Библиотека :)

Павел ШушкановЖелезный гомункул

Монолиты

Привыкшим к роскошным отелям островов Близнецов на западном побережье Нового Габриила делать решительно нечего. Хотя и этот островок, иронией странной географии Европы расположенный в самом центре океана, вдали от других обитаемых земель, не лишен своего минутного очарования. Только лишь минутного: приложив ладонь к глазам от ослепительного солнца, вы будете смотреть, как удаляется дирижабль, скрываясь в низких облаках, затем прибой швырнет вам в лицо горсть соленой воды, а ветер попытается сорвать шляпу. И это будут первые и, пожалуй, единственные ваши приключения на острове. Если, конечно, вас не пустят к Монолитам.

Ашан Сибар прибыл на остров не за видами скалистых пляжей и не за очаровательной, хоть и жирноватой стряпней. Он хотел большего и был сильно разочарован. Он положил путевой блокнот на стойку клерка с такой силой, что оттуда, прямо из-под кожаной пряжки, выпали сложенное вчетверо письмо, билет на воздушный корабль и две фотографии. На одной сквозь разрывы в пелене облаков виднелась оконечность острова, а на ней, окруженные водой и скалами, словно выдавленные из каменистой земли черные иглы монолитов. Клерк таможенной службы устало вздохнул, собрал фотографии, даже не взглянув на них, и примостил поверх изъеденного солью переплета.

– Что-то еще?

– Да, представьте себе! Я все еще хотел бы взглянуть на то, для чего пересек половину мира в трясущемся холодном дирижабле.

Клерк кивнул, поставил печать в бланк прибытия с пометкой «гостевой доступ» и скрылся в подсобке за узкой дверью, оставив вместо себя фуражку. Сибар с минуту смотрел на латунную кокарду, затем вполголоса выругался и опустился в кресло для прибывающих. Таковых тут было не больше дюжины. Одно занимал он, а другое девушка в клетчатой куртке с фотоаппаратом в загорелых пальцах без колец. Новый Габриил – не слишком популярное место.

– Оставьте его в покое, – тихо сказала она, не отрываясь от камеры. Фотоаппарат щелкал рычажками и шуршал плотным кожухом. – Вы должны были знать их правила заранее, отправляясь сюда.

Сибар раздраженно выдохнул, почувствовав, как горячее дыхание обожгло губу.

– Я надеялся на более теплый прием. И менее идиотские законы. Особенно здесь, на краю земли.

– Вот именно потому они и идиотские, – девушка оставила в покое камеру, повернула к нему веснушчатое лицо и мягко улыбнулась. Она была похожа на тех девушек, которых не замечают в гимназии, а потом отчаянно пытаются дарить им знаки внимания на встречах выпускников. – В концеконцов, гостевой доступ на остров – тоже прекрасно, куда лучше транзитного. Тогда вы вообще не могли бы высунуть носа из гостиницы, а так почти весь остров в вашем распоряжении.

– Две трети острова, – напомнил Сибар.

– Верно. Но всегда можно чуть-чуть смухлевать.

Она поднялась и пошла к выходу. Сибар еще некоторое время злился, глядя в потолок, и мял в руках миграционный бланк, но пустой зал с таким же пустым окошком отвечал ему равнодушной усталостью.

Девушку с фотоаппаратом он догнал почти на середине железной лестницы, ведущей к деревеньке на утёсе. Заметив или услышав преследование, она остановилась и принялась ждать, опираясь на перила и сложив за спиной руки. Позади нее бушевал океан и горланили птицы. Дирижабль давно превратился в рыжую точку среди облаков.

– Мое имя Иванна Ио, – сказала она, перекрикивая шум ветра. – Если вы спешите ко мне, это эта информация будет ценной.

Сибар остановился в паре шагов от нее и оперся руками на коленки, пытаясь восстановить дыхание.

– Курение конкордийских сигарет не идет вам на пользу, – заметила она. – К тому же это ужасно незаконно.

– И дорого, – добавил Сибар. – Иванна – имя красивое и редкое.

– Обычное, не подлизывайтесь, – она, приложив руку к глазам, покусывала губу и явно спешила. – Послушайте, если вы собираетесь напасть на меня и сбросить со скалы, то давайте поживее разберемся с этим. Но учтите, я буду сопротивляться. Если же вам нужен проводник, то мои услуги страшно недорогие – два коктейля и приятная беседа, которую я могла бы стащить, выдать за свою и использовать в книге.

– Вы писатель?

– А вы?

– Почти. Я журналист. И мне нужно написать годную статейку о Монолитах, которых я теперь не увижу, как собственного затылка.

– Так давайте я расскажу вам. И даже постараюсь не сильно усыпить вас своей болтовней.

***

Бар выглядел самым обычным на вид, только без кучи дешёвой рекламы, заказанной у какого-нибудь местного художника-алкоголика. Вместо неё на стекле пытался зазывать пивом и формами давно ставший винтажным выцветший плакат. От девушки на нём остались только глаза, а от её груди вообще ничего не осталось. Бармен поставил на стойку на удивление зелёный коктейль, словно нарисованный поверх серого дня, и стакан морса, наградил Сибара неодобрительным взглядом и забрал конкордийские франки без лишних вопросов.

– Вы не пьёте? Завязали, как уважающий себя старый пропойца-журналист с шрамами на душе и теле?

– Нет. Просто жарко.

– Тогда мы обязаны вернуться сюда ещё раз.

Информации от Иванны было немного, кроме той, которой Сибар уже располагал. Новый Габриил был самым дальним островом от всех кипящих жизнью и цивилизацией мест Европы. Его не касались ни войны Конкордии и Близнецов, ни торговые махинации кланов Архипелага, ни пропитанные наукой и чудесами город Жерло и окрестности. И тем не менее они не были дикарями. Ничего подобного жарким культам Нордмаунта и их же диким обычаям. Новый Габриил оказался заурядным островом, настолько удаленным и не нужным никому, что собственная власть и таможня никого тут не удивляли. Сюда был проложен единственный воздушный маршрут, не слишком надёжный и верный расписанию, но не прерывающий рейсов, наверное, с тех самых времён, как Новый Габриил вообще возник – чудовищных размеров астероид, опущенный в бушующие волны океана. Поговаривали, что тут древние боги-земляне намеривались создать новый архипелаг в противовес северному, но солнечные шторма и гибель почти всего флота переселенцев нарушила их планы.

– Интересный факт. Тут почти не было Тёмных времён. Островитяне занимались сельским хозяйством, принимали не как мифы или сказки, и уже тем более канонические тексты, судовой журнал ковчега, доставившего первых переселенцев сюда, а как инструкцию по выживанию и довольно скупую, хоть и забавную историю о гибели Древней Земли. Когда сюда пришли учёные из города Жерло, бороться с мракобесием им не пришлось. Говорят, что даже флот капитала Лагранжа делал тут остановку, но не более чем на пару дней.

– А что насчёт монолитов?

Сибар отпил кислый морс и оценил оставшееся его количество в кружке. Иванна потягивала коктейль не спеша и изредка поглядывала на часы.

– Ничего особенного. Просто девять высоких каменных шпилей на другой части острова. Возможно, у того астероида была странная структура, а может древние поселенцы построили их для каких-то своих нужд и совершенно остыли к ним. В любом случае, я могу легко описать их вам: примерно тридцать конкордийских метров или семь с половиной квартов, если вы с севера. Построены из монолитных блоков, вырезанных, видимо, из скальных пород. Они не строго вертикальные и слегка искривлены к востоку, кроме самого крупного монолита, указывающего на юг. Внутри они полые. В отношении трёх из них это установлено точно, другие – неизвестно. Проход к ним строго запрещён, даже для местных. Запретная зона начинается примерно в ста метрах от кольца монолитов. Туристы могут полюбоваться с площадки на скале, но это если есть полный доступ, а не гостевой, как у вас.

Сибар залпом отпил половину кружки.

– Ну спасибо! Я-то уж было решил, что вы меня утешаете.

– С чего бы мне делать это? Вы даже ещё не купили мне второй коктейль. А мы, между прочим, договаривались.

Сибар усмехнулся и протянул хмурому бармену ещё полфранка.

– Он мне не нравится, – сказал Сибар вполголоса. – Наверняка агент внутренней полиции, приглядывает за туристами.

Иванна расхохоталась и едва не облила клетчатую куртку.

– Вы слишком мнительны, дорогой почти коллега. Я вам советую снять приличный номер и лечь спать, а утром я зайду за вами и проведу для вас небольшую полутайную экскурсию, идёт? Вам нельзя подходить к монолитам ближе, чем на полкилометра, но мы это чуть-чуть поправим, – она подмигнула, подчёркивая серьёзность своего обещания.

– И во что мне это обойдётся?

Подняв стакан, Иванна покрутила его перед своим вздёрнутым носиком.

– Думаю, ценник на мои услуги и так понятен.

***

Отель оказался вполне сносным. На острове все сносное – именно такое слово можно применить ко всему, от барных закусок и местного вина до работы почты и чистоты пляжей. Сибару выдали одно полотенце и стакан. Последний он тут же наполнил северным бренди из пузатой бутылки, извлеченной из чемодана. Полотенцем завесил окно, из которого и так не было видно ничего, кроме душной ночи, угла кирпичного дома и темных скал. Под лампочкой жужжали назойливые мухи.

Сибар разложил на шатком столе путевой блокнот и россыпь заметок и газетных вырезок вперемешку с мутными черно-белыми фотографиями. Быстро привел все в нужный ему порядок. Беглого взгляда на этот упорядоченный хаос хватило бы, чтобы понять – все, что тут есть, каждая строчка и каждый снимок касаются Нового Габриила и монолитов, в частности.

Сибар выудил из-под кремовых страниц записной книжки свежую вырезку.

«Информация о пострадавших в результате оползня на восточном побережье Нового Габриила по-прежнему не уточнена. Прибывшие к месту происшествия жандармы Конкордии, находившиеся на курортном лечении на острове в тот момент, говорят о как минимуме шестнадцати пострадавших, среди которых трое погибли, и один человек значился на момент окончания восстановительных работ безвестно пропавшим. В то же время, согласно публикации о происшествии в «Западной палитре» – еженедельном издании острова, оползень не принес существенных разрушений, а жертв среди граждан нет. В качестве доказательства предъявлены обновленные списки переписи департамента…»

– Чертовы пьяницы не могут ничего довести до ума! – Сибар плеснул в горло полстакана виски и вытащил еще два документа. Один – снова вырезка об оползне, но из другого журнала, другой – официальный протокол жандармерии.

Речь шла о банальном, в общем-то, деле. Обычная детская шалость – игра в прятки в месте, недостаточно огороженном для того, чтобы в него не смогли проникнуть двое мальчишек лет десяти и девочка годом младше. Вопрос о старом доме на окраине леса решался слишком долго, обветшание перекрытий и стен происходило быстрее. Когда испуганный ребенок прибежал в поселок и сообщил, что обвалилась часть стены, стало понятно, что счет идет на минуты. Дети оказались в затопленном подвале под обломками. По сведениям очевидцев – туристов, разобрать завал удалось только к вечеру. Местные городовые быстро оттеснили зевак, но все же им удалось рассмотреть, как из подвала выносят два тельца без каких-либо признаков жизни. Составлявший протокол жандарм Конкордии не был допущен ни к месту завала, ни в поселок на следующее утро, но ему удалось хитростью проникнуть в сельскую школу и поговорить с поваром школьной столовой, притворившись поставщиком круп. Оказалось, что все ученики на своих местах и в списки завтракающих и обедающих детей не вносилось никаких изменений. Он продолжил наблюдение за школой и даже сумел сфотографировать девочку, удивительно похожую на пострадавшую при обвале, но был замечен охраной и в тот же вечер выдворен с острова.

– Чертовщина!

Сибар разогнул затекшую спину и потер шею рукой. За занавешенным окном шумел теплый ветер. Новый Габриил был аномалией Европы. На этом летящем вокруг планеты шарике воды с мелкими вкраплениями островов не было льдов, но и знойных тропиков тоже. Обычно прохладные ветра обдували такие же прохладные волны. Новый Габриил словно врезался между двумя теплыми течениями и не знал ни холодных муссонов, ни ледяных волн. Тут царили приятные дни, душные ночи и изредка выпадали теплые дожди.

Голос бренди внутри сказал, что клерки погранично-таможенной службы могут идти к черту. Сибар натянул куртку и вышел под ночное небо. Планета – а Сибар одним из очень немногих называл ее настоящим названием – Юпитер, возвышалась над спокойной линией моря яркой медной горой. Чуть выше беззвучно плыл дирижабль, едва различимый среди звезд.

Сибар представил, что Иванна где-то тут, в этом маленьком отеле, облаченная только в полупрозрачное платье стоит под потоками теплого душного бриза. От нее пахнет морской солью. Наваждение! Он потер шершавыми ладонями лицо, взглянул на подсвеченную единственным фонарем лестницу вниз к пробою и мокрым камням. Никого, разумеется. Иванна спит сейчас в своей постели, обнаженная на смятых влажных простынях.

– Я слишком пьян! – сознался сам себе Сибар. Но когда это мешало работе?

Спустившись к морю, Сибар долго смотрел на волны. Затем, закатав штанины, побрел вдоль берега к высоким скалам.

Ему всегда казалось, что правила маленьких островов – нечто вроде древнего кодекса обычаев, которые соблюдаются лишь по инерции с незапамятных времен. Он понял, что ошибся, заметив двух вооруженных людей. Не трехзарядники, а паровые ружья Габбена, способные очередью прошить что угодно с расстояния в кватрум. Узкую дорожку к монолитам сквозь скалы заливал свет газового прожектора. Стараясь не привлекать внимания, Сибар направился в сторону моря неровным шагом. К счастью, плавать ночью пьяным и тонуть местными законами разрешалось вполне.

Невысокие волны били в грудь, но дно под ногами оказалось песчаным без острых камней. Сибар надеялся обогнуть мыс и найти другую тропу, может, менее удобную, но и не так яростно охраняемую. Но цепочка фонарей уходила в скалы все выше и выше, а над их острым гребнем торчал древним клыком ближний монолит. Засмотревшись на него, Сибар не сразу почувствовал удар. Поток воды сбил его с ног и погрузил под волны. Тягун! Отчаянно барахтаясь, он пытался встать на ноги, но мощное подводное течение толчками волочило его по дну все дальше в море. В какой-то момент он понял, что в его легких больше нет воздуха, только соленая вода.

Он очнулся на плоском валуне и тут же скрючился от резкой острой боли, которая, впрочем, сразу отступила. Белело небо. Высокий берег, изрытый норами неизвестных птиц, говорил о том, что он в паре кватрумов от того места, где его затянул в море тягун. Чертов виски и чертов остров!

Он взглянул на свои руки, покрытые сетью розовых царапин. Знатно протащило по дну, но каким-то чудом он выжил. Сибар взглянул на свои ноги и грудь и закричал.

***

– Готова поспорить, что ты никогда не пил «Соленый бриз» с ледяными камешками, – в дверь просунулась тонкая рука со стаканом, затем сама Иванна, гибкая как огонь и благоухающая мятой. Впрочем, запах мяты мог исходить и от стакана.

– Я не пью с утра, – просипел Сибар, запахивая халат.

– Потому и выглядишь так дерьмово. Собирайся, я обещала тебе экскурсию, и я проведу тебе экскурсию.

Пока Сибар натягивал брюки цвета мокрого песка, Иванна без интереса ковыряла ногтем заметки на его столе.

– Новая статья? Я думала, о нашем острове исписано уже все, что можно.

– Всегда есть, где покопаться при желании.

Туристическая тропа вела серпантином на плато, где кованое полукольцо огораживало смотровую площадку. В середине пути Иванна аккуратно потянула Сибара в сторону, в расщелину между скалами. Когда-то очень давно добрый человек выбил тут ступени, давно скругленные дождями, но держа за отвесную скалу спуститься можно было, хоть и не без труда. На мгновение в расщелине мелькнули черные гиганты, протянутые в небо искривленные пальцы. Величественные и нереальные, они захватывали дух. Но Иванна вела дальше вниз. И наконец они оказались на небольшой площадке, высеченной в скале.

Смотрового поля тут не было видно – его закрывала изогнутая часть горы, зато вид на долину открывался великолепный. Черные исполины казались царапинами на зелено-голубом пейзаже острова и в то же время удивительно дополняли его. Монолиты. Сибар подумал о том, что отдал бы даже паршивую статуэтку с золотым пиром, выданную властями Близнецов за серию статей о боевом флоте, лишь бы прикоснуться к нереальному черному камню.

– Вы можете трогать их когда угодно, верно? – спросил он.

Иванна усмехнулась, но не ответила. Она достала зеленую бутылку и два фужера из наплечной сумки.

– Знаю, еще не обед и не вечер, но, думаю, повод подходящий.

Сибар смотрел на ее тонкие, но сильные руки. Принял зеленовато-белый напиток с черными икринками в глубине. На вкус как крепкий, но сладкий ром.

– Расскажи мне о них. Ты знаешь больше.

Иванна села на край площадки и свесила ноги в пустоту.

– Они были тут всегда. Потом пришли мы и дали им имя. Вот это Струна. Она всегда поет на рассвете, когда ее нагревают лучи солнца на рассвете. Долгий протяжный звук. Говорят, так пели цетусы на Древней Земле – исполины океанов. А вот это Часовой. Его тень в течение дня касается острием каждый из монолитов. А прямо перед тобой Мизинец. Самая маленькая башня из всех и, увы, единственная поврежденная землетрясением. Одна ее стена треснула, но отсюда не видно…

– Черта с два!

Иванна подняла на Сибара огромные зеленые глаза. На ее лице читался немой вопрос.

– Я не идиот, Иванна! Совсем не идиот. Я очень хороший журналист и могу сложить пару фактов, чтобы получился третий. Ты рассказываешь мне то, что обычно говорят туристам. Я знаю это, я уже был в составе группы, но под другим именем в прошлом году. Ты делаешь вид, что показываешь мне больше, чтобы скрыть настоящую правду. Что это? Это храмы, идолы, боги, которым вы поклоняетесь. Вроде тех водных богов на Нордмаунте? Что они дают вам, кроме бессмертия, Иванна?

Иванна поднялась, подошла ближе и положила ладони на грудь Сибара. Затем медленно пуговица за пуговицей начала расстегивать ее, и Сибар понял, что не может сопротивляться. Скоро показались свежие шрамы – кольца и полукольца, будто от огромных присосок, следы инъекций чем-то предназначенным для протыкания кожи, почти зажившие порезы.

– Они ползали по мне. Я видел их!

– Потому что ты умер, – она пожала плечами и бросила ему скомканную рубашку. Он едва поймал ее на ветру. – Мы живем тут сотни лет. Живем в достатке и покое, живем без страха умереть или остаться голодными. На ежегодный праздник Улова рыба сама заполняет лагуну, а земля всегда щедра. И все благодаря им, – она кивнула на монолиты. – Нет, ты неправ. Это не идолы, не храмы и не боги. Это город, Сибар. Просто город. Наши предки приспосабливали Европу под себя, когда Земля гибла, сделали ее вполне пригодным для жизни местом. Но кое-кто еще захотел найти тут свой дом и остаться незамеченным. Просто жить в сторонке на дальнем острове в симбиозе с нами и нашим маленьким мирком. Кто это был? Может, гости с других звезд, корабль которых повредили бурные солнечные ветра, может, обитатели другого мира, но наши соседи по Солнцу. Это не важно и никогда не будет важно. Они спасли тебе жизнь, и ты оставишь их в покое.

Ее голос завораживал своей чистотой и спокойствием, и внутренней уверенностью в том, что все будет именно так.

– Как ты заставишь меня уйти?

– Они дают нам многое. Например, кое-что для забвения от дурных воспоминаний, – Иванна подняла фужер.

Сибар взглянул на остатки своего напитка с черными зернышками внутри.

– Я вернусь! Я вспомню! – яростно просипел он.

Иванна улыбнулась и ничего не ответила. Она слышала все это не раз.

***

Дирижабль неспешно набирал высоту. Гудели моторы. Новый Габриил лежал зеленым пятном среди теплого небесно-синего океана.

– Газету?

Сибар было отказался, но потом остановил стюарда за локоть и все же взял свежий номер. Выглянул в иллюминатор.

– В первый раз у нас? – дружелюбно спросил стюард, разливая по стаканам теплый чай. – И как вам?

– Пиво паршивое.

Сибар смотрел на удаляющийся остров. Черные монолиты, казалось, указывали прямо на него, пока один за другим не растаяли в дымке облака.

Стюард пожал плечами.

– А где ваш багаж?

– Я был без багажа.

Железный гомункул

Маран погиб очень не вовремя. В день экзамена по вычислительной механике, на который я возлагал большие надежды. В тот день произошло много событий, будто призванных отвлечь меня от очень важного: от попытки переступить с младшего, презираемого всеми курса на ступень теоретиков и получить специальность, чего мне не удавалось сделать уже четыре раза подряд. В море Кракена бушевала война за горстку пустых, вылизанных волнами скал, и ее отголоски долетали до Архипелага. Раненый боевой дирижабль желтой тучей пересек небо над городом, бросая тени на черепичные крыши, и завис у шпиля ратуши, но мне не было до этого никакого дела. Чего нельзя было сказать о декане Керце, прошедшем с полдюжины морских и воздушных битв, прежде чем осесть в пыльных залах Меридианной Академии. В год, когда я был еще вольным слушателем, он читал лекции о машинных алгоритмах поверх четырех десятков голов и пресекал любые замечания о том, что машинам не место на войне, а мы лишь попусту тратим время, пытаясь сделать их умнее. Он закатывал рукав пиджака и показывал обрубок предплечья, на котором каким-то чудом ему удавалось крепить часы. А дальше приходилось послушать еще раз историю о том, как, казалось бы, «бесполезная машина» противника скорректировала огонь по позиции и наградила его воспоминанием о летящем в лицо осколке.

На экзамене декан Керц был в том же пиджаке и все так же покачивал полупустым рукавом, сутуло разглядывая корешки книг в лаборантском шкафу. Из четырех десятков голов осталась лишь одна – моя, полная надежд на то, что пятая попытка сдать переводной тест будет удачной. Я принес исчерканный бланк, воткнутый между страниц зачитанной вдоль и поперек книги, с пометками о неудачных попытках и выдавил из себя подобие жалкой улыбки. В костюме было душно, а ворот рубашки впивался в горло – и то и другое мало на размер, но роскоши купить новую форму я себе позволить не мог. Ручеек отцовских денег иссяк уже после второго экзамена. Оставалось лишь надеяться на удачу, остатки памяти после бессонной ночи и забывчивость Керца. Но тот только устало покачал головой и указал на дверь. О том, что Маран погиб и все экзамены отменили, я мог бы узнать, если бы общался в тот день хоть с кем-то в Академии, кроме книг.

С Мараном я был почти что знаком и презирал его чуть меньше остальных. Однажды он сунул мне скомканный черновик, проходя вниз мимо моего стола, и плевок в гордость вкупе со способностью читать чужой почерк, позволили мне удовлетворительно закончить курс. Я благодарно кивнул ему в тот день, подошел поговорить, твердо намереваясь подарить ту бутылку конкордийского вина, присланную братом, которую берег на радостный повод, но Маран лишь рассеянно постучал меня по спине и сжал губы в подобие сочувствующей улыбки. Второй раз я сделал попытку заговорить с ним недели за две до его внезапной смерти. Он запрашивал довольно редкие книги, которые по случайному совпадению оказались у меня. Архивариус отказалась принять два ветхих томика, сказав, что Маран болен и вряд ли придет за книгами сам, и назвала мне номер комнаты.

Во время каникул крыло пустовало, но в комнате Марана горел свет, и я был готов поклясться, что слышал голоса: слабый, но явно мужской и еще один, едва различимый, странно делающий промежутки между словами. Я постучал, и голоса стихли. Затем приоткрылась дверь, и в проеме показалось очень бледное и раздраженное лицо, покусанное, как мне показалось роем насекомых – на высоких залысинах Марана краснели свежие язвочки. Он молча взял книги, высунувшись глянул в конец коридора и снова уставился на меня, а затем торопливо прикрыл дверь. Я успел увидеть залитый тусклым янтарным светом лампы угол комнаты со сваленными книгами и десяток расставленных в беспорядке реторт на настенной полке. Из сломанного радио свисали провода.

Говорили, что Маран умер во сне. Но по слухам, жужжащим среди старших и младших курсистов, которые я впитывал жадно, нарочно медленно проходя мимо перешептывающихся компаний, нашли его утром на полу возле двери. Рукой он, казалось, тянулся к ручке, другую же, израненную, прижимал к груди. Страшный беспорядок царил там, где жил до того один из лучших учеников Керца.

Неизвестно, так все было или нет, но, когда я попал в комнату Марана, там уже было пусто. И даже часть разбросанных и разбитых вещей успели прибрать или выкинуть. Я попросил коменданта дать ключ, сославшись на то, что в комнате остались мои книги. Они были мне действительно нужны, но не так, как желание побыть в окружении, среди которого мозг юного парнишки сочинял равно как программный код для арифмометров, удивлявший потом учителя, так и милые стишки, читаемые вслух обитательницами восточного крыла. Как не поверить в бредни одного старого ученого, говорившего, будто окружение и геометрические линии стен способны через зрение менять синапсы мозга? Комендант замешкался, но все же дал мне ключ, убедившись, что констебль и его помощники закончили осматривать помещение.

Комнатой Марана я был разочарован. Немного меньше моей, зато с окном на океан и старый маяк. Из моего была видна лишь оплетенная плющом кирпичная стена Академии. Пыль витала в залитом светом воздухе, висела гнетущая тишина. Констебль унес все подозрительное, оставив лишь книги и пару осколков, забившихся за стол и между досок пола. Выпотрошенное радио тоже забрали, но под полкой все еще валялся клубок проводов. Я отыскал свои книги и торопливо ушел – это место начинало меня тревожить.

В моей комнате и так было немало книг, но всякий смысл в них отпал. Отмененный экзамен не перенесут на более поздний срок, особенно для такого никчемного слушателя как я. До конца месяца я мог наслаждаться уединением в общежитии академии, а потом мне следовало, собрав пожитки и уплатив сбор, отправиться домой на Торту де Рош – невзрачную скалу с таким же невзрачным городом к югу от Архипелага, где среди серых каменных коробочек с плоскими крышами находился и мой дом с офисом на первом этаже.

«Густав, отец очень озадачен твоими сложностями с экзаменом. Мы думаем, что есть смысл на некоторое время оставить вопрос с твоим образованием, пока не утрясутся финансовые дела. Твои братья того же мнения, хотя полностью уважают твой выбор. В любом случае, мы будем ждать тебя. Отцу очень нужна помощь в конторе, особенно после болезни…».

Я ни разу не смог дочитать письмо матери до конца, останавливался на строчках про болезнь. В голове настолько отчетливо вставал образ, уже полузабытый за год учебы, пыльной нотариальной конторы, заваленной папками, превращенной в лабиринт хаотично расставленными картотеками и механическими сейфами с отданными на депозит вещами, что продолжать чтение не хотелось. Что ж, мама – талантливый «дипломат», умело заменила «разочарован» на «озадачен» и ввернула болезнь, имеющую в нашей переписке перманентный характер. Она то усиливалась, то затухала, но окончательно не проходила никогда, что не слишком вязалось с волообразным телосложением и здоровьем отца.

Книги, чертовы книги и чертовы экзамены! Раз за разом я возвращался к ним, рискуя потонуть в полузнакомых терминах на неизвестных языках, никак не подчинявшихся моему ленивому разуму, слишком озабоченному нежеланием возвращаться домой, но ничего не желающему для этого делать. Принесенные от Марана томики я раскрыл наугад, надеясь найти там полезные пометки, может быть, готовые ответы на задачки или даже наброски алгоритмов для арифмометра, но был разочарован. Правда лишь недолгое время, пока листал желтые страницы с подтертыми примечаниями. А потом наткнулся на сложенный вчетверо листок. Удивительно, что его не нашел констебль. Впрочем, скорее всего, так и было задумано. Листок – это бросилось мне сразу в глаза – не был шершавым и толстым из той бумаги, что мы использовали для конспектов. Тонкий белый лист, папиросный. На таких чертили схемы своих механизмов курсисты с инженерного факультета. Лист был почти невесом и неприметен. Ровный и красивый, словно сплетенный из узелков почерк Марана я узнал. Но меня напугало то, что обращался он ко мне.

«Густав. Думаю, ты помнишь меня и мой черновик с ответами к экзамену. Тогда я помог тебе, видя твой потенциал, забитый природным невезением. Думаю, что могу помочь тебе снова, равно как и ты можешь помочь мне…».

Я на мгновение оторвался от записки. Помочь мертвецу. Видимо, он написал ее еще до того, как понял, что умирает или в смертельной опасности – мы так и не узнали причины его гибели. В любом случае, он рассчитывал на мою помощь при жизни. Мог ли я отказать ему, зная, что при любом раскладе помощи моей ему уже не требуется? Дань уважения к человеку, которого недолго я всерьез считал своим приятелем.

«Пусть то, что я напишу дальше не покажется тебе полной ерундой или насмешкой. Поверь, я не из тех, кто способен на жестокие шутки, и думаю, что год под сводами одной аудитории подсказывает тебе это. Просто есть вещи, которых не расскажут ни Керц на своих занудных занятиях, ни профессор Омикрон. До них приходится докапываться самому, собирая по крупицам рассеянные знания под корешками старых книг и среди тех умозаключений, над которыми было принято потешаться, обсуждая лекции наших профессоров. Я нашел кое-что любопытное и делюсь с тобой, потому что, повторю это снова, вижу в тебе потенциал».

На этом письмо не заканчивалось. Дальше была целая инструкция, содержание которой ввело меня в ступор. Он просил найти длинноволновое радио и несколько несовместимых с ним устройств (мягко говоря – позаимствовать их в лаборатории Академии).

«…Тебе понадобится большая реторта или колба и очень много реактивов, довольно редких, но я подскажу, где их достать. Главное, смешать все правильно и дать нужное напряжение на электроды. И не пропустить сигнал, который придет на указанную ниже частоту. Все что произойдет дальше не требует твоего вмешательства, но будь осторожен и точно выполняй инструкции для подготовки. Ты не пожалеешь ни минуты потраченного времени, если сделаешь все правильно. И все время, пока в реторте будет зарождаться механический демон, не пей вина и не кури конкордийских сигарет, иначе все будет напрасно. С уважением и пожеланием удачи, Маран!»

Наверное, любой из тупоголовых курсистов немедленно выкинул бы листок или, что хуже, побежал бы с ним к констеблю или профессорам. Я не сделал ни одного, ни другого. Опустившись на узкую кровать, заправленную колючим пледом, я перечитывал ее снова и снова. Определенно, Маран был сильно болен и болезнь заставляла его писать эти странные вещи. Первым моим порывом было вложить пергамент в мой пухлый дневник, как память о единственном, пусть и ненастоящем приятеле, и оставить его там бумажным обелиском. Но в самый разгар раздумий, тихо постучав в дверь, вошел Керц. Я торопливо сунул листок под подушку.

– Густав, я наслышан, что вы немного общались с Мараном и понимаю, что вам сейчас тяжело, как и всем нам. Я вполне пойму, если вы решите вернуться домой, но, если ваше состояние позволит вам прийти на экзамен послезавтра во второй половине дня, я приму его.

Я не поверил ушам, но вида не подал. Только рассеянно кивнул и поблагодарил за еще одну возможность.

– Тогда желаю вам удачи и надеюсь, что оставшееся время будет достаточным для подготовки.

Он ушел, а я немедленно извлек гладкий листок из-под подушки и снова уставился на ровные буквы. Как и любой неудачливый и малоспособный ученик, я был суеверен. И твердо решил, что Маран, и его записка принесли мне удачу. Что же я теряю, если выполню все по незатейливой инструкции?

***

Приход Анны никак не помешал моим планам. Она всегда была тиха и незаметна. Иногда, видя, что я занят учебой или перебором своих немногочисленных вещей, она садилась у окна и спокойно читала, стараясь не отвлекать меня по пустякам. А порой, видя, что я не в духе, так же незаметно уходила. Но в большинстве дней она была приятным отвлечением от серой повседневности. В отличие от однокурсниц, а Анна училась на старшем курсе и имела специальность, в отличие от меня, что иногда меня смущало и злило, Анна не старалась преуспеть сразу во всем. А потому самые приятные вечера мы проводили за парой стаканов эля или конкордийского розового вина, обсуждая зарождающиеся и с такой же легкостью разбивающиеся, словно соляные кристаллы в колбе, романы на курсе или рассеянность профессора Омикрона. Сложно сказать, связывала ли нас дружба или что-то большее. Иногда мы целовались, будучи пьяны и раззадорены полупошлыми разговорами, а иногда всерьез обсуждали с кем и когда каждому из нас следовало бы начать отношения.

– У тебя новый курс? – Она смотрела на то, как я возился с проводами и тихо ругался, когда вырвавшаяся из обмотки медная проволока протыкала кожу. Я не ответил, только кивнул в знак приветствия. Она пожала плечами и достала альбом. Иногда она рисовала, высунув кудрявую голову из окна, и солнце грело ее веснушки.

– Слышала, что Керц дал тебе еще шанс. Это здорово! – Еще попытка. После второй она всегда замолкала. Но на этот раз, соединив совершенно дилетантски конструкцию из проволоки, проводов и разобранного радио, я сам нарушил наш негласный договор.

– Ты можешь мне помочь?

– Все что угодно, если не нужно убить человека.

– Только если это не Керц?

– Только если это не Керц.

Я подговорил ее на нехорошую вещь – утащить кое-какие реактивы и вещества из лаборатории факультета, где этого добра было больше, чем в нашей. В нашей царили думающие механизмы, древние и современные арифмометры и какие-то особо сложные импортные узлы. Я не слишком верил в то, что делаю и не особо надеялся на успех. Для меня это было не более чем дань уважения Марану, вера в удачу и любопытство. Ни одна из наших книг, даже самых странных, вроде сочинений Хеты Роя, не говорила ни слова о возможности создания организмов из реактивов. Тем более, механических организмов, если таковые вообще возможны. Только бредовые записи Марана утверждали, что железный гомункул вполне реален.

Под вечер зарядил дождь, а потом началась настоящая гроза. Анна сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на то, как я изображаю профессора Омикрона, закатав штанины до коленей, а один рукав до локтя. Я кривил лицо и хмурил брови, и нес откровенную чушь, а Анна смеялась, щурясь и прикрывая рот ладонью. Ее локоны-пружинки дрожали, а за спиной бушевала ночь, изредка разрезаемая трещинами ярких молний.

Я провожал ее в восточное крыло, бережно придерживая за талию. Нас окружала тишина, нарушаемая лишь стонами старых стен, и темнота коридоров. В это время корпус почти пуст, только мы и еще пара чудаков нарушали его покой светом ламп и стуком подошв по растрескавшимся доскам. Сегодня мы были чуть больше, чем друзья, и я поцеловал ее уголок губ, в ответ она обняла меня за шею и исчезла за дверью, на прощание постучав с той стороны костяшками пальчиков. Я постучал в ответ.

В бурю здание общежития казалось кораблем, заброшенным в шторм посреди темного океана. Стены скрипели, выли сквозняки. Где-то наверху стучали ставнями раскрытые окна. Там, за кирпичной кладкой и бревенчатыми перекрытиями раскалывалось небо, обрушивая на острова, оглушающие своим ревом потоки воды, там колыхался океан и бушевал ветер. Я шел в сторону своей комнаты, прислушиваясь к собственным шагам. Иногда эхо голых стен возвращало их, и тогда казалось, что за мной кто-то гонится по коридорам, почти настигая. Я ускорял шаг.

Но совсем другие звуки пробивались вместе с полоской рыжего света из-под моей двери. Я был почти уверен, что закрыл окно и запер дверь, и никого постороннего в комнате быть не может. Но все же далекий, прерываемый треском и шуршанием вой наполнял тупик коридора. Я утер покрывшийся испариной лоб и провернул ключ в замке.

Звуки не стихли. Моя комната была пуста, все вещи на привычных местах, неподвижны, в оранжевом свете, словно насекомые в куске янтаря, иногда будто звери в затаившемся прыжке. Часто в момент паники они казались мне насмехающимися монстрами, превратившимися в унылые предметы обихода, готовые броситься на меня со всех сторон в любой неожиданный миг. Но сегодня я не чувствовал никакой паники. Меня радовало уже то, что воющий за стенами кошмар остается там, а у меня есть теплый свет, кровать и крыша над головой, хоть и капающая в дождь.

Шум от радио, нет причин для беспокойства. Я забыл его выключить уходя, и теперь, настроенное на волну, указанную Мараном, оно принимало помехи в эфире и разряды далеких молний. Я сел на пол возле странной конструкции, не сильно заботясь о чистоте его досок. Когда по точно отмеренным дозам я вплескивал в колбу вещества из списка Марана, украденные из лабораторных шкафчиков тонкими пальчиками Анны, я ожидал поначалу кипения или даже взрыва странной жидкости, но она была неподвижна, приобретя со временем буро-зеленый цвет. Сейчас она поблескивала прожилками серебра, в ее глубине возникали и поднимались наверх крохотные пузырьки. Они обволакивали электроды, проводки и погруженные на дно колбы бессмысленно спаянные вместе радио-платы. Захваченный этим волшебным зрелищем, я едва не пропустил время введения в раствор золотистого порошка, название которого мне было незнакомым, но Маран точно указал, где его можно взять и в каких количествах, будто сам прятал реактивы в заставленных старыми бюро и кипами перевязанных книг шкафчиках в заброшенных лаборантских комнатах.

Я ждал, ссыпая порошок в мутную жидкость, что вот-вот начнется процесс интереснее медленного бурления, и жидкость свернется железной спиралью, составленной из мириад крошечных шестеренок, а в центре застучит латунное сердце. Но ничего подобного не произошло. Порошок лег на дно мокрым металлическим грузом. Только радио продолжало завывать и отзываться на вспышки молний громким треском.

Разочарованный я добрался до кровати и уснул.

***

Меня мучил сон. Обычно я не помнил того, что мне снится, только смутные образы оставались в памяти и развеивались к завтраку. Но не в этот раз. Я шел по мощеным улицам города, залитого светом и дождем. Крупные капли сыпались с низкого неба, а солнце, казалось, висело ниже туч и его неправильный свет искажал цвета и пропорции обычно серого города. Все было грязно-желтым и рыжим цвета глины, кроме мостовой, сохранившей естественный цвет. Я шел с трудом, словно сквозь толщу воды в сторону знакомого гранитного берега, а впереди меня бежал, перепрыгивая с камня на камень маленький человечек. Он был не больше моего предплечья ростом, и кожа его, как и старомодный костюм, отливали медным металлическим цветом. Лица его я не видел, только поблескивающий на солнце затылок. Он говорил мне что-то, но я не мог разобрать. И догнать его тоже. Изредка он, не оглядываясь, манил меня рукой, поторапливая.

Я остановился на краю обрыва. Подо мной покачивалась глубокая вода океана, темная и в то же время прозрачная. Я видел нитки водорослей и микроскопических мальков, а после разглядел то, что поначалу показалось мне илистым дном. В заливе лежала под тоннами воды огромная рыба, куда больше размерами флагмана флота Близнецов. Лежала неподвижно на боку, и потревоженный недавним штормом ил медленно опускался на ее древнюю чешую, костяные жабры темные распластавшиеся плавники.

– Она давно мертва. И почти разложилась, только сердце ее еще живо, – сказал человечек, стоящий рядом со мной и всматривающийся в воду. – Ты можешь ее спасти.

Мертвая рыба бешено вращала огромным глазом, пока его взгляд не остановился на мне.

***

Казалось бы, безумный сон должен был вымотать меня, но я проснулся лишь чуть позже обычного с небольшой мигренью и сухостью во рту. В воздухе стоял запах воска и железа. Радио перестало шипеть и подвывать, его зеленая шкала больше не светилась. Я не рискнул прикасаться к колбе с погруженными в нее электродами. От нее тянуло теплом, а жидкость окрасилась в серебристый цвет и заметно загустела. Мне следовало выплеснуть все это и отнести остатки оборудования и реактивов в лабораторию. Утро прибавило трезвости мыслям, сентиментальность превратилась в смешной призрак в голове. Маран погиб, и чашка смердящей воском жидкости не вернет его из мертвых и не станет достойным памятником его памяти. Но этот уже не казавшийся кощунственным акт пришлось отложить до вечера. Стук в дверь и подсунутое под нее письмо напомнили о важности дня.

Я заполнил нужные документы в канцелярии, оплатил сбор из оставшихся денег и получил билет на пересдачу переводного экзамена. Сдал ставшие ненужными книги и взял новые. Остаток дня провел в библиотеке за переписыванием глав «Механической логики» Адама Бюсси и набрасыванием пометок к тексту, которые должны были помочь в предстоящем экзамене. Удивительно, но набор цифр и замысловатые схемы больше не казались мне сложными. Напротив, я видел в них глубокий смысл. И в сложнейшей схеме параллельного, перекрестного и последовательного переключения рычагов в цепи мне виделась красота создающейся механической мысли.

Я уже упоминал, что в это время Академия почти пуста, а потому библиотека была безлюдна и предоставлена только мне и книгам. И все же смутное движение тем зрением, которое принято называть периферийным, я не замечать не мог. Оно казалось колыхающейся тенью, затем обретшей самостоятельную жизнь вещью. Но все мои попытки поймать ее в поле зрения оканчивались ничем. Она ускользала, чтобы появиться вновь, когда я пытался сосредоточиться. В конце концов я списал все на дурной сон и перестал обращать на фантом какое-либо внимание. Меня больше забавляли размышления Бюсси о том, что механические цепи вполне могли бы быть электрическими, а производительность в расчетах выросла бы существенно при замене десятеричной системы счета на двоичную. Этот комментарий к книге всегда воспринимался как апокриф, фантазия и даже шутка автора. Возможно, я первый за долгие годы, кто уловил в нем здравый смысл. Торопливо вырвав из тетради лист, я принялся набрасывать цепочку алгоритмов и не заметил, как наступила ночь.

У двери меня ждал завернутый в платок кусочек пирога. Анна не застала меня в комнате, очевидно приходя пообедать вместе. Но я не сильно расстроился по этому поводу. Меня обрадовал пирог. Погруженный в работу, я совсем забыл про обед. Что до беседы, когда я увлечен работой – я совсем неважный собеседник.

Закончить длинную цепь вычислений удалось лишь в глубокой ночи. Загвоздка с регистрами памяти долго не давала покоя, но, когда я наконец решил проблему, от ночи оставалась лишь пара часов для сна, а от пирога – пара крошек. Но я не спал, я смотрел на застывшую над крышей Академии и вершинами холмов Планету, когда-то называемую Юпитером. Она заливала ровным светом спящий город и золотила гребни облаков. Призрачный шарик Ганимеда застыл на его фоне стеклянной бусиной. Когда-то декан Керц, разморенный обедом и никак не настроенный на начало лекции, мечтал при нас о том, что связь с людьми оттуда однажды не будет лишь областью радиосвязи. Что арифмометры и разностные машины могут просчитать траекторию для химических ракет будущего, способных доставить туда наших парламентеров, а может даже станут частью этих ракет. Мы посмеивались тогда, но сегодня мне его фантазии не казались забавными. В них была глубокая идея, которую я никак не мог уловить и оформить в полноценную мысль в своей голове. И в попытках сделать это, я уснул.

Обычно в день экзамена меня била дрожь, что вполне понятно, учитывая мое довольно шаткое положение в Академии. Но этим утром я был на удивление спокоен. Меня не расстроили даже серебристые пятна на подушке, которую, конечно же, мне никто не обещался заменить – остаток срока до конца семестра я жил тут на птичьих правах, хоть и платил полную цену. Я с сожалением потер пятна рукавом. Вероятно, странная жидкость в колбе вновь забурлила, выплеснулась и испачкала мою постель. По забывчивости я оставил электроды, и хоть бурление прекратилось, возможно, что какие-то реакции в веществе все еще продолжались. Присев, я всмотрелся в жидкость. Она казалась тяжелым мягким серебром, чем-то вроде ртути, но не отражающей, а поглощающей свет. Одновременно я видел и свое отражение и нечто невесомое, пульсирующее, похожее на живую жилку внутри. Не тревога и не любопытство заставляли меня вглядываться в нее, скорее странное гипнотическое чувство, уговаривающее приближать лицо к стеклу колбы. Лишь далекий голос разума, напоминающий о экзамене, заставил меня оторвать от сосуда взгляд и начать собираться.

Обычно в тревожный день пересдачи я заходил к Анне и получал немного наставлений и участия, но на этот раз остановился у широких дверей, ведущих в восточное крыло. Они казались мне куда больше обычных, а прибитый кем-то из шутников-курсистов сушеный моллюск над косяком отражал полированным панцирем дневной свет. Раскрытые двери настораживали меня. Так мог улетучиться воздух, если давление в восточном корпусе окажется ниже нормы или образуется вакуум. Я удивлялся тому, что двери никто не сделал двойными с кессоном между ними, как на экспериментальных подводных кораблях Близнецов. Наверное, потому сигнальная лампа над шлюзом так отчаянно горит. Я моргнул, и наваждение пропало. В конце коридора послышалась возня, и я поспешно ретировался, прижимая к себе учебники и блокнот.

Наверное, Анна считала, что я избегаю ее и не без оснований, но меня это совершенно не заботило. Заботило другое – выбранный наугад из стопки билет казался издевательски простым. Поначалу я даже решил, что Керц насмехается надо мной, но лицо его оставалось непроницаемо серьезным. Я все же заметил, что для подобных вопросов не требуется времени и ответ я могу предоставить не раздумывая.

Керц удивленно поднял на меня взгляд. В глубине глаз старого морского офицера, сменившего кортик на чернильное перо, блеснуло что-то вроде любопытства и одновременно тревоги. Возможно, он решил, что я намерен прекратить бесполезную борьбу.

– Это стандартная программа для вычислений значений с плавающей запятой, – сказал я. – Подходит для любого арифмометра и разностной машины, и не требует обращения к постоянной памяти, – Я взялся за бумагу и начал торопливо набрасывать строчки алгоритмов. Керц внимательно следил за моими действиями, не прерывая и не мешая, только изредка протирал толстые стекла очков. Думаю, вмешайся он в мои объяснения, я перебил бы его и продолжил. Но он молча расписался в моей карточке и поблагодарив за хороший ответ выпроводил из кабинета.

Мне было радостно, но почему-то не оттого, что я наконец перешел на старший курс и мог теперь выбрать специальность – то, о чем я отчаянно мечтал последние месяцы. Мне следовало немедленно найти Анну и крепко обнять, поблагодарив за поддержку, но перед этим зайти в кондитерскую лавку и купить лавандовых эклеров на оставшиеся деньги. Затем написать письмо матери, но адресованное не ее глазам и ушам, а отцовским. Я не был бы свидетелем того, как разочарование мной сменяется в седой голове угрызениями совести за недостаток веры в мои возможности. Но почему-то я не сделал ни одного ни другого, а причина моей радости крылась в возможность продолжать вычисления до конца дня, не отвлекаясь больше на такую ерунду, как глупые беседы и экзамены.

И все же Анну я встретил. Ее жакет медно-золотого цвета сверкал, как осенний день. Она собиралась в город отправить письма и попить анисового чая на набережной и звала меня с собой, но я отказался. Уклончиво ответил, что с экзаменом все хорошо, но подготовка слишком вымотала меня и остаток дня я собираюсь спать. Она пожала плечами и коснулась моего виска.

– У тебя тут… Ты поранился?

– Пустяки, – я поправил волосы. Висок и правда зудел. Вероятно одно из тех мерзких насекомых, что пробираются в корпуса общежития во время дождя. Торопливо попрощавшись с Анной, я заспешил в свою комнату, ощущая ее растерянный взгляд на себе. Но все тревоги по этому поводу исчезли, как только я закрыл за собой дверь.

***

Он дурак. Старый безмозглый шарж на учителя, притворяющийся сведущим в своем предмете. Не видеть легкость и красоту двоичной системы и считать ее игрушкой глупых романтиков, не знакомых с серьезной механической инженерией мог только человек подобный Керцу.

Я скомкал исписанные листы и начал заново. За моей спиной потрескивал на маленькой конфорке чайник, перекликаясь с ожившим радио. Погруженные в колбу провода покрылись серебристой липкой субстанцией, незримо ползущей теперь вверх к развинченному корпусу приемника. Я работал как одержимый, но краем глаза всегда видел колбу с серебристой жидкостью. Иногда мне казалось, что тонкие, похожие на струны отростки выползают из узкой горловины и шевелятся над ней, переплетаясь, изгибаясь и снова опускаясь в колбу. Но мне не было до этого никакого дела. Сидящий напротив меня за столом Маран следил за моей работой и молчаливо кивал. От язв и нарывов на его голове остались лишь бледные рубцы. Я вытащил из-под его руки чистый лист – один из последних оставшихся у меня, и расчертил его неровной таблицей. В правой части оставил место для выводов, которые незамедлительно начал набрасывать мелкими буквами, сбиваясь с ланга на родную письменность, но Маран остановил меня жестом и приложил ладонь к своей щеке, призывая немного отдохнуть.

Это было неплохой идеей. Я закрыл глаза и открыл их в другом месте. Странное черное небо было повсюду, и на нем горели немерцающие звезды. Я сидел на странном утесе, а острые скалы из грязного льда поднимались надо мной ввысь. Под ногами блестело изрытое трещинами и кратерами рыхлое снежное плато. Я чувствовал чье-то присутствие совсем рядом, повернул голову и обнаружил странного медного человечка, стоящего неподалеку от меня и опирающегося суставчатой рукой на скалы. На его полированном лице был прорезан рот, а маленькие глаза казались очень быстрыми и живыми. Мир оказался совсем маленьким, окруженным бездонным холодным пространством. Я видел белую дугу, изгибающуюся невесомой призрачной аркой в черном небе и растворяющуюся среди звезд.

– Мы на комете, – сказал металлический человек. – Но это не единственный способ перемещаться между мирами.

– Химические ракеты, – сказал я бесшумно, заметив, что даже не дышу.

– Нет. Это только деревянные крылья против настоящего полета птиц. Свободного полета, не связанного ничем кроме собственной воли. Вы копошитесь на островках среди бывших льдов Европы – луны Юпитера, растопленной мантией раздувшегося солнца. Ваши предки тысячи лет назад были богами со сгоревшей в той же мантии солнца Земли, всемогущими и достаточно разумными чтобы уметь приносить любые жертвы ради мечты.

– Земли больше нет.

– И нескольких других планет. Но есть тропический Марс и десятки других миров. Есть ледяные моллюски в недрах Весты и горячие утесы ставшей планетой Луны. Хочешь увидеть все это? Ты можешь увидеть все это!

Далекий стук прервал нашу беседу, мы обернулись в сторону отвесной скалы и увидели дверь.

Я проснулся.

Стук в дверь повторился, уже настойчивее. Торопливо набросив на конструкцию из проводов и серебристую колбу, покрывало, я отправился открывать.

Анна бросилась ко мне и обвила руками шею, едва я приоткрыл дверь. Ее руки были неприятно теплыми. Я мягко отстранил ее от себя и взглянул в обеспокоенные глаза. Заверил, что все хорошо, и пригласил в комнату.

– Мне нужно показать тебе кое-что, – сказал я в ответ на ее тревожные вопросы. Анна некоторое время смотрела на заполненную существом колбу, слегка отшатнулась, когда тонкий усик появился над горловиной и снова исчез, и вопросительно уставилась на меня.

Я говорил и успокаивал ее, и убеждал, что разум в стеклянной колбе вовсе не опасен, даже напротив. Анна попыталась схватить сосуд, но я не позволил и оттеснил ее в заваленный книгами угол комнаты.

– Он – порождение богов, древних богов, которые были нашими предками, и я не позволю тебе навредить ему. Он куда ценнее чем ты, и даже я. Он рассказал мне о вещах, которые не так просто постичь, потому что мы забыли многое, утратили древние знания. Вот эти программы видишь? – я схватил со стола исписанные листы. – Это гениально сейчас, но ничто по сравнению с настоящим знанием. Двоичный код… Я много думал о нем. Он недостаточно эффективен при использовании механических цепей. Нужны электрические, работающие быстрее, чем мы можем представить. Но и этого мало. Представь, что есть не два числа в форме нуля и единицы, а третье, невозможное, сочетающее в себе их оба – вероятность. Насколько ускорятся процессы, ты только представь!

Анна смотрела на меня испуганными глазами. Я заметил, что она косится на дверь. Но отпустить ее я не мог, не сейчас, когда я еще не готов…

– Анна, – Я взял ее за плечи. – Беда любых арифмометров в том, что вычислительная часть обращается к памяти, и это накладывает некие ограничения. А что, если память сама станет вычислителем? Скажешь, невозможно? Но такое уже есть в природе, – Я постучал себя по виску. – Химические ракеты, ведомые живыми разностными машинами, ты только представь! Да, подойдет не каждый разум, как не подошел мозг Марана, но он был болен задолго до того, как нашел путь к знанию. Мой друг написал его руками подробную инструкцию как воссоздать себя и продолжить работу. И я подойду для этой роли, Анна. Я могу быть живым арифмометром! И ты тоже!

Она ударила меня. Я даже не почувствовал боли, но толчок был внезапным и ощутимым, и я на мгновение замешкался. Этого Анне хватило чтобы ускользнуть от меня и броситься к двери.

Преследовать ее было глупой затеей. Я слишком опрометчиво открылся человеку, не готовому принять то, что я сам принял с легкостью и теперь угроза нависла над нами обоими: мной и металлическим человеком, имеющим вне моих снов совсем иную форму. Схватив колбу и аккуратно вытянув из нее электроды и провода, я бросился вон из своего жилища.

***

С каждым шагом все больше удалялся я от обвитых плющом древних стен Академии. Я нисколько не сомневался в правильности своего решения, небезосновательно полагая, что о моей работе и моем гомункуле уже стало известно, а значит нам обоим может быть причинен вред. И все же меня грела мысль о том, что даже в таком испуганном и растерянном состоянии я намного умнее их всех и точно знаю, что делаю, в отличие от болванов профессоров.

Гремучий залив находился совсем не там, где я видел его во сне. Он вовсе не граничит с городом или ветхими строениями Академии, а отделен от любопытных глаз грядой острых скал, за которыми плескались волны. В свете Планеты вода казалась черной смолой. Говорили, что дно в этом месте настолько глубокое, что никто не знает точно, есть ли оно вообще, а сам залив пользовался дурной славой. Никто не хотел селиться тут и строить своих жилищ, даже вездесущие рыболовы не привязывали здесь лодок, и порт, хоть лучше места не найти, никогда не предлагалось построить тут.

Взобравшись на скалы, я оказался на краю обрыва, под которым тяжело покачивалась вода, отражая свет Планеты и подсвеченные ей облака. Глубина, как и высота над ней, не пугали меня. Я был уверен в том, что отсюда из толщи воды шли те радиосигналы, что побудили взвесь реактивов и металлов соединиться в нужную структуру. Там на дне лежала мертвая рыба, которую мне следовало оживить. Рыба, способная летать среди звезд.

Гомункул вытянул серебристые усики, почуяв знакомое место. Затем повернул их ко мне. Я не сомневался, что он не причинит мне никакого вреда, скорее напротив… Меня окликнули. Голос Анны я узнал и решил было, что она образумилась и способна теперь выслушать меня до конца. И я забыл про осторожность, хоть и заметил бредущего за ней декана Керца, опирающегося на трость. Трость, обрубок руки… Мне и впрямь нужно было быть осторожнее. Он ударил словно молотом, едва приблизился ко мне, хотя я рассчитывал легко оттолкнуть его с пути. Но декан Керц вдруг снова превратился в боевого офицера Керца. Пошатнувшись на краю, я едва удержался. Мне следовало прыгнуть вниз, но Керц нарушил мои планы. С поразительной легкостью он уложил меня на холодные камни и прижал шею коленом. Здоровой рукой вырвал колбу из моих пальцев.

Анна стояла рядом и в ужасе прижимала ладони ко рту. Я пытался закричать, но не смог выдавить из себя ни звука.

– Помоги, – сказал он Анне, все еще удерживая меня на земле. Я слышал, что он рылся в кармане и пытался повернуть голову, но она оказалась намертво до боли в костях, прижатой к камню. Лишь на миг сверкнула в свете Планеты колба, а потом полетела на землю и разлетелась тысячей осколков. Я закричал от дичайшей боли в голове. Но Керц не обращал на меня никакого внимания. Он открутил крышку пузатой фляги и брезгливо морщась принялся поливать едкой жижей гомункула, отчаянно пытающегося отползти к краю обрыва. Затем отпил из фляги глоток сам и, нагнувшись к самой земле, щелкнул кремниевой зажигалкой.

– Переверни его, – сказал он Анне, но я больше не сопротивлялся. Жгучая вода полилась мне в горло.

– Это поможет ему? – услышал я голос Анны.

– Нет. Просто притупит боль и поможет уснуть. Старый добрый ром.

Меня отпустили, но я не хотел вставать, хоть и мог. Я чувствовал, как рука Анны погладила мою щеку и шею.

– Что с ним произошло?

– Это нехорошее место, – сказал Керц после недолгого молчания. – Говорят, что когда-то очень давно, в темные века, сюда упал космический камень, а другие утверждают, что это был звездный корабль наших далеких предков. Может, он и сейчас где-то там, на дне, и пытается вернуться обратно. Кто знает? В любом случае, нам лучше не задумываться о таких вещах и забыть эту историю как можно скорее. Наши всемогущие предки были не великими гуманистами. Что бы ни хотел сделать с бедолагой Густавом живой корабль – использовать его как топливо или как арифмометр для расчетов, – это был бы уже не Густав. Впрочем, мы слишком углубились в ту область, которой лучше не касаться, – он вздохнул и убрал флягу в карман. – Нужно собрать все записи в его комнате и сжечь. И если осталось что-то подобное этой полуживой мерзости, – он ковырнул серебристые хлопья возле моего лица, – их тоже.

– С ним все будет в порядке?

– Не сразу, но да. Думаю, да.

***

После грозы, море снова было спокойным. Затем зарядили дожди. К концу недели пришли отголоски Большой волны, без устали катящейся вдоль экватора, и снова стало тихо.

Я смотрел в окно на покачивающееся под телом Планеты море. В стекле отражались лампа, заваленное книгами бюро и сутулая спина декана. Оторвавшись от работы, он снял очки, переложил мою руку на подлокотник кресла, чтобы не затекала, и вздохнув поднес к моим губам чашку остывшего чая.

– Вот и хорошо. Сегодня уже лучше. Сегодня вижу, что ты понимаешь меня. Когда-нибудь снова будешь измываться надо мной своими глупыми попытками пересдать экзамен, – он засмеялся и вдруг спохватившись торопливо прикрыл бумаги на столе корешком большой книги. Но шаги за дверью – лишь вечерний обход коменданта. Анна вернется только через час.

– Я понимаю многое в твоих записях, я же не такой болван, каким кажусь. Но не все. Но не беспокойся. Однажды эти записи принесут пользу. Может не через месяц, и даже не через год. Может, когда не будет уже ни тебя, ни меня.

С трудом я снова повернул голову к окну. Там лежало спокойное и умиротворенное море. Вдали короткой вереницей уходили на дежурство броненосные корабли. Один за другим они скрывались за черной скалой, похожей на мертвую рыбу. А над ними мерцали звезды. Где-то среди них шуршали панцирями в глубине горных пород ледяные моллюски. Где-то там раздавались голоса прошлого, таились великие чудеса и жестокие тайны.

Ночной визит

Два года назад на скалистом берегу Исланда стоял старый маяк. Сейчас там можно найти только руины и старую кованую ограду, от которой разбегаются к волнорезу и смоляным пирсам мощеные дорожки. Но я еще помню, как его каменная громада разрезала закатное небо, а теплый свет окошек лился в ночь и освещал путь даже тогда, когда с маяка сняли фонарь и зеркала. Поначалу казалось, что маяк теперь необитаем, но поутру можно было заметить одинокую фигурку смотрителя, спускающуюся к пристани и через четверть часа возвращающуюся обратно. Вечерами в окнах зажигались масляные лампы и возвращали старым стенам жизнь. Если не спускать со строения глаз, то ближе к полуночи, когда небо становится черным и прозрачным, а над скалами встает серп Планеты в сопровождении призрачных Ганимеда и Каллисто, можно было заметить бредущую вдоль берега фигуру, почти неразличимую на фоне высоких тяжелых валунов. Фигура шла медленно, словно сгибаясь под тяжестью собственного плаща и намокшей вязаной шапки под широким капюшоном. Незнакомец всегда проходил мимо, затем возвращался к маяку, обходил его вокруг и только после этого делал три увесистых стука в дверь. Открывали не сразу, но всегда. Не было ни ночи, чтобы хранитель не приоткрыл двери и не впустил незнакомца, как и ночи, когда бы тот не появился на берегу.

Но в тот год, когда судьба связала меня с маяком и его тайнами, я ничего не знал ни о незнакомце и его странном ритуале, ни о том, что маяк уже доживает последние дни, уступив место коротковолновой радиовышке. Мне нужна была работа и как можно скорее, учитывая мое крайне бедственное положение. В поисках вдохновения для своих эскизов я прибыл на рубиновые берега Исланда, имея с собой лишь пару сотен талеров, выходную рубашку и гору неуемного энтузиазма, и очень скоро меня постигло разочарование. Художников «мертвой природы» тут было куда ли меньше, чем крачек, гнездившихся в ржавых скалах, и каждый из них имел твердое намерение оставить посещение острова яркой страницей своей жизни, в которой помимо того было место хорошей работе, семье или наследству отца. Очень поздно я понял, что остров хорош как муза, но никуда не годен в роли постоянного дома. Деньги быстро закончились, включая отложенные на паром. Продать картины тем, кто видел красоту багровых скал с восхода солнца и до позднего вечера, никак не получалось. В конце концов я отправил эскизы почтой своему приятелю в художественную галерею, надеясь получить хоть немного денег с предстоящей выставки, и принялся ждать, попутно подыскивая хоть небольшой временный доход.

На объявление о работе я наткнулся случайно. Здесь, на острове не слишком большом и населенном, не принято было ставить доски объявлений, и новости перекочевывали от рыбака к продавцу, от пекаря к часовщику, от мельника к отставному гарнизонному вояке, охраняющему теперь склад с рыбой, и круг замыкался. Внезапно белый листок на двери знакомого бара заставил меня остановиться, вчитаться в полузнакомые строчки южного диалекта, а затем быстро отцепить его от крашеных досок и сунуть в карман. Уже к вечеру, как минимум за час до обозначенного в объявлении времени, я топтался на невысоком пороге маяка и ковырял ногтем его сырые, блуждающие стены. Маяк был невысок, но основателен в своей постройке: не дерево, а чистый камень, массивный у основания и покрытый слоями штукатурки. Он стоял не меньше сотни лет, прежде чем я постучал в его двери.

Но дверь внезапно открылась сама. Я увидел поднимающуюся наверх лестницу и груды коробок, стоящих под ней. Некоторые оказались опечатаны. Странный округлый предмет, испугавший меня сначала тем, что в нем шевелилось мое искаженное отражение, оказался старой сгоревшей лампой.

– Поднимайтесь, – услышал я голос за спиной. Коренастый старик с рыжей бородой прижимал к груди корзину с рыбой и моллюсками и никак не мог протянуть руки для пожатия. Я только кивнул в знак приветствия, но остался внизу.

– Вы же насчет работы, ведь так?

Я рассеянно кивнул.

– Сразу скажу, что работа временная, пока не прибудет инспектор Конкордии и такелажники и не заберут весь этот хлам на материк. Все оборудование маяков – собственность Конкордии, под чьим бы флагом ни был остров, вы же знаете, да? – и, не дождавшись ответа, продолжил: – Все давно разобрано и упаковано, даже частично опечатано. Все, что нужно, – хранить эти коробки и фонарь до прибытия инспектора. Конечно, желающий посягнуть на эту груду металла тут вряд ли найдется, но таков порядок.

Он замолчал. Я тоже, ожидая информации об условиях, но незнакомец только протянул мне две сотни талеров и указал наверх.

– Там есть спальня и кухня. Даже кое-что из книг сохранилось. Я связался с властями Конкордии, и они пообещали команду через две-три дня, но, зная этих бюрократов, задержится все не меньше чем на неделю. Если к выходным не появится инспектор, дам еще сотню.

Меня это вполне устроило. Особенно бесплатный ночлег и уединение, не говоря уже о хоть и небольших, но очень необходимых деньгах.

– Вы бывший хранитель? – спросил я, принимая деньги.

– Нет, разумеется. Я Марк, комендант порта, хотя смотрителя знал хорошо. Бедолага скончался пару дней назад. К счастью, не тут – можете не осматриваться. Не выдержало сердце при подъеме на холм, как сказал лекарь. Но не удивительно: оттрепал нас, мальчишек, за уши, уже не имея на голове и в бороду ни единой неседой волосинки.

Мы помолчали. Спохватившись, Марк выдал мне ключи и поспешно удалился, оставив меня наедине с тишиной стен, шумом прибоя за окнами и одиночеством, в котором копошились демоны вдохновения.

Может показаться, что подобная работа способна внушать лишь скуку и смертельную тоску, но это было не так. Не обремененный обязанностями вроде необходимости следить за фонарем, лишь недолгое время я провел созерцая белые стены и скудную мебель, отгоняя от себя мысли, что те несколько талеров, полученные за охраны руин, не совсем заслужены. Но потом я поднялся наверх по узкой винтовой лестнице в световую камеру, и остров, который казался мне пошло-безвкусным серым плато в обрамлении рубиновых стал, предстал в совершенно новом свете. Отсюда любители маратели холстов казались назойливыми насекомыми, склизкими рачками, забравшимися погреться на плоские камни из морской пены. Я же наконец разглядел то, что недоступно с берега – исполинский каменный глаз без зрачка с мертвой серой радужкой в окружении воспаленного века среди пенной чешуи безбрежного океана. Если океан Европы жив и сам по себе чудовище, полное других чудовищ, то Исланд – его око, устремленное своим взглядом в низкое небо. Выхватив из-за пазухи альбом, я немедленно принялся набрасывать мелками открывшееся мне явление, пока сгущающиеся сумерки и поднявшийся ветер не загнали меня обратно в нутро маяка.

Старик был запаслив, особенно по части травяных сборов, заменявших чай, к которому я так привык на островах Архипелага. Не разбираясь в таких премудростях, я смешал сразу несколько особенно ароматных и залил кипятком из пузатого чугунного чайника. Долгие вечерние часы я проводил под шум закипающего чайника, шелест прибоя и перекладывания исписанных мелким почерком журналов. Бывшему хранителю было скучно, и тогда сухой текст его записей обрастал налетом беллетристики, витиеватых описаний и предположений о природе шумов, иногда доносившихся из глубин моря. Встречались и рисунки. Хранитель рисовал плохо, и это забавляло меня: неуклюжие борющиеся с волнами шхуны, потрепанные непогодой дирижабли с полусдувшейся обшивкой и оборванными канатами, смотрящие сквозь прозрачные волны пустые глаза кракенов… Некоторые картинки показались мне забавными, и я перерисовал их в свой альбом.

Остальное пространство маленькой жилой комнаты занимали тяжелые куртки и сапоги, фляги с питьевой водой и полки с лекарствами: порошки в скрученных бумажках, россыпь белых таблеток, колбы с микстурами и стеклянный шприц со сломанной иглой – вероятно, прежний хозяин сильно болел, но не собирался сдаваться. Предаваясь изучению чужих вещей и наслаждаясь видами острова под закатным небом, я не сразу услышал настойчивые удары в дверь. Тем не менее, они доносились снизу все отчетливее и громче. Первым моим порывом было затаиться и не открывать дверь, но наверняка ночной гость видел мою тень в окне. Да и сам свет лампы явно выдавал мое присутствие.

Прихватив со стола нож для бумаги, который вряд ли можно было посчитать серьезным оружием, скорее вещью для самоуспокоения, я направился вниз.

Незнакомец не выглядел грозным или опасным. С его плаща капала вода, хотя за стенами царило безоблачное небо. Ниже меня на голову как минимум и руки пусты. Сухощавые, словно ветки, торчат из широких рукавов. Он не прятал их в карманах, скорее нервно перебирал пальцами перед собой, словно искал невидимую пуговицу на плаще. Очень бледное лицо покрывали частые, но неглубокие морщины.

– Чем могу помочь? – спросил я.

Незнакомец прищурился, всматриваясь в мое лицо, затем опустил руки и вздохнул. Мне показалось, что он сильно чем-то разочарован или раздосадован, хотя его белое лицо оставалось непроницаемо спокойным.

– Видимо, я опоздал, – сказал он.

Он собирался уйти, но его изможденный вид заставил меня остановить его. Я неловко ухватил незнакомца за рукав и вдруг почувствовал, насколько он невесом, а значит, вряд ли опасен. Вероятно, так же болен, как и смотритель маяка.

– Вы, стало быть, приятель господина…

– Люмус. Я называл его так. Он был хорошим человеком и вполне заслуживал того, чтобы его проводили достойно, не в тишине одиночества. Но, видимо, я все же опоздал.

Я вздохнул в знак поддержки, огляделся и виновато развел руками.

– Я как раз собирался пить чай. Если вы не против, составьте мне компанию. Вы совсем промокли.

Незнакомец с удивлением осмотрел свой плащ и, пожав плечами, вошел.

– Там наверху…

– Я знаю, спасибо.

Он поднялся, не дожидаясь меня, что могло бы смутить меня, но не сегодня. Я работал тут меньше суток, и эти будущие руины еще не стали моим новым, пусть даже временным, домом. Из моего тут были только неразобранная дорожная сумка на кровати и блокнот с эскизами, задолженный карандашом. Даже чай я пил из алюминиевой хозяйской кружки.

К чаю незнакомец притронулся не сразу. Поначалу только грел пальцы о горячий металл. Плащ он не снимал и в свете масляных ламп казался бесформенным черным грибом, выросшим в сыром углу. Плащ и следы на полу немного подсохли, и мне теперь было неловко лишь от того, что эту комнату, да и маяк в целом он, скорее всего, знал куда лучше меня. Будто в гостях у собственного гостя. Я поёжился и снова поставил чайник на засаленный конфорку.

– Вы дружили с ним?

Незнакомец поднял на меня взгляд и непонимающе качнул головой.

– Я про бывшего хранителя. Я думал, что вас многое связывало.

– Как и всех нас: желание проснуться утром, быть выслушанным и по возможности сытым. Но если вы говорите о дружбе, то, скорее всего, так и было. В вашем понимании, разумеется.

– Думаю, если человек был вам дорог, то это явный признак дружбы…

– Он был мне безразличен, – перебил мой собеседник. – Я всего лишь хотел достойно проводить его.

Незнакомец явно был не в себе, но его щуплое телосложение и измождённый вид никак не нагнетали угрозы. В конце концов, я просто похвалил себя за радушие, хотя и намеревался как можно скорее проводить незваного гостя домой.

– Как мне обращаться к вам? – спросил я.

– А на что я похож?

Я усмехнулся.

– Ну, если честно, то на страшный сон, – сказал я, никак не желая обидеть гостя. Просто сравнение показалось мне забавным.

Незнакомец серьёзно кивнул.

– Что ж, пусть я буду Сон. Меня устраивает. Это на островном ланге, верно? На конкордийском вы назвали бы меня Сомей. Тоже красиво, хотя всё ещё далеко от моего настоящего имени, – он наконец отхлебнул горячий чай и сжал тонкие, почти прозрачные губы. – Вы придаёте именам слишком большое значение, будто в них есть какой-то сакральный смысл. А по сути имя – не более чем инструмент для обращения. Даже для идентификации оно подходит не всегда. Я мог бы взять пять-десять имён, каждое на определённый случай жизни, и это было бы куда удобнее, чем носиться с ничего не значащим присвоенным с рождения прозвищем, к тому же ещё и не уникальным.

Я усмехнулся.

– Видимо, в таких вот беседах вы и коротали время за чашкой чая?

Собеседник пожал плечами.

– В основном говорил я. Люмусу говорить было тяжело – болезнь совсем подкосила его в последнее время. Мне иногда казалось, что это незримо заразный недуг, которому подвержено всё, что есть под солнцем. Вековой маяк начал разрушаться в тот год, когда Люмус почувствовал себя неважно. Хотя, наверное, я преувеличиваю. Ни в том, ни в другом нет никакой мистики, приятель. Здание, стоящее более века на морском берегу, продуваемое всеми ветрами и разъедаемое солью, рано или поздно превратится в руины. Человек, проработавший десять лет на опреснителе, тоже станет рухлядью, пусть даже и попытается вовремя найти работу побезопаснее. И всё же у Люмуса была не жизнь, а книга гордости и славной истории: столько лет делать всё, чтобы снабжать остров питьевой водой, постепенно разрушаясь, а потом указывать кораблям путь в ночи мимо острых скал.

Я подлил в кружки крепкий, пахнущий терпкой травой чай, пододвинул одну собеседнику и усмехнулся.

– Неужели вы жалеете о том, что не прожили свою так же?

Сон сделал большой глоток и вытер губы мокрым рукавом плаща.

– Видите ли, я понятия не имею, как прожил большую часть жизни. Это настолько угнетает, что я восторгаюсь даже чужой смертью.

– Разве так бывает?

– Если признать тот факт, что я не человек, то вы поймёте, что в жизни бывает и не такое.

Мой собеседник никак не производил впечатление человека безумного или временно потерявшего рассудок. Я украдкой вглядывался в его глаза, намереваюсь увидеть бегающий взор, нездоровый блеск или отсутствующий рассеянный взгляд. Но нет, Сон казался вполне адекватным, хотя и несколько отрешённым. Он говорил не с отчаянной убеждённостью, доказывая свой взгляд на мир, а с той непосредственностью, с которой люди говорят о праздных обыденных вещах. У моих коллег по колледжу искусств в глазах было больше безумия, чем у моего собеседника. Вдруг я понял, что это лишь часть игры.

Мало ли импозантных и пропитанных неуёмной фантазией личностей, которые видят выход для своих безумных выдумок не в шершавой бумаге дешёвых книг, а в сочинительстве историй, которых с серьёзной миной можно ввернуть в любой разговор. Такие истории хороши как ядро для диспута, а рассказчики обычно – та жемчужина большой компании, которая украшает её наравне с граммофонной музыкой, парой-тройкой контрабандных конкордийских сигар и бутылочкой односолодового виски. Но в нашей компании были лишь я и он, и всё же я принял правила игры, поддержав рассказчика вполне серьёзными вопросами. В конце концов, когда я окончательно разочаруюсь в натюрмортах, проза, возможно, примет меня в тёплые дружеские объятия.

– Резонно спросить, кто вы, – заметил я. – И заодно о том, следует ли мне опасаться вас, говорить о вас и, что понятно исходя из странности беседы, верить ли вам.

– Всё только в ваших руках. Как раз ничто из того, что вы спросили, не имеет никакого значения. Кроме вполне определённого вопроса – кто я, если не человек. Ну, чтобы не пугать вас ещё больше, а я вижу, что вы несколько встревожены и смущены, скажу для начала, что я разумный, и это уже наполовину сближает нас с вами. Sapiens – если угодно, как написано в очень древних книгах, переживших Тёмные века.

Я уклончиво кивнул и поднял руки.

– Это абсурдно. Эволюция старой Земли выдала лишь один разумный вид, проживающий сейчас на трёх лунах Планеты – и это человек.

Сон тяжело откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он не был раздражён, скорее разочарован моей репликой. Над ним в свете тёплой лампы вились мелкие ночные мошки.

– Что за глупости. Уже к тому моменту, как у вас появились племена и зачатки гуманизма на старой Земле, уже существовало как минимум два разумных вида. Хотя по некоторым книгам, хоть я и считаю их апокрифами, даже три. Неандерталец не был двоюродным братом своего более универсального конкурента. То были два разных человечества, правда недолгое время. Хомо уничтожил и поглотил конкурента. Так что ваше утверждение о единственном разумном виде никак не оправдано.

Я отмахнулся.

– То история древних времён и к нашему разговору имеет очень косвенное отношение. Не будете же вы всерьёз утверждать, что вы потомок неандертальца.

Сон улыбнулся.

– Скорее уж вы. В ваших генах намертво засел ваш же древний враг и конкурент. Но не будем об этом. На старой Земле ещё до катастрофы жили существа очень близкие к полноценному интеллекту: китообразные, моллюски… Что говорить, насколько нам известно из записей старых радиосообщений, афалины были переселены на Каллисто и Ганимед и до сих пор живут там, меняя свою биологию и разум. И если на Ганимеде они всё ещё пленники прибрежных вод и человека, то после того, как замолчал Каллисто, они остались предоставлены сами себе. Не удивлюсь, что без человека за миллион-другой лет мы получим луну Планеты, заселённую разумными афалинами и белухами.

Вы афалина?

Сон внимательно взглянул на меня, затем рассмеялся сиплым голосом, переходящим в кашель.

– Вы забавный собеседник. Как же мне не хватало ноток юмора в моих монологах. Люмус прерывал меня только кашлем и предложениями покурить.

Я спохватился и полез в ящик, набитый всякой всячиной, включая аккуратно завернутые в бумагу конкордийские сигареты, но Сон остановил меня.

– Благодарю. То был скорее ритуал. Я относился к нему как попытке развеять скуку и одиночество Люмуса.

– Так кто же вы, если не человек? Мы уже поняли, что не дельфин и не неандерталец. Неужто автоматон?

Меня забавляла эта беседа. Особенно радовало то, что Сон оставался дружелюбным и не проявлял признаков агрессии. Похоже было, что он тоже рад новому собеседнику, которому можно повторить очевидные для него самого вещи.

– Я не человек, но это и не означает, что вы настоящий человек. Настоящее человечество жило на Земле, пока раздувшаяся мантия Солнца не превратила ее в стеклянный шарик. Но к тому времени они достигли такого величия в покорении всех наук, что целые пантеоны богов задохнулись бы от зависти к их невероятной мощи. Что осталось от этого величия, едва остатки людей-богов переселились на три луны Юпитера? Да мало что. Темные века уничтожили почти все, и теперь мы прозябаем в эпохе пара, шестеренок и радио. Но скажи мне, действительно ли ты считаешь себя хоть какой-то отдаленной родней тем лишенным страха, морали и границ существам, которые когда-то покинули Землю? Так что ты – такой же пришелец, как и я.

– Но это никак не отвечает на вопрос, кто вы такой.

– Верно. Я житель Европы. Настоящий обитатель Европы. Или, как это будет по-вашему, абориген.

***

Мне доводилось общаться с «аборигенами». Наш учитель портретной живописи, мастер Жар, частенько выписывал нам пропуска в больницу для душевнобольных, чтобы научить извлекать из внешнего образа внутреннюю природу сознания и перекладывать ее на бумагу. Те бедолаги были тихими и погруженными в свои мысли, часть из них, конечно же, называла себя истинными европеанцами. Но в логике тех несчастных всегда был просчет – их тело, приспособленное к условиям высокой гравитации, объем их легких и кожа, рассчитанная на более жесткое излучение.

Это тело – не мое. Точнее, оно часть меня, но, согласитесь, оно достаточно нелепо как для старых, так и для новых условий климата на Европе. Но не бойтесь, я не захватчик тел из нашей дешевой развлекательной литературы и никакой не паразит, хотя определенное сходство есть. И по странной, но справедливой иронии, мы можем контролировать только больное тело, иммунная система которого не в состоянии с нами справиться. Наверное, вы в ужасе. Но, поверьте мне, человек, с которым ты говоришь сейчас, был бы обездвижен и пребывал бы в полном беспамятстве уже больше года, а я даю ему возможность жить почти полноценной жизнью.

– Захватит его волю! – резюмировал я. Мне нравилась эта игра.

– Вы мыслите слишком примитивно. Он не пленник, а я не тиран и не мучитель. Конечно, я мог бы вернуть это тело ему, но вряд ли бы он справился даже с тем, чтобы согнуть палец. Повторюсь – он болен и давно утратил возможность управлять собственным телом. Он пребывает в покое, получая все, что ему нужно, и даже иногда разговаривает со мной.

– Это больно?

Сон приблизил кружку к уху, словно на слух проверяя температуру воды, а затем осушил ее в три глотка.

– Это незаметно. Мы полипы, живущие в рубиновых скалах, и, насколько мне известно, Исланд – единственное место, где сохранился мой вид. Мы в воде, но не уплываем далеко – океан опасен для нас, подходят лишь мелководья и лагуны. Почти все мы гибнем в кипятке, – он постучал кривым ногтем по кружке, – или кислоте желудков. Оставшихся убивает иммунная система. Лишь ничтожная часть способна закрепиться в организме и начать процесс преобразования, но и на это уходят десятилетия. Чаще хозяин успевает умереть прежде, чем мы сформируем нужное количество синапсов и нейронных связей для второго сознания. Но бывают и исключения.

– Вы?

– Я.

Я посмотрел в окно. Лазурное небо расчертили полоски белых облаков. По линии горизонта бесшумно двигался корабль.

– Зачем вам это?

Он усмехнулся и пожал плечами.

– Думаете, мы хотим вас завоевать? Нам даже контакт не нужен. Нам нужна тихая жизнь в уединенном месте в вечной борьбе, в которой погибают миллиарды, чтобы несколько счастливцев смогли увидеть свет таким, какой он есть, прикоснуться к чему-то руками, почувствовать воздух кожей, прожить ту малую часть жизни, которая отпущена хозяином.

– Да это же целая религия, – воскликнул я.

– Так и есть, – он мягко взял кружку с недопитым чаем из моих пальцев. – Вот, смотрите.

Поначалу мне показалось, что над темной поверхностью чая поднимается легкий пар, но, присмотревшись, понял, что это не так. Легкая дрожь пробежала по моему телу, покрывая его капельками холодного пота. Я взглянул на кочергу, стоявшую возле погасшей печи. Сон перехватил мой взгляд.

– Я же говорил, что не опасен для вас. Скорее наоборот. Но вы мне не верите. В вашей природе искать опасность во всем, даже в глотке безобидного чая.

Над кружкой поднимались тонкие невесомые нити, тоньше волоса и прозрачные как стекло. Они слабо трепыхались, вытягиваясь вверх, и тут же опадали.

– Это споры. Почти все они умрут в течение минуты. Никаких шансов и никакого будущего. Вы же понимаете это?

– Да, – выдавил из себя я.

– И именно поэтому хотите ударить меня кочергой?

Я попытался перевести дух и успокоиться, но жестяная кружка, к которой я больше не притронусь никогда, притягивала взгляд и не давала прийти в себя.

– Что вас беспокоит больше: наш странный внешний вид, то, что мы можем временно захватывать разум смертельно больных людей или то, что на Европе есть еще один разумный вид, кроме вашего? Последнее тяготит куда больше, верно? Я это могу понять, я давно изучаю людей и уже почти живу их логикой и мыслями. Вас напугали тянущиеся к свету споры? Представьте, как напугали нас падающие с неба корабли три тысячи лет назад? Тогда мы походили на огромных медуз, дрейфующих в зеленых волнах под небом, которое тоже было для нас чем-то новым. Бледно-желтый свод вместо вечных толстых льдов.

Для нас стало слишком много света, ведь вечный мрак исчез. Океан стал теплее, а вверху появился горячий желто-розовый шар.

– И это испугало вас?

Сон покачал головой.

– Мы любопытны по природе. Сотнями лет мы плавали среди погруженных в глубины древних руин и осматривали небесные корабли, похороненные там же и принадлежащие расам, куда более старым, чем вы и даже мы. Нам не дано летать среди звезд, как и вам теперь. Мы не знали этой технологии, а вы ее успешно утратили. И вряд ли вернете когда-нибудь.

– Почему вы так уверены в этом? – разговор начинал меня забавлять. Я все еще не упускал из виду кочергу и держался подальше от кружки. Но независимо от того, абориген океанов передо мной или искусный фокусник, его рассказы мне нравились.

– Пресная вода, мой друг. Ирония судьбы: на Европе воды куда больше, чем где бы то ни было в Солнечной системе, ну, может, кроме Юпитера, но вся она соленая и только ничтожная часть пригодна для питья. Дожди, небольшое количество опреснителей и пара рек – вот и все, что у вас есть. Это сдерживает популяцию людей на Европе в пределах пяти миллионов. Против двухсот миллиардов ваших предков-полубогов. Ваш разум хоть и индивидуален в отличие от нашего, все же он требует некой критической массы для сохранения высоких знаний и преумножения их. А потому все, что мы можем – любоваться оранжевыми закатами и смотреть на полосатую планету в небе еще тысячи лет, пока мантия Солнца не доберется и сюда тоже.

За окном сгустилась ночь, наполненная ночными шорохами. Я вдруг понял, что не желаю ухода моего собеседника, хоть и панически боюсь его. Под молчаливым взором Сна я приготовил бутерброды с соленой рыбой. Обтертый куском брезента нож остался лежать на столе будто случайно. Сон усмехнулся.

– Вы не доверяете мне? Все еще думаете, что я хочу захватить ваше тело, если уж мое разваливается на части?

– А это не так?

– Ну, если вы смертельно больны, то я бы подумал над этим.

Я не понимал, шутит он или нет, но на всякий случай сжал губы в подобие улыбки.

– Зачем вы пришли? – спросил я.

– А это не очевидно? Избавить вас от чувства вины.

– Вины?

Сон приоткрыл окно и выплеснул чай с остатками уже мертвых спор в сырую ночь.

– Этот мир был наш. Да, холодный и темный, но мы были счастливы в нем. Но потом пришли теплые космические ветра и растопили льды, дав нам небо и еще больше согрев океаны. Тут постаралось солнце, хотя я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что вы что-то сделали с ним. Процесс вздутия мантии был слишком быстротечным. Мы постепенно приспосабливались к незнакомому нам теплу, но вот небеса запылали. Вам было недостаточно воды, вам необходима была суша. Сотни астероидов, сбитые с курса, устремились сюда, и это было настоящим адом. Наш мирок разрывался на части, океаны закипали, волны высотой в километры закрывали небо. Шторма разрывали наши аморфные тела. Не уцелел почти никто, кроме наших глубоководных собратьев, не похожих на перламутровые купола. Эти крохи жили на огромных глубинах и пережили катастрофу. Но за ней пришла другая. Новые формы жизни, земные формы, выпущенные в океаны. Мы стали для них кормом и целью для охоты. Что вспомнить еще? Чудовищных размеров испарители, преобразующие атмосферу, шумы кораблей, отходы фабрик. Мы уже не в состоянии бороться за свой мир, только выживать в нем, хотя и это у нас удается плохо. Нам не нужен контакт, нам нужно спокойствие.

Он снова покосился на нож и вдруг откинулся на спинку кресла, расправив плечи.

– И все же я вижу некую справедливость. Большая часть ваших кораблей была разбросана и уничтожена солнечным штормом, большая часть знаний исчезла навсегда. Вы в той же ситуации, что и мы – горсточка прикованных к океану и голым камням людей, пытающихся выжить и ждущих неизбежного прихода жара солнца. Ирония. Но я говорю это не со злорадством, а с сочувствием. Вы не должны винить себя. То человечество, сделавшее плохие вещи с Солнцем, своей родной планетой и моим миром тоже – его больше нет. Вы лишь походи на них внешне, как мои глубоководные предки были похожи на живые купола мелководий. Но мне не за что вас ненавидеть.

– Вы не хотите даже извинений? – спросил я, но Сон не сказал больше ни слова. Он поднялся и застегнул плащ. Некоторое время я слышал его шаги внизу на лестнице, затем хлопнула дверь.

***

Последние дни моей работы на маяке стоял удивительный для этих мест штиль. Море лежало за рубиновыми скалами тяжелым прозрачным стеклом, в глубине которого застыли мальки, веточки водорослей и мелкие крупицы ила. Над морем висело такое же прозрачное небо.

Марк молча протянул мне конверт и поднял воротник, спасаясь от вездесущей сырости.

– Я договорился с конкордийской инспекцией. Еще пару дней ты можешь пожить здесь. Оборудование уже вывезли, а опечатать здание они могут и перед отбытием, совершенно необязательно делать это сейчас.

Я кивнул.

– Да, это было бы очень кстати. В четверг отправлюсь паромом на материк.

Мы помолчали. Я осмотрелся. Отсюда снизу остров выглядел удручающе – низкие безвкусные постройки, серость камня и островки мха. Только красноватые скалы, прозванные рубиновыми, немного украшали пейзаж.

– Я видел странного человека, – сказал я.

– Догадываюсь, о ком вы. Они дружили много лет. С тех пор еще, как познакомились на опреснительной фабрике. Химия съела его товарища быстрее, чем хозяева поняли, что не со всякой дрянью можно работать без защитных масок. Так что маяк был ему и новой работой, и лазаретом. Приятель заглядывал к нему почти каждый день, но, видимо, любопытство или одиночество привело его и к вам, когда друг и собеседник отправился к праотцам. Да и ему самому осталось не так много, несмотря на меры предосторожности. Не даром же фабрику закрыли, – Марк высморкался в скомканный платок и убрал его в карман. – Что бы там ни использовалось в этих чанах, оно губило кости, кровь и это, – он постучал себя пальцем по виску. – Медленно сходить с ума и ощущать это…

Марк замолчал. Я тоже. Набежал легкий ветерок, пошевелив холсты одиночек-художников на плоском берегу. Кто-то погнался за сорванной с головы шляпой.

– Вы можете навестить его, если хотите, – спохватился Марк. – Его дом в конце улицы, я могу показать.

– Нет, благодарю, – ответил я после недолгих раздумий.

Марк понимающе кивнул.

– Скажите, а где похоронен предыдущий смотритель?

Марк ткнул рукой в сторону маяка, туда, где оканчивалась ограда.

– Вы каждый день проходили неподалеку. Если хотите посмотреть, узнаете место сразу. Там огромные анемоны, крупнее всех, что я видел. Может, из-за химии или еще какой дряни. Но это лучшее, на что тут можно взглянуть, – он поморщился и втянул голову в плечи. – Пожалуй, что так.

Акролиф

Одна печать на ящике из старого мореного дерева явно была лишней. Отлитая из сургуча, она смотрела на меня четким оттиском герба и сообщала, что вскрыть контейнер можно только в присутствии окружного легария. Но, к счастью, мой маленький офис в подвале имперского музея искусств находился вдали от юрисдикции легариев, и нас разделял огромный теплый океан.

Помимо печатей, ящик ничем не выделялся среди груды таких же, составленных в углу, как приоткрытых или пустых, так и еще заколоченных. Их окружали облака пушистой соломы и заливал желтый свет, льющийся из окон высоко наверху, под самым потолком. Уже год прошел, а я никак не мог привыкнуть к местному климату. После холодных ветров и низких облаков северных архипелагов, южный материк казался куском янтаря в своей безмятежности и внутреннем тепле. Будто смотришь через те цветные стекла, из которых делают очки на Иланде: на севере сквозь ледяной синий кварц, глубокий, как воды океана, а здесь через легкомысленные оранжевые стеклышки, которыми любят щеголять столичные пришельцы – редкие гости приморских городов. Свет блестел в каждой пылинке из тех облаков, что поднимаются снова и снова, когда я берусь за новый ящик и открываю каталог.

Когда привезли новый контейнер, я дежурил у дверей офиса с раннего утра, а затем долго и ревниво наблюдал за разгрузкой. К счастью, такелажники привыкли к доставке экспонатов в музей и делали свою работу предельно хорошо. Я раскошелился на талер каждому, хотя они, возможно, предпочли бы континентальный франк.

– Что бы это ни было, оно обошлось нам в круглую сумму, – сказал хранитель, разглядывая ящик сквозь толстые очки. Он говорил так каждый раз на новую доставку, хотя в этот раз действительно был прав. Но каким бы скрягой ин ни казался и ни был, неладную подписал без лишних колебаний. Наш с ним уговор прошлогодней давности предусматривал минимум вмешательства в мою работу: закупку и оценку экспонатов. Уж кто, но империя точно не была стеснена в средствах и могла позволить себе любую диковинку с любого конца Европы и даже Ганимеда, будь с ним хоть какое-то сообщение, кроме радиосвязи.

– Думаю, эта вещь будет поценнее всего того, что мы закупили в прошлом квартале, – сказал я, нисколько не преувеличивая.

– Скажи хоть, что там.

– Не раньше, чем внесу в каталог.

Хранитель поморщился и натянуто улыбнулся дряблыми губами. Показавшиеся из-под очков близорукие глаза пристально уставились на меня.

– Ты хитрый человек, Юлий, но к твоему счастью, я ни разу не пожалел, что нанял тебя. Пригласи, когда закончишь оформление. Я хочу увидеть, что там и почему мы отдали за эту вещь почти десять миллионов.

Десять миллионов. Она стоила как минимум втрое дороже. Не будь то магазинчик вдовы на Западном Иле на грани банкротства, мне пришлось бы быть более убедительным с казначеем и хранителем. Еще раз взглянув на ящик, я провел по нему ладонью. Прохладное дерево казалось хитиновой оболочкой кокона, внутри которого бьется нечто живое и необычное, способное выбраться наружу без посторонней помощи. Не время. Вскрыть ящик следовало только тогда, когда я буду готов и добуду все необходимое. Вот оно ощущение прикосновения к великому и ужасному – то, чем пронизана и пропитана моя работа. Впрочем, не только моя.

Присев за стол, едва не прогибающийся от горы сваленных на него экспонатов, книг и каталогов, я порылся в стопке свежих писем. В основном приглашения на выставки и заказы оценки редкостей, но одно выбивалось из безликой бумажной массы орнаментом розово-голубых змеек. От него едва уловимо тянуло морской солью и сладковатым запахом духов. Видимо, мода окунать уголок шершавой бумаги в духи все еще не изжила себя в столице. Почерк, похожий на цепочку петелек, говорил о том, что я желал узнать. И, судя по числу и времени, я уже непоправимо опаздывал на встречу, о которой шла речь в письме. Впрочем, для еще одного дела минутка оставалась. Раскрыв ящик стола, заваленный всякой всячиной, призванной скрыть важное, я извлек латунную коробочку. Белый упругий шарик, похожий на вареное перепелиное яйцо, слегка прогибался под моими пальцами в перчатках. Приложив его на свежую подпись на договоре, я слегка нажал и прокатил шарик по бумаге. Синий оттиск покинул документ, перекочевав на выпуклую поверхность. Так же легко я нанес его обратно на подготовленный бланк. Все же иногда выгодно переплатить ушлым помощникам инженеров на новинку-другую из области алхимии.

Уходя из офиса, я всегда оборачивался. Распакованные экспонаты замирали в ожидании того, что я скроюсь за дверью, чтобы вновь погрузиться в тишину веков. Свет падал косыми лучами, разрезая полумрак подвала, и подсвечивал угол моего стола, и новые коробки. В его тепле резвились слепые мотыльки.

***

Алиса нисколько не изменилась за те почти десять лет, что мы не виделись, лишь списываясь иногда парой строчек. Жизнь раскидала нас по островам, а дружба натянулась напряженной струной через океаны, но не оборвалась. Я искренне был рад ее видеть вновь, хотя в причине нашей встречи было немного сентиментов. Она протиснулась в приоткрытые двери кафе на углу старой библиотеки, где мы договорились встретиться. Виновато улыбнулась проходившему мимо нее пекарю и, увидев меня, взмахнула рукой. На ней был коричневый жакет, купленный видимо специально по случаю приезда, после долгого изучения вопроса о том, что сейчас можно в Конкордии и какие цвета носят. Волосы привычно убраны в хвост. Я отметил, что она слегка располнела и морщинки в уголках прищуренных глаз стали глубже. Поморщился.

– Красавчик и трудяга, ты нисколько не изменил себе, – Алиса слегка коснулась моей щеки губами, затем другой, а я чуть дольше обычного задержал ладонь на ее голом плече. Отодвинул стул за столиком, предлагая сесть. Кашка кофе и одинокий белый кекс на фарфоровом блюдце слегка качнулись.

– Не может быть! – она рассмеялась. – Ты помнишь все мои маленькие слабости. Но прости, Юлий, я уже давно разлюбила цукаты.

– В этом нет ни одного, я готов поклясться.

– Губитель моей диеты. Я ведь знала, что где-то будет подвох!

Я притворно фыркнул.

– Уж кому точно не требуется диета в этом полушарии, так это Алисе Хаффман.

– Прекрати. Немедленно прекрати.

За разговорами пронесся час и еще половина жизни. О нашей дружбе в колледже искусств вспоминала она, я же повторял снова и снова, что она осталась все той же девчонкой с младшего курса, смотревшая на мир огромными глазами, но любившая мой саркастический прищур. Я сказал, что всегда был влюблен в ее взгляд.

– Ты, как всегда, метишь на трон короля женских сердец. Не забывай, кто тебя научил всему и вытирал тебе сопли после очередной неудачи. Зато, как я вижу, труды мои не пропали даром.

Я попытался взять ее руку и поднести к губам, но она мягко забрала ее и спрятала под стол. Мне пришлось ненадолго отступить.

– Над чем работаешь сейчас? Слышала, что дела твои в музее идут неплохо. В отличие от закостенелых вояк из Близнецов, в империи уважают искусство. Так что, ты выбрал хорошее место, чтобы осесть.

Я прищурился и слегка отстранился, наблюдая за ее непроницаемым лицом.

– Будем играть и дальше?

Она засмеялась.

– Хорошо, Юлий, я знаю, что ты купил и у кого. И даже за сколько. Хочу сказать, что тебе очень повезло, а я завидую чернейшей завистью. Хотя, зная о природе этого экспоната, зависть – не то, что я должна испытывать.

– Так что ты знаешь о нем?

– Достаточно, чтобы посоветовать тебе быть осторожным. Дай мне бумаги, – она требовательно протянула руку и немедленно получила накладные и сопроводительное письмо. Нацепила на вздернутый нос большие круглые очки. Ее взгляд бегал по строчкам, а я следил за ее лицом и отыскивал на нем следы увядающей красоты. Пять лет назад она была замужем и радостно сообщала мне об этом в очередном письме, а сейчас на ее пальце снова не было кольца, только вдавленная бороздка и светлый ободок на коже.

– Что скажешь?

– Определенно, это оригинал, – она сняла очки. – Акролиф Уэттиса. Механическая кукла темных веков. Таких осталось совсем немного, а исправных и вовсе почти нет. Ты осматривал ее?

– Еще нет. Откуда она, как думаешь?

Алиса пожала плечами.

– Не могу сказать наверняка, но есть предположения. Пятьсот лет назад тут на этих землях десяток герцогств и республик грызли глотки друг друга, и сильнейшим из них оставался Орден Уэттиса. До тех пор, пока сгнил под собственной тяжестью и величием. Новая аристократия Конкордии не оставила ничего из памяти о нем. Сейчас на бывших землях Ордена четыре департамента, а слово «Уэттис» используют лишь для названий баров и борделей. Но в темные времена им не было равных. Их лучшие мастера умели соединять смерть и искусство, доводя и то и другое до совершенства. Говорят, что именно тайные знания в механике позволяли им держать в страхе половину континента, а никак не военная мощь.

– Боевые автоматоны? – предположил я.

Она поморщилась.

– Перестань. Ты знаешь не хуже меня, что механики Уэттиса не опустились бы до такого примитива. Их механические куклы – акролифы, если угодно, порождали ужас и действовали как скальпель хирурга, а не меч пехотинца.

– И один из этих шедевров у меня. Хочешь взглянуть?

***

В мое отсутствие в подвал никто не спускался, за что я был безмерно благодарен хранителю. Но, к слову, так он поступал не всегда и частенько на своем столе и среди коробок я находил следы чужого присутствия и самоуправства вроде извлеченных без моего ведома экспонатов. Ящик с уэттисской редкостью ждал меня в углу и при всем желании я не мог бы в одиночку перенести или сдвинуть его. Поэтому, включив свет настенный и потолочных ламп, я освободил место перед ним и ненадолго замер с изогнутым ручным ломиком. Хотелось убедиться, что экспонат стоит правильной стороной и не завалится на меня, будучи освобожденным от досок и ветоши.

Алиса стояла поодаль, скрестив руки на груди. Я полагал, что ей будет особенно интересен этот образец и ожидал просьбы предоставить открытие ящика ей, но с момента как мы вышли из такси, она не проронила ни слова.

Гвозди с громким скрипом покинули ссохшееся дерево, и крышка, придерживаемая мной, опустилась на пол. К счастью, упаковщикам хватило ума зафиксировать экспонат не только ветошью – клетка из тонких реек удерживала его внутри, не давая выпасть и соприкоснуться со стенками.

– Боже мой! – Алиса все-таки сделала шаг вперед и теперь стояла возле меня, разглядывая вещь, бывшую старой уже тогда, когда наши предки считали Планету в небесах грозовым божеством.

Акролиф стоял безмолвно и неподвижно, будто человек в глубоком сне. Именно во сне, поскольку бледность и гладкость его костяной или деревянной кожи – в этом стоило еще разобраться – не создавала никаких ассоциаций со смертью, разложением и даже беспощадностью времени. Казалось, что эту странную копию человека создали только вчера из немыслимых, но благородных материалов и погрузили до времени в механический сон. Мне стало неуютно. Я был даже рад тому, что Алиса сейчас здесь рядом со мной, хотя предпочел бы завершить побыстрее то маленькое дело, ради которого встретился с ней.

– Ну, что скажешь?

– Это великолепно, Юлий! Лучший экземпляр из всех, что я видела. После падения Уэттиса их обозленные соседи десятилетиями разрушали все, что было связано с их мощью и искусством. Уничтожали беспощадно и уцелело совсем немного. Все, что я видела раньше – туловища, головы, оторванные конечности акролифов, из которых торчали бронзовые шестерни. Но этот экземпляр целый! Невозможно целый для его возраста.

Я пожал плечами.

– Не совсем. Кое-чего не хватает для полноты этого шедевра, – натянув на пальцы перчатки, я дотронулся до гладкой прохладной скулы автоматона, слегка отвернул в сторону голову. Чувствовалось легкое сопротивление тысяч шестерней, кронштейнов и червячных узлов в тонкой шее. Чуть ниже уха зияла темнотой, словно укус огромного, охочего до искусственной плоти насекомого, скважина, требующая особого ключа. – Каждый ключ уникален, а попытки завести акролиф как-то иначе не приведут ни к чему, кроме поломки механизма.

– Я это знаю, Юлий. И я знаю, что тебе известно, что у меня есть этот ключ.

Мне следовало изобразить изумление на лице или сделать вид, что мне известны были лишь слухи, но я только виновато улыбнулся.

– Хорошо, ты меня раскусила, – я поднял руки, показывая, что сдаюсь. – Понимаю, что это не совсем честно с моей стороны, но… Знаешь, а давай выпьем! – я жестом фокусника извлек из-под старой ветоши бутылку конкордийского вина и два стеклянных бокала.

Она внимательно смотрела на меня, слегка приподняв брови. Ее лицо было непроницаемо, словно черты акролифа.

– Ты же помнишь, что я не пью вино?

Я стукнул себя ладонью по лбу.

– И в самом деле! Что ж, я совсем не против выпить за двоих. Хотя, если мне не изменяет память, в колледже искусств ты была более терпима к таким вещам. Я вижу, что ты нисколько не изменилась внешне с тех времен, а эта новая черта – отказ от вина, да еще и в Конкордии, только придает тебе шарма.

Отставив в сторону бокалы, я, не терпя возражений, обвил руками ее талию. Алиса отстранилась, но не слишком быстро. Мои губы скользнули по ее щеке и коснулись сжатых губ. Так мы стояли с минуту, пока я наконец не понял, что сжатое напряженное тело ничуть не живее акролифа, а ее глаза смотрят на меня с легким испугом и разочарованием.

– Что не так? – я отпустил ее из объятий.

– Я не узнаю тебя, Юлий. Мы же дружили. Искренне и беззаботно. Зачем все это?

– Я не могу поцеловать красивую женщину?

– Перестань! – она прислонилась к большому еще не распакованному ящику и теперь смотрела на меня, покусывая губу. – Я навела о тебе справки, по пути сюда. Долго не решалась встретиться, хотя в Конкордии уже почти неделю…

– Почти неделю! И ни слова не сказала мне.

– Если честно, я собиралась уехать еще вчера. Только воспоминания о нашей дружбе заставили меня отправить то письмо. И все же я очень надеялась, что ты не придешь, сославшись на свои дела. А дел у тебя много. Экспонаты со всей Европы эпохи темных времен. Все нужно отследить, оценить, отсеять подделки, заполучить музей в свои руки избавиться от хранителя, который все еще наивно считает, что заключил хорошую сделку, приняв тебя на работу.

– Не понимаю, о чем ты! – я чувствовал, как закипаю.

– Поддельные накладные, я видела их. Ты проворачиваешь махинации за спиной хранителя. Ты пытаешься взобраться на чужие плечи, а потом на головы, чтобы потешить свое эго. Это было в тебе раньше, но где-то очень глубоко.

Я попытался возразить, но Алиса внезапно расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Затем быстрым движением сняла с шеи серебристый шнурок и положила его на стол. На шнурке поблескивал бронзой и кварцем ключик, который подделать невозможно. Я немедленно прикрыл его ладонью, опасаясь, что она передумает.

Алиса печально следила за мной.

– Акролиф принадлежал герцогу, последнему из тех, что бросали вызов Уэттису. Говорят, что его нашли в постели с очень странными травмами. Пусть это и легенда, прошу, будь осторожен, Юлий.

Она улыбнулась мне уголками губ и подняла пальцы, словно готовая прикоснуться к моему плечу.

– Ага. Разумеется! Буду предельно осторожен.

Удаляющиеся шаги за моей спиной были все менее отчетливы, пока не растворились в тишине вовсе.

***

Ближе к полуночи затихли голоса за окном и протяжный вой собак, но герцог Кристиан никак не мог уснуть. Он слушал стук крупных капель дождя по каменным отливам, отголоски далекой грозы, еще не стихшей над западной границей, где все еще дымились после недавних пожарищ останки некогда многолюдных и богатых деревень. Темные столбы дыма поднимались к небу напоминанием о прошедшей войне, но дождь уже добрался и туда, размывал пепел и сажу, гнал бурлящие грязно-серые потоки к близкой реке.

Всполох грозы выхватил из темноты его спальни высокие колонны, портреты древних королей с искаженными лицами, колышущиеся ночным ветром шторы и темный сутулый силуэт в углу, на голову выше, чем сам герцог. На мгновение показалось, что на фарфоровом лице гиганта блеснула улыбка.

– Борис! Борис, где ты, ради всех святых!

За дверью послышался встревоженный голос и быстрые шаги по узкой винтовой лестнице. Через минуту в приоткрытую дверь просунулся огарок тусклой свечи и встревоженное лицо капитана охраны.

– Ваше высочество, что-то произошло? – его голос был хриплым и все еще сонным.

Герцог жестом приказал войти и прикрыть дверь.

Он встал с кровати и подошел к окну. Ночной ветер продувал насквозь мокрую от пота ночную рубашку, но Кристиан не замечал холода. Он смотрел вдаль. Дым пожаров уже не поднимался в небо там, где темнела стена дождя, а над замком дождь вовсе прекратился, только крупные грязные капли еще срывались с крыш и разбивались о карнизы. Теперь граница совсем близко, почти у самой столицы. Уже на горизонте видны тусклые огни гарнизонов Уэттиса, стоящих лагерями на своих новых землях.

– Просто не могу уснуть, Борис. Пройди, присядь.

Борис прошел к столу, но остался стоять, держа в руках быстро тающий огарок свечи. В ее свете были видны еще не зажившие глубокие шрамы, почти разрубившие левую скулу и ухо капитана, присыпанные золой и лечебным порошком.

– Какие новости, Борис? – герцог облачился в штаны и просторную камизу, зажег свечи на столе и покои уже казались не такими мрачными и огромными, а лица на портретах приобрели привычный скучный вид.

– Все хорошо, ваше высочество, – уклончиво ответил капитан.

– Так же, как твое лицо, Борис, – усмехнулся герцог и опустился за стол, на котором одиноко стоял графин с мутным бренди. – Еще болит?

– Немного.

Герцог вздохнул и налил два полных стакана.

– Я знаю все о делах за стенами замка. Знаю, что мы почти остались без армии и что из наших западных городов, отошедших Уэттису, не ушел никто, словно магистры Уэттиса истребили всех его жителей. Я знаю о пустой казне и голоде в северных областях. Так что можешь говорить мне правду, Борис.

– Все хорошо, ваше высочество, – спокойно ответил капитан. – Лучше, чем было три дня назад.

Когда армия герцога попала в кольцо войск магистров, и поражение стало неизбежным, первый магистр Уэттиса сам прибыл во дворец и привез мирный договор. Он был совершенно один, если не считать нескольких слуг, но у солдат и горожан и мысли не было схватить врага. Что там, у них не было духу даже взглянуть в его лицо. Магистры Уэттиса омерзительны. На их лицах белая краска, на которой нарисованы узкие губы и большие глаза, они ходят странной пружинистой походкой, словно огромные уродливые птицы, а их голову и тело покрывает тонкий черный зловонный шелк. Магистр не произнес ни слова, за него говорил безносый и безухий слуга.

Договор был позорным. Четверть богатых земель отходила к Уэттису и никакого обмена пленными (известно, что уэттисские рыцари и солдаты прокусывали себе вены на руках, едва попав в плен), но кроме того магистр требовал вечного мира и союза с Орденом, скрепленного династическим браком со старшей дочерью Первого магистра. Слова, даже произнесенные несчастным слугой, веяли угрозой того, что в случае отказа гарнизоны уже к полуночи будут стоять в столице, а сам город станет ничем не лучше тех мертвых городов, которые видели рыцари герцога во время долгого похода в Уэттис. В знак добрых намерений Первый магистр предоставил на раздумья четыре дня и подарок.

– Иногда мне кажется, Борис, что он смотрит на меня.

Человеческая фигура в серой накидке стояла в углу, и ветер обнажил часть белого фарфорового лица под ней. Бронзовый глаз в глубокой орбите и, правда, казалось, смотрел на герцога в упор.

– Казалось бы, просто скульптура, Борис, насмешливый подарок от врага, но мне не по себе, когда я смотрю на него.

Герцог подошел к высокой фигуре. Ветер шевелил серый шелк, и фигура казалась живой, хотя все в ней было символом смерти: белое неподвижное лицо из гладкого фарфора, медные глаза с выточенными зрачками, припаянные к голове железные волосы. Накидка скрывала тело, только суставчатые пальцы ног торчали из-под нее и поблескивали холодной бронзой в свете свечи.

– Говорят, магистры Уэттиса обладают тайной магией, – сказал Борис.

– И я не посмеюсь над твоими словами, мой друг. Я уже видел такие статуи в мертвом городе Уэттиса почти год назад.

Герцог осушил стакан почти наполовину и отошел к окну, не спуская глаз с неподвижного изваяния.

– Мы вышли в поход с отрядом двенадцати воинов, среди которых был барон Натан с сыновьями, прими Господь его душу! Дорога шла на северо-запад и север вглубь владений магистров, но едва мы перешли границу, то почувствовали запах гнили и смерти. Мы видели бескрайние поля, заросшие травой, где нет ни крестьянина, ни скота, огромные столбы дыма без пожарищ, словно дым шел из самой земли, глубокие колодцы, выложенные камнем и глубиной, возможно, до самого Ада, откуда пахло сыростью и гарью. И, что казалось нам совсем странным, никаких постов врага, никаких гарнизонов. Наши кони беспокоились, и нам стоило большого труда продолжать путь. К закату мы нашли город. То был давно заброшенный погибший город с замком на холме, некогда принадлежавший герцогству еще при моем прадеде, когда на эти земли только пришли магистры. Мы долго блуждали по его улицам, но не нашли ни людей, ни собак, даже крысы не копошились в темных углах заброшенных домов. А потом мы остановились в замке на ночлег. Некогда величественное владение баронов пришло в полное запустение, с потолка сочилась вода, а часть крыши давно рухнула на каменный пол. Внутри в огромных залах уже росла трава, а плющ карабкался по внутренним стенам, по старым барельефам и картинам. Но ни плесень, ни трава, ни мох или вездесущий вьюн не тронули странных статуй, стоящих в заброшенных комнатах. Они были сродни этой, безмолвно стояли у окон и стен и ухмылялись фарфоровыми лицами. Мы не осмелились прикоснуться к ним, нашли зал, где не было этих чудовищ, и остановились там на ночлег. Я чутко сплю, когда вообще сплю, Борис, но я клянусь богом, что не слышал ничего той ночью. А наутро мы нашли барона Натана с сыновьями. У каждого из них было проткнуто горло, а над повернутыми к двери их головами склонялась неподвижная статуя.

Борис вздрогнул едва заметно и потянулся к стакану.

– Я верю в магию магистров Уэттиса, – добавил герцог. – Верю, как никто, – и я ненавижу этот дар.

Его лицо исказила гримаса боли и отвращения, и герцог с силой швырнул стакан в безмолвную фигуру. По стене брызнули осколки толстого грубого стекла и потекли остатки бренди, а фарфоровое лицо безучастно улыбалось, продолжая смотреть на него.

– Мерзость! Даже сейчас он на меня смотрит. Готов поклясться, что медный глаз вращается и следит за мной.

Капитан поднялся и на негнущихся ногах подошел к фигуре. Покрывало уже сползло с головы, обнажив железные волосы и суставчатую шею. Он приблизил свое лицо к белой маске, а потом аккуратно потрогал медный глаз. Он был неподвижен, сидел в орбите плотно и таращил резной зрачок на герцога.

– Знаю, – отмахнулся герцог, – все бред. Слишком много ночей без сна, много боли и смертей. И много бренди.

Он с силой сжал ладонями виски и решительно зашагал к столу, где в открытом графине еще виднелась мутно-янтарная жидкость.

В то мгновение Борис почувствовал, как холодная медь глазного яблока заскользила под его пальцем, и зрачок впился в застывшего герцога. Он в ужасе отдернул руку и отшатнулся от белой маски, смотрящей сейчас на него.

– Показалось, мне просто показалось, ваше высочество!

– Что, Борис? – герцог развернул его к себе и встряхнул за плечи. – Что показалось, Борис?!

Но капитан не смотрел на него, он смотрел мимо него, на то, как пошатнулась на суставчатой шее фарфоровая маска и повернулись в своих орбитах глаза. А потом сама голова качнулась из стороны в сторону.

– Ваше высочество, бегите!

Объяснять уже ничего было не нужно. Герцог и сам видел, как качнулась и вышла из ниши необъяснимо пластичная статуя и указала на них неестественно согнутой рукой. Герцог попятился к стене и, не отводя взгляда от ожившей фигуры, пытался нащупать меч у изголовья кровати. Но Борис уже надвигался на врага, держа перед собой табурет. Статуя, если ее еще можно было так называть, шла прямо к нему странными урывочными движениями, словно ступни и суставы ее везли в жидкой смоле.

– Герцог, спасайтесь!

Он кинулся вперед, но ножки табурета стукнулись в металлическую грудь, а острые как бритвы пальцы начали яростно кромсать плотное дерево в труху. Вторая бронзовая рука остановилась в дюйме от его лица. Борис откинул обломки табурета от себя и отпрыгнул в сторону. Даже не покачнувшаяся статуя вдруг развернулась, хотя голова осталась на месте, не сводя взгляда с капитана, а суставчатая шея и одна рука начали удлиняться, издавая мерзкие щелкающие звуки. Из удлиняющейся руки выползали острые лезвия и шипы.

– Держи!

Это герцог бросил ему меч и распахнул двери в просторный зал библиотеки, куда еще можно было отступить. Борис держал меч двумя руками прямо перед собой, слыша, как колотится собственное сердце. Но статуя вновь замерла, продолжая улыбаться нарисованным лицом.

– Надо позвать охрану!

– Отсюда не услышат. Лестница в башню одна.

Кошмарный медный человек вдруг качнулся, а потом быстро зашагал к ним вперед спиной, рассекая перед собой воздух утыканными лезвиями руками.

Борис поднял меч и, шагнув вперед, с силой опустил его на врага, услышав пронзительный скрежет.

Фигура замерла, глядя на рассеченную грудь. Под отлетевшей крышкой копошились, шуршали и щелкали тысячи пружин и шестеренок, словно омерзительные железные черви. Борис размахнулся и вогнал меч в самый центр шевелящегося нутра и услышал ужасающий скрип.

На мгновение им показалось, что все закончилось. Гигант упал на колени и опустил руки. Но вдруг плечи его отлетели в сторону и из туловища начала вылезать странная конструкция из обнаженных пружин и шестерней, схожая с телом маленького ребенка. Вот только голова была на месте – белое фарфоровое лицо и медные глаза.

– Чертова магия! – Борис захлопнул двери библиотеки и придавил створки шкафом. Из-за дубовых дверей доносился скрежет и писк, похожий на далекий пронзительный смех.

– Двери его долго не удержат! Нужно, уходить отсюда.

Но уходить было некуда. Из библиотеки был лишь один выход и два окна с толстыми решетками. При отце герцога тут была тюрьма, а теперь на некоторое время безнадежность вновь вернулась в эти стены.

– Я не достанусь этим тварям, – просипел герцог, сжимая меч. – Мой народ не достанется. Мой наро…

Удар был стремительным. Разрезанные доски отлетели в сторону, и зубчатая масса ворвалась внутрь. Она смела Бориса как куклу, хотя сама была не больше куклы. И герцог, и его меч отлетели к дальней стене, вслед за капитаном.

Фарфорово-медная голова карабкалась к ним на маленьких ручках с длинными острыми пальцами, за ней оставался след из выпавших шестеренок. Кристиан не успел подняться, как тяжелый металл обрушился на его грудь. Он пытался отодвинуть от себя отвратительную голову с потрескавшимся лицом.

– Что ты за тварь? Кто тебя родил? Из какого ты ада?!

Фарфоровая маска скрипела прямо в его лицо, бешено вращая глазами.

Страшное существо отвратительно заскрипело, а потом, подняв сложенные пучком острые пальцы, обрушило удар на герцога.

Он не умер. Кристиан не мог поверить в это, но он был жив. Только тяжесть металла ощущалась на его груди, неподвижного металла, из которого торчала рукоятка меча. Борис тяжело дышал и протягивал ему руку.

Жив! Герцог обернулся и посмотрел на мертвую куклу. Лезвия разрезали пол в дюйме от его лица. Кукла не имела целью его убить.

***

– Это безумие, ваше высочество!

Они стояли на молчаливой площади среди молчаливых людей. Рыцари, горожане, крестьяне, женщины, старики, дети. Ни одной улыбки, ни одного слова. Ворота были распахнуты. Ждали гостей.

Капитан Борис поддерживал его под руку.

Было холодно. Небо затянули тучи, хотя дождя не было. На грязной дороге за воротами слышался звук упряжек.

– Да, это безумие, Борис!

– Вам нужно бежать!

Кристиан повернулся и молча посмотрел в глаза Бориса. Там он видел то же, что было у него в душе. Лишь две вещи оставалось у него теперь: его страх и его народ.

– Все хорошо, Борис. Лучше, чем вчера.

Он подал руку ступающей из кареты дочери Первого магистра, будущей герцогине объятых страхом земель.

– Добро пожаловать.

Из всех людей на площади лишь он не опустил глаза, осмелился взглянуть на ее лицо, очень белое лицо под накидкой, с неподвижной улыбкой и неподвижными глазами.

Бесконечное море

Капитан совсем не таким хотел увидеть океан. В его представлениях и очень смутных воспоминаниях из детства океан был бескрайним и спокойным, сверкающим глубокой переливающейся синевой под лучами теплого солнца. В воспоминаниях океан был добрым и спокойным почти всегда, а шум его волн во время легкого бриза звучал как успокаивающий шепот. Но этот океан был совсем другим, вовсе не похожим на тот из детства, да и, пожалуй, ни на один другой. Хотя капитану сложно было судить о таких вещах – за свои тридцать с небольшим лет он видел океан лишь дважды: в шесть с половиной лет теплое побережье моря, названия которого он не запомнил, и сейчас, став капитаном поневоле на маленьком судне, идущем через бесконечный океан к далекой Калькутте.

Капитана звали Дюваль. Это одна из немногих вещей, которые он помнил после страшного удара и долгих часов беспамятства, которые он провел на нижней палубе корабля. Потом четыре сильные руки подняли его, ополоснули холодной водой и усадили наверху перед беснующимися волнами.

– Вы капитан? – кричал бледный человек с лысой головой и густыми рыжими бровями.

Но Дюваль только мотал головой, не понимая, что происходит. На его голове зияла рана, еще более страшная от запекшейся крови.

– Похоже, что мы налетели на мель, – кричал другой, стараясь заглушить рев океана, на его короткой шее вздулись жилы. – Корабль поврежден, но мы еще на плаву. Вы капитан?

Дюваль неуверенно мотнул головой. Он пытался вспомнить что-нибудь, кроме чудовищного удара и собственного имени.

– Ничего не помню. Головой, видимо, приложило, – орал его собеседник. – Я Хуб.

– Кароль, – представился рыжие брови. – Нужно осмотреть корабль и поискать остальных. Командуйте, капитан!

– Да, – Дюваль обхватил голову руками. – Проверьте состояние обшивки, нет ли пробоин. Тащите на палубу всех, кого найдете, кроме тяжело раненых. Нужно уходить от шторма, а он не за горами.

– Да, капитан!

Они скрылись на нижней палубе, а Дюваль поднялся, держась за тонкую голую мачту, бешено раскачивающуюся на фоне кипящего облаками неба. Память начинала возвращаться к нему.

С того времени прошло больше месяца, но кроме собственных имен никто из членов команды, а их было одиннадцать, не считая Дюваля, ничего не вспомнил. Они затерялись в безбрежном океане на маленьком судне, два паруса которого жадно ловили ветер.

Последнюю неделю бушевал циклон. Он приносил темные тучи с востока и проливал на раскачивающиеся холодные волны потоки дождя. Тучи выглядывали из-за близкого горизонта и угрожающе колыхались над самой водой. Но что-то в этом море было не так. Оно казалось чужим, пробирающим до костей ледяными брызгами высоких волн, мертвым.

– Мы должны держать курс на Калькутту, – повторял капитан, – это на юг. Строго на юг.

– Не нравится мне это небо! – Хуб оглядывал горизонт, нервно почесывая бороду, – странное оно. Вчера в разрыве облаков я видел луну – она огромная и красная, как глаз самого дьявола. Мы заплыли в страшные воды, капитан.

– Я тоже видел это, Хуб, но от таких разговоров лучше воздержаться, пока мы не окажемся в Калькутте. Там будет безопасно, там мы найдем спасение.

Хуб странно взглянул на него и ушел на нижнюю палубу к остальным.

Поднимался ветер и швырял едкие соленые брызги в лицо Дюваля. А он смотрел в глубокую воду и видел в ней свое отражение и отражение низкого, затянутого тучами неба. Огромный тяжелый океан колыхался под кораблем, и казалось, что дна тут нет вообще, а если и есть, то оно гораздо глубже, чем самые глубокие глубины Индийского океана, да и любого океана на планете. Под килем сотни миль темной воды, а может она простирается до самого Ада.

Ни берега, ни острова много дней, ни одной птицы в небе. Словно в мире вообще не осталось ничего, кроме океана и пелены облаков над ним. Подходили к концу запасы еды, а пресная вода, хоть еще и плескалась на дне бака, исчезала не менее стремительно. Наконец капитан ограничил выдачу воды и провизии.

– Где ваша Калькутта, капитан? – спросил Кароль, влив в себя скудную норму воды. – Если мы плывем на юг, то уже давно должны были заметить хоть какие-то признаки земли. И потом, Калькутта не может находиться на юге, для этого мы должны были бы царапать дном по суше Индийского континента. Нам следует держать курс на северо-восток или восток, чтобы достичь земли, если, как вы считаете, мы в Индийском океане.

– В Калькутте ты станешь капитаном, Кароль. И ты, Хуб. Вы все станете капитанами, получите по кораблю и поплывете куда угодно, но сейчас мы должны держаться южного направления. Капитан здесь пока один.

– Мы поняли вас, капитан. А не расскажете нам, почему остальные одиннадцать членов команды лежат живыми в гробах?

– Им там удобнее, Кароль.

Хуб и Кароль переглянулись и разошлись.

В период короткого штиля тремя днями позже они видели нечто странное на горизонте. Из темной воды один за другим поднимались и бились о водную гладь блестящие черные канаты. Их было не меньше дюжины, и они извивались, как потревоженный клубок змей. Сложно было сказать, части ли это одного существа, или множество отдельных, но капитан благодарил судьбу за то, что их курс пролегал двумя милями восточнее. Один такой канат мог перерубить их корабль пополам и утянуть половинки к бесконечно глубокому дну.

– Кракен, – благоговейно сказал Хуб, его рука потянулась ко лбу в крестном знамении.

– Верно, мы у ворот Ада! Страшные воды! Нужно покинуть их скорее!

Дюваль предостерегающе поднял руку.

– Мы будем держаться курса, Кароль!

– Черт бы вас побрал с вашей Калькуттой, капитан!

Хуб потер рукой бороду, когда они остались одни.

– Капитан, если в чистилище есть океан, то вот он перед нами.

Шторм поднялся двумя днями позже. Уже к утру гигантские волны стали швырять их маленький корабль. Дюваль изо всех сил удерживал курс, но их упорно сносило в сторону. Небо было черным на западе, но на востоке в разрыве тяжелых туч выглядывала чудовищная красная луна.

– Мы потеряли парус, капитан!

Клочок белой ткани взвился в темное небо. Потоки воды обрушивались на палубу, сбивая с ног, а ветер все гнал и гнал волны, швыряя их корабль как щепку в горной реке.

– Это уже не важно, Хуб.

– Нет, капитан, важно!!

Кароль и Хуб стояли напротив, а капитан держался за обломок мачты.

– Нет никакой Калькутты, капитан, в этих проклятых водах! Вы безумны, а мы хотим жить!

– Она есть, и она совсем близко.

Дюваль поглядывал на люк на нижнюю палубу. Слишком далеко. Ему следовало взять оружие с собой.

– Та, где мы все станем капитанами и получим по кораблю? – усмехнулся Кароль. Он поднял из-под ног обломок перил.

– В Аду или на земле, но мы хотим выжить, а не следовать за вашей бредовой Калькуттой.

Хуб сделал шаг вперед.

– Простите, капитан.

– Ничего, Хуб, я понимаю.

Дюваля спасла волна, та самая, которая защитила от участи оказаться в водах открытого моря, и которая сама потащила его туда. Но прежде она сбила с ног наступающего Кароля, швырнув его лицом на палубу. Обломок перил полетел под ноги капитана. Хуб шагнул назад и вцепился руками в борт. Безумный капитан надвигался, сжимая в руке тяжелый обломок.

Он с трудом протолкнул оба тела в люк на нижнюю палубу, на которой уже плескалась вода и где застыли в своих ящиках в неестественных позах остальные члены команды.

– Ничего, доберемся.

Он закрывал люк, обдирая пальцы в кровь, а сверху били потоки холодной соленой воды, каждые сильнее предыдущего. Наконец тяжелая крышка опустилась, и капитан с последними брызгами бушующего моря полетел вниз. Долгожданное беспамятство, глубокое, как воды бесконечного моря, накрыло его с головой. Тишина.

***

– Удивительно, что они вообще выжили.

Офицер наблюдал за тем, как тела в герметичных анабиозных блоках перетаскивали с обломков спасательного модуля-амфибии в медицинский корпус. Три тела, опутанных трубками и проводами медсателлитов, провозили мимо него. У всех троих травмы головы и сильное истощение.

– Да, им потребовалось все везение мира и немного больше, – согласился начальник станции. – Два месяца на спасательном модуле посреди терраформированной Европы без еды, воды и памяти. Проще было бы реплицировать их и пустить судно на дно, чем поднимать с поверхности. Но теперь приходится экономить на всем, – он раздраженно потер скулу ладонью.

– Откуда они вообще?

– Большинство – курсанты пилотной школы. Тут должны были получить назначение на грузовые челноки, возить руду с Ио и Ганимеда. И Дюваль – бортовой врач. Одиннадцать капитанов на лодке под командованием врача, – он усмехнулся. – Когда грузовой корабль после солнечного шторма, раскидавшего половину нашей эскадры, прошило обломком на подлете к Юпитеру, эвакуационный блок-амфибия с частью груза, анабиозниками и обслуживающим их врачом отделился от баржи и направился к Европе. Их счастье, что все льды на ней успели растаять и они успешно затормозили в атмосфере, а затем рухнули в океан.

– Бесконечный и мертвый океан, – добавил офицер, – хотя поговаривают, что нечто необычное в тех водах водится.

– Кроме этих бедолаг там никто еще не был. Интересно, как они вышли в зону наблюдения за дрейфующими льдами, не заметь их спутник – мы бы их никогда не нашли. Да и что там вообще произошло?

Офицер только пожал плечами, глядя вслед удаляющимся каталкам. Затем он прижал рацию к уху и произнес:

– Станция «Калькутта». Готовьте отправку.

Большая глубина

00-07. Средний уровень. Диспетчерская

– Привет, Макс.

– Привет, Девочка.

Я упал в кресло оператора, скинул куртку и закурил, не спеша перелистывая отчет за минувшую ночь. Девочкой она не была. В принципе, человеком тоже. Я просто слышал ее голос каждую ночь дежурства, по глупой шутке инженеров созданный женским. Видеть меня она не могла, но чувствовала мое присутствие сотней датчиков давления, улавливающих легчайшие шевеления воздуха. Иначе видела бы, как я курю всю ночь контрабандные конкордийские сигареты и листаю журналы дежурных, а иногда и просто бульварные книжонки на желтой бумаге. В основном она молчала. Иногда напоминала о себе шуршанием шестеренок и роторов, щелчками клапанов, срабатывающих в произвольном порядке, и тогда я грозил ей пальцем в неподвижную медную маску, заменяющую лицо, и возвращался к чтению. Скука. На станции всегда скучно, даже когда спишь, потому спать хотелось только под утро, обычно за час до прибытия смены.

– Макс?

Я разогнал туман перед глазами и успевшую победить дремоту. Журнал валялся обложкой вверх у меня под ногами, во рту был незабываемый вкус пепельницы. Часы показывали без четверти пять.

– Да, Девочка, чего тебе?

– Вы не закончили отчет.

– Да что ты такое говоришь? – я раздраженно откинулся в кресле. Я должен был вложить перфокарту в ее блок четверть часа назад, все верно.

Она промолчала. Я тоже. Иногда она умела раздражать, как и веселить. Ее голос – не более чем несколько сотен словосочетаний на виниловых валиках, переключаемых по мере необходимости, но она умело оперировала ими и придавала речи живой характер.

– Девочка, спой мне.

– Что, Макс?

– Ничего, добрых снов.

Я скрючился в кресле, прикрыв колени курткой. Под мерное гудение паровых труб и гул железа, сдерживающего огромное давление, мои мысли поплыли по пустым коридорам станции и дальше сквозь обшивку в темную толщу воды, вниз к ущельям, к темным норам, в которых горели голодные хищные глаза.

Механическое табло ожило, завращались латунные буквы и цифры. Отверстие за отверстием кодом Шаннекера набирался мой отчет, но не моими руками. Игла подключенного к Девочке пробойника нещадно дырявила шершавый картон. Иногда игла останавливалась, задумчиво замирала. Девочка думала, и сквозь сон я чувствовал на себе взгляд ее медного лица.

"Я не вижу снов, Макс!"

13-55. Верхний уровень. Операторская

Жизнь на Глубинной станции 2 текла своим чередом. Отчеты уходили вверх, приказы спускались вниз и существенно теряли в объеме, пожалуй, по причине избыточного давления тут внизу. Один из них я держал в руках, и стараниями координатора станции он изрядно похудел.

Глубинную станцию принято было представлять некой трубой, опущенной от островов неподалеку от Близнецов в темные холодные воды на глубину полутора кватрумов. Звучало, конечно, жутковато, но тут на станции использовались кватрумы близнецов, а не Архипелага – почти вдвое меньшие по длине. Конкордийцы сказали бы проще – триста метров. Сюда на глубину паровыми машинами и насосами нагнетались пар, вода и воздух. И даже небольшое количество электричества для радиосвязи. Паровой лифт регулярно уходил вверх и спускался вниз, привозя еду, оборудование и оружие. И все равно чудовищное давление воды, темнота и холод за стенами давили на нас, заползая даже в сны. И хищные глаза из глубины…

– Очередная муть от Генералитета, – заметил Гидеон. Он худеть точно не собирался. Вытирая рукавом потный лысый лоб, он семенил за мной через нагромождения механизмов и стеллажей.

– Уже читал?

– Подробно. Но суть уловил с первого листа. Берем удар на себя, Макс, и точка.

– А подробнее? – я поискал в кармане полупустую пачку, затем любопытные глаза техников-инженеров, возившихся с трубами по углам, и раздраженно спрятал пачку обратно.

– Подробнее? Ты действительно хочешь знать? – Гидеон осклабился неприятной улыбкой. – Мы должны закрыть проблему Нор.

– Мы, значит… – я сел на ближайший стул и закурил, уже не обращая ни на кого внимания.

Дым поднимался вверх к замусоренной решетке и уходил в узкие трубы вентиляции и еще дальше, туда, где в очистительной Девочка вращала огромные вентиляторы.

– Что ж, я счастлив неимоверно, предлагаю отметить это в замечательном баре, очень популярном, поскольку единственном – у тебя в операторской. С меня замечательная компания в виде меня, а с тебя технический спирт и легкие мясные закуски.

Гидеон вяло улыбнулся. Видимо, посчитал за шутку.

– Как Девочка?

– Прекрасно! Хочешь поговорить с ней?? Команда "Кью" и вопрос, если, конечно, она не на техобслуживании или в пыточной инженеров.

– Да я не о том, – Гидеон усмехнулся. А меня уже раздражал этот странный юмор. И стандартный набор шуток.

– Как у вас с ней, Макс? Все нормально?

– Иди к чертям собачьим, Гидеон.

Он хохотнул и подсел ко мне ближе.

– Иди отоспись, Макс. Вечером нас ждет Координатор. Предварительная планерка.

– Я посплю здесь.

– Как знаешь, – Гидеон хлопнул меня по плечу, вызвав острое желание ответить пяткой в крестец, и исчез в лестничном проеме, откуда еще долго доносилось пыхтение.

Не спалось. Я смотрел в огромное окно, за которым колыхалась темная вода. Наша станция стояла на краю подводного утёса. Под нами находились пики подводных гор, скалистое дно и огромные трещины впадин, в которых таились норы. Сверху колыхался призрак далекого солнца, через семь месяцев и три дня обещающий показать нам себя в безупречном голубом небе, а внизу – темнота и страх. Страх… Он, как тридцать второй член экипажа станции, поселился и прописался в наших каютах, на рабочих местах и в сердцах. Впрочем, нет, тридцать вторым членом экипажа была Девочка. Страха она не знала, так как не имела ни каюты, ни рабочего места, ни сердца. Только кусок блок виниловой памяти, доведенный до совершенства и страшно сложный механический мозг на основе Счетной машины Артура, сотни датчиков и разветвления паровых труб и механических узлов вместо рук и ног. И голос, конечно. Единственный натуральный у такой искусственной и нелепой машины, как она.

Я закрыл глаза и подумал о солнце. Я почти чувствовал его своей кожей. Я бежал по весеннему полю, и трава щекотала мои голые пятки.

– Макс…

Я не ответил ей.

19-00. Верхний уровень. Координационный центр

Мы смотрели фильм. Все тот же. Страшный своей реалистичностью и жестокостью. И безнадежностью. Хроника пропущенных событий.

"…Новый Атлант был основан как крупнейшая мелководная колония Федерации Близнецов и одновременно база для подводных кораблей на островах к северу от Малого архипелага с предполагаемым населением граждан и технических работников в три сотни человек. Пять куполов располагались с восточной стороны от края впадины, известной как…" Оказалось, что совсем неизвестной. Я отвернулся. Я видел эти купола и даже прикасался к ним. Величественные стальные, укрепленные скелетом внутренних ферм. Объектив подводной кинокамеры плохо передает весь ужас, царящий там и особенно внутри. Я видел все вживую. Когда пришла информация, что глубинная колония уничтожена неизвестной стихией, никто не поверил в это, все казалось глупейшей из шуток. Спускаясь в составе спасательной команды вниз, в таком же приподнятом настроении, как и у большинства нашей группы, я рассчитывал увидеть самое большее – заклинивший входной шлюз (один из десятка) или массовое отключение отопления из-за пробоины в паровой трубе. Я не был готов к тому, что увидел. Никто не был готов. Триста человек… Холодная и разумная адская жестокость. И разум, способный взломать стальные стены.

Они были обнаружены позже. В норах – глубоких пещерах на склонах впадины. Мы не видели их целиком. Только глаза, глубокие и холодные, словно выдернутые из иного, потустороннего мира, за миг до того, как наши механические зонды с кинокамерами были растерзаны, выпотрошены и разложены на склонах подводных гор. Сохранившуюся пленку мы отыскали позже.

"…смерть настигла их внезапно…"

Смерть? Я невесело усмехнулся. Когда тебя сбивает паровой автомобиль или молния ударяет в гондолу дирижабля – это смерть настигла внезапно. Но не это, скользкое, ползущее по техническим коридорам и освещающее глазами себе путь. Это смертью-то не назовешь. Кто бы ни жил в норах, они почти не поднимались наверх. Возможно, состав воды и давление их не устраивали в полной мере. Либо же они были верны своей главной функции – охране неведомого мира в глубине, за пределами нор. Никогда и никто не заставит меня вернуться туда, к куполам. И никого из экипажа. Это сильнее нас. Норы сильнее нас.

– Норы сильнее нас, шеф.

– Знаю.

Координатор смотрел на меня сквозь толстые очки. Он выглядел не уставшим, а скорее растерянным. Впервые. Но вряд ли кто-то из нас выглядел лучше.

– Макс, никто и не предлагает нам спускаться в впадину и тем более в норы…

– Ясное дело, мы же не подпольный клуб самоубийц.

– Не утрируйте, Макс. Это всего лишь проблема, у которой есть всего лишь простое решение. Может, не совсем очевидное, но есть. Наша задача – найти его, а не рисковать своими…

– Душами, – подсказал я.

Проблема! Решение! У меня есть решение.

Я смотрел в экран на застывший кадр, в котором огромными провалами зияли норы. Если бы в воде мог быть туман, я бы поклялся, что видел его там, клубящийся на дне впадины, в глубине которого кишели скользкие тела.

– У меня есть решение.

00:15. Диспетчерская

– Доброй ночи, Макс!

– Привет, Девочка.

Такое знакомое кресло. Знакомый запах табака и незнакомый окурок в жестяной пепельнице. Я брезгливо вытряхнул его на пол.

– Сварить вам кофе?

– Кофе? – я засмеялся. – Руки, что ли, выросли? Лучше поищи проект отчета по глубинным изысканиям и помолчи пару часов.

– Простите. Просто хотела быть полезной. Инженеры подключили меня к кофеварке, – она помолчала, но мне показалось, что она усмехнулась. – Сказали, что ради вас, Макс. Шутники. Я все-таки сварю. Крепкий и без сахара. Завтра мы не увидимся, меня отправляют в технический блок на модернизацию.

– Здорово, – сказал я. Порылся на столе, ища не самый зачитанный бульварный журнальчик.

Она молчала. Возможно, выполняла мою просьбу. Оно и к лучшему. Я очень скоро уснул.

06:05. Где-то на станции

Мне снился океан. Но не такой, каким я видел его полтора года, а сверкающая бесконечная гладь под теплым солнцем. И мой дом на берегу. Над ним плывут огромные, как горы, облака, воздушные корабли и похожие на медуз аэростаты.

Я проснулся и долго смотрел в потолок, бегая глазами по сварочному шву. Я хочу домой.

11:32. Технический блок. Лаборатория

– Ну как она?

– Посмотри, Макс, девочка обретает новую форму.

Жутковато.

За стеклянной стеной на технических тросах висело тело, незавершенное, женское. Провода и трубки свисали до пола, убегали к щелкающей и шипящей струйками пара аппаратуре, назначение которой я еще не знал. Одного глаза у нее не было, механический узел отходил от пустой глазницы к к запечатанной в прозрачный кожух кинокамере. Одна рука еще лежала на столе, вторую заменял стандартный манипулятор, парящий под потолком на кронштейнах.

– Мы ее еще не закончили, – виновато сказал инженер.

– Вижу. Сколько времени вам нужно?

Инженер пожал плечами.

– День-два. Она полностью функциональна уже сейчас, просто некоторые элементы заменены на аналоги. Хотим убрать побольше паровых узлов и заменить на заводные. Хотите пообщаться с ней?

Я усмехнулся.

– Пожалуй, нет. Больше привык к безликому голосу. Голос, кстати, сохранили?

Инженер кивнул. Зашел Гидеон с блокнотом в пухлых пальцах. Руки после завтрака он помыл плохо, и на обложке оставались жирные следы.

– Твоя девочка прекрасно выглядит, Макс.

– Заткнись, Гидеон. Что принес?

– Координатор торопит нас, а его, как я полагаю, Генералитет. План таков – девочка ведет беспилотный зонд, находясь в полукилометре от нор. Химеры или кто они там вступают в контакт, если его можно так назвать. На узлах самовосстановления зонд держится до тех пор, пока они не заметят девочку, затем он самоуничтожается – пары килограммов взрывчатки хватит, думаю. Несколько тварей вынесет к нам еще живыми, если повезет. Их перехватит девочка и доставит сюда. Мы могли бы отправить полностью автоматический зонд, но эти твари как-то чувствуют, когда на борту нет пилота. Возможно, они куда разумнее, чем мы предполагали.

– Идиотский план. Я предлагал кое-что получше…

– В самом деле? – Гидеон посмотрел сквозь стекло. Я тоже. Девочка слабо шевелилась, и на панелях дрожали стрелки приборов – ее странные нерасшифрованные мысли.

Некоторое время мы стояли молча. Ее рука тихо подлетела к нам на гибком кронштейне, коснулась моих пальцев. Металл. Теплый, но все же металл.

– Она слышит нас?

– Да, – кивнул инженер, – но пока не может говорить. Зайдите через пару часов.

Я пожал ее руку и, осторожно разогнув пальцы, высвободил кисть.

Инженер улыбнулся и внезапно неестественно закашлял, отвернувшись от нас. Гидеон хлопнул меня по плечу. Я вздохнул, уставился на потолок, представив миллионы тонн воды над нами, глубоко затянулся и закрыл глаза.

00:04. Диспетчерская

Без нее было тихо. Немного непривычно, но зато спокойно. Мерно шуршали шестеренки арифмометров, осциллограф изредка оживал, выдавая кривую линию, похожую на картинку далекого дна. Рутина. Сам себе сделал кофе, пересчитал сигареты, достал из-за шкафа старую книжку, которую намеренно не читал уже месяца четыре, и забылся, изредка запивая сизый дым черной несладкой горечью. Тишина…

Под утро снова пришел сон. Диск Планеты над гладью океана, цетусы под тяжелыми волнами, которых никто никогда не видел – гигантские животные древней Земли. Золотой холодный песок, впитывающий прибрежную пену. И огромное одинокое небо надо мной. Тишина!

16:06. Операторская

Я спал, когда грузили девочку. Говорят, часть ее устройств так и не смонтировали, заменив на механизмы ранее беспилотного модуля. Наверно, выглядело жутковато. Я усмехнулся. В операторской все было готово к началу операции. Беспилотный модуль с двойной живучестью и зарядом достаточно мощной взрывчатки оторвался от борта станции и ушел вниз несколько раньше. Девочка отправлялась следом. Еще три модуля сопровождения уже были на глубине и ждали приказа.

– В операторской не курят, – заметил координатор.

– Меня всегда можно уволить и отправить домой, – заметил я. Усмехнулся. Координатор тоже.

– Начинаем!

– Девочка на связи.

Оператор постучал пальцем по корпусу радиоприемника.

– Не сейчас.

– Соскучилась, – хохотнул Гидеон, толкнув меня в бок. Я усмехнулся и занял свое место в кресле оператора.

– Третий модуль на связи.

– Второй готов.

Операция началась по плану. Я смотрел, как погружаются в пустоту, которая одному мне казалась туманом, управляемые нами модули. Один из них вела девочка.

Неприятности начались, когда беспилотный модуль спустился к норам на сотню с небольшим квартов. Они были там, но они не вышли. Я почти чувствовал их взгляды, но устремленные на станцию, не на кусок железа, спускающийся в их дом.

В тишине и полумраке операторской я видел усталое лицо координатора, сосредоточенные лица техников.

С этим пора было кончать. В глазах моих плескался океан под полуденным солнцем. Мой дом с приоткрытой дверью ждал меня на берегу.

– Макс?

– Все нормально. Продолжаем.

– Нет, не все нормально. Макс. Радио молчит. Оператор, увеличьте картинку с перископов.

Норы были совсем близко. И они были пусты.

– Химеры пришли в движение.

– Наконец-то!

– Они не тронули зонд. Он продолжает спускаться.

– Это плохо.

Гидеон кусал губы.

– Дайте связь с девочкой. Оператор, скорее! Они плывут к ней!

– Завершаем операцию! Модули на базу!

Я постучал пальцем по осцилографу.

– Рано.

– Макс?

– Рано, черт вас возьми! Девочка привлекла их внимание. Они приняли ее за живого пилота. Она приведет их к нам, как и планировалось.

Все промолчали.

– Дайте картинку.

На поверхности станции ожила сложная система линз и зеркал, передавая нам мутное изображение. Склизкие тела были совсем близко. Они парили в лиловом тумане, приближаясь все быстрее к ней, она падала им навстречу.

– Связь! Девочка просит команду!

– Держись, девочка! – прошептал я, – они нужны нам.

Никто не знал, насколько хватит ее сил и прочности модуля. Не скажу, что все произошло внезапно. Казалось, время застыло. И призрак света наших прожекторов выхватывал лица из полумрака и всматривался в них, но видел там лишь пустоту. Они плыли мимо нас кошмарной безликой стаей, плыли к ней, а мы безучастно слушали наши замирающие сердца. Становилось холодно, но град пота падал с наших лиц. Я закрыл глаза.

– Макс?

Я узнал ее.

– Макс.

– Да, Девочка.

Вода наполнилась болью и ужасом безысходности. Казалось, все идет по плану. Так нам казалось и после, так мы писали и в отчетах, потоком уходивших на большую землю.

– Мне страшно, Макс.

Секунда до столкновения. Я замер.

– Я не вижу тебя, Макс. Не вижу…

22:00 Технический блок. Лаборатория

Координатор выпросил сигарету. На его усталом лице было странное выражение. Страх, смешанный с безнадежностью и отвращением. Техники выходили по очереди, пропуская друг друга через шлюз, но координатор тронул меня за рукав и попросил задержаться.

– Я делал это сам, Макс. Я препарировал эту тварь, которую вынесло ударом. Точнее, пытался… Ты хоть раз в горячем бреду мог представить, что живую плоть можно соединить с автоматикой так искусно, что они станут единым организмом? Я не смог копаться в нем дальше, только поняв, в чем дело. Когда снял маску.

– Маску?

– Глубоководная маска, она же кожа, а под ней глаза. Человеческие глаза, Макс, – он откинулся в кресле, заложив руки за голову. – У меня есть версия, хоть она и безумна, но очень похожа на правду. Эти химеры… Ты знаешь, что когда Солнце стало раздуваться и Древняя Земля начала медленно погибать, наши предки – великая цивилизация прошлого, куда более могущественная, чем любой из придуманных богов, оборудовала луны Юпитера для эвакуации. Но вспышка в мантии Солнца уничтожила почти все ковчеги и почти все знания. Мы – потомки тех, кто достиг Европы, пережил темные времена и вступил в золотой век механики и пара. Мы – другое человечество, бледная тень былого. Но что, если один из ковчегов отправился на дно и его обитатели не пожелали жить на искусственных островах и решили стать хозяевами глубин?

– Химеры – это люди Древней Земли? – я произнес это вслух, и стало не так глупо звучать в голове. – Но вся эта ярость…

Координатор прикрыл глаза и пожал плечами.

– Гуманность – первое, чем пожертвовали наши предки ради великих знаний.

00:00 Диспетчерская

Я делаю себе кофе и слушаю тишину. Я растворяюсь в ней. И кофе не кажется мне больше таким горьким.

Мне нравится тишина. Она напоминает мне о доме. Совсем скоро, через пару недель я уже буду там. Наверно, потому я больше не вижу его во сне.

Осиротевшие приборы веселят меня столбиками цифр, а недолистанный журнал – вечным отпечатком кофейной кружки на глянце.

Я закрываю глаза и слушаю тишину. За толстыми стенами станции бездонный и холодный океан лениво ворочает свои воды. В их темных глубинах тоже есть жизнь, своя, чужая… Где-то там миллионы рождений и смертей, боль и радость, страх и одиночество, вечное, как сам океан. Где-то там плавно летят медузы, сверкают золотистой россыпью косяки рыб, и огромные киты, если легенды не врут, и они все же существуют, поют свои странные песни. И девочка поет вместе с ними. А я тихо подпеваю им.

Стратосфера

«Закат. Время остановилось под крыльями моего самолета, и я лечу высоко, но не выше облаков, наравне с ними. Солнце падает за горизонт и бардовыми мазками раскрашивает небо надо мной и вокруг меня. Облака застыли необъятными островами, зависли в холодной пустоте, сияя багряным светом, и только мой маленький заблудившийся планер жужжащей букашкой, дергаясь и кренясь, скользит меж ними.

Кристина, ты не представляешь, как тут красиво. Я не могу передать словами и малой части того великолепия, что вокруг меня. Но я не хочу, чтобы ты видела это так, как вижу я, потерявшийся в чужом небе с остатками керосина еще на несколько десятков квартумов. А потом… Я не знаю, что будет потом, Кристина, но я очень хочу, чтобы ты получила это письмо и узнала, как сильно я тебя люблю, как счастливы мы будем, когда закончится война и мы поселимся в маленьком доме в Западном Иле или где-то еще, куда не приходит плохих вестей, и будем смотреть на этот закат вдвоем, обнявшись на летней веранде. Эта картина всегда со мной, каждый раз, когда я в небе, я думаю о тебе, о том, что ты тоже смотришь на это солнце, прикрыв ладонью свои прекрасные серые глаза.

Я пишу тебе в те короткие моменты, когда небо надо мной, а не вокруг меня, а мой фанерный друг стоит в ангаре, но сейчас все иначе. Не проси меня объяснить тебе это, но я все еще в небе. Вокруг и подо мной летят облака, а мой самолет лежит, опустив крыло в облачную пену. Я сижу на этом крыле, кутаясь от холода в летную куртку, и пишу тебе. Все это не так уж важно – эта земля в облаках и закат, который не кончается. Главное, что я скоро буду дома, если, конечно, я не умер и Солнце не приняло меня в свое облачное царство вместе с моим дырявым самолетом. И если это так, то мне остается лишь ждать тебя здесь, на этом облаке, на крыле планера, в летной куртке с недописанным письмом. И я надеюсь ждать еще очень и очень долго…»

Корсар Ло.

***

За толстыми стенами необъятного читального зала лил дождь. Холодные струи хлестали по гранитным стенам, узким окнам, мраморному крыльцу, потоком сползали вниз по пустым ступеням, вливаясь в бурлящую реку, которой стала авеню. Водостоки уже давно были переполнены, и вода кипела у бетонных бордюров, под капотами паровых такси, неспешно и рывками продвигающихся в ленивой пробке под подбадривающие звуки клаксонов. Но внутри читального зала царило безмятежное спокойствие, изредка нарушаемое шуршанием переворачиваемой страницы. Тут царила своя стихия, и в отличие от буйства непогоды за стенами центральной библиотеки Виль дю Солея, обещавшей закончиться к утру, монолитное спокойствие, царящее здесь, казалось, было вечным.

Под приглушенным светом настольных ламп один за другим переворачивались пыльные листки истории, отдавая бережно хранимые знания о прошлом и тучи мелких, как пыль клещей. Семь томов истории были отложены в сторону и сложены аккуратной стопкой. Одна книжка упорно выбивалась из общего формата и не хотела ровнять свой корешок с остальными, потому я положил ее сверху. Я снял очки и протер глаза, потерев возле носа большим и указательным пальцем – привычный жест для большинства вечерних посетителей, чьи напряженные глаза протестуют против дополнительных упражнений после рабочего дня. Этим нехитрым жестом пользовались все в перерывах между монотонным перелистыванием страниц. Я подумал о том, что вполне можно установить некоторую закономерность, если наблюдать очень внимательно. Например: десять страниц, снять очки, протереть и надеть снова, пятнадцать страниц, потереть глаза, ну и так далее, с каждым часом откидывая по одной-две страницы, пока голова не потребует отдыха, а желудок еды.

При мысли о еде что-то глубоко внутри заныло и запело пискливым голоском, грозящим перерасти в бас. Я знал, что дома ужин непременно будет, но уже холодный – ростбиф, слегка загнувшийся по краям, подветревший сверху и сыроватый со стороны тарелки, бобы, вчерашний пирог. С каким бы удовольствием я съел все это прямо сейчас, но до дома не меньше двух часов пути, и это без учета пробок, которые, конечно, будут. И это если выехать прямо сейчас, не закончив работу. Когда я вернусь домой, Саша будет уже спать. И Олли тоже в своей комнате со светящимися в темноте звездами под самым потолком. Я купил их, несмотря на протесты Саши, считающей, что «девочка уже большая для таких глупостей» и что «они будут отвлекать от сна». Звезды под потолком безумно нравились Олли, и Саша отступила, вообще перестала обращать на них внимание. Олли девять лет, и ее лучшие друзья – технические справочники. Любые попытки Саши купить ей на ярмарке куклу или пеструю ленту для волос превращались в то, что у Олли появлялась новая закладка для книг.

Я вернулся к своим пыльным книгам. Конечно, никакой пыли на них не было, но пыль была внутри. Всю историю участия Федерации Близнецов в войне за море Кракена занесло вековой непроглядной пылью. Все, начиная от рыжих карикатур на эрза-генерала Сабана и улыбающихся белыми зубами пилотов фанерных аэропланов на военных снимках, все подернуто серостью незрелых умов моих студентов, скукой образовательных передач и бредом утонувших в ворохе книжных корешков мнимых исследователей начала века, вроде моего коллеги – известного книжного червя Густава Грея. В его статьях давно пропала жизнь, люди и события той эпохи он представлял как собрание безликих, движимых потоком истории статистов. Но его лекции слушатели любили, на них можно было предаться забвению на добрых четыре часа, особенно ничего интересного не пропустив. В отличие от старины Грея, я видел историю немного иначе. Каждая такая фотография – молодой пилот в летной куртке и шлеме у крыла фанерного крыла всегда был для меня больше чем запечатленным мгновением жизни неизвестного солдата воздушной армии. За снимком, где-то там, по ту сторону глянца, была целая жизнь, полная друзей и девушек в легких платьях в горошек, свадебных цветов, пеленок, субботних встреч с друзьями и соседями, тепла камина, над которым, возможно, греется и желтеет вот такая точно фотография. А может ничего, только земля и холод. Я рыл эту вековую пыль, отыскивая артефакты и наполняя их жизнью. За то и не был любим ни студентами, ни деканом, ни стариной Греем, на чье мнение мне было плевать в первую очередь.

«Черт бы вас подрал, уважаемый, – звучал в моей голове сиплый голос Грея, – из года неуместной войны вы делаете целую эпоху. Наша роль в тех событиях настолько мала, что прыщик на моей заднице в сравнении с ними – купол Республики». Грей никогда не отличался культурой речи, за что был любим студентами и подобными ему узколобыми коллегами. В общении с ним я вел себя подчеркнуто вежливо, даже вызывающе вежливо, но доктор Грей был слишком напыщен и самовлюблен, чтобы замечать подобные выпады в его адрес.

«Вся наша история от «Темных времен» до экспедиций Лагранжа – сплошное дерьмо и показуха, – продолжал звучать он, – а ваши инфантильные рассуждения о роли среднего гражданина заурядного острова в мировых событиях только подпитывают смердящую напыщенность таких соплежевателей, как вы».

В такие минуты доктор Гойл – их непревзойденный арбитр вплывал между ними солидным животиком и громко интересовался судьбой цветного кинематографа, тыча в лицо Грея бутылочкой содовой. Я вдруг подумал о том, что никогда не видел Гойла без содовой и не помню ни одного случая, когда он позволил академическому спору перерасти в грязный затяжной конфликт.

В старом журнале передо мной несколько снимков и короткая заметка фронтового врача, изрезанная и улучшенная в целях повышения боевого духа неизвестным главным редактором, который уж точно не вошел в историю как личность ее творящая. Я пробежался по статье глазами, сделал пару выписок в свой блокнот.

Центральная библиотека жила своей неизменной энергичной полудремой, обособленной от потока жизни и холодного ливня там, за толстыми стенами. Но какой-то внутренний таймер вернул меня к реальности и заставил отложить стопку книг и решительно захлопнуть блокнот, скопивший уже и без того немало информации для десятка лекций и, как я надеялся, моей будущей книги, которую изо дня в день я писал в своей голове, марая невидимые страницы, решительно правя, а то и попросту выкидывая целые главы. Подхватив стопку книг, я не спеша двинулся к выходу из зала.

– Простите!

– Что?

Я обернулся. Девушка в очках с серой оправой смотрела мне под ноги. Ее собранные в хвост русые волосы лежали на плече, а одна прядь упрямо торчала из-за уха. Незнакомая собеседница безуспешно пыталась поправить непослушную прядь.

– Что, простите?

– Это не вы уронили? – она показывала куда-то мне под ноги, и я посмотрел вниз. Там лежал желтый конверт с надорванным уголком, будто кто-то оторвал себе закладку для книги. Конверт лежал прямо под моей ногой. Еще секунда, и я наступил бы прямо на него всей ступней.

– Это выпало из вашей книги, и я подумала, что это ваше, – сказала девушка, словно извиняясь и продолжая борьбу с упрямой прядью. Затем она пожала плечами и вернулась к книге.

– Да, конечно. Спасибо, – пробормотал я. На том беседа и завершилась. Конверт был в моих руках и неприятно шуршал по пальцам шершавой старой поверхностью той зернистой жесткой бумаги, что не выпускают уже много лет. Я вложил его между книгами, не зная, откуда именно он выпал, затем всунул между страницами истории конкордийской авиации.

Я оставил машину на пересечении Кристиан Рю и авеню Роз, возле парка Легионеров, тут она меня и дожидалась под дождем за потоком унылых желтых такси. Кинул на заднее сидение портфель, закурил, приоткрыв окно. Саша не одобряет этой моей привычки, потому я держу сигареты в машине и изредка позволяю себе насладиться едким дымом недорогого табака по дороге домой. Тут она их никогда не найдет, по ее словам, все опасности мира не заставят ее сесть в салон моего старенького парового чуда. Хотя я помню времена, когда он был нашей единственной машиной еще там, на севере Конкордии до переезда в столицу.

Стук! Я опустил стекло ниже. Жандарм жестами велел мне освободить дорогу. С его фуражки стекала вода, и плащ совсем промок.

До дома я двигался в потоке гудящих машин. Точнее, дергался, проезжал пару метров и снова любовался на красные огни газовых фонарей, машин передо мной и отражающейся в лобовом стекле сигареты.

Как стремительно меняется мир. Ещё каких-то пятьдесят лет назад паровые машины встречались лишь в службе такси, и талон на поездку было получить крайне сложно. Дирижабли еще бороздили небо, пронзая облака, но все чаще слышался шум поршневых аэропланов.

***

Дождливое шоссе вело меня к пригородам по ту сторону Детруа, в спокойствие двухэтажного домика с гаражом и подстриженным газоном.

Фонарь над крыльцом не горел, зато светилось ровным светом окошко спальни Олли. Я тихо зашел, но Саша уже ждала меня на пороге.

– Я слышала, как ты приехал. Ты обещал быть к девяти.

– Прости, заработался, – я поцеловал ее в прохладную щеку. – К тому же пробки, дождь…

– Я укладываю Олли. Ужин на столе. Я спущусь немного позже.

– Я сейчас поднимусь, – сказал я, скидывая промокшую куртку.

– Не надо, она почти уснула. Подожди меня внизу, нам нужно поговорить.

Саша поднималась по винтовой лестнице, а я смотрел ей вслед. Она совсем не растеряла своей красоты за те пятнадцать лет, которые я знаю ее и за те десять, что мы вместе. Вот только зачем-то подстригла волосы. Мне всегда нравились ее волосы, гладкие и тяжелые как шелк, светлые, густые. Когда она смеялась и прижимала кулачок к губам, видны были только ее глаза с маленькими морщинками в углах и облако чудесных волос. Все исчезло три года назад. Короткая стрижка открыла слегка торчащие ушки и маленький шрам на шее, едва заметный. Раньше у нас было много фотографий, где большую часть снимка заполняли ее волосы, но после переезда стены почему-то остались голыми, а портреты исчезли в многочисленных коробках на чердаке. На смену пришла странная картина над диваном – красный развод на белом фоне, будто кто-то с воспалением десен плюнул в раковину и поленился смыть.

Я ел не спеша, не включая свет. Потом спустилась Саша. Она села напротив, сложив руки перед собой.

– Отличный ужин, – сказал я, – спасибо.

Саша сухо кивнула и продолжала рассматривать меня, слегка наклонив голову, периодически сглатывая, словно по причине пересохшего горла, но я знал, что вот так застревают слова, когда не хочешь их произносить и только растягиваешь время, будто ждешь, что нужный момент вот-вот наступит. Но я этого момента не хотел.

– Как малышка? – спросил я, беспечно улыбнувшись. Типичная улыбка уголками губ, выработанная десятью годами брака, ничего не означающая, но дающая понять, что все просто чудесно. Саша ответила такой же.

– У нее все хорошо. Немного чихала за обедом, я испугалась, что она простыла в пятницу, но все обошлось. Просто наглоталась пыли – я перебирала старые вещи. Хотела выкинуть ее старые поделки, книжки и радио, но она вцепилась в них ручонками, и я ничего не смогла сделать. Поговори с ней.

Моя улыбка стала шире. Кусочек кукурузной лепешки с остатками соуса покинул тарелку, и я наспех вытер руки, поднимаясь.

– Пойду поцелую ее.

– Стой!

Я замер у лестницы и обернулся, а Саша все еще сидела, смотря перед собой, но не на меня.

– Присядь. Я хочу сказать тебе кое-что.

Одна из тех неприятных фраз, после которых остается ощущение как от тяжелого насморка – пустота где-то в районе ключицы и нарастающая боль в висках. Я присел, сохраняя оптимистичную полуулыбку.

– Это ведь не продолжение нашего постоянного разговора о моей работе? Если так, то, пожалуй, не сегодня. Я очень устал и хочу спать.

– Звонил Адам, мы поговорили с ним, наверное, два часа.

Адам – это ее брат. Младший. У него был свой небольшой бизнес в Руш, требующий постоянного внимания, так что виделись мы редко, как правило, раз в году на день рождения Саши, когда в нашем доме собиралась вся ее семья, включая двух престарелых тетушек и меня. Тетушки души не чаяли в Адаме, так как он всегда приезжал с подарками. Правда, я всегда подозревал происхождение подарков в небольшой нордмаунтской лавке за углом. Адам занимался перевозками, арендовал с компаньонами грузовой корабль, который периодически ломался и давал течь. Этим он обычно объяснял невозможность принять участие в финансовых делах большой семьи. И вот Адам объявился после почти года полного затишья. Не удивительно. Когда мы переехали в столицу, мы стали ближе, а Адам всегда немного одиноко чувствовал себя на восточном побережье.

– У него проблемы? – с едва заметной усмешкой спросил я. Но Саша была подозрительно дружелюбна:

– Нет, скорее наоборот. Его дела идут прекрасно. Он даже перебирается сюда. Хочет вложить деньги в какой-то выгодный проект.

– Рад за него, – я встал и направился к кофеварке.

Саша сжала губы.

– Это не все. Он хочет предложить тебе работу.

Тишина. Затем я засмеялся, рискуя разбить кофеварку о край стола.

– Преподавать историю на баркасе? Заманчиво. Я, пожалуй, соглашусь. Могу прочитать краткий курс грузу костной муки.

– Прекрати! Ты знаешь, нам нужна эта работа. Он обещал вдвое больше, чем ты получаешь на своем профессорстве, тем более, что ничего невозможного от тебя не требуется – заключать сделки, проверять груз. Ведь ты умеешь общаться с людьми, – подытожила Саша примирительным голосом.

– Не стану напоминать, что мою теперешнюю работу нашла мне тоже ты, – холодно сказал я. Может грубовато, но неприятный разговор с ожидаемой концовкой начинал меня раздражать.

– Но тебе же нравиться работа в университете!

– Конечно, как скажешь.

«Предел моих смелых мечтаний».

В недопитом кофе отражалась Планета, полумесяц Ганимеда и краешек уличного фонаря. Саша ушла, тихо, почти бесшумно. Лучше бы хлопнула дверью.

Я осторожно поднялся наверх. Зеленые звездочки мягко горели на стенах детской. Олли спала на боку, поджав ножки и прикрыв носик одеялом. Тишину комнаты дополняло ее ровное сопение. Ее комната напоминала коморку старого профессора, под конец жизни свихнувшегося на инженерии. Вот книжки, поставленные прямиком из Жерло. Я-то их с трудом понять могу. Вот модель ракеты из алюминиевых трубочек, добытых из каркаса дивана. И, конечно, огромное радио с оранжевой шкалой. Сейчас такие не в моде, сейчас коротковолновые приемники крутят новинки Конкордии, марши близнецов, лекции Жерло и унылую классику Архипелага.

Удивительно, но Олли не любила игрушки, она комкала край одеяла и обнимала его, уткнувшись носиком в складки. У аккуратно накрыл ее голые пятки. По маленькой комнате прокатился глубокий прерывистый вздох, и снова стало тихо. Боясь разбудить, я тихонько коснулся губами ее виска и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Часы на стене застыли на четверти двенадцатого. Не включая свет, я нащупал телефон на столике. Гудки, потом веселый пошловатый голос механического автоответчика.

– Адам! Адам, это я, перезвони мне завтра, как будет время.

***

– А вот и наш вероотступник и негодяй!

В дверной проем просунулась бутылочка с содовой, а затем и весь доктор Гойл вплыл в мой кабинет с располагающей, но грустной улыбкой. Он присел в кресло, положив руки на спинку, и покачал головой.

– Сознавайся, старина, ты же пошутил?

– Как же, пошутил, бежит от нас, как баркасная крыса, – Грей застыл в дверях с толстенным томиком подмышкой, – испугался, что я окажусь прав, в конце концов, верно, доктор Келли?

Я улыбнулся и пожал его широкую руку. Сегодня меня не раздражал ни его голос, ни его бардовое лицо.

– Как бы не так, мы еще поспорим при случае.

– При случае, – Грей плюхнулся на старый диванчик и положил томик рядом, – стыдись, Келли, за год не обзавелся ни одной интрижкой. Бедные вздыхающие по тебе студенточки, теперь будут лицезреть толстую задницу профессора Грея.

– Действительно, бедные! – добавил Гойл.

Я не выдержал и засмеялся.

– Ну а насчет «поспорить при случае», – сказал Гойл, – сегодня в шесть ждем тебя в том баре на шестой авеню, и не вздумай сказать, что у тебя дела.

Я покачал головой, улыбаясь, и два крупных ума выплыли из моего кабинета в шумный коридор.

Стены моего просторного, хоть и несколько обветшалого, кабинета излучали академические спокойствие и тишину. Говорят, что мой предшественник так и упокоился за этим столом от острого сердечного приступа в перерыве между лекциями. Я, не будучи человеком суеверным, мебель оставил прежнюю, и картины на стенах (среди которых, к сожалению, ни одна не принадлежала кисти Саши), а вот кресло на всякий случай поменял. Но за этот год кабинет так и не стал моим домом, несмотря на все усилия и даже фотокарточку Олли на столе. Разве что окно, с видом на парк и открытое небо, иногда вселяло уверенность в предстоящий день и душевное спокойствие. Да, определенно, окно мне нравилось больше всего.

Через пару дней, может через неделю, у меня будет совсем другой кабинет – маленький, с пыльными жалюзи в портовом офисе и столом, захламленным бесполезной для меня бумагой с мощным арифмометром, записывающим данные на виниловые диски. Из академической тишины я окунусь в мир телефонных звонков и брызжущих слюной кричащих ртов, пыльной бумаги и вездесущего запаха сырой рыбы.

Мои вещи – в основном книги – стояли в коробках у двери. Сверху лежала фотокарточка дочки и Саши. А я сидел, развернув кресло к двери высокой спинкой, и смотрел в окно, в котором летели, причудливо изменяясь и наползая друг на друга, громады облаков.

***

– Ну, старина, мы будем скучать по тебе!

Мы подняли бокалы со светлым пивом, а Гойл стакан содовой. Ничего крепче он не пил никогда, особо не вдаваясь в причины. Мы, это я, Грей, Гойл и мой ассистент Салливан – люди, по которым я буду скучать, включая и себя самого в должности профессора истории. Энди, худой и очень бледный парень с черными, как агат волосами, сказал пару трогательных слов о большой чести работать со мной и огромной потере университета. Я только улыбался и дружелюбно покачивал головой. Когда Энди закончил, слово взял Грей, даже приподнявшись, и я инстинктивно принял защитную позу.

– Мы не были друзьями, Келли, – произнес он, громко сопя, – зато были чертовски дерьмовыми коллегами, да, старина? (Все засмеялись, включая затихшего Энди) Так вот, я горжусь тем, что все это время бился с достойным человеком, титаном. И только твой уход, Келли, спасет тебя от того, чтобы я не надрал тебе задницу!

Грей громко захохотал и поднял повыше пенный бокал. Мне пришлось привстать.

– Над чем работать будешь, Рон? – спросил Гойл, колдуя над стейком. В действительности он примерялся, сколько соуса добавить, чтобы не испачкать им картошку.

– Потружусь над книгой, если будет время, – безразлично ответил я.

– Все то же?

– «Роль войны за море Кракена в установлении системы мирового порядка Нового времени», – процитировал я.

– О Бог мой, – выдохнул Грей, – и с этим человеком я здоровался за руку!

Гойл примирительно помахал между нами рукой.

– Ну-ну, господа, не сегодня!

– Верно, – Грей снова поднялся и, пошарив под собой, выудил уже знакомый зеленоватый томик, – вот, держите, доктор Келли, так сказать, прощальный подарок. Не бог весть что, но все же. Это украсит ваш новый кабинет, если конечно там будет какая-нибудь мебель!

Я осторожно взял книгу. Даже к бездарным книгам у меня была некая доля уважения, но этот томик почтения заслуживал.

– «История военной авиации Федерации Близнецов». Автор Густав Грей, – я осторожно открыл еще хрустящую обложку, – Грей, у меня нет слов.

Профессор похлопал себя по животу в знак одобрения.

– Только сегодня из типографии. Читай и пользуйся. Можешь в отхожем месте положить, я не обижусь, – засмеялся он, – но лучше на полочку поставь. Это дополнит твою коллекцию писанины по войнам начала века.

– Это ты о чем? Кстати, спасибо за экземпляр. Подпиши мне потом.

– Как буду трезв. А это я о раритетном письмеце военного летчика. Нашел в твоих документах, помогая твоей помощнице упаковывать вещи, – он плотоядно хохотнул и глотнул пива с полпинты, – редкая вещь. Там какой-то конкордийский летчик пишет своей драгоценной сюда, на материк. В основном сопливая мура. Для книги?

– Не понимаю, о чем ты.

– А поищи в такой толстой книге о покойном лорде Хиле. Я вложил между страниц.

– Копался в моих вещах, – заключил я, поднимая бокал, – в этом ты весь, Грей.

Остаток вечера прошел в воодушевленной беседе о том, что у Дюбо весьма призрачные шансы повторно одержать победу, секретарше ректора следует немного поменять прическу. Грей даже подозревал, что Энди ее дальний родственник, на что Гойл тут же выдвинул ряд резонных возражений.

– Тебе понадобиться помощь с книгой, – сказал Гойл, когда мы покидали бар. Он тоже заметно пошатывался, как и мы все, и особенно Энди под весом Грея, хотя не был замечен в измене излюбленной содовой.

– Возможно. Но не сейчас. Не думаю, что ближайшую жизнь у меня будет на это время, – я невесело усмехнулся.

– Брось, книги – это единственное, что остается после нас на достаточно долгое время. Знаешь что, приятель, обращайся в любое время, если нужен будет кое-какой материал. А теперь пойдем догонять толстяка с твоим ассистентом, кажется, кому-то из них плохо.

***

Излюбленный вечер в тишине. Скорее даже поздняя ночь. Я возвышаюсь над матовыми клавишами печатной машинки, но мистер «Лигатура» не желает сегодня работать, и заправленный в него лист девственно чист. Саша зашла на минуту, постояла, опираясь на дверной косяк.

– Как дела на работе? Много кто пришел тебя проводить? – с деланным любопытством спросила она.

– Только Салливан и Гойл. Ну и Грей еще пришел, хотя я не рассчитывал на его визит.

Саша засмеялась.

– Как я теперь проживу без рассказов о ваших перепалках?

– Ради тебя будем ссориться по телефону, – улыбнулся я, – как дочка?

– Ждала тебя, не дождалась. Увидитесь утром. Ты идешь спать?

Я покачал головой.

– Нет, извини, я еще поработаю немного.

Саша кивнула, на мгновение замерла в проходе, словно что-то вспоминая.

– Да, твои вещи привезли. Я перенесла их в кабинет, но ты, наверное, видел уже. Распакуй потом сам. И еще, звонил Адам…

– Спасибо, я перезвоню ему утром.

Обычно в тишине, немного за полночь в голову приходили свежие мысли, и я работал до изнеможения, набирая лист за листом, пока увесистая стопка не начинала сползать со стола. Многое из этого я перечитывал утром и большую часть безжалостно отправлял в корзину под столом. Сегодня же мыслей не было совсем. Даже полосатый кот на картине, свесивший лапы с кленовой ветки, не вызывал вдохновения.

Я потянулся к коробкам, не спеша выложил и протер от академической пыли потертые форзацы. Из особо потрепанной выпал и скользнул под кресло желтый конверт.

– Здравствуй, дружок! – я повертел в руках шершавый клад. Вспомнилась библиотека, девушка в очках с непослушной прядью, дождь и, почему-то, мокрый плащ полицейского.

На бумаге виднелся расплывшийся и уже совсем стертый штемпель и несколько клякс. Я развернул еле живой от времени лист. Чернильные буквы въелись в плохую бумагу, и было видно, что кто-то не так давно восстановил едва заметные карандашные наброски более надежными чернилами. Внизу было выведено «Корсар Ло».

Удивительные вещи, находки, подобные этой. Вроде бы просто письмо, не дошедшее до адресата, а вроде и изнаночная часть истории. Я надел очки, направил лампу на письмо и впился глазами в размашистые буквы.

«Закат. Время остановилось под крыльями моего самолета, и я лечу высоко, но не выше облаков, наравне с ними. Солнце падает за горизонт и бардовыми мазками раскрашивает небо надо мной и вокруг меня…».

Я прочитал трижды каждую строку, жуя огрызок карандаша, я отложил письмо, подошел к окну, сквозь которое доносились трели невидимых сверчков, глубоко вдохнул прохладный воздух октября и заправил новый лист в отполированный механизм моей «Лигатуры». Пальцы застучали по клавишам, подобно весеннему граду по жестяной крыше гаража. Строка за строкой поползли слова и предложения, складываясь стройными линиями на желтоватой бумаге. В такие моменты я порой думал, что не я, а этот блестящий механизм пишет строку за строкой, а я лишь нажатием клавиш заставляю жить и думать стрекочущую машину. Но сейчас я не думал, я писал:

«Их не миллиарды, их намного больше. Их целые моря, бескрайние океаны, океаны света, текущего из бездны в бездну. Сосчитать их не хватит вечности. Они кружат, заполняя непроглядную тьму, сбиваются в светлые стайки, рассыпаются бисером по черному бархату. Искорки здесь, там, вверху, под ногами – словно алмазная пыль, зависшая в пространстве. Но блеск их греет сильнее бликов света в драгоценных гранях. Он манит, зовет, и порой кажется, что протяни руку и зачерпнешь их целую горсть, а они просыпятся между твоими пальцами, со звоном падая на пол и тут же бесследно тая. Но это обман, до них не достать рукой – это всего лишь звезды. И я плыву среди них, вдыхаю их… Как прекрасен свет далекой звезды, как обжигает пальцы ее тепло, как холодна и нестерпимо горяча ее плоть. Я шепчу ей об этом, запуская пальцы в косматые лучи. Но слышу лишь молчание. Молчание – это древний язык Вселенной. Молчанием наполнен безграничный космос, и только слышно иногда, как робко и тихо переговариваются между собой звезды. И я молчу. Я подобен им, и я сияю ярче них. Как красиво и как холодно здесь. Но вот мой свет наполняет бездонные глубины, он все ярче, он поглощает все вокруг. И я разрываюсь на миллиарды пылающих звезд. Так я чувствую себя, продолжая свой ночной полет на аэроплане среди пронзенных лунным светом облаков. Ровный рокот мотора нарушает великолепие этой тишины, но даже сквозь его шум и летный шлем я слышу вековое молчание звезд…».

Ветер влетал в открытое окно, и мне казалось, что я сам веду фанерную машину в ночи, врываясь в тишину и оставляя за собой шум и запах керосина. Я вынул лист, пришпилил его булавкой к стене, чуть пониже кота, болтающего лапами на нарисованной ветке. Не то, совсем не то! Но это я оставлю тоже. Это другой Корсар Ло, тот, что живет лишь в его собственной голове. А вот Ло реальный… Я заправил в машинку новый лист и плеснул в стакан немного дешевого бренди из тех, что держу в кабинете исключительно для гостей.

«Океан пустоты, слегка подсвеченный далекими звездами, поглотил меня и мой маленький самолет. Я падал, но падал не вниз, а вперед в глубину облаков, летящих навстречу мне, словно невесомые айсберги. Рокот мотора наполнял тишину, но я его не слышал, я слушал твой голос, Эшли, звенящий в моей голове раскатистым смехом, нарастающим, распадающимся на миллион тонких голосов, словно сами звезды вдруг обрели твой смех…».

Корсар Ло. Пилот, обнаруживший когда-то в облаках летающий остров Матинель-Таун, до того считавшийся лишь легендой. У них двоих были шансы занять высокие ниши в истории Европы – густонаселенной луны Планеты, которую все чаще снова называют Юпитером. Технологии Матинель-Тауна могли дать нам чудеса, сравнимые с чудесами Древней Земли, погибшей от вспышки Солнца, но он стал летающим дешевым аттракционом, гниющим среди облаков. А Корсар Ло… – именем на желтом конверте.

***

– Ты что, работал всю ночь?

Я оторвал взгляд от тарелки с подсохшей яичницей. Ее желтые хлопья были разбросаны по краям и по остывшему тосту. Я втянул в себя полчашки крепкого кофе и состряпал самую приветливую улыбку из коллекции утренней мимики.

– Немного, совсем немного.

– Я вижу, – буркнула Саша, – ты обещал позволить Адаму.

– Позвоню после завтрака.

Я подмигнул Олли, болтающей ножками на высоком стуле и аккуратно обкусывающей тост со всех сторон, предавая ему вид морской ракушки. Я показал ей с помощью пальцев и вилки охоту на бешеного краба, и она засмеялась, роняя крошки. Мы затихли под неодобрительным взглядом Саши.

– Олли, доедай свой завтрак. Тебе пора в гимназию.

– Там скучно!

Вечный спор, в котором Олли права, но Саша всегда одерживает победу.

Дочка спрыгнула со стула и, чмокнув меня в щеку, незаметно подложила мне незавершенную «ракушку».

– Поможешь мне собрать рюкзак?

В комнате Олли ничего не поменялось, только света стало больше.

– Мама сказала, что ты больше не будешь писать книги и учить детей.

Я промолчал. Дети всегда предельно лаконично и точно обрисовывают ситуацию.

– А меня хочет записать на языковые курсы. Говорит, что хоть конкордийский знают везде, но островной ланг и северные диалекты понимать нужно. Чтобы быть успешной или как-то так, – она бросила рюкзак на кровать и села рядом со мной. Ее большие глаза искали ответов на моем лице. – Но ты же купишь мне те книги, да? Ты обещал.

Я обнял ее за худые плечики.

– Считай, что они уже твои. «Теория конструирования химических ракет» и «Гравитационная баллистика» – я все помню.

– Я же буду инженером, верно?

Мое молчание было бы нечестным, и я кивнул.

– Расскажи мне сказку.

– Ты же опаздываешь.

Она пожала плечами.

– Ладно, слушай. Когда-то давно на Древней Земле жили люди. Они могли все, они были великими и умели летать среди звезд. Но Солнце стало увеличиваться в размерах и Земля погибла. Наши предки нашли свой дом здесь, но очень немногие из них. Мы потеряли все знания, почти все и пережили Темные века, но понемногу восстановили что могли. Наши братья живут на Ганимеде, и мы можем общаться с ними по радио. А с Каллисто пришел лишь призыв о помощи, но мы не могли спасти их, мы больше не умели летать, – я улыбнулся и погладил ее по теплой макушке. – Но ты вырастешь и построишь большие ракеты. Ты построишь их все. И звезды снова будут нашими.

Оглавление