-авеню, когда к парадному подъезду «Стивенса» вынырнул наш «Лэнд Крузер». Темно-вишневый лак, еще утром сиявший имперским блеском, теперь был покрыт серой дорожной пудрой Индианы. Машина выглядела как породистый скакун после кавалерийской рубки — уставшая, запыленная, но непобежденная.

Дверь водителя отворилась с тяжелым, солидным чмоканьем. Виталий Андреевич выбирался из-за руля медленно, с хрустом разминая затекшую поясницу. Лицо серое от усталости, под глазами залегли тени, но взгляд горел хищным, злым азартом человека, который только что загнал зверя.

— Готово, — он небрежно хлопнул ладонью по пухлому кожаному портфелю, лежащему на пассажирском сиденье. — Чертежи мостов, спецификации карданов, патенты на шарниры. Хоть завтра запускай конвейер.

— Отличная охота, Виталий.

Я кивнул на капот, от которого исходил жар остывающего восьмицилиндрового монстра. Металл тихо потрескивал.

— Как аппарат? Не подвел?

Грачев провел ладонью по нагретому крылу, словно успокаивая зверя.

— Машина — песня. Плывет, а не едет. Но жрет — мое почтение! — он сокрушенно покачал головой. — Аппетит у этого красавца, доложу я вам, как у полковой лошади. Пока до Индианаполиса и обратно мотался, три раза к колонке прикладывался. Двадцать литров на сотню вылетает в трубу, не меньше. И это — по гладкому бетону, без груза.

Да, неприятная цифра! Два ведра бензина на сто километров пустой езды… Американские моторы, увы, никогда не отличались экономичностью. А ведь грузовые Студебеккеры будут лопать еще больше! Так у нас бензина ни на что не хватит, даже с расчудесными изооктанами Ипатьева. Дизель нужен для таких перевозок! Тогда топливный баланс страны будет, хм, сбалансированным.

— Вот смотри. Виталий Андреичь — двадцать на сотню. А теперь масштабируй. Представь, сколько будет жрать та десятитонная махина, которую мы заказали Студебеккеру? Или танк, когда полезет через осеннюю распутицу?

Картинка перед глазами встала жуткая: колонны техники, вставшие посреди степи с сухими баками. Помню-помню, как в начале СВО вставали без топлива целые батальоны прожорливых Т-80.

— В общем, Виталий, дело такое: если мы оставим армию на бензине, нам придется к каждому танковому батальону прицеплять железнодорожный состав с цистернами. И гореть они будут от первой же шальной искры, как факелы.

Лицо Грачева потемнело. Эйфория от победы над «Мармоном» схлынула, уступив место инженерной озабоченности.

— Понимаю, к чему клонишь. Дизель.

— Именно. Ноги мы добыли. Но ног без сердца не бывает. Нам нужен мощный, тяговитый дизель. И вот здесь у нас — зияющая дыра.

Я обошел машину, пнул колесо, проверяя давление.

— Слушай, еще в Москве я наводил справки. Мы ведь еще в тридцать первом отвалили валюту швейцарцам, фирме «Зауэр». Купили лицензию на линейку отличных дизелей. Собирались в Ярославле клепать. Три года прошло! Где моторы? Нет моторов. В чем причина? Вредительство? Саботаж?

Грачев скривился, будто у него разом заболели все зубы.

— Да какое там вредительство… Техническое бессилие, Леонид Ильич. Лицензия есть, чугун льем, коленвалы точим. Собираем — не работает. Дымит, троит, не тянет. Мертвый груз.

— Почему?

— Топливная аппаратура, — он рубанул ребром ладони по воздуху. — Буквально проклятье какое-то с ними. Очень трудно нормально сделать плунжерные пары. Там микронные допуски, прецизионная шлифовка, буквально в зеркало! А у нас в Ярославле станки еще царские, культура производства тоже — кувалда да напильник. Пытаемся копировать немецкие «Боши», а выходит черти что. Топливо травят, давление не держат, иглы в распылителях закоксовываются. Пока не научимся делать эту ювелирную механику — дизеля не будет.

Вывод напрашивался сам собой. Жестокий и безальтернативный.

— В общем, без покупки технологии топливной аппаратуры нам — никуда. Значит, надо ехать в Массачусетс, к «Америкен Бош». Но это крюк в тысячу миль на восток, время уходит, да и немцы могут встать в позу… Головная-то контора у них в Берлине!

Я замолчал, глядя поверх крыши автомобиля. Там, на юге, небо было расцвечено заревом заводских огней. Грачев проследил за моим взглядом.

— А зачем нам Массачусетс? — Виталий показал в окно, где на горизонте дымили гигантские трубы. — Мы же в Чикаго. А вон там, в южной промзоне, сидит гигант — «Интернейшенел Харвестер». Они в прошлом году запустили серию своих дизелей. И, по слухам, проблему насосов они решили блестяще. У них новейшее оборудование. Зачем ехать к тем, кто делает только насосы, если под боком те, кто делает всё?

Идея мне очень понравилась. Пилить на восточное побережье было сейчас совсем не с руки.

— Прав, чертяка! Отставить Бостон. Едем к «Харвестеру». Заполучим их технологии здесь и сейчас.

Завод «Трактор Воркс» корпорации «Интернейшенел Харвестер» оказался натуральным городом в городе. Нас, после звонка из «Амторга», пустили в святая святых — цех точной механики. Это был храм чистоты посреди заводского ада. Кондиционированный воздух, рабочие в белых халатах склонялись над станками, которые работали почти бесшумно.

— Экс-Селло, — прошептал Грачев, как завороженный глядя на ряд прецизионных расточных станков. — А вон, смотрите, «Цинциннати» для бесцентрового шлифования… Они тут плунжеры в зеркало выводят.

Переговоры с руководством технического департамента «Харвестера» были жесткими. Американцы, суровые практики, прекрасно понимали, что мы хотим купить не их тракторы, а их «ноу-хау». Но Великая депрессия была моим лучшим союзником. Заказы падали, и живые деньги «русских коммунистов» пахли так же приятно, как и любые другие.

К концу дня мы сформировали пакет. Он был огромен и стоил целое состояние. Мы закупали не готовые насосы, а «средства производства»:

— Полную технологическую карту на производство их новой плунжерной пары.

— Лицензию на метод химико-термической обработки игл распылителей.

— И главное — партию того самого прецизионного оборудования: расточных головок, притирочных станков и контрольно-измерительной аппаратуры, которой в СССР не было в принципе.

Общая сумма контракта, с учетом обучения наших специалистов, приближалась к тремстам тысячам долларов. Переговоры о «бартере» ни к чему не привели. Та же история что и со Студебеккером: «мы не меховое ателье, мы не мукомольный завод». Всем нужны доллары!

Когда я увидел итоговую цифру, меня прошиб холодный пот. Протащить такую сумму одной строкой через Кагановича после давнишнего скандала со Студебеккер было абсолютно невозможно. Он, в своем нынешнем мстительном настроении, вцепился бы в этот контракт как бульдог. Зарубил бы сделку просто из принципа, чтобы показать «этому выскочке Брежневу», кто здесь зам Микояна и кто держит кассу.

Нужно было действовать хитрее.

Вечером в номере отеля я сел за стол. Рядом сели Грачев, Устинов и пара толковых экономистов из «Амторга». Мы заказали крепкого кофе и начали операцию, которую я про себя назвал «разделка туши».

— Так, товарищи, — говорил я, чиркая карандашом по черновику контракта. — У нас есть слон ценой в триста тысяч. Целиком он в дверь к Кагановичу не пролезет. Значит, будем резать на котлеты.

Раскрыв первую папку, прокомментировал ее содержимое:

— Так, лицензию на техпроцесс оформляем как «консультационные услуги». Сумма — тридцать пять тысяч долларов. Это мелочь, подпишет не глядя.

— Далее, — я отчеркнул следующий пункт. — Оборудование. Нельзя подавать его единым списком «цех топливной аппаратуры». Разбиваем на лоты.

— Два расточных станка Ex-Cell-O, — предложил Грачев, поняв мою мысль. — Запишем как оборудование для ремонта подшипников.

— Отлично. Цена — пятьдесят тысяч. Контракт номер два.

— Хонинговальные станки и притиры, — продолжил я. — Оформим как «станки для производства гильз цилиндров авиамоторов». Авиация у нас в почете, а сумма — всего шестьдесят тысяч. Контракт номер три…

Мы сидели за полночь. К утру на столе лежала не одна толстая папка, а шесть тонких. Шесть разных, и вроде бы не связанных между собой контрактов на суммы от сорока до семидесяти тысяч долларов каждый. Для разных наркоматов, под разными предлогами. Общая сумма осталась прежней, но теперь она была раздроблена и надежно замаскирована в потоке текучки.

На следующее утро, вернувшись в Нью-Йорк, я поочередно, с интервалом в час-полтора, заходил в люкс к Кагановичу.

В десять утра:

— Михаил Моисеевич, тут срочная мелочевка для ремонтных мастерских «Сельхозтехники», станки на замену. Полтинник всего. Виза нужна.

Каганович, завтракавший яичницей, лениво махнул рукой и черкнул подпись, даже не читая спецификацию.

— Да хрен с ним, пусть берут. Ремонт — дело нужное.

В полдень, в коридоре:

— А, Михаил Моисеевич! «Авиапром» просит докупить пару станков для моторных гильз. Сумма пустяковая, в бюджет вписываемся.

— Давай сюда, — буркнул он, подписывая на ходу.

Вечером:

— Михаил Михайлович…

— Да отстань ты! Говорю — до ста тыщь решай сам!

— Нет уж, вы позвольте…

В общем, к вечеру все шесть контрактов были завизированы. Замнаркома, упиваясь своей властью «казнить и миловать», так и не понял, что собственноручно, по кусочкам, одобрил создание в СССР целой отрасли высокоточного дизелестроения. И даже не поморщился.

— Ну вот и всё, Виталий Андреевич, — сказал я вечером Грачеву, складывая папки в гостиничный сейф. — Вот так у нас дела делаются. Слона надо есть частями!

Глава 18

Утром меня разбудил чернокожий портье с серебряным подносом. На нем — желтый бланк «Western Union».Текст телеграммы был лаконичен: «Нью-Йорк — Чикаго. Задание выполнено. Груз и документация собраны. Вылетаем рейсом „Юнайтед“ AZ 3845. Встречайте. Яковлев».

Наша «восточная» группа возвращалась с охоты.

— Дмитрий Федорович, — окликнул я Устинова, который в соседней комнате паковал чертежи «Токко». — Оставьте бумагу. Собирайтесь. Едем в аэропорт. Грачев пусть отдыхает, он свою вахту отстоял, а мы с вами проветримся.

Спустившись в гараж отеля, мы забрали наш вишневый «Студебеккер». Парковщик уже подогнал его к выезду, надраив хром до зеркального блеска. Мотор отозвался сытым урчанием, и мы вынырнули в чикагский полдень.

Путь до Муниципального аэропорта Чикаго занял полчаса. Погода, словно желая оправдать прозвище города — «Город ветров», — испортилась. Со свинцовой глади озера Мичиган дул шквалистый, порывистый «мордотык», гнавший по улицам мусор и пыль. Машину ощутимо покачивало даже на стоянке.

Сам аэропорт оказался настоящим муравейником — на этот момент самым загруженным авиаузлом мира. Никаких рамок, досмотров и паранойи безопасности, к которой я привык в двадцать первом веке. Пассажиры в шляпах и пальто шли к самолетам прямо по бетону, провожающие махали им с открытой террасы ресторана, а между ними сновали юркие тягачи с багажом. Никому еще не пришло в голову тащить на борт самолета взрывчатку. Не удивлюсь, если и личное оружие в самолет можно проносить вполне легально. Патриархальные нравы, чего уж там…

Мы с Устиновым поднялись к панорамному окну терминала.

— Смотрите, Дмитрий Федорович, — кивнул я на заходящий на посадку серебристый двухмоторный «Боинг-247». — Сейчас начнется… воздушный цирк Барнума и Бейли.

Зрелище и правда было не для слабонервных. Ветер был настолько сильным, что самолет шел к полосе не носом, а боком — «крабом», как говорят летчики. Угол сноса градусов тридцать. Со стороны казалось, что пилот промахнулся или спятил: машина летела мимо оси, и вот-вот должна была зацепить крылом землю или кувыркнуться с бетонки.

— Разобьется… Ох разобьется! — напряженно выдохнул Устинов, вцепившись в подоконник.

Но в самый последний момент, в метре от земли, пилот ювелирным движением педалей довернул машину по оси. Дым от покрышек, мягкое касание — и самолет побежал по полосе как по рельсам.

— Обратите внимание на разметку поля, — я указал на паутину бетона за окном. — Видите? У них тут не одна полоса, а целая звезда. Восемь направлений, крест-накрест, как на британском флаге.

— И зачем же столько бетона переводить? — удивился Устинов.

— Это не просто так! Тут особая геометрия, — спасающая жизни. Самолеты сейчас легкие, схема с хвостовым колесом делает их неустойчивыми на пробеге. Чуть дунет в бок — и машину разворачивает, получается «циркуль», ломаются стойки шасси. А здесь диспетчер всегда может выбрать ту полосу, которая смотрит строго против ветра.

— Разумно, — оценил Устинов. — Надо бы нам этот опыт для наших степных аэродромов перенять. В Казахстане ветра не тише.

Тем временем «Боинг» зарулил к терминалу. Винты остановились, и из люка, придерживая шляпы, чтобы их не унесло ветром, начали выходить пассажиры. Яковлева и Артема Микояна я узнал сразу — они выглядели уставшими, но их глаза горели тем особым, хищным азартом, который бывает только после большой и удачной добычи.

Встреча была короткой — не то место, чтобы обниматься. Мы быстро загрузили их чемоданы в огромный багажник «Студебеккера» и нырнули в тишину и прохладу салона.

Едва машина тронулась, Яковлев, сидевший сзади, подался вперед.

— Леонид Ильич, поездка — на славу! — выпалил он. — С «Ферчайлдом» по радиокомпасам ударили по рукам. А главное — «глаза», — Яковлев похлопал по объемному кофру, лежащему у него в ногах. — Шерман Фэйрчайлд оказался сговорчивым малым. Мы выбили лицензию не только на навигацию, но и на их новые длиннофокусные аэрофотоаппараты. Это, Леонид Ильич, лучшая в мире оптика. Объективы — как телескопы, фокусное расстояние до метра!

— А зачем такие трубы? — удивился Устинов.

— Чтобы снимать с семи тысяч метров, — пояснил конструктор. — Самолет идет в стратосфере, его с земли не слышно и зениткам не достать, а он видит каждый танк, каждый окоп. И затвор там хитрый, межлинзовый. Срабатывает мгновенно, никакой «смазки» изображения даже на максимальной скорости полета. Теперь наша разведка станет по-настоящему зрячей.

— Отлично. Что еще? — спросил я, мысленно ставя в нашем длинном списке «чего бы такого купить» еще одну галочку.

Яковлев, кажется, только этого и ждал.

— О, в двух словах и не расскажешь. Сотни технологий. Мы выпотрошили все смежные отрасли!

Он щелкнул замками портфеля.

— Во-первых, фирма «Сперри». Мы были у них в Бруклине. Прекрасные авиаприборы делают! Они показали свой «авиагоризонт» и гирополукомпас. Для слепых полетов — незаменимая вещь. Наши «Пионеры», которые мы пытаемся копировать, и рядом не стояли. Элмер Сперри согласился продать лицензию на производство всей линейки.

— И автопилот? — спросил я, глядя в зеркало заднего вида.

— И элементы автопилота. Теперь наши бомбардировщики смогут летать в облаках по приборам, а не жаться к железным дорогам, чтобы не заблудиться.

— Ну надо же! И ничего не скрывали?

Александр Сергеевич как-то нехорошо хмыкнул.

— Похоже, американцы считают что мы настолько от них отстали, что сколько нам ни показывай — никогда не нагоним. Их инженеры держались с нами вроде бы и приветливо, но — очень снисходительно и высокомерно!

Услышав горькую правду, Устинов рядом нахмурился, я же лишь криво ухмыльнулся. Посмотрим-посмотрим, как они запоют лет через десять…

— Понятно. Что по химии?

Проблема авиационных материалов, особенно — новых, волновала меня не меньше авиаприборов. Проблема с герметичностью кабин и текущими баками пила кровь нашей авиации годами. У нас целый институт над ними работал, и при этом не особенно-то успевал за бурным ростом промышленности.

— О, тут Артем Иванович расстарался! — Яковлев хлопнул Микояна-младшего по плечу.

Артем, сияющий, как медный таз, кивнул.

— Мы нашли фирму «Тиокол» в Нью-Джерси. Они делают невероятную штуку — синтетический каучук, полисульфидный герметик. Бензостойкий, не дубеет на морозе, держит вибрацию. Мы его назвали «жидкой прокладкой». Если начнем варить такой у нас — забудем про текущие крыльевые баки навсегда.

— А еще, — перебил его Яковлев, — заехали к «Дюпону». Договорились о технологии новых нитроцеллюлозных лаков и шпаклевок. Сохнут моментально, дают идеально гладкую поверхность. Для скоростных истребителей, где каждый шершавый бугорок на обшивке крадет пять километров скорости, — то, что доктор прописал.

— Молодцы, — с чувством сказал я. — Гироскопы, герметики, лаки… Именно из такой мелочевки и складывается превосходство в воздухе.

— И еще одно, Леонид Ильич, — Яковлев понизил голос, словно боясь сглазить. — Мы привезли образцы плексигласа от фирмы «Рох энд Хаас» Прозрачный как слеза, не мутнеет, не трескается от солнца. Для фонарей кабин — идеальная замена нашему целлулоиду, который желтеет через месяц. Летчики спасибо скажут.

Вишневый капот «Студебеккера» рассекал воздух, прокладывая путь к центру Чикаго.

— Складываем всё в копилку, — бросил я через плечо, не отрывая взгляда от дороги. — Ну что, наша команда снова в сборе! Моторы, коробки, станки, приборы и химия — всё у нас. Осталось самое главное — крылья. Дуглас ждет в Калифорнии. И, судя по всему, к этому разговору мы готовы.

Вечером когда мы окончательно утвердили график, в номере вновь появился портье с очередным желтым конвертом на подносе. Это был ответ из Калифорнии.

Дональд Дуглас не подвел. Текст телеграммы был лаконичен и емок: «Заинтригован. Прибываю в Чикаго в четверг, в районе 10:00. Встречайте на аэродроме Мунисипал. Д. Д.».

Акула бизнеса клюнула.

В запасе у нас оставались сутки. Двадцать четыре часа, чтобы обрубить «хвосты» в Чикаго и подготовиться к броску на Запад. Главной головной болью, причем в буквальном смысле тяжелой, оставался мой «Студебеккер».

Жизнь не готовила партийного работника к обладанию роскошным лимузином посреди Среднего Запада. Тащить эту махину самолетом в Калифорнию — безумие, бросать у отеля — расточительство. А ведь в Москве такая машина нужна была как воздух: как эталон, как образец для наших инженеров… да и, чего греха таить, как личный трофей.

Вопрос требовал немедленного решения: через сутки нас уже тут не будет

Пришлось выдернуть в лобби начальника транспортного отдела «Амторга» — шустрого одессита Иосифа Бернштейна.

Первый осмотр мы провели прямо на улице. Иосиф Львович обошел «Лэнд Крузер» кругом, хозяйски поглаживая вишневый лак крыльев и одобрительно цокая языком.

— Красавец, — наконец, сказал он. — Ну, проблем не вижу. Оформим в лучшем виде, Леонид Ильич. И не такое туда-сюда возили! Железной дорогой перебросим в Нью-Джерси, прямо в порт. Там как раз под парами стоит «Старый большевик», грузится оборудованием для Магнитки. Загоним в трюм, в отдельный бокс, обошьем доской-пятидесяткой. Придет как новенький, ни царапины.

Ключи уже звякнули в руке, готовые перекочевать к Бернштейну, но взгляд зацепился за открытый багажник. Иосиф Львович как раз заглянул внутрь, проверяя запаску.

Багажный отсек был огромен. Не багажник, а бомбоубежище. И совершенно пустой, если не считать сиротливого ящика с дюймовым крепежом, выбитого у Данна.

— Погоди, Иосиф Львович, — рука с ключами замерла. — Непорядок. Машина через океан плывет, кубометры объема занимает, а везем воздух? В стране дефицит, а мы порожняк гоним.

В памяти всплыло личико Галочки. Ей всего несколько месяцев. С колясками в Союзе беда — грубые плетеные корзины на жестких колесах, в которых ребенка трясет, как на вибростенде. А здесь, на американских тротуарах, навстречу попадались настоящие сухопутные лайнеры на мягком ходу. Мысль о покупке мелькала еще в Нью-Йорке, но таскаться с громоздким грузом не хотелось. Теперь же, когда через океан переправлялся целый автомобиль, мелочиться было бы глупо. Сгорел сарай — гори и хата.

— Давайте-ка, прежде чем оформлять накладные, сделаем крюк. Скажем, в этот… в «Маршалл Филдс». Мне нужно приобрести… еще одно транспортное средство.

Брови Бернштейна поползли вверх, но лишних вопросов он задавать не стал.

Через полчаса двери универмага распахнулись перед нами. Детский отдел встретил запахом дорогой пудры, крахмала и сытого, самодовольного благополучия. Полки с фарфоровыми куклами и плюшевыми медведями остались позади — я зашагал прямиком к подиуму, где стояла модель красивой коляски. Тут же нарисовался услужливый продавец.

— Вот, извольте — он указал на модель, сверкающую никелем. — Это местная фирма, «Storkline». Чикаго.

Коляска оказалась — первый класс! Это был инженерный шедевр в миниатюре. Модель «Park Avenue». Я подошел к ней не как отец, а как конструктор, оценивая узлы.

— Смотри, Иосиф Львович, — я нажал рукой на люльку. Коляска мягко, упруго качнулась и плавно вернулась в исходное положение. — Независимая подвеска. С-образные стальные рессоры. Гасят любой толчок, даже на брусчатке.

Посмотрел коляску со всех сторон, провел пальцем по борту.

— Ну, все по уму. Рама — из гнутых стальных трубок. Легкая, прочная, технологичная. Никакого дерева, которое гниет и рассыхается. Колеса — на резиновом ходу, с настоящими подшипниками. А капюшон?

Продавец тут же поднял и опустил складной верх. Он двигался бесшумно, на хитроумных шарнирах-трещотках, четко фиксируясь в любом положении. Материал — не брезент, а прорезиненная ткань, плотная, моющаяся, непродуваемая.

— И тормоз, — он нажал носком ботинка на педаль у оси. Колеса намертво заблокировались. — Стояночный тормоз.

Здорово…. У нас мамочки кирпич под колесо подкладывают, а тут — механика.

— Красивая вещь, — согласился амторговец, оценив конструкцию. — Дороговата только. Двадцать пять долларов. Месячная зарплата рабочего!

— Она того стоит, — отрезал я. — Берем.

Доллары из «карманного» фонда, выданного мне Микояном, перекочевали в кассу магазина. Когда грузчик выкатил коляску к «Студебеккеру», пришлось проконтролировать погрузку лично. Багажник поглотил приобретение целиком — даже колеса снимать не потребовалось. Чтобы хром не побился о ящик с болтами, пустоты забили свертками с купленной «на сдачу» детской одеждой. Теперь дойдет в лучшем виде!

Тяжелая крышка багажника захлопнулась с глухим, солидным звуком. Ключи и папка с документами легли в ладонь Бернштейна.

— Теперь слушай команду, товарищ Бернштейн. Эта коляска — груз стратегический. Не менее важный, чем станки.

— Личный? — понятливо прищурился одессит.

— Скажем так, «двойного назначения». Адрес доставки в Москве: гараж ЦК на Старой площади. До востребования. Но в накладной сделаешь пометку: «Срочно передать для изучения на Велозавод или на завод металлической мебели».

Брови Бернштейна поползли на лоб.

— Пусть конструкторы разберут ее до винтика. Обмерят, снимут эскизы, определят состав резины, параметры пружин. Хватит нашим женщинам тяжести таскать и младенцам души вытрясать. Тут технологии простые: сварка, гибка, штамповка. Любой трубный цех потянет.

Взгляд мой скользнул по богатой витрине универмага.

— Хочу, чтобы через год такие «советские аисты» в каждом «Детском мире» стояли. А вот когда изучат и чертежи снимут — тогда пусть передадут оригинал моей жене в Дом на набережной. Впрочем, к тому моменту я, скорее всего, уже буду в Москве. Сам прослежу.

— Понял, Леонид Ильич, — в голосе Иосифа Львоича прорезалось уважение. — Скопируем. Будет советский ребенок ездить на мягких рессорах.

— И по машине, — мой голос стал жестче. — Смотрите у меня! Аккумулятор отключить, бензин слить досуха. Весь хром густо замазать техническим вазелином — океанская соль металл не щадит. Если по прибытии в Ленинград не досчитаются колпаков или инструмента, или если кто-то из грузчиков решит устроить покатушки по палубе…

— Обижаете! — Бернштейн прижал руки к груди. — Двери сургучом опечатаем. Встретите в Москве как новенькую.

И вот, мой «Лэнд Крузер» отчалил от тротуара и растворился в потоке машин. Вместе с ним ушло и напряжение последних дней. Трофей отправлен, подарок дочери в надежных руках. В Чикаго меня больше ничего не держало. Можно лететь к Дугласу налегке.

Вечер перед вылетом я встретил в номере отеля в полном одиночестве. Устинов задерживался в компании «Интернейшнл Харвестер» — вместе с инженерами «Амторга» он работал над адаптацией дюймовых чертежей приобретаемого оборудования. За окном, где-то далеко внизу, Чикаго гудел, как потревоженный улей, но здесь, на двадцатом этаже «Стивенса», царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем каминных часов. Кресло приняло уставшее тело. Ослабив узел галстука, я прикрыл глаза. В голове крутилась карусель последних дней: сделки, блеф, рискованная двойная игра с Кагановичем… Виски ломило от напряжения. И впервые за долгое время я вспомнил о доме. Так там мои поживают?

Тихий, деликатный стук в дверь заставил вздрогнуть. Рука рефлекторно дернулась, хотя оружия при мне не было.

— Кто там?

— Evening service, sir. Turn down the bed? (Вечерний сервис, сэр. Подготовить постель?) — донесся мягкий, мелодичный женский голос.

Бросил взгляд на часы. Десять вечера. Поздновато, но для отелей такого класса — в порядке вещей.

— Come in.

Дверь отворилась, и в номер скользнула горничная. Я ожидал увидеть полную матрону или уставшую негритянку, но вошла молодая девушка. Слишком, я бы сказал, молодая для ночной смены и, пожалуй, слишком красивая. Форма на ней сидела не как казенная роба, а как сшитое на заказ платье, подчеркивая тонкую талию и, насколько можно было судить — отменную грудь. Светлые локоны выбивались из-под наколки чуть более чувственно, чем того требовали правила.

— Простите за беспокойство, сэр, — она улыбнулась, и я отметил, что и помада у нее ярче, чем принято у персонала. — Я быстро. Свежий лед, шоколад на подушку…

Она прошла вглубь комнаты, шурша накрахмаленным передником. Я наблюдал за ней через отражение в темном оконном стекле. Плавными, кошачьими движениями она взбила подушки, откинула угол одеяла, поставила ведерко со льдом на столик.

И… задержалась.

— Ваш друг не придет? — спросил она, повернувшись ко мне. В полумраке комнаты ее глаза казались огромными.

— Вы выглядите таким… одиноким, сэр. Здесь, в чужой стране.

Голос девушки показался мне немного странным, с какими-то шипящими звуками. Впрочем, в Америке много эмигрантов, говорящих с акцентом своей родной страны.

— Мой друг работает, — сухо ответил я, не вставая с кресла. — И я не одинок. Я занят.

Однако она не ушла. Наоборот, подошла ко мне ближе.

— В Чикаго холодные ночи, — ее голос стал ниже, в нем появились бархатные нотки. — А у нас в отеле есть правило: гость не должен мерзнуть. Может быть… вам нужно что-то еще? Массаж? Или просто компания?

Она подошла почти вплотную. От нее пахло не хлоркой и крахмалом, как от прачек, а дорогими духами — чем-то вроде «Шанель», сладким и терпким. Она наклонилась, якобы чтобы поправить салфетку на столике рядом со мной, и вырез ее платья открыл вид, способный заставить любого мужчину забыть об осторожности.

— Я заканчиваю смену через десять минут, — шепнула она. — И я совершенно свободна.

Волна жара, естественная и тяжелая, ударила в голову. Я мужчина, я два месяца без жены, а передо мной красивая, доступная женщина…

И тут в мозгу щелкнул предохранитель. Сработала та самая «чуйка», которая не раз спасала меня в будущем.

Слишком красиво. Слишком вовремя. И главное — этот запах духов. Откуда у горничной в разгар Великой Депрессии французский парфюм? Да он стоит как ее полугодовая зарплата!

И еще одна деталь…. Войдя, она не оставила дверь приоткрытой, как положено по инструкции (чтобы не компрометировать гостя), а прикрыла ее. Красивая девушка. В 10 вечера. Заходит к иностранцу из дикой России. И нихрена не боится…

Картинка сложилась мгновенно. Только, пока она складывалась, Она потянулась рукой к моему плечу.

— Не нужно, — я перехватил ее запястье. Не грубо, но жестко, фиксируя руку в воздухе.

— Сэр? — она испуганно округлила глаза, но я почувствовал, как напряглись ее мышцы. Она не боялась меня, но зато мастерски отыгрывала испуг.

— Послушай меня, детка, — сказал я тихо, глядя ей в зрачки. — У тебя плохие сценаристы. Горничные в «Стивенсе» не душатся «Шанелью». И не запирают двери, если не хотят потерять работу.

Отпустив ее руку, я встал, нависая над ней.

— Кто тебя послал? Спецслужбы? Или конкуренты местным фирмам из Детройта?

Маска невинности слетела с нее мгновенно. Похоже, она поняла, что «клиент» не клюнул.

— Я не понимаю, о чем вы… — начала было она, но уже без прежнего энтузиазма.

— Все ты понимаешь. В коридоре, небось, уже фотограф топчется? Ждет, когда я за жопу тебя схвачу, или пуговицу расстегну? Знаешь, иди-ка ты отсюда подобру-поздорову!

— Уходить? — переспросила она громко, (даже слишком громко). — Ну уж нет, дорогой. Мы только начали!

Резким, отрепетированным движением она вдруг рванула ворот своего платья. Тонкая ткань с треском лопнула, обнажая плечо.

— Помогите! — ее визг резанул по ушам, как битое стекло. — Насилуют! Не трогайте меня!

И она, картинно всплеснув руками, рухнула спиной на широкую кровать, задрав ноги и сбив покрывало. Сцена была разыграна идеально — «зверь-большевик напал на беззащитную американку».

В ту же секунду, словно по команде режиссера, дверь номера с грохотом распахнулась — хлипкая цепочка отлетела, вырванная с «мясом».

На пороге возникли двое. Крепкие парни в шляпах, надвинутых на глаза. У одного в руках громоздкий кофр — пресс-камера «Speed Graphic» с огромным отражателем магниевой вспышки.

— Стой, ублюдок! — рявкнул фотограф, вскидывая аппарат.

Твою мать…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Леонид. Время выбора

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene