Библиотека :)

Любовь на проводе (пер. BOOK IN STYLE | Книги и переводы Группа) 1058K - Б. К. Борисон (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Б. К. Борисон «Любовь на проводе»

Для неисправимых романтиков.

И для тех, кто ещё только собирается ими стать.

Глава 1

Эйден

«ЛЮБОВЬ — ЭТО ЛОЖЬ».

Именно так гласит вывеска над входом. Буквы крупные, вычурные, с мелкими сердечками по краям и отпечатком губ в левом нижнем углу. Всё это больше напоминает школьную стенгазету, чем манифест о закате человечества, особенно — на фоне утреннего ажиотажа в кофейне.

На окнах — гирлянды: красные и белые, свисающие с подвесных корзин. Каждый раз, когда кто-то входит, они бешено закручиваются, а как только дверь закрывается — бессильно обвисают, превращаясь в унылые петли.

Я хмурюсь, глядя на красный шар с перечёркнутым сердцем, и чешу щетину на подбородке, пока жду, когда Джексон вернётся к нашему столику. Мимо проходит женщина с сумкой размером с небольшую страну и задевает меня по затылку. Я, скрестив руки на груди, вытягиваю ноги в проход — отвоёвываю личное пространство. Если Джексон не появится в ближайшую минуту, я, возможно, начну есть солонку. Я отчётливо просил: круассан, два бублика и кофе размером с моё лицо. Это цена за то, что вытащил меня из постели в такую бесчеловечно раннюю рань.

После ночных смен я едва поднимаюсь с кровати до десяти. Но Джексон настоял. А когда это не сработало — перешёл к угрозам. Я был слишком поражён его формулировками, чтобы успеть придумать отговорку. За все четыре года, что мы работаем вместе на радио, он ни разу не повысил голос — не говоря уже о том, чтобы угрожать физической расправой за отказ встретиться в этой странной книжно-кофейной лавке в двух кварталах от его дома.

— Будь в «Мошенничестве» в восемь, — сказал он. — Или я сам за тобой приду.

Я настолько впечатлился угрозой, что даже не удосужился спросить, какому кафе могло прийти в голову назвать себя «Мошенничество». Больше похоже на имя пиратского судна, чем на кофейню.

Джексон пробирается сквозь толпу у стойки и опускается на сиденье напротив, неся поднос.

На Джексоне серый свитер поверх клетчатой рубашки, рукава аккуратно закатаны. Всё безупречно — и одежда выглажена, и причёска идеальна: ни единого взъерошенного волоска. Готов поспорить, он встал в пять утра, в шесть закончил тренировку, а к семи уже заваривал свой хипстерский кофе. Я же надел худи, которое валялось на краю кровати. Кажется, на нём пятно от томатного соуса.

Нам повезло — заняли столик у стены, хотя наверху, на втором этаже, есть мягкие кресла, окружённые стеллажами с книгами до самого потолка. «Мошенничество» не только издевается над самой идеей любви — у него ещё и, по слухам, внушительная библиотека и лучшие краффины в городе. Что бы это ни значило.

Джексон протягивает мне стакан кофе с таким видом, будто вручает сокровище.

— Видел вывеску?

— Тут её сложно не заметить, — я снова смотрю на надпись над дверью и всё это театральное убранство. — Обезглавленные купидоны особенно вдохновляют.

Он разгружает поднос.

— Здесь каждый год устраивают Анти-День святого Валентина. Я подумал, тебе понравится.

«Понравится» — слишком сильное слово для этих демонических купидонов, свисающих с потолка. Один, каким-то чудом уцелевший, следит за мной так пристально, будто собирается напасть.

— И правда, это кому-то нравится? Вот… всё это?

— Просто решил, что отражает твоё нынешнее настроение, — он приподнимает бровь и костяшками пальцев поправляет очки. — Ты же у нас в расстроенных чувствах.

Когда Джексон только появился на «101.6 ЛАЙТ FM», он бы в жизни не произнёс словосочетание «расстроенные чувства» таким тоном — не говоря уже о том, чтобы вообще использовать это выражение вслух. Видимо, три года совместных ночных эфиров не прошли даром.

— Очень тонко, — ворчу я, тянусь к бублику, но передумываю и беру круассан. — Так вот зачем я тут? Мы пришли обсудить моё настроение?

— А ты думал, зачем?

— Ну, — ковыряю тесто, — думал, мы просто… завтракаем. Болтаем. Делаем, что обычно делают друзья.

— Удобно ты вспоминаешь, что мы друзья, только когда пытаешься отвертеться.

— Я не пытаюсь отвертеться, — бурчу, обиженно.

— Да ты вьёшься, как уж на сковородке. А вообще, я пришёл за краффином, но их раскупили час назад.

Повисает красноречивая пауза. Прозрачный намёк: если бы я пришёл, как просили, к половине восьмого, Джексон сейчас ел бы свой сраный краффин. Я прочищаю горло и ломаю круассан пополам.

— Мои соболезнования по поводу утраты.

— Принимаются, — тут же отбирает у меня половину. — А теперь поговорим, почему каждую ночь с шести до полуночи ты звучишь так, будто из тебя выкачивают душу. Ты же должен раздавать советы о любви, а не вгонять слушателей в депрессию. Даже мои прогнозы погоды страдают.

— Они в порядке, — бурчу я.

Наверняка его ежечасные сводки о пробках и температуре — самое популярное в нашем шоу.

— И я не знаю, что тебе сказать. У меня закончились советы. Всё. Я — автоответчик с функцией дыхания. Говорящая губка для людских жалоб. За шесть лет, что я веду «Струны сердца», Балтиморскую линию любви, я понял одно: люди не хотят решать проблемы. Не хотят слышать правду. Они просто хотят выговориться и услышать, что они правы.

А ещё — поныть двадцать шесть минут и тридцать две секунды о том, как муж не так загружает посудомойку.

Я вздыхаю:

— Значит, ты переживаешь, что мой настрой рушит шоу?

Джексон хмурится. Новые морщины прорезают его лоб — я, похоже, состарил его на десять лет этим разговором.

— Переживал — это вчера. Сейчас я точно знаю, что рушит. И эта беседа не о шоу. Она — о тебе, Эйден. О чём-то личном. Ты же, вроде как, любишь время от времени вспоминать, что мы друзья. Правда, подтверждаешь это редко, — он чешет подбородок и добавляет, — И да, Мэгги сказала, что если все продолжат ходить вокруг тебя на цыпочках, она сама надерёт тебе зад.

Мэгги — наша начальница на станции. Ходить вокруг да около она точно не умеет.

— Всё, сдал ты её, — вздыхаю я.

— Эйден, — Джексон подаётся вперёд, его лицо хмурится ещё сильнее. — Ты назвал кого-то куском дерьма. В прямом эфире.

— Потому что он был редкостным мудаком, — заявляю я, макая круассан в кофе.

Пара капель переливается через край оббитой кружки и стекает по потёртой столешнице. Почему-то к этим пятнам я чувствую куда больше привязанности, чем ко всем, кто звонил на «Струны сердца» за последние три месяца.

— Он сравнил женщин с коровами, Джек.

Джексон морщится:

— Я знаю. Но у тебя уже бывали такие слушатели.

Я кривлюсь. Он вскидывает руки в жесте: «Успокойся, мать твою».

— Я не говорю, что он был прав. Он — и правда кусок дерьма, это очевидно. Просто ты раньше умел с такими справляться, а не…

Он наклоняется ближе, бросает быстрый взгляд через плечо — в кафе полно народу. Понижает голос:

— …а не выдавать сочинённую на ходу, живописную и весьма образную тираду о том, куда таким персонажам стоит засунуть своё мнение. Мэгги до сих пор ждёт звонка из комиссии по радиовещанию. Единственное, что, по её словам, может нас спасти — эфир был после десяти вечера. И я прервал тебя экстренной погодной сводкой.

«Прервал» — это, конечно, мягко сказано. На деле он ворвался в студию, выдернул у меня микрофон и начал вещать о циклонах, антициклонах и давлении.

Я тру ладонью подбородок:

— Ты говорил, шторм приближается. Шторма не было.

— Потому что я соврал! — шипит он. — Ты вынудил меня солгать о погоде, Эйден.

Я сдерживаю улыбку. Джексон очень серьёзно относится к своей работе. Он мечтал попасть в Национальную метеослужбу, но бросил колледж, когда ему пришлось взять опеку над младшими сёстрами: их мать отправилась в гастрольный тур с бандой бродячих гармонистов. Он остался ради девочек. Сказал, что им нужно хоть что-то стабильное в жизни.

Он внимательно смотрит на меня:

— Что с тобой происходит?

Я снова макаю круассан в кофе, не зная, как остановиться:

— Не знаю.

— Ты раздражён.

— Угу.

— Вспыльчив.

— Так и есть.

— Замкнут и язвителен.

— Ну, это уже перебор… но допустим.

Джексон поднимает брови: мол, ты назвал человека куском дерьма, а потом швырнул кружку в стену, как будто на тренировке к Олимпиаде по метанию.

— Что-то с семьёй? — осторожно спрашивает он. — С мамой…

— Всё хорошо, — перебиваю. — Всё отлично. У неё ремиссия. Всё в порядке.

Полгода назад «в порядке» казалось чем-то невозможным. Теперь это слово даже не охватывает того гигантского шара облегчения, что затаился под рёбрами и каждый раз перекатывается, стоит только подумать, как близки мы были к тому, чтобы её потерять. Снова. Как невыносимо было видеть, как она борется с болезнью. В очередной раз.

Я с усилием тру виски, стараясь стереть перед глазами тот образ: хрупкое тело, больничная койка, провода, улыбка, дрожащая от усталости.

«Со мной всё хорошо, Эйден, правда. Всё позади».

Я качаю головой. Рак ушёл. Врачи настроены оптимистично. Всё действительно позади.

Я прочищаю горло и смотрю на Джексона:

— Мама с папой поехали в путешествие — решили отпраздновать. Едут вверх по побережью. Запланировали поездку ещё во время лечения, а теперь исполняют мечту.

Они шлют фото с надписями: «Добро пожаловать в…» — где бы ни оказались. На пляже в Делавэре — в длинных куртках, в Нью-Йорке — в одинаковых, потёртых бейсболках. Мама в вязаной шапочке, держащая у груди пакет с мармеладными червячками на фоне покосившегося дорожного указателя в Нью-Джерси. Их лица светятся такой радостью, что даже фото передают это тепло.

— И ты переживаешь, что пропускаешь это? В этом всё дело?

— Нет, — качаю головой. — Я за них рад.

— Тогда что? — тихо спрашивает он. — Что с тобой происходит?

Я проворачиваю кружку на столе. Я сам не понимаю. Всё раздражает. Всё как будто разваливается. Я захожу в студию — и будто что-то тяжёлое оседает на плечи. Каждый раз, когда нажимаю на мигающую красную кнопку и выхожу в эфир, внутри проваливается камень. Пустота. Глухая боль. Раньше я чувствовал связь с людьми. Мне нравилось слушать их истории, делиться своими. Это наполняло.

А теперь... только усталость.

— Я не знаю, — говорю тихо. — Просто…

Просто всё рушится. И мне страшно произносить это вслух. Потому что тогда оно станет реальным. Я тону — и не уверен, смогу ли всплыть. Мне кажется… я разлюбил саму любовь. После всех этих пустых звонков. После всего, через что прошла моя семья. Как будто каждый раз, когда я на что-то надеюсь, жизнь бьёт под дых. Я разучился надеяться.

Так проще.

Я отрываю кусочек круассана.

— Может, мне стоит подумать о чём-то другом. О новой работе.

На лбу у Джексона появляется морщина:

— Ты же не веришь в это.

— Не знаю, Джек. Возможно. — Я упираюсь локтями в стол. — Ты же слышал, что говорит Мэгги на совещаниях. Рейтинги падают. Спонсоры уходят. Звонков в два раза меньше, чем раньше, и каждый из них…

— …сложный? — подсказывает он.

— …убогий, — отзываюсь я.

Мы романтическая линия без капли романтики.

Он откидывается на спинку стула:

— Знаю. Но… у Мэгги есть идеи. Она предложила кучу новых сегментов — вполне рабочих. И запустила подкаст, чтобы слушатели могли подключаться в любое время.

— У подкаста четырнадцать подписчиков. Один из них — моя мама.

Он фыркает:

— А трое — мои сёстры.

«Струны сердца» не собирали нормальную аудиторию уже несколько месяцев. Мы держимся из последних сил.

Дверь кафе распахивается, и внутрь врывается резкий ветер. Здесь, у самой гавани, ощущение, будто сидишь посреди ледяного вихря. Люди у входа хором жалуются, дверь захлопывается, а подвесной колокольчик возмущённо звенит. Купидон с безумными глазами раскачивается взад-вперёд, направляя свой лук мне прямо в лоб.

Поэтично.

— Радио и не было планом на всю жизнь, — медленно говорю я. — Может, это знак. Что пора уходить.

Джексон тянется через стол и отбирает у меня остаток круассана. Я не сопротивляюсь.

— Теперь ты веришь в знаки? Ты же тот самый человек, который фыркал, когда Мэгги предложила рубрику с гороскопами.

— Потому что гороскопы — фигня.

Он закатывает глаза:

— Классический Телец.

Я его игнорирую:

— Что-то должно измениться.

И, похоже, это «что-то» — я сам.

Кто-то задевает меня в спину, пробираясь к стойке. Локоть впечатывается в лопатки. Я сдвигаюсь глубже в угол, кряхтя.

— Всё? Миссия «Интервью для Мэгги» выполнена? Можно я пойду за ещё одним круассаном?

Джексон сжимает губы:

— Конечно. Передам ей: ты не знаешь, что с тобой, не уверен, хочешь ли продолжать шоу, и, похоже, вообще больше не любишь людей — несмотря на то, что ведёшь самое популярное в Балтиморе ночное радиошоу.

— Когда-то популярное, — бурчу я, покачивая наполовину пустую кружку, надеясь, что она наполнится сама собой. — Думаю, нас уже передвинули в сетке под то шоу о кошках.

— «Праймтаймовые Пушистики»?

— Они самые.

Он хмурится:

— Это реально про кошек?

Я бросаю на него взгляд:

— А про что ещё, Джек?

— Ну... «пушистики» — странное слово. И эфир у них поздний. Перестань так на меня смотреть.

Я давлюсь смешком, допивая остатки кофе. У «Пушистиков» в эфире крутят песни, в которых обязательно есть слово «кот». Всё остальное время — обсуждают наполнители для лотков и делятся советами, где купить лучших котов в Балтиморе. Почему-то это действует успокаивающе.

Я видел их цифры. У них аудитория втрое больше нашей.

Вздыхаю и откидываюсь на спинку стула — едва не получаю по затылку чьей-то сумкой. В кафе всё ещё толпа: люди набиваются у стойки, спасаясь от свинцовых туч, надвигающихся с воды. Лофт наверху тоже забит — народ сидит на полу, уткнувшись в книги.

— Считай, ты своё задание выполнил, — бормочу, глядя, как за окном небо темнеет до цвета оружейной стали. Февраль в Балтиморе — сплошная слякоть, и эти чёртовы безголовые купидоны никому не поднимают настроения. — Я получил нагоняй. И прочее, и прочее.

— Я вообще-то не для этого пришёл.

Я знаю. Но всё равно испытываю стыд. Как будто именно за этим. Я и не думал, что кто-то заметил, как я выгораю. Хотя… швырнуть кружку в стену — не самый незаметный способ выразить разочарование.

— Я знаю, — говорю я.

Джексон — друг, и, скорее всего, он просто хочет убедиться, что у меня всё в порядке. Обычное дружеское участие — как он это сам так ловко сформулировал.

— Я постараюсь. Ты прав. Может быть, подкаст действительно сможет что-то изменить. Подумаю над новыми идеями. Попробую придумать что-то свежее.

— А ещё можешь попробовать медитацию, — предлагает он. — У меня есть отличное приложение, могу скинуть.

Он уже собирается пуститься в подробности своей медитативной рутины, но меня спасает оглушительный, внезапный рёв судового горна. Половина посетителей кафе морщится и зажимает уши, другая — хлопает. У нашего столика мнения разделяются примерно поровну.

— Что за чёрт? — выкрикиваю я, прижимая ладони к ушам.

— Если кофе не забирают после двух объявлений, они включают сирену, — спокойно поясняет Джексон, размешивая чай, словно ничего особенного не происходит.

Видимо, эта акустическая пытка здесь — в порядке вещей.

— Сейчас, когда стихло, бариста снова назовёт имя.

За стойкой появляется девушка с белыми волосами и выражением добродушной досады. В правой руке — огромный айс-кофе, который она поднимает над головой, едва не задев лысеющего мужчину, углублённого в карманное издание какого-то романа.

— Брукс Робинсон¹! Кофе с молоком для Брукса Робинсона! — выкрикивает она голосом, ничуть не уступающим по мощности сирене.

Толпа начинает оживляться, кто-то выглядывает из-за книжных полок на втором ярусе. По залу проносится шёпот: имя Брукса Робинсона слишком весомо для Балтимора, чтобы остаться без внимания.

— Думаешь, это и правда он? — спрашивает Джексон, разворачиваясь на скамейке, чтобы разглядеть получше.

— Сомневаюсь, что величайший игрок на третьей базе за всю историю решил зайти в книжное кафе за кофе с молоком — особенно в день, когда тут отмечают Анти-День святого Валентина, — фыркаю я.

Джексон пожимает плечами:

— Кто знает?

Я скрещиваю руки на груди:

— Если это и правда он, стоит спросить, не хочет ли он поучаствовать в «когда-то самой популярной ночной радиопередаче Балтимора».

Джексон снова поворачивается ко мне с ободряющей улыбкой:

— Вот это уже похоже на настрой. С позитивным мышлением мы ещё вытащим этот корабль на воду.

Я молчу. Потому что, если честно, по-моему, этот корабль давно на дне.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Ты когда-нибудь задумывался, в чём вообще смысл всего этого?»

Звонящий: «…Что?»

Эйден Валентайн: «Ну, зачем всё это? Зачем мы здесь? Мы просто бродим наугад, надеясь, что всё как-нибудь сложится?»

[Пауза].

Звонящий: «Я вообще-то спрашивал, стоит ли почаще дарить девушке цветы».

Эйден Валентайн: «Цветы умирают. Всё умирает».

Звонящий: «Я думал, это романтическая радиопередача…»

Глава 2

Люси

В коридоре что-то есть.

Я снова слышу этот звук — то ли шорох, то ли тихий скрежет, будто кто-то закинул в сушилку пригоршню мелочи вместе с одеждой. Прямо как Майя, которая вечно забывает вытаскивать монеты из карманов. Скребущее царапанье — и глухой удар.

И снова — тишина.

Я откидываю книгу себе на грудь и приподнимаюсь. Каждый раз, когда убеждаю себя, что мне просто показалось, звук повторяется. Но в том конце коридора — только комната Майи и бельевой шкаф, который я никогда не могла открыть больше чем на два дюйма. Там мы храним полотенца, коробки с салфетками, до которых никак не добраться, и прочую мелочь, которую впихиваем в щель.

Господи. Что, если этот шкаф — прибежище призрака? Злого духа, мстящего за то, что я не умею складывать огромные простыни? Если наш дом и правда проклят, я сожгу его к чёртовой матери. Мы с Майей переселимся в кофейню напротив. Будем пахнуть круассанами и слишком крепким кофе, зато — никакой нечисти.

Я соскальзываю с кровати и хватаю пустую кружку из-под чая. Держу её как оружие. Что я с ней собираюсь делать, если увижу силуэт викторианской женщины, плывущей по коридору, — не знаю. Но так мне чуть спокойнее.

Высовываюсь из комнаты и бросаю взгляд вниз, к входной двери. Замок на месте. Уличный фонарь заливает прихожую тёплым золотым светом, проходящим сквозь витражи по бокам и рассыпающимся на полу мозаикой из винных, лиловых и янтарных оттенков.

Всё как должно быть.

Обувь под вешалкой выстроена в аккуратную шеренгу. Моя сумка стоит рядом с рюкзаком Майи.

Никаких злобных фантомов.

И тут снова — звук. Ближе. Уже не у шкафа. Я резко поворачиваю голову. Что-то торчит из щели под дверью в комнату Майи. Тёмно-синее... Наверное, её одеяло. И ещё один звук, тихий, скользящий по паркету. Смех.

Смеётся девочка. Двенадцатилетняя девочка.

Моя двенадцатилетняя девочка.

Которая должна спать. Одна.

Под одеялом. Без собеседников.

Я крадусь к двери и прижимаюсь ухом к панельке. Мы покрасили её в бледно-розовый и украсили блестящими звёздочками, когда Майе было восемь. В одиннадцать она заявила, что это «отстой». Я пыталась отодрать наклейки, но некоторые остались — в самом верху, куда нам не дотянуться. Уголки выцвели и чуть подгибаются.

— Не знаю… — доносится приглушённый голос Майи. — Думаю, маме это не понравится.

Пауза.

— Ну да… Ты прав. Её ведь сейчас нет. И мы уже так далеко зашли.

Мы? Кто «мы»? Как далеко они зашли?

Желудок уходит в пятки. Горло сжимает паника.

Перед глазами проносится каждая история про детей и интернет, которую я когда-либо читала.

Я хватаюсь за ручку и, как сжатая пружина, распахиваю дверь.

Моё тело будто остаётся позади, а я превращаюсь в облако тревоги. Кружка каким-то образом летит в кресло у окна — то самое, где Майя любит читать. Уверена, моё сердце улетело туда же.

Майя вскрикивает, закручиваясь в одеяле, как куколка. Пытается спрятать телефон, но я уже срываю с неё покрывало и бросаю его вслед за кружкой.

На этом этапе я, очевидно, страшнее любого призрака из шкафа.

— С кем ты разговариваешь?! — кричу я, чувствуя, как тревога душит и режет.

Я — полная противоположность той спокойной, мудрой мамы из книг по «мягкому воспитанию», которые пачками таскала из библиотеки, когда Майе было шесть.

Но мне плевать.

Моя дочь шепчется с кем-то по телефону посреди ночи.

Так начинаются выпуски «Даты»².

Майя всегда говорит мне всё.

Всё.

Иногда даже слишком много.

Она солгала мне всего один раз — в третьем классе. Тогда у неё «таинственным» образом исчезали деньги на обед. Оказалось, она каждый день покупала одноклассникам солёные крендели. Назвала это «вечеринкой кренделей». Я объяснила, что так нельзя, и она потом две недели тихо плакала об этом за ужином.

Она у меня добрая.

Сердечная.

Учит уроки. Помогает по дому. Терпит мои сумасшедшие рабочие часы.

И точно не устраивает тайные ночные звонки.

Я тянусь за её телефоном, но она прижимает его к груди. Её глаза — точно такого же мшисто-зелёного цвета, как у меня, — распахнуты от страха.

— Нет, — шепчет она. — Нельзя.

Из динамика доносится голос — низкий, с лёгкой вопросительной интонацией в конце.

Мужской голос.

Мужской голос, который разговаривает с моей несовершеннолетней дочерью посреди ночи.

— Майя, — я стараюсь дышать.

Вдох через нос, выдох через рот.

— Отдай телефон.

Она сжимает его ещё крепче.

— Это не то, что ты думаешь, — шепчет.

— Ты понятия не имеешь, что я думаю.

— Ещё как имею. У тебя лицо будто ты героиня «Даты». Сто процентов уже жалеешь, что не следила за моим телефоном и историей поиска в браузере, но я клянусь — это не то, что ты думаешь.

Она не отводит взгляда и медленно подносит телефон к уху.

Я чувствую себя героем остросюжетного фильма. На пике. У злодея на краю крыши — милый пушистый щенок.

Не знаю, кто я в этой сцене.

Щенок? Или злодей?

— Одну секунду, — говорит она в трубку.

У меня дёргается глаз.

Я — злодей.

И это моя предыстория.

— Ни секунды. Дай мне телефон, — говорю я, стараясь держаться, но Майя вздрагивает — слишком резко.

Кивает, потом качает головой, потом снова кивает.

— Ладно… — бормочет, будто сама себе. — Всё идёт чуть быстрее, чем я планировала, но сойдёт.

— Что «сойдёт»? — рявкаю.

— Этот звонок, — отвечает она и поднимает телефон.

Время разговора — десять минут. Моё сердце делает сальто и уходит в пике.

Десять минут.

Пока я валялась в кровати и рассуждала о призраках в сушилке.

— Это тебе.

— Что?

— Этот звонок. Для тебя, — повторяет она спокойно.

Я общаюсь с четырьмя людьми. Один из них — в этой комнате.

— Прекрасно. Тогда дай.

— Только… — Она прикусывает губу. — Дай шанс. Будь с открытым сердцем.

Моё сердце будет открыто, когда оно разорвётся от ужаса прямо здесь, в этой комнате.

— Телефон. Сейчас.

— Окей, — говорит она и осторожно протягивает трубку, как сапёр. — Класс. Спасибо, мам. Ты супер.

— Не лести, — шепчу я сквозь зубы.

Она дрожащей рукой показывает мне большой палец.

Я подношу телефон к уху. Дышу, как дракон. Или как маньяк. Или как маньяк-дракон. Пытаюсь урегулировать сердцебиение — не выходит.

— Кто… — облизываю пересохшие губы, стараюсь выровнять голос.

Хочу звучать внушительно. Хочу — устрашающе.

— Кто это, чёрт возьми?

Пауза. На том конце лёгкий звук. То ли кашель, то ли… смешок?

Всё моё беспокойство сжимается в ком. Осталась только ярость.

— Я сказала что-то смешное?!

— Думаю, вы сами поймёте, что именно, — отвечает голос.

Он слишком спокоен, чтобы удивиться тому, что вместо ребёнка с ним говорит разъярённая женщина.

— Здравствуйте. Меня зовут Эйден.

— Прекрасно, Эйден, — говорю я, глядя на дочь, сидящую на краю кровати с ногами, подтянутыми к груди.

Она укутана в одеяло с русалками, и на мгновение мне кажется, будто ей снова четыре — волосы в неровных хвостиках, босые ножки болтаются над полом. Мигаю — ей снова двенадцать. Взгляд внимательный. Взрослый.

— И почему ты разговариваешь с моим ребёнком в десять часов сорок две минуты вечера?

Ещё одна пауза.

— Представляешь, она мне позвонила?

— Мне плевать, что она тебе позвонила, — у меня срывается голос. — Хоть бы она оказалась тайно Джеком Ричером³ и это был захват заложника — ей двенадцать лет!

Майя хлопает ладонями по глазам и с тяжёлым вздохом падает на кровать.

— Мне не нравится, на что ты сейчас намекаешь, — говорит он.

— А мне не нравится, что ты этим занимаешься.

— Подожди секунду. Если бы ты дала мне объяснить…

— У тебя что, привычка болтать по ночам с несовершеннолетними?

— У меня вообще нет никаких привычек, связанных с несовершеннолетними! — он заикается.

Голос Эйдена срывается — и это прекрасно. Никакого веселья больше. Наконец-то.

— Я не... — он пыхтит, фыркает, издаёт целую симфонию раздражённых звуков. — Знаешь что? Давай начнём сначала.

— Нет уж. Мне этого разговора вполне хватило. Я кладу трубку.

— Подожди!

— Чего?

— Объяснения.

— Уверена, у тебя отличное объяснение. Мне оно неинтересно.

Он издаёт ещё один глухой рык в трубку.

— Тогда спроси у Майи.

— Что?

— Раз уж ты мне не веришь, спроси у Майи, зачем она со мной разговаривает по телефону в такое позднее время.

Голос Эйдена становится низким. Хриплым. Как шторм, который резко обрушивается на бухту и застревает там — один раскат грома накрывает другой, пока всё вокруг не начинает дрожать. Или это у меня внутри буря. Я уже не различаю.

Я щурюсь, отодвигаю телефон от лица и прикрываю микрофон ладонью.

— Ты вступила в секту? — спрашиваю я у Майи.

Он и правда звучит как сектант. Или, как минимум, глава пирамиды по продаже эфирных масел.

Она качает головой. Молча.

— Это крик о помощи?

Уголки её губ подрагивают в намёке на улыбку, но она вовремя одёргивает себя.

— Не для меня, — бормочет она.

— Это что сейчас было?

— Она имеет в виду, что это крик о помощи для тебя, — вмешивается Эйден.

Может, его голос и действует на доверчивых бедняжек, которых он втягивает в свой масляный культ, но на меня — нет.

— Да, это крик о помощи. Но для тебя. Именно поэтому она позвонила.

— Помощь в чём? — раздражённо бросаю я.

Меня бесит, что он это услышал.

Я в двух секундах от того, чтобы швырнуть телефон в мусоропровод. Моё терпение испарилось. Исчезло. Превратилось в пыль и забилось куда-то в бельевой шкафчик к махровым полотенцам и машинкам на батарейках, которые Майя запихнула туда лет в шесть. С тех пор никто их не видел.

— Я веду радиошоу, — спокойно говорит Эйден. — Майя позвонила, чтобы попросить совета по поводу свиданий.

— Совета? По свиданиям? Ей двенадцать! — стискиваю телефон так, что костяшки белеют.

— Она звонила не для себя. Она звонила для тебя. — Он тихо фыркает. — Меня зовут Эйден Валентайн, и вы слушаете «Струны сердца» — романтическую линию Балтимора.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Добро пожаловать в “Струны сердца”. Вы в прямом эфире».

Звонящий: «Серьёзно? Прямо сейчас?»

Эйден Валентайн: «Ага. Прямо в эту секунду».

Звонящий: «Офигенно».

Эйден Валентайн: «Ты звучишь… юно».

Звонящий: «Не так уж юно».

Эйден Валентайн: «Но явно моложе наших обычных слушателей».

Звонящий: «Учитывая, что твоя обычная слушательница — какая-то Шарлин, которая думает, что ты китайский ресторан…»

Эйден Валентайн: «Ладно, аргумент засчитан. Как тебя зовут?»

Звонящий: «Майя. Но я звоню не по поводу себя. Я звоню для своей мамы».

Глава 3

Эйден

Эфир окутывает тишина.

Вполне закономерная реакция. Уверен, мама Майи не ожидала застать свою дочь за разговором с радиоведущим поздно вечером. Не знаю, надеялась ли Майя, что её не поймают, или вообще не думала о последствиях — но ясно одно: мать в этом плане не участвовала.

Я смотрю, как медленно отсчитываются секунды на огромных часах над дверью. Двенадцать секунд мёртвого эфира — и это, возможно, самый захватывающий контент за весь год. Кидаю взгляд на красный индикатор на телефонной панели, проверяя, не разорвалось ли соединение. Я же обещал Джексону, что на этой неделе буду получать от работы больше удовольствия. Вот стараюсь.

Хотя сегодня и напрягаться не приходится.

Первое, что сказала Майя, когда я взял трубку: «Слушай. Мама меня убьёт, но что уж теперь».

А «что уж теперь», оказывается, — это разговоры о безрадостной личной жизни её матери, обвинения в сектанстве и — я снова бросаю взгляд на часы — уже целая минута тишины.

Я не получал такого кайфа от студии уже несколько месяцев.

Остальные звонки сегодня были в привычном, унылом стиле. Одна женщина пожаловалась, что муж не ценит её картофельную запеканку. Кто-то другой зачитывал список исторических неточностей в любовном романе, случайно купленном на библиотечной распродаже. Один вообще звонил по ошибке — хотел вызвать такси.

Словом, тоска.

Я готов дать маме Майи столько времени, сколько потребуется. Всё равно ничего лучше в программе нет.

— Люси? Ты на линии?

В наушниках — глухой шум, будто кто-то прикрыл ладонью микрофон.

Потом — едва различимое:

— Ты сказала ему моё имя?

Майя рассказала мне многое. Как зовут её мать. Какое вино та покупает, чтобы выпить в одиночестве под «Смертельный улов»⁴. Что иногда она плачет, если крабы застревают в сетке.

Я знаю о Люси больше, чем положено знать постороннему.

— Ага, — подтверждаю. — И ещё, что за всю твою жизнь у тебя не было ни одного серьёзного романа. Скажи, Люси, ты что, против свиданий?

На другом конце — тихий стон, почти болезненный:

— Это… прямой эфир?

Я киваю, будто она может меня видеть:

— Угу.

— Прямо сейчас?

— Вот в эту самую секунду. Знаешь такой мигающий красный огонёк? Это он мне шепчет: «Добро пожаловать в прямой эфир».

— Прекрасно, — выдыхает Люси. — Я как раз начала волноваться, что всё это будет унизительно.

Я усмехаюсь, глядя на пульт.

— А чего стыдиться?

— Ну конечно. Что может быть постыдного в том, что моя дочь звонит на радиошоу, чтобы обсудить мою личную жизнь?

— Отсутствие личной жизни, — уточняет Майя.

Следует короткая пауза. Потом — глухой шлепок, будто подушку кинули через всю комнату. И за ним — звонкий, искренний смех.

У меня в груди что-то сжимается. Тоска накатывает резко, тяжело. Я вспоминаю маму — как она прижимала к груди пакет с мармеладными червячками. Те самые, что клала мне в ланч каждый день. С запиской на клочке бумажного пакета.

— Твоя дочь очень тебя любит, — осторожно говорю я, чувствуя, что на той стороне, скорее всего, идёт бурное, но безмолвное обсуждение.

Я не хочу, чтобы Люси сбросила. Мне хочется чего-то нового. Я устал от жалоб на запеканку. Хочу узнать, что будет дальше.

— И ты называешь это любовью, мистер знаток? — Люси звучит насмешливо.

Голос мягкий, тёплый, как мёд в чашке чая. Приоткрытое окно. Свежий ветер.

— По-твоему, любовь — это когда дочь тайком звонит в эфир и сливает все мои тайны?

— Семьдесят процентов — любовь. Двадцать — подростковый бунт.

Люси смеётся, и я машинально сжимаю пальцы на кружке с кофе.

— А оставшиеся десять?

— Забота, — отвечаю. — Майя волнуется, что ты одна. Надеялась, что я смогу помочь.

Снова тишина. Глубже, чем раньше.

— Ты правда считаешь, что я одинока? — тихо спрашивает Люси. В голосе дрожь.

На фоне — шелест ткани, шёпот:

— Да, мам.

Люси выдыхает.

Тишина тянется.

— Давай так, — я поднимаю глаза к часам. — Сейчас уходим на рекламу, а ты пока реши, хочешь ли остаться и поговорить. Я отвечу на любые вопросы. Если не понравится — мы просто закончим. Идёт?

Она медлит.

— По шкале от одного до десяти... насколько всё это унизительно?

— Сложно сказать. Ты бы на сколько оценила?

— Семёрка. Может, даже ближе к восьмёрке.

— Пока недостаточно данных. Придётся поговорить подольше, чтобы узнать.

Я откидываюсь в кресле, нащупываю нужную кнопку на древнем софте, с которым всё ещё не умею нормально обращаться — несмотря на шесть лет работы.

— Балтимор, оставайтесь с нами. Вернёмся сразу после короткой паузы и слов от наших спонсоров.

— Мы, возможно, вернёмся после слов от его спонсоров, — бурчит Люси.

В голосе — недовольство, но уже без злости.

— Один из нас точно вернётся, — ухмыляюсь я, нажимая на «рекламу».

Реклама ёлочной фермы крутится в фоне, а я всё ещё остаюсь на связи с Люси и Майей.

— Прости за подставу, — говорю, не отключая наушники.

— Да уж, слышно, как ты извиняешься, — фыркает Люси.

В наушниках — вздох. Глубокий, терпеливый, как будто пропущенный сквозь оба уха. Упрямство в стерео.

— Хотя, может, это мне стоит извиняться.

— Всё равно, — пожимаю плечами и наугад тянусь за кофейником. Наливаю себе свежего и делаю громкий глоток. — Ну так что скажешь?

— Насчёт чего? Насчёт того, чтобы разглашать свои тайны какому-то незнакомцу в прямом эфире? — её голос колеблется. — Не лучшая идея, Эйден Валентайн.

— Какие тайны? — вставляет Майя.

Снова глухой звук — на этот раз мягче — и усталый смешок.

— Серьёзно, мам. Это же не конец света.

— Не конец света, говорит та, что сама позвонила в эфир и выложила всю подноготную.

— Снова повторю: какую подноготную?

— Если тебе станет легче, — вмешиваюсь я, — у нас примерно двенадцать слушателей. Один из них, скорее всего, моя мама.

— Это не особо помогает, — Люси снова тяжело выдыхает. Я слышу, как она обдумывает варианты. — А ты вообще кто по профессии? Психолог?

— Нет.

— Психиатр?

— Тоже нет.

— Я вечно путаю, кто из них рецепты выписывает, — бормочет она.

— Интересно, — говорю я.

И голос у неё такой: «мне совсем неинтересно».

— Так кто ты, если не специалист? Шаман? Гуру любви? По руке гадаешь?

Вот же женщина.

— Нет. По ладони по радио не гадаю. И секту не возглавляю.

— Значит, ты слышал, да?

— Удивительно, как много можно услышать, если человек говорит это в микрофон.

На фоне — шорох одеяла, мягкий хруст подушек. Я снова делаю глоток.

— И если ты никем не являешься… — голос у неё ленивый, но цепкий. — Как ты собираешься давать советы?

— А вот теперь тебе понадобились советы, — улыбаюсь я.

— Я говорю — гипотетически. Если бы вдруг захотела.

— Всё просто. Ты говоришь — я слушаю.

— А потом чинить будешь, да? По щелчку?

— Здесь нечего чинить, Люси.

Улыбка сходит с лица. Я смотрю на щербинку на кружке, провожу по ней пальцем.

— Ты не тостер. И не сломанная проводка. А я не гуру, не экстрасенс и не… профессионал. Я просто человек. Человек, который любит разговаривать с другими. Иногда у меня даже получается сказать что-то стоящее. Ты в безопасности — со мной и с теми, кто слушает. Обещаю. И если разговор заведёт нас туда, куда ты идти не хочешь — просто скажи. Мы всё свернём. А потом можешь запретить все приборы связи в доме до конца времён.

Из глубины комнаты доносится недовольное ворчание Майи, Люси хихикает.

— Но я ведь… я не пытаюсь ничего за тебя решать, Люси. Просто послушаю, ладно? Поболтаем — а там видно будет.

— «Видно будет», — повторяет она.

Я бросаю взгляд на часы.

— Ага. Видно будет. Но у тебя минута, чтобы передумать.

— Пожалуйста, мам, — шепчет Майя где-то на фоне. — Мне кажется, это поможет.

Люси задумчиво гудит, обдумывая варианты.

— В конце концов, я всегда могу просто повесить трубку.

— Конечно можешь, — отвечаю я, хоть и надеюсь, что она этого не сделает.

До конца моей смены ещё пара часов, и мне не хочется снова коротать их, метя размешивателями для кофе в урну через всю студию. Когда в кабине тихо, мысли становятся слишком громкими.

— Обещаешь, что ты не лидер культа?

— На данный момент — нет, но если карьера на радио провалится, можно и в ту сторону посмотреть.

Реклама матрасов заканчивается фальшивыми нотами — там что-то про «комфорт, уносящий в сны», что бы это ни значило.

— Решать тебе, Люси. Как хочешь. Но мы вот-вот возвращаемся в эфир.

— Для двенадцати слушателей.

— Скорее, ближе к девяти, учитывая, который час.

— Вот и хорошо.

Я улыбаюсь в микрофон и нажимаю нужные кнопки.

— Готова?

— Настолько, насколько это возможно, — вздыхает она.

Майя радостно улюлюкает где-то на заднем плане. Я поднимаю фейдер — регулятор, как всегда, дёргается под пальцами.

— Привет, Балтимор, мы снова с вами. На линии — Майя и Люси. Майя позвонила за советом по поводу отношений, но не для себя, а для мамы.

По другую сторону стеклянной стены студии мимо проходит Джексон — направляется в крошечный закуток, который называет офисом. Не уверен, что ему вообще нужно быть здесь в такое время ради обновления прогноза, но он любит распорядок, а я — иногда — его компанию. Я машу ему рукой, он отвечает, но вдруг замирает, увидев моё лицо.

— Не скажу, что она позвонила ради меня, — говорит Люси, возвращая моё внимание.

Голос у неё странный — дымный и мягкий одновременно, как хороший виски с мёдом.

— Она позвонила вопреки мне.

Я смеюсь. Джексон на той стороне стекла округляет глаза. Прижимает лицо к окну, нос приплюснут.

«Что?» — беззвучно спрашиваю, пока Майя и Люси спорят о настоящей причине звонка.

Он корчит безумную гримасу и показывает на мою улыбку. Напоминает клоуна из страшной ярмарочной игрушки на Бродвее — облезлого, с вечной ухмылкой в потрескавшейся красной краске. Жутковато.

«Прекрати», — шепчу губами.

Он пятится от окна, продолжает идти, но всё оглядывается, пока не врезается в автомат с газировкой, отпрыгивает, выпрямляется и исчезает за углом, бросив напоследок недоумённый взгляд.

Я хмурюсь и поправляю наушники.

— У мамы не было парня уже десять лет, — быстро говорит Майя. Словно торопится, не зная, сколько ей дадут выговориться. — Она работает, возвращается домой. Иногда ходит к Пэтти через дорогу выпить вина. Это её подруга. Единственная. Она вообще никуда не выходит — ну, не «выходит-выходит», понимаете? Она всегда дома.

— Прости, что я всё время в своём доме. Который, между прочим, принадлежит мне, — спокойно парирует Люси.

— Мам.

— Что? Мне казалось, тебе нравится, что я дома.

— Нравится, — тут же отвечает Майя, с обидой в голосе. — Конечно, нравится. Но мне не по себе, когда я куда-то выбираюсь, а ты остаёшься одна.

Смех исчезает из голоса Люси.

— Я люблю быть одна. Ты ведь знаешь.

— Знаю. Но не всё же время.

Я провожу ладонью по подбородку, пальцы тянутся к затылку.

— Ты думаешь, парень решит эту проблему?

— Не знаю, — признаётся Майя. — Может, она станет счастливее.

— А ты как думаешь, Люси? Стала бы?

— Ни за что, — отрезает она, не колеблясь ни секунды.

Я всхлипываю от смеха.

— Какая страсть.

— Позволь задать тебе вопрос, мистер Валентайн.

— Просто Эйден, — шепчу я, нарочно понижая голос — как в студенческие годы, когда пытался звучать как настоящий радиоведущий.

Она фыркает, не то смеясь, не то кашляя.

— Хорошо, Эйден. Ты свободен?

Я уставился в стену студии, сбитый с толку. Люси всё время поворачивает туда, где поворота не ждёшь, а я бегу позади, не поспевая.

— Свободен.

— И ты ходишь на свидания?

— Иногда.

— И как оно?

Моё последнее свидание — месяца четыре назад. Всё закончилось коротким, но приятным эпизодом в её постели. По дороге домой я зашёл за канноли в ту маленькую итальянскую пекарню. С тех пор мы не разговаривали.

В целом свидания кажутся мне бессмысленной тратой времени. Но этот эфир — не обо мне.

— Мне интереснее, что ты думаешь о свиданиях, — увиливаю я.

— Думаю, это отстой.

Я смеюсь, вожусь с наушниками, сдвигаю ободок назад. В левом ухе трещит статика.

— Почему?

— Я ненавижу это. Всё как танец, который я никогда не учила. Я правда не понимаю, как всё это работает — и это не отговорка. Я искренне не понимаю. Нужно пробиваться через миллион слоёв, прежде чем можно быть собой. Похоже на тот сон, где идёшь по школе в одном белье.

— Думаю, свидания не должны так ощущаться.

— Это ты как эксперт говоришь?

— Да, — смеюсь. — Как эксперт.

— Я попробовала приложение для знакомств. Держалась там две недели. Самые позорные две недели в жизни.

— Для тебя? Или для твоих потенциальных…

— Жертв?

— Я хотел сказать «партнёров», но если тебе так комфортнее…

Она делает паузу — в голосе раздумье.

— Как себя «упаковать», чтобы понравиться? Наверное, это уже был тревожный звоночек. Мне даже анкету было сложно заполнить — подруга помогала.

— Пэтти?

— Ага, — усмехается Люси. — Моя единственная подруга, как выясняется.

— Может, ты просто не видишь себя ясно.

— Может, вообще никто больше никого не видит по-настоящему. Пока сидела в приложении, чувствовала себя карикатурой. Будто сердце своё в игру превратила. И мне это ужасно не понравилось. Я рада за тех, кто нашёл кого-то через такие штуки. Правда. Но у меня всё было не так. Я постоянно задавалась вопросом: «а правильно ли я это делаю?» Мне это просто не подходит. И от этого стало казаться, что… что я вообще не тот человек.

— Не тот — для чего?

Её смех звучит резко. Слишком.

— Для всего. Для любви, наверное. Не знаю.

Я сжимаю губы в прямую линию.

— Ты ходила на свидания?

— Угу. Два, по-моему. А потом решила попробовать другой способ, что-то друг друга познакомил. Все трое — нормальные. Симпатичные. Но желания продолжать не появилось.

— Без искры, — предполагаю. — Не зацепило.

— Скорее, стало хуже. Я чувствовала себя маленькой, оторванной. Будто мы все, в этом гигантском шумном мире, просто сталкиваемся, но никто не хочет за меня зацепиться. Я будто исчезала. И все вокруг — тоже.

Она выдыхает — медленно, дрожащим голосом. Я почти чувствую, как она возвращается в себя на другом конце линии.

— Прости. Это всё, наверное, бред. Я несу какую-то ерунду.

— Нет, — отвечаю я, уставившись в кофейное кольцо на столе. Она честна. Более честна, чем кто бы то ни было в этой программе. — Всё логично.

Сколько раз я сам чувствовал, будто плыву по течению?

Как часто не мог найти в себе ни капли энтузиазма?

Я тоже в тумане.

Я тоже чувствую себя маленьким.

Оторванным.

Я понимаю её даже слишком хорошо.

— Я перестаю пытаться с кем-то встречаться, — говорит Люси. — У меня и так много любви в жизни. Не уверена, что мне нужно больше. Я не хочу… не хочу соглашаться на что-то просто ради того, чтобы сказать, что у меня это есть. Твержу себе это снова и снова… и вот мы здесь.

Она смеётся — коротко, устало, над собой.

— Я выхожу на новый уровень жалости к себе. Моя дочь дозванивается в радиостудию, потому что переживает, что я сижу одна на диване.

— Думаю, дело не только в этом, — говорю я, вытягивая ноги под столом. — Она что, ушла? Что-то молчит.

— Уснула, — мягко отвечает Люси.

Я откидываюсь в своём скрипучем, полуразвалившемся кресле и прислушиваюсь. Ловлю звуки между строк — из тех, что рождают образы. Шорканье носков по одеялу. Проезжающая машина. Ветер в оконной раме. Скрип половиц.

И на секунду мне кажется, я слышу её улыбку — тонкий полумесяц в темноте.

— Думаешь, попробуешь снова? С учётом того, что Майя этого хочет?

— Не знаю… — говорит она. — Это ведь не ей решать. Даже если из лучших побуждений… я не уверена, что готова снова приоткрыть эту часть себя.

— А ты чего хочешь? В идеальном мире — ты бы осталась на диване с «Смертельным уловом»?

— Вполне возможно, — с улыбкой в голосе говорит она. — Хотя, может быть… кто-то бы и сидел рядом.

Она замолкает, и я замираю вместе с ней.

— Может быть, я и правда… одинока.

Дело не в самих словах — а в том, как она их произносит. Тихо, с неловкостью. Будто извиняется за то, что до сих пор не нашла того, чего ищет.

Я негромко мычу:

— Думаю, мы все иногда чувствуем себя одинокими.

— А ты? — почти сразу спрашивает она. — Ты одинок?

Я наклоняю голову и начинаю раскачиваться в кресле. После того как Джексон оставил меня в кафе, я ещё с час сидел за столиком. Смотрел, как мимо проходят люди. Мне некуда было идти, но там тепло. Журчание голосов, запах кофе и книг. Бариста, что орал кому-то за стойкой.

— Бывает, — хрипло отвечаю я, глядя в кружку. Сжимаю кулак, вдавливая костяшки в щёку. — Да, пожалуй, иногда я чувствую себя одиноким.

Сердце барабанит в ушах. Я резко чешу затылок и прочищаю горло. Надо сменить тему. Перевести разговор туда, где не так больно, как нажимать на синяк.

— А что заставило бы тебя захотеть попробовать снова? Ну… свидания.

С другого конца слышится фырканье.

— Я не хочу пробовать, — говорит она.

Я усмехаюсь и даже смеюсь — хрипло, почти неловко. Кажется, я уже забыл, как это делается.

— Это нормально. Ты не обязана делать то, чего не хочешь.

— Нет, ты не понял. Я не хочу пробовать. Я всё время что-то пробую. Каждый день. И устаю от этого. Почему хотя бы здесь всё не может просто… случиться? Без усилий? Почему я должна думать, что сказать, как себя вести… держать заготовки для разговора в заметках на телефоне на случай ужина в ресторане, который мне даже не нравится? Я хочу почувствовать. Если встречаю кого-то — я хочу искру. Ту самую. Хочу смеяться по-настоящему. Хочу мурашек. Хочу гадать, о чём он думает, и надеяться, что, может быть… обо мне. Я хочу… хочу магии.

— Магии? — я пытаюсь найти в себе тот кусок, что не дрожит от каждого её слова. — Так ты из этих, да?

— Из каких ещё?

— Романтик, — говорю. — Искры, родственные души, хэппи-энды. Золотая нить между двумя сердцами.

Она фыркает:

— Ты ведёшь романтическое шоу и при этом не романтик?

— Не знаю… — честно отвечаю.

Кажется, раньше был. Но теперь эта часть будто надломлена. Расшатана. Стерта тысячей голосов тех, кто разлюбил. Или и не любил вовсе. Любовь теперь кажется сказкой. Тем, что рассказывают детям перед сном. Или самим себе — чтобы выжить.

— Ну, кем бы ты там ни был, только не смей смеяться над тем, кто я есть, — бурчит она.

Я выпрямляюсь:

— Я не смеюсь. Честно. И не стал бы.

Она выдыхает — и мне становится легче. Я смотрю в маленькое окошко в верхней части студии. С него видно Балтимор — дома, как спящие великаны в темноте. Огни танцуют в гавани. Башня Нэтти Боу зажигается вдали — тёплый красный свет над крышами.

И где-то там, в этом городе, Люси сидит на кровати своей дочери. И разговаривает со мной.

— Даже если ты думаешь, что я несу чушь — ничего. Это не впервой. Когда весь мир говорит тебе, что твои желания глупы, ты начинаешь верить. Думаешь, это не для тебя. Что даже если всё, чего ты ждёшь, и существует, тебе этого не достанется.

Она вздыхает. Этот звук тянется сквозь мои наушники — усталый, почти сдавшийся.

— Но что плохого в том, чтобы быть романтичной? Я могу быть сильной, независимой женщиной и при этом хотеть, чтобы кто-то держал меня за руку. Спрашивал, как прошёл день. Это нормально — хотеть страсти, внимания, заботы. Я не хочу соглашаться на меньшее. И, кажется, я наконец поняла, почему так часто сижу дома. Почему не выхожу. Я просто устала. Устала всё время пробовать. А у всех остальных это вроде бы получается само собой. Я перестаю ходить на свидания, потому что у меня ничего не выходит. И, может быть, я надеюсь, что появится другой путь. В моей жизни ничего никогда не шло по плану — и это нормально. Но отношения… я не хочу, чтобы это было очередным пунктом в списке дел. Я не хочу быть с кем-то просто потому, что «так надо». Я хочу, чтобы этот человек приносил в мою жизнь то, чего в ней пока нет. Я не хочу тратить время на то, что не похоже на мою мечту.

— Значит, ты хочешь гарантию?

— Нет, — шепчет она. — Я хочу мурашек. Хочу, чтобы меня хотели. Столько времени прошло, а я ведь… не сдалась. Просто… жду, когда это найдёт меня само.

Я сглатываю и сжимаю кружку, будто это поможет собраться.

— Может, тебе стоит вести мою передачу, — выдавливаю наконец с комом в горле.

Люси смеётся — ярко, искренне. Мне хочется выдернуть наушники и наполнить студию её смехом.

— Может, и правда, — говорит она.

Я не хочу с ней прощаться. Хочу удержать это чувство ещё хоть на чуть-чуть. Но она зевает — едва слышно. Я бросаю взгляд на часы. Удивляюсь, сколько уже времени прошло. Я не включаю ни одной песни за час. Даже рекламы не поставил.

— Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, Люси. Правда.

— Да… — вздыхает она. Где-то там сминаются одеяла, и я представляю, как она улыбается. — Я тоже надеюсь.

«Струны сердца»

Люси Стоун: «Ты опять включил рекламу?»

Эйден Валентайн: «Ага. Последний блок на сегодня. Спасибо, что осталась в эфире».

Люси Стоун: «Да не за что. Надеюсь, ничего слишком позорного не сказала».

Эйден Валентайн: «Не думаю».

[Пауза].

Люси Стоун: «Ну ладно. Пожалуй, мне пора».

Эйден Валентайн: «Да, конечно. Понимаю».

Люси Стоун: «Спокойной ночи, Эйден Валентайн».

[Гудки].

Эйден Валентайн: «Спокойной ночи, Люси».

Глава 4

Люси

— Долго ты ещё этим будешь заниматься? — спрашиваю осторожно, подпирая щёку рукой.

Майя ставит на стол полупустую коробку Хрустящих тостов с корицей и продолжает строить крепость из злаков, отгораживаясь от меня. Через «стену» виден лишь верх её небрежного пучка — одна кудряшка торчит, словно рог единорога.

— Сколько потребуется, — заявляет она. Поверх коробки с хлопьями башня угрожающе шатается, но тонкая рука тянется к салфетнице — и всё снова уравновешивается. Я хмурюсь. Даже не знала, что у нас столько злаков.

— И зачем тебе каждое утро строить этот злаковый форт?

— Потому что ты ещё не сказала ничего про ситуацию с радио, — выглядывает через ряды мюслей бледно-зелёный глаз. — А это пугает.

— То есть теперь это называется «ситуация с радио»?

Майя молча кивает.

С той самой недели после позднего звонка на «Струны сердца» во мне лишь пустота.

Я уложила её в постель, заплакала на кухне над наполовину опустевшей бутылкой совиньон-блана, вытерла рот и поставила бутылку рядом с банкой томатного соуса.

Я не злюсь. Просто… смущена. Унижена. Разбита. Разве я не заслужила право поговорить об этом с самой собой? Почему весь этот город знает, какая я жалкая?

Я не знаю, кто хуже: я, которая не решается объяснить или Майя, которая так хочет понять.

— Сколько бы я ни тянула, — говорю я тихо, — тебя это может не напугать, но меня — да.

Я беру горсть хлопьев. Телефон оживает вторым входящим звонком от неизвестного номера — я сразу сбрасываю.

— Майя, я должна извиниться.

Пауза. Через ряд злаков снова слышится её голос, лёгкий:

— Что?

— Я не подумала, что ты можешь переживать из-за всего этого, — запихиваю хлопья в рот, потягиваюсь, смахивая крошки. — Если бы я знала… мы бы поговорили. Правда.

Коробка с Хрустящими тостами с корицей скользит вниз со стола.

— Я думала, ты не захочешь говорить о свиданиях, — голос дрожит, но звучит всё равно спокойно.

Я нахмурилась:

— Почему ты так решила?

— Потому что в прошлый раз, когда я спросила, соберёшься ли куда-то ходить, ты сказала: «Не хочу об этом говорить». — У неё грустная улыбка. — Я подумала: если ты уже общаешься с Эйденом Валентайном… может, всё же поговоришь. Он же эксперт. Плюс женщины на ресепшене в школе постоянно обсуждают его сексуальный голос.

Внезапно мне смешно и грустно одновременно. Я беру новую порцию хлопьев и проглатываю.

— Он помог. Что-то вроде очищения. Казалось, облака внутри разошлись на миг.

Она смотрит на меня с тихой надеждой:

— И тебе стало легче?

Я пожимаю плечами: хорошо не стало, но стало… чуть понятнее.

— Поговорить с чужим человеком в эфире и выплеснуть всё, что накопилось… странно. Но мне, видимо, нужно было это сделать. Иногда я так глубоко вживаюсь в роли мамы, подруги, сотрудницы… что забываю о себе. Что болит внутри. Я не хочу, чтобы кто-то волновался.

Я продолжаю есть хлопья, глядя в окно, где город погружается в раннее утро.

— Уже через день-другой всё может вернуться на круги своя. Но если ты захочешь что-то обсудить… не обязательно звонить на радио. Просто скажи, ладно?

Майя кивает. Рисует пальцем восьмёрку на столе.

— Я просто не хочу, чтобы ты была одна, мам.

Я тянусь сквозь стол, сжимаю её ладонь. Точно так же держала тогда, когда ей было три, а мне двадцать один — и я ничего не знала о том, как быть матерью.

— Как я могу быть одна, если у меня есть ты? — говорю, слегка дрожа от эмоций. — И папа. И все в мастерской. И Пэтти напротив — с тайным вином, которое на самом деле знают все. Мы не одни, милая.

Она крепко сжимает мою руку обратно, словно говоря: «понимаю».

— Быть среди людей не значит не чувствовать одиночество.

Я открываю рот, думаю: «что ответить?» Задумываюсь и говорю:

— Ты опять смотришь с Матео повторы Опры⁵?

Майя хмыкает:

— Нет.

— А когда ты стала такой умной?

— Это было в 2022 году, — говорит она с выражением, словно диктор в документалке, — и девочка открыла для себя интернет.

Я закатываю глаза:

— Мудрая ты, — шучу и встаю. — А теперь марш: собирай обувь, твой папа скоро за тобой придёт.

Майя уносится с носками и лаймово-зелёной ручкой, я возвращаюсь на кухню. Хочу доесть хлопья из коробки и одновременно погрузиться в мысли. Быть среди людей — не значит не чувствовать пустоту внутри. Даже когда вокруг масса любви.

Но после эфира… мне стало ясно. Иллюзий больше нет.

Я снова беру телефон. Второй сброшенный звонок от неизвестного абонента. Усмехаюсь и отодвигаю коробку.

— Вторник — школьная газета после уроков? — спрашиваю и сажусь дальше. Хлопья сами падают в рот.

Она кивает:

— Папа сейчас работает над очередным арт-объектом, так что за мной заедет Матео. Мы собираемся по магазинам. Мне пора начинать работать над косплеем Индианы Джонса.

— Круто. А куда вы…

Продолжения не выходит — задняя дверь с грохотом распахивается и врезается в стену, а следом за ней влетают Майины ботинки, словно снаряды. На пороге, в проёме, замирает высокий силуэт.

Майя визжит, а я в панике запускаю коробку с хлопьями в непрошеного гостя. Он легко отбивает её ладонью.

— Ты в своём уме, Люси?! — орёт он, потирая запястье. — Я этой рукой пишу картины!

— Ты в своём уме, Люси?! — швыряю в него ещё одну коробку. — Это ты врываешься в мою кухню с криками, а я, значит, не имею права защищаться? Хорошо, что я не метнула в тебя фруктовую вазу.

Я прижимаю ладонь к груди — сердце колотится. Майя медленно оседает за стол, прижав лоб к столешнице, тяжело дышит.

— Ты выбил мою дверь. Это не «Закон и порядок»⁶, между прочим!

Отец моей дочери входит в кухню, не отводя от меня взгляда, и закрывает за собой дверь. Его лицо мрачнее тучи. Широкие плечи, тёплый взгляд, выцветшая зелёная футболка с надписью «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ» — из той самой забегаловки, от которой он без ума. Почти не изменился с тех пор, как нам было по шестнадцать, и мы были глупы до безумия. Всё те же брызги краски на предплечьях, пятно на воротнике. Видно, бросил работу прямо посреди сеанса и примчался сюда.

— Хочешь мне кое-что рассказать? — спрашивает он, поднимая брови.

Кудри у Грейсона и Майи одинаковые — буйные, упругие, непокорные. Ни один гель их не берёт. Когда Майя родилась, она выглядела как Маугли. С тех пор мало что изменилось. У Грейсона — тоже.

— Нет. Мне нечего тебе рассказывать, — выдыхаю я, стараясь успокоить сердцебиение.

Он продолжает буравить меня взглядом. Я в ответ приподнимаю брови:

— А у тебя? Хочешь что-нибудь сказать? Например, «Извини за дверь»?

Он медленно качает головой:

— Нет, не думаю, что буду извиняться.

— Что, пришёл довести меня до инфаркта с утра пораньше?

Он молчит. Я не понимаю, зачем всё это. Но Грейсон всегда тяготел к драме. Художник, что с него взять. Матео говорит, это попытки исцелить своего внутреннего ребёнка. Что бы там ни было, у меня сейчас нет ни времени, ни терпения. Он, конечно, живёт в доме по соседству вот уже почти десять лет, но до сих пор ведёт себя так, будто этот тоже принадлежит ему.

— Ты Майю забирать пришёл? — я киваю на её вялое тельце, распластанное на стуле. — Она как раз собиралась надевать обувь. Кстати, можешь сам её поднять, раз уж ты у нас её так распустил.

Грейсон даже не шевелится. Я не понимаю, зачем он здесь, почему пришёл раньше времени и почему смотрит на меня так, будто явился с того света.

— Что, опять за кетчупом? — осторожно спрашиваю. — Я же говорила, забери весь, не мучайся.

— Не нужен мне твой кетчуп, — качает он головой, не сводя с меня глаз. — Мне нужны ответы.

— Насчёт чего?

— Насчёт тебя.

— Меня? — я показываю на себя.

Он кивает.

— И что именно тебя интересует?

Он проводит ладонью по лицу, качает головой — ровно так он смотрит на чистый холст, не зная, с чего начать. Замешательство. Раздражение. Я вывожу его на новый уровень ступора.

С тяжёлым вздохом он отодвигает стул и садится рядом. Его ладонь ложится поверх моей — на ручке кружки. Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко.

— Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, правда?

Я выдёргиваю руку, прижимаю кружку к груди:

— Грей, я разговариваю с тобой каждый день своей жизни. Ты меня пугаешь.

Живот сжимается от тревоги. Последний раз он врывался вот так, когда Матео порезал руку садовыми ножницами. Я бросаю взгляд в окно — калитка между нашими дворами распахнута, скрипит на ржавых петлях.

— С Тео всё в порядке?

— С Матео всё нормально. Хотя он тоже на тебя сердится.

— Почему он на меня сердится?

— Ох, чёрт, — шепчет Майя.

Она всё ещё сидит с лбом на столе, вцепившись ладонями в край.

— Следи за языком, — автоматически бормочем мы с Грейсоном в унисон.

Майя медленно поднимает голову. Лицо у неё напряжённое. Если бы я не была в шоке, возможно, даже рассмеялась бы. В кухне царит хаос — один ботинок закатился под плиту, хлопья рассыпаны по полу, как пережаренное, унылое конфетти, а Грейсон смотрит на меня, будто я украла его печенье и растоптала все его мечты.

Майя ловит его взгляд и не отводит глаз.

— Пап, это вообще не важно.

— Я с тобой потом поговорю, маленький Макиавелли⁷, — бурчит он, сжав челюсть. — Не могу поверить, что ты сделала это без меня.

— Ох, чёрт, — шепчу я.

Потому что есть только одна причина, по которой Грейсон может быть так зол. Он ненавидит, когда его не включают. А если он узнал, что Майя самостоятельно вмешалась в моё эмоциональное состояние — то чего, чего он безуспешно добивается уже много лет, — это значит только одно…

Он знает. Не знаю как, но он знает.

Он знает о радиоэфире.

— Угу, — кивает он, пока осознание медленно проникает в мой мозг. — Доходит, наконец-то.

Он опускает руки мне на плечи и слегка встряхивает:

— Почему ты не сказала, что у тебя проблемы с отношениями? Мне. Платонической любви всей твоей жизни.

— Грей…

— Я знаю тебя с трёх лет, когда ты таскала мои фигурки из «Улицы Сезам», и ты лгала мне.

— Я тебе не врала. Я…

Он отмахивается:

— Я столько лет пытался заговорить с тобой об этом, Люси. И ты выбрала, чтобы о твоих мечтах узнал какой-то левый мужик в прямом эфире? Ты сказала, что ищешь магию?!

Он хлопает глазами так, будто я призналась Эйдену Валентайну, что мечтаю встретиться с кем-нибудь под мостом ради чего-то недостойного.

— Магию?! Ты же говорила мне, что от свиданий у тебя изжога.

Это… отчасти правда. Но настоящая причина — та, о которой я никому не говорила. Это ощущение, что мне, возможно, просто не суждено найти кого-то, кто впишется в ту жизнь, которую я выстроила. Что я слишком многого хочу. Что я наивна. Что уже слишком поздно.

Я не хотела говорить об этом. Тем более — Грейсону. Моему самому давнему другу. Отцу моей дочери. Моему соратнику по воспитанию. Моей платонической любви всей жизни. Грейсон всегда был собой — искренним, открытым. Ему не составило труда встретить Матео. Я боялась, что он не поймёт. Не хотела добавлять ему поводов для тревоги.

Так что я запаковала это в аккуратную коробочку и закопала поглубже. До тех пор, пока Эйден Валентайн не сунул туда монтировку и не вскрыл всё подчистую.

Я скидываю руки Грейсона со своих плеч, мрачно морщусь. Мой желудок валяется где-то рядом с хлопьями, сердце подступает к горлу.

— Ты это слышал? — спрашиваю.

— Слышал.

— Как?

— Ну, Люси, не знаю, знаешь ли ты, но когда человек выходит в эфир, другие… могут это услышать.

— Не говори со мной как с идиоткой. Я знаю, как работает радио. Но с момента эфира прошла неделя. Откуда ты… когда ты это услышал?

Он подаётся вперёд, достаёт телефон из заднего кармана, хмурится и разблокирует экран пальцем в краске. Начинает листать. Долго.

Скрип стула Майи звучит громче, чем должен. Мне хочется сбежать наверх и закопаться под одеялом. Я уже думала, что всё. Что обошлось.

Наконец, спустя вечность, Грейсон разворачивает экран ко мне.

— Похоже, об этом знает уже весь Восточный берег, — и одним движением пролистывает ленту.

Повторяющееся сердечко логотипа «Струн сердца». Эфир снова и снова. Перепосты. Вирусная волна.

— Ты стала популярной.

Я роняю кружку на пол. Она не разбивается, но опрокидывается, размочив хлопья и превратив всё в унылую кашу.

— Ох, чёрт, — в унисон говорим мы с Майей.

* * *

Я шмыгаю в чёрный вход автомастерской, натянув капюшон на голову, лицо наполовину закрыто шарфом. Всё это, конечно, чрезмерно, но мне отчаянно нужна защита — пусть даже из слоёв ткани. Снова кажется, что каждый встречный косо смотрит в мою сторону. Хотя, если честно, теперь это уже не просто паранойя. Это вполне возможно.

Интервью стало вирусным. Прошла неделя — и всё взорвалось.

Как? Почему?

Я так и не решилась прочитать комментарии с телефона Грейсона — он выхватил его раньше, чем я пришла в себя за столом, и сунул обратно в карман своих потрёпанных джинсов. Сказал загадочно: «Поговорим об этом позже», выпроваживая Майю в школу. На этом всё и закончилось.

Хотя, по правде сказать, зря он так уверен. Никакого «поговорим позже» не будет. Мы вообще об этом больше никогда не заговорим, потому что я собираюсь собрать вещи, запихать их в багажник своей крошечной «Субару» и уехать в закат. Заберу Майю из школы — и вперёд. Например, в Сан-Хосе машины тоже ломаются.

— Всё в порядке? — раздаётся за спиной голос.

Я дёргаюсь и стукаюсь локтем о край своего ящика с инструментами, пытаясь справиться с объёмной курткой.

— В порядке, — бурчу, даже не оглядываясь на Анджело, который уже на своём месте.

В конце концов я побеждаю пуховик, швыряю его на катящееся кресло и мысленно вычёркиваю из списка дел. Мне срочно нужна доза кофеина и перезагрузка мозга. А лучше — перемотать время назад и выбить у себя из рук тот злосчастный телефон. Или просто провалиться под землю. Или хотя бы сделать вид, что ничего не произошло.

— Ты уверена?

Анджело закидывает на плечо полотенце, вытирает руки и наблюдает за мной поверх очков. Этому человеку, кажется, неведомо старение. Мы работаем вместе уже десять лет, а он всё тот же — будто застыл где-то на шестидесяти пяти. Говорит, что весь секрет — в узо⁸, которое присылает брат из Греции. Я думаю, дело в том, что он постоянно смеётся над другими.

Улыбка у него всегда скрыта в уголках глаз — и сейчас морщины особенно заметны:

— Обычно ты не выглядишь такой… — он делает рукой неопределённый жест, — нервной до девяти утра.

Обычно мою личную жизнь не обсуждают на всю округу, но, как говорится, когда-то случается в первый раз.

Я рывком срываю рабочий комбинезон с крючка — так резко, что бирка отлетает, — и впрыгиваю в него. Рукава спускаю до талии и завязываю на узел. Нужно срочно занять руки, чтобы отвлечься. Когда руки работают — голова отдыхает. Всё становится проще, понятнее. Есть план, и я ему следую.

Нагибаюсь через перегородку между рабочими местами и хватаю табличку с заданиями на сегодня. Где-то впереди Харви орёт не в ту тональность «Bye Bye Blackbird»⁹. Дэн, как обычно, хмурится на экран в офисе. А Анджело стоит тут и мешает мне. Всё как всегда. И мне тоже нужно стать «как всегда».

Как только перестану паниковать.

Анджело опускает руку прямо на список, заслоняя его.

На костяшках пальцев — старый шрам, между ними — мазок чёрной смазки.

— Мне нужно твоё внимание, — говорит он.

— Вижу, — бурчу в ответ.

Глубоко вдыхаю, пытаясь сосредоточиться. Он изучает меня через очки той самой голубоглазой серьёзностью, которая появляется у него, когда он начинает рассказывать очередную житейскую притчу. Волосы растрёпаны, будто его только что сдуло с пирса. Я в поисках последней капли терпения.

— Ну? Что случилось?

— У моей мамы была поговорка, — начинает он.

Он ждёт реакции, но я чувствую, что остатки терпения остались где-то в раковине среди гор грязной посуды.

— И?.. — тяну без особого энтузиазма.

— Она говорила: «Истина — в вине и в детях». Обычно после того, как мой идиот-брат вбрасывал какую-нибудь глупость за ужином. Но она повторяла это постоянно. «Вино и дети», — он щёлкает пальцами. — По три раза на дню.

— Ты… — я щурюсь. — Хочешь вина?

— Нет, — отрезает он. — Ещё даже девяти утра нет. Не говори глупостей.

Вот и отлично. Я — глупая.

— Послушай. У меня утро, мягко говоря, странное. Можешь сразу сказать, к чему ты клонишь?

Он хмурится. Видно, что разочарован. Похоже, он ожидал больше уважения к своей мудрости. Из приёмной вдруг доносится особенно громкий вой — Харви, раскачиваясь на полусогнутых, вваливается в мастерскую, всё ещё напевая, с закрытыми глазами, будто на концерте. Комбинезон расстёгнут до пупа, под ним — белая майка. Он вальсирует со шваброй в роли партнёрши.

— Сегодня его очередь выбирать музыку?

Анджело фыркает:

— К несчастью, да.

— Ну, не так уж и плохо, — косо смотрю на Харви, крутящегося посреди мастерской. — Гораздо лучше, чем твои «третие четверги».

Он тут же выпрямляется.

— Кантри — не мусор!

— Конечно.

— Тим Макгро¹⁰ — гений!

— Если я ещё раз услышу «Don't Take the Girl»¹¹, за последствия не отвечаю.

Анджело закатывает глаза и скрещивает руки:

— Услышишь. Через неделю. Можешь не сомневаться. — Он отмахивается. — Всё. Больше не хочу делиться с тобой своей мудростью.

— О, нет, — сухо отвечаю. — Только не это.

Вот оно. Именно то, что мне нужно: болтовня, ругань из-за плейлиста, Дэн, который в третий раз за утро забыл, как распечатать документ. Всё по расписанию.

Я возвращаюсь к списку — пора понять, с чего начать. Глушитель на стареньком «Фокусе»? Или тот самый розовый «Жук», над которым парни уже неделю шутят. Наверное, начну с него.

Но Анджело снова загораживает табличку рукой.

Я закатываю глаза и запрокидываю голову:

— Что теперь?

— «Вино и дети», — повторяет он, щёлкая пальцами. — В детях — правда. И я рад, что ты послушала свою.

— Майю?

Он смотрит на меня поверх очков, полотенце снова болтается из стороны в сторону.

— Это твоя дочь, так? Вроде бы я был минимум на шести её днях рождения.

— Да, но к чему ты…

— ЛЮ! — орёт Харви на всю мастерскую.

Музыка тут же обрывается. Он практически скользит по полу ко мне, сияя, будто выиграл в лотерею. Дэн из офиса наблюдает с интересом.

Харви резко тормозит:

— Горжусь тобой, малышка. Ты сказала правду.

— Не называй меня «малышка». Ты старше меня от силы на восемь месяцев, — я зарываю лицо в ладони и прижимаю пальцы к переносице. — То есть… вы все уже знаете?

— Ага! — довольно кивает Харви. — Шейла прислала мне запись. Сказала, чтобы я послушал и сделал выводы. Я слушал — и вдруг понял: та, кто говорит… это ты. Я чуть пивом не захлебнулся. Даже не знал, что у тебя столько чувств. Молодец.

Он смачно хлопает меня по плечу.

— Могла бы упомянуть мастерскую! — кричит Дэн из офиса.

Я даже не поднимаю голову. Останусь вот так, с закрытыми глазами, до конца своих дней. Пусть время идёт мимо — я останусь здесь, в мастерской, в абсолютном отрицании реальности.

Быть смелой было куда проще, когда я думала, что это всего лишь Эйден и кучка незнакомых слушателей. Люди, которых я никогда не встречу. Но, оказывается, это были знакомые. И теперь они знают обо мне такое… чего я никогда не собиралась рассказывать.

Телефон начинает вибрировать в кармане. Опять тот самый неизвестный номер — четвёртый раз за утро. Любопытство берёт верх над желанием раствориться в воздухе. Я отступаю в укромный уголок станции — отличный повод проигнорировать все взгляды.

Меньшее из зол.

— Алло?

— Привет, — на другом конце запыхавшийся женский голос. — Это Люси? Люси Стоун?

К несчастью, да. Хотелось бы быть кем угодно, только не собой.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Мэгги, и я звоню с «101.6 ЛАЙТ FM». У меня для тебя предложение.

«Струны сердца»

Звонящий: «А что насчёт Люси?»

Эйден Валентайн: «Люси?»

Звонящий: «Да. Та самая женщина, что звонила вместе со своей дочерью.

Она уже нашла кого-нибудь для свиданий?»

Эйден Валентайн: «Понятия не имею».

Глава 5

Эйден

Я стою перед радиостанцией с кружкой кофе и наблюдаю, как Джексон с героическим упорством пытается выбраться через окно своей машины. Розовый «Жук» припаркован так близко к его «Хонде», что открыть дверь просто невозможно.

Похоже, единственный логичный выход, который он видит, — пролезть через окно.

— Джексон, ты там живой?

Он корячится, скидывает сумку через голову, и она с глухим стуком падает к моим ногам. Очки съехали на самый кончик носа, на лице — мученическое выражение.

— Я пытаюсь выбраться из машины, — бурчит он.

Я делаю глоток кофе.

— Вот как это называется?

— Да! — огрызается он, стукнув локтем по зеркалу. — Было бы проще, если бы Делайла Стюарт умела парковаться.

— Кто такая Делайла Стюарт?

— Журналистка с местного телеканала.

— Ах да. Синоптик, — щёлкаю пальцами.

— Вихрь разрушения, — сквозь зубы шипит он, продолжая извиваться.

Коленом он нажимает на клаксон. Мы оба вздрагиваем.

— Ей плевать на погоду, и она вечно заезжает за линию.

Я кидаю взгляд на асфальт. Розовый «Жук» действительно стоит через полосу — криво, как будто парковалась на автопилоте. Задние окна до сих пор открыты.

— Тут что, других мест не нашлось? — окидываю взглядом общую парковку, которую делим с телестудией через дорогу. — Вон там штук семь свободных. И ни одного розового «Жука».

Джексон замирает и смотрит на меня, будто я только что оскорбил его предков. Сложно воспринимать его серьёзно, когда одна нога всё ещё болтается из окна.

— Это моё место.

— Разве?

— Я здесь каждый день паркуюсь. Уже годами!

Наконец, пыхтя, он выбирается, сгибается пополам, упирается ладонями в колени, переводит дыхание, потом выпрямляется. Светло-русые волосы взъерошены, как будто он проспал все тревожные будильники подряд.

Вот ради таких представлений и стоит приходить пораньше.

— Она обязана уважать разметку! — он указывает за спину. — Для этого её и рисуют!

— Разметку?

— Да! Парковочную! — он снова тычет пальцем. — Кто-то должен её вразумить. Нельзя же всю жизнь порхать и парковаться, где вздумается! Это…

— …линии. Я понял. Успокойся, дружище.

Он что-то бурчит себе под нос.

— Что-что?

Джексон хватает сумку, закидывает на плечо.

— Я говорю, раньше мне нравилось, когда раздражался ты.

— Не льсти себе, — хлопаю его по плечу и направляю к входу на станцию. — Я и сейчас раздражённый.

Особенно сегодня. Мэгги позвонила в девять утра, когда я ещё лицом в подушке, и заорала про неотложный программный кризис. Сколько веду шоу, а кризисов у «Струн сердца» не припомню — разве что тот случай с рекламой хот-догов, которую сняли с эфира, потому что один тип по имени Уинстон слишком уж восторженно рассказывал про свои сосиски.

— В последнее время ты стал поспокойнее, — замечает Джексон.

— В чём?

— В своём ворчании, — пожимает плечами. — На этой неделе ты в студии даже выглядел… счастливым.

Я чешу затылок, будто всерьёз задумываюсь. Хотя точно знаю, когда это было. Когда в эфир позвонила девочка и сказала, что верит в магию. И на пару мгновений мне тоже показалось, что я способен поверить.

— Та, что искала парня для своей мамы? — приподнимает бровь Джексон. — Ты тогда улыбался. Я уж подумал, у тебя инсульт.

— Я умею улыбаться.

— Но не так.

— Неважно, — отмахиваюсь. — Всё быстро прошло. Особенно после того, как Шэрон с Федерэл-Хилл пожаловалась, что муж не заметил её новую стрижку. А когда я спросил, замечает ли она что-то в нём, она ответила, что замечает только день, когда его зарплата падает на общий счёт. Вот тебе и романтика. Пшик — и нет её.

— А ты знаешь, зачем нас собирает Мэгги?

Джексон поправляет воротник. Его вечный зимний шарф всё ещё свисает из окна «Хонды», как забытое знамя недавней битвы.

— Понятия не имею. Но голос у неё был... вдохновлённый.

— Вдохновлённый, навязчивый — разница не велика, — делаю глоток кофе. — По громкости она не уступает Одноусому звонарю¹².

— Это кто?

— Самая громкая птица на планете. Кричит, как человек. Очень похоже на Мэгги в трубке в девять утра.

— Похоже, да, — соглашается он.

Я хватаю печенье и макаю в кофе, закидывая целиком в рот. Господи, как же я люблю «Бергер»¹³. Этот шоколад. Это песочное тесто. В такие моменты даже злиться ни на что не хочется.

Джексон тянется за печеньем — я мгновенно придвигаю коробку к себе.

— Эй! Делись!

Я отворачиваюсь.

— Нет. Мне нужнее.

— Почему это?

— Ты же видел, как я корячился в машине!

— Никто тебя не заставлял.

Я снова хрущу печеньем. Это единственное, что радует сегодня. И я его не отдам.

— Мог бы припарковаться в другом месте, — бормочу, роняя крошки на рубашку.

— Но я всегда паркуюсь там.

— Иногда полезно нарушать привычки, Джекки.

— Вот сейчас бы нарушить привычку и съесть печенье, — он бьёт меня кулаком в бок и выхватывает коробку.

Я сгибаюсь пополам, расплёскиваю кофе себе на грудь, а он уже вгрызается в остатки печенья, как варвар.

Я таращу на него глаза:

— Это обязательно было?

— Сам виноват, — отвечает он с набитыми щеками. — Не делился.

— Потому что ты засра…

— Дети! — раздаётся голос с порога.

Мэгги, наша управляющая и хозяйка всех зарплат, появляется в дверях, одной безупречно ухоженной рукой опираясь на косяк. Её карие глаза скользят от Джексона, доедающего печенье, до меня, прижимающего промокшую кофейную рубашку к груди.

— Если вы закончили свой цирк, прошу в мой кабинет.

И исчезает, даже не сомневаясь, что мы пойдём следом.

Я хватаю бумажные полотенца из старого диспенсера и промакиваю рубашку.

— Может, она сжалится и наконец прикончит наше шоу, — бормочу.

Моя рубашка уже впитала больше кофеина, чем я сам.

Джексон с размаху швыряет пустую коробку из-под печенья в мусорку:

— Может, она хочет отправить тебя в какой-нибудь элитный лагерь для радиоведущих. Знаешь, где тимбилдинг, упражнения на сплочение, весёлые знакомства… Всё, что ты так обожаешь.

Я замираю.

— Она бы не посмела.

— Почему нет? Заслужил. Клянусь, ты эмоционально откатился до уровня старшеклассника.

— Я бы на месте школьников обиделся, — бурчу.

Мэгги уже ждёт нас в своём крошечном, но идеально организованном кабинете. Руки сложены на столе, на лице — выжидающее выражение. Аудиоинженер Эйлин сидит в углу с планшетом; наушники болтаются на шее. Косы у неё окрашены в разные оттенки голубого и собраны в пучок на макушке.

— Хьюи придёт? — спрашивает Джексон, усаживаясь напротив Эйлин и обнимая подушку в форме сердца, будто выиграл главный приз на шоколадной лотерее.

— Должен подойти с минуты на минуту, — отвечает Мэгги, не сводя с меня взгляда.

О, чёрт. Я опять забыл про Хьюи. Я вечно про него забываю. Иногда даже в эфире — и вдруг он появляется за стеклом с сэндвичем в руках. Без понятия, кем он официально числится на станции. Стажёр? Или уже кто-то повыше? Но уточнять у Мэгги сейчас — точно не вариант. Не с тем взглядом, который она мне кидает.

— Садись, — указывает она на стул прямо перед собой.

Расстояние до её рук кажется угрожающе коротким.

— А зачем? — тут же напрягаюсь.

Если она собирается отправить меня на «профессиональное развитие», мне конец. Тимбилдинг — моя персональная форма ада.

Она улыбается так, словно чувствует мой страх.

— Потому что все остальные уже сидят, Эйден. Не выдумывай.

Я опускаюсь на стул. Она даже не моргает.

— Ты меня пугаешь, — шепчу.

— Понятия не имею, почему. Я совершенно нормальна.

Нормальна. Как ураган, завернутый в безупречный брючный костюм. Волосы уложены до совершенства, в глазах — острый ум и железная решимость. Если Мэгги когда-нибудь взорвётся, от неё останется только пыль… и куча уволенных сотрудников.

— Я не хотел, — бормочу. — Я не всерьёз сказал, что ты звучишь как Одноусый звонарь.

У Джексона вырывается хохот, который он безуспешно пытается замаскировать под кашель. У Эйлин в углу подрагивают губы.

— Как кто? — хмурится Мэгги.

— Забудь. Лучше скажи, в чём срочность?

Эйлин с усталым вздохом убирает планшет в сумку. Одна из её голубых кос свисает на лицо, она откидывает её за ухо.

— Кто-то снова запустил рекламу с сосисками по кругу?

— Нет. Никто ничего не запускал. Это вообще-то был единичный случай — и по ошибке, — строго отвечает Мэгги.

Джексон снова давится смехом, но она не обращает на него внимания.

— Кто-нибудь из вас сегодня заходил в соцсети шоу?

— Я стараюсь не заходить, — бурчит Эйлин. — С тех пор как один псих заспамил наш аккаунт сорока семью тысячами фотографий своих ног.

— Боже, Эл, — Джексон швыряет в неё подушку. — Я уже и забыл про него.

— А я — нет. Это теперь часть моего мозга. Я вижу эти ноги во сне. Я выставлю счёт на терапию.

Меня передёргивает. Тот тип и правда был жуткий.

— Так в чём дело? Опять фотки ног?

Мэгги с усилием массирует виски.

— Ни ног, ни сосисок. И если вы, болваны, на секунду заткнётесь, я вам всё объясню. Мы…

В этот момент влетает Хьюи:

— МЫ СТАЛИ ВИРУСНЫМИ, ДЕТКА! — и кидает в воздух пригоршню конфетти. — «101.6 ЛАЙТ FM» возвращается!

Мэгги вскакивает и с хлопком даёт ему «пять», пока цветные бумажки медленно оседают на пол. Я смотрю на них в полном недоумении. Очки Джексона усыпаны блёстками. Эйлин выглядит так, будто не знает — бежать или остаться.

Я стряхиваю конфетти с рукава:

— Возвращается откуда?

— Из той бездны, в которую ты нас затащил, — процедила Мэгги.

Вся доброжелательность с лица сдуло, осталась только усталость и раздражение.

— Я не знаю, что с тобой произошло, но ты стал просто кошмаром в эфире. Я даже подумывала переименовать «Струны сердца» в «Гостиницу разбитых надежд».

— Ну я ведь исправился, правда? — поднимаю руки. — Джексон даже прочёл мне мотивационную речь. Я старался!

Она шумно выдыхает и опускается в кресло. По её плечам рассыпаются блёстки — сердитая фея с признаками выгорания.

— Да, немного исправился, — признаёт она нехотя.

Разблокировав телефон, скользит пальцем по экрану.

— И, в конце концов, не ты виноват в тех звонках, что мы получаем.

— Вот! Я же говорил!

— Неважно, кто виноват, — она продолжает листать, — это как раз то самое внимание, которое нам необходимо.

Джексон подаётся вперёд, пытаясь разглядеть экран:

— Шоу стало вирусным?

Мэгги бросает на меня короткий взгляд, затем снова утыкается в телефон.

— Один фрагмент шоу стал вирусным.

Не нравится мне её осторожная формулировка. И уж точно не нравится выражение на её лице. Я прикрываю челюсть рукой и жалею, что не оставил себе печенье для моральной поддержки. Что-то подсказывает: без него сегодня будет тяжело.

— Какой именно фрагмент… Оу, — Джексон склоняется ближе, поправляет очки и медленно улыбается. — Оу.

Мне срочно нужно два печенья.

Я поёживаюсь. Телефон остался в машине, а на меня теперь смотрят все — с разной степенью веселья.

— Это когда я швырнул кружку? Я не ругался, между прочим. Или кто-то снова сделал ремикс под Селин Дион¹⁴?

Тишина.

— Ну пожалуйста, кто-нибудь мне объяснит?

— Не про кружку, хотя это было эффектно, — Мэгги протягивает мне телефон. — Это твой разговор с той девочкой. С её мамой.

Люси. Имя всплывает само. Люси и её голос с оттенком мёда.

Я до сих пор слышу отголоски её смеха — спустя семь дней. Пожалуй, дело в недосыпе… и в том, что с тех пор не было ни одного звонка, хотя бы отдалённо похожего. Ни одного — такого настоящего.

Мне хватает двух свайпов, чтобы понять — вирусный тут мягко сказано.

Ссылки идут одна за другой, логотип «Струн сердца» мерцает красным на каждой.

Я жму на одну аудиозапись и внутренне сжимаюсь от собственного голоса:

«Это нормально. Ты не обязана делать то, чего не хочешь».

«Нет, ты не понял. Я не хочу пробовать. Я всё время что-то пробую. Каждый день. И устаю от этого. Почему хотя бы здесь всё не может просто… случиться? Без усилий? Почему я должна думать, что сказать, как себя вести… держать заготовки для разговора в заметках на телефоне на случай ужина в ресторане, который мне даже не нравится? Я хочу почувствовать. Если встречаю кого-то — я хочу искру. Ту самую. Хочу смеяться по-настоящему. Хочу мурашек. Хочу гадать, о чём он думает, и надеяться, что, может быть… обо мне. Я хочу… хочу магии».

Под роликом — подпись:

«Самая честная вещь, что я когда-либо слышал».

Количество прослушиваний — 6,3 миллиона.

— Ни хрена себе, — шепчу.

— Ни хрена себе! — вторит Хьюи с восторгом и устраивает ещё один салют из конфетти.

Я листаю комментарии. Блёстки скользят за воротник худи.

«ВЕРНИТЕ МАГИЮ. Эта женщина знает, о чём говорит».

«Она обязана найти СВОЕГО. Ну правда же? Я умираю. Она заслуживает всего на свете».

«Люси звучит горячо. А она горячая?»

«Это чертовски романтично».

«Где оставить заявку? Они вообще принимают заявки?»

«Боже, кажется, я снова поверил в любовь».

Их тысячи. И это не только Балтимор. Люди со всего мира пишут о нашем разговоре.

Комментарии о любви, о том, какой она должна быть. Споры о суровой правде свиданий. Пожелания счастья Люси и её дочке. Вопросы — найдёт ли она свою пару? А ещё больше людей уверены: это они — её идеальный выбор.

Я сглатываю ком в горле и протягиваю Мэгги её телефон. Ладони мокрые, между лопатками зудит. Мысли сбиваются в клубок, и ни за одну не удаётся зацепиться.

— Это же хорошо, да? — тру ладони о джинсы. — То, чего мы хотели?

Мэгги кивает, но смотрит с лёгким упрёком.

— Это отлично. Именно ради этого я и наняла тебя шесть лет назад. Нам нужно больше таких моментов.

— Ладно, — киваю. Сердце бьётся где-то в горле. — Я справлюсь.

Наверное. Возможно. Хотя в звонке Люси не было ничего, что можно назвать программной стратегией. Но вдруг у меня получится повторить это? Может, стоит тщательнее отбирать звонки. Или придумать новые вопросы для эфира. Если появится поток новых слушателей, мы сможем сделать шоу более интерактивным.

— Ты справишься, — говорит Мэгги. — Даже не сомневаюсь.

— Угу.

— Думаю, тебе будет проще, когда Люси сядет с тобой в студии.

Я замираю.

— Что?

Вижу, как взгляды всех в комнате мечутся от Мэгги ко мне и обратно — как напряжённый матч в теннис. Самая стрессовая партия, какую только видел офис «101.6 ЛАЙТ FM».

Мэгги откидывается на спинку стула, ухмыляется:

— Думаю, тебе будет проще, — повторяет она, тщательно выговаривая каждое слово. — Когда Люси присоединится к тебе… в студии.

— Я слышал, что ты сказала, просто…

— Что именно вызывает у тебя проблему?

Чешу бровь. Всё? Всё вызывает у меня проблему, и я сам не понимаю, почему.

— Я просто… — начинаю, потом замолкаю. Проглатываю слюну. Дважды. — А как…

— Я позвонила ей вчера. Спросила, не хочет ли она присоединиться к шоу. После того эфира наши прослушивания взлетели в космос, — она показывает экран телефона. — Почти все комментарии о том, чтобы она нашла своё счастье. И я намерена, чтобы «Струны сердца» помогли ей в этом.

— И как, прости, «Струны сердца» могут ей помочь?

Мэгги смотрит на меня так, будто я стукнулся головой. Джексон кашляет в кулак. Эйлин уткнулась в телефон, будто нас и не существует. Понятия не имею, чем занят Хьюи за моей спиной.

— Напомни, ты не ведущий романтического радиошоу? Ты не считаешь, что способен помочь одной женщине найти любовь?

— Типа… — ладони снова вспотели. — Типа… «Холостячки», только в радио-формате?

— Абсолютно точно.

Ответ «нет» уже вертится на языке. Не потому, что я против Люси в студии. А потому что это всё кажется… неправильным. Не тем, чего она на самом деле хочет. Она ведь сказала — ждёт магии. Хочет, чтобы любовь сама её нашла. А где ты найдёшь волшебство в шоу, где свидания подаются, как закуски в счастливый час в «Эпплбиз»¹⁵?

Я прочищаю горло, сдвигаюсь в кресле. Лёд под ногами предательски тонок. Малейшее несогласие — и Мэгги без колебаний вонзит каблук мне в зад.

— А она согласилась?

— Кто?

— Люси, — уточняю терпеливо, собирая остатки самообладания в кулак. — Женщина, которую ты собираешься использовать для повышения вовлечённости аудитории.

Хьюи тихо свистит сквозь зубы. Эйлин съёживается. Джексон выглядит так, будто сейчас выпрыгнет в окно.

Но Мэгги не бросается с кулаками. Она просто смотрит на меня, прищурившись… а потом улыбается.

Та самая женщина, которая однажды швырнула в меня апельсин за то, что я назвал её ручку «убийцей вдохновения», сейчас улыбается во весь рот — с изрядной долей злорадства.

— Чёрт, — шепчу. — Ты меня пугаешь.

Она смеётся:

— Я знаю.

Я незаметно отодвигаюсь от её стола:

— И зачем ты так на меня смотришь?

— Потому что у тебя внутри мягкое, трепетное сердечко, ты мрачный осёл.

— Ни черта у меня нет.

— Есть, — кивает она.

— Нет, — фыркаю. — Я просто не хочу втягивать в сомнительное шоу женщину против её воли. Это, чёрт побери, базовый уровень порядочности.

Мэгги закатывает глаза:

— Записала. Насильно никого не тащим.

Она наблюдает, как я ёрзаю в кресле, будто под микроскопом.

— Вообще-то мило, что ты так беспокоишься о Люси.

— Я не…

— Ты заботишься.

— Я не…

— Ты не хочешь, чтобы я её использовала.

— Конечно, не хочу! — восклицаю. — Я, между прочим, и не хочу, чтобы ты переехала выводок щенков. Это же не значит, что я немедленно побегу и заведу собаку.

Джексон выпрямляется:

— Слушай, а собака тебе реально не помешала бы, чувак.

Я его игнорирую.

— Какая у тебя вообще цель, Мэгги?

— Ты говоришь, будто я злодей из Бондианы¹⁶, — фыркает она.

Я смотрю на неё в упор.

Она театрально вскидывает руки:

— Я просто пытаюсь использовать момент, дурак ты несчастный. Перевести весь этот ажиотаж в программный успех. Ты, может, не заметил, но наши цифры давно идут вниз. «Орион» снова дышит мне в спину с предложением продать станцию, и я не уверена, сколько ещё смогу тянуть.

Речь о медиа-гиганте, который вот уже полгода пытается нас проглотить. Все мы хотим остаться локальными. Но почва под ногами стремительно тает.

— Это шанс спасти и шоу, и станцию. А заодно — сохранить работу всем в этой комнате, — она обводит нас пальцем.

Вот зачем нас собрали. Классика от Мэгги — шантаж с душой и кукловодство в одном флаконе.

— Я никого не принуждаю. Просто спросила Люси, не хочет ли она выйти в эфир и обсудить всё, что поднялось после звонка. Надеюсь, это вовлечёт людей — и они останутся с нами.

То есть, вежливо обёрнутое: «Мы делаем радио-версию „Холостячки“». Ладно.

— И что она сказала?

— Что подумает.

Я выдыхаю.

Прекрасно. Подумать — значит, она сомневается. А если шоу действительно выйдет, я хочу быть уверен, что она согласилась по своей воле. Не как в первый раз, когда её затащила Майя, даже с лучшими намерениями. Второго такого не будет.

— Но я уверена, что она согласится, — добавляет Мэгги.

— С чего вдруг?

Я мечтаю о съеденном печенье. О сухой футболке. О волосах без конфетти. О тишине своей звуконепроницаемой кабинки. А до полудня ещё час.

— Ты должен был уже выучить это, Эйден, — ухмыляется Мэгги. — Я всегда получаю, чего хочу.

«Струны сердца»

Звонящий: «Я просто говорю, что подхожу идеально — вот и всё».

Эйден Валентайн: «Для чего, прости?»

Звонящий: «Ну… чтобы встречаться с Люси».

Эйден Валентайн: «Ты и весь остальной Балтимор».

[Глубокий вздох].

Звонящий: «Да она же по телефону звучала так горячо, ты понимаешь?»

Эйден Валентайн: «Это не объясняет, почему ты решил, что подходишь».

Звонящий: «Некоторые женщины говорят, что у меня магический чле…»

[Гудки].

Глава 6

Люси

— Я не знаю, что мне делать, — стону я, сидя в пустом кафе, уткнувшись подбородком в скрещённые на столе руки.

Пэтти, поджав под себя ноги, уютно устроилась в кресле напротив. Во рту у неё — пробка от бутылки вина, а перед ней — две кофейные кружки. Она написала мне около полудня одно-единственное слово: «Спасти?» Я чуть не расплакалась от облегчения.

Мне срочно были нужны вино, печенье и моя лучшая подруга. В таком порядке.

— Что именно ты не знаешь? — спрашивает Пэтти, разглядывая этикетку.

В кафе горят только мягкие лампы, встроенные в книжные полки на верхнем уровне. Свет убаюкивающий, почти сказочный — если не считать этих чёртовых купидонов, которых она до сих пор не сняла после своего Анти-Дня святого Валентина. Висят, как крошечные блестящие демоны.

Майя сегодня у отца, а я сижу в своей любимой закусочной напротив дома, жалуюсь на жизнь и запиваю это вином с нижней полки.

Я протягиваю пустую кружку:

— Всё из-за радиошоу. Я не понимаю, что мне с этим делать.

Пэтти даже не смотрит на кружку — вместо этого запрокидывает голову и начинает хохотать. Мёд её волос сыплется вниз по спине. Она смеётся и смеётся, не может остановиться.

В старшей школе она дружила со всеми подряд, блистала на сцене весеннего мюзикла и разносила всех на футбольном поле. Была королевой бала, но отказалась от короны — дескать, ушки болят. Её всегда было слишком много — фейерверк обаяния и хаоса.

И по какой-то причине в одиннадцатом классе выбрала меня. С тех пор не отпускает.

— Боже мой, — выдыхает она, вытирая слёзы из уголков глаз. Стрелки у неё, конечно, даже после смеха идеальные. — Я совсем забыла, зачем мы вообще встретились.

Она на мгновение берёт себя в руки… и тут же снова разражается смехом, стоит ей только взглянуть на меня.

Я выхватываю у неё бутылку:

— Рада, что тебе весело.

— Ещё бы, — выдавливает она сквозь смех, прижимая ладони к щекам.

Пальцы веером расходятся под глазами, пока она наблюдает, как я наливаю себе почти полную кружку вина.

— Ну только ты, Люси. Только ты.

— Это что ещё значит?

— А то, — она тянется за бутылкой и плескает себе чуть-чуть, — что только с тобой могло произойти нечто подобное. Ты — наша госпожа Сглаз.

Мы чокаемся — я нехотя, с мрачной миной.

— «Сглаз» — это уже преувеличение.

Пэтти делает глоток, поднимает палец:

— Первое: ты забеременела с первого раза. Второе: ты почти ни с кем не встречаешься, а если встречаешься — то с худшим из возможных мужчин. Третье… — она добавляет ещё один палец, — …как только твоя дочь решает помочь тебе наладить личную жизнь, твоё интервью разлетается по интернету, и весь мир начинает обсуждать твою судьбу. Что-то упустила?

— Разве что тот момент, когда радиостанция предлагает мне дальше приходить в эфир и говорить о катастрофе под названием «моя личная жизнь». — Я залпом допиваю кружку. — Мэгги, та самая ведущая, говорит, что хочет помочь мне найти моё «и жили они долго и счастливо».

Пэтти закатывает глаза:

— Она хочет рейтингов, вот что она хочет. И рекламных денег. О, прикинь, если тебя будет спонсировать производитель лубрикантов!

— Пэтти.

— А что? Это логично. — Она сползает в кресле пониже и пинает меня носком ботинка под столом. — Вот оно, твоё «долго и счастливо». Лубрикант.

— Не думаю.

— Есть лубрикант с подогревом. И даже со вкусом пина-колады.

— Перестань говорить «лубрикант».

— Ладно, ладно.

Она вытягивается, достаёт с задней полки поднос с печеньем, которое сегодня не продалось, и шлёпает его между нами. Её мама — специалист по редким книгам в библиотеке Пибоди, а папа держит киоск с едой на Кросс-стрит. Пэтти всегда говорила, что открыть книжную кондитерскую — идеальный способ почтить обоих.

Я копаюсь в печеньях и вытаскиваю то, где сверху толстый слой шоколадной помадки — фирменный семейный рецепт. Сладкое решает почти любую проблему.

— Давай разберёмся, — Пэтти берёт печенье с белой глазурью. — Почему тебе хочется сказать «нет»?

— Кроме того, что мне придётся рассказывать на весь мир о самом уязвимом в себе?

Она кивает и макает печенье в вино. Откусывает крохотный кусочек — и у меня по спине пробегает дрожь. Она может быть настолько отвратительно изящной, когда захочет.

— Это, конечно, аргумент. Но, солнце, большинство людей чувствуют себя неуверенно в вопросах любви. Именно поэтому твоё интервью и стало вирусным. Ты не одна такая.

— Благодарю за поддержку.

Она пожимает плечами:

— Понимаешь, о чём я? Это, по идее, должно как-то утешать — ты не одна в этом.

Я вздыхаю, заваливаюсь на локоть:

— Да, в этом что-то есть.

— Что ещё? — спрашивает Пэтти.

— Что — ещё?

— Давай продолжим марафон позитива. Что ещё в этом всём хорошего?

— Майя в полном восторге.

Она прыгала от радости, хлопала в ладоши, когда я ей рассказала. Обняла так крепко, что чуть рёбра не переломала. Она так хочет, чтобы я была счастлива. А я так хочу быть для неё той мамой, которой можно гордиться. Которую не надо жалеть или о ней беспокоиться.

— Она уверена, что если я соглашусь, то стану счастливее.

— А ты несчастна?

— Не думаю? — Я пожимаю плечами. — Никогда раньше не задумывалась. Но ведь Майя не с потолка взяла эту идею, верно? Значит, она что-то увидела. Что-то во мне.

Пэтти мурлычет себе под нос:

— А Грейсон что говорит?

— Грейсон всегда что-нибудь да говорит. — Я улыбаюсь. — Я стараюсь держаться от него подальше, пока не определюсь. Ну, насколько это возможно, учитывая, что мы вместе растим дочь и он живёт по соседству. Он умеет влиять на моё мнение. А я не хочу, чтобы он на меня влиял.

Пэтти смотрит на меня серьёзно:

— И? Ты определилась?

Я допиваю вино и протягиваю кружку за добавкой. Жидкая смелость. Или бегство от реальности. Пока не знаю.

— Вот в том-то и дело — нет.

* * *

Три печенья и остатки бутылки спустя я машу Пэтти на прощание, выходя из кафе. Она салютует мне пробкой и закрывает замок на дверь.

Я выхожу на вымощенную булыжником улицу. Хорошо, что до дома всего несколько шагов. Ночь в этом районе всегда напоминает нечто среднее между сном и старой сказкой: деревянные вывески, как будто им по четыреста лет, кривые камни под ногами, старые фонари с дрожащим светом, дома, тесно прижавшиеся друг к другу — их крыши наклонены и будто целуются.

Я замираю — всё вокруг будто застывает, и я вместе с ним, стараясь не спугнуть момент. Щёки и нос щиплет от холода, в голове туман от вина и сахара. Из окна моего дома напротив струится тёплый свет. Там меня ждут одеяло, купленное в порыве на «Домашнем шопинге», тёплые носки и старый обогреватель, что хрипит и пыхтит, как старик.

Стою с одной ногой на булыжнике, другой на тротуаре, в этой точке между «до» и «после». Мысли расплываются. Я говорила Эйдену, что устала тратить время на то, что не приносит радости. Но… правда ли это? Я ведь даже не знаю, чего хочу. Всё путается — между тем, что, как мне кажется, я заслуживаю, и тем, на что мне хватает смелости.

Может, я и не задумывалась всерьёз.

Я вздыхаю и поднимаюсь по ступеням к дому. Говорить о чувствах в прямом эфире — возможно, не то, чего я хочу… но, может, именно то, что мне нужно. Пора выйти из кокона. Пора что-то поменять.

Я достаю телефон, пока не передумала. Пальцы чуть путаются, но я нахожу письмо от Мэгги и набираю два слова:

«Я согласна».

«Струны сердца»

Звонящая: «Раньше я никогда не слушала вашу программу, но как-то услышала разговор с той молодой женщиной… Люси. Один из моих внуков включил радио».

Эйден Валентайн: «Многие именно так и находят нас. Спасибо, что позвонили».

Звонящая: «Знаете… я подумала: если вдруг она слушает сейчас, можно я скажу ей пару слов?»

Эйден Валентайн: «Конечно».

Звонящая: «Мы с мужем вместе уже шестьдесят пять лет. Каждый день — это, конечно, не сказка. Мы много трудились — над собой, над отношениями — чтобы сохранить то, что у нас есть. Мы менялись. И я, и он. Но каждый раз мы находили способ влюбляться друг в друга заново. Снова и снова».

[Пауза].

Звонящая: «Но магия — тоже есть. Сквозь всю эту работу иногда случаются моменты… крошечные вспышки, когда всё вдруг становится на свои места. И тогда словно сама Вселенная говорит: “Ты на своём месте”. Ты рядом с ним. Держишь его за руку».

[Смех].

Звонящая: «Я просто хотела сказать Люси: ты права, что веришь в свою магию. И, надеюсь, ты найдёшь, что ищешь».

Глава 7

Эйден

— Бостон нравится? Тебе там хорошо?

— О, милый, тут прекрасно, — в голосе мамы словно улыбается солнце.

На фоне слышен негромкий голос отца — он что-то говорит, и она смеётся. Звучит лёгкий шлепок — наверняка хлопнула его по груди. Стоит только закрыть глаза — и я уже вижу их: сидят рядом на диване у камина, папа обнимает её за плечи, притягивает ближе, чтобы поцеловать.

— Я провожу здесь лучшее время в жизни, Эйден.

Улыбаюсь в никуда и пинаю носком ботинка камешек через парковку.

— Ты заслуживаешь лучшего, мам.

Она заслуживает куда больше, чем просто «лучшее». После всего, что выпало на её долю, — только светлое. Только хорошее. Всегда.

— А ты? — спрашивает она. — Ты в порядке?

— Конечно, мам. Со мной всё нормально, — отвечаю сразу, выдыхаю, наблюдая, как облачко пара тает в воздухе.

Это уже рефлекс — выработанный за двадцать лет и три диагноза. Я не позволял себе быть ничем, кроме как «в порядке», пока мама переживала всё, что только можно пережить. Прятать свои чувства от неё стало таким же привычным, как дышать. Стертое, выношенное до мягкости поведение — как старый свитер. Развожу плечи, не давая ей ни единого повода для беспокойства.

— Готовлюсь к эфиру. Вышел подышать, пока есть время.

Брожу по парковке, игнорируя Джексона, Эйлин, Мэгги и — чёрт бы его побрал — Хьюи, который при каждом столкновении бодро показывает мне «палец вверх».

Вся радиостанция ведёт себя так, будто от каждого выпуска зависит наше будущее — и, может быть, так оно и есть, — но, чёрт, как же хочется хотя бы притвориться, что давление не душит. А сделать это невозможно, когда Мэгги каждые пятнадцать секунд орёт в коридоре про судьбоносные встречи и любовь всей жизни. Она даже начала слать мне на почту цитаты из «Гордости и предубеждения»¹⁷. Я поставил фильтр на спам.

— Мы слушаем, — говорит мама, и внутри дёргается тонкая струна тревоги.

Я прижимаю кулак к груди, вдавливая костяшки в пуховик. Цепочка на шее впивается в кожу.

— Ты такой молодец. Папа говорит, ты стал вирильным.

Я захлёбываюсь воздухом.

— Кем я стал?

— Вирильным. Ну, когда весь интернет в тебя влюбляется.

Запрокидываю голову и смотрю в безоблачное синее небо.

— Мам, это называется «вирусным». Не «вирильным».

— Как бы там ни было, мы тобой гордимся.

Она замолкает. Я заранее знаю, что она скажет дальше.

— Акадия — на следующей неделе. Как думаешь... может, приедешь?

Делаю паузу в три секунды, чтобы не выдать, насколько заранее подготовил отказ. С семьёй мне проще — порциями. Иначе только и делаю, что волнуюсь. Да и тащу всех вниз.

— Не получится. Завал с шоу, а в прошлый раз, когда я взял выходной, кто-то гонял рекламу хот-догов двадцать семь минут подряд.

— Понятно, — говорит она, стараясь не показать, что расстроена. А я — стараюсь не замечать.

— Я просто решила спросить.

— В следующий раз, — предлагаю.

— Конечно, милый. Я буду рада тебя видеть, когда сможешь.

Это самое близкое к тому, чтобы сказать, что я нечасто бываю у них. И уже этого достаточно, чтобы вина придавила плечи.

— Когда вы вернётесь, я заеду, — обещаю, лихорадочно пытаясь залатать её разочарование. — Включим проектор, посмотрим все фотки. Я захвачу попкорн.

Мама смеётся. Точно так же, как когда я в детстве обнимал её за шею и утыкался подбородком в плечо. Она тогда пахла мылом и книжными страницами. Бумагой и тёплой кожей. Сказками среди ночи.

— К семнадцатому листу ты об этом пожалеешь. Папа в ботаническом раю.

— Когда вернётесь, — повторяю.

По стеклу студии кто-то стучит. Оборачиваюсь и жмурюсь — Мэгги тычет пальцем в часы, потом в дверь. Немой, но весьма выразительный приказ: марш в студию. Хмурюсь.

— Мне пора, мам. Если что-то нужно — звони, ладно?

— Конечно, милый. Хорошего эфира.

Я бы хотел, чтобы он был хорошим. Хоть бы сносным. Но Мэгги требует фейерверков. И, надо сказать, не зря: после интервью с Люси, которое разлетелось по Сети, количество звонков выросло втрое. И ни одного дальнобойщика, признающегося в любви к снекам с заправки и классифицирующего их по степени прилипания к пальцам. Вести эфир стало легче. Веселее. Впервые за долгое время — даже в кайф.

Открываю входную дверь, расстёгиваю куртку и отбиваю подошвами соль о выцветший коврик. У лифта стоит женщина, вчитывается в старый указатель — тот самый, где до сих пор значится стоматология, съехавшая отсюда год назад.

Она хмурится, наклоняется ближе к стеклу, что-то бормочет себе под нос.

— Зубки подлечить собралась?

Она вздрагивает и оборачивается. Каштановые волосы взлетают, пряди падают на плечи. Длинные, почти до поясницы, с чёлкой, спадающей на глаза. Иногда сюда забредают в поисках новостной студии — обманчивый общий паркинг. Но она не выглядит, как журналистка. Потёртые джинсы, поношенные чёрные ботинки, куртка автомеханика на молнии, застёгнутая до подбородка.

— Не совсем, — морщится она, снова косится на табличку. — Похоже, я не туда попала.

— Что ищешь?

— Не корневой канал, — бурчит она, тяжело выдыхает и чуть съёживается. — Хотя, возможно, он был бы не самым ужасным вариантом.

Сую руки в карманы и подхожу ближе. Она высокая, всего на пару сантиметров ниже меня. Ключи в её руках — брелок в виде краба — перекатываются между пальцами. Нервничает.

Мэгги меня убьёт за то, что я болтаюсь в холле, пока она изо всех сил колотит по стеклу, требуя явиться на эфир. Но у этой женщины такое выражение лица, будто она выбирает между жизнью и смертью, изучая давно неактуальный указатель к стоматологу.

— Может… — откашливаюсь. — Помочь чем-нибудь?

Фраза звучит коряво, будто споткнулась на выходе. Но она, похоже, не замечает — всё ещё смотрит в стекло.

— С корневым каналом? — рассеянно уточняет она.

Я смеюсь:

— Поверь, ты не хочешь, чтобы я оказался у тебя во рту.

Именно в этот момент она поворачивается ко мне полностью. Поднимает тёмную бровь. Глаза под чёлкой — светло-зелёные.

— Я хотел сказать... У меня нет медицинской квалификации. Чтобы быть у тебя… во рту…

Господи. Я только что сделал ещё хуже. Как? Как вообще возможно усугубить ещё сильнее?

Отшатываюсь назад. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. И на её губах появляется усмешка. Уголки чуть подрагивают — она сдерживает смех.

Мысленно умоляю о спасении. Пусть хотя бы потолочная плита обрушится и похоронит меня под ковром со старыми пятнами от газировки, которую Эйлин пролила полгода назад.

— Помоги мне, — прошу.

— Я думала, это ты собирался помочь мне.

Чешу затылок:

— А если... начнём сначала?

Она делает неопределённый жест рукой — вверх-вниз, словно вычёркивает неловкий эпизод:

— И пропустим весь этот цирк? Не-а. Уже поздно.

Улыбается. Настоящая, открытая, полная улыбка. И она улыбается мне. А я думаю, какая же она красивая. Голова пустеет. Где-то там, внизу, валяется мой мозг — рядом с пылевыми комками и апельсиновой кожурой.

Мэгги меня убьёт. Странно, что она ещё не выскочила с ведром мандаринов и не начала метать их в меня, требуя вернуться к работе. Обычно я не рискую так близко к эфиру. Но сейчас… не могу сдвинуться с места. Ни шагу. Ни слова толком связать не получается.

— Ну что ж, — прочищаю горло, бросаю взгляд на коридор — там, за поворотом, моя будка. Спасение. Звуконепроницаемое стекло. — Удачи тебе… с зубами.

Морщусь. Боже, я ведь этим зарабатываю на жизнь.

Она смеётся — и я замираю. Этот смех… в нём что-то до боли знакомое. Как запах дыма — неуловимый, но родной. В другой жизни, может, я бы знал, как вести себя нормально. Или хотя бы не нести чушь.

— Спасибо, — говорит она, морща лоб с лёгким, сбитым с толку удивлением. — Наверное.

Я киваю и смотрю на неё ещё секунду, прежде чем развернуться и направиться в сторону коридора. Начинаю менять тему эфира.

«Как завести разговор с незнакомцем — и почему не стоит упоминать оральный секс».

«Худшие фразы для начала знакомства».

«И как жестами объяснить, что обычно ты гораздо собраннее, просто жизнь подставила тебе пару подножек, и теперь ты не совсем уверен, на месте ли твоя голова».

Мэгги выскакивает из-за двери, как радиогремлин, помешанный на рейтингах. Смотрит на меня с таким видом, будто готова испепелить взглядом — и, в общем, логично. Но потом её взгляд соскальзывает за моё плечо, и выражение лица меняется.

Появляется улыбка — точно такая же, как в её кабинете, когда она только вынашивала свой план «Спасения струн сердца».

А эта улыбка никогда не сулит мне ничего хорошего.

— Ты пришла, — звонко говорит она, вежливая до неправдоподобия.

Кажется, пытается копировать Мэри Поппинс¹⁸. Получается пугающе неестественно. Я так заворожён этой странной, вымученной улыбкой, что не сразу понимаю, к кому она обращается.

К той самой женщине из вестибюля.

Мой мозг реагирует с двухсекундной задержкой. Всё разворачивается, как в замедленном кадре.

— Спасибо, что откликнулась так быстро, — добавляет Мэгги.

Женщина улыбается, но это не та улыбка, которую я, возможно, заслужил, неся чушь про зубы и оральный секс. Эта улыбка — натянутая, настороженная. Она проводит ладонями по куртке, суёт руки в карманы, тут же вынимает и протягивает одну для рукопожатия.

— Спасибо, что пригласили.

Мэгги бросается к ней, игнорируя протянутую руку, и заключает женщину в объятия. Я хмурюсь. Никогда прежде не видел, чтобы Мэгги обнимала кого-то добровольно.

Приглядываюсь к женщине — на всякий случай. Вдруг ей нехорошо? Или Мэгги воткнула ей в бок сломанную шариковую ручку?

Мэгги отстраняется:

— Никакого давления. Помнишь, что я говорила по телефону? Просто познакомишься с командой, посмотришь, как всё устроено, а дальше сама решишь, хочешь ли участвовать.

Я всё ещё не успеваю за происходящим. Пока Мэгги тащит её через вестибюль с почти истеричной улыбкой, я успеваю осознать три вещи — одну за другой, с ударом сердца под каждую:

Её глаза — точно такого же зелёного цвета, как канарский плющ «Глюар де Маренго»¹⁹, который отец посадил у нас во дворе. Каждый раз, когда я приезжаю, он тащит меня к кустам и декламирует ботанические факты, будто живая энциклопедия.

На её куртке вышито имя — «Лю». Аккуратными, чёткими буквами.

Я знаю, где слышал этот смех.

«Струны сердца»

Звонящий: «А как она выглядит, эта Люси?»

Эйден Валентайн: «Понятия не имею».

Звонящий: «Совсем не представляешь?»

Эйден Валентайн: «Совершенно. Я слышал только её голос».

Глава 8

Люси

Я всегда думала, что люди, работающие на радио, выглядят… мягко говоря, неважно.

Так ведь и говорят: внешность — для радио. Мол, у тебя может быть харизма, обаяние, чарующий голос — но вот лицом тебе явно не на телевидение.

Глупость, если честно. Особенно в свете того, что…

Что у Эйдена Валентайна точно не лицо для радио.

У него лицо для рекламы мужского парфюма, которую гоняют между дневными мыльными операми. Где мужчина целеустремлённо идёт по коридору отеля. Или по пустыне. По какой-то причине валяется в пыли, срывая с себя футболку одной рукой. Там ещё волки, возможно. Мрачная музыка. Молнии.

Эйден выглядит как принц из диснеевской сказки — только в худи от Carhartt²⁰. Немного потрёпанный жизнью. Прямой нос. Тёмные, чуть взъерошенные волосы. Полные губы. Миндалевидные глаза — может, серые, может, синие. Я не смогла понять в вестибюле и не могу сейчас, хоть и очень стараюсь. Продолжаю бросать на него взгляды через окно в стене студии, куда он юркнул сразу после того, как пожал мне руку.

Не понимаю, как человек с такой внешностью просто… живёт. Гуляет по улицам. Ведёт радиопередачи.

Он же вполне мог бы возглавить культ.

— Не обращай на него внимания, — говорит Мэгги, отмахиваясь, пока расчищает себе место на столе.

Кабинет крошечный — больше похож на переоборудованную кладовку, чем на полноценное рабочее пространство.

— Он немного… не в себе.

Я ловлю на себе взгляд Эйдена — он нахмурился, заметив, что я за ним наблюдаю. Тут же поправляет громоздкие наушники — те самые, в которых любой выглядел бы глупо, но только не он, — и разворачивается к пульту, склоняясь над панелью с кучей непонятных кнопок и рычажков.

Мне трудно совместить голос Эйдена по телефону с тем, кого я вижу сейчас. В голове сложился совсем другой образ. Кто-то постарше. Мудрый. Терпеливый. С проседью на висках. Очки, съехавшие на самый кончик носа. Рядом — стопка книг по отношениям. Чашка с чаем, трубка… возможно.

Я точно не думаю, что разговариваю с двухметровым мужчиной с вечно взъерошенной шевелюрой на голове и странной тягой к стоматологическим шуткам.

Отвожу взгляд и снова смотрю на Мэгги.

— Прости, — говорю, касаясь пальцами переносицы. Надо собраться. — Ты что-то спрашивала?

Мэгги хмурится:

— Ты не обязана делать то, что тебе не по душе. Если чувствуешь себя некомфортно…

Я отмахиваюсь. Да, мне неловко — но, наверное, любому было бы на моём месте. Иногда дискомфорт — это хорошо. Необходим. Он открывает дорогу к лучшему.

Так говорят все эти подкасты по самопомощи, которые я слушаю, лёжа на тележке под днищем машины.

Мэгги постукивает ручкой по столу. Вряд ли она вообще хоть раз слушала такой подкаст. Волосы у неё идеально уложены. Блузка заправлена в безупречно выглаженные широкие брюки. Она будто только что сошла с подиума. А я… выгляжу так, как будто и правда только что вылезла из-под машины.

Со своими подкастами.

Я вздыхаю:

— Я не уверена… — Проглатываю сомнение. Пора найти ту версию себя, которая уверена, смела и знает, чего хочет. — Я не уверена, что подхожу для вашей аудитории. У меня нет никакого опыта в подобных вещах.

Мэгги внимательно на меня смотрит:

— И что, по-твоему, нужно моей аудитории?

— Без понятия. Но почти уверена, что точно не двадцатидевятилетняя девушка-механик с проблемами самооценки и дочкой-подростком, которая звонит на радио при первом удобном случае, чтобы выставить мою личную жизнь на всеобщее обозрение.

Мэгги приподнимает бровь. Даже брови у неё идеальные:

— Семь и четыре миллиона человек с тобой не согласятся.

Я сглатываю:

— Это число выросло? — шепчу.

— Выросло, — подтверждает она. — И продолжает расти, Люси. — Она подаётся вперёд, опираясь предплечьями на стол. — У Эйдена на этой неделе больше звонков, чем когда-либо за всю историю шоу. Даже в его золотой период, когда он только пришёл на станцию. Это беспрецедентно. И всё благодаря тебе.

— Благодаря мне?

— Да. — Она кивает. — Именно тебе.

Я прикусываю губу:

— Ты уверена?

Она откидывается на спинку кресла:

— Я никогда не ошибаюсь.

И я ей верю. Правда. Не думаю, что эта женщина вообще когда-либо ошибалась. На автомате тянусь к пирсингу в ухе — привычка, от которой никак не избавлюсь.

— И… что ты от меня хочешь? Что мне нужно делать?

— Ничего, — отвечает она, не отводя взгляда. — Мне нужно, чтобы ты просто оставалась собой.

Хочу спросить: «А кем ты думаешь я являюсь?»

А потом: «Можешь мне, пожалуйста, сообщить?»

Потому что я, если честно, не в курсе.

Так привыкла, что меня определяют другие.

Мама Майи. «Лю» из автосервиса. Проблемная дочка Дэмиена и Селесты. Та, что забеременела слишком рано.

«У неё ведь был потенциал, помнишь? Интересно, что с ней стало?»

Вот что стало. Она развалилась в прямом эфире на радио. А теперь сидит в удивительно удобном кресле и понятия не имеет, что будет дальше.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю.

— В тот вечер по телефону ты была честной. Открытой. Говорила вслух то, о чём многие…

Она осекается, плотно сжимает губы. И под суровым, начальственным выражением проскальзывает что-то мягкое, уязвимое.

— …то, что другие боятся озвучить, — заканчивает она тихо. — В этом есть своя магия, разве не так? Между вами с Эйденом отличная химия. Я думаю, вы могли бы помочь многим. И если ты захочешь — я помогу тебе.

— Поможешь как?

Уголки её губ медленно приподнимаются. Улыбка — хитрая, почти хищная. Такая могла бы испепелить мужчину, разрушить империю или обеспечить себе первое место в очереди в ДТС²¹.

— Ты привлекла внимание всей Восточной оконечности страны. Неужели тебе не интересно, к чему это может привести?

— В смысле… — и тут запинаюсь, не зная, чем закончить.

— В смысле свиданий, — говорит она прямо. Смахивает несуществующую пылинку с блузки. — Ты можешь выбирать любого.

А я не хочу выбирать «любого». Эта перспектива, если честно, пугает. Я не была на нормальном, настоящем свидании уже два года — и не знаю, как это сказать, не прозвучав жалко.

И где-то внутри — крохотная, едва заметная часть меня всё ещё ждёт. Что столкнусь с кем-то на улице. Возьму не тот стакан в кофейне. Что нужный человек окажется в нужное время в нужном месте. Без усилий, без суеты. Просто — сам собой. Эта часть — романтичная. Та самая, над которой смеялся Эйден.

И может, она наивная. Может, детская. Но она — моя. Я имею право хотеть чего-то тёплого. Особенного.

Похоже, Мэгги читает мои мысли.

— А может, это и есть оно, — говорит она. Тихо. По-настоящему. — Ты, наверное, думаешь, что я всё это затеяла ради рейтингов, аудитории, рекламодателей — и отчасти это правда. Это всё же бизнес. Но…

Она складывает руки на столе так крепко, что пальцы белеют. И в этот момент я понимаю: вот эта часть — настоящая. Без приукрас.

— А что, если именно ради этого всё и было? Что если — это тот самый поворотный момент? Все эти решения, поступки, случайности… всё, что привело тебя сюда. И вот что будет дальше… вдруг это и есть та самая хорошая часть? Та, которую ты так долго ждала.

Где-то в коридоре оживает автомат с закусками. Скрипят подошвы по линолеуму. Мелкие стрелки настольных часов отмеряют секунды. Отопление то включается, то отключается — и снова включается.

— Впечатляет, — говорю я, по-настоящему поражённая. — Ты и правда хороша в этом.

— Я лучшая, — улыбается она. — Как насчёт…

В дверь врывается невысокий мужчина с охапкой бумаг. Он тяжело дышит, явно бежал — и с каждой попыткой вдохнуть у него вырывается хриплый свист.

Мэгги поднимает на него глаза, хмурится. Не выглядит удивлённой — будто он регулярно появляется вот так, вихрем.

— Всё в порядке, Хьюи?

Хьюи молча протягивает ей бумаги. Она смотрит на первую страницу — и резко выпрямляется. Поднимает глаза. Он всё ещё стоит, согнувшись пополам.

Я пока не понимаю, что происходит.

— Где ты это нашёл? — спрашивает она.

— Факс, — сипит Хьюи, будто из него выпустили воздух.

— Факс? — переспрашивает Мэгги, прищурившись. — Он что, отправил это по факсу?

Хьюи кивает.

— Когда?

— Только что.

Мэгги вскакивает со стула. Одна из фотографий на стене позади неё смещается. На снимке — пожилой мужчина с морщинками в уголках глаз и руками, обнимающими за плечи маленькую девочку — взъерошенную мини-копию самой Мэгги. На ней огромные наушники, она сидит по-турецки на кожаном кресле у стола с микрофоном. Беззубая улыбка сияет во всё лицо.

— Люси, прости, мне срочно нужно кое-что проверить. — Мэгги хватает Хьюи за локоть и утаскивает в коридор. — Подожди здесь, ладно?

— Конечно, не… — она уже скрывается, — …проблема, — бормочу я себе под нос.

Жду. Осматриваю фотографии на стенах. Поправляю блестящую статуэтку в форме микрофона на углу стола. Считаю до десяти. Потом снова до десяти. Прислушиваюсь к звукам из коридора.

Мэгги, похоже, не любительница безделушек, но на её столе — семь цветов стикеров, арсенал скрепок и гигантская красная кнопка с белой надписью: «ЗАТКНИСЬ НАХРЕН».

Я верчу в руках нож для писем — он подозрительно напоминает миниатюрный кинжал. И вдруг — глухой удар о стекло.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Эйден смотрит на меня из-за своего стола. Я и забыла, что он там. Судя по выражению лица, он наблюдает за мной уже минут шесть — как я переставляю кнопки и ёрзаю в кабинете Мэгги.

Наши взгляды встречаются. Несколько долгих, неловких секунд. Мне это показалось? Или в окно действительно что-то стукнулось? Почему он не работает? Снова хочет пошутить про стоматологические инструменты? Или извиниться за прошлые намёки?

Через двадцать футов и звукоизолирующее стекло этого не понять.

Эйден отрывает листок от блокнота, сминает его и бросает в стекло. Бумага почти не издаёт звука и падает на пол рядом с… игрушкой для собаки в форме пончика?

Я снова смотрю на Эйдена. Он, склонив голову, что-то пишет. Потом поднимает взгляд, улыбается — до смеха обаятельно — и поднимает табличку.

«ПОДОЙДИ», — написано там.

Я тыкаю в себя пальцем.

Он улыбается шире. «А ты кого ожидала?» — читается у него на лице. Он снова пишет.

«ПОДОЙДИ, ПОЖАЛУЙСТА», — «пожалуйста» подчёркнуто дважды.

Я встаю на ватных ногах, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя его взгляд будто прожигает меня насквозь. Над дверью студии горит красный огонёк. В крошечное стекло на двери наклеена старая этикетка с надписью: «Струны сердца». Я тянусь к ручке — дверь поддаётся.

Прохладный воздух. Залежавшийся запах кофе. Тёплая фланель. Хвойный аромат с оттенком коричневого сахара. Всё вокруг гудит: техника, микрофоны, кофейник на старом шкафу с наклейкой: «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ». Я улыбаюсь. Он и правда отсюда. Мы из одного города. Возможно, у нас есть что-то общее. Например, любовь к моллюскам, плавающим в шестнадцати фунтах сливочного масла.

Эйден с его широкими плечами буквально заполняет собой всё пространство у пульта. Ноги вытянуты под столом. Он машет мне, не отрываясь от пульта — ползунки вверх, ползунки вниз. Всё кажется сложным, но я ведь сама чиню тяжёлую технику. Любопытство берёт верх.

Мне всегда нравилось разбираться, как устроено то или иное оборудование. Заглядывать под капот. В детстве я вечно что-то разбирала — просто чтобы потом собрать обратно. Пульт от телевизора. Тостер. Радиоуправляемую машинку Грейсона. Меня это успокаивало. Я знала: если что-то сломается, я смогу глянуть на детали и всё починить.

К ужасу родителей.

И Грейсона.

Особенно после того, как я добралась до его коллекции Человека-паука.

— Это было очень смело, — говорит Эйден, глядя на меня краем глаза.

Он общается с кем-то в наушниках. Его голос звучит иначе — ниже, спокойнее, увереннее. Может, это его радиоверсия себя. А может, он просто в своей стихии. В любом случае, здесь он кажется куда более расслабленным, чем в вестибюле.

Он тянется за чем-то, и я невольно слежу за его движениями: как напрягаются мышцы под рукавами толстовки, как ловко его руки управляют пультом. Щёки пылают — я буквально пялюсь на него. Хорошо, что в студии полумрак и теснота.

Он берёт наушники и протягивает мне.

Я снова показываю на себя. Он закатывает глаза и наклоняется ближе, слегка толкая их мне в руку.

Я обхватываю ободок ладонью — его большой палец скользит по моим костяшкам. Он смотрит в сторону, будто вслушивается в нечто невидимое. Затем моргает, возвращая фокус, и кивает.

«Надень», — читаю по его губам.

Я надеваю наушники. Женский голос звучит на середине фразы:

— …и я не уверена, понимаете?

Эйден тихо поддакивает.

— Просто… — голос срывается.

Тяжёлый вдох — в нём и усталость, и злость, и опустошённость. Я узнаю это чувство до боли.

— Я не хочу больше так себя чувствовать. И даже не осознавала, что так себя чувствую, пока не услышала Люси. Я стояла на кухне и кивала каждой её фразе. Кажется, я так привыкла ставить свои потребности на последнее место, что даже не замечаю этого.

Я встречаю взгляд Эйдена. Он смотрит прямо, не отводя глаз.

— Такое бывает, — мягко говорит он.

— Глупо, наверное, — продолжает женщина. — Извлечь жизненный урок из чужого разговора. Но я… я устала довольствоваться малым. Я хочу большего.

Что-то тёплое разгорается внутри. Я прижимаю ладони к наушникам, будто пытаюсь удержать её голос рядом с сердцем.

— Люси дала мне смелость это признать. Надеюсь, она знает, как много это для меня значит. Где бы она ни была… спасибо за то, что разбудила меня. Спасибо за надежду, что и для меня что-то есть. Это… это очень важно.

— Ну что ж, Люси… — Эйден улыбается, не отводя взгляда. Я отвечаю дрожащей, неуверенной, но искренней улыбкой. — Где бы ты ни была. Спасибо.

Начинается следующий звонок, но я его не слышу. Только гул крови в ушах и лёгкое потрескивание в голове. Я сделала что-то важное — и не с машиной. Не с бутербродом без корочек. Не с книжкой, которую надо было читать семнадцать раз подряд. Просто — просто будучи собой. Поделившись страхами. Позволив себе быть уязвимой. Как говорила Мэгги.

Эйден нажимает пару кнопок, снимает наушники. Волосы на одной стороне торчат, на челюсти — вмятина от ободка. Он кивает, и я тоже снимаю наушники.

— Как ты узнал, что она это скажет? — спрашиваю.

Эйден смотрит на меня своими непонятными — то ли серыми, то ли синими — глазами. Свет в студии мягкий, почти интимный.

— Подкупил её печеньками от Бергера.

— Серьёзно? — в животе холодеет.

Он качает головой, прикрывая улыбку ладонью:

— Нет. Думаешь, у радиоведущих гонорары такие, чтобы кого-то подкупать?

Я хмурюсь. Если это была постановка — розыгрыш, способ затащить меня в эфир и поднять рейтинги — я уйду. Сразу. Без оглядки. Я не позволю собой манипулировать. Особенно в этом. Особенно когда чувствую, будто меня разобрали по частям и оставили «голой».

Он замечает, как я напряглась, и выпрямляется. Стул под ним скрипит.

— Я просто пошутил. Честно. Я не знал, что она скажет. Но… у меня было предчувствие.

— Почему?

— Потому что все звонки на этой неделе — об этом.

Он чешет подбородок, зевает и опирается щекой на ладонь. В наушниках начинается знакомый джингл — похоже, пошла реклама.

— Я знаю, ты ищешь любовь. И не уверен, что я тот, кто сможет тебе помочь. Но, думаю, ты уже начала. Пусть даже пока не осознаёшь этого.

Я кладу наушники на край его стола.

— Я ничего не хотела. Просто разговаривала с тобой.

— И я просто разговаривал с тобой, — отвечает он, внимательно изучая меня, заглядывая прямо в душу своими красивыми глазами.

— А как бы это вообще работало? — медленно спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Как тебе будет удобнее. Могу быть твоим гидом по «лодке любви», если хочешь.

Я пристально всматриваюсь в его лицо.

— Тебе не нравится эта идея.

— Дело не в этом, — он качает головой, покачиваясь на стуле. Потом смотрит прямо на меня. — Я скажу тебе кое-что, ладно? Только это — между нами.

Я киваю. Это кажется честным — особенно после всего, что я уже ему рассказала.

Он выдыхает. А я внутренне готовлюсь к какому-нибудь сомнительному признанию.

— Я… Я не понимаю, что такое любовь, — наконец говорит он. Медленно, осторожно.

Я моргаю, не отводя взгляда.

— В смысле?

Он проводит рукой по челюсти — пальцы веером. Его взгляд мечется: от моих глаз — к углу стола, оттуда — к экрану, и снова ко мне.

— Я не уверен, что она вообще существует, — произносит он неуверенно, будто сам пока не до конца это осознал.

— Ты ведёшь шоу о любви… и не веришь в неё?

— Потише, пожалуйста, — хмурится он. — Всё не так просто. Сложнее, чем кажется. Мне тяжело с теми, кто звонит. С историями, которые я слышу. Когда мы с тобой разговаривали той ночью… это был первый раз, когда я…

Он резко обрывает фразу, но не отводит взгляда. А я умираю от желания узнать, чем она должна была закончиться.

Неужели он действительно почувствовал хоть тень того, что чувствовала я?

Но он прячет это. Запирает внутри. Что бы это ни было.

— Может, мы можем помочь друг другу, — говорит он уже спокойнее. — Ты поможешь мне сохранить работу, а я помогу тебе найти твоего сказочного принца. Возможно, наблюдая, как ты влюбляешься, я снова начну что-то чувствовать своим остывшим сердцем.

— Ты ведь… — Я глотаю ком в горле. Надо сказать это, даже если страшно. Особенно потому, как он произнёс «сказочного принца» — слишком уж насмешливо. — Ты не будешь надо мной смеяться, правда?

Его лицо меняется. Смягчается.

— Ты правда думаешь, что я мог бы над тобой смеяться?

Я пожимаю плечами.

— Я понимаю, рейтинги, вирусные клипы, роль в эфире… А ты сам только что сказал, что не веришь в любовь, Эйден. Я не хочу стать посмешищем. Не хочу потом стыдиться.

Он сжимает челюсть. Он выглядит слишком уж напряжённым.

— Это не то шоу. И я — не такой человек. Я хочу сохранить не только свою работу, понимаешь? У тебя есть шанс доказать цинику, что он ошибается.

Он будто хочет что-то добавить, но замирает. Затем выдыхает, склоняет голову и продолжает смотреть на меня.

— Я обещаю, Люси. Для меня это — не шутка.

Я киваю. Он говорит правду. Я не знаю, как именно это понимаю — но знаю.

— Хорошо, — говорю я. — Я подумаю.

Он проводит рукой по затылку:

— Отлично.

Потом возвращает взгляд на экран, надевает наушники. Упрямая прядь волос снова торчит вверх — как антенна. Он что-то настраивает, ползунки бегают вверх-вниз — и я понимаю, что пора уходить. Отступаю к двери.

Я уже держусь за ручку, когда он зовёт:

— Люси?

Я оборачиваюсь.

— Да?

— Пока ты думаешь… если вдруг захочешь с кем-то поговорить, — он стучит пальцем по наушнику на левом ухе, — я буду слушать.

Что-то внутри меня откалывается, крошится, тает. Я прикусываю щёку, чтобы не улыбнуться слишком широко.

— Я тоже буду слушать, — отвечаю.

Последнее, что я вижу, прежде чем закрыть за собой дверь студии, — его профиль в полумраке. Резкие линии, чёткие углы. Но всё же я успеваю заметить уголок его улыбки — едва светящейся в голубоватом свете экрана.

«Струны сердца»

Звонящий: «Я хочу в это верить, понимаете? Что где-то там есть кто-то, кто ждёт меня. Но иногда… иногда надежда ускользает».

Эйден Валентайн: «Да. Со мной — так же».

Глава 9

Люси

На входной двери меня ждёт записка. Три слова, написанные от руки:

«Паэлья.

Явка обязательна».

Я сразу узнаю ультиматум Грейсона, хотя он и мог бы не напоминать. Каждую среду мы с Грейсоном, Матео и Майей устраиваем семейный ужин — традиция нашей странноватой, но очень настоящей семьи. Когда мы с Грейсоном стали родителями в семнадцать, перепуганные до полусмерти, мы дали друг другу слово: больше ни дня в одиночестве. Мы знали, что наша семья будет выглядеть иначе. Но главное в ней — любовь. Безмерная. Безусловная.

И вот уже много лет каждую среду Грейсон берётся за что-нибудь вычурное, в то время как Матео незаметно крутится у него за спиной — досыпает специи, помешивает, исправляет то, что муж успел натворить. Это у них своего рода кулинарный брак — странный, но сплочённый. А главное — это работает. А мы с Майей сидим на кухонном острове, грызем сыр и виноград и наслаждаемся представлением.

Майя всегда говорит:

— Ужин и шоу в одном флаконе.

Я с тоской смотрю на диван и плед с подогревом, который Майя подарила мне на День матери, потом достаю из холодильника наполовину опустошённую бутылку белого — ту самую, которую наверняка потребует Грейсон. Нахожу два не совпадающих по цвету тапка, выхожу через заднюю дверь, миную сад и поднимаюсь на крыльцо к дому Грейсона и Матео. За дверью звучат музыка и смех, и сердце у меня кувыркается в груди. Семья. Свои. Любовь. Единственная семья, какую я знала. Та, что создала сама.

Сначала я просовываю руку в щель приоткрытой двери и покачиваю в воздухе бутылкой.

— А вот и вечер спасён! — восклицает Грейсон.

Я смеюсь и толкаю дверь шире.

Майя слетает со стула — в прыжке. На радужных носках скользит по полу, прижимается ко мне и обвивает руками шею. Она уже почти доходит мне до плеча, и каждый сантиметр её подросткового роста напоминает: моя малышка стремительно превращается во взрослую. Меня это пугает. Каждый день. Я боюсь всего — перемен, будущего, неизвестности. Но сейчас просто крепче прижимаю её к себе, вдыхаю запах шампуня и думаю, что, может, я не всё сделала неправильно, раз оказалась вот здесь. Вот так.

— Слава богу, ты пришла, — шепчет она. — Папа пытается нас отравить.

Матео втискивается между нами, здоровается двумя быстрыми поцелуями в щёки.

— У него паэлья, — сообщает он шёпотом. — Я не понимаю, зачем он каждый раз выбирает самый сложный рецепт из всех возможных.

— Что ты сказал?! — окликает нас Грейсон от плиты.

— Ничего! — дружно, но вразнобой, отвечаем мы втроём. Подозрительно, конечно.

Матео выхватывает бутылку у меня из рук и тут же передаёт её Грейсону, незаметно отодвигая банку с солью. Сам внимательно изучает этикетку.

— Это та самая бутылка, с которой ты плачешь в стрессовые ночи? — уточняет Грейсон.

— Это та самая бутылка, которую ты прикончил во время своего очередного арт-безумия. Больше ничего не осталось.

Я глажу Майю по спине.

— Как в школе?

— В школе круто, — улыбается она. — Я порвала всех на трудах. Учитель запорол замену масла на учебной машине, и я показала всему классу, как надо. Веду подпольное движение по честному ремонту двигателей.

— Вот это моя девочка. А как ты…

— Никакой школы! — Грейсон машет поварёшкой, будто отмахивается ею от меня, и указывает на табурет, с которого встала Майя.

За его спиной Матео быстро добавляет в сковороду что-то зелёное.

— Меня больше интересует, где ты была, — говорит Грейсон, поворачиваясь ко мне.

— Ты же знаешь, где, — утомлённо тяну я.

— Знаю. Но ты всё равно заводишь разговор об уроках труда, а не о радиостанции.

— Ты всё ещё злишься.

— Я не злюсь, — отвечает он моментально и очень сердито. Снова машет поварёшкой — и кусок риса пролетает через всю кухню.

— О-о-о, — шепчет Майя.

— Не начинай на меня наезжать по-родительски, Грейсон.

— А ты не делись своими сокровенными чувствами с кем попало, Люсиль.

Мы смотрим друг на друга. Из динамика у холодильника доносится сальса. Майя мирно занимается домашкой, а Матео под шумок вливает в паэлью бульон.

Я не хочу ссориться с Грейсоном. Никогда не хочу. Он — мой постоянный ориентир, опора, мой якорь. То, что между нами не сложилось как у пары, не значит, что исчезла любовь. Долгое время мы были вдвоём против всего мира. И он привык знать обо мне всё. Каждую мысль, каждый страх.

А теперь я вывалила всё — совершенно незнакомому человеку.

— Я понимаю, почему ты расстроен, — говорю искренне. — Но если и злиться, то на нашу дочь.

— Эй! — возмущается Майя.

Уголки губ Грейсона дёргаются.

— Мы с Майей уже обсудили, что нельзя устраивать перевороты в твоей личной жизни без согласования.

— Теперь только командные операции, — кивает Майя. — С подписью и утверждением обоих пап.

— Обоих, — одновременно произносят Матео и Грейсон.

Я ошарашенно смотрю на Матео. Он обычно не вмешивается.

— И ты туда же? Предатель.

Он пожимает плечами:

— Я тебе годами намекаю, что пора уже начать встречаться с кем-то.

Майя показывает ему большой палец.

— Всё честно. Оба папы. Как договаривались.

— Великолепно, — закатываю глаза.

— Не надо мне тут выступать, — возражает Грейсон, снова взмахивая поварёшкой.

Матео мягко ловит его за запястье и уводит руку обратно к сковороде. Но Грейсон уже не готов притворяться, что готовит — он отходит от плиты и идёт прямо ко мне.

Из футболки с надписью «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ» он наконец переоделся в тёплый свитер с закатанными рукавами — значит, почти закончил очередной арт-проект.

Он останавливается в шести дюймах от меня, скрещивает руки на груди и смотрит так, будто хочет прожечь дыру взглядом. Вот только пугающе у него не выходит совсем.

Матео за его спиной героически спасает ужин.

— Я буду на тебя зол ближайшие три-шесть месяцев.

Я протираю лицо ладонью.

— Ладно. Как хочешь.

— А ты не хочешь узнать, почему?

Я нащупываю рукой сырную тарелку. Только «манчего»²² может меня спасти.

— Я и так знаю. Я расчувствовалась в разговоре с кем-то, и тебя рядом не было. Я рассказала о своих страхах не тебе.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — повторяет он. — Я злюсь, потому что тебе было плохо, а ты мне не сказала. А это прямое нарушение клятвы, которую мы дали друг другу под качелями — в возрасте четырёх и пяти лет.

Он раскрещивает руки, выхватывает у меня кусочек сыра и кидает в рот. Жуёт злобно. Глаз не отводит.

— У тебя в сердце боль — и я этого даже не заметил.

Я смягчаюсь.

— Я и сама про эту боль толком не знала, — тихо признаюсь. — Пока не начала говорить вслух.

Он изучает моё лицо. Морщины у глаз разглаживаются.

— Мне не нравится, что ты так себя чувствуешь.

— Мне тоже, — я вдруг улыбаюсь. — Но именно поэтому наша гениальная дочь позвонила на радиостанцию, да?

— Кстати о ней. Майя говорит, они зовут тебя в эфир. Ты согласишься?

Я пожимаю плечами. На другой стороне кухни Матео выключает плиту. Майя спрыгивает со стула и хватает со стойки стопку тарелок. Всё, как всегда. Звук негромкой музыки. Звон посуды. Хлопок ящика со столовыми приборами, который никогда не закрывается до конца. Здесь, в этом доме, одиночество будто отступает. Здесь проще поверить, что всё в порядке.

— Я думаю... — я прикусываю губу.

Думаю о женщине, что говорила по телефону про смелость. Об Эйдене с его растрёпанными волосами и честными глазами. Об ощущении, будто внутри что-то зудит, зовёт вперёд — когда я стояла в той студии, в наушниках, слыша в них не только эфир, но и новое, неожиданное «возможно».

«Ты что-то началось той ночью, Эйден. Хотел ты этого или нет».

— Я думаю... я хочу попробовать что-то другое.

* * *

После ужина мы перебираемся от кухонного стола с разнокалиберными ножками на самый уютный диван в мире — тот, что стоит у окна. Грейсон, Матео и Майя отвлекают меня разговорами о чём угодно, только бы не о моей внезапной популярности. Мозг охотно уходит в отпуск: ни радиошоу, ни романтики.

Грейсон жалуется на новый заказ, который тянется уже третью неделю. Матео ворчит на придурковатого начальника — тот приказал убрать весь лёд из офисных кухонь. Майя без умолку болтает про школьный косплей на тему «Индианы Джонса», пока я заплетаю её волосы в косички и тут же расплетаю. В этой суматохе есть что-то особенно тёплое. Что-то настоящее. Мы смеёмся громко, искренне — и с каждым таким смехом внутри расползается уют.

Мы допиваем бутылку вина, потом варим кофе без кофеина. Майя, завершив дневную вахту дочери, исчезает наверх, бросив через плечо ленивое «До завтра» и пообещав датские булочки из «Скандалистки» перед школой.

Я устраиваюсь на диване, поджав под себя ноги. Матео облокачивается на плечо Грейсона. Тот проводит ладонью по его ключице и целует в висок. Я улыбаюсь.

— Так что, тебя теперь будут отправлять на свидания? — спрашивает Грейсон. — Подбирать пары?

— Без понятия, — тяну я. — Вряд ли кто-то захочет со мной встречаться после какого-то вирусного отрывка.

Грейсон выгибает бровь:

— Ты серьёзно недооцениваешь интернет.

— И Эйдена Валентайна, — добавляет Матео, зевая. Его плечи подрагивают, потом расслабляются. Он зачесывает чёрные волосы со лба. — Среди наших девушек на ресепшен у него целый фан-клуб.

— Даже у Хелен? — смеётся Грейсон. — Ей же… лет триста семь?

Матео шлёпает его по груди.

— Расскажи нам о нём, — просит он. — Об Эйдене.

— Он…

…горячий, — первое, что приходит в голову. И при этом какой-то растерянный. Не уверена, что он вообще умеет разговаривать с людьми вне студии. Он ведёт шоу о любви, но сам в неё не верит. И просит меня помочь ему снова поверить. Кажется. Я сказала ему больше, чем собиралась. И не знаю — хорошо это или плохо.

— Он милый, — наконец выдыхаю я, делая глоток кофе.

Тепло приятно растекается по горлу. Я утыкаюсь носками в диванную подушку, погружаюсь глубже.

— Очень… — вспоминаю, как он занял собой весь эфирный отсек, его растрёпанные волосы, вмятину на щеке от наушников. — …милый, — заканчиваю я после слишком долгой паузы.

Грейсон и Матео переглядываются.

— Что? — прищуриваюсь. — Что за взгляды?

— «Милый», — передразнивает Грейсон писклявым голосом. — «Он такой ми-и-и-илый».

Я запускаю в него подушку.

— А что? Так и есть. Он вообще не такой, каким я его себе представляла.

— А каким ты его себе представляла?

— Ну… типа, смутно похожим на мистера Роджерса? Не знаю. Но уж точно не… такой.

Они снова переглядываются — с тем самым раздражающим выражением, когда мысленно общаются внутри своей пары. Я закатываю глаза, ставлю кружку на столик и с громким вздохом откидываюсь на спинку дивана. Подушки смещаются, пол скрипит — и вдруг в комнате звучит голос Эйдена.

Я приоткрываю один глаз.

Матео стоит в дверях кухни, в руках у него маленькое аварийное радио из ящика с барахлом. Он пожимает плечами:

— Мне стало любопытно.

— Что именно?

Матео улыбается с явной насмешкой:

— Насколько он милый.

Я стону и закидываю руку на глаза. Из динамика льётся знакомый низкий голос Эйдена вперемежку с шипением. Матео крутит древнюю ручку настройки — снова шум, пара искажённых нот Уитни Хьюстон²³ — и вот голос становится яснее. Он наполняет комнату — хрипловатый, чуть шершавый. Кофе со льдом. Дальний гул грозы.

— …а может, в этом и есть ответ, — говорит Эйден. — Что ответа нет. Не думаю, что кто-то из нас по-настоящему понимает, что делает. Но ведь мы стараемся, правда? И мне нравится знать, что ты где-то там, на другом конце. Слушаешь. А я — слушаю тебя.

Он делает паузу. В комнате воцаряется тишина — только его дыхание, шуршание и скрип, срывается с динамика и оседает в гостиной, как дым.

— Сегодня у нас в студии был гость. Я пока не могу сказать, кто именно, но уверен — тебе будет интересно её услышать. Мне вот очень.

Я улыбаюсь в сгиб руки. Он снова замолкает, на этот раз дольше. Я закрываю глаза и представляю его за столом: тени, свет от пульта, его улыбка — последняя вещь, которую я вижу, прежде чем дверь захлопывается.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Спокойной ночи, Балтимор».

Глава 10

Эйден

— Она правда согласилась?

Я придвигаю стул, пытаясь выбрать подходящий угол, — и тут же откатываюсь назад на пару дюймов. Поправляюсь, выравниваю положение, и… с размаху врезаюсь в стену.

— Да, правда.

На другом конце коридора Джексон сжимает в руках метлу — его оружие на сегодня. У меня в руках совок — достойный противовес в нашей импровизированной игре в коридорный хоккей/футбол/чёрт знает что. Пока у меня безупречный рекорд — ни одного поражения. Правда, наполовину это заслуга моего соперника: с координацией у него полный крах.

— Серьёзно? — уточняет он, прищурившись и прикусив язык, прикидывая, удастся ли загнать теннисный мяч в мусорку — наши импровизированные «ворота».

— Серьёзно, — вздыхаю. — Она уже почти здесь.

Джексон бросает мяч на пол, ловко прижимает его метлой.

— У тебя есть план эфира?

— У меня всегда есть план эфира.

— А план с учётом Люси?

Я выпрямляюсь, совок остаётся на коленях.

— Ты сейчас отвлекаешь меня или действительно задаёшь серьёзные вопросы?

Он запускает мяч — тот глухо ударяется о заднюю стенку урны. Джексон вскидывает руки, делает торжественный, слегка пьяный круг и сияет от счастья.

Я запускаю в него совком и встаю.

— Не будь таким занудой! — кричит он мне вслед. Колёсики его кресла жалобно скрипят — он пытается догнать меня, смеясь так заразительно, что никакого разгона у него не выходит. — Я всего лишь проверял теорию!

Даже знать не хочу, какую. Сворачиваю в соседний коридор, прохожу через комнату отдыха — и сразу в студию. Нужно помещение с замком и звукоизоляцией между мной и остальным миром.

Но студия не пуста. В моём кресле сидит Люси.

Она вертит в руках снежный шар — тот самый, который отец подарил мне почти пять лет назад, когда мама неожиданно оказалась в больнице на Рождество. Он не хотел, чтобы мы остались без подарков, и сбегал в крошечный магазин в холле клиники. Купил всё, что нашёл со скидкой. Мы поднимали бумажные стаканчики с водой в праздничный тост и хохотали над его нелепой упаковкой. Это хорошее воспоминание, несмотря на обстоятельства. Одно из самых тёплых.

Я о нём уже сто лет не вспоминал.

Люси встряхивает шар, наблюдая, как белые хлопья медленно оседают на миниатюрный Балтимор. У неё мягкое, спокойное выражение лица. Улыбка едва касается уголков губ — нежных, светло-розовых.

Я закрываю за собой дверь.

— Устраиваешься поудобнее?

Она вздрагивает, резко оборачивается, волосы соскальзывают с плеч.

— Я… — она быстро ставит шар на место. — Я не… — поднимается, убирает волосы за уши, машинально касаясь аккуратного ряда серёжек вдоль мочки. Уже второй раз замечаю за ней этот жест. — Я сама зашла. Прости.

— Не за что извиняться, — говорю. Прислоняюсь к двери, стараясь держать руки свободными. Вдруг становится очевидно, насколько тесна эта комната. — Теперь это и твоя студия. По словам Мэгги.

— Только на пару вечеров в неделю. Временная история. — Она улыбается немного натянуто.

— Или пока не устанешь от меня. Что бы ни наступило раньше.

Она продолжает смотреть.

— Это была шутка, — поясняю. Прочесть её выражение не могу. Совсем.

— Очень смешная.

— Вот почему ты смеёшься так отчаянно. — Я отталкиваюсь от двери.

Она следит за мной. Уголок губ дёргается, но она удерживает улыбку. И в этот момент мне хочется её ещё сильнее.

— Ты же разнесёшь меня в пух и прах, да? — шепчу.

— Не бойся, Эйден, — наконец улыбается она. В этой улыбке — тайна. — Со мной ты в безопасности.

Сильно сомневаюсь.

В этот момент в окно студии влетает Джексон, катясь в кресле и размахивая метлой, как трезубцем. Наш зрительный контакт прерывается. Слава богу — я не слышу ни слова из того, что он орёт.

Он замечает Люси и радостно машет ей. Она в ответ поднимает ладонь, нахмурившись.

— Он что, использует кресло как… лодку?

— Как транспорт, в целом. — Я вздыхаю. Всё ещё не верю, что он забил. — Хотел бы сказать, что к этому привыкаешь, но станция всё равно умудряется удивлять.

— Это он делает прогноз погоды?

— И трафик. И следит, чтобы я принимал витамины. А ещё он полный ноль в хоккее. — Хмурюсь, сам не понимаю, зачем это сказал.

Исправляюсь:

— На самом деле, отличный игрок. Один из моих лучших друзей.

Люси тихо хмыкает, и я отвлекаюсь на оборудование — проверяю, всё ли готово к эфиру. Эйлин уже успела тут побывать: вторая стойка оборудована новым микрофоном и чистым блокнотом. Люси отходит в сторону, освобождая пространство, и я вдруг чувствую запах — моторное масло, свежее мыло и… ромашки?

Она собирает волосы, закидывает их за плечо и ловко заплетает косу. Руки движутся быстро, уверенно — явно на автомате. Я не могу отвести глаз.

Она совсем не такая, какой я её себе представлял. Ни во время звонка две недели назад, ни когда она заходила к Мэгги. И уж точно не сейчас — стоящая в студии, словно сама не понимает, как сюда попала.

— Мне… помочь? — спрашивает она.

Поднимаю взгляд. Она нервно переступает с ноги на ногу.

— Я не умею просто сидеть, сложа руки.

Я бы хотел, чтобы она села и поговорила со мной — о том, чего хочет от жизни, от себя. Но, похоже, в её состоянии это невозможно. А времени впереди — предостаточно. Мы теперь в этом боксе надолго.

Киваю на пустую кофеварку:

— Сваришь нам кофе? В комнате отдыха — куча всего. Выбирай, что нравится.

Она берёт кувшин.

— Давненько меня не загоняли на должность «девочки с кофе».

Чёрт. Даже не подумал. Тянусь, чтобы перехватить кувшин, но она уводит его с лёгким смешком. Мои пальцы случайно касаются мягкой ткани её свитера, и я тут же отдёргиваю руку, сжимаю в кулак. Студия маленькая — куда ни повернись, обязательно коснёшься её плеча, локтя, бедра.

— Расслабься, — говорит она. — Это шутка. Спасибо, что дал мне дело.

Она выходит, а я продолжаю смотреть ей вслед сквозь стекло, пока она не исчезает из поля зрения. Грудная клетка сжимается, дыхание сбивается. Знаю это чувство. Давненько не навещало.

Доэфирная лихорадка.

Сети всё ещё гудят после новости о Люси, а Мэгги только подогревает интерес тизерами про таинственную гостью. Интернет уже догадался, кто это, и теперь все с нетерпением ждут продолжения.

Я тоже. Понятия не имею, как она поведёт себя в прямом эфире. Сегодня мы запускаем «Люси ищет любовь» — пока что рабочее название, предложенное Хьюи и яростно мной опротестованное. Как обычно, меня переиграли. Вот и результат: я стою в тесной студии, пересматриваю все жизненные решения и собираюсь помогать женщине найти то, во что сам давно не верю. То, что мне никогда ничего хорошего не приносило.

Люси возвращается с кувшином воды и пакетом молотого кофе. Зелёная этикетка тут же бросается в глаза.

— Где ты это нашла?

— Кто-то спрятал в жестянке из-под рождественского печенья, в самом верхнем шкафу. — Она перестаёт возиться с кофеваркой и смотрит на меня. — Это вообще нормально?

— Абсолютно, — усмехаюсь. Я сам туда и засунул. На второй неделе работы. После того как все решили, что мой кофе — общий. С тех пор никто его не находил, хотя искали. Люси понадобилось шесть минут. — А зачем ты вообще рылась в жестянках из-под печенья?

— Потому что я люблю рождественское печенье. — Она смотрит на смятый пакет. — Мне его вернуть? Ты как-то странно реагируешь.

— Я, наверное, немного странно себя веду.

— Нет-нет, всё нормально, — отзывается она. — Это же просто пакет кофе.

Я перетасовываю вещи на столе — с двумя наборами оборудования здесь стало ощутимо теснее.

— Готова к сегодняшнему эфиру?

Она шумно выдыхает:

— Я… не знаю. Думаю, посмотрим, как пойдёт.

— Ты справишься, — говорю я, снова возясь с аудиосистемой, пытаясь найти такой угол, чтобы не задевать Люси локтём каждый раз, когда тянусь к регуляторам. — Просто будь собой.

— В этом-то и проблема, — бормочет она.

Я замираю. Она смотрит на кофемашину, будто пытается что-то в ней разглядеть, пока та неспешно заваривает мой подпольный французский обжаренный. Руки у неё спрятаны в рукава свитера. Она явно нервничает.

— Не верю, — говорю я.

— Не веришь во что? — она удивляется.

Похоже, нечасто кто-то в её жизни осмеливается сомневаться в её словах. Разве что, может быть, дочь.

Я тянусь за кружкой, и предплечьем задеваю её руку. Она не отдёргивается, не отодвигается — остаётся на месте.

— В тот вечер, когда ты звонила, я задавал вопросы, и ты отвечала. Без пауз, без сомнений. Пройдя по лезвию моего сарказма, ты очаровала полстраны. И знаешь, что это значит?

— Что я чересчур доверчива с незнакомцами посреди ночи?

— Что ты отлично знаешь, кто ты. И чего хочешь. Просто закопала это под слоем всего остального и забыла.

Она смотрит мне в глаза. В её взгляде появляется мягкость.

— Ты здесь не случайно, Люси. И ты знаешь, чего ищешь. Не притворяйся. Давай найдём твою магию. В каком бы виде она ни проявилась. Здесь все за тебя.

— Даже ты?

— Особенно я, — протягиваю кружку. — А теперь налей себе кофе, надевай наушники — и проверим звук.

* * *

— Ты слишком далеко от микрофона.

— Что?

— Говорю, ты далеко, — повторяю. — Словно шепчешь.

— Я вовсе не шепчу, — она вдруг кричит в микрофон, и в наушниках врезается оглушающий визг. — Это ты шепчешь! — продолжает она на повышенных тонах.

— Так, теперь ты орёшь. Просто…

Я обречённо вздыхаю, обхватываю стойку её микрофона и подтягиваю ближе. Затем хватаюсь за подлокотник её стула и притягиваю его к себе, пока наши плечи не соприкасаются, а её бедро не прижимается к моему под столом. Она поднимает голову, смотрит на меня растерянно, волосы лезут в глаза.

— Ты только что меня схватил?

— Я схватил стул, — невозмутимо отвечаю. — Так будет лучше.

— Лучше? Почему?

Я постукиваю по стойке микрофона:

— Потому что теперь он будет улавливать твой нормальный голос. Без криков.

Её ресницы опускаются, щекоча кожу. С такого расстояния я различаю тонкую россыпь веснушек на её носу. Она действительно пахнет ромашкой. Свежими цветами с лёгкой металлической ноткой. Она выдыхает, и её дыхание касается ямки у меня на шее. Под столом она поправляет ноги и нечаянно задевает моё колено.

— Больше не кричу, — говорит она, еле шевеля губами, и её голос звучит в наушниках с кристальной чёткостью. Люси в высоком разрешении. — Принято.

Кто-то стучит в стекло. Люси оборачивается, а я не могу отвести взгляд. Особенно от завитка уха и прядки, заправленной за него. От трёх крошечных серёжек на мочке. От её пальцев, перебирающих украшения. Одно, второе, третье.

Я прочищаю горло и отворачиваюсь.

В этой комнате катастрофически не хватает пространства.

Мэгги снова стучит по стеклу и поднимает два пальца. Я киваю и поднимаю большой палец.

— Готова? — спрашиваю.

— Вряд ли.

— Вот и отлично, — улыбаюсь. — Эйлин сейчас отсчитает в наушниках — она по ту сторону стекла.

— Именно так, — подтверждает Эйлин в ушах, и Люси вздрагивает рядом.

Коленом она задевает стол, и я машинально кладу руку ей на бедро, пытаясь успокоить. Лёгкое сжатие, большой палец скользит по мягкой ткани. Люси резко выдыхает, и я отдёргиваю руку, обе ладони прижимаю к столу. Вместе мы уставились на сценарий на мониторе, будто в нём спрятан ответ на всё.

Отличное начало.

— Вперёд, дети, — говорит Эйлин. — Пять, четыре, три, два, один…

В наушниках звучит вступительная мелодия. Я лихорадочно ищу в себе остатки здравого смысла. Никогда не был тем, кто легко допускает прикосновения. И уж точно не начну с Люси. Повторяю про себя как заклинание: «не трогай Люси, не трогай Люси». Плечи расслабляются, я усаживаюсь поудобнее и делаю вид, что не чувствую тепла, идущего от неё. Она вдыхает — резко, нервно — и я стараюсь не обращать внимания.

— Привет, Балтимор. В эфире «Струны сердца» на волне «101.6 ЛАЙТ FM». Я — Эйден Валентайн, и сегодня у меня в студии особенная гостья. Она останется с нами надолго, так что встречайте как следует, ладно?

Я киваю Люси. На экране за её спиной вижу, как лента соцсетей начинает оживать. Линия звонков пока пуста — но это ненадолго.

Уголки её губ приподнимаются.

— Привет, ведущий «Струн сердца», Эйден Валентайн, — она склоняется ближе к микрофону, будто выглядывает из крошечного окошка и шепчет городу в самое ухо. Ряду домиков вдоль булыжников Феллс-Пойнт, домам на холмах за гаванью, краснокирпичным церквям Маленькой Италии, высоткам Харбор Ист — весь город затаивает дыхание. Её улыбка становится шире. — Привет, Балтимор.

Она произносит название города так, как делают только местные: плавно, в два слога. «Балмор».

Я улыбаюсь:

— Хочешь представиться нашим слушателям?

Люси глубоко вдыхает и пожимает плечами.

— Я — Люси, — говорит она, бросая на меня взгляд. В её голосе звучит решимость. — И, возможно, вы сможете помочь мне разобраться с одной проблемой.

Линия звонков вспыхивает, как рождественская гирлянда.

«Струны сердца»

Люси Стоун: «Это… это что, люди звонят?»

Эйден Валентайн: «Угу».

Люси Стоун: «Чтобы поговорить со мной?»

Эйден Валентайн: «Именно».

Люси Стоун: «Ого. Ну что, Балтимор, готовься разочаровываться».

Эйден Валентайн: «Готовься влюбляться, Балтимор».

Глава 11

Эйден

Вечер понедельника

— Какие черты тебе нравятся в партнёре?

Лицо Люси вспыхивает розовым в свете мониторов. Она тянется почесать ухо, задевает наушники, морщится, потом сцепляет пальцы в замок на коленях.

— Даже не знаю, — медленно произносит она. — Кажется, я никогда об этом толком не задумывалась.

— Серьёзно?

Она пожимает плечами:

— А люди что, составляют такие списки?

— Не обязательно, — улыбаюсь я. — Но хоть какое-то представление обычно есть.

— Эйден, я же буквально здесь потому, что у меня ничего не выходит со свиданиями. Придётся сначала научиться ползать, прежде чем бегать.

Я смеюсь:

— Ладно, аргумент принят. Начнём с простого. Есть какой-нибудь знаменитый краш?

Румянец усиливается. Это неожиданно — и чертовски мило.

— Не хочу тебе говорить, — бормочет она.

— Потому что… — Она тяжело вздыхает и упрямо отводит взгляд. — Просто не хочу. Давай поговорим о чём-нибудь другом.

— Ни за что.

— Что? Почему?

— Потому что теперь мне жизненно необходимо знать. Пока не скажешь — не продвинемся дальше.

Она сжимает губы, скрещивает ноги, потом резко их распрямляет. Наклоняется вперёд и что-то невнятно бормочет в микрофон. Я не понимаю ни слова — и уверен, что слушатели тоже.

— Что?

Она бросает на меня обречённый взгляд.

— Алан Алда²⁴.

Из меня вырывается хохот:

— Что?!

— Вот почему я и не хотела говорить.

Я не могу остановиться. Смешно и от самого ответа, и от боевого выражения на её лице.

— Сколько ему, лет восемьдесят?

— Восемьдесят восемь. И нет, я не говорю, что он мне нравится сейчас. — Она закатывает глаза. — Я имею в виду Алана Алду из семьдесят четвёртого. «Ястребиный глаз» Пирс²⁵ был лапочкой.

Вздыхаю.

— Из «МЭШ»²⁶? Сериала про Корейскую войну?

— Его до сих пор вечно крутят по телевизору, — мрачно оправдывается она.

Я смеюсь ещё сильнее. До боли в животе. Я давно так не смеялся.

Люси пытается уставиться на меня испепеляющим взглядом, но в уголках её губ появляется улыбка.

— Ты уже всё, отошёл от шока?

— Ни за что. Это со мной навсегда.

Я кусаю нижнюю губу, пытаясь сдержаться. Безуспешно — вырывается ещё один смешок.

— Значит, можно с уверенностью сказать, что тебя привлекает чувство юмора. — Я выдерживаю паузу. — И мужчины преклонного возраста в военной форме.

Вечер среды

— О чём хочешь поговорить сегодня?

— Только не о знаменитых крашах, это точно.

— Ладно. А как насчёт идеального свидания?

Она моргает, абсолютно невпечатлённая:

— Эйден. — Вздыхает.

— Ну а что?

— Я думала, мы уже выяснили, что я в этом ничего не понимаю.

— А я вроде как пообещал помочь тебе разобраться. Ну как ты собираешься встретить свою идеальную пару, если даже не представляешь, как бы ты хотела провести с ней вечер, м-м?

Люси прищуривается. Сидит, поджав ноги, и крепко сжимает мою кружку с кофе. Ту самую, которую каким-то чудом снова нашла, несмотря на новое тайное убежище. Пар стелется вокруг её лица, волосы рассыпаны по плечам.

— Это не имеет значения, — бормочет она.

Я улыбаюсь:

— Опять ты за своё.

— Нет, я не кокетничаю, — говорит она. — Просто… разве важно, чем именно мы занимаемся? Мне не принципиально, куда идти. Главное — чтобы время было хорошее. С нужным человеком.

Я смотрю на неё. Она — на меня.

— То есть… прогулка по Кантонскому прибрежному парку?

— Я люблю гулять.

— Сейчас февраль.

— Есть такая штука, как пальто, Эйден.

— А если, скажем… — я выбираю максимально нелепый вариант, — кто-то пригласит тебя на реконструкцию исторической битвы в Форте Макгенри²⁷?

Она морщится:

— Ну… это, наверное, было бы познавательно.

— А если он захочет, чтобы ты надела чепец и кринолин?

— Ты чего-то недоговариваешь.

— А если попросят размахивать флагом и петь «Звёзды и полосы навсегда»²⁸?

— Эйден Валентайн, это, случайно, не твоя тайная фантазия?

— Нет. — Хотя, признаюсь, представив Люси в чепце… мысленно беру свои слова назад. — А если свидание пройдёт на парковке у заброшенного «Бургер Кинга»?

— Меня собираются там убить?

— Я просто хочу, чтобы ты признала: есть такие места, куда тебе действительно хотелось бы пойти. У тебя может быть мнение. Это не запрещено.

Она поджимает губы, хмурится. Пальцем водит по краю кружки. Бросает взгляд в мою сторону — и тут же отводит глаза.

— Что?

Она сдвигается на стуле:

— Ничего.

— Ага. Это точно не «ничего». Ты знаешь ответ.

— Нет, я…

— Знаешь. Говори.

— Я не хочу, чтобы ты надо мной смеялся

Что-то болезненно сжимается внутри. Я думал, мы уже прошли этот этап, но Люси до сих пор уверена, что её желания — это глупо. Что их стоит стыдиться. Кто заставил её так думать? Отец Майи? Кто-то ещё?

Я прижимаю ладонь к груди, словно даю клятву:

— Клянусь, не буду.

— Мне просто очень хотелось бы…

Я вижу, как она изо всех сил собирается с духом. Возможно, в этом и есть её главное волшебство — она никогда не сдаётся.

— Мне кажется, было бы здорово устроить пикник, — наконец говорит она.

— Пикник, — повторяю я.

— Угу. — Она продолжает рассматривать студию, избегая моего взгляда. — Необязательно на улице. Можно просто на полу в гостиной. Ничего особенного: еда на вынос из бургерной, палатка из простыней, может, фильм на фоне… Не знаю. Эта идея всегда казалась мне уютной.

— Есть на полу — это уютно?

Она щурится:

— Я же просила не смеяться.

Я поднимаю руки:

— Не смеюсь. Просто хочу понять. Что именно тебе нравится в этой идее?

Она надолго замолкает. Так надолго, что мне хочется подбодрить её, вытянуть ответ. Но я сдерживаюсь. Наверное, из-за её лица — или из-за того, как она сидит, чуть сгорбившись, будто боится признаться даже самой себе. Будто никогда не позволяла себе чего-то хотеть.

— Мне нравится думать, что я стою таких усилий, — наконец тихо говорит она.

Пожимает плечами.

— Что не нужно ничего особенного, чтобы было по-настоящему. Что кто-то запомнит, что я люблю газировку из автомата больше, чем из бутылки. Что ромашки мне нравятся больше, чем розы. Такие мелочи, но они будто говорят: я тебя вижу.

Её взгляд возвращается ко мне. И то самое сжатие в груди — теперь ещё острее.

— Мне нравится думать, что я — человек, на которого хочется обратить внимание. Что что-то обычное может стать волшебным, если делить это с нужным человеком.

Она снова смотрит в кружку, где остался один глоток.

— Вот такое свидание я бы выбрала.

Вечер пятницы

— Да ты издеваешься.

— Нисколько.

— Врёшь.

— Серьёзно.

— У тебя не было светлых волос.

— Кончики были светлыми, — уточняю я. — В очень... неудачный период в старшей школе.

Люси запрокидывает голову и заливается смехом. Смех режет тишину студии, как вспышка молнии. Я вонзаю ногти в ладони. Не думал, что мне вообще захочется делить с кем-то это пространство, но... приятно.

Мне нравится её компания.

— Есть фото?

— Что?

— Фото, — настаивает она, всё ещё смеясь и возвращая меня к разговору, который я должен вести. — Я требую доказательств.

— Увы, все улики сожжены.

Вечер понедельника

— Не хочу говорить о себе, — говорит Люси где-то посреди эфира после череды вялых ответов. Сегодня она задумчивая. Даже печенье не помогает.

— Вот и отлично, — легко подхватываю я, — потому что эта рубрика как раз целиком посвящена тебе.

— Она не про меня.

Я поднимаю брови.

— Ладно. Немного про меня. Но мне нужна передышка. Расскажи что-нибудь о себе.

— Обо мне?

Она кивает:

— Угу. Какой-нибудь тёмный-тёмный секрет.

— Вот так сразу, без прелюдий? — Я раскачиваюсь в кресле, наши колени то и дело задевают друг друга. Она не отстраняется — и я тоже. Похоже, немного физического контакта — это нормально. Если она не против. — Если не ошибаюсь, я сперва задавал тебе довольно невинные вопросы, прежде чем добрался до самой мякоти.

— До самого интересного ты ещё не добрался, — говорит она, и я ей верю. У Люси всё интересное. — Ты же ведущий шоу. Может, если ты тоже откроешься, слушателям станет проще.

— Угу. Только есть один нюанс.

— Какой?

— У меня нет чувств.

Она улыбается так, что у меня перехватывает дыхание.

— Ах вот ты кто, — дразнит она.

— Кто?

— «У меня нет чувств», — утробным голосом пародирует она меня, опускаясь на несколько октав. Видимо, это — я. — «Я большой, брутальный мужик, и мне не нужны никакие чувства».

— У тебя талант к пародиям. Стоит подумать о смене карьеры.

— Эйде-е-ен, — тянет она моё имя с капризной интонацией, и от этого внутри всё сжимается. Я меняю положение в кресле.

— Тогда сделай Арнольда Шварценеггера, — прошу я. Голос срывается.

— Нет. Лучше расскажи секрет.

— Нет.

— Да.

Я вздыхаю и смотрю в потолок. Джексон когда-то украсил студию на мой день рождения — в апреле, кажется. Обрывки серпантина всё ещё висят, зацепившись там, куда я не дотянулся.

— Хочешь секрет? Сейчас?

— Очень хочу.

— Ладно. — Я наклоняюсь ближе к микрофону, опуская подбородок. Люси сияет от ожидания, её улыбка распускается, как цветок. — Я никому этого раньше не говорил. Готова?

— Это безопасное пространство, Эйден.

— Моя работа мечты... — Я делаю паузу. Люси тянется вперёд. Мне почти стыдно за то, что собираюсь сказать. — Всю жизнь мечтаю управлять теми фиолетовыми лодочками-драконами в гавани.

Она откидывается в кресле с разочарованным вздохом:

— Эйден.

— Что? — Я смеюсь. — Это мой секрет!

— Это совсем не то, на что я надеялась.

— Ну... — нажимаю на нужные кнопки на пульте, и нас уносит в рекламную паузу. — Вот такой секрет. Балтимор, вернёмся сразу после короткого сообщения от наших спонсоров. А пока подумайте: какие секреты есть у вас?

Я снимаю наушники, растираю ухо костяшками пальцев. Обычно в перерыве иду в комнату отдыха — проверить, остались ли хорошие снеки, или просто пройтись по парковке. Но сегодня мне вполне комфортно в студии.

Люси толкает меня локтем:

— Ты часто так делаешь.

— Что именно? — Я заглядываю в кружку и откатываюсь за добавкой кофе.

— Упорно не говоришь о себе.

Я наливаю ей, потом себе:

— Я постоянно о себе говорю.

— Нет, — качает головой. — Ты разговариваешь с людьми. У тебя есть мнение, но ты почти ничего не рассказываешь о себе.

— Настоящий собеседник — тот, кто умеет слушать. — Я отпиваю слишком горячий кофе и тянусь, чтобы размять шею.

По её скривившимся губам видно, что ответ её не устроил. Я ставлю кружку на стол и выдыхаю:

— И что ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты сказал мне что-то по-настоящему честное. Что-нибудь личное.

— Зачем?

— Потому что мне интересно.

Я стучу пальцами по столу. Она сидит, поджав под себя ногу, и не сводит с меня взгляда. Я тоже смотрю на неё, решая: делиться — или снова улизнуть в тему, где я недосягаем.

Но я устал. Сейчас тот час ночи, когда секреты уже не кажутся секретами, когда мир сжимается до размеров радиокабины — и ничего за её пределами больше нет.

— Иногда я залипаю на подборках грустных сцен из фильмов на ютубе, — говорю я медленно. — Только отрывки. Никогда не смотрю целиком.

— Только отрывки?

Я и не помню, когда в последний раз досматривал фильм до конца. Кажется, это пустая трата времени. Не знаю почему. Я делаю ещё глоток кофе и гулко мычу в кружку:

— Угу.

Она надолго замолкает.

— Только грустные моменты?

Я пожимаю плечами.

— Ты плачешь?

Вот сцена из «Полей смерти»²⁹, где отец появляется в кукурузном поле... Вот она — да.

— Иногда.

Люси хмурится. Её лицо — сплошная эмоция. Интересно, каково это — жить, когда всё наружу? Моё сердце так глубоко запрятано, что я и сам не уверен, найду ли его.

— Это грустно, Эйден.

— Правда?

— Да, — говорит она, не отводя взгляда. — Это очень грустный секрет. И странный.

— Вот почему он и секрет, Люси. Он и должен быть странным.

Она смотрит в никуда, задумчивая:

— А у тебя есть другие?

— Этого мало?

Она мотает головой.

— Ладно. Моё имя — не Эйден Валентайн.

Она закатывает глаза:

— Очень смешно.

— Я серьёзен.

— Ну конечно. У тебя имя как у Джеймса Бонда³⁰? Или как у Перда Хэпли?

— Хотел бы. Перд Хэпли — это вообще верх крутости.

— Ну давай, Эйден-который-не-Эйден.

— Имя моё — Эйден, — делаю ещё глоток. — А вот фамилия — Вален. Валентайн — это псевдоним. Радиоимя. Из-за всей этой романтической тематики.

Когда-то мне было важно это разделение. Эйден Вален — он сомневается, боится верить в хорошее. А Эйден Валентайн — нет. Не верил… пока мир не выбил из него всё.

Она моргает, ошеломлённая:

— Ты не шутишь.

— Нет, — киваю. — Я предупреждал.

Я поворачиваюсь к монитору. Люси смотрит на кофемашину. Я проверяю таймер и поправляю наушники.

— Перевариваешь?

— Ты сегодня многое выложил.

— Понимаю. — Я киваю на её наушники. — Сможешь переваривать и слушать одновременно? Мы вот-вот вернёмся в эфир.

Она кивает, но к наушникам не тянется. Я уже слышу в ухе отсчёт Эйлин, но Люси — нет. Потому что её наушники всё ещё болтаются на шее.

Я наклоняюсь, провожу рукой под её волосами — костяшки слегка касаются шеи. Видимо, у меня холодные руки, потому что она вздрагивает и встречается со мной взглядом. У неё удивительно красивые глаза — нежный изумруд в центре, обведённый тёмной каймой. Как сокровище на дне воды. Я осторожно надеваю наушники, стараясь не задеть серебряные колечки в её ушах. Заправляю волосы под ободок. И не спешу убирать руку.

— Хорошо? — спрашиваю я.

Большой палец замирает в ямке под её ухом, где я ощущаю ровное, спокойное биение пульса. Она смотрит на меня так, будто я — загадка, к которой не хватает последнего фрагмента.

Я прекрасно знаю это чувство.

— Да, — тихо отвечает она и дарит чуть неуверенную, но тёплую улыбку.

Может, чтобы меня успокоить. А может, это её способ хранить и делиться тайнами. Не знаю. Знаю только одно: сейчас между нами рождается нечто хрупкое и подлинное. Тонкое, почти неосязаемое — как секреты, которыми обмениваются глубокой ночью, когда за окнами — лишь темнота, а под ногами раскинулся целый город, кружась, словно карусель.

Она поднимает руку, поправляет наушники.

— Да, Эйден. Всё в полном порядке.

Я опускаю руку, прислушиваюсь к обратному отсчёту… и мы снова в эфире.

«Струны сердца»

Люси Стоун: «Вы не поверите, Эйден признался, что смотрит ролики на YouTube… и плачет!»

Эйден Валентайн: [Вздох].

Люси Стоун: «Прямо-таки крупные, смачные слёзы!»

Эйден Валентайн: «Какой смысл в тайне, если ты тут же сливаешь её всему миру?»

Люси Стоун: [Смех].

Эйден Валентайн: «Это не смешно».

Люси Стоун: «А почему тогда улыбаешься?»

Глава 12

Эйден

Она — прирождённая ведущая. Спокойная, остроумная, с цепкой, ироничной подачей. Не лезет за словом в карман, быстро соображает. Мы проводим всё больше времени вдвоём в прямом эфире, и Люси каким-то образом умудряется обаять каждого дозвонившегося.

Даже самого странного.

— А какой у вас рост? — интересуется очередной слушатель, мужчина с грубоватым голосом и полным отсутствием такта.

Я хотел отключить его ещё после вопроса про размер обуви, но Мэгги появляется за стеклом с наушниками в ушах и отчаянно машет руками: мол, продолжай. Понятия не имею зачем. Разве что ей любопытно посмотреть, как у меня на глазах случится нервный срыв.

— Эм… — Люси бросает на меня быстрый взгляд.

Я пожимаю плечами: она здесь главная. Решать ей. Хотя я бы с радостью нажал «сброс» и перешёл к следующему. Этот тип разговаривает с ней так, будто она экспонат в океанариуме. Или туша на витрине мясного отдела.

— Метр семьдесят девять с половиной? — отвечает она неуверенно.

— Высокая, — замечает он.

— Разве? Всю жизнь думала, что…

— А лицо у вас какое? — перебивает он.

Она замирает, моргает, чуть опешив.

— Ну… обычное. Лицо как лицо.

Я прикрываю рот рукой, чтобы спрятать улыбку. Люси держится уверенно, пока разговор не касается её лично. Как только вопрос — о ней, неловкость тут как тут.

И это при том, что именно меня она обвиняет в том, что я не умею говорить о себе.

Она замечает мою улыбку, поворачивается ко мне. Её колено упирается в мой бок.

— Что? — спрашивает. — Смешно, да?

— Мне? Нет-нет, — поднимаю ладони, но тянусь к микрофону, едва сдерживая ухмылку. — Не волнуйся, Балтимор. У Люси действительно есть лицо.

Она скрещивает руки на груди.

— Отлично. Раз ты такой умный, опиши его сам.

— У тебя есть нос, — говорю торжественно.

Она закатывает глаза.

— И два уха. Прекрасные, между прочим.

— Вот, видите, — с сарказмом комментирует она в эфир. — У меня красивые уши.

— Длинные волосы, — продолжаю, улыбаясь. — Ими, кстати, вполне можно меня задушить, если что.

Она хмурится, на лбу проступает складка.

— И ямочка на подбородке появляется, когда ты на меня злишься, — добавляю и смеюсь.

Она тянется, чтобы стукнуть меня по руке, но я успеваю увернуться. И всё же удерживаю при себе остальное. Не говорю, что её глаза — самого красивого зелёного цвета, какой я когда-либо видел. Что веснушки на носу такие же, как на плече — те, что я краем глаза замечаю каждый раз, когда ворот свитера сползает. Что её смех — хрипловатый, тёплый, живой, будто музыка изнутри: рождается где-то глубоко, в животе, поднимается вверх, закручивает вокруг неё золотистую ленту — и она начинает светиться.

Я замечаю вещи, которые не должен замечать. И меня это раздражает гораздо меньше, чем должно бы.

— Всё это не очень информативно, — ворчит собеседник в наушниках.

— Значит, ты не тот, кого она ищет, — отрезаю я и, не дожидаясь ответа, отключаю звонок. — А теперь — короткая музыкальная пауза. Люси, что ставим?

Она откидывается на спинку кресла, вытянув под столом длинные ноги. Улыбается, и я, сам не замечая, отвечаю ей тем же.

— «A Kiss to Build a Dream On»³¹, Луи Армстронга³².

Улыбка медленно сходит с моего лица. В груди будто что-то трескается. Я слышал эту песню тысячи раз — в больничных палатах, под химиотерапию, под МРТ, под сухие голоса врачей. Это была мамина песня: она включала её каждый раз, когда хотела уйти в себя и исчезнуть с больничной кушетки.

Каждый. Раз.

В голове вспыхивают запахи: хлорка, дезинфекция, стерильность.

— Когда Майя была совсем крохой, она по полночи плакала, — говорит Люси, не замечая, как я каменею. — Я пела ей эту песню, чтобы успокоить, но так уставала, что постоянно забывала слова. В итоге пела один припев.

Она поворачивается ко мне. Её улыбка гаснет, когда она видит моё лицо.

— Что случилось?

Я качаю головой, с трудом выныривая из воспоминаний, которые до сих пор режут по-живому.

— Ничего, — выдавливаю. Прочищаю горло, поворачиваюсь к пульту, листаю музыкальную библиотеку, действуя на автомате. — Ты всё-таки романтик, да?

Глупая колкость, которой я не позволял себе с первого эфира. Но снова тону в ней.

Она поднимает подбородок, хмурится.

— А говорить это обязательно с таким тоном?

— Я не… — начинаю, но знаю: она права.

Я именно так сказал. Не с добром. И сейчас я не в состоянии притворяться. Всегда спасался дистанцией от сильных эмоций — это мой щит, то, что помогло выжить. А с Люси я про него забыл.

А ведь она сюда пришла не за мной. Она ищет пару. Нужно помнить об этом.

— Луи Армстронг, — жму на кнопку чуть сильнее, чем нужно. — По заявке.

Даже не утруждаю себя прощанием со слушателями. Просто запускаю песню и тут же сдёргиваю наушники, чтобы не слышать вступления. Бросаю их на стол — глухой стук.

Тянусь к кофейнику — просто чтобы занять руки.

— Налить тебе?

— Нет, спасибо, — отвечает она медленно, с осторожностью, пытаясь понять, почему я так скис после её заявки.

Кожа кресла тихо скрипит, когда она меняет позу.

— Если пить кофе поздно, потом не усну. А у меня с утра смена.

Я хватаюсь за смену темы, как за спасательный круг. Вернуться бы на нейтральную территорию, где я снова не мудак.

— Ты точно справишься? Не вымоталась?

Она пожимает плечами.

— Привыкаешь. Ребёнок и недосып — вещи совместимые. А парни на работе знают, что я в проекте, так что… — снова пожимает плечами. — Пока всё окей.

— Где работаешь?

Мы уже две недели сидим здесь по вечерам, а я до сих пор не знаю, чем она занимается.

— В автомастерской. Там и запачкалась, — она поднимает руку, показывая пальцы: на костяшках чёрная полоска грязи. — Профдеформация. Думаю, я вечно в пятнах. Один тип как-то сказал, что это отталкивает. Мол, слишком «мужская» профессия.

— «Мужская»?

— Он имел в виду — грубая.

Дебил.

— Надеюсь, ты врезала ему под дых.

Она вздыхает, плечи опускаются. На лице появляется то самое выражение — будто она дура, что снова чего-то ждала от мира. И мне это выражение хочется стереть.

— Хотела, — шепчет она. — Жаль, что не хватило смелости.

Я наливаю себе кофе, всё ещё на взводе.

— Мастерская здесь, в Балтиморе?

— Угу. В Феллсе. Та, с синей крышей.

Я знаю её. Проезжал мимо сотни раз.

— Кажется, Джексон менял там масло.

— Правда? — Она улыбается и склоняет голову. — А у него какая машина?

— «Хонда Цивик», — раздаётся голос с порога.

Я едва не проливаю кофе — даже не услышал, как он вошёл.

— Выиграла приз за безопасность в 2022-м. Отличные показатели при лобовом столкновении, — добавляет Джексон.

— Здорово, — говорит Люси, сдерживая смешок.

— Ага, — он захлопывает за собой дверь, полностью игнорируя моё существование.

В руках у него коробка печенья Бергер. Он протягивает её Люси:

— Хочешь?

Моё настроение стремительно катится в бездну.

Он всегда так делает. Появляется из ниоткуда, когда мы с Люси одни. Нарушает график. Бросает на меня странные взгляды. Будто специально хочет достать.

И, чёрт возьми, у него это получается.

— Тут, знаешь ли, тесновато для третьего, — бурчу я, злой на песню, на Джексона и на самого себя.

Люси замирает, рука останавливается на полпути к коробке. Оба поворачиваются ко мне. Я сверлю Джексона взглядом.

— Тебе что-то нужно?

Он приподнимает брови.

— Трафик и погода, дружище. Ты же знаешь правила.

Я бросаю взгляд на часы.

— Ещё минут десять, — говорю.

На лице Джексона появляется эта дурацкая, самодовольная ухмылка, которую мне так и хочется стереть кулаком. Он протягивает Люси целую коробку печенья.

— Я обычно захожу после твоего музыкального блока.

— Нет, не заходишь.

— Да, захожу.

— Нет.

— Да.

Люси, грызя печенье, с интересом переводит взгляд с него на меня:

— Мне уйти? Или вам лучше выяснить это наедине?

— Нет, я сам уйду. Всё равно надо поесть, — откидываюсь в кресле.

На самом деле мне просто нужно выдохнуть. Пространства в этой крошечной студии и без того мало, а втроём здесь и вовсе тесно. Всё внутри скручено, перевёрнуто — песня всколыхнула старые воспоминания, и теперь они ноют где-то под рёбрами.

Мне просто нужно немного времени. Я протягиваю Джексону наушники:

— Твои.

Он смотрит с лёгким недоумением:

— Благодарю за возможность делать свою работу.

Я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не врезать ему по плечу. Но оборудование стоит как крыло от «Боинга», и я не могу позволить себе повредить хоть одну деталь. Поэтому выхожу спокойно и направляюсь в комнату отдыха.

На автомате хватаю овсяное пирожное Little Debbie³³ — то, что Джексон не успел конфисковать, — и начинаю крошить его на мелкие кусочки, жуя с раздражением, поглядывая в сторону студии.

Джексон и Люси склонились друг к другу, о чём-то разговаривают. Наверняка обсуждают статистику «Хонды». Он точно из тех, кто знает руководство по эксплуатации наизусть. А она ведь автомеханик — ей, вероятно, интересно.

— Ты отвратительный сводник, — раздаётся голос Мэгги, которая возникает буквально из воздуха.

Я вздрагиваю и чуть не давлюсь. Она с силой хлопает меня кулаком по спине — жест, в котором заботы не больше, чем в ударе молотком.

— Напоминаю: твоя задача — найти ей парня.

— Разве не этим я и занимаюсь?

Мэгги щурится:

— Правда? Ты не даёшь ей поговорить с кем-то больше трёх минут.

— Три минуты — средняя длительность звонка.

— Вы в эфире уже две недели, Эйден.

— Рим тоже не за один день построили.

— Ты обрываешь наших слушателей.

— Я даю ей возможность пообщаться с разными людьми. Всё должно идти своим чередом. Она не влюбится с первого звонка — это нереалистично.

— Нереалистично? Или ты просто не хочешь, чтобы это стало реальностью?

Она упирает руки в бока и смотрит на меня сурово:

— Это для тебя проблема?

— Что именно?

— Ты знаешь, что.

Я скрещиваю руки на груди:

— Не знаю.

Она достаёт из кармана служебный телефон — тот самый, что мы используем для промо-розыгрышей и срочных заказов еды ночью.

— Я же не идиотка, Эйден. Я знаю, что ты считаешь всю эту затею глупой. Ниже своего достоинства.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она указывает в сторону студии и не даёт мне вставить ни слова.

— Ты должен помогать ей найти своё «долго и счастливо». Или напомнить, что от этого зависят твоя работа и зарплаты всей команды?

Она прижимает телефон к моей груди:

— Так что хватит строить недовольную физиономию и иди сотвори немного магии. Эта женщина заслуживает этого.

Да, она и правда заслуживает. Вот только её претенденты пока не впечатляют.

Мэгги снова бьёт мне телефоном по груди, и я вздрагиваю.

— Ты пытаешься вживить мне этот аппарат в грудную клетку?

— Хочу, чтобы ты отдал его Люси.

— Зачем?

Она закатывает глаза:

— Ты серьёзно собираешься ставить под сомнение каждое моё действие?

Возможно.

— Зачем ей телефон?

— Чтобы она могла принимать сообщения от слушателей, не раскрывая свой личный номер перед кучей чудиков, интересующихся, есть ли у неё уши, — раздражённо поясняет Мэгги. — Хочу, чтобы она могла общаться с теми, кто её заинтересует. На своих условиях.

Она снова сверлит меня взглядом, ожидая спора. Но я промолчу — на этот раз.

— Мне только что сообщили: у нас новый крупный спонсор. С этого момента её рубрика будет называться «Люси ищет любовь при поддержке “Мистера Шины”³⁴».

Я таращусь на неё:

— Ты шутишь?

Мэгги даже не моргает.

— А что?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Почему такое лицо?

— «Люси ищет любовь при поддержке “Мистера Шины”»? Может, сразу наклеим ей на лоб логотип Royal Farms³⁵ и устроим акцию: Люси нашла любовь — и каждый житель Балтимора получает корзинку куриных наггетсов?

Мэгги не впечатлена.

— Закончил?

— Не смей говорить, что она заслуживает магии, если ты продаёшь её тому, кто больше заплатит.

В её глазах вспыхивает что-то опасное — смесь ярости и энтузиазма. Если бы захотела, убила бы меня мизинцем. И, возможно, под саундтрек.

— Я не продаю Люси, придурок. Я вытаскиваю нашу станцию из болота, в которое кто-то нас радостно загнал. — Она снова пихает мне телефон. — Перестань изображать святого с замашками сноба. Отдай ей этот чёртов телефон. Пусть сама решает, с кем и как общаться. Хватит играть в вратаря.

Она держит телефон у моей груди, пока я, нехотя, не забираю его.

— Эта женщина найдёт свою пару, Эйден. С тобой или без тебя.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Открываем линии для сообщений в эфир… “Люси ищет любовь” при поддержке “Мистера Шины”».

Люси Стоун: «А-ха-ха!»

Эйден Валентайн: «Достаточно»

Люси Стоун: «Извини, просто…».

Эйден Валентайн: «Я знаю».

Люси Стоун: «Странно, но я даже рада. Чувствую себя как гонщик „Формулы-1“ — у меня теперь есть спонсор».

Эйден Валентайн: «Похоже, твоя дорога к любви действительно проложена при поддержке “Мистера Шины”».

Люси Стоун: «Не говори так».

Эйден Валентайн: «Как?»

Люси Стоун: «Так, будто это что-то мерзкое».

Люси Стоун: «На самом деле это очень трогательно. Почти поэтично».

Люси Стоун: «Пойдём со мной по дороге любви…»

Эйден Валентайн: «Вот теперь уже мерзко».

Эйден Валентайн: [Вздох].

Эйден Валентайн: «И напоминаю, Балтимор: не присылайте всякую ерунду на этот номер. Если получим странные сообщения — отвечать буду я, и, поверьте, вам это не понравится. Телефон под контролем. Не… что? Что за взгляд?»

Люси Стоун: «Ты сейчас был очень… серьёзный»

Эйден Валентайн: «Напомни как-нибудь рассказать тебе про фотографии ног».

Глава 13

Люси

Телефон не перестаёт вибрировать.

Эйден вручил его мне прошлым вечером, едва переступив порог студии. Лицо было непроницаемым, словно надетая маска. Я так и не поняла, что случилось: ещё минуту назад он был доброжелательным, почти лёгким, а затем внезапно закрылся — как створка шкафа. И я уверена, что дело в той песне.

Может, он не любит джаз? Или я ляпнула что-то не то? Я перебираю в памяти наш разговор, как неисправный мотор, но никак не нахожу, где произошёл сбой. Какая шестерёнка сорвалась, разрушая конструкцию?

Хорошо, что у меня есть семь миллионов сообщений, чтобы отвлечься.

Мой путь к любви теперь больше похож на скоростное шоссе в ад.

— Ты собираешься их прочитать или позволишь вибрации прожечь дыру в моей столешнице? — спрашивает Пэтти.

— Пока не решила, — отвечаю я, вслепую утаскивая с тарелки Майи ещё одно печенье. Она разворачивает блюдо так, чтобы я могла дотянуться до любимых — с вареньем, но при этом не теряла доступ к своему тосту с авокадо. Безупречная система.

— Сообщения вышли из-под контроля.

— А когда они вообще были под контролем?

— Тоже не уверена.

Майя постукивает ногами по перекладине под стойкой. Иногда она заходит в кафе после школы, если моя смена затягивается, а Грейсон ведёт урок. Пэтти присматривает за ней, помогает с математикой, а потом отпускает бродить в отдел научной фантастики на втором этаже.

Раньше мне было неловко полагаться на других, но Пэтти уверяет, что ей куда приятнее проводить время с Майей, чем со мной, так что я перестала спорить.

— Все в школе говорят, что ты отлично справляешься, — сообщает Майя и тут же роняет огромный кусок авокадо себе на свитер.

Мне, конечно, не нужно одобрение от толпы переполненных гормонами подростков, но тепло от её слов всё равно разливается внутри.

— Правда?

Она кивает:

— Мисс Паркер сказала, что у вас с Эйденом классная энергетика.

Пэтти появляется с другой стороны стойки и ставит передо мной мой кафе-о-ле:

— Согласна с мисс Паркер. У этого мужика чертовски сексуальный голос.

— Пэтти.

— Просто озвучиваю факты.

Она поворачивается к Майе:

— А у тебя уже появился кто-нибудь сексуальный или это только с тринадцати начинается?

— Пэтти, — повторяю я, теперь уже с предупреждением в голосе.

Майя пожимает плечами, соскребая авокадо с рукава:

— Мне книги кажутся сексуальными, — заявляет она с полной серьёзностью. — Никто в школе пока не переплюнул Арагорна³⁶.

Боже, как же я обожаю эту девочку. Я наклоняюсь и целую её в висок.

— Придётся тебя разочаровать, но никто и не переплюнет.

Пэтти поднимает кулак в знак солидарности и отходит к кофемашине:

— Голая правда! — бросает она через плечо.

Майя вздыхает:

— Обидно, конечно.

Телефон снова скачет по столешнице. Майя оживляется:

— Можно посмотреть?

Я делаю глоток кофе. Мэгги ещё вчера вечером пообещала отмечать сомнительные сообщения, прежде чем они попадут ко мне. Наверное, надеется, что в переписке я справлюсь лучше, чем в эфире. Но пока всё, что я получила, — это поток нелепых пикап-фраз и несколько сообщений от того самого парня, который пытался узнать, как я выгляжу.

Я десять минут пялилась в экран, почувствовала, как накатывает тревога, и спрятала телефон на дно сумки.

— Давай, — говорю. — Но если увидишь что-то странное, я утащу тебя на кухню и промою отбеливателем твой невинный мозг.

— Принято, — отзывается Майя, уже с хищным блеском в глазах прокручивая экран. — Ого. У тебя тут, наверное, тысяча сообщений.

Пэтти снова появляется напротив:

— Читай вслух, что достойное.

Я поднимаю бровь. Перед стойкой стоят два нетерпеливых клиента:

— А у тебя, случайно, нет работы?

— Это важнее.

— Серьёзно?

— Вопрос жизни и смерти, детка, — говорит Пэтти. — Эти подождут.

Майя и Пэтти склоняются над телефоном, как заговорщицы. Я отвлекаюсь печеньем, но мысли снова возвращаются к прошлому вечеру — и к тому, что именно я могла сказать Эйдену, что его оттолкнуло.

Мне казалось, у нас всё получается. Да, вначале я нервничала, но потом вроде влилась. Может, он не привык делиться эфиром? Может, я снова говорила слишком громко? Он вернулся после прогноза от Джексона — и был другим. Холодным. Резким. Последний час мы принимали затянутые звонки, и, кажется, он специально избегал разговоров со мной. А я до сих пор не понимаю, чем его задела.

— Упс, — говорит Пэтти. — Это точно фото ящерицы?

Я тянусь к экрану:

— Очень надеюсь, что да.

— Его зовут Бартоломью, — сообщает Майя, не отрывая взгляда от телефона. — Мам, эти мужики — сплошное разочарование.

— Я же говорила.

Пустая трата времени. Я топчусь на месте, получая сообщения от незнакомцев, ни одно из которых не вызывает ощущения чего-то настоящего. Каков шанс, что из этого вообще что-то выйдет? Почти нулевой — если судить по парню с ящерицей.

— Вот этот интересуется, как выглядят твои ноги.

— Фу. Удали.

— Уже. — Майя листает дальше. — А этот приглашает в киоск со снежными шарами. Бесплатный кремовый лёд. У него будка возле того стрип-клуба, рядом с палаткой, где продают говядину.

— Звучит уже лучше. Отметь. Я обожаю со вкусом голубой малины³⁷.

— А вот и Эйден. Он написал тебе сегодня утром.

Я выхватываю телефон:

— Что?

Пэтти фыркает:

— Ну вот. А говорила — неинтересно.

Я прижимаю телефон к груди, заслоняя экран:

— А ну марш работать. Они сейчас бунт поднимут.

— Хотела бы я на это посмотреть, — хмыкает Пэтти, но всё же идёт к эспрессо-машине и принимается за заказы. — Передавай привет мистеру с сексуальным голосом!

Майя подпрыгивает рядом:

— Что он написал?

Я приподнимаю телефон, всё ещё прикрывая его рукой, и читаю:

Эйден: «На всякий случай: это была не моя идея».

Эйден: «Надеюсь, тебя не заваливает сообщениями».

Телефон вибрирует ещё дважды, пока я дочитываю.

«Засыпали» — мягко сказано.

— Ты ему ответишь? — спрашивает Майя, прижимаясь щекой к моему плечу.

— Не знаю. Я вроде как должна переписываться с теми, кому я интересна, да?

— Он бы не написал, если бы не хотел поговорить.

О, этот двенадцатилетний оптимизм. Я прокручиваю экран вверх, отключаю уведомления и блокирую телефон. Разберусь позже — когда Пэтти не будет коситься на меня из-за кофемашины, а Майя не станет ёрзать от нетерпения.

— Как насчёт пиццы на ужин? — спрашиваю я, надеясь отвлечь и её, и себя.

От тяжести в груди, от липкой туманности в голове, от ощущения, будто что-то внутри скребётся и никак не находит покоя. Я словно выброшена с орбиты и не понимаю, какой именно кусок сломан, чтобы всё снова пришло в равновесие. Моя инструкция к жизни стёрта временем и больше не читается.

Майя улыбается, и я словно смотрю в зеркало, которое отражает только хорошее. Сердце сжимается и одновременно становится в три раза больше. И снова я думаю: может, это и есть та любовь, которая мне нужна. Настоящая. Та, что не выгорит и не исчезнет. Та, что останется.

— Я всегда за пиццу, — говорит Майя, обнимая меня за руку. — Особенно если с канноли.

* * *

Я жду, пока дом погрузится в тишину и Майя уснёт у себя в комнате — по-настоящему, без фонарика и тайных звонков загадочным радиоведущим под одеялом.

Тогда я снова достаю телефон «Струн сердца». Неоткрытых сообщений — под три сотни. Я начинаю читать.

Неизвестный номер: «Любишь коротышей?»

Неизвестный номер: «Приходи на матч “Ориолов³⁸”. Я буду в оранжевом».

Честно говоря, идея свидания, назначенного на два месяца вперёд, меня не особенно вдохновляет.

Неизвестный номер: «Надеюсь, ты поможешь мне кое-что найти».

Неизвестный номер: «Ключ к твоему сердцу».

Я громко фыркаю и глубже забираюсь под одеяло. По крайней мере, развлекает этот незнакомец на славу.

Неизвестный номер: «Привет, Люси. Звучит, возможно, странно, но, когда я услышал тебя по радио, мне показалось… будто ты говоришь именно со мной. У меня за плечами немало неудачных свиданий. Может, попробуем снова — вместе?»

Неизвестный номер: «Наверное, стоило представиться. Я — Эллиот. Надеюсь, ты откликнешься».

Эллиот. Любопытно. В общем-то, неплохое сообщение. Я дважды касаюсь экрана, помечаю его красным флажком и пролистываю дальше.

Там ещё целая коллекция подкатов. Пара сообщений от слушателей, поделившихся своими историями. Трогательное письмо от женщины из Теннесси — она решилась снова начать встречаться после моего первого эфира с Эйденом. Несколько писем от мужчин, которым не слишком понравилось, что их половинки внезапно стали требовать большего. Заказ на китайскую еду с адресом в Федерел-Хилл. И фото чьей-то коллекции кухонных полотенец.

Это и чудесно, и ошеломляюще, и до ужаса пугающе. И, откровенно говоря, совсем не то, чем я когда-либо представляла, что буду заниматься. Я до сих пор не понимаю, почему все эти люди хотят говорить именно со мной.

Сообщение от Эйдена снова всплывает в ленте. Видимо, кто-то на станции занёс его номер в мой телефон и добавил имя — у него единственного оно стоит рядом с красным сердечком.

Эйден: «Надеюсь, тебя не заваливает сообщениями».

Он отправил это утром, пока я делала вид, что у меня нет телефона. Я грызу ноготь, раздумывая над ответом.

Люси: «Смотря сколько фотографий ящерицы по имени Бартоломью считается за “заваливает”?»

Он отвечает почти мгновенно, хотя я точно знаю — сейчас он в студии, идёт запись. Интересно, он у микрофона или опять утащил печенье и сидит в комнате отдыха?

Эйден: «Надеюсь, это действительно ящерица».

Люси: «Увы, Бартоломью — это только верхушка айсберга, друг мой».

Эйден: «Значит, мы друзья. Интересно».

Я улыбаюсь в темноте, глядя на экран.

Люси: «Да? И что в этом интересного?»

Эйден: «Думал, ты всё ещё строишь планы по моему скоропостижному устранению».

Люси: «Это было бы совсем не по-дружески».

Эйден: «Верно. Абсолютно».

Люси: «Хочешь другое определение? Коллега? Товарищ?»

Эйден: «А я бы не отказался от “гуру любви”».

Я смеюсь легко, по-настоящему. Под его сообщением вспыхивают три точки. Представляю, как он склонился к телефону, спрятанному под столом, и улыбается — его лицо освещено синеватым светом монитора.

За окном из бара на углу вываливается весёлая компания. Из проезжающей мимо машины на секунду вырывается музыка и тут же стихает. С другого берега доносится гудок корабля — и ответный.

Мир крутится дальше, а я лежу в кровати и жду новое сообщение.

Эйден: «А как называется человек, который случайно оказался втянут в схему подставных свиданий, превратившуюся в радиошоу при поддержке “Мистера Шины”?»

Я улыбаюсь так широко, что начинают болеть щёки.

Люси: «Я же говорила — мне нравится “Мистер Шина”».

Эйден: «Вот и хорошо. Хоть кому-то нравится».

Я снова смеюсь, и смех незаметно переходит в зевок. За эту неделю я наговорилась больше, чем за всю жизнь. Глаза слипаются, но в груди — тепло и уют. Я зарываюсь в одеяло ещё глубже, позволяя сну мягко потянуть меня за руку.

Телефон вибрирует в ладони.

Эйден: «Спокойной ночи, Люси».

Я улыбаюсь и набираю:

Люси: «И тебе, Эйден».

* * *

— Думаю, ты должна дать ему шанс, — орёт Харви, перекрывая грохот радио.

Сегодня музыку выбирает Дэн, а у него почти всегда это Селин Дион. Он утверждает, что поддерживает канадских исполнителей, но я ни разу не слышала, чтобы он ставил Дрейка³⁹.

Я выкатываюсь из-под «Рендж Ровера», над которым колупаюсь, и бросаю на Харви раздражённый взгляд. Он держит в руке мой телефон с открытым приложением «Струны сердца».

— Этот парень, Патрик… Думаю, он — отличный кандидат для первого свидания.

Без понятия, кто такой Патрик. Я снова начала игнорировать сообщения после того, как утром увидела фото жеваной жвачки. Просто комок, лежащий на столе. Без подписи. Без пояснений. Просто жвачка.

Люди — сплошная загадка.

— А с чего это ты в моём телефоне шаришь?

— Ты оставила его на своей станции. Я решил, что тебе будет полезен мой взгляд со стороны.

— Мне не интересен твой взгляд со стороны.

Я снова скатываюсь под машину.

Закрываю глаза и считаю до десяти, пока в динамиках орёт припев «It's All Coming Back to Me Now⁴⁰». Похоже, я каким-то образом окружила себя людьми, не имеющими понятия о личных границах.

— Он кажется искренним, — не сдаётся Харви. — У вас даже вкусы в музыке совпадают!

Я молчу.

— Он приглашает тебя в «Капитана Джеймса». Это, между прочим, весьма престижное место.

Это крабовая забегаловка, стилизованная под корабль, севший на мель. Майю там укачало, когда ей было четыре, и Грейсон потом два года подкалывал её, что она моряк-неудачник.

Я снова выныриваю:

— Положи телефон, Харви.

— Да мне несложно, правда.

— Как мило. — Протягиваю руку. — Дай сюда.

Он с недовольным видом шлёпает гаджет мне в ладонь.

— Ты зануда, — бурчит он.

— Я весёлая, просто не для всех.

Прячу телефон в нагрудный карман комбинезона и снова уезжаю под машину. Подвеска у этой штуки — кошмар. Осматриваю проводку.

Снаружи Харви прочищает горло — ботинки никуда не делись.

Я вздыхаю:

— Тебе что-то ещё нужно, Харв?

К нему присоединяются ещё одни потрёпанные ботинки.

— А когда у тебя первое свидание? — добавляет голос Дэна.

— Пока не знаю.

— А разве не в этом весь смысл? — продолжает он. — Найти любовь. А найти её трудно, если никуда не ходишь.

— У нас пока всего два эфира было.

— Любовь не ждёт.

Любовь, между тем, вполне терпеливо ждёт уже двадцать девять лет, и самое близкое к романтике, что у меня было, — это моё чувство к креслу в отделе романов у Пэтти.

— Спасибо за совет, — фыркаю я, — особенно от человека, трижды разведённого.

Раздаётся раздражённое сопение.

— Ну ладно, не обязательно было так резко, — бурчит Дэн и делает паузу. — Я, между прочим, трижды развёлся только потому, что всё ещё верю в любовь, мисс Романтика.

Он всё ещё убеждён, что игровые автоматы в «Хорсшу» — лучшее место для знакомства. Так что…

Но всё равно — то, что я сейчас на взводе, не повод вести себя как последняя стерва.

— Ты прав, Дэн. Прости. Не стоило мне так говорить.

— Извинения приняты, — легко откликается он. — Мы просто хотим тебе помочь. Неужели нельзя за тебя порадоваться?

Вот в этом и вся проблема. Все хотят помочь. В моей голове крутятся тысячи чужих мнений, и гул от них такой, что я уже не слышу собственных мыслей. Я не понимаю, что для меня правильно, что — по-настоящему моё. Все кусочки будто разлетелись, и я никак не могу собрать их обратно, чтобы понять, как они должны сложиться.

Я выталкиваю себя из-под машины и смотрю на них снизу вверх. Они стоят плечом к плечу, руки скрещены на груди, головы почти соприкасаются.

— Не знала, что у вас вообще есть мысли на этот счёт.

Тёмные брови Дэна хмуро сходятся.

— Конечно есть, Лю. Мы тебя любим. Хотим, чтобы ты была счастлива.

Харви перекрещивает руки на своём могучем торсе.

— Хотим, чтобы ты влюби-и-и-илась, — тянет он, пародируя Селин Дион с радио и слегка фальшивя. — Мы же слушаем твою передачу каждый вечер. У нас даже чат есть, где всё обсуждаем.

И это действительно серьёзно. Им понадобилось три года, чтобы вообще понять, как работают групповые переписки.

Анджело появляется рядом, вытирая руки о затасканное полотенце, которое всегда носит на плече.

— А ты думала, нам всё равно?

Когда я впервые пришла к Дэну, почти десять лет назад, я была вымотанной матерью шустрого малыша. У меня был только школьный аттестат, никаких рекомендаций и весьма смутное представление о том, как менять масло. Грейсон только что поступил в Институт искусств Мэриленда по полной стипендии, а я… я решила отложить поступление в университет и пойти работать. Деньги были нужны, а второй шанс на бесплатное обучение Грейсону вряд ли бы выпал. Я увидела в окне мастерской табличку «Нужна помощь» и зашла — просто так, наугад.

Дэн посмотрел на меня — сидящую на стуле напротив его стола с засохшим детским пюре на рубашке — и дал шанс. Он научил меня всему, что я знаю о машинах, и поддерживал в самое трудное время. Он для меня больше отец, чем мой собственный. Как и Анджело.

— Я знаю, что вам не всё равно. Просто не думала, что вы настолько вовлечены.

Все трое хмурятся. Харви ставит руки в боки.

— Обидно, Лю. Я прямо оскорблён.

— И я тоже, — подхватывает Дэн.

Анджело прищуривается.

— Считай, нас всех троих глубоко задело.

Я прикусываю щёку, стараясь сдержать улыбку.

— Прости. Больше не буду вас недооценивать.

— Лучше и не пытайся, — Харви протягивает руку как раз в тот момент, когда на ресепшене раздаётся звонок.

Он кивает в сторону двери:

— Иди, разберись с клиентом, а я посмотрю твой телефон. Дам тебе топ-3 варианта.

— Не очень-то честный обмен, — ворчу я, нехотя передавая ему телефон.

— Ещё какой честный, — отзывается Харви, уже уткнувшись в экран.

Очки ему прописали год назад, но он их так и не носит. Листает он пугающе быстро.

— Это тебе не шутки, Лю. У тебя тут самая лёгкая часть работы.

Честно говоря, мне так не кажется. Особенно когда я вижу мужчину, стоящего в зоне приёма, — с мрачной складкой между бровями и руками, скрещёнными на широкой груди. Он выглядит как линейный защитник… или, может быть, как лесоруб с глубокими внутренними переживаниями.

— Вы работаете с ретро-авто? — спрашивает он, как только за мной захлопывается дверь. Ни тебе «Здравствуйте», ни «Как дела?».

— Иногда, — отвечаю, собирая остатки терпения.

Раздражение вспыхивает мгновенно — терпеть не могу, когда люди даже не пытаются быть вежливыми. Беру с полки бланк на приём и прикрепляю его к планшету.

— Что именно вас интересует?

Он моложе, чем большинство наших клиентов. Дэн любит шутить, что его постоянные посетители — люди, которые живут здесь всю свою жизнь и, скорее всего, все предыдущие тоже. Но этого мужчину я вижу впервые. Высокий. Светлые волосы, к концам темнеющие до бронзового мёда. Лицо суровое, серьёзное. Квадратная челюсть, яркие голубые глаза. В нём есть сила — словно в свободное время он ломает людей пополам или участвует в подпольных боях.

— Хочу поставить неон на свою «Шеви» пятьдесят восьмого года, — говорит он.

Я не ахаю, но из меня вырывается что-то близкое к этому. Рука замирает в воздухе. Я смотрю на него в изумлении.

— Неон. На винтажную «Шеви»?

Ни мускулом не дрогнул.

— Именно.

— Ясно, — кладу ручку обратно в подстаканник. — Нет.

Он приподнимает брови.

— «Нет»?

Дэн, наверное, за это меня убьёт, но… нет. Не могу. Не соглашусь ставить что-то настолько вульгарное на антикварный автомобиль. Неон на винтаж — святотатство.

— Какой цвет?

— Синий, — отвечает он мгновенно.

— А сама машина какого цвета?

— Красная.

Я издаю страдальческий звук. Боже, какой кошмар. Снимаю бланк с планшета и сминаю его в кулаке.

— Мы не возьмём вашу машину. Могу направить вас в другую мастерскую, но, если что, знайте: вы позорите классику. Вам должно быть стыдно.

Он распрямляет руки и ставит ладонь на стойку.

— Серьёзно?

— Абсолютно, — я приказываю себе остановиться, но не могу.

Может, на меня уже повлияло угрюмое настроение Эйдена. А может, я просто сегодня на пределе.

— У вас винтажная «Шеви». Зачем спрашивать, работаем ли мы с историческими авто, если вы собираетесь её испортить этим неоном? Синим неоном! На красной машине! Вас вообще кто-нибудь остановит? Где полиция по защите ретро-машин, когда она так нужна? Вы чего лыбитесь? Это для вас смешно?

— Да ну, — он стирает улыбку с губ ладонью, но она только шире расползается по лицу.

С улыбкой он выглядит иначе — мягче, моложе, даже привлекательнее.

— Чёрт, кажется, я только что влюбился.

Я моргаю.

— В кого?

— Я давно ищу, кому доверить мою машину — мою Рози. Я новенький в городе, и ты — первая, кто отказался ставить на неё неон. Спасибо, кстати.

Я моргаю ещё раз.

— Эм… пожалуйста?

Он кивает на планшет за стойкой.

— Если не затруднит, я бы хотел, чтобы именно ты занялась моей девочкой. —

Видя моё замешательство, добавляет:

— Машиной. Ей нужно стандартное ТО, и пара мелких болячек вылезла. Хочу, чтобы этим занялась ты, если найдётся место.

Я хватаю планшет, вся в смятении. Не привыкла к тому, чтобы после откровенного наезда меня кто-то просил о чём-то подобном.

— Эм… у меня всё расписано на неделю вперёд, может, и больше, но… думаю, что-то можно подвинуть.

— Я подожду, — легко говорит он. — Ты того стоишь.

Он подмигивает, и внутри что-то предательски дрожит. Не бабочки, но что-то близкое.

— Чтобы уточнить — ты же не хочешь ставить неон, верно?

Он смеётся.

— Не-а. Не хочу, чтобы меня арестовала винтажная полиция.

Я беру ручку и новый бланк, прикусывая губу, чтобы не улыбнуться слишком явно. Наверное, стоило бы обидеться, что он меня проверял, но, честно говоря, я слегка… очарована? Начинаю заполнять форму.

— Ну что ж. Посмотрим, когда сможем взять твою девочку.

* * *

Харви, Анджело и Дэн оставляют свои варианты — каракули на замасленной накладной со склада.

Майя добавляет свои мысли, а Матео, конечно, делает таблицу в Excel, делится ей с семьёй, выставляет оценки по трём категориям и выводит средний балл.

Пэтти заявляет, что мне нужно сразу узнавать размер члена, но потом отказывается от этой идеи, признавая, что мужчины всё равно наверняка соврут.

Грейсон отказывается советовать, говоря, что выбор должен быть только за мной. Я целую его в щёку за это, а Майя с Матео начинают освистывать нас с кухонного острова и швыряются попкорном.

Но к моменту, когда я снова оказываюсь рядом с Эйденом — с наушниками в ушах и хорошим кофе в кофейнике, — я всё ещё не ближе к решению. Прожигаю взглядом стол, пока он настраивает оборудование, вполголоса насвистывает и что-то бормочет про акустику. Ни тени неловкости после нашей последней встречи, ни упоминания наших ночных переписок.

— Думаю, сегодня я выберу, с кем пойти на свидание, — внезапно говорю я.

Мой голос звучит слишком громко в тишине комнаты. Хорошо, что я ещё толком не надела наушники.

Эйден оборачивается через плечо. Его лицо частично скрыто тенью, а наушники болтаются на шее.

— Свидание? — переспросил он.

— Угу.

— Свидание... зачем?

А для чего ещё может быть свидание?

— Ну… чтобы встречаться, — объясняю я.

Он щурится, явно не понимая.

— Перестань так смотреть на меня. Разве не ради этого всё и началось? — обвожу рукой студию, указывая на выцветшие постеры на стенах и самодельную табличку у часов с надписью: «ЗАКРОЙ РОТ, КОГДА РАЗГОВАРИВАЕШЬ СО МНОЙ». Угадай три раза, кто её повесил.

— А, ты имеешь в виду, что ты уже определилась, — уточняет Эйден. — Со своим «Мистером Шиной»?

— Да. Кажется, да, — медленно отвечаю я.

Одна тёмная бровь у него вздёрнута. Сегодня он снова в простой, потёртой у воротника толстовке. Из-под горла выглядывает тонкая золотая цепочка.

— Кажется? — переспросил он.

Я киваю:

— Ну… да?

— Уверенность прямо слышна в голосе.

Я расправляю плечи и кладу руки на бёдра. Это максимум моей уверенности:

— Я серьёзно. Сегодня хочу выбрать кого-то для свидания.

— То есть ты ещё никого конкретно не выбрала? Это просто план?

— Выберу сегодня.

Он внимательно смотрит на меня. Его взгляд — тяжёлый, синий, проникающий. Бродит по моему лицу: глаза, щеки, губы. На последних задерживается дольше всего — и резко отводится. Что у него на уме, понять невозможно.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

Я снова киваю, и ободок наушников съезжает мне на лоб. Поправляю его, и у Эйдена дергается уголок рта. Полуулыбка.

В груди встрепенулись бабочки. Я безжалостно их растаптываю.

— Да, — говорю. — Это именно то, чего я хочу.

Я правда хочу. Хочу встречи, близости, хоть какого-то тепла — чтобы хоть ненадолго утихла эта вечная пустота в груди. Хочу настоящей связи с человеком, но её не найти, если всё время сидеть в студии и болтать с Эйденом о жизни и любви. Вся эта затея — про смелость. Про риск. Я слишком привязалась к Эйдену. А мне нужно двигаться вперёд.

У Эйдена напрягается челюсть. Потом он расслабляется, не сводя с меня взгляда.

— Что? — спрашиваю.

Он качает головой и поворачивается к пульту. Я смотрю на его затылок, на прядь волос, завивающуюся у уха. Он надевает наушники — и словно между нами захлопнулась дверь.

— Ничего, — говорит он и начинает нажимать кнопки. — Ты права. В этом вся суть. Давай найдём тебе свидание.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Срочные новости, слушатели „Струн сердца“ — Люси выбрала первого претендента!»

Люси Стоун: «Никакие это не новости».

Эйден Валентайн: «Ты права. Это всего лишь половина причины, по которой ты в эфире».

[Пауза].

Люси Стоун: «А вторая половина?»

Эйден Валентайн: «Что?»

Люси Стоун: «Ты сказал: „половина причины“. А вторая?»

Эйден Валентайн: «Следить, чтобы я не зазнавался».

Глава 14

Эйден

Она выбирает какого-то парня по имени Эверетт. Или Эллиот. Один раз произносит его имя, но я не считаю нужным запоминать.

Инвестиционный банкир, работает в одной из этих пафосных компаний с блестящими офисами на набережной. Они договариваются поужинать поздно вечером, прямо во время её смены на станции, — и так выходит, что я остаюсь один в эфирной кабине в пятничную ночь. И… это неплохо. Всё идёт нормально. Первые шаги Люси в большой мир свиданий.

Полный вперёд. Отлично. Два больших пальца вверх.

Джексон разворачивается ко мне в кресле:

— Хочешь поговорить об этом, дружище?

— О чём?

Он закидывает в рот крабовую чипсину и смачно её пережёвывает. До его прихода я был один — он решил провести проверку моего душевного состояния. Уже минут двадцать сидит на месте Люси, пока я занимаюсь шоу. Сказал, что ждёт свой прогноз погоды, но я-то знаю правду.

— Притворяешься, что не понимаешь, о чём я, — ухмыляется он, сметает крошки с колен, сминает пустой пакет и метко швыряет в сторону урны.

Пакет не долетает и мягко приземляется на пол. Поднимать потом, конечно, мне. Очередной расшатанный кирпичик в башне моего раздражения.

— Люси. Её свидание. Хочешь поговорить?

— Я уже весь вечер об этом говорю.

Слушатели буквально не дают покоя: где они встречаются, что она наденет, сколько они уже переписываются… Я стараюсь держаться, но скоро взорвусь. Если мне ещё раз придётся произнести «путь к любви», меня стошнит.

И я уверен — она бы не хотела, чтобы весь мир гадал, поцелует ли она сегодня своего кавалера. Я — уж точно не хочу.

Джексон вытирает руки влажной салфеткой, которую носит в нагрудном кармане.

— А ты сам как к этому относишься?

— К чему? К её свиданию?

Он кивает.

— Никак. Мэгги хотела, чтобы у нас было шоу про свидания, и Люси пошла на свидание. Всё идёт по плану.

Может, чуть быстрее, чем я ожидал, но… это её решение. Всё это — её выбор. Я не позволю никому подталкивать Люси к тому, чего она не хочет.

— Что ты знаешь об этом Эллиоте? — спрашивает Джексон.

— Ровным счётом ничего, — отвечаю я.

До конца песни остаётся три минуты, потом четыре минуты рекламы. Семь благословенных минут тишины. Я бы с радостью уставился в пустоту, но Джексон, похоже, настроен на душещипательную беседу.

— Она тебе ничего про него не рассказывала?

— Ни слова.

Жаль, конечно, что не сказала. Но я не имею права лезть в её личную жизнь. С усилием нажимаю на одну из кнопок — она застревает. Приходится поддевать её одноразовым ножиком, оставшимся от чьего-то бублика, чтобы вернуть на место.

— Сказала только, что они переписывались, он вроде как нормальный. Решила, что можно попробовать.

Джексон хмурится.

— «Вроде как нормальный» — не звучит особо убедительно.

— И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?

Она пришла сюда искать свидание. Эллиот — её свидание.

Джексон раскачивается на кресле, мрачнеет.

— Мне он не нравится.

— Нам он и не должен нравится, — ворчу я.

Хотя мне тоже не нравится. Как бы я ни пытался выжать из себя полное безразличие, не выходит. Я уже открываю рот, чтобы предложить ему убраться в комнату отдыха и оставить меня в покое, как вдруг за стеклом появляется Хьюи. Рубашка навыпуск, волосы торчат в разные стороны, лицо перепуганное.

— Почему Хьюи выглядит так, будто вот-вот станет первой жертвой в фильме ужасов? — хмурится Джексон.

— Он всегда так выглядит, — замечаю я, наблюдая, как Хьюи отчаянно машет руками, что-то беззвучно выкрикивая. — Что он там говорит?

— Без понятия. Может, нам стоит…

— Подождём немного, — качаю головой.

Мы остаёмся на месте. Хьюи стучит кулаком по стеклу, потом указывает на холл.

— Похоже, он всё же настаивает, — бормочет Джекс

Мы всё равно не двигаемся. Смотрим, как Хьюи бегает вдоль стеклянной стены звукоизолированной комнаты, пытается потянуть дверь на себя — хотя её надо толкать. Секунд тридцать мучений, прежде чем он соображает, как она открывается.

Ну, типичный Хьюи.

Он врывается в комнату, запыхавшийся.

Я не двигаюсь. До возвращения в эфир — три минуты.

— Что-то случилось, Хьюи? Всё в порядке?

— Эм… нет. Ничего не в порядке. — Он дёргает большим пальцем за спину. — У входа стоит какой-то злой мужик. Требует тебя.

Джексон нехотя поднимается:

— Это тот, который злится из-за отсутствия снега? Я же говорил, я тут ни при чём. Зима выдалась сухая, но я не Господь Бог — снежные бури вызывать не умею.

Хьюи переминается с ноги на ногу, будто из кладовки вот-вот выскочит маньяк в маске с ножом.

— Нет, не он. Этот ищет именно тебя. Грозится приковаться наручниками к батарее, если с тобой не поговорит.

— Со мной?

Хьюи кивает.

— И что он хочет обсудить?

— Говорит, это касается Люси.

Я вскакиваю. Кресло отъезжает назад и врезается в столик с кофемашиной — всё гремит.

— Люси? Что с ней?

— Не знаю, но тебе лучше пойти и разобраться.

Из офиса выглядывает Эйлин, отвечающая за прямой эфир:

— Кто-то должен остаться в будке, — строго говорит она. — До эфира меньше минуты.

Я толкаю Джексона обратно в кресло:

— Говори про погоду. Я сейчас.

Не дожидаясь ответа, иду в холл, сердце бешено стучит. Это Эллиот? Что-то случилось на свидании? Да, некоторые слушатели злились, что эфир «Струн сердца» пробудил у людей завышенные ожидания от партнёров… но никто бы не решился на что-то серьёзное, правда?

Мэгги должна была проверять всех кандидатов. Они должны были быть нормальными. Безопасными.

Я с грохотом распахиваю стеклянную дверь. В центре холла стоит высокий парень, руки скрещены на груди, на лице — гнев. Завидев меня, он тут же идёт вперёд, кудри подпрыгивают на лбу. Выглядит так, будто сейчас ударит. Или действительно приковывает меня к батарее.

— Ты, — сквозь зубы шипит он, подходя вплотную.

Тычет пальцем в середину моего свитшота, пока Хьюи мечется вокруг. Я немаленький, но он — тоже. Может, у меня и есть пару лишних сантиметров в росте, но решимости у него — с лихвой. Он тычет в меня снова, сильнее.

— Я доверился тебе. Ты обещал, что не станешь над ней смеяться.

Я отталкиваю его руку. Понятия не имею, о чём он.

Смеяться? Над кем? Над Люси?

— Ты о чём вообще?

— Она думала, что это настоящее свидание, придурок! Ты сам всё подстроил? Хотел выставить её посмешищем? — Он хватает меня за грудки, лицо перекошено от ярости. — Я ей сказал, что это пойдёт ей на пользу. А ты… всё это время просто играл с ней.

Я не знаю, что именно между мной и Люси, но точно не игра. Я был с ней честен. Я просто… старался помочь. Может, я и циник в вопросах романтики, но никогда не стал бы причинять ей боль.

Я уже открываю рот, чтобы сказать ему это, когда за его спиной с грохотом распахивается дверь. С улицы, на каблуках, врывается Люси.

На ней тёмное шерстяное пальто чуть ниже колен, волосы растрёпаны, щёки пылают румянцем. Она тяжело дышит, поскальзывается на глянцевом кафеле, а каблуки с тонкими ремешками на щиколотках предательски скользят. На застёжках — крошечные бантики.

И я замираю, уставившись на эту нелепую, вроде бы незначительную, но почему-то пронзающую сердце, как стрела, деталь. А в это время незнакомец всё ещё держит меня за грудки и трясёт, как тряпичную куклу.

— Грейсон, клянусь Богом, я тебе позвоночник выдерну, — шипит Люси, вцепившись в ворот его куртки и пытаясь оттащить от меня.

Он нехотя делает шаг назад, но всё ещё цепко держит мой капюшон. Мы трое сейчас больше похожи на нелепую игру в перетягивание каната — только наоборот.

Люси хлопает его по запястью:

— Ты вообще с ума сошёл? — прошипывает она.

У Грейсона удивлённо поднимаются брови.

— Ты злишься на меня?

— А на кого, по-твоему?! — выплёвывает она сквозь стиснутые зубы и снова хлопает его по руке.

Он, наконец, отпускает меня. Я приглаживаю ладонью смятый материал худи и прочищаю горло — бесполезно, они меня не слушают.

— Ты даже не дал мне объясниться, прежде чем устроил эту демонстрацию супергеройства!

— Ты плакала, Лю, — спокойно отвечает он. — Что я должен был сделать?

— Например, остаться и выслушать. Хотя бы минуту, — парирует она.

Они продолжают спорить, но я уже не слушаю. Смотрю только на Люси.

Её глаза покраснели, губы дрожат. Сначала я подумал, что щёки раскраснелись от ветра, но теперь понимаю: она терла их руками, стирая слёзы.

Внутри всё вспыхивает; кровь гулко стучит в висках. Я протискиваюсь между ними, поворачиваюсь к Люси:

— Ты плакала?

Она моргает, удивлённо глядя на меня. Тёмные ресницы подрагивают на её щеках. Люси машет рукой, как будто отмахиваясь от вопроса, но я подхожу ближе, наклоняюсь и поднимаю её подбородок пальцами.

Щёки мокрые, нос красный. Внутри начинает подниматься тугая волна злости.

— Кто, чёрт побери, заставил тебя плакать? — рычу я.

Пазл в голове складывается: свидание с Эллиотом, намёки, что шоу имело к этому отношение… Всё это выглядит как ловушка, нарочно подстроенная, чтобы унизить её.

— Это Эллиот? — спрашиваю. — Тот самый? Он что-то сделал?

Она тяжело выдыхает:

— Ничего страшного.

— Если ты плакала — значит, не «ничего».

Люси мягко высвобождается из моей руки, отступает на шаг. Потирает мочку уха — и мне становится тревожно: она всегда так делает, когда нервничает.

— Я в порядке, — говорит она. — Плачу, когда злюсь. Или раздражена.

Её взгляд резко скользит в сторону и злобно прищуривается:

— О чём Грейсон прекрасно знает, но всё равно вломился сюда как слон.

Он пожимает плечами, невозмутимый:

— Извиняться не собираюсь.

— А зря, — отрезает она.

— Я защищал твою честь. Думал, этот парень, — он кивает на меня, — как-то причастен.

— Он не причастен, — тихо говорит Люси, и её взгляд находит меня. Она глубоко вздыхает, плечи опускаются. — Он бы так не поступил.

— Ладно, — Грейсон бросает на меня косой взгляд и, чуть помедлив, добавляет, — Может, я немного сожалею, что потащил тебя через вестибюль за капюшон.

— Пустяки, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Люси. Мне плевать на худи. — Но кто-нибудь объяснит, что вообще происходит?

Люси выглядит так, будто готова броситься в бухту в своих хрупких босоножках. Она вздыхает:

— Я ходила на свидание с Эллиотом. Всё пошло… не так, как я надеялась.

Она сцепляет руки перед собой и замолкает.

— И что это значит? — спрашиваю я, голос срывается, как игла на пластинке.

Она смотрит на меня устало — так смотрят люди, слишком долго несущие тяжёлую ношу, которая вдруг стала непосильной. Мне хочется укутать её в одеяло, заварить свой особый кофе… и найти Эллиота, чтобы вышибить из него всё дерьмо.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — Мэгги влетает в вестибюль, отталкивает Хьюи, он едва не падает. — Почему Джексон в эфире рассуждает о разнице между снежной и ледяной крупой? Эйден, ты должен быть в студии!

Она окидывает взглядом хаос: Люси — в вечернем платье и с заплаканными глазами; я — готовый кого-то придушить; и парень с растрёпанными волосами, который пару минут назад едва не впечатал меня в батарею.

— А ты кто? — спрашивает Мэгги, глядя на него.

— Папа ребёнка Люси, — без запинки отвечает он и протягивает руку.

Люси стонет:

— Грейсон Харрис.

Мэгги пожимает руку, хмурясь:

— Почему это имя мне знакомо?

— Он художник, — обречённо отвечает Люси. — И огромная заноза в моей заднице.

— Точно! — вспыхивает Мэгги. — У меня есть одна из твоих работ!

— Какая?

— Небольшое полотно с цветами. Купила на благотворительном аукционе…

— В пользу «Живых классов»? Да, помню. Это было год назад, — кивает он и локтем подталкивает Люси. Та выглядит так, будто мечтает провалиться сквозь пол. — Мир тесен, да, Лю?

— До абсурда, — монотонно отвечает она. — Можем уйти? Или ты хочешь ещё и кражу со взломом добавить к нападению?

— Я не взламывал. Дверь была открыта.

— Тогда пусть будет просто нападение.

Грейсон хлопает меня по плечу:

— Он цел, всё нормально.

Люси бросает на меня извиняющийся взгляд:

— Прости за всё это.

Я качаю головой:

— Не думай об этом. — Мне плевать на полотна, Хьюи в дверях и даже на то, кто тут кому отец. Меня волнует только одно: почему у Люси такое лицо? — Хочешь, вернёмся? Я сварю кофе.

— Не хочу в студию, — шепчет она.

Мне плевать на студию.

— И не надо, — говорю тихо, подходя ближе и касаясь её локтя. — Ты дрожишь. Побудь здесь, согрейся.

Внутри всё скручивается в тугой ком. Мне нужно, чтобы она осталась. Хочу хоть как-то это исправить. Что бы это ни было.

— Ей не обязательно быть в студии, а вот тебе — придётся, — вмешивается Мэгги. — Джексон слишком долго в эфире. Ты же знаешь, что с ним бывает, когда он нервничает: начинает сыпать погодными терминами, и никто не понимает, о чём он.

Я раздражённо выдыхаю. Мэгги чувствует это — кладёт ладонь мне на плечо и мягко, но настойчиво подталкивает:

— В студию, Эйден. А мы с Грейсоном, Люси, пойдём в мой кабинет. Поговорим спокойно.

— Ни за что, — рявкаю я.

— Прости, что?

— Я не уйду, пока не узнаю, что с Люси всё в порядке.

Грейсон тихо хмыкает:

— Этот мне нравится, — шепчет он Люси.

А мне кивает:

— Извини, что чуть не врезал тебе.

— Забудь, — отмахиваюсь я.

Я бы и сам себе врезал, если бы подумал, что заставил её плакать.

Мы застыли в вестибюле в каком-то нелепом тупике. Мэгги рядом явно закипает, но на Люси не давит.

— Это всё преувеличение, — бормочет она.

— Уже поздно, — отвечает Грейсон, руки в карманах. — Давай, Лю, выкладывай.

Она бросает на него неубедительный взгляд, чешет над бровью, потом вздыхает:

— Я в порядке. — Все в комнате дружно выражают скепсис. — У Эллиота была идиотская ставка с друзьями. Он решил, что сможет обвести меня вокруг пальца: сказать всё, что я хочу услышать, и доказать, будто женщины, мечтающие о романтике, — просто наивные дурочки. Это было мерзко. Я ушла прямо из ресторана. Он ничего не сделал, только заставил меня почувствовать себя глупой. Вот и всё.

Я убью этого скользкого ублюдка.

— Мэгги, — произношу медленно, почти спокойно, хотя внутри всё клокочет, — у тебя же есть база номеров, которые пишут на наш эфирный телефон?

Грейсон выглядит так же: плечи подняты, лицо перекошено от злости.

— Адрес там есть?

— У меня в машине есть ледоруб, — радостно добавляет Хьюи.

— Господи, Хьюи! — ахает Мэгги, хватаясь за сердце.

— Нет, — вмешивается Люси.

Её улыбка едва заметна, как тень от прежней. Она оглядывает нас — Хьюи, Грейсона, меня.

— Нет, — повторяет тише. — Всё нормально. Всё кончено. Я вылила на него бокал дорогого белого — теперь он выглядит так, будто обмочился. Хочу просто забыть об этом и никогда больше не вспоминать.

— Хочешь знать, как тебе пережить это? — спрашивает Грейсон.

Он всё ещё выглядит так, будто готов кого-то прибить, но при этом словно только что получил лучший подарок в жизни. Люси встречает его взгляд с обречённым спокойствием, как приговор.

— Уверена, ты сейчас всё расскажешь, Грей, — устало отвечает она.

Он даже не даёт ей договорить:

— Тебе нужно сходить ещё на одно свидание.

— Не думаю, что это поможет…

— Нужно снова выйти в люди. Я не позволю тебе превратить эту историю в предлог, чтобы избегать свиданий ещё лет десять. Этот парень вёл себя как мудак, но, давай честно, вкус у тебя… ну, мягко говоря, сомнительный. В лучшем случае.

Она смотрит на него молча.

— Благодарю, — с каменным лицом отвечает Люси. — Напомнить тебе, что однажды и ты был в моём вкусе?

— Ну я-то, само собой, исключение.

— Само собой.

— Но не переживай, красавица, я уже придумал решение.

Мэгги наблюдает за их обменом репликами с неприкрытым интересом, сузив глаза и явно обдумывая что-то на несколько шагов вперёд.

— И что же за решение? — спрашивает она.

Грейсон выпячивает грудь и ослепительно улыбается Люси:

— Я сам подберу тебе следующего кавалера.

«Струны сердца»

Джексон Кларк: «Ледяной дождь — это когда слой холодного воздуха у земли слишком тонкий, и капли не успевают превратиться в лёд до того, как достигают поверхности. Вода замерзает прямо при соприкосновении, образуя ледяную корку. На дорогах. На тротуарах. Очень опасная штука: скользкая, коварная. Так что будьте осторожны. Но нет, сегодня такого не будет. Сегодня ясно, ни намёка на лёд…»

[Нервный смешок]

Джексон Кларк: «…Эйден скоро вернётся. Он только на минуту вышел. А пока… давайте поговорим о снежных заносах?»

Глава 15

Люси

Сегодняшний вечер стремительно катится в безумие.

Скажи мне кто-нибудь месяц назад, что я окажусь в углу радиостудии после свидания, завершившегося попыткой публично унизить меня за веру в романтику, а отец моего ребёнка в это время будет подбирать мне нового кавалера, — я бы вежливо улыбнулась и отправила этого человека в ближайшее отделение «Пошёл к чёрту».

Нет, такого сценария я точно не предвидела.

А ведь я была осторожно полна надежд. Немного нервничала. Даже радовалась.

Но всё пошло наперекосяк. Впрочем, так можно описать всю мою личную жизнь: сплошная череда разочарований. Напишите это на моей могильной плите.

Я глубже проваливаюсь в кресло-грушу, которое Хьюи, кажется, достал из недр преисподней. Наушники закрывают уши, в руках — чашка горячего шоколада. Я всматриваюсь в крошечные зефирки, плавающие в густой сладкой пене, и пытаюсь понять, в какой момент моя жизнь сошла с рельсов.

Перед глазами появляются поношенные коричневые ботинки с расшнурованными шнурками.

— Всё в порядке? — спрашивает Эйден.

Нет. Совсем не в порядке.

Скорее — жалкое унылое ничто.

— Как думаешь, «Мистер Шина» теперь на меня в обиде? — бурчу я, тыкая пальцем в зефирку.

Эйден опускается на корточки передо мной, тихо выдыхает:

— Нет. Думаю, он не в обиде.

Тыльная сторона его руки случайно касается моей голени, и по ногам разлетаются искры. Жаль, что я не успела переодеться, прежде чем Грейсон превратился в Рэмбо. В этом платье и туфлях я чувствую себя глупо, как актриса, случайно попавшая на роль, к которой даже не проходила пробы.

— Люси, — снова вздыхает он. Лёгким постукиванием кончика пальца касается моей щиколотки, потом мягко обводит её и чуть сжимает. — Не люблю видеть тебя грустной.

Я и сама не люблю грустить. Всегда старалась смотреть на мир с оптимизмом, искать серебряную подкладку даже в самых тяжёлых моментах.

Но сейчас, сидя в углу этой студии, я просто хочу поваляться в жалости к себе. Кажется, я вложила в этот проект слишком много — и раскрыла то, что обычно прячу. Я действительно надеялась. И ради чего? Ради самодовольного мерзавца в укороченных брюках и топсайдерах на босу ногу.

Надо было всё понять ещё в тот момент, как только вошла в ресторан.

Он же был блондином, чёрт возьми.

— Люси, — тише зовёт Эйден, в голосе почти мольба.

Он склоняется ближе, и всё вокруг будто исчезает — остаёмся только мы. От его толстовки пахнет кофе и печеньем, из-за которого он вечно спорит с Джексоном. Я хочу уткнуться лицом в его шею — туда, где этот запах, наверное, сильнее всего, — и спрятаться от мира. Моё сердце в синяках, и я больше не хочу ничего чувствовать.

Но остаюсь сидеть на своём унылом кресле, сжимая в руках свой унылый шоколад.

— Как я могу помочь? — тихо спрашивает он, почти обнимая меня. Окутывая защитой.

— Я в порядке, — отвечаю я. Голос дрожит. Чёрт. Прочищаю горло и пробую ещё раз: — Правда. Всё нормально.

Его большой палец проводит по задней стороне моей ноги — вниз, затем вверх. Опять эти искры. Мягкое, согревающее тепло, которое он словно втирает в мою холодную кожу.

— Не ври, — шепчет он. Его взгляд цепко держит моё лицо, а резкие линии черт вдруг смягчаются. — Хочешь ещё зефирок?

Я невольно улыбаюсь.

— Нет, спасибо.

За его плечом Грейсон уже восседает в моём кресле с видом короля, взошедшего на трон.

Я вздыхаю:

— Это будет либо блестяще, либо катастрофа.

Эйден бросает на него короткий взгляд и хмурится:

— Я не позволю, чтобы это стало катастрофой. — Он снова смотрит на меня. — Ты уверена, что хочешь продолжать? Не обязана, знаешь ли.

— Это?

— Шоу, — кивает он. Указывает куда-то вверх. — Свидания. Всё это.

— Если ты решил сказать: «А я тебя предупреждал», — то момент для этого ты выбрал, мягко говоря, паршивый.

Он морщится:

— Это не так.

— Я знаю, ты считаешь всё это глупостью, — шепчу я. — И что тебе всё это не нравится.

Челюсть Эйдена напрягается, но он тут же расслабляется, сглатывает.

— Это тоже не так.

— И ты не пытаешься воспользоваться моментом, чтобы вернуть себе шоу?

— Я что, потерял контроль над своим шоу?

— Может быть. Звучит как отличный повод выгнать меня. — Пытаюсь сказать это с иронией, но выходит не так легко, как хотелось бы.

Он качает головой:

— Нет. Не думаю, что выгоню тебя.

— Ну и хорошо, — выдыхаю я.

Сегодня я и так на пределе. Не выдержу ещё одного отказа. Может, Эйден и не верит в любовь, но он ни разу не дал мне почувствовать себя ничтожной. Я столько лет прятала ту часть себя, что хочет быть рядом с кем-то, принадлежать кому-то. И боюсь: если сейчас остановлюсь, всё вернётся на круги своя, а на новую попытку у меня просто не хватит духа

Это шоу — всё ещё мой лучший шанс.

Я хочу свой хэппи-энд. Я его заслуживаю. И желание быть любимой не делает меня глупой или слабой, как плевался Эллиот за тарелкой переоценённой брускетты.

Может, уже сам факт, что я готова попробовать снова, — и есть храбрость.

Просто не сегодня.

Я подталкиваю локтем Эйдена:

— Может, заберёшь у Грейсона микрофон, пока он не вошёл во вкус?

Эйден не двигается:

— Он не обязан выходить в эфир. Ты здесь главная.

Я киваю и натягиваю натянутую улыбку:

— Сегодня меня уже называли самовлюблённой сукой. Хуже точно не будет.

Глаза Эйдена темнеют, лицо застывает, челюсть щёлкает.

— Он сказал это тебе?

Я киваю. Эллиот сказал много всего.

Начиналось всё неплохо. Я надела красное платье, которое Матео выудил из глубин моего шкафа, чёрные босоножки, купленные для девичника, на который я так и не попала. Выпрямила волосы. Дала Майе накрасить меня. А в ресторане он уже ждал у окна. Поцеловал в щёку. Отодвинул стул. Мы легко болтали, заказывая напитки. Я думала — всё идёт хорошо.

А потом, между закусками и основным блюдом, я поняла, что он не смеётся со мной. Он смеётся надо мной. Глаза — колкие, улыбка — мерзко самодовольная. Он сказал, что знал: стоит сказать правильные слова — и я соглашусь на свидание. Что такие, как я, предсказуемы. Что я самовлюблённая фантазёрка. Что с ребёнком мне должно быть за счастье любое внимание. Что я не имею права диктовать условия. Что я бракованный товар.

Он, конечно, мудак. Но его слова застряли во мне, как колючки, на обратном пути домой. Как вообще из всех, кто писал на номер «Струн сердца», я ухитрилась выбрать самого отвратительного?

Пэтти была права. У меня действительно паршивая удача.

Грейсон застал меня на кухне, когда я, всхлипывая, пыталась открыть вино. А потом мы оказались здесь.

— Эйден, — зовёт Мэгги от стола, размахивая его наушниками. — Ты готов?

Но он всё ещё смотрит на меня. Всё так же внимательно. Будто я сложная головоломка или необычное созвездие, по которому он пытается сориентироваться.

— Что скажешь? — спрашивает он. Наши колени соприкасаются, как две детали пазла. — Готова? Ты в порядке?

Он всегда спрашивает. Всегда убеждается. Всегда заботится.

— В порядке, — отвечаю я.

Он приподнимает бровь.

— Серьёзно, всё нормально, — повторяю я. Никто никогда не заботился обо мне так, как Эйден. — Обещаю.

Он кивает, ещё пару секунд не сводит с меня глаз, его тело чуть подаётся вперёд, но он сдерживается. Тянется за спину, берёт наушники и протягивает их мне:

— Чтобы ты могла слушать, — говорит он, аккуратно надевая их на мои уши.

Большие пальцы скользят по бокам моей шеи.

— Ладно, — повторяет он, с трудом сглатывая. Потом отходит, возвращается на своё место, надевает свои наушники — и начинает эфир.

Я закрываю глаза и слушаю его голос в наушниках. Он разливается по крови, скользит по телу, расслабляет плечи, обвивает щиколотку — то самое место, к которому всего несколько минут назад прикасалась его рука. Я улавливаю ритм его гласных и согласных, замечаю, как одни слова он проговаривает стремительно, а другие — будто смакуя, и позволяю себе уплыть туда, где нет ни ожиданий, ни хрупкой, словно стеклянный шар, уязвимости чувств.

* * *

Через час эфир заканчивается. Я сижу на шаткой лавочке для пикникау станции, перед мигающей красной вышкой, тянущейся в небо. Я обещала Грейсону вернуться домой, но ноги сами привели меня сюда, а не к машине.

Покачивая ногами, я смотрю на город, раскинувшийся внизу. Вдалеке мерцает свет в гавани, а огромные грузовые суда медленно проплывают под мост — туда и обратно, от причалов с высокими портовыми кранами.

Эйден присаживается рядом со вздохом, и его бедро касается моего. Лавка скрипит, а что-то тёплое мягко ложится мне на плечи — вероятно, я оставила куртку на кресле в студии.

— Холодно, — бормочет он, когда я дотрагиваюсь до края накинутого свитшота, с немым вопросом.

Он бросает быстрый взгляд на мои голые ноги в лунном свете, потом снова — на вид перед нами. Челюсть напрягается и тут же расслабляется.

— Не хотел, чтобы ты мёрзла.

— Спасибо, — тихо отвечаю я.

Он негромко урчит, и мы погружаемся в тишину. Изо рта вырываются крошечные белые облачка, я плотнее кутаюсь в его свитшот — тёмно-синий, с вышитым логотипом «Струн сердца» на груди.

— Грейсон… он… — начинает Эйден. — Понимаю, откуда у Майи такое…

— Остроумие и хитрость? — подсказываю я.

Он чешет подбородок.

— Я хотел сказать «артистизм», но пусть будет и так.

Я смеюсь. Грейсон в эфире был именно таким, как я и ожидала: то вставал на мою защиту, то в пух и прах разносил некоторых смельчаков, осмелившихся позвонить.

— Как думаешь, Мэгги об этом пожалеет? — спрашиваю я.

Эйден качает головой, наклоняясь вперёд, локти упираются в колени.

— Нет. С нынешней аудиторией она справится. — Он приоткрывает рот, будто хочет продолжить, но передумывает.

— Что? — мягко тяну я.

Он бросает взгляд через плечо, и лунный свет вычерчивает тени на его лице.

— Когда ты только начала шоу, я подумал, что твоя осторожность в свиданиях как-то связана со скандалом с отцом Майи.

Я смеюсь:

— Нет, ничего подобного. Грейсон — мой лучший друг.

— Тогда почему вы не…

— Остались вместе? — уточняю я, и он кивает. — Он предложил жениться, когда узнал о беременности. Наши родители на этом настаивали, но я сказала «нет».

— Почему? — в его голосе слышно неподдельное удивление.

Я мягко улыбаюсь.

— Потому что я знала: я не та история любви, которую Грейсон заслуживает. Мы были вместе всю жизнь, но никогда не были влюблены. Когда я забеременела, мы ещё были детьми. Я не хотела лишать его шанса на настоящее — большое — чувство.

Эйден молча смотрит на меня, и по лицу ничего не прочтёшь.

— Я тоже хотела этот шанс, — признаюсь я, опуская взгляд на руки. — Хотя особой пользы от этого мне не было.

Он проводит ладонью по челюсти, всё ещё не отрывая от меня взгляда.

— Тебе было тяжело из-за этого?

— Из-за Грейсона и Матео? — я качаю головой. — Нет. Иногда я завидую их отношениям, но не более. Я люблю ту семью, которую мы создали. У Майи два замечательных папы, а у меня — два близких друга, которые не дадут заскучать.

— А твои родители были недовольны, что ты не вышла замуж?

Я киваю.

— В ярости. Я почти двенадцать лет с ними не разговариваю.

Он тихо выдыхает:

— Они не знают Майю?

У меня в груди что-то сжимается.

— Нет, — отвечаю я, и голос предательски дрожит.

Я тереблю манжет свитшота, накинутого на плечи.

— Они отрезали нас, когда я отказалась выйти за Грейсона и согласиться на усыновление. Мы были молоды, но я хотела её. Она не была ошибкой. Я не держу зла на людей за их выбор, но это было моё решение.

Я выдыхаю, наблюдая, как облачко пара тает в воздухе.

— Родители восприняли это как оскорбление, а не как выбор. Родители Грейсона — так же. Они включили режим «мы вас не знаем»: оставляли наши вещи на крыльце, будто нас никогда не существовало.

Я думаю о лице Майи, о том, чтобы поступить с ней так же, и внутри всё обрывается.

«Никогда», — говорю себе я.

Обещание, данное в тот день, когда я впервые держала её в ладонях: «никогда».

— Нам повезло, — продолжаю я. — Тётя Табита, тётя Грейсона, помогла и держала нас на плаву, пока мы не наладили жизнь.

Иногда мне кажется, что родители даже не пытались нас понять. По ночам, когда Майя у Грейсона, я стою в дверях её комнаты — полной книг, красок, игрушек и записок на клочках бумаги — и думаю: превратили ли они мою старую комнату в мамину студию пилатеса или в папин новый кабинет? Или оставили пустой? Пустая комната в доме, полном дорогих вещей, где люди проходят друг мимо друга, как призраки.

— Они — засранцы, — хрипло произносит Эйден.

Я смеюсь:

— Да, именно так. Родители Грейсона ещё хуже. Но он помирился с сёстрами, и Майю окружает много любви. Это главное.

— Думаешь, они слышали тебя по радио? — спрашивает он.

Я отвожу взгляд от огней города и встречаю его глаза. Волосы Эйдена в лунном свете кажутся чёрными, как чернила, а звёзды сияют вокруг него ореолом.

— Что?

— По радио, — поясняет он. — Слышали ли они тебя и Майю?

Я не думала об этом. Зеваю, плотнее кутаясь в свитшот. Родители давно не в моей жизни, и я отвыкла ждать их реакции. Сначала это было больно, но с годами стало проще.

— По последним сведениям, они всё ещё живут здесь, поблизости. Так что, возможно, да.

Эйден глухо урчит:

— Тогда мне точно не стоит быть милым в эфире.

— Ты и так не слишком милый, — подшучиваю я, слегка толкая его плечом.

Потом прижимаюсь к нему — холодно, а он тёплый, и ночь кажется бесконечной.

Я кладу висок на его руку, он подтягивается ближе. Медленно моргаю, наблюдая, как огни над водой качаются, словно капли дождя на стекле — вспышки цвета, мерцающие и гаснущие.

— Эйден? — спрашиваю спустя время, тело приятно ватное.

— Да?

— Думаешь, я кого-то встречу? — вопрос, который давно бьётся в груди. — Думаешь, у меня когда-нибудь будет моё волшебство?

Он долго молчит. Настолько долго, что я закрываю глаза, и мир расплывается фиолетово-синими разливами, словно мы плывём среди звёзд, а мои пальцы тянутся к их золотому свету. Где-то в полусне чья-то рука скользит под мои волосы и мягко сжимает затылок. Большой палец рисует ленивые узоры, и всё тело становится тяжёлым и спокойным.

— Нет, Люси, — в моём сне он касается лбом моего лба. — Думаю, ты и есть то самое волшебство.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Ладно, Балтимор. В студии у нас сегодня гость, и его зовут…»

Грейсон Харрис: «Слушайте сюда, неудачники: в город появился новый герой».

Эйден Валентайн: «Ох, да уж».

Грейсон Харрис: «Именно. Люси не получила того уважения и внимания, которых заслуживает, и я беру на себя задачу найти для неё идеального парня».

Эйден Валентайн: «Временно».

Грейсон Харрис: «Посмотрим. Советую пристегнуться, дамы и господа, — я разборчив».

Эйден Валентайн: «Давайте подойдём к этому аккуратно».

Грейсон Харрис: «Это и есть моё “аккуратно”».

Эйден Валентайн: «Принято. Хотел бы ты описать для слушателей, какие у нас с Люси отношения?»

Грейсон Харрис: «Она — платоническая любовь всей моей жизни. У нас есть общая, прекрасная, немного коварная дочь. Я знаю Люси с трёх лет — в том шикарном детском саду она приносила мне сырные палочки».

[Пауза].

Грейсон Харрис: «Она — один из самых важных людей в моей жизни. Музыкальный вкус у неё, мягко говоря, спорный, печенье она печь не умеет, но у неё щедрая, добрая и красивая душа. Я готов был бы совершить ради неё ужасные, жестокие поступки».

Эйден Валентайн: «Думаю, тебе не стоит…»

Грейсон Харрис: «Но я ограничусь тем, что найду ей ту пару, которую она по-настоящему заслуживает».

Эйден Валентайн: «Не у всех такие тёплые отношения с бывшими».

Грейсон Харрис: «Большинство людей — не Люси».

Глава 16

Люси

Я поправляю салфетку, раскладываю приборы. Отпиваю глоток воды из причудливого, но неудобного бокала и возвращаю его на место. В углу официант что-то шепчет хостесс, а я упрямо смотрю на безупречно белую скатерть.

Сегодня в семь вечера я должна встретиться с Уильямом — так значилось в приглашении, которое прислала Мэгги.

Грейсон выбрал кандидата, Мэгги занималась организацией, а я сижу здесь уже сорок пять минут — и никто не пришёл.

Достаю из клатча служебный телефон станции — тот самый, что для «Струн сердца», — и провожу пальцем по экрану.

«Утка, утка, гусь»⁴¹, — гласит запись в календаре, 19:00.

Я бросаю взгляд на время: 19:48 мигает на экране.

Ещё одна корзинка с хлебом появляется на краю стола, на этот раз с брусочком дорогого масла и небольшой пиалой орешков.

Отлично. Похоже, я вызвала чью-то жалостливую щедрость.

— Принести вам что-нибудь из кухни? — спрашивает официант, в лице которого смешались неловкость и сочувствие.

В зале всего шесть столиков, и мне кажется, что на меня направлен прожектор.

— Наш французский луковый суп — просто объедение.

Уверена, что так и есть. Но где-то на двадцатой минуте я решила: сидеть за пустым столом и ждать парня, который, скорее всего, не появится, всё же менее жалко, чем есть суп в этот самый момент.

— Давайте подождём ещё пять минут. Может, он застрял в пробке.

Мы оба заглядываем в окно на булыжную улицу. Пусто.

— Ладно, — кивает официант.

За его спиной женщина медленно ест суп и неотрывно смотрит на меня; от её внимания мне становится неловко. На ней футболка с котиками, волосы туго стянуты в пучок.

Я опускаю взгляд в телефон.

Могу написать Грейсону, но не стоит давать ему повод устраивать ещё один «одиночный штурм» радиостанции. Он сегодня был так доволен собой, уверен, что сделал мне одолжение. Не хочу лопать его мыльный пузырь — и уж точно не хочу объяснять, что меня попросту «кинули».

Листаю список контактов — у меня там промаркированы лишь немногие имена.

Сейчас в эфире тишина, я ему не помешаю. Можно быстро написать — просто уточнить, что я в нужном месте.

Люси: «Привет. Надеюсь, что не отвлекаю».

Ответ прилетает моментально.

Эйден: «Нужна помощь? Чтобы я позвонил и сообщил про какую-нибудь ложную аварию?»

Я фыркаю. Женщина с супом чавкает громче.

Люси: «Пока не надо. Можешь подтвердить, что я там, где должна быть?»

Возможно, я перепутала ресторан.

Три точки появляются на экране, затем исчезают. Я откусываю маленький кусочек хлеба.

Эйден: «“Утка, утка, гусь”, верно? Французское местечко в Феллс-Пойнт. У них отличный суп».

Эйден: «Где ты?»

Люси: «В этом ресторане».

Вымученно вздыхаю.

Эйден: «Одна?»

Люси: «Не считая зала, полного людей, которые скорбно на меня пялятся».

Точки больше не появляются. Я так долго смотрю на экран, что он несколько раз гаснет, и каждый раз снова включаю его, но ответа всё нет. Почему это расстраивает сильнее, чем пустой стул напротив, — я не понимаю.

Допиваю вино, доедаю все кешью и решаю сворачиваться. Майя сегодня у Грейсона — так у нас по графику, но мне всё равно хочется лечь рядом, прижаться к её худому тельцу и послушать дыхание. Пусть моё сердце успокоится в её ритме.

«У тебя есть вся любовь, которая тебе нужна», — тихо шепчу себе, аккуратно складывая салфетку. — «Ты в порядке».

Официант появляется у края стола.

— Не переживайте насчёт счёта, — говорит он.

— Нет-нет, — я копаюсь в сумочке. — Я только вино и… орешки.

Он качает головой. Рыжие волосы, веснушки на щеках.

— Нет, правда. Я… знаю, кто вы. Позвольте мне оплатить.

— Так всё плохо? — морщу нос.

— Не то чтобы… ну, да. Жалко, что вас подвели. Но я не хочу платить из жалости. Дело не в этом… Я обычно так не делаю, — он выдыхает и нервно трогает фартук. — Я был в плохих отношениях, — добавляет он тише и, заметив выражение моего лица, наклоняется ближе. — Нет-нет, всё нормально. Я в порядке. Разбираюсь. Но… хотел вам сказать: я раньше не понимал, что это были плохие отношения, пока не услышал в эфире ваш монолог о том, чего вы хотите. И не осознавал, чего мне не хватало. Это… — он качает головой, сжимает губы. — Спасибо. Правда. Спасибо.

Слёзы предательски подступают к глазам, в груди стягивает тяжесть. Я и не думала, что, решившись на откровенность, смогу вдохновить на смелость кого-то ещё.

— Пожалуйста, — выдыхаю я тонким голосом. — Вы заслуживаете только хорошего.

— Да. Я уже на пути исцеления, — кивает он. — Ладно. Вы в порядке. И к чёрту этого парня.

— Да, — улыбаюсь сквозь чих от смеха и всхлипа. — К чёрту этого парня.

* * *

Это каблуки, решаю я, осторожно ступая по неровному тротуару. Каблуки — плохая примета. Надевала их дважды — и оба раза всё шло наперекосяк. В следующий раз — балетки.

Откидываю чёлку с лба. Хочу ли я снова идти на свидание? Не уверена. Зарывшийся глубоко романтик кричит: «Да!», а прагматичная часть шепчет: «Может, стоит передохнуть».

Одно знаю точно: Грейсон больше не будет выбирать мне пару.

— Люси! — кто-то окликает меня с улицы, и я чуть не врезаюсь в мусорный бак.

Мысленно перебираю варианты: дама с супом? метрдотель из ресторана, решивший, что я не расплатилась? опоздавший кавалер с букетом ромашек, спасавший утят или занимавшийся закваской?

Но нет. Это не одно из этих объяснений.

Это Эйден. Он бежит по тротуару и попадает в круг света фонаря. Тёмные джинсы. Потёртые ботинки. Пальто из тёплой шерсти с поднятым воротником. Белая футболка, обтягивающая грудь.

Он останавливается в полушаге от меня, тяжело дыша.

— Привет, — выдыхает. — Надеялся, что застану тебя. Его взгляд скользит по моему платью и возвращается к лицу. Голос у него дрожит. — Ты прекрасно выглядишь.

Я опускаю взгляд на оголённые ноги и нелепые каблуки, потом снова на него.

Эйден… здесь. И, похоже, бежал. Волосы мокрые?

— У тебя волосы мокрые, — произношу я, чувствуя себя глупо.

Он тянется рукой к виску.

— О, — кивает. — Да. Принял душ. Был небольшой инцидент с пенне и тёплым пивом и… Знаешь что? Неважно.

На его шее блестит единственная капля воды, и я ловлю себя на том, что задерживаю взгляд на ней чуть дольше, чем нужно.

— Ты здесь.

Он кивает, слегка нахмурив лоб:

— Ага.

— Ты пришёл в ресторан?

— Пришёл.

— Зачем?

В его глазах появляется насмешливый блеск:

— Там очень вкусный суп.

— Понятно… — я хмурюсь и бросаю взгляд на ресторан за спиной. — Хочешь вернуться? Поесть?

Он мотает головой:

— Нет, Люси. Я пришёл не ради супа.

Он сокращает расстояние между нами наполовину, и у меня в животе предательски сжимается что-то — наверняка, это всё вино. За весь вечер я съела только изысканный хлеб с таким же изысканным маслом, немного кешью… и вот он — Эйден. Совершенно непонятно, почему.

— Я подумал, что свожу тебя выпить ипва. Похоже, оно тебе не помешает.

— Хочешь сказать, я выгляжу измученной, Эйден? — прищуриваюсь я.

Он мигает, но не отвечает.

— Что именно в моём виде кричит: «Ей срочно нужно пиво»?

Эйден закатывает глаза к небу и устало выдыхает. А я смотрю на линию его горла, на ямку между ключицами и на золотую цепочку, обвивающую шею.

— Ты же специально заставляешь меня выкладываться, да? — бормочет он.

— Ты любишь, когда я заставляю тебя выкладываться, — отвечаю я в тон, чувствуя, как в животе разливается горячая дрожь. — Сегодня у меня, честно говоря, маловато развлечений.

Он опускает голову и, сделав шаг ближе, произносит:

— Твоё жалкое личико прямо просит пива. Довольна?

— У меня нет жалкого личика, — возражаю я.

— Тогда почему ты хмуришься?

— Я не хмурюсь, — сообщаю я, продолжая хмуриться.

— Тогда это твоя походка грустной девочки, — заключает он, разворачивает меня и мягко подталкивает ладонью в поясницу. — Когда я шёл навстречу, ты выглядела так, будто идёшь на казнь.

— И как ты понял, что это я? — спрашиваю я, позволяя ему вести меня к бару на углу — тому самому, с корзинами цветов на окнах и фонарями, мерцающими у входа.

— В Балтиморе полно грустных девочек.

— Ах, Люси, — он улыбается, ладони ложатся мне на спину, — Я узнаю тебя в любой толпе.

«Праймтаймовые Пушистики»

Селия Блайт: «Добро пожаловать обратно в „Праймтаймовых Пушистиков“ — единственное в Балтиморе шоу, целиком посвящённое кошкам. Перед перерывом мы с Женевьевой обсуждали ещё одну городскую радиопрограмму. Вы уже слушаете „Струны сердца“?»

Женевьева Пауэрс: «Мы без ума от неё».

Селия Блайт: «Совершенно без ума».

Женевьева Пауэрс: «И, по-моему, между Эйденом и Люси что-то есть».

Селия Блайт: «Ты правда так думаешь?»

Женевьева Пауэрс: «Да».

Селия Блайт: «Может, спросим у Арахиса? Арахис, как думаешь, между Эйденом и Люси что-то происходит?»

Арахис: [тихое мяуканье].

Женевьева Пауэрс: «Я же говорила».

Селия Блайт: «Говорила».

Женевьева Пауэрс: «Арахис никогда не ошибается».

Селия Блайт: «Никогда».

Глава 17

Эйден

Я веду её в небольшой бар у причала — с покосившейся лестницей у входа и старым музыкальным автоматом в дальнем углу, который играет всего одну песню.

Внутри многолюдно, но у запотевшего окна есть свободный столик — прямо рядом с этим уставшим аппаратом. Люси просматривает список композиций, а я заказываю две кружки пива и корзинку картофеля фри. Неоновый свет над стойкой окрашивает её лицо мягкими синими и розовыми отблесками.

— Интересный выбор, — замечает она, когда я ставлю перед ней пиво. — Как раз подходит к «Thong Song⁴²».

Она медленно делает глоток и довольно вздыхает. Крошечная полоска пены цепляется за её нижнюю губу. Я усаживаюсь напротив, прежде чем успеваю сделать глупость и стереть её.

— Ну, это же классика, — отвечаю я.

— Верно.

— Раньше тут ещё крутили песни из «Лака для волос⁴³». Но, кажется, кто-то метнул в музыкальный автомат стакан после слишком большого количества «Доброе утро, Балтимор». С тех пор играет только Сиско.

Она насвистывает с притворным сочувствием:

— Мрачная судьба.

— Не знаю... его же называли Чайковским⁴⁴ нашего времени.

Люси запрокидывает голову и смеётся. За пределами радиобудки её смех звучит иначе — свободно, чуть грубовато, и от этого только теплее. Она устраивается поудобнее, и её бедро касается моего. Сегодня у нас нет оправдания тесноте студии, и я уверен, что она сделала это нарочно. Я не отодвигаюсь.

— Спасибо тебе за это, — говорит она, отводя прядь с лица и меняя позу в кресле. Сегодня на ней больше макияжа, чем обычно, и глаза будто светятся. — Ты был неподалёку?

Я слишком занят тем, как она снимает пальто, открывая плечи в мягком изумрудном платье. На коже я замечаю веснушки, которых раньше не видел — прямо под ключицей и в ямке у горла. Делаю большой глоток пива.

— Что? — сипло спрашиваю, отрывая бутылку от губ.

— Ты, наверное, был рядом, когда я написала?

— О, нет. То есть да. Я живу здесь, на Флит-стрит, — мямлю я.

После её сообщения о том, что она ждёт в ресторане, я метнулся в душ, даже не взглянув на футболку, которую вытащил из комода и натянул на себя.

— Это недалеко, — добавляю я, смущаясь от того, как быстро добежал.

Люси взрослая женщина, и прекрасно справилась бы сама. Но всё, о чём я мог думать, — это её дрожащий от надежды голос, когда она спрашивала, смогу ли я найти ей пару, сидя на той старой лавк для пикника.

Прочищаю горло:

— Не хотел, чтобы ты была одна.

Она продолжает смотреть на меня, поднося пиво к губам.

— Что с тобой не так? — вдруг спрашивает она, когда тишина становится такой густой, что кажется, я не смогу вдохнуть.

Я моргаю.

— Что со мной?

— Да, — она делает глоток и стирает пену большим пальцем. — Что у тебя происходит?

— Почему это звучит так, будто ты ищешь во мне изъян?

— Ты — радиоведущий, — поднимает один палец. — На ночной романтической линии. — Второй палец. — Утверждаешь, что не веришь в любовь, и при этом помогаешь мне искать пару. Как это объяснить?

— Я бы не сказал, что помогаю тебе искать пару. Просто купил пиво, — я придвигаю корзинку ближе. — Ты ужинала?

Она берёт картошку, пробует, морщится, а потом тянется сразу за двумя кусочками.

— И? — спрашивает, перехватывая кетчуп с соседнего столика.

Я тоже беру картошку.

— И что?

— Ты человек противоречивый, Эйден Валентайн.

Я пожимаю плечами:

— Мне нравится иметь оплачиваемую работу.

Она закатывает глаза. Я смеюсь.

— Что? Это правда. Я попал на радио в колледже, когда нужны были быстрые деньги. Подруга попросила подменить её, пообещав двойную оплату.

— И влюбился в радио с первой смены?

— Не хочу рушить твой оптимизм, но нет. Мне нравились быстрые деньги и обилие телефонных номеров.

Запихиваю в рот ещё картошку и подмигиваю:

— Говорят, у меня приятный голос.

Люси смотрит с укором.

— Не смотри так. Я тогда был студентом.

— Это не оправдание для распутства.

Я смеюсь громче, чем планировал, и пара мужчин у стойки оборачиваются. Приходится сдерживать улыбку.

— Ещё мне нравилось быть кем-то другим. Отодвигать свои проблемы и существовать в новом образе.

— Эйден Валентайн, — кивает она, — вместо Эйдена Валена.

— Именно. Самая большая проблема Эйдена Валентайна — выбор следующей песни. Легко быть счастливым, лёгким в общении, обаятельным. У него нет больной матери, нет проблем с учёбой или людьми. Совпало, что я оказался на шоу о романтике. Мне нравилось говорить о любви... а потом это чувство куда-то исчезло.

— Почему?

Наверное, дело в мягком свете, или в тепле алкоголя, или в том, что Люси рядом, но я отвечаю:

— Я начал замечать у звонящих одно и то же — как любовь делает их несчастными, как рвёт на части. И как только я это увидел, уже не мог забыть. Наверное, стал ждать этого, готовиться. Так было проще.

— Почему? — тихо спрашивает Люси, её плечо мягко прижимается к моему.

— Потому что я видел то же у себя дома. У моего отца. Мама заболела, — голос срывается, я сжимаю ладони на холодном стакане. — И всё хуже и хуже, а он каждый раз будто ломался. Наверное, тогда я перестал верить в хорошее.

Она резко вдыхает и наклоняется ближе.

— Она…

— Сейчас всё хорошо, но тогда... — провожу пальцем по запотевшему стеклу, стараясь держаться здесь, а не в воспоминании. — Мне было восемь, когда ей впервые поставили диагноз. За три дня до моего дня рождения. Помню, как родители усадили меня за стол с шарами. Торт так и остался в холодильнике. Всем было тяжело, но отец... — я сглатываю. — Это убивало его. Моя комната была рядом с ванной, и иногда, когда мама засыпала, я слышал, как он плачет. Он включал душ, чтобы заглушить звук, но я всё равно слышал. Утром он выходил с покрасневшими глазами и усталым лицом, смотрел на маму так, будто сердце вырывали из груди. Как будто не выживет, если она не поправится.

Слова льются сами, как будто я бегу по минному полю, раскидывая самые болезненные воспоминания, словно конфеты на празднике:

— Он так её любил, и это убивало его не меньше, чем болезнь убивала её. После этого я решил, что легче будет просто никогда... не позволить себе чувствовать.

Люси тихо вздыхает и касается моей руки.

— Эйден…

Я качаю головой:

— Нет. Не хочу жалости, — делаю глоток и пытаюсь вернуть лёгкость в голос. — В общем, долго работал на радио, и всё было нормально. А потом... перестало. Наверное, я переслушал жалоб на посредственные подарки к годовщинам. Романтика перестала казаться настоящей.

Она опирается подбородком на руку, глядя на меня пристально. Жду, что спросит о родителях, но, видимо, видит в моём лице, что говорить об этом я не стану. Так я держусь. Так живу.

Её взгляд теплеет.

— Ты помогаешь мне, — произносит она. — Значит, в глубине души всё-таки веришь в романтику.

— Мэгги пригрозила мне телесными повреждениями.

— То есть ты здесь из-за угроз Мэгги?

— Нет. Это моё странное желание быть рыцарем, — я откашливаюсь. — Кажется, я простыл.

— Лжец, — Люси тычет в меня пальцем.

Я перехватываю его и мягко опускаю на стол. Она не убирает руку, и это почему-то приятно.

— Думаю, ты тайный романтик, — говорит она.

— Обычный человек, — поправляю я.

— Тайный романтик, — повторяет Люси с улыбкой.

Я фыркаю. Она прячет ладонь под моей, наши пальцы едва касаются. Большим пальцем провожу по жирному пятну на тыльной стороне её кисти.

— Знаешь, Люси, если бы кто-то и смог убедить меня поверить в это, то именно ты.

Она улыбается в свой бокал с индийским пейл-элем, щёки заливает румянец.

— Просто силой воли.

Я слегка сжимаю её руку.

— Примерно так.

* * *

Спустя два кружки Люси берёт в руки ламинированное меню с расплывшимся пятном — то ли кетчуп, то ли следы чьей-то бурной ссоры у барной стойки. Ещё час назад она отдёрнула руку, а я тем временем тихо придумывал, как вернуть её обратно.

Это импульс, который я не спешу анализировать.

Она изучает меню с тем же сосредоточением, с каким NASA рассматривает снимки далёких планет.

— Знаешь, что мне нужно?

Я делаю глубокий глоток и думаю, заметит ли она, если я положу руку на спинку её стула. Что будет, если запутаю пальцы в её волосах? Я слегка пьян — и от алкоголя, и от её близости, и от запаха шампуня, и от этого чёртова зелёного платья.

— Джин-тоник и ещё две порции картошки фри?

— Да-а-а-а-а, — протягивает она, растягивая слово почти до шести слогов. — Хотя... нет.

— Нет?

— Мне нужно повеселиться, Эйден. Я никогда не веселюсь. Я всегда самый скучный человек в комнате.

— Это неправда, — возражаю я. — Мы видимся три вечера в неделю, и я могу гарантировать: я скучнее тебя.

Она не спорит, что уже честно.

— А что люди вообще делают для веселья?

— Слышал слухи о таком развлечении, как телевизор.

Она хмурится:

— Эйден, я серьёзно.

— Я тоже.

Она ерзает на стуле, колени задевают мои под столом, лицо открытое и жаждущее.

— Помнишь, как мы впервые заговорили? Когда я сказала, что не хочу пытаться?

Я киваю. Иногда мне кажется, что её голос прокрадывается в мои сны. Иногда, просыпаясь, я уверен, что она должна быть рядом, и слышу её смех.

— Помню.

— Сегодня я не хочу пытаться. Не хочу думать про неудачные свидания, про радиошоу или про... того придурка, что меня кинул сегодня.

Я усмехаюсь про себя, повторяя это слово мысленно.

— Хочу бросить монетку в музыкальный автомат и послушать «Thong Song». Хочу картошки, ещё пива и, может, даже шот. Шот, Эйден! Думаю, я ни разу в жизни не делала шот.

Она раскручивается, глаза становятся всё более сумасшедшими. Её смех уже на грани того, чтобы перейти в слёзы, и это начинает тревожить меня.

— Люси, ты…

— Всё нормально, — перебивает она и делает большой глоток пива. — Просто... пока все веселились, я мешала смесь для бутылочек и засыпала с книжкой про очень голодную гусеницу. Я пропустила ту часть жизни, когда можно быть идиотом без последствий. Наверное, я скучаю по этому... или идеализирую. Я в этом хороша.

Она зажимает переносицу, потом переводит взгляд на телевизор над баром. Там идёт старая игра местной бейсбольной команды начала девяностых. Кэл Рипкен⁴⁵ выходит со скамейки с поднятой шапкой, и толпа ревёт.

Люси вздыхает:

— Можешь меня игнорировать.

— Тебя невозможно игнорировать, — бормочу я.

— Что?

Я качаю головой:

— Ничего.

Она всё ещё с опущенными уголками губ, плечи чуть согнуты.

— Если хочешь веселья, — я сдаюсь и кладу руку на спинку её стула, кончиками пальцев скользя по обнажённому плечу, — там, в глубине, есть машина для Ски-бола⁴⁶.

Она бросает на меня недоверчивый взгляд:

— Ты шутишь?

Я медленно качаю головой.

Её лицо расплывается в улыбке, словно кто-то повернул ко мне солнце.

— Где? — спрашивает она, уже наклоняясь, чтобы заглянуть.

— Сначала еда, — говорю я, подталкивая её к прямой посадке двумя пальцами в плечо. — Потом Ски-бол.

* * *

— Эйден?

— Что? — бурчу я.

— Ты всегда так плохо играл в Ски-бол?

— Нет. — Я сверлю взглядом мигающий ноль на табло. Последний шар ушёл вообще в другую дорожку, а предыдущий оставил в щите вмятину, которая, кажется, надо мной издевается. — Это новый талант.

Всё из-за алкоголя... и из-за того, что её ноги, закинутые на край машины, плавной линией тянутся до подола платья. Кажется, ни одного мяча я так и не провёл мимо металлической преграды.

— Ты совсем не мастер, — замечает она, сосредоточенно посасывая коктейль через трубочку.

Она скрещивает ноги, и мяч с пандуса падает на пол. Люси сходит с места, наклоняется за ним, а я задерживаю взгляд на том, как ткань платья натягивается на её бёдрах.

Я сглатываю, допиваю пиво и отворачиваюсь к расписному лицу клоуна на машине. Он безмолвно судит меня своим пустым взглядом.

Я — клоун. Люси — запретный плод. Она ищет любовь. Счастливый конец.

Не измученного ведущего с кучей проблем.

— Вот, — она возвращается с мячом, ставит пустой бокал рядом с моим и обнимает меня сзади, переплетая наши пальцы.

Сердце глухо падает вниз.

— Э-э-э... — я остро ощущаю её тело за своей спиной. — Что происходит?

Она фыркает и пытается переставить мою застывшую руку:

— Исправляю твою технику.

— Мою технику?

— Да, — раздражённо отвечает она. Я не вижу её лица — она за моей спиной, словно кукловод, пытающийся направить марионетку. — Ты двигаешься неправильно.

— А ты-то что знаешь о технике Ски-бола?

Она заглядывает мне через плечо. В туфлях её висок почти касается моего. Если бы я наклонился, мог бы коснуться губами переносицы.

Обычно я держу себя в руках, но сегодня всё иначе — несколько бокалов и Люси рядом. Я смотрю слишком долго, думаю слишком много, ищу оправдания.

— Поверь, я знаю, — она проводит ладонями по моим бокам, и я сдерживаю стон. — Всё дело в бёдрах.

— Чёрт... Так?

— Именно.

Её руки скользят к талии, тепло пробивается сквозь тонкую ткань футболки. Она толкает меня вперёд, грудь прижимается к спине, а потом снова обнимает. Я чувствую запах шампуня, этот лёгкий металлический аромат, что всегда с ней. Вдыхаю резко.

Её лицо появляется у меня за плечом:

— Не ущипнула?

— Нет.

Я отчётливо ощущаю её между лопатками и в пояснице. Хочу просунуть руку, прижать сильнее, провести пальцами по обнажённой задней поверхности бедра. Переставляю ноги, и её пальцы сжимаются в кулак на передней части моей футболки. Я крепко зажмуриваюсь.

— Всё в порядке.

— Выглядит не очень.

— Я сказал — нормально. Так что ты говорила про бёдра?

— Ой... — её ладонь плоско ложится на мой живот, ногти словно рисуют карту его изгибов.

Там, где она касается, становится обжигающе тепло. Я перехватываю её руку, когда мизинец почти касается пуговицы моих джинс.

— Люси.

— М-м-м?

— Что ты делаешь?

— Ой... — её лоб опускается мне на плечо, вырывается тихий вздох. — Забыла, что хотела сказать.

Я краем глаза смотрю на наш стол: две пустые корзинки из-под фри, горка бокалов, тарелка от бургера, который она умяла. Далёкий уголок сознания подсказывает, что мы перебрали, но тело не хочет отпускать её.

— Кажется, ты пыталась показать мне, как правильно бросать в Ски-боле, — произношу медленно.

— Вот именно, — мурлычет она, прижимаясь ко мне между лопаток, и довольно издаёт короткий звук. — Ты хорошо пахнешь.

— Спасибо, — сжимаю её ладонь. — Ты тоже.

Чувствую, как она шумно вздыхает.

— Я это вслух сказала?

— Сказала.

— Отлично.

Она снова вздыхает, её ладонь скользит по моему животу.

— Ладно, бросаем шары.

Я фыркаю.

Ага, давай.

— Будь серьёзным, это важно.

— Конечно.

Она аккуратно вкладывает шар в мою ладонь, обвивает пальцы вокруг него, поправляет большой палец и положение кисти. Я пытаюсь захватить её палец в детской «войне больших пальцев», но она легко ускользает и неодобрительно щёлкает языком.

— Сосредоточься, — велит она, и, честно говоря, я бы с радостью это сделал, если бы мог. Но всё, что я ощущаю, — её прикосновения и один каблук между моих ног. Моя фантазия начинает рисовать совсем недетские сценарии.

— Значит, когда бросаешь шар, не размахивай рукой слишком широко, — её движения мягко оттягивают мою руку назад, затем плавно ведут вперёд по широкой дуге. Её тело скользит по моей спине, а по предплечьям пробегают мурашки. — Вот так. Видишь?

Я повторяю движение вместе с ней.

— Так?

Она кивает, волосы касаются моего бицепса.

— Именно так, — шепчет в ухо. — Попробуй.

Она отстраняется, я бросаю шар. Он снова бьётся о металлическую решётку, отскакивает и укатывается под один из кабинетов у окна.

— Похоже, я безнадёжный игрок в ски-бол, — бормочу.

— Да, у тебя действительно плохо получается, — соглашается она.

Я бросаю на неё взгляд с приподнятой бровью, а она улыбается так широко, что глаза превращаются в щёлочки. Моё притворное раздражение выбивает из неё смех, и что-то внутри меня от этого трещит.

— Ох! — восклицает она, лицо светится нетерпеливым ожиданием. Мне нравится такая Люси — лёгкая, без привычной тяжести на плечах. Мягкая, игривая. — Знаешь, что нам нужно сделать прямо сейчас?

— Выпить воды и заказать тебе ещё один бургер?

— Танцевать! — заявляет она, полностью проигнорировав мои слова.

Разворачивается и бодро цокает каблуками к музыкальному автомату. Делает вид, что выбирает песню, хотя там всего один трек, потом протягивает мне ладонь.

Я хлопаю её по руке, а она бросает на меня сердитый взгляд.

— Что?

Я опираюсь на музыкальный автомат рядом с ней, чувствуя, будто нахожусь под водой — всё плотное, вязкое, как густой сироп. Или я просто попал в её орбиту. Оранжевый свет подсветки делает её лицо сияющим.

— Мне нужны маленькие вещицы, — говорит она.

— Знаю. Ты для этого на шоу и работаешь.

— Нет, — вздыхает. — Монеты. Для автомата. Чтобы включить музыку.

— Ага. — Лезу в карман и достаю два четвертака.

— Спасибо, — строго отвечает она.

Бросает монеты в узкий слот, нажимает кнопки, прикусив язык. Начинается скрипичная партия, и по залу прокатывается одобрительный гул. Она снова протягивает мне руку.

— Я отдал тебе все свои четвертаки, — говорю.

— Мне не нужны четвертаки.

Я хлопаю её ладонь ещё раз.

— Перестань давать мне пятюни.

— Не могу удержаться, — бормочу. Она шевелит пальцами.

— Что? Чего ты хочешь?

— Я не могу танцевать под «Thong Song» одна, Эйден.

— Готов поспорить, что можешь.

Она топает ногой, я смеюсь. Где-то рядом Сиско поёт про «грудь, как грузовик, грузовик, грузовик». Кажется, я провалился в параллельную вселенную. Либо я слишком пьян, либо наоборот — слишком трезв.

— Эйден, — снова шепчет она, подходя ближе. — Потанцуй со мной. Пожалуйста.

— Люси, — тихо отвечаю. — Не заставляй меня публично танцевать под «Thong Song».

Она покачивает бёдрами в такт, нижняя губа чуть выпячена. Мне не стоит считать это сексуальным, но я всё равно именно так и думаю.

— Ладно, — стону, стараясь не улыбаться, когда она радостно чирикает, топает и поднимает руки вверх.

Подол её платья приподнимается на пару сантиметров. Я тяну его вниз и сцепляю руки за спиной.

— Я просто покачиваюсь, предупреждаю.

— Покачивания — это нормально, — быстро соглашается она, цепляясь за мою футболку и втягивая нас на середину липкого паркета размером два на два квадрата. Два бородатых мужика у бара переместились на высокий стол и всё ещё явно не понимают, что происходит.

Люси обвивает руки вокруг моей шеи и прижимает щёку к моему плечу. Через пару мгновений я кладу ладонь на её затылок, вплетаю пальцы в волосы. Мы медленно качаемся из стороны в сторону, совершенно не в такт музыке. На другом конце импровизированного танцпола двое подвыпивших парней в одинаковых ярких поло пытаются изобразить пьяный линейный танец.

— Знаешь, несмотря на то, что меня сегодня бросили, вечер всё равно получился неплохим, — Люси поднимает лицо, и я вижу только зелёные-зелёные-зелёные глаза.

Такие насыщенно-зелёные. Самые красивые глаза, что я видел.

— Думаю, это говорит твой третий джин-тоник.

— Ха! — фыркает она. — Тебе так сложно представить, что я могу веселиться с тобой?

— Мало кто назовёт меня хорошей компанией.

— Мне трудно в это поверить, — её взгляд лениво скользит по моему лицу.

Сердце бьётся в ладонях, за коленями, в горле — там, где её пальцы выводят лёгкие узоры на моей шее. Я пытаюсь понять, что она пишет, но понимаю — неважно. Главное, чтобы она не переставала.

Я глажу её спину и прижимаю ближе. Позволяю себе скатиться по скользкой дорожке привязанности, собирая эти моменты, чтобы сохранить их на завтра, когда придётся притворяться, что я не замечаю Люси, входящей в комнату.

— Ты хорошо танцуешь, — бормочу у виска.

— Это не танец, — сонно отвечает она.

— Тогда ты отлично качаешься.

Она невнятно мурлычет в ответ, и я только крепче обнимаю.

— Мне нужно проводить тебя домой, — вздыхаю.

— Что? — откидывается назад, надувая губы. Я улыбаюсь — чёртова милашка.

— Нет, — жалуется она.

Я заправляю прядь её волос за плечо.

— К сожалению, «Thong Song» закончилась.

На самом деле, песня стихла уже минуты две назад, но Люси этого не заметила, и я не собираюсь ей говорить.

— У тебя есть ещё монеты? — спрашивает она. Я качаю головой, и её плечи опускаются.

— В следующий раз, — говорю, ведя её к столу, всё так же держа за талию.

Мы оба чуть неустойчивы, но ей сложнее — эти дурацкие туфли балансируют на грани катастрофы. Она, покачиваясь, собирает вещи, успевает просунуть одну руку в рукав куртки, а остальное оставляет болтаться через плечо. Зевает, прижимая кулак к щеке.

Она выглядит очаровательно.

Я стою посреди бара и смотрю на неё, вдруг понимая, что пропал окончательно. Дело не только в том, как её ноги выглядят под тонкой тканью платья, или как нос морщится, когда она смеётся, или в её вечном оптимизме. Это всё вместе. Она умна, остра, щедра, открыта, прекрасна и добра. И ни одна из этих черт не стоит особняком — все они значат одинаково много.

Я помогаю ей надеть куртку, застёгиваю верхние две пуговицы, неловко возясь с мелкими застёжками. Костяшки касаются изгиба груди, и она резко вдыхает.

— Я провожу тебя домой, — говорю, медленно продвигаясь вниз по ряду пуговиц, надеясь, что к концу этой ненужной процедуры соберу остатки здравого смысла.

— Хорошо, — шепчет Люси, не двигаясь, и её нос касается моего.

Я отпускаю весь самоконтроль, словно воздушный шар, и наблюдаю, как он уплывает.

— Люси… — выдыхаю, тщетно пытаясь удержаться, если уж разум не помогает.

Она пьяна, как и я. Я не могу её поцеловать, даже если чёрт на плече орёт, подзадоривая проверить, так ли она сладка, как звучит. Пальцы дёргаются, и я отпускаю её куртку. Но, к несчастью, она всё так же близко.

— Я провожу тебя домой, — повторяю, надеясь, что хоть один из нас в это поверит.

Её веки смыкаются, и тёмные ресницы мягким веером ложатся на скулы. Кончик носа вновь задевает мой, и по телу, начиная с плеч, пробегает дрожь. От неё пахнет джином… и тёплым, почти домашним ароматом упрямого, уютного парфюма.

— Люси… — шепчу я.

Голос звучит так, будто я о чём-то прошу, хотя сам не знаю, о чём именно. Чтобы отпустила. Чтобы притянула ближе.

Кто-то задевает её сзади, и она, пошатнувшись, почти теряет равновесие, цепляясь пальцами за ткань моей футболки. Я обхватываю её за талию, ладонь скользит чуть ниже, и большой палец едва касается линии бедра.

— Эй, поосторожнее, — резко бросаю я через плечо идиоту за её спиной.

Люси утыкается лбом в мою грудь и тяжело опирается на меня. Выдохнув, я беру её пальто, закидываю его на руку и осторожно веду её к выходу. Она слегка покачивается, пока мы пробираемся сквозь толпу, и лишь на мраморных ступенях перед «Мошенничеством» я останавливаюсь.

Она смотрит на меня сонными, чуть затуманенными глазами; в лёгком наклоне головы читается немой вопрос.

Я опускаюсь на нижнюю ступень и, бросив взгляд через плечо, говорю:

— Запрыгивай.

— Что? — она моргает.

— В этих туфлях по брусчатке ты не пойдёшь. — Я чуть наклоняюсь вперёд. — Запрыгивай.

— На спину?

— Да.

— Ты упадёшь.

— Не упаду.

Она прикусывает губу, и мне приходится сглотнуть, чтобы сдержать тихий, глухой стон, рвущийся изнутри.

— Люси, я тебя не уроню. Давай, поехали домой.

— Могу и босиком пройтись, — неуверенно предлагает она.

— Ага, по улицам Балтимора в марте. Отличная идея. — Киваю вперёд. — Давай, садись.

— Ты командуешь.

— И не скрываю, — отвечаю я.

Она чуть смущённо отводит взгляд, но я замечаю, как она переступает с ноги на ногу.

— Ладно, — наконец соглашается она.

Люси обхватывает меня за плечи, прижимаясь животом к моей спине, её колено упирается в бок. Это либо лучшее, либо худшее из моих решений — потому что, поднимаясь, я хватаю её за крепкие, гладкие бёдра, и каждый шаг заставляет её шевелиться.

Она кладёт подбородок мне на плечо, довольно вздыхает и переплетает руки у меня на груди. Мне отчаянно хочется провести её ладонь ниже, под футболку, почувствовать тепло кожи о кожу.

— Хорошо, — тихо говорит она.

Можно ли умереть от ощущения женских бёдер? Пожалуй, да. Сейчас это кажется вполне вероятным.

— Да, — отвечаю я. — Хорошо.

«Струны сердца»

Комментарий от пользователя @ПридурокИзБалтимора78: «Поддерживаю петицию: “Струны сердца” должны выходить по субботам. Я обязан знать, что будет дальше».

Глава 18

Люси

Я просыпаюсь, уткнувшись лицом в диван, во рту пересохло, а головная боль масштаба небольшого европейского государства. На плечи аккуратно наброшено одеяло, на ногах — носки. Аплодирую своей пьяной версии за предусмотрительность: всё же удалось устроиться поудобнее, прежде чем отключиться прямо в гостиной.

Воспоминания о вчерашнем всплывают обрывками. Я сижу одна в ресторане. Женщина и её суп. Эйден Валентайн, бегущий по тротуару в ореоле жёлтых уличных фонарей. Крошечный бар с липким полом и музыкальным автоматом в углу. Ски-бол. Мои руки на его шее. Улыбка Эйдена, медленно, шаг за шагом расползающаяся по лицу. Широкая ладонь, сжимающая моё голое бедро.

Моргаю — и меня будто окатывает ледяной водой. Подушка подо мной вдруг шевелится и издаёт недовольный звук. Я визжу, теряю равновесие и с глухим стуком сползаю на пол.

Над краем дивана появляется лицо Эйдена — волосы восхитительно взъерошены, глаза прищурены, на щеке — вмятина от подушки. Мы застываем, глядя друг на друга, секундную вечность в сонном замешательстве.

— Люси? — он трёт затылок, и волосы встают ещё более хаотично.

Его взгляд скользит вниз, к моим ногам, всё ещё спутанным в одеяле, которое, похоже, затянулось вокруг моей талии как петля. Он моргает медленно, с трудом фокусируя взгляд.

— Ты в порядке?

В порядке настолько, насколько вообще можно быть, проснувшись распластанной на мужчине, который, между прочим, должен помогать мне искать мою единственную любовь.

— В порядке, — выдыхаю тоненьким голосом и принимаюсь выбираться из плена флиса.

Не помню момента, когда решила превратить Эйдена в подушку.

Он снова щурится, моргает, а я думаю, что несправедливо быть настолько милым сразу после пробуждения.

— Ты сама попросила меня остаться, — поясняет он сиплым от сна голосом, протягивая руку, чтобы помочь распутать этот чёртов узел. — А потом затащила на диван. Ты… пугающе сильная.

Смущение обжигает от шеи до щёк. Я в ужасе. Даже хуже — в панике. Я знаю, что в нетрезвом виде становлюсь чрезмерно ласковой: Грейсон называет меня «монстром обнимашек».

Возможно, моё тело просто компенсирует хронический дефицит прикосновений. Но никогда раньше это не становилось проблемой… до того момента, как я, словно морская присоска, прилипла к Эйдену Валентайну.

Освободившись от одеяла, швыряю его ему на колени и отступаю к другому концу гостиной.

Мне нужно пространство. И подробнейший отчёт о том, что ещё происходило прошлой ночью. Обрывки слишком туманны. Медленный танец в темноте. Мои пальцы в его волосах. Любопытство — хороши ли на вкус его губы так же, как я думаю. Я, прижимающая его к дивану. Мои губы у впадинки его шеи, тихий шёпот: «Останься, пожалуйста, ты отличный…»

— Господи.

Его пальцы в моих волосах, низкий, убаюкивающий голос: «Хорошо».

— Я тебя целовала? — срывается у меня. Перед глазами — размытая картинка: наши носы едва касаются, желание поцеловать его… а потом пустота.

Эйден продолжает моргать — сонный, взъерошенный, в белой тонкой футболке, под которой угадывается линия плеч. Он касается ладонью золотой цепочки на шее, и мышцы на руках перекатываются, отвлекая моё внимание.

— Что? — переспрашивает он.

— Я тебя целовала? — повторяю медленнее, пытаясь придать голосу спокойствие, которого нет.

Уголки его губ предательски дёргаются. Я готова метнуть подушку в эту ухмылку.

— Нет, — отвечает он, откидываясь на спинку дивана, широко раскинув колени и зевая так, что я, кажется, издаю странный звук.

Слишком много кожи. Слишком много мышц. Мой привычный иммунитет к подобным вещам бесследно исчез.

— Но приятно знать, что ты об этом думала.

— Эйден, — одёргиваю я его.

Неясно, за что именно. Может, за то, что прав. Я ведь думала. Иногда. Пару раз. Ну… максимум семь.

— Люси, — в тон мне отвечает он, в глазах пляшет смех.

— Не флиртуй со мной.

Утренний свет, прорывающийся сквозь витражи на фасаде моего дома, мягко размывает его привычные защитные барьеры.

Он смотрит на меня с ленивым весельем:

— Я уже флиртую с тобой.

— С каких пор?

— С тех пор, как сделал не слишком прозрачный намёк на оральную хирургию. Плюс-минус пару часов.

— Правда? — я даже моргаю от неожиданности.

Он кивает, снова зевая, а потом, напряжённо обмякнув на диване, добавляет:

— И ты флиртуешь в ответ.

— Я? — хмурюсь я.

Он снова кивает. И я невольно думаю о том особом тепле, которое чувствую каждый раз, заходя в его любимую кабинку в «Струнах сердца». О том, как жду его появления. О лёгком адреналине, когда поддеваю его за вездесущие толстовки и тёмные джинсы, за стикеры с напоминаниями, за безнадёжный музыкальный вкус. Он дважды поставил Hoobastank⁴⁷. И я уверена — это не случайность.

— Может, нам стоит… перестать? — предлагаю.

Он смотрит прямо, лицо трудно прочесть:

— Да. Наверное, стоит.

— Потому что мы несовместимы, — торопливо поясняю. — Потому что я ищу серьёзные отношения, а ты…

— А я не создан для отношений, — заканчивает он сухо.

Скорее, просто боится в них вкладываться, чем неспособен, но ладно. Старые раны. Не мне судить.

— Это просто увлечение, — продолжает он. — Мы слишком много времени проводим вместе. Пройдёт.

— Да, — соглашаюсь, стараясь игнорировать разочарование, пылающее на щеках. — Перестану, если и ты перестанешь.

— Это так не работает, — фыркает он.

Приподняв бровь, он, словно крупный хищник, произносит:

— Ещё как работает. Перестанешь заплетать волосы в кабинке — и я перестану флиртовать с тобой.

— Заплетать? — возмущаюсь. — Я просто убираю их назад.

— Перестанешь — и всё, — повторяет он с оттенком приказа.

Где-то на краю памяти всплывает:

«— Ты командуешь».

«— И не скрываю».

Грудь стягивает, я остро ощущаю каждый открытый участок кожи. Наверняка выгляжу как енот после ночной драки за корку пиццы, но он смотрит на меня так, будто я — редкий контрабандный кофе в жестяной банке из-под печенья.

— Люси, я… — начинает он.

— О, королева ночи! — грохочет голос из кухни. Я зажмуриваюсь и мысленно ругаюсь. Грейсон. — Я пришёл за полным отчётом! Без купюр!

Мне нужен замок на заднюю дверь. И защита от взлома. Или вообще переехать в Пуэрто-Рико. В мечтах я уже растянулась на шезлонге с холодным коктейлем в руке. Рядом — загорелое тело, тёмные волосы, щетина, золотая цепочка на шее.

Чёртовы шоты вчера.

— Не кричи, пап, — доносится голос Майи.

И я окончательно готова умереть от стыда перед дочерью.

— Я знаю, тебе интересно, милая Майя, — отвечает он. — Не нужно делать вид, что тебе всё равно. Ты ещё не подросток, можешь проявлять энтузиазм. Это не… ого.

Грейсон влетает в гостиную и замирает, держа в руках яблоко из фруктовой корзины. Его взгляд скользит от меня в коротком зелёном платье к Эйдену, растянувшемуся на диване, и возвращается обратно. Глаза задерживаются на куче одеяла у него на коленях — и на лице Грейсона расползается довольная улыбка.

— Чёрт возьми, — выдыхает он.

Из-за его руки выглядывает Майя. На ней шляпа-федора⁴⁸ с защипом спереди, а по челюсти — нарисованная тушью щетина. Похоже, моей тушью. Кудри собраны в строгий пучок под шляпой, у пояса — хлыст. И я, конечно, напрочь забыла про день косплея.

Грейсон тут же прикрывает ей глаза ладонью, будто только что застал меня верхом на Эйдене.

— Папа, — вздыхает Майя, — ты испортишь мне макияж.

— Грейсон, — говорю я, — не веди себя, как идиот.

Эйден встаёт. Одеяло скомкано в его руках, в лице — немой вопрос.

— Эм… привет? — произносит он.

Он слегка морщится, и мне приходится прятать улыбку в кулак. Ну хоть я не одна выгляжу смущённой. Майя тянет Грейсона за руку, пока не освобождается из-за его пальцев. Эйден растерянно моргает, а я замечаю, как его взгляд скользит по шляпе, «бороде» и хлысту на поясе.

На его сонном, но безупречно красивом лице появляется улыбка.

— Доктор Джонс, — кивает он.

Майя светится от счастья, и внутри у меня что-то предательски сжимается.

— Ты тот, кто был с мамой вчера? Уильям? — уточняет она. — Вы ночевали вместе?

— Это не Уильям, — с удовольствием сообщает Грейсон. — Но похоже на ночёвку, не так ли?

Эйден перекладывает вес с ноги на ногу, на удивление спокойный при таких вопросах. Я-то думала, допрос двенадцатилетней девочки заставит его смутиться, но он лишь спокойно впитывает происходящее.

На нём футболка… и эти руки. Мускулистые, загорелые. Обуви на нём нет, и я понимаю, что он снял её ещё прошлой ночью, прежде чем я затащила его на диван. На ногах — разные носки: один синий, другой ярко-красный. Забавно.

— Кто ты тогда? — спрашивает Майя, явно позабыв о такте.

— Я — Эйден, — отвечает он просто и бросает на меня взгляд, который я не умею расшифровать.

Затем швыряет одеяло на диван и делает пару шагов вперёд:

— Приятно наконец познакомиться. Твоя мама много о тебе рассказывала.

— Узнаю голос, — медленно произносит Майя, приподнимая шляпу и прищуриваясь. — Ты — Эйден Валентайн.

— А ты — Майя, автор грандиозных планов. Не думала о работе на радио? — с лёгкой улыбкой отвечает он.

— Я, вообще-то, думаю об археологии, — серьёзно парирует она.

Эйден смеётся — низко, тепло, немного хрипло, с сонными нотками.

— Вижу, — говорит он.

Майя подпрыгивает на носочках, готовая выложить нам весь свой десятилетний план. Но рот, едва открывшись, тут же захлопывается. Её глаза сужаются и скользят ко мне. С этой нарисованной щетиной она так похожа на Грейсона, что я с трудом сдерживаю смех.

— Подожди, — говорит она. — Что Эйден Валентайн делает в нашей гостиной?

— Да, — подхватывает Грейсон. — Отличный вопрос.

Эйден переводит взгляд на меня. Я пожимаю плечами и чуть подаюсь вперёд.

— Хочешь остаться на завтрак? — спрашиваю.

* * *

Я поднимаюсь наверх и переодеваюсь в старый свитшот и поношенные фланелевые штаны. Когда возвращаюсь на кухню с бутылочкой ибупрофена, Эйден задерживает на мне взгляд.

— Что? — спрашиваю я, наблюдая, как его губы медленно изгибаются в улыбке.

Его улыбки почти всегда чуть асимметричны: нижняя губа тянется сильнее влево, словно это выражение лица ещё не стало привычным. Когда он берёт у меня бутылку, кончики его пальцев слегка касаются моих. Я дёргаю руку, будто обожглась, и прячу её в рукав свитшота.

— Что? — повторяю.

— Ничего, — отвечает он, пересыпая в ладонь две таблетки и запивая их. Я невольно слежу за движением его кадыка. — Ты хорошо выглядишь. Это мило.

— Я не милая, — хмурюсь я.

— Очень милая, — парирует он.

Я закатываю глаза и направляюсь к холодильнику.

— Ты тоже флиртовала, — добавляет он.

И, возможно, он прав.

Эйден садится за стол с Майей и Грейсоном, а я сную по кухне: похмелье сжалось до тупой боли в затылке, и меня охватывает жгучее желание приготовить что-то жирное.

Жарю блины, яйца и столько бекона, что хватило бы на небольшую армию, ставлю вариться кофе. Их негромкие голоса обволакивают меня, и те кусочки меня, что вчера распались, когда я сидела одна в ресторане, начинают сшиваться обратно.

Эйден начал это ещё прошлой ночью, когда окликнул меня на пустой улице; теперь же тихий утренний разговор за кухонным столом завершает работу.

Это мой дом. Мои люди. Это главное. У меня есть вся любовь, которая нужна.

— Он не пришёл? — восклицает Грейсон, когда Эйден рассказывает ему, надеюсь, сильно сокращённую версию вчерашнего вечера.

Я ставлю тарелку с беконом в центр стола и сажусь рядом.

— Не пришёл, — подтверждаю. — Извини, Грэй, но ты выбираешь мне идеальных мужчин не лучше, чем я сама.

— Можно я попробую? — спрашивает Майя, постукивая Эйдена по руке, чтобы он подал ей тосты.

Он без лишних слов передаёт тарелку, и внутри у меня что-то тихо щёлкает.

— Могу я выбрать тебе следующее свидание, мам?

— Не думаю, малышка, — отвечаю я, откусывая бекон.

— Что? Почему нет? — возмущается она.

— Думаю, ты и так уже сделала своё, — говорю я, а она бурчит что-то про несправедливость.

— Кто тогда? Ты? — в её голосе слышится сарказм.

— Думаю, твоя мама доказала, что она ужасна в выборе кавалеров для свидания, — вставляет Грейсон, тянусь за вареньем.

— Может, это семейное проклятие, — вздыхаю я. — Плохой вкус.

Майя задумчиво отпивает сок.

— А как насчёт Эйдена? Он мог бы выбрать твоё следующее свидание.

Я давлюсь кофе. Это последнее, чего я хочу. В голове, помимо похмелья, вертится странная мысль о влюблённости.

Эйден замирает.

— Не думаю, что я подхожу, — говорит он.

— Разве ты не ведущий шоу? — прищуривается Майя.

Он медленно кивает.

— Тогда логично, что ты должен выбрать следующее свидание.

Грейсон с интересом переводит взгляд с него на меня. Мне хочется пнуть его под столом.

— Да, — соглашается он. — Логично.

— Может, я вообще больше не хочу ходить на свидания, — заявляю я. — Может, завязываю с шоу.

Стол звенит от удара.

Эйден морщится:

— Извини. У меня был… кашель, — он запоздало сжимает кулак и кашляет в него.

Грейсон рядом издаёт странный звук. Эйден кладёт руку обратно на стол и берёт вилку.

— Ты бросаешь шоу?

Я бы не хотела. Я всё ещё мечтаю, чтобы хотя бы одно свидание удалось. Но мысль о том, что Эйден займётся его организацией, вызывает лёгкую тошноту, особенно после утреннего пробуждения с лицом в его футболке — он, наверное, до сих пор носит отпечаток моего носа на груди.

— Нет, — вздыхаю я. — Я не хочу подводить «Мистера Шину».

Эйден медленно моргает и тычет вилкой в блин.

— Я могу выбрать твоё следующее свидание, — произносит он.

В животе предательски ёкает.

— Тебе не обязательно. Я уверена, что смогу найти хотя бы одного человека в Большом Балтиморе, который не…

— Идиот? — подсказывает он.

— Да. Думаю, найду кого-то с… ну, не-идиотскими качествами.

— Ты считаешь, что я не справлюсь? — в его голосе слышится обида.

— Справишься. Но это не «Американские гладиаторы», Эйден. Найти мне пару не так сложно.

Хотя, судя по моей статистике, ещё как сложно.

— Ладно. Я выберу тебе новую пару, — произносит он с такой интонацией, будто бросает вызов, челюсть сжата, глаза сверкают. — И, кстати, я бы порвал всех в «Американских гладиаторах».

Я видела его руки — вероятно, смог бы.

— Принято, — отвечаю, не вполне понимая, во что мы ввязались.

Грейсон хлопает в ладоши:

— Решено. «Шоссе Люси к счастью»…

— «Дорога к любви», — устало поправляю я.

— …продолжается! — улыбается он, взъерошивая мне волосы. — Горжусь тобой, мой маленький паровозик⁴⁹.

— Отлично, — Эйден щёлкает зубами, откусывая кусок бекона, лениво облокотившись локтем о стол.

Его тело расслабленно, сутулое в мягком утреннем свете.

— Отлично, — огрызаюсь я в ответ, сама не понимая, что именно меня раздражает. Майя и Грейсон выглядят чересчур довольными собой. — Вам двоим не пора на ваше косплей-шоу?

— О, чёрт, — Грейсон отталкивается от стола и тянется через кухонный остров за шляпой Майи. — Пошли, Майя, тебе наверняка нужно спасать какой-нибудь кристальный череп.

— «Королевство хрустального черепа⁵⁰» — худший фильм из всех, — стонет она, проходя мимо и похлопывая меня по макушке. — Пока, мам.

И бросает в сторону Эйдена робкий взмах рукой:

— Пока, Эйден Валентайн.

Эйден улыбается чуть насмешливо. Странная жёсткость, что была в нём минуту назад, растворяется. Теперь он просто выглядит уставшим. Я вспоминаю, как он как-то говорил, что он не утренний человек.

— До встречи, Инди, — машет он Майе.

Она смеётся и выскакивает за дверь, а Грейсон скрывается следом. Кухня погружается в тишину.

— Мне пора, — медленно произносит Эйден, глядя на край своей тарелки.

Я-то чувствовала себя нормально, когда мы проснулись, но теперь последствия вчерашних… мягко говоря, сомнительных решений накатывают обрывками смазанных воспоминаний.

Помню, как уговаривала его потанцевать под «Thong Song», как обвивала его на рампе для ски-бола, как подпрыгивала у него на спине, пока он нёс меня домой.

М-да.

Я кривлюсь.

Решаю задвинуть всё это куда подальше в глубины памяти — разберусь потом. Отодвигаю стул. Эйден делает то же, собирает грязную посуду и относит её в раковину.

— Прости, что так тебя… таскала, — тихо говорю, пока он смывает сироп с вилок и аккуратно ставит их в посудомойку.

Замечаю, что он ставит вилки зубьями вверх — как и положено. Мой несчастный, но упрямо растущий внутренний краш снова даёт о себе знать.

— И спасибо, что составил мне компанию прошлой ночью.

— Не нужно меня благодарить, — отвечает он. Закрывает посудомойку, вытирает руки о полотенце с надписью «Оботрись хорошенько». — И извиняться тоже не надо.

— За то, что так тебя мучила?

Пол-улыбки.

— Я люблю женщин, которые могут такое со мной провернуть.

Я прикусываю щёку, чтобы не выдать улыбку.

— Кажется, мы договаривались без флирта.

— Да-да, помню, — он складывает полотенце в аккуратный прямоугольник и вешает его на ручку посудомойки. — Буду пай-мальчиком.

Мы замираем по разные стороны кухни. В памяти всплывает картинка из ночи: Эйден застёгивает на мне пуговицы куртки, костяшки пальцев едва касаются груди сквозь плотную ткань. Взгляд — голодный, губы приоткрыты.

Я совсем не уверена, что хочу, чтобы он вёл себя «хорошо».

Эйден постукивает ладонями по спинке стула, и я выныриваю из мыслей.

— Увидимся в понедельник на станции, — говорит он, и мне кажется, что лёгкая неохота в его голосе не плод моего воображения. — Постараюсь найти тебе свидание.

Я киваю. Таков был план. Всегда был. Никаких причин для разочарования. Но ощущение, что я выпускаю из рук что-то важное, не отпускает.

Вчера я увидела настоящего Эйдена, и теперь мне хочется большего. Но нельзя. Не стоит.

— Конечно, — отвечаю, сглатывая тяжесть в горле. — Я там буду.

— Ладно. — Он не двигается. — До встречи.

Я снова киваю. Удивительно, как у меня ещё не отвалилась голова.

— Да.

— В понедельник.

— Угу.

— Пока. — Он проводит ладонями по волосам.

— Давай.

Он стоит напротив, не делая ни шага. Смотрит внимательно, нахмурив брови, в сосредоточенной тишине. Сжимает шею сзади — так же, как на работе, когда что-то обдумывает. Выдыхает и делает шаг назад, словно натянутая между нами нить мешает уйти.

— Всё, я ухожу.

— Ходят слухи об этом, — улыбаюсь я, скрестив руки.

Он улыбается в ответ, и всё его лицо меняется: жёсткие линии смягчаются, появляется тепло. Он медленно выходит из кухни в гостиную, украдкой поглядывая на меня. Я ловлю себя на том, что наблюдаю, как он двигается в моём доме.

— Спасибо за завтрак, — говорит он, натягивая ботинки.

— Без проблем.

— Ну… увидимся в понедельник, — повторяет он.

— Вон из моего дома, — смеюсь я, пока он хватает пальто.

Эйден закатывает глаза и исчезает за дверью. Щелчок замка — и я опускаюсь обратно на стул. Провожу пальцами по уголкам губ — они всё ещё болят от слишком широкой улыбки.

Телефон «Струн сердца», забытый на столе, оживает от входящего сообщения.

Эйден: «Пока».

Я громко смеюсь.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «С возвращением в „Струны сердца“, Балтимор. Мы скучали по тебе на выходных».

Люси Стоун: «И по вам, дорогие слушатели! С вами жизнь веселее».

Люси Стоун: «Чем занимался в выходные, Эйден?»

Эйден Валентайн: «Да так… накопилось немного дел».

Люси Стоун: «Что-нибудь весёлое?»

Эйден Валентайн: «О, да. Даже очень. А у тебя, Люси?»

Люси Стоун: «Знаешь, да, я тоже неплохо повеселилась».

Глава 19

Эйден

Хорошо.

Как раз то самое напоминание, которое мне сейчас нужно. Мне необходимо, чтобы всё было изложено предельно ясно, чёрным по белому: Люси пришла сюда, чтобы найти себе пару. Кого-то, кто сможет дать ей всё, чего она достойна. Она не держалась за меня прошлой ночью просто так, не для медленных танцев в барах и не ради сомнительных уроков ски-бола от эмоционально недоступных мужчин. Я поклялся, что больше не позволю любви причинить мне боль, и это не пустые слова. Мне и одному неплохо.

Но Люси нужна встреча. Значит, я найду ей кого-то.

— Дай мне телефон, — говорю я Люси, как только начинается первый рекламный блок.

Сегодня у меня отвратительное настроение, и виню я в этом нескончаемую череду скучных кандидатов. Я обязан выбрать ей следующее свидание, а все, кто звонил, — либо неуклюжие простачки, либо самодовольные типы. Похоже, единственный способ выбрать кого-то подходящего — это бросить дротик в стену и надеяться на удачу. Никто из них не дотягивает.

Она моргает, подбородок у неё на коленях, руки обвиты вокруг них.

— Что ты сказал? — уточняет она.

— Мне нужен твой телефон, — повторяю я.

— Я слышала, — она отмахивается, — но что это за тон?

— У меня нет никакого особого тона, — бурчу я.

— У меня двенадцатилетняя дочь. Я прекрасно знаю, о чём говорю, — замечает она, подтягивая ноги под себя.

Сегодня на ней свободные джинсы с дыркой на бедре и поношенная футболка, под которую мне ужасно хочется скользнуть руками.

Я проснулся утром всё ещё в плену сноведений, от которых в памяти остались лишь руки, цепко державшие меня, прерывистые вдохи и россыпь веснушек на её плече. Её смех обвивал меня, как лёгкий дым, а губы были совсем близко. Под душем я стоял долго.

— Эйден, — рявкает она. — Зачем тебе мой телефон?

Я откашливаюсь и стараюсь придать лицу нейтральное выражение, чтобы оно не выдало: «Я мечтаю о тебе без одежды».

— А это важно?

— В некотором смысле — да.

Я фыркаю, и её губы складываются в усмешку.

Она поднимает подбородок:

— Попроси вежливо — и я дам.

Мой мозг слышит только последние четыре слова и зацикливается на них. Наша новая договорённость «никакого флирта» оказалась куда сложнее, чем я ожидал. Щёлкнув шеей, я пробую снова:

— Можно взглянуть на твой телефон, пожалуйста?

Она протягивает мне личный аппарат. Я тупо смотрю на экран. На обоях — фото её и Майи с гигантским комком розовой сахарной ваты на бейсбольном матче. Люси в надвинутой назад кепке, смеётся так, что глаза сжаты в щёлки. Вата прилипла к носу.

— Не этот, — говорю я, откладывая телефон.

Как только экран гаснет, я снова касаюсь его, чтобы увидеть снимок.

— Мне нужен «телефон Струн сердца».

Её взгляд сужается.

— Зачем?

— Хочу посмотреть сообщения, — объясняю я, стараясь держать себя в руках. — Может, там найдётся кто-то стоящий.

— Ох… — её лицо напрягается. — Нет.

— Нет?

Она аккуратно заправляет за ухо прядь волос; сегодня они распущены, не заплетены в косу.

— Нет. Там нет никого интересного. Я перестала их читать.

— Правда?

Она кивает:

— Я даже больше не включаю тот телефон.

Это ложь. Я слышал, как он звенел всю ночь в эфире.

Я изучаю её лицо: напряжённая осанка, взгляд то и дело уходит влево. Не думаю, что в Балтиморе найдётся кто-то хуже Люси во лжи.

— Что ты скрываешь?

— Я? — Она делает вид, что удивлена.

Её пальцы тянутся к мочке уха, словно по привычке почесать маленькую серьгу-гаечку, но она тут же отдёргивает руку и кладёт её на колени.

— Говорю же, в сообщениях нет ничего стоящего. Зря потратишь время.

Теперь мне хочется получить этот телефон ещё сильнее.

— Люси.

— Да, Эйден?

— Дай мне телефон, пожалуйста.

— Нет.

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как эта женщина пробуждает во мне упрямство на уровне за который я мог бы попасть в книгу рекордов.

Я хватаюсь за подлокотник её кресла, разворачиваю его, и её колени упираются в мои.

— Отдай.

Она скрещивает руки на груди, не двигаясь.

— Можно по-хорошему, а можно по-плохому, — говорю я.

— Ладно, Джон Уэйн⁵¹. И что ты собираешься…

Я подхватываю её за талию, наклоняю и перекидываю через плечо. Стул скрипит, Люси визжит мне в ухо. Я выуживаю выданный станцией телефон из заднего кармана — словно срываю яблоко с ветки.

— Эйден! — она задыхается. — Что ты творишь?!

Держу её извивающееся тело, пока она втыкает колено мне в живот. Охнув, перехватываю и открываю телефон. Первые три сообщения вызывают у меня закатывание глаз.

— Он серьёзно? «У тебя есть пластырь? Я только что разбил колени, падая на тебя». — Принципиально удаляю. — Бред.

Люси обмякает у меня на плече, с выдохом признавая поражение.

— И не думай, что я не заметил твою ложь про отключённый телефон, — говорю я.

Она бормочет что-то себе под нос. Сообщения в основном унылы, как и звонки: дешёвый пикап, странные предложения. Пара добрых слов от слушателей. Но внизу — там я по-настоящему закипаю.

— Это что за чёрт? — вырывается у меня.

Люси пытается вывернуться, но моя рука крепче обхватывает её талию. Она опускает подбородок на мою голову, руки бессильно свисают.

— О чём ты? — спокойно спрашивает она.

— Ты прекрасно понимаешь. — Листаю дальше, и всё только хуже. — Это что? Тебе угрожают?

— Нет, это просто…

— «Заткнись, — читаю я, голос дрожит, — пока кто-нибудь не заткнёт тебя силой».

— Ну… может, слегка угрожают. Но я больше не включаю тот телефон. Честно. Большинство сообщений — это… комментарии о том, как глупо я звучала в эфире, — она смеётся, но смех выходит фальшивым: слишком высоким, слишком натянутым. — Должно быть, у Эллиота много друзей.

Дверь студии открывается, и в комнату заглядывает нахмуренная Мэгги. Люси всё ещё висит у меня на плече.

— Оригинальный способ провести рекламную паузу, — комментирует она.

Люси отталкивается, я ставлю её на пол, всё ещё листая сообщения. В её почтовом ящике сотни писем, и половина — откровенно неприемлемые. Хуже всего, что все они прочитаны. Она смотрела на этот мусор.

— Эйден, — продолжает Мэгги, — ты сегодня собираешься вернуться в эфир?

Не отвечаю на её сарказм и протягиваю телефон ей.

— Я думал, ты настроила фильтры на этом аппарате.

— Это не проблема, Эйден, — фыркает Люси.

— Это огромная чёртова проблема, — срываюсь я.

Она вздрагивает, и я глубоко выдыхаю:

— Прости. Так быть не должно.

Мэгги выхватывает телефон, пролистывает экран:

— О чём ты? — спрашивает тихо.

Через минуту бурчит:

— Включи что-нибудь, а то у нас «мёртвый эфир».

Я фыркаю и автоматически нажимаю на пульт. В наушниках звучит металлический голос Шанайи Твейн⁵².

— Давно это длится? — спрашивает Мэгги, глядя на Люси.

Люси трёт мочку уха:

— Пару дней, — бормочет.

— Дней?! — я не сдерживаюсь, голос срывается, и она снова морщится.

Я начинаю тереть грудь тыльной стороной ладони, ощущая холод цепочки на шее.

— Ты получаешь такие сообщения уже несколько дней?

Неужели всё началось в баре? Когда она сидела одна в ресторане? Сидела и читала это? Люси на мгновение ловит мой взгляд, затем уводит глаза к пачке мятных конфет, что у неё в руках. Достаёт одну.

— Наверное, мои слова про «минимальные усилия» со стороны партнёров кого-то задели, — тихо признаётся она.

— Эйден говорил куда более резкие вещи, — сухо замечает Мэгги, не отрываясь от телефона и хмурясь. — Вспомни хотя бы, как он в прямом эфире обозвал кого-то дураком.

— Это было всего один раз, — мямлю я, хотя понимаю, что она права.

В эфире я и правда не раз сболтнул глупости, но никто прежде не грозился «заткнуть мне рот».

Мэгги тяжело вздыхает, гасит экран телефона и тихо говорит:

— Ладно, урок усвоен. Больше никаких сообщений. Прости, Люси, что тебе пришлось с этим столкнуться.

Люси лишь пожимает плечами:

— Меня не трогает хрупкое мужское эго. — Она бросает на меня взгляд. — Без обид.

— Никаких обид, — отвечаю я.

Внутри всё ещё бурлит злость — крепкая, как глоток виски, от которой кружится голова.

— Мы можем пожаловаться? Может, устроим им маленький фейерверк?

Улыбка трогает её губы, и злость немного стихает.

— Никто не должен слать тебе подобное дерьмо.

— Я сама с этим разберусь, — уверенно заявляет Мэгги.

— Но я…

— Я сказала, разберусь, — перебивает она стальным тоном. — И, поверь, это доставит мне огромное удовольствие. Решить эту проблему — значит сделать этот месяц в тысячу раз лучше. — Она щёлкает меня по лбу. — А теперь марш в эфир. Если злость не пройдёт, дам тебе бейсбольную биту — развлечёшься с тем диваном на задней парковке.

— Он всё ещё там?

— Да. Еноты его обожают.

Мэгги уходит, оставляя за собой шёлковый след аромата, идеальную прямую линию волос и звонкий перестук каблуков. Перед моим лицом возникает шоколадка.

— Конфетку? — спрашивает Люси.

Я беру и кладу в рот. Она протягивает ещё одну.

Я беру и вторую.

— Почему ты ничего не сказала? — спрашиваю уже с третьей шоколадкой во рту. Злость постепенно отступает в тень.

Люси пожимает плечами:

— Потому что для меня это не было чем-то важным.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она прикрывает его ладонью. Брови у меня взлетают вверх.

— Именно для меня это не было важным, Эйден. Это не первый раз, когда я получаю нежелательные комментарии от мужчин. Ты серьёзно думаешь, что, будучи женщиной-механиком, я с таким не сталкивалась?

Она убирает руку.

— Многим мужчинам не нравится, когда женщины лезут в их машины. Но мне плевать на их мнение. Я в порядке.

— Ты уверена?

— Да, — спокойно отвечает она, закидывая в рот мятную шоколадку и улыбаясь.

Я вглядываюсь в её лицо, пытаясь уловить хоть тень сомнения, но вижу лишь яркий взгляд, румянец на щеках и губы, от которых я теряю голову. Она тянется к наушникам.

— Нам, наверное, стоит перестать крутить Шанайю Твейн.

— Всем нравится Шанайя Твейн.

— Но не одна и та же песня три раза подряд, — усмехается она.

— Спорный момент.

Неохотно возвращаюсь к звонкам. Они стали немного лучше, чем в начале эфира, но не сильно: большинство пытается доказать Люси, что она не права, или же рассказывает свою печальную историю. Кажется, сегодня мы — самое унылое шоу на волне, и я всё чаще думаю: а вдруг Люси после этих двух неудачных свиданий просто махнёт рукой?

Одна мысль о том, что я снова останусь в кабинке один, слушая, как Шарлин заказывает шесть яичных роллов, потому что до сих пор не поняла, что это не китайский ресторан, заставляет меня схватить ещё одну мятную шоколадку. Без Люси — без конфеток. Без её каракулей на полях блокнота с надписью «Лицо попроще». Без мёдового голоса у уха. Без аромата ромашек и моторного масла.

Без тех мимолётных прикосновений, которые я выдаю за случайность.

Если Люси решит, что всё закончено, я, скорее всего, больше её не увижу.

— Похоже, Эйден забыл, где он и что делает, — Люси тыкает меня ручкой «Струн сердца», и я понимаю, что провалялся в своих мыслях почти весь эфир. — Добро пожаловать на «Струны сердца». Спасибо, что позвонили.

Она широко раскрывает глаза, глядя на меня. Я отвечаю тем же.

«Что?»

Она наклоняет голову.

«Что?»

Я киваю: «Всё нормально».

Кроме чувств, которых не должен испытывать, снов, которых не должен видеть, и оправданий, которых не должен придумывать. Мне нравится Люси. Нравится так, что в груди будто туго затянут ремень — дышать трудно, когда её нет рядом. Я строю планы, которых не должен строить.

Люси смеётся, и это вырывает меня из мыслей. Парень на линии сказал что-то глупое, и она светится, как фейерверк.

— Худшая шутка, что я слышала, — произносит она, но всё равно улыбается.

Смотрит на меня из-под лобья, и улыбка постепенно гаснет. Всегда так — я заставляю её улыбку исчезать. Хмурюсь.

— И это многое значит, потому что я не уверена, что Эйден вообще умеет шутить.

— Умею, — бурчу я.

Не часто, но бывает. Парень на линии — Оуэн, Оливер… что-то на «О» — говорит Люси, что у неё красивый смех, и я замечаю, как её щёки наливаются румянцем.

Я чувствую себя ревнивым ребёнком, который прячет любимую игрушку в углу класса.

— У тебя есть причина звонить, Отис? — резко бросаю я.

Люси вопросительно поднимает бровь, но я делаю вид, что не замечаю.

— Э-э… вообще-то, Оливер, — пауза, неловкая. Я не спешу её заполнять. — Слушал вас по дороге с работы и… просто почувствовал, что должен позвонить. Хотел поговорить с Люси.

Морщинки у глаз Люси углубляются.

— Это всё Шанайя Твейн, да?

Он смеётся:

— Да, ты права. Услышал «Man! I Feel Like a Woman!⁵³» четыре раза подряд и подумал: «Чёрт, надо поговорить с женщиной с такой уверенностью».

Люси снова смеётся, и я принимаю решение. Она пойдёт на свидание с этим парнем. С его сомнительными шутками, любовью к Шанайе Твейн и именем на «О», которое я снова забыл.

Он может оказаться идиотом, но он заставляет её улыбаться. А Люси заслуживает того, кто будет делать её счастливой, а не того, кто стирает улыбку с её лица.

Я обещал найти ей свидание. Вот оно.

— Освальд, — спрашиваю я, — как у тебя со временем на этой неделе?

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Тук-тук».

Люси Стоун: «Что?»

Эйден Валентайн: «Вообще-то отвечают не так».

Люси Стоун: «На что?»

Эйден Валентайн: «На “тук-тук”».

Эйден Валентайн: «Тук-тук».

[Пауза]

Люси Стоун: «Что? Почему ты так на меня смотришь?»

Эйден Валентайн: «Тук-тук, Люси».

Эйден Валентайн: «Кто-то стучится в дверь».

Люси Стоун: «Что происходит?»

Эйден Валентайн: «Я пытаюсь рассказать шутку».

Люси Стоун: «Правда?»

Эйден Валентайн: «Конечно!»

Люси Стоун: «Шутку “тук-тук”?»

Эйден Валентайн: «Очевидно».

Люси Стоун: «Прости! Я не была готова. Давай ещё раз».

Эйден Валентайн: «Нет».

Люси Стоун: «Ну же, не стесняйся. Я просто удивилась».

Эйден Валентайн: «Нет».

Люси Стоун: «Это из-за того, что я сказала, что ты никогда…»

Эйден Валентайн: «Нет. Забудь».

Глава 20

Люси

— Где у нас это свидание? — спрашиваю Пэтти через громкую связь, поворачивая руль вправо.

— «Тальята», — отвечает она. — Итальянский ресторан прямо у воды.

Проблемы с парковкой в Гарбор Ист бывают даже в хороший день; под дождём это настоящее испытание. Я снова сверяюсь с часами и матерюсь: я уже на пять минут опаздываю. И Эйден даже не удосужился дать мне номер Оливера. У меня есть только метка на карте, время и имя в брони. Никаких пожеланий удачи, ни его фирменного серьёзного эмодзи.

Не понимаю, что с ним на этой неделе: с тех пор, как он увидел те сообщения на телефоне «Струн сердца», он почти не разговаривает со мной. Я пытаюсь начать разговор — он то отмахивается, то переводит тему, то вовсе меня игнорирует.

Поэтому, как зрелый взрослый человек, я начинаю игнорировать его в ответ.

Когда он прислал данные для свидания, я даже не поставила лайк.

Вот и вся наша взаимная симпатия. Он был прав — всё быстро кончилось.

— Ох, — напевает Пэтти, — это место шикарное!

— Берите ригатони! — кричит где-то вдалеке Майя.

Когда я оставляла их вместе, они укутались в плед на диване, торчали только глаза. По телевизору на паузе завис «Индиана Джонс», а в сумочке Пэтти — запас шоколада на случай мобилизации небольшой армии. Не уверена, что Майя когда-нибудь снова уснёт.

— Я бы заказала ригатони, если бы только нашла парковку, — говорю, снова объезжая квартал.

Если придётся идти пешком из Маленькой Италии, я прибуду как промокшая крыса.

— Майя, у нас в машине есть зонт, о котором я не знаю?

— Мой диорамный проект из урока по науке всё ещё в багажнике, — жалуется она. — Тот, что про национальные парки.

— Ни за что не пожертвую Маленьким Йосемити ради причёски. Делать из мармеладных мишек Полукон — моё родительское достижение, — говорю я.

Майя усмехается.

— Папа всё ещё ноет: заставил меня подписать контракт, что я больше не попрошу тебя помочь с арт-проектом.

— Надень тот худи, что в машине, — вмешивается Пэтти ровным голосом.

Я смотрю в лобовое с недовольством:

— Какое худи?

— То, что я видела на прошлой неделе. Большой, с логотипом «Струн сердца» на груди.

Я закатываю глаза:

— Сейчас повешу трубку.

Пэтти хохочет, как сумасшедшая фея:

— Что? Хороший совет. Ты просто…

— Пока, Майя. Отлично проведи вечер. Люблю вас обеих, — быстро обрываю звонок, не давая Пэтти договорить.

И что за странность — в моей машине всё ещё лежит свитшот Эйдена с той ночи, когда он накинул его мне на плечи. И я не собираюсь его отдавать. Он удобный, пахнет хорошо. Он не просил вернуть, и, насколько я понимаю, у него свитшотов достаточно. Значит, теперь он мой.

Когда, наконец, нахожу парковку и мчусь по тротуару, влетаю в ресторан, опаздывая уже на двенадцать минут; передняя часть платья усыпана дождевыми каплями. Выгляжу так, будто меня только что прокрутили через автомойку без машины. Пыталась укрыться газетой «Балтимор Сан», сложенной вдвое, но это почти не помогло.

— Это лучшая услуга, которую эта газета оказала за последние годы, — звучит глубокий голос рядом.

Поднимаю глаза — у входа стоит мужчина в синем костюме, белая рубашка выглажена, воротник распустился.

Он красив — как блестящая монета, как изящная стеклянная ваза на полке.

На щеке у него ямочка, и он робко улыбается. Я замираю.

— Люси? — спрашивает он.

Стою, в промокшем платье, с взъерошенными от дождя волосами и газетой, две недели прослужившей мне плащом.

— Оливер? — отвечаю я.

Он отступает от стены и поправляет пиджак, разглаживая несуществующие складки:

— Это я, — говорит застенчиво. — Уже начал думать, что ты меня забыла.

— Дождь, — пожимаю плечами, не отводя глаз. Он же такой красивый. — И машина.

Он делает шаг вперёд:

— А ещё газета, — добавляет он.

Я смотрю на помятую бумагу в руке.

— Да, и это тоже.

Мы стоим в небольшом вестибюле дорогого ресторана и молчим. Он откашливается и бросает взгляд в зал:

— Может, пройдём?

— О, да, — неловко отдаю мокрую газету девушке у стойки. — Спасибо, что... позаботились.

Она берёт её между пальцами и сдержанно улыбается:

— Официант проведёт вас к столу.

Рука Оливера легко касается моей спины, пока мы пробираемся по уютному, свечами освещённому залу. Официантка усаживает нас за маленький столик в углу; он аккуратно пододвигает мне стул. Я чувствую себя в другой эпохе — мужчина за мной ухаживает. Вот это новость.

— Видно, ты нечасто ходишь в такие места, — говорю, глядя, как он устраивается напротив.

Он разглаживает льняную салфетку на коленях:

— Давно не практиковался. Мои советы по свиданиям — это фильмы с Грегори Пеком⁵⁴.

Я смеюсь и расслабляюсь; это приятная перемена после парней, которые ругали меня за хлебные палочки, после того, кто не пришёл, и после того, кто отправлял смски на «Струны сердца», чтобы выяснить размер моей ноги.

Мои ожидания от свиданий давно не высоки.

Вспоминаю полулыбку в темноте, резкий подбородок и щетину у шеи. Мурашки бегут по рукам; я прячу лицо за меню.

— Говорят, здесь отличный ригатони, — говорю я.

— Да, — соглашается Оливер, — давно хотел сюда зайти.

Мы заказываем напитки и спорим о закусках, и мои нервы постепенно успокаиваются, когда Оливер смеётся так, что фыркает, и часть вина расплескивается на рубашку. Он краснеет, но это по-человечески — знать, что не только я бываю неловкой и смешной.

Он добродушный и слегка корявый — с уплывающими шутками и рассказами о чартерной школе, где преподаёт историю. Социальные сети у него вечная головная боль.

— Количество детей, которые вдруг решили, что Земля плоская, пугает, — сетует он.

— Моя дочь не считает Землю плоской, но уверена, что Тейлор Свифт⁵⁵ изобрела браслеты дружбы, — говорю я.

Он сочувственно вздыхает:

— Они умеют заставить почувствовать себя древним, да?

Свидание идёт превосходно — даже больше, чем превосходно — но мысли всё время уносят меня назад.

Обратно в ту крошечную студию, в кресло, которое скрипит при каждом движении, и к мрачному, своенравному ведущему, который игнорирует меня уже два дня.

Что он сейчас делает в кабинке? Думает обо мне? Счастливее без меня? Ждёт конца этого эксперимента со свиданиями, чтобы вернуть своё шоу?

— Ты рассеянная, — прерывает меня Оливер, когда я в третий раз прошу повторить сказанное; перед нами две горы пасты.

Лицо у меня краснеет:

— Извини, я просто…

— Заинтересована в другом, — заканчивает за меня он, беря в руки винное меню. — Будешь ещё бокал — красного или белого?

Живот скручивает, и я заикаюсь:

— Я не— я... я не, — глотаю. — Что?

Он мягко улыбается:

— Всё нормально, Люси. Без обид.

— Нет, я не заинтересована в «другом». Я бы не поступила так, — спотыкаюсь я.

Он ставит меню на стол:

— Ты упомянула Эйдена минимум шесть раз.

— Правда? — смущённо спрашиваю я.

Он кивает:

— И мы даже десерт ещё не заказали.

Я хватаюсь за край скатерти, словно за спасение.

— Я... не осознавала, что говорю о нём столько, — произношу, голос пустеет и неловкеет. — И чувств к нему нет.

Оливер приподнимает одну бровь.

— Никаких чувств, — повторяю я.

— Ну конечно, — усмехается он.

— Мы просто работаем вместе, — бросаю с вызовом.

Хотя в голове всё ещё застряло: почему он молчал два дня? В воскресенье флиртовал со мной в моей гостиной, а теперь даже на сообщения не отвечает. И, как назло, я думаю о нём постоянно.

Тянусь за бокалом вина, обнаруживаю, что он пуст, и ставлю его обратно.

— Мы серьёзно сейчас об этом говорим?

Оливер становится серьёзным:

— Извини. Я не хотел, чтобы тебе было некомфортно. Просто… — он проводит большим пальцем по нижней губе, и я почти не замечаю этого жеста.

С Эйденом — обязательно бы заметила.

— Слушай, я должен быть честен.

Я настораживаюсь:

— Окей.

Готовлюсь услышать что-то ужасное. Например: он беглый убийца. Или считает, что «Крепкий орешек⁵⁶» — вовсе не рождественский фильм. Или ест наггетсы без соуса.

— Есть причина, по которой я заговорил об этом, — медленно произносит он.

Смотрит на меня так внимательно, словно тоже себя к чему-то готовит. Как будто кислородные маски уже падают с потолка.

— У меня есть чувства к другому человеку. Поэтому я сразу распознал это в тебе. Подобное узнаёт подобное. Я думал, что всё позади, но понял, что… нет.

Мы молча смотрим друг на друга. Подходит официантка и спрашивает, будем ли мы десерт. Я заказываю два тирамису и ассорти мороженого.

— Не знаю, радоваться мне или бояться, — он нервно усмехается, когда официантка уходит. — Ты собираешься вскрыть мне вены ложкой?

— Мне нужен сахар, чтобы думать. Так, уточним, — я указываю на него пальцем. — Ты пошёл на свидание с женщиной, зная, что у тебя чувства к другой?

Он выглядит задетым:

— А ты разве нет?

— У меня нет чувств к другой женщине.

— Но имя Эйдена ты произносишь слишком часто, — парирует он.

— Эйден не девушка.

Прикусываю язык и моргаю. Признаю, что замечание Оливера справедливое.

Оливер кладёт руки на стол:

— Обещаю, у меня были хорошие намерения. Я думал, что мне нужен толчок, чтобы двигаться дальше. И тут услышал твой голос по радио… Показалось, это знак.

Знак. Магия. Вселенная, тянущая тебя в другую сторону. Я понимаю. Разве не этого я ждала?

— И я думаю, — мягко продолжает он, — что ты действительно замечательная. Умная, смешная и чертовски красивая.

Я фыркаю, он смеётся:

— Серьёзно. Но… моё сердце в другом месте. И твоё — тоже.

Официантка приносит десерты. Я подтягиваю тирамису к себе, как спасательный круг посреди Атлантики. Не думала, что была настолько очевидна. Может, поэтому Эйден отстранённый? Я опозорилась в баре? Слишком навязывалась? Смутный флэшбек: мои руки вцеплены в его рубашку, голова запрокинута. Он сказал, мы не целовались, но… я пыталась? А он отказал? До того, как я потащила его на диван?

— Хочешь поговорить? — осторожно спрашивает Оливер.

Я снова делаю то же самое — сижу с Оливером, а думаю об Эйдене. Он пробует мороженое, я наблюдаю, как он кладёт ложку в рот — и… ничего. Просто констатирую, что он красив, но внутри пусто.

— С тобой? — уточняю я.

Он пожимает плечами:

— А с кем ещё? Говорят, я неплохой слушатель, а наша официантка, похоже, слишком занята кондитером с рыжими хвостиками.

Я перевожу взгляд на открытую кухню. Официантка явно увлечена симпатичным кондитером с кондитерским мешком в руках. Их взгляды цепляются друг за друга, как магниты, через весь зал. Я почти готова заказать ещё десерт, лишь бы дать ей повод подойти к нему снова.

— Не знаю, — медленно говорю я. — Разве это не против правил?

— Каких именно? — он снова поднимает бровь. — Мы же уже выяснили, что это свидание — провал. Без обид. — Он тянется за своим мини-тирамису. — Так что почему бы не добить?

Я ковыряю десерт, обдумывая. Было бы неплохо с кем-то поговорить.

— Я абсолютно беспристрастный слушатель. Можешь мне довериться, — он отправляет в рот ещё ложку и закатывает глаза. — Чёрт, как же это вкусно.

— Очень, — соглашаюсь я.

— Невероятно. Ну так расскажи, что у тебя в голове и почему ты уверена, что не влюблена в человека, в которого точно влюблена.

Я тыкаю тирамису чуть сильнее, чем хотела:

— Ты же сказал, что будешь беспристрастным.

— Беспристрастным, да. Но не дураком.

На мой недоумённый взгляд он закатывает глаза:

— Любой, кто слушал вас в эфире хотя бы тридцать секунд, поймёт, что между вами что-то есть, Люси. Он называл меня не тем именем раз шестнадцать.

Я думаю о Грейсоне, смеющемся за завтраком, о ребятах в мастерской с их списками, о Мэгги с её многозначительными взглядами, о Джексоне с идеально рассчитанными визитами к нас с Эйденом в студию.

Все знают. Весь Балтимор слушает, как я влюбляюсь безответно.

Я откусываю кусочек шоколада:

— Ну, это неловко.

— Наоборот, мило. Честно, мало, что в жизни настолько милое.

— Если он не чувствует того же, то совсем не мило, — бурчу я.

— Чувствует, — мягко говорит Оливер.

Я качаю головой, прокручивая в памяти кадры той ночи, как плохое кино в замедленном темпе: прошу его танцевать, хватаю за футболку, тяну, когда он пытается уложить меня на диван. Я заставила его остаться.

— Не уверена.

— А я уверен, — отвечает Оливер. — Ты бы слышала его, когда он звонил насчёт свидания. Сказал минимум слов, а перед тем как повесить трубку, выдал: «Будь с ней мил, или я тебе жопу надеру». Дословно.

— Он просто такой, — отмахиваюсь я.

— Конечно.

— Если я была так очевидна, зачем ты вообще позвонил? Почему захотел пойти на свидание?

Оливер улыбается с лёгкой грустью:

— Потому что подумал: если кто и сможет вытащить меня из этих чувств, то ты, Люси. Ты… завораживаешь. Думаю, весь город в тебя влюблён.

Я уже слышала это от Эйдена перед одним из эфиров. Тогда я решила, что он шутит. Может, всё-таки нет?..

— На днях я двадцать минут рассказывала, как менять шину.

— Это было очаровательно.

— А ты?

— Что — я?

— Почему хотел избавиться от своих чувств? Кто эта загадочная девушка?

Он морщится:

— Тут всё сложно. Это… бывшая моего брата.

Я шумно втягиваю воздух, его щёки заливает румянец.

— Понимаешь проблему.

— Ох.

— Типа того. Я пытаюсь двигаться дальше — как видишь, — но пока безуспешно.

— И что собираешься делать?

— А что я могу, если чувствую именно так? — он разводит руками, вертит в пальцах маленькую ложку. — Я этого не выбирал и не хотел. Господь свидетель, я мог бы выбрать из семидесяти пяти миллионов лучших вариантов. Но есть как есть. Я не могу заставить сердце чувствовать по-другому. Думаю, просто доведу всё до конца — к лучшему или худшему.

Похоже, для Оливера это скорее худшее. Но я надеюсь, он найдёт, что ищет. Один из плюсов этого шоу и откровенности в эфире — осознание, что я не одинока в своем одиночестве. И далеко не одна.

Меня тянет к нему по-доброму. Я поднимаю стакан с тирамису и чокаюсь с ним:

— Оливер, это, пожалуй, самое странное свидание в моей жизни.

Он смеётся:

— Для меня тоже.

— Но и одно из лучших.

Его улыбка теплеет:

— Да. Для меня тоже.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Надеюсь, она хорошо проводит время».

Джексон Кларк: «Ты уже сказал это раз шестьдесят семь».

Эйден Валентайн: «Ну… надеюсь, она хорошо проводит время».

Джексон Кларк: «Повеселее, приятель. Побольше энтузиазма».

Глава 21

Эйден

Я был на первом курсе, когда у мамы во второй раз диагностировали рак. Жил с глупой иллюзией: раз она уже болела, этого не повторится. Но нет, она снова заболевает. А потом поправляется.

Мы с этим покончили. Навсегда.

Поэтому, когда она снова начинает быстро уставать, когда возвращаются головные боли, оптимистичная часть меня списывает это на простуду. Но это не простуда. И та часть меня, что отвечает за надежду, замолкает.

Я всегда умел обходить стороной всё, что причиняет боль.

«Умеешь всё раскладывать по коробкам», — говорил мне терапевт, когда я был ребёнком.

Но теперь двери, за которыми я запирал тяжёлые воспоминания, громко дребезжат на петлях. Я понимаю, что веду себя как мудак, но не знаю, как остановиться. Это уже мышечная память.

Задняя дверь радиостанции открывается, и рядом появляется Мэгги.

— На улице десять градусов, — дрожит она. — Почему ты сидишь на парковке?

— Я стою, — ворчу я.

Она прищуривается:

— Люси здесь.

Я и так знаю. Именно поэтому торчу в заднем дворе при десяти градусах: потому что не могу спокойно сидеть рядом с ней, удерживая свои аккуратно упакованные коробки на месте.

— Тебе надо зайти, — говорит Мэгги мягче обычного и подталкивает меня плечом. — Не заставляй её ждать.

— Зайду, — отвечаю.

Только я уже заставил её ждать. Во всех смыслах этого слова.

Не могу выбросить из головы ту ночь в баре. Она преследует меня: мои руки на её бёдрах, её пальцы, перебирающие волосы у затылка, пока мы покачиваемся на липком полу; её руки, тянущиеся ко мне с дивана в темноте её гостиной; платье, задравшееся почти неприлично высоко; тот счастливый вздох, когда я натянул ей носки на холодные ноги; как всё её тело размякло рядом с моим во сне, а нос уткнулся в впадину моей шеи.

Диван в её гостиной кривой и тесный, но это была лучшая ночь в моей чёртовой жизни.

«Это всего лишь увлечение. Мы проводим вместе слишком много времени. Пройдёт», — уговариваю себя.

Но это — самая хрупкая ложь, какую я когда-либо придумывал. С тех пор я только и пытаюсь вернуть себе равновесие.

— Чёрт, — выдыхаю я в небо и всё-таки поворачиваюсь к студии, хотя больше всего хочу запрыгнуть в «Бронко⁵⁷» и исчезнуть.

К тому моменту, как я вхожу в кабину, Эйлин по ту сторону стекла поднимает два пальца в предупреждение. Я киваю; она проводит ими по глазам, потом указывает на меня — универсальный жест «Соберись, придурок» сквозь стекло звукозащиты.

Я отвечаю большим пальцем вверх. Если бы мог, я бы действительно собрался.

Люси вертится в кресле напротив. Сегодня у неё свободная коса через плечо — и это кажется почти личным выпадом. Она потягивает тот самый хороший кофе, который я всё время переставляю, а она неизменно находит. И мне снова не хватает воздуха.

— Так он всё же здесь работает, — тихо говорит она, не поднимая глаз. — Я уже начала сомневаться.

— Работаю, — отвечаю, держась за дверной косяк, наблюдая, как она раскладывает ручки и поправляет наушники, но пока не надевает их — обычно ждёт меня.

Что мне делать со всеми этими мелкими сведениями о Люси, когда она уйдёт? Куда денутся эти крошечные штрихи: как она пьёт кофе; как устраивается в кресле; как трёт ухо, когда ей неловко? Когда она вернётся к своей жизни, а я останусь здесь? Потому что она уйдёт — с Оливером или с кем-то ещё, кто идеально подойдёт на роль мужчины её мечты.

Она вздыхает и поворачивается, глядя на меня через плечо. В последний раз я видел её, развалившейся на диване в фланелевых штанах и огромном свитере. Тогда, уходя из её дома, я чувствовал себя стоящим на краю чего-то, и с тех пор каждый час пытаюсь отступить.

— Твой телефон вибрировал, — говорит она.

Я моргаю.

— Что?

— Телефон. Пока ты был снаружи. Он всё гудел.

В этот момент телефон, оставленный у микрофона, загорается уведомлением. Один раз, потом ещё два.

— Ответишь? — спрашивает она.

— Нет, — провожу рукой по волосам.

— Нет?

— Мне не нужно смотреть.

— Почему?

— Потому что я знаю, кто это. — А сейчас мне совсем не хочется разглядывать семнадцать разных фото листьев. Я вдавливаю ладони в грудь, пытаясь убрать тяжесть в середине — будто проглотил слишком острое.

— О, — тихо говорит она и смотрит на меня внимательнее, потом отводит взгляд к коробочке с мятными шоколадками. — Понятно, — добавляет едва слышно.

— Что понятно? — спрашиваю я.

Она кусает губу, отпускает, запрокидывает голову к потолку. Коса соскальзывает с плеча.

— Ты не обязан мне ничего объяснять, — медленно произносит она.

— По поводк?

— Что и кому ты пишешь, — кивает она на телефон. — Кто-то явно пытается до тебя достучаться.

— Да, — соглашаюсь я. — Она умеет быть упрямой.

Что-то в её лице гаснет.

— Ясно, — отвечает она.

Телефон снова вибрирует в подстаканнике, перебивая стук ручек.

Вот почему я так долго слонялся по парковке: в этой тесной комнате рядом с ней я теряю рассудок. Не могу думать ясно, когда Люси рядом.

— Что происходит? — спрашиваю мягко.

— Я просто… — её пальцы играют с пирсингом в ухе, и у меня в горле сжимается, — я переживаю о твоём кредитном рейтинге, — наконец произносит она.

— Мой кредитный...? — выпаливаю я.

— Кредитный рейтинг. Ты должен кому-то деньги? У тебя проблемы с азартными играми?

Кажется, у меня азартная проблема каждый раз, когда она рядом: я снова и снова толкаю все фишки в центр стола, не глядя на карты.

— Я никому не должен, — говорю, теряясь в разговоре. — Ладно, не совсем правда. Я должен Джексону семнадцать баксов, но надеюсь, он забудет. Смотри. — Протягиваю ей телефон.

Она моргает:

— Что?

— Это не коллекторы, не мафия. Посмотри мои сообщения.

— Нет. Не нужно.

Я беру её руку, слегка разворачиваю пальцы и кладу телефон в ладонь.

— Держи. Посмотри.

Она вздыхает, плечи опускаются:

— Ты можешь переписываться с кем угодно. Я… не знаю, почему так отреагировала.

Я моргаю, и понимание поднимается внутри, как воздушный шар. Подобное тянется к подобному, и сейчас мы с Люси одержимы одним и тем же демоном.

— Люси. — Мы уже официально опаздываем в эфир, но я не променяю этот разговор ни на какие печенья Бергер. Сажусь рядом. — Ты ревнуешь?

Она смотрит остро — впервые с тех пор, как я вошёл:

— Нет, — отрезает.

Облегчение ощущается физически: плечи расслабляются, и я чуть не падаю на стол. Мне всё равно, как прошло её свидание с Оливером прошлой ночью, потому что сейчас она рядом и волнуется из-за того, с кем я переписываюсь.

— Ты ревнуешь, — говорю я.

— Я не ревную. Я просто переживаю…

— Из-за моего подпольного игорного наследия. Да, ясно.

Я склоняю голову, встречая её взгляд. Это чувство можно было бы использовать как топливо для генератора и улететь на Луну. Я не одинок в этом. Теперь-то уже можно сказать об этом с уверенностью.

— Хочешь знать, почему я кружил по парковке?

Её губы сжимаются:

— Ты меня избегал.

— Да. — Я киваю. — Я не хотел, чтобы мы успели поговорить до эфира. Не хотел слышать про твоё свидание. Не хотел видеть, как твои глаза загораются от чужого имени, — признаюсь я.

Она резко вдыхает.

— Если ты ревнуешь, то я ревную тоже. И, наверное, даже сильнее.

Её губы слегка приоткрываются от удивления.

Каждый день с тех пор, как я проснулся с её лицом, уткнувшимся в мою грудь, я убеждаю себя, что Люси мне не подходит.

Но мне нравится Люси. Очень.

Моё влечение к ней не исчезло — напротив, оно лишь крепнет.

Телефон снова гудит. Я киваю в его сторону:

— Это мама, — поясняю я. — Родители съездили в национальный парк Акадия, а у папы сейчас настоящая мания на растения. Весь день засыпают меня фотографиями.

Люси всё ещё смотрит прямо в глаза:

— Растения? — уточняет она.

— Да. Он увлёкся садоводством несколько лет назад, потому что… — я сглатываю. — Потому что мама не выносила запах больничного антисептика, а лаванда была единственным, что помогало ей заснуть. Он засадил весь передний двор, сделал клумбы и за домом, приносил ей пучки лаванды и расставлял вазы на каждой плоской поверхности в палате. Ему нужно было куда-то деть свою неугомонную энергию, и сад стал для него спасением.

Выдыхаю.

— Похоже, это уже что-то вроде одержимости, — добавляю я. — Они весь день присылают фото. Смотри.

Она скользит взглядом по экрану, я тянусь и пролистываю ленту.

— Вот это да, — выдыхает она, когда открывается групповой чат с моими родителями. — Ты не шутил.

Я придвигаю стул ближе, подлокотники стукаются друг о друга.

— Да. Сейчас у него грибная фаза, — усмехаюсь я.

— Вижу, — бормочет она, пролистывая снимки.

Здесь, кажется, шестнадцать фотографий грибов, ещё травы и папоротники, макросъёмка сосны с тёмно-зелёными иглами, а вот селфи родителей у ручья. Кадр чуть смещён, палец отца перекрыл верхнюю половину снимка. Но я вижу изгиб маминой улыбки и будто слышу громкий всплеск его смеха.

Люси задерживается на этом фото и подносит телефон ближе к лицу:

— Ты похож на маму, — тихо говорит она. — Такие же глаза.

Я выдыхаю:

— Она гораздо добрее меня.

Я настраиваю аудиоканалы для эфира, стараясь не позволить мыслям вернуться к самому тяжёлому воспоминанию: больничная палата, утопающая в цветах; мама в постели на слишком белых простынях, с лепестками в волосах.

Мне бы хотелось уметь говорить о маме, не чувствуя, как грудь сжимает. Но тревога и паника переплелись с воспоминаниями так тесно, что я до сих пор не научился отделять одно от другого. Слишком давно я не открывал эти двери — и теперь боюсь, что просто не вспомню, как это делается.

Но, может, стоит попробовать? Люси ведь пытается, даже когда ей трудно. Может, смогу и я.

— Это была… праздничная поездка, — говорю я, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. Слова ложатся неловко: я не привык говорить о таком. — Мы запланировали её во время последнего курса химиотерапии. Врачи сказали, что будет лучше, если у мамы появится что-то, чего можно ждать.

Я вожусь с упрямым шнуром, наполовину спрятанным за монитором, кручу его конец в руках.

— Ей лучше? — Люси смотрит на меня, но я не поднимаю глаз. — Твоей маме?

Я дёргаю шнур, что-то под столом откликается.

— Пока что да. Но я стараюсь не загадывать… рак у неё был уже несколько раз.

Люси молчит, пока я аккуратно обвожу провод за монитором. Если Эйлин или Мэгги спросят о нашем опоздании, свалю всё на этот злосчастный шнур. Считаю про себя до десяти, представляю закат над океаном или овец у забора — или что там советовал психолог, когда тревога сжимала горло петлёй.

Привычно раскладывая всё по мысленным коробкам, пытаюсь отодвинуть дрожь и беспокойство в сторону. Разберусь с этим позже — в одиночестве, когда не будет так остро чувствоваться, что Люси сидит рядом, медленно разворачивая крошечную мятную конфетку.

— Но это было мило, — бормочу я.

Когда я уязвим, легче всего отвлечься на что-то приятное. С того самого момента, как мы встретились, и я брякнул неуместную шутку про стоматологические приборы, Люси казалась мне чем-то хорошим. Самым лучшим.

Люси поднимает глаза, держа конфетку между пальцами. Я надеваю наушники, и в динамиках раздаётся вопль Эйлин: «Наконец-то!» — и начинается отсчёт.

— Что именно было милым? — спрашивает Люси.

— Что ты ревновала, — отвечаю я.

Она закатывает глаза и отправляет конфетку в рот, в уголках губ можно рассмотреть скромную улыбку.

Мне хочется навсегда запечатлить этот момент. Оставить в подсознании, на кончиках пальцев.

Кажется, моё увлечение переросло в одержимость. И я не хочу с этим бороться. Не думаю, что смогу.

— Забавно, что ты так думаешь, — шепчет она.

— Не морочь голову тому, кто сам умеет морочить её другим, Люси Стоун.

Она всё ещё смеётся, когда над дверью загорается красный индикатор.

* * *

Я стараюсь держаться профессионально: принимаю звонки, никого не оставляю на линии, и за первые полчаса эфира нахожу лишь два предлога, чтобы коснуться её. Но потом звонит кто-то по поводу её свидания, и каждая мышца в моём теле напрягается при воспоминании, что прошлой ночью Люси была с другим мужчиной.

— О, — произносит она, и её лицо озаряет широкая улыбка.

Что-то внутри меня болезненно натягивается.

— Это было очень приятно. Оливер — отличный парень.

— Звучит многообещающе! — ахает слушатель. — Ещё увидитесь?

Я задеваю подставку с ручками, и та опрокидывается. Люси бросает на меня быстрый взгляд, пока я собираю разбежавшиеся по столу предметы.

— Нет, — медленно отвечает она, пряча улыбку, но не слишком успешно. — Мы решили, что не подходим друг другу. Думаю, останемся друзьями.

Слушатель разочарован:

— Ну, это отстой.

— Так оно и есть, — резко вмешиваюсь я. — Решает Люси.

— Просто, — вздыхает звонящий, — если уж ты не можешь никого найти, то где нам всем брать надежду?

Лицо Люси чуть хмурится:

— Не думаю, что на меня стоит равняться. Моя ситуация совсем не типична. Но когда появится правильный человек, я это пойму.

— Значит, ты всё ещё готова к свиданиям? — уточняет собеседник.

Люси смотрит на меня через стол:

— Очень осторожно — да. Но теперь на моих условиях. Больше никакой помощи со стороны. «Люси ищет любовь» уходит в папку с личными делами: решать буду я сама.

— Что это значит? — не унимается звонящий.

Она качает головой, подбирая слова:

— Думаю, больше не стану искать свидания в эфире. Извини, «мистер Шина».

— Мистер Шина переживёт, — бурчу я.

Теперь правила игры изменились. Мне больше не придётся сидеть в этой будке и наблюдать, как Люси принимает внимание от желающих пригласить её куда-то. Но останется осознание, что это может случиться в любой момент. Её сердце открыто иначе, чем тогда, когда Майя впервые позвонила в программу. Она в двух шагах от своего счастливого конца — и я это понимаю.

От этой мысли меня разрывает. Мне хочется, чтобы она оставалась здесь, в этой будке, рядом со мной, как можно дольше. Похоже, я стал собственником, даже чересчур: её время, её смех, её улыбки, которые становятся такими яркими, что глаза закрываются сами.

— Я останусь ровно настолько, насколько Эйден захочет, — морщится она. — Не хочу никому мешать. И не уверена, что вообще кому-то интересна, если не считать этот хаос под названием «моя личная жизнь».

Чёрт. Если бы она только знала.

— Эйден хочет, чтобы ты осталась, — говорю я, чувствуя себя идиотом. Но мне всё равно: её лицо озаряет улыбка, она слегка покачивается в кресле. — Никаких «наступаний на ноги». Уверен, слушателям твой музыкальный вкус нравится куда больше моего.

— Это правда, — говорит она. — И то, что шоу больше не подбирает мне свидания, не значит, что я не буду ни с кем встречаться.

Щёки её заливаются румянцем, взгляд скользит вниз, на стол. Она берёт пустую обёртку от мятной конфетки и складывает из неё самый крошечный бумажный самолётик в мире.

— Просто нужно держать глаза открытыми, — добавляет она. — Как в ту ночь.

Я машинально касаюсь губ. Перед глазами лениво всплывает картинка: зелёное платье, музыкальный автомат с одной-единственной песней, Люси, сидящая у меня на спине, и руками обвивает мою шею.

— В ту ночь? — уточняю я.

Она моргает медленно, а в улыбке мелькает вызов.

— Помнишь, когда меня подвели? — говорит она. — Я выходила из ресторана и наткнулась на кого-то прямо на улице.

— Правда? — тяну я так, будто не мчался в «Утка, утка, гусь» в ту же минуту, как получил её сообщение.

Будто не сидел на диване, как идиот, жуя мятные шоколадки, которые стащил с её стороны стола, и делая вид, что не смотрю на телефон. — Ты раньше об этом не говорила.

— Да, — отвечает она, улыбка расползается до глаз. — Просто решила немного помолчать. Мы выпили по стаканчику.

— С незнакомцем? — наши локти сталкиваются на крошечном столике.

Комната будто сжимается — слишком тесная для всего, что между нами просачивается наружу. Стена, что была между нами, крошится кирпичик за кирпичиком. Я стараюсь держать голос ровным.

— Подозрительно звучит.

— Нет, — качает она головой. — Всё было мило. Мы выпили, я пыталась научить его играть в ски-бол, но у него совсем не получалось. И, думаю… — она облизывает губы, и я остро ощущаю каждое её движение, каждый выдох, шуршащий в моём ухе через наушники. — Думаю, это то, чего я хочу.

— Странные мужчины на улице, безнадёжные в ски-бол? — поднимаю бровь.

Она качает головой.

— Я хочу сначала чувствовать, а потом уже думать. Быть в моменте, не ломать себя мыслями о том, что будет дальше. Не закручивать себя в спираль из идей о партнёре.

Я коротко выдыхаю:

— Тогда не думай.

— Я и не буду.

— Отлично.

Она улыбается. Я ловлю себя на том, что завидую к тому парню, которым мог бы быть, если бы я вообще мог хотеть Люси. Разрываюсь между тем, кто я есть, и тем, кем хочу быть.

— Ты собираешься встретиться с ним снова? С этим твоим загадочным ски-бол-партнёром? — спрашиваю я.

— Не знаю, — пожимает она плечами, возвращаясь к миниатюрному самолётику. Пальцем прочерчивает сгиб, потом ещё раз складывает. — Не уверена, понравилось ли ему. Может, он не захочет меня видеть снова.

— Уверен, захочет.

Её взгляд резко цепляется за мой. Она делает ещё одно крыло.

— Он со мной не связывался, — тихо говорит она.

— Может, у него есть причины, — отвечаю я хрипло. — Может, он пытается разобраться в себе. Может, держит себя в руках. Может, пытается дать тебе всё, чего ты хочешь.

Она заканчивает самолётик и запускает его в меня. Наконечник вонзается в центр груди, потом падает к моим коленям.

— Посмотрим, — говорит Люси.

— Посмотрим. А пока — прощай, Освальд.

— Оливер, — поправляет она, и невольный смех срывается с губ.

— Как скажешь.

Мы смотрим друг на друга. В ушах и в голове шуршит статическое напряжение.

— Поздно, — говорит Люси, не отрывая взгляда, и кивает на часы. — Пора заканчивать. Хочешь попрощаться с добрыми людьми Балтимора или оставить это мне?

— Спокойной ночи, добрые люди Балтимора, — говорю я.

Люси смеётся, и этот звук отдаётся в моих рёбрах.

— Люси, — произношу её имя, и голос срывается. Сердце бьётся в груди барабанной дробью. — Всегда приятно видеть тебя в студии.

Она прячет улыбку, но я всё равно её замечаю.

— Взаимно, — отвечает она.

Я прощаюсь, пытаясь рассуждать здраво. Разбираю по пунктам, что ждёт нас дальше, пока ураган рвёт края моего рассудка.

«Нормально испытывать тёплые чувства к Люси», — говорю себе.

Мы проводим вместе по три вечера в неделю. Но это не просто дружеское расположение. Было бы легче, если бы это была всего лишь дружба.

Её полуулыбка пьянит меня. Жажду знать о ней всё: какие любимые топпинги для пиццы, какую пасту она использует, краснеет ли только до ключиц или розовеет вся.

Я уже покупаю в CVS мятные шоколадки, потому что не могу отвыкнуть. Хочу чувствовать её волосы в руках, губы у своей шеи. В одних фантазиях сгибаю её над этим столом, в других — заворачиваю в плед и кормлю тостами.

Я уже не на краю — я перепрыгнул.

— Шоу кончилось, — её голос глухо звучит из наушников.

Они лежат на столе рядом с её маленьким блокнотом. Я не трогаю их, когда она не рядом, — нравится напоминание, что она вернётся.

— Ты собираешься…? — она кивает на мои наушники.

Я сглатываю.

— Пока не решил.

Улыбка скользит по её лицу. Она тянется ко мне и снимает их с моей головы, пальцем едва задевая раковину уха. Кладёт мои наушники рядом со своими.

— Поговорим? — приподнимает она бровь.

Она прекрасно понимает мой блеф, а я не могу отвести взгляд от её рта.

Эйлин ушла пять минут назад, щёлкнув выключателем в коридоре. В комнате — только свет от монитора да уличный фонарь, льющийся через окно. Её лицо — чередование теней и бликов. Мы — единственные люди в этом здании.

— Я… ещё не решил, — говорю я.

— Всё не может продолжаться дальше таким же образом, Эйден, — тихо произносит она.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, — выдыхает она.

Я видел много выражений лица Люси, но это — редкое: тяжёлые веки, розовые щёки.

Это Люси, когда она чего-то очень хочет.

Я разворачиваюсь в кресле, наши ноги сталкиваются. Кладу ладони на её колени, чтобы удержать.

— Это плохая идея, — произношу.

— Почему?

— Потому что ты ищешь другое, — говорю честно.

Её взгляд скользит к моим губам и снова поднимается. Они темнее, чем я когда-либо видел. Tortula ruralis⁵⁸ — мох сразу после дождя. Мои большие пальцы сами скользят по мягкой ткани джинсов на её бёдрах, и мне нет дела до последствий. Её тело тянется ко мне.

— Я знаю. Но я не могу перестать думать… — она обрывается, изучая моё лицо. — Ты тоже об этом думал, да?

Я киваю. Кажется, мой мозг теперь способен думать только о ней.

Она чуть качает головой.

— Может… — она прикусывает слово, челюсть сжимается.

Её глаза ищут мои.

— Что? — спрашиваю я, пальцы поднимаются чуть выше, от чего у неё перехватывает дыхание. Мне нужен самый незначительный повод — и я уложу её на этот стол.

«Дай мне причину», — умоляю без слов.

— Может что?

— Может, нам стоит попробовать, — выдыхает она.

Её язык скользит по нижней губе, и внутри меня всё вспыхивает. Свечи в груди пляшут.

— Просто посмотреть, — добавляет она, наклоняясь ближе, ресницы дрожат, когда я поднимаю руку и обхватываю её шею.

— Да, — шепчу я. — Может быть.

Мы тянемся друг к другу, носы касаются, она издаёт тихий звук.

— Мы же взрослые люди, да? Это…

— …нормально, — заканчиваю я.

Может, если уступлю этому порыву, он станет не таким невыносимым. Как попробовать глазурь на торте — лишь самую малость, чтобы унять жажду.

Я прижимаю костяшки пальцев к её подбородку, скольжу носом вниз по его линии.

— Люси, — пытаюсь ещё раз, разум всё ещё борется с желанием. Я не хочу брать то, чего она не готова дать. — Я не то, что ты ищешь, — напоминаю.

Она мурлычет мягко и мечтательно:

— Может, ты и не то, что я ищу, но ты — то, чего я хочу. И этого мне достаточно. Доверься моему выбору.

Я обвиваю её талию другой рукой.

— Скажи мне остановиться, — прошу шёпотом.

Её пальцы вцепляются в мой свитшот.

— Ну уж нет, — отвечает она так же тихо.

Она приближается, наши губы соприкасаются и снова расходятся.

В горле рождается низкий звук. Мне следовало бы остановиться. Положить конец флирту, взглядам, прикосновениям, желанию, что ломает меня каждый раз, когда она просто смотрит на меня. Я знаю, что для Люси я — лишь отвлечение, шаг в сторону от пути, по которому ей, возможно, стоит идти. Поцелуи с ней не приведут ни к чему хорошему.

Но я никогда не претендовал на то, чтобы быть хорошим. Неделями я держался. Но когда её губы вырисовывают моё имя, вся моя сдержанность осыпается прахом у её ног. Я больше не хочу сопротивляться. Не могу.

— К чёрту, — шепчу я и притягиваю её к себе.

«Струны сердца»

Звонящий: «Как понять, что ты кому-то нравишься?»

Люси Стоун: «О! Эм… даже не знаю… Я, честно говоря, ужасно считываю намёки. Ну… как вы уже, наверное, заметили. Собственно, именно поэтому я здесь».

Эйден Валентайн: «Нет, не поэтому ты здесь».

Люси Стоун: «Разве нет?»

Эйден Валентайн: «Ты здесь, потому что продолжаешь встречаться с… как ты их назвала?.. кретинами».

[Смех].

Люси Стоун: «Точно. Именно так я и сказала».

Эйден Валентайн: «Но мы над этим работаем».

Люси Стоун: «Да… да, работаем».

Эйден Валентайн: «Ладно, вернёмся к вопросу. Если кто-то к тебе неравнодушен, он будет искать повода, чтобы прикоснуться к тебе. Ты, скорее всего, заметишь, что он задерживает на тебе взгляд. Не… не в настораживающем смысле».

Люси Стоун: «То есть это будет “приятный” взгляд?»

Эйден Валентайн: «Скорее — тёплый».

Люси Стоун: «А, значит, это смайзинг⁵⁹».

Эйден Валентайн: «Что?»

Люси Стоун: «Ты что, не слышал про смайзинг? Это когда улыбаешься глазами. Смотри, я покажу».

Эйден Валентайн: «Я смотрю. И… ты ничего не делаешь. Это просто твоё обычное лицо, Люси».

Люси Стоун: «Нет, я сейчас улыбаюсь глазами».

Глава 22

Люси

Эйден целует меня так, словно сердится.

Ещё мгновение назад он уверял, что должен остановиться, — и вот его губы уже прижаты к моим, а пальцы крепко вплетаются в волосы у основания косы, разворачивая моё лицо так, как ему нужно. Поцелуй резкий, требовательный, почти болезненный… и невыносимо сладкий. Его рот двигается против моего с яростной настойчивостью.

Я едва касаюсь кончиком языка его нижней губы — и он издаёт сдавленный, почти сорванный звук, отрываясь. Глаза крепко зажмурены, щёки и кончики ушей горят.

— Скажи, чтобы я остановился, — выдыхает он, но тут же прикасается губами к уголку моего рта, к линии подбородка.

Его поцелуи становятся короткими, сдержанными, будто он из последних сил удерживает себя, не берёт лишнего.

А я хочу, чтобы он брал. Всё, что я отдаю, — отдаю добровольно. Я хочу, чтобы он забрал это.

— Нет, — отвечаю я, разворачиваясь и вновь находя его губы.

Издаю тихий, умоляющий звук — и Эйден стонет, целуя меня так, будто это самое важное в его жизни.

«Он властен».

Эта мысль проскальзывает в голове, пока его поцелуи становятся всё жёстче, яростнее, отчаяннее. Он держит меня так, словно боится, что я выскользну. Наши подлокотники сталкиваются, кресла скользят по полу. Я впиваюсь пальцами в его толстовку, отвечая на каждый поцелуй с тем же жаром.

— Эйден… — шепчу я, и он издаёт низкий, почти звериный звук.

Его большой палец надавливает на мою челюсть, заставляя приоткрыть губы. Он проникает в мой рот, и моё тело вздрагивает в старом, скрипучем кресле. Я обвиваю его шею обеими руками. Его ладонь скользит по боку и ложится в прогиб поясницы, прижимая меня к себе.

Но сидим мы неудобно, и нарастающее напряжение внизу живота мучительно пусто. Я не могу двигаться так, как хочу, пока он удерживает меня. Раздражённо стону — он отстраняется. Его губы распухли, взгляд затуманен, на лице появляется кривая, дерзкая, почти грешная улыбка.

Вот он. Настоящий.

— Хорошо? — спрашивает он, прекрасно зная, что мне мало.

Я бросаю на него недовольный взгляд, он тихо смеётся и целует кончик моего носа, щёку. Мы уже далеко за гранью «просто посмотрим», но когда он отворачивает мою голову и начинает целовать за ухом, я перестаю думать о правилах и последствиях. В голове остаётся только он — его губы, медленно спускающиеся по моей шее; его ладонь, уверенно надавливающая на поясницу; его грудь, к которой так плотно прижата моя собственная.

— Иди сюда, — бормочет он в ямочку у моего горла, и большой палец проскальзывает под свитер. За ним — вся ладонь: горячая, уверенная, на голой коже.

Я улыбаюсь, целуя его в макушку:

— Куда?

— Сюда, — отвечает он, не отрываясь от линии ключицы.

Тянет меня к себе:

— Вот так.

Я позволяю ему перетащить меня с моего стула к нему, упираюсь коленом в узкий просвет у его бедра. Кресло под нами опасно шатается, и Эйден, откинувшись на потёртую кожу спинки, обхватывает меня одной рукой, удерживая. Я обнимаю его за плечи, целую, но сижу неловко — одной ногой всё ещё на полу, накренившись.

— Приподнимись, Люси, — приказывает он, и по коже у меня пробегает рябь мурашек.

Я мгновенно подчиняюсь, перекидываю вторую ногу через его колени и оказываюсь у него на коленях, словно тёплое одеяло. Он издаёт довольный звук, и жгучая боль между бёдер становится сильнее.

— Вот так, — шепчет он, снова вплетая пальцы в мои волосы.

Что-то во мне распахивается настежь, и меня захлёстывает голод. Я целую его снова и снова, прикусываю кожу под ухом, провожу языком по жёсткой щетине его челюсти, сжимаю его волосы, направляя, как хочу. Я жадная и полностью лишена контроля.

Все случайные взгляды, движения, которые я пыталась игнорировать последние недели, сливаются в поток безрассудных, сладострастных решений.

Эйден позволяет мне всё, лишь нетерпеливо перехватывает, когда я задерживаюсь у его шеи. Я языком обвожу цепочку его кулона, и он рычит, крепче сжимая мои волосы и возвращая мои губы к своим. Я пьянее, чем в ту ночь в баре, — пьяна им и его поцелуями.

Он случайно дёргает за косу, и во мне разливается горячая волна. Я растворяюсь в его руках, руки безвольно ложатся на его плечи.

— Эйден… — выдыхаю я.

В полумраке кабинки его глаза блестят; он чуть наклоняет голову, прикусывая уголок губ, словно в раздумье. Наматывает мою косу на кулак и, когда снова тянет, делает это медленнее, будто спрашивает. Моё тело тут отвечает.

Я втягиваю воздух и, не думая, опускаю бёдра. Это безрассудно, но я слишком натянута, слишком жажду жара, накатывающего волнами.

Между бёдер жарко и больно, я поддаюсь зову, снова качаюсь на нём. Логика и разум — забота завтрашней Люси. Сейчас мне слишком хорошо, чтобы думать об этом.

Эйден закрывает глаза, его ресницы отбрасывают тень на разгорячённые щёки.

— Люси… — выдыхает он.

— Эйден… — отвечаю я, двигаясь вновь.

Я люблю эти мгновения — когда он произносит моё имя, а я его. В каждой интонации — тёплое раздражение и мягкая усмешка. Как припев песни, от которой невозможно избавиться.

Он тихо стонет и останавливает мои движения, ладони крепко охватывают бёдра.

— Нам нужно остановиться, — хрипит он.

Я продолжаю целовать его шею. Я была права — сильнее всего он пахнет здесь: кофе, чистым хлопком и мятной жвачкой.

— Нужно?

Он бормочет невнятно:

— Наверное?.. Да? — но в голосе вопрос.

Я краду ещё один поцелуй в тепле его кожи. Его рука в моих волосах расслабляется, ладонь медленно скользит вниз по спине.

— Пожалуй?..

— Ага, — вздыхаю я.

Если не остановлюсь сейчас, потом будет только сложнее. Его сердце бьётся так же стремительно, как моё.

— Наверное, это должно остаться разовой акцией.

Он усмехается:

— Похоже, это была далеко не разовая акция, Люси.

— Да, гораздо больше, — соглашаюсь я.

— Невероятно, — вздыхает он, снова проводя ладонью по моей спине.

Я позволяю себе разглядеть его: он беспорядочно красив. Волосы взъерошены моими руками, губы распухли, ворот толстовки сполз, обнажая резкую линию ключицы. Я всегда считала его красивым, но сейчас он — воплощённое совершенство. Разбитый, открытый, разорванный на части.

Я вздыхаю. Жаль, что этот поцелуй не заставил меня нравиться ему меньше.

— Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает он.

— Как?

Он сглатывает:

— Как будто что-то замышляешь.

— Ничего я не замышляю, — я просто любуюсь своей работой, возможно, в первый и последний раз.

Он прав — это не должно повториться, как бы прекрасно мы не чувствовали себя в объятиях друг друга. Моё увлечение им должно закончиться. Он ясно дал понять, что не может дать мне то, чего я хочу, а я не привыкла кого-то уговаривать. Я поверю его словам. Я не стану просить быть тем, кем он не является.

Я не стану просить, чтобы он захотел меня.

Провожу ладонями по его груди, обводя пальцами буквы на толстовке:

— Всего лишь один раз, — говорю я, хотя сама не уверена в этом.

Жду, что он меня поправит, предложит другое, но он молчит.

— Ага, — соглашается он.

Ладонь на моей пояснице нехотя уходит из-под свитера.

— Ага, — повторяет, прикусывая нижнюю губу, будто от боли.

Я смеюсь. Приятно знать, что ему тоже нелегко. Соскальзываю с его колен, стараясь не замечать, как его член выпирает из брюк, но щёки всё равно заливает жар. Собираю свои вещи. Слышу, как и он делает то же. И странно, но между нами нет ни капли неловкости. Ему легко быть рядом со мной. Он выключает автоматы, прячет зевок в кулак, лениво проводит рукой по волосам, ловя мой взгляд.

— Пошли, — говорит он. — Провожу тебя до машины.

Прогулка к моему «Субару» на другой стороне парковки никогда не казалась мне одновременно такой долгой и такой короткой. Мерцающий красный огонёк на вершине радиовышки в этой поздней тишине придаёт всему почти призрачный оттенок. Над нами раскинулся звёздный плед — здесь, на окраине города, звёзды видны гораздо лучше. Майя бы оценила эту картину.

Мы останавливаемся у машины и смотрим на неё, будто это не та самая верная подруга, на которой я езжу уже почти десять лет, а нечто, упавшее из чёрной дыры.

Мне совсем не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

— Наши слушатели… — начинает Эйден хрипловатым голосом.

Он бросает на меня быстрый взгляд, затем снова смотрит на машину. В стекле мы видим свои расплывчатые, волнистые отражения — тёмные головы склонились близко друг к другу, его плечо касается моего.

Он выдыхает:

— Наверное, им будет интересно услышать и про твои свидания. Если, конечно, ты не против.

И как будто последних двадцати минут не было вовсе. Хотя, пожалуй, именно этого я и хотела, в груди что-то сжимается. Напоминание о сегодняшнем эфире — последнее, что мне нужно. Не после того поцелуя, который он мне только что подарил.

— Да, — соглашаюсь я, неловко поправляя волосы. — Могу рассказать все самые сочные подробности.

Эйден недовольно морщится в отражении.

Я уже тянусь открыть дверь машины, но он перехватывает мою руку. Ключи больно впиваются в пальцы.

— Люси… — произносит он тихо, словно обвивает моё имя тонкой, хрупкой нитью. — Я не знаю, что сказать.

Я не виню его за это чувство — словно я досталась ему в качестве утешительного приза. Он всегда был предельно честен, а я… я устала. По многим причинам.

Разум и сердце у меня никогда не говорили на одном языке, но сейчас они, кажется, особенно далеки друг от друга.

Я улыбаюсь ему, стараясь запомнить, как он выглядит с отпечатками моих поцелуев на губах. Поднимаюсь на цыпочки и оставляю ещё один — лёгкий, на щеке, сжимая его пальцы своими.

— Думаю, тебе стоит просто сказать: «Спокойной ночи».

* * *

Когда я тихо захожу в квартиру, Матео уже сидит на диване с книгой в руках, а на столике рядом стоит пустая чашка из-под чая. Его появление для меня неожиданно, и ключи выскальзывают из ладони, гулко разлетаясь по полу.

Наклоняясь, чтобы их собрать, я почти физически ощущаю, как на моём лбу загорается неоновая вывеска:

«Я ЦЕЛОВАЛАСЬ С ЭЙДЕНОМ ПОСЛЕ ПРЯМОГО ЭФИРА».

Чуть мельче, ниже:

«И МНЕ ЭТО ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛОСЬ».

А в самом низу, мелким шрифтом:

«НО, ПОХОЖЕ, ЭТО НЕ СТОИТ ПОВТОРЯТЬ».

— Не хотел пугать, — говорит Матео, когда я выпрямляюсь.

Он откладывает книгу.

— Майя хотела переночевать здесь.

Я хмурюсь и перевожу взгляд на лестницу.

— Всё в порядке?

Он кивает:

— Да. Грейсон устроила художественный марафон и она сказала, что запах краски вызывает у неё головную боль. — Он зевает. — Но, между нами говоря, думаю, ей просто не хватает тебя. Поймал её на том, что она упорно боролась со сном, читая книги.

В груди что-то болезненно сжимается. Я слишком часто пропадаю на станции, слишком много времени меня не бывает дома.

— Спасибо, что привёл её.

— Конечно, — он подходит ближе и берёт меня за руку.

Его взгляд полон понимания.

— И не начинай, ладно? Ты заслуживаешь время для себя.

Я стягиваю шарф с шеи.

— Но если Майе нужна я…

«…она нуждалась во мне, пока я целовалась в радиобудке, играла в ски-бол и позволяла красивым парням в барах хлопать меня по спине в знак поддержки…»

Он качает головой:

— Ей нужно было твоё присутствие. А ты все эти двенадцать лет безупречно справлялась с её потребностями. Теперь пора позаботиться о себе.

Он слегка склоняет голову, и я вынуждена встретить его тёплый, карий взгляд. Грейсон называет его «виски со льдом» — и, пожалуй, это очень точное определение.

— Майе важно видеть, что мама умеет ставить своё счастье на первое место. Чтобы и она могла научиться так делать.

— Это… — я на мгновение запинаюсь, стараясь не выдать дрожи в голосе, — очень красиво сказано, Тео.

— И это правда, — он пожимает плечами и снова берёт книгу. — Я слушал шоу сегодня. Ты звучала счастливо.

Я тут же вспоминаю, как Эйден заплетал мои волосы в косу, как в голосе звучал хрип, когда он тянул меня к себе, скрип стула и ту улыбку в полумраке экрана.

Я сжимаю губы, прислушиваясь к тёплому чувству, что разливается под кожей.

— Я счастлива, — произношу медленно, боясь, что если скажу громче — оно исчезнет. — Думаю, шоу идёт мне на пользу.

Матео тихо соглашается, сдерживая улыбку.

Я прищуриваюсь:

— Грейсон, случайно, не рассказывал, что застал меня с Эйденом в гостиной?

— Конечно, — он снова зевает, но улыбается. — Но как твой любимый наблюдатель, я не собираюсь лезть в чужую личную жизнь.

— Спасибо.

— Это забота моей второй половины. Уверен, как только этот этап в жизни закончится, он задаст тебе десять тысяч вопросов. И нашей неугомонной дочери, которая изо всех сил старалась не уснуть, чтобы допросить тебя самой.

Я смеюсь, и он с тихим вздохом поднимается.

— Мне пора. Нужно тебе что-нибудь перед уходом?

Я качаю головой и провожаю его к задней двери. Прислоняюсь к косяку и наблюдаю, как он выходит во двор, проходит сквозь ржавые ворота, которые нам давно пора починить, и поднимается по лестнице к их маленькому крыльцу. Он машет мне из кухни, и я гашу свет.

Дом наполняется сонной тишиной, когда я поднимаюсь наверх. Звуки складываются в привычную симфонию — мелодию, слова которой я знаю наизусть: скрип половиц, скрип двери старого шкафа в конце коридора, включившегося отопления, тёплый воздух, поднимающийся по древним вентиляционным шахтам, и ветер, играющий с витражным окном над дверью.

Я заглядываю в комнату Майи и невольно улыбаюсь: её маленькое, но быстро растущее тело запуталось в простынях, рука заброшена поверх одеяла.

Так она спит с двух лет, когда я почти перестала спать вообще.

Я выключаю гирлянду на потолке, и Майя, не просыпаясь, сворачивается клубком под одеялом.

— Мама? — сонно зовёт она.

Мне кажется, я буду слышать этот голос в памяти вечно, тысячи раз во тьме. Майя тогда и Майя сейчас.

— Это я, — тихо отвечаю, садясь на край кровати и гладя её по ноге. — Хотела переночевать здесь?

— Папа рисует, — бормочет она в подушку, не открывая глаз. — Слишком много Fleetwood Mac⁶⁰. И я хотела узнать, как прошло шоу.

— Ты чересчур следишь за моей личной жизнью, — шепчу я.

— Я же главный кукловод, — сонно отвечает она, слова слегка путаются. — Очевидно, что мне интересно.

— Да, пожалуй, ты права, — смеюсь я. — Шоу было хорошим.

А что было потом — ещё лучше, но это не тема для разговора с дочерью.

Майя издаёт нечленораздельный звук, и я улыбаюсь.

— Признаю: мне действительно весело.

— Видишь? — ворчит она, ещё глубже укутываясь в одеяло. — Я гений.

— Ты и правда гений, детка.

Я беру книгу рядом с ней, отмечаю страницу и кладу на тумбочку.

— Эйден, наверное, счастлив, — сонно бормочет она.

— Почему счастлив, милая?

— Из-за твоих свиданиях, — тихо говорит она. — Я слышала тебя сегодня. Думаю, он рад, что ему больше не придётся тебя ни с кем сводить.

— Правда? А почему? — я перебираю её волосы, распутывая длинные пряди на подушке. — Думаешь, он устал от меня?

— Нет, — сонно возражает она. — Он тебя любит.

— Конечно, любит. Я же говорю — я обаятельная.

— Нет, мама. Он именно любит.

— Именно любит, да?

— Мм-хм. Интернет говорит.

Майя всегда много говорила во сне, когда была маленькой. Просыпалась и рассказывала, как синие гремлины строят колонию в дуршлаге под раковиной, а совы-люди живут в душе. Сейчас её сонные разговоры звучат примерно так же.

— Интернет говорит?

— Ага. Огромный, бескрайний мир, мам, — зевает так широко, что в конце смешно пищит. — Все… ну, все считают, что вы классные. Наверное, прямо сейчас обсуждают.

— Сейчас никто ничего не обсуждает, — улыбаюсь, закручивая на пальце её кудряшки. — Все спят. И тебе следует тоже. Отдыхай. Утром сможешь устроить допрос.

Она что-то бормочет про чернику, творог и прогнозируемую продолжительность жизни гиббонов, а я выскальзываю из её комнаты и иду к себе. Тело устало, но мысли носятся, словно соревнуясь друг с другом.

Я знаю, что у «Струн сердца» были трудности. Да, с моим приходом рейтинги подросли, но Мэгги хочет большего. Поступок Эйдена кажется… резким, не в его духе. Но он ведь не мог поцеловать меня ради шоу?

Месяц назад я, наверное, ещё терзала бы себя этой мыслью. Но с тех пор, как я оказалась в «Струнах», успела кое-чему научиться — в том числе стоять на своём.

Достаю телефон, набираю номер, который уже помню наизусть, и жму «отправить», пока не передумала.

Люси: «Ты в курсе, что интернет говорит о нас?»

Швыряю телефон на край кровати и переодеваюсь в растянутую футболку и короткие чёрные шорты с дыркой на бедре.

Телефон вибрирует, но я нарочно сначала умываюсь и чищу зубы.

Эйден: «О каких „нас“ идёт речь?»

Закатываю глаза.

Люси: «О тебе и обо мне. Эйден Валентайн и Люси Стоун».

Эйден: «Да, в курсе. А что? Ты что-то видела?»

Нет. Честно говоря, я слишком боюсь открывать соцсети. Сейчас моё кредо — сладкое неведение. Постукиваю ногтем по экрану.

Люси: «И что они говорят?»

Эйден: «Всякое».

Господи. Он как будто нарочно тянет, чтобы меня довести. Два шага вперёд — и прыжок назад в заросли эмоциональной пустыни.

Люси: «Например?»

Эйден: «Люси».

Люси: «Эйден».

Эйден: «Лучше задай вопрос, который на самом деле хочешь задать».

Вздыхаю и устраиваюсь на кровати.

Люси: «Майя кое-что сказала».

Эйден: «Не про утерянный древний артефакт?»

Люси: «Знала, что тебе понравится история про Индиану Джонса».

Эйден: «Разумеется».

Эйден: «Что она сказала?»

Прикусываю губу, колеблясь. Глупо же…

Эйден: «Люси, я весь внимание».

Выдыхаю и печатаю:

Люси: «Почему ты поцеловал меня сегодня?»

Телефон мгновенно оживает. Я почти бросаю его на другой конец комнаты и зарываюсь с головой под подушку. Но «новая» Люси не сбегает от неудобных разговоров.

Мотаю головой, отвечаю:

— Алло?

— Ты хочешь сказать, — вместо приветствия произносит он, — что я готов торговать собой ради рейтингов?

— Нет, — выдыхаю, падая на спину и закидывая руку на глаза.

— Похоже на то.

— Да нет же… Просто… Я не думала, что люди будут так нас обсуждать.

— Не придавай этому слишком большого значения, — слышу в трубке шелест ткани.

Представляю его в постели: одна рука за головой, другая держит телефон у уха. Интересно, он спит с цепочкой на шее?

— Люди любят придумывать истории. Когда я только пришёл, полгода ходили слухи, что у меня с Джексоном тайный роман.

— А у вас был?

— Нет. Он не в моём вкусе. — Ещё один шорох простыней. — Мне больше нравятся длинноногие брюнетки, которые воруют мой кофе.

Я кусаю губу, стараясь не улыбаться:

— Эйден.

— Люси, — протягивает он, явно дразня.

Я должна бы его одёрнуть… но не хочу. С его вниманием мне тепло и легко.

— Значит, тот поцелуй не был частью плана удержать зрителей?

— Сложно было бы такое провернуть, ведь слушатели всё равно о нём не узнают, — его голос становится ближе, чуть более хриплым. — Это было для нас. Только для нас.

— Хорошо.

— Да, — тихо отвечает он. — Хорошо.

Мы на секунду замираем. Я почти вижу, как он лежит рядом, его ладонь на моём бедре, ноги переплетены с моими.

— Видимо, я поцеловал тебя не так уж хорошо, — ворчит он, — раз ты задаёшь такой вопрос.

— Ну… было нормально.

— Нормально?

— Профессионально, скажем так.

— О, отлично, гораздо лучше, — фыркает он.

Я улыбаюсь потолку.

— Я поцеловал тебя, потому что хотел. Уже давно хочу. И, наверное, устал делать вид, что не хочу. Моя… назовём это симпатия… никуда не денется. Хотелось бы, чтобы всё было проще, но… нет. Это то, что я должен был сказать у машины, но мозг остался в студии.

— У меня так же, — тихо признаюсь. — Про симпатию. И всё остальное.

— Ну, тогда всё ясно, — выдыхает он. — Пора переходить к более важным темам.

— Например?

— Что на тебе надето?

Щёки сразу же пылают, я зарываюсь лицом в подушку, смеясь:

— Эйден.

— Что? Абсолютно платонический вопрос.

— Правда? Ты у Джексона такое спрашиваешь?

— Постоянно. Мы координируем образы.

— Ладно, тогда придётся ответить.

— Конечно. Было бы невежливо скрывать.

Смотрю на свою старую, выцветшую футболку, в которой проходила девять месяцев беременности, и никак не выброшу.

— Я жду, — подаёт он голос.

— Оверсайз-футболка «Рэйвенс» девяносто седьмого года и велосипедки, — понижаю голос, как он в эфире. — На шортах дырка на бедре.

Он тихо стонет:

— Носки?

— Ага, — улыбаюсь. — Вязаные, в косичку.

Его довольный вздох разливает по мне тепло, словно золотом окатывает. Хочется спросить, что на нём, услышать, как меняется его дыхание… Но, наверное, это будет шаг не туда. Мы и так идём по тонкому льду.

— Пожалуй, пора завершать разговор, — шепчу.

— Да… наверное, пора, — в его голосе слышится тень сомнения.

Мы зависаем в этой зыбкой паузе между «больше» и «может быть».

— Спокойной ночи, Люси.

— Спокойной ночи, Эйден.

А ночью мне снится его смех, кофе в жестяных банках из-под печенья, его голос у моего уха и тёплые руки на моих бёдрах.

«Струны сердца»

Комментарий от пользователя @ЗдесьЕстьКтоТоКромеПредателей: «Это только мне кажется, или сегодня шоу закончилось на пару минут раньше обычного?»

Комментарий от пользователя @БейсбольнаяМагия: «Оно и началось позже».

Глава 23

Эйден

Поцелуй с Люси оказался ошибкой.

Не потому, что я о нём жалею, — а потому, что с этой минуты не могу думать ни о чём другом.

Вхожу в студию, и взгляд тут же цепляется за моё кресло — то самое, где она, смеясь, прижималась ко мне бёдрами. Наливаю кофе — и на языке снова проступает вкус её губ. Надеваю наушники — и улавливаю в воздухе тонкий, едва различимый аромат: ромашка, вперемешку с лёгким металлическим оттенком и свежестью холодного ветра.

Люси будто витает здесь призраком. И если я надеялся, что поцелуй приглушит моё влечение, то ошибся: он только плеснул в него бензина. Теперь внутри — пожар.

Я с силой провожу ладонью по щетине, и в этот момент в дверь просовывает голову Мэгги.

— Всё в порядке? — спрашивает она. — Готов к эфиру?

Я киваю, упрямо глядя на экран, стараясь не вспоминать, как её губы касались моей шеи.

— Нормально, — бурчу в ответ.

Мэгги заходит, прикрывая за собой дверь.

— Точно?

— Угу.

Она тяжело вздыхает.

— Ладно, забудь, что спросила, бука, — говорит она и, откинув прядь за ухо, складывает руки на груди, облокачивается на косяк. — Хотела обсудить план ухода Люси, пока её нет.

Я замираю с рукой над клавиатурой.

— План ухода?

— Ага. Она же сказала, что закончила этот эксперимент со свиданиями. Так что рано или поздно захочет вернуться к своей жизни.

— Понятно… — протягиваю я.

И, может, это глупо, но я ни разу не задумывался о её последнем дне здесь. Мэгги щёлкает пальцами перед моим лицом.

— Что? — вздрагиваю.

— Соберись.

— Я собран.

— Я вижу. Почему ты сейчас такой… странный? Хочешь, чтобы она ушла пораньше?

Я едва не смеюсь. Всё наоборот. Я хочу, чтобы Люси осталась. Хочу слышать её смех, видеть её косые взгляды. Не хочу возвращаться к прошлому: я, один в этой кабине, без веры хоть во что-то.

— Рейтинги растут, — продолжает Мэгги, не замечая, что у меня внутри всё рушится. — Подкаст в топе. Я бы хотела, чтобы Люси задержалась подольше. Но главное — люди снова влюбляются в тебя. В этом и была цель.

— Что? — моргаю.

— Словно она нажала кнопку «перезапуск» у тебя в голове. Я это поняла ещё после вашей первой беседы.

— Чувствую, что ты мной немного манипулируешь, Мэгс.

— Ради блага шоу, дружище, — она обводит рукой студию. — И посмотри на себя: тебе снова нравится работать. Я вернула прежнего Эйдена. Ты уже месяц не ворчишь, как старый пенсионер.

— Могла бы сказать сразу, что это план.

— Если бы сказала, ты бы тянул время и наверняка был груб с Люси. А так вышло два в одном: Люси получила своё, а ты меньше ворчишь. Все в выигрыше.

Я провожу ладонью по лицу.

— И всё же хочешь составить для неё план ухода? Даже если всё идёт отлично?

— Любой план имеет конец. И ты прав: по радио она не встретит того, кого ищет. Мы дали ей все инструменты, теперь пора этой пташке вылететь из гнезда.

Она смягчает тон:

— Не хочу отнимать у неё больше времени. Она занятая женщина, Эйден.

— Понял.

— К тому же, тот придурок из «Ориона» наконец-то отстал. — В её глазах вспыхивает холодная сталь. Я бы не хотел оказаться у неё на пути. — Я отправила Купера Уэста обратно в ту дыру, откуда он выполз.

— Кто это?

— Испорченный корнеплод, обретший человеческий облик. Самый высокомерный и самовлюблённый тип, которого я встречала.

— Ладно?..

— Зато теперь он меня боится.

— И правильно. Большинство разумных людей тебя боятся.

Мэгги закатывает глаза, достаёт телефон и начинает листать ленту. Разговор закончен.

— Поговоришь с ней? Узнаешь, как она хочет всё это завершить?

— Да. Конечно.

В дверях появляется Джексон Кларк с мрачным видом и чем-то коричневым и липким, стекающим по его рубашке. Мэгги с испугом отскакивает к шкафу, роняя телефон.

— Что с тобой? И что это?

— Делайла Стюарт, — сквозь зубы отвечает он.

Руки перепачканы, он держит их в стороны, как пугало.

— Она угроза обществу. Эйден, у тебя есть запасная одежда?

— Пара футболок найдётся, — отвечаю я.

Его глаз нервно дёргается. Достаю из-под стола потёртую футболку с надписью «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ», купленную на уличном празднике. Осторожно накидываю ему на шею, стараясь не задеть липкое месиво.

— Она на тебя напала?

— Её злополучное блюдо напало, — бурчит Джексон. — Мэгги, поможешь с дверями? Кажется, я оставляю за собой след из шоколадного пудинга.

— Надеюсь, нет, — ворчит она, обходя его стороной и придерживая дверь.

— Тут уж ничего не поделаешь.

Они уходят по коридору, а Мэгги всё больше беспокоит состояние ковров. И тут у моего плеча появляется Люси — на пятнадцать минут раньше обычного. Кажется, я уже сверяю часы по её приходу.

Она окидывает взглядом стены с тёмными потёками и приподнимает бровь:

— Я хочу знать подробности?

— Даже не уверен, что смогу это объяснить, — отвечаю, отходя к чистому участку стены.

Щёки Люси розовеют от холода, волосы распущены, на голове тёплая шапка. Я смотрю на неё — и сердце подступает к горлу. Её улыбка становится шире, чем дольше я на неё гляжу.

— Что? — спрашивает она. — Почему ты так смотришь?

— Потому что люблю смотреть на тебя, — тихо говорю я.

Она прячет лицо, но я всё равно вижу улыбку.

— Сегодня ты пришла раньше, — замечаю я, стараясь держаться в рамках.

У меня ведь был план. Не лучший, но всё же: поцеловать, успокоиться, забыть. Но сейчас она стоит передо мной, и всё, чего я хочу, — переплести пальцы с её, уткнуться подбородком в макушку и крепко прижать к себе.

Желание никуда не делось.

План провалился.

— Раньше, — кивает она, прикусывая губу.

Я снова ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд от её рта.

— Хочешь, я сделаю нам кофе? Или… взять бумажные полотенца? — она снова косится на стены.

— Нет. Не уходи никуда.

Мне нужно спросить о её уходе из шоу, но я не могу. Не хочу. Мне нравится, что она здесь.

Ещё несколько секунд просто смотрю на неё.

— Ты в порядке? — прищуривается Люси.

Нет, не в порядке. Я совершенно точно не в порядке. В моих мыслях полный бардак и делаю всё не так, как собирался.

Сжимаю её ладонь и увожу прочь — в сторону, противоположную коридору, куда ушли Мэгги с Джексоном. Веду в крошечную кладовку у входа, которую Хьюи называет «медитационным залом». Люси идёт за мной, легко подстраиваясь под мой шаг.

— Эйден, что… — она спотыкается, и я замедляю шаг.

Она налетает на меня, обхватывает одной рукой за талию — выходит что-то вроде объятия сзади.

— Что ты делаешь? — смеётся она мне прямо в затылок, горячее дыхание щекочет кожу.

— Мне нужно с тобой поговорить, — отвечаю я, протискиваясь в дверь кладовки и утягивая её за собой.

Она тихо взвизгивает и снова смеётся, пока дверь захлопывается, погружая нас в темноту. Я почти ничего не вижу, но отчётливо ощущаю мягкие очертания её тела под ладонями, улавливаю каждый выдох.

— В кладовке? — в её голосе слышна улыбка. — Ты решил поговорить со мной именно в кладовке?

Я до сих пор не понимаю, как мог подумать, что одного поцелуя мне хватит. После разговора с Мэгги в груди зудит нетерпение. Время, что Люси проведёт здесь, утекает слишком быстро, и я не уверен, что увижу её снова, когда она выйдет за эти двери. Я прижимаюсь плотнее, её спина упирается в металлический стеллаж, заваленный пачками бумаги, картриджами и корзинкой с благовониями для… ну, чем бы там ни занимался Хьюи.

— Да, в кладовке. Здесь хотя бы есть шанс на уединение.

— И зачем тебе это уединение? — шепчет она.

Я обхватываю её шею ладонью, чуть сжимая. Она выдыхает прерывисто.

— Чтобы поговорить.

— Это совсем не похоже на разговор.

— Разговариваем же, — бормочу я, снова сжимая пальцы. — Слова присутствуют.

— Но их немного.

В голове тикают часы. План отступления зудит, как заевший проигрыватель. Я не хочу, чтобы Люси ускользнула. Пусть она никогда и не была моей — желать её я не перестану.

В мыслях я веду себя разумно: спокойно признаюсь в чувствах, всё объясняю, устанавливаю границы. Но в реальности снимаю с неё пушистую шапочку и бросаю на полку за спиной. Прижимаю лоб к её лбу и шепчу:

— Если не хочешь, чтобы я тебя поцеловал, скажи сейчас.

— Кажется, мы договаривались этого больше не делать, — шепчет она.

— Я идиот, — признаюсь.

Она смеётся, и в темноте наши носы сталкиваются.

— Думал, одного раза хватит.

— Не хватило?

Я качаю головой. Одной секунды в коридоре хватило, чтобы понять, насколько это было глупо.

Люси кладёт ладони мне на бока, плотно прижимаясь.

— Мне тоже, — тихо произносит она и двигается, позволяя мне обнять её так, как я хотел, проводя рукой по её спине. — Нам, наверное, стоит поцеловаться ещё раз. Вдруг двух хватит.

— Не хватит, — шепчу я.

— Точно, — улыбается она, её губы почти касаются моих. — Тогда давай сделаем три.

— Люси.

— Эйден, — вздыхает она, и от этого звука по моей спине пробегает ток. — Всё нормально. Ты же не обманываешь меня и ничего не обещаешь. Всю жизнь я жила для других. А теперь хочу что-то для себя. Ты ясно сказал, где стоишь, и я устала разжёвывать каждую мысль и чувство. Я знаю, что это такое.

— Что именно? — Потому что у меня ответа нет.

Её руки опускаются на мою талию.

— Помнишь, в баре я сказала, что никогда не развлекаюсь?

Я киваю. Её мизинец заскальзывает под мой свитер, он ледяной, и я вздрагиваю.

— Может, в этом и суть. Двое людей, которые просто получают удовольствие.

— Удовольствие, — повторяю я.

Она кивает, её нос скользит по моему.

— Да. Именно этого я хочу.

Мы прижимаемся друг к другу сильнее, грудь к груди, дыхание сливается в один ритм. Время растягивается. В голове два пути: один сложный, другой — с Люси. Выбор очевиден.

Люси хочет удовольствия.

А я хочу дать ей всё, чего она пожелает. Сказку подарить не смогу, но это — смогу.

— Хорошо, — говорю я.

— Отлично.

— Да.

— Угу, — шепчет она, дёргая за край моей рубашки. — Отлично.

Я улыбаюсь и нахожу её губы в темноте. Целую мягко, медленно, нежно — так, как прошлой ночью не смог. Не помню, чтобы когда-то так много думал о поцелуе. Сжимаю её затылок, запрокидываю голову Люси и спускаюсь губами к её шее.

— Хотела спросить, — выдыхает она, сбивчиво дыша, когда я нахожу место у пульса, которое ей явно нравится.

Я слегка прикусываю кожу, и её ногти вонзаются в мою грудь сквозь ткань.

— Что? — бормочу я, не желая отходить от этого места.

— В тот вечер… — продолжает она, но сбивается, когда я снова прикусываю. Она вздрагивает. — Когда я написала тебе…

Я киваю.

— Я должна была спросить, в чём ты спишь. Думала об этом и… — она теряется, когда я стягиваю свитер с её плеча, касаюсь носом бретельки бюстгальтера и целую её кожу. Люси запрокидывает голову, открывая мне больше. — Нечестно, что ты не поделился.

— Нечестно, что я до сих пор не могу выбросить из головы маленькие шорты с дыркой на бедре.

Она смеётся:

— Я не говорила, что они маленькие.

— Тс-с, — шепчу я. — Не рушь мою фантазию.

— Тебе нужны фантазии получше.

Я снова целую её, прикусывая нижнюю губу. Мысли о том, что она лежала в постели и думала обо мне, сводят с ума — ведь я делал то же самое всего в трёх кварталах отсюда. Мои ладони скользят по изгибу её бёдер.

— Ты думала обо мне?

Она кивает, дышит прерывисто:

— Да.

Я издаю глухой стон, засовываю колено между её ног, стеллаж за её спиной дрожит.

— И ты был в пижаме с зайцами, — смеётся она.

— Тебе точно нужны фантазии получше.

— Не знаю. Со мной сработало.

Она подставляет шею, когда я нахожу точку за ухом, и дрожит. Пытаюсь переставить нас, чтобы не держать её зажатой у полок, но только прижимаю сильнее. Моё бедро шире разводит её ноги, и она почти полностью опирается на меня, тихо стонет.

В этой тесноте мы разгоняемся с нуля до шести тысяч. Хотел лишь поговорить без посторонних, а теперь целую её, оставляя на коже следы.

— Я думала… — она выдыхает и едва заметно двигает бёдрами, словно не отдавая себе в этом отчёта, а потом замирает, вцепившись в мою рубашку на спине.

— Никто не говорил тебе останавливаться, — я сжимаю её бёдра и задаю ритм — мягкий, но уверенный. Она дрожит. — Говори.

— Думала, как бы ты коснулся меня… если бы был рядом. Наверное, я говорю лишнее.

Я качаю головой и вновь целую её, благодарный за эту честность.

— Не лишнее. Я тоже думал о тебе.

— Да?

Я киваю. После того звонка я лежал в постели, глядя на отблески фонарей на потолке, и представлял её в той чёртовой футболке и шортах. Мозг подкидывал сотню вариантов.

Она снова двигается, её ладони скользят под мою рубашку, проводят по моей разгорячённой коже.

— Что бы ты сделал, — шепчет она, — если бы был в моей постели?

Мысли, копившиеся неделями, вспыхивают калейдоскопом. Если бы я был там, мы, наверное, до сих пор не вставали бы. Я утыкаюсь лицом в её шею и сильнее сжимаю бёдра.

— Ты — проблема, Люси.

— Но очень хорошая, да?

— Что-то вроде того.

— Не думаю, что кто-то когда-либо называл меня проблемой, — мурлычет она, двигаясь в такт моему телу.

— Значит, это звание только для меня.

— И мне это нравится. Нравится, что только для тебя.

Её пальцы крепче сжимаются на моих плечах, движения становятся резче, и из горла вырывается тихий стон. Жаль, что здесь нет света — я отдал бы всё, чтобы увидеть Люси в тот момент, когда она гонится за своим наслаждением. Уверен, это самое эгоистичное, что она когда-либо позволяла себе. Я настолько возбуждён, что в джинсах уже больно и тесно.

— Я… — она смеётся, задыхаясь, сбив дыхание. — Сейчас мне так чертовски хорошо.

Я касаюсь губами кончика её уха.

— Думаешь, я смогу довести тебя до оргазма вот так?

Её бёдра замирают, а затем снова начинают двигаться — ещё быстрее.

— Если честно, кажется, основную работу выполняю я.

Моя ладонь скользит под её свитер, большой палец проводит по тёплой коже живота. Я останавливаюсь чуть ниже груди, едва задевая костяшками пальцев ткань бюстгальтера.

— Как-то невежливо с моей стороны.

Она выдыхает медленно:

— Очень.

Я обвожу пальцем тяжёлую, полную округлость её груди. Кожа горячая.

— Пожалуй, стоит помочь.

— Да, пожалуйста… — она протягивает слова на тихом вздохе.

Я поддеваю чашечку бюстгальтера, сдвигаю её под мягкий край и обхватываю ладонью. Сосок упруго упирается в мою руку, и из её груди вырывается низкий, сдержанный стон. Она божественна на ощупь.

Люси издаёт ещё один сладкий звук и откидывается назад, двигаясь быстрее. Я подстраиваюсь, и мы превращаемся в сбивчивый, жадный ритм — плотно прижатые друг к другу, в углу кладовки, среди рулонов туалетной бумаги.

— Можешь… — она выгибается, и я провожу большим пальцем по соску, словно отвечая на незаконченный вопрос. Её кивок почти отчаянный. — Да… это… так… хорошо…

Я прикусываю кожу возле её губ.

— Хорошо, — выдыхаю. — Но ничего из того, что я хочу сделать с тобой, Люси, нельзя назвать «хорошим».

— Тогда выберем другое слово, — хрипло отвечает она. — Это… — Остаток фразы тонет в низком стоне, когда я зажимаю сосок между пальцами.

— Это… что? — я целую уголок её губ. — Какое слово подойдёт?

В голове мгновенно рождается десяток: невероятно, безумно, слишком много, слишком мало, чертовски, как же сладко.

— Хорошо, — выдыхает она со смешком.

Я слышал от Люси десятки звуков за последние недели — смех, вздохи, лёгкий смешок в горле, когда на линии очередной странный звонящий. Её сиплый голос, когда она устала, и то, как она облизывает губы, произнося моё имя. Я знаю целый альбом звуков Люси, но эти сейчас — мои любимые. Музыка её тела, когда она вжимается в моё бедро, гонясь за своим оргазмом, обеими руками вцепившись в мои волосы, с приоткрытым ртом на моём плече.

— Эйден… — она шепчет, двигаясь всё быстрее, всё менее ровно.

Я поддерживаю её затылок, чтобы она не ударилась о полку, а потом сжимаю волосы просто потому, что могу. Потому что хочу.

Её тело обмякает в моих руках, и мысль о том, что ей нравится, когда я тяну её за волосы, пронзает меня жаром.

— Чёрт… Эйден…

— Вот так, — шепчу. — Хорошо?

Она кивает.

— Мне нужно… — её ладонь ложится на мою, всё ещё прижатую к её груди, и ведёт вниз, к джинсам. Мой палец касается металлической пуговицы, и она выдыхает дрожащим вдохом.

— Нет, — я подталкиваю её бедро вверх, заставляя сильнее прижаться ко мне.

— Но…

— Нет.

— Может, чуть-чуть? — выдыхает она, но я качаю головой.

— Нет, — повторяю. — Ты сейчас влажная, Люси? — вопрос срывается почти обвинением. Я знаю, что не особенно нежен.

Она кивает, и я глухо стону, будто от удара под дых.

— Тогда нет. Я не смогу прикоснуться «чуть-чуть». Потому что, если почувствую, насколько ты мокрая от моих прикосновений, я просто возьму тебя здесь, в этой кладовке.

Её тёплый, тягучий смешок касается моей шеи.

— И в чём же проблема?

— Я не трахну тебя в кладовке, — говорю скорее себе, чем ей.

Но желание вцепиться в дверную ручку, расстегнуть её джинсы и сделать всё, о чём мечтаю, обжигает изнутри. Встать на колени, развернуть её и потянуть бёдра назад…

Я вырываю руку из-под её ладони и снова обвожу пальцем сосок — на этот раз резче, чем хотел. Моё самообладание — карточный домик в ураган.

— Я доведу тебя до конца, а потом мы решим всё остальное. Ладно?

— Да, пожалуйста… это… — она обвивает мою шею руками. — Это то, что мне нужно.

— Я дам тебе это. Дам всё, что захочешь.

Её пробирает дрожь, и я крепче прижимаю её, ведя по своему бедру длинным, медленным движением. Всё это похоже на сон, и я жду, что в любой момент Люси пнёт меня под столом — и я проснусь. Но этого не происходит. Я двигаю её до тех пор, пока её тихие, обрывающиеся звуки не начинают резать мне слух, пока её бедро не задевает мой член при каждом движении. Чёрт, я и сам мог бы кончить так.

— Эйден… — стонет она, уткнувшись носом в мою шею. Её ногти царапают затылок. — Пожалуйста, пожалуйста…

Я ускоряю ритм, задираю вторую чашечку бюстгальтера и прижимаю губы к соску сквозь ткань свитера, царапая его зубами. Мы оба уже на грани — руки дрожат, дыхание рвётся. Мне нужно, чтобы она кончила раньше, чем я сорвусь и стяну с неё джинсы, нагнув к холодной металлической полке.

Её пальцы снова тянутся в мои волосы, я рычу от удовольствия. Тело напрягается, и она замирает, едва дыша.

— Вот так, — прижимаю лоб к её лбу, следя за её движениями. — Ты уже близко, да?

Она кивает, цепляясь за меня. Я стараюсь помочь ей, засовываю ладонь между её бёдрами, давая ровно то давление, которое ей нужно. Прижимаю сильнее, пока её не пронзает дрожь, пока она не замирает в тугом спазме.

— Эйден… — она захлёбывается, вцепившись зубами в моё плечо.

Её оргазм прокатывается по ней волной, и я жалею, что не вижу этого — румянца, полуприкрытых тёмных глаз.

Я убираю руку. Её сердце бешено колотится, дыхание сбивается.

— Хорошо?

— Да… очень… спасибо, — выдыхает она и смеётся. Это самый лучший звук в мире. Я целую её в лоб.

— Сегодня я этого точно не ожидала, — бормочет она, притягивая мои губы к своим. Я выпрямляю её одежду, насколько могу.

— Я тоже.

— А выглядело так, будто всё заранее спланировано.

— Нет, — качаю головой, отстраняясь. И тут же осознаю, что в штанах у меня ситуация, мягко говоря, критическая. Я настолько твёрд, что отдаёт в спину. — Чёрт… точно не планировал, чтобы мой член встал на работе.

Люси хихикает, нащупывает меня сквозь плотный деним. Я издаю сдавленный звук, перехватываю её запястье.

— Не сейчас. — Господи, в любом другом случае я бы сорвался в ту же секунду.

— Какой же ты скучный.

Я подношу её ладонь к губам, целую в центр.

— Мы и так, скорее всего, уже опаздываем в эфир. Мэгги вот-вот начнёт ломиться в дверь. Хотя, возможно, её отвлёк пудинг Джексона.

— Ты не хочешь?..

— Люси… — я целую её в губы. — Хотеть — не проблема. Я хотел и хочу. Но нам ещё пару часов сидеть в студии, и если мы продолжим, я просто не смогу туда выйти. — Ещё один мягкий поцелуй. — Давай повеселимся потом.

— Правда?

— Правда, — шепчу я, чувствуя себя неловко.

Словно снова мне шестнадцать, и я мну в руках записку с робким предложением встречаться девчонке, в которую влюблён. — Если… если ты хочешь.

«Обведи кружочком „да“, если тоже нравлюсь».

Глаза уже привыкли к темноте, и я замечаю, как она пытается спрятать улыбку.

— Хочу, — тихо говорит она.

— Ну и отлично.

Позволяю себе ещё один поцелуй, но она вдруг прикусывает мою нижнюю губу — и невинный жест превращается в то, что я прижимаю её к полке всем телом. Она смеётся, я стону и шлёпаю её по попке:

— Давай, марш обратно.

Она пытается протиснуться мимо меня, и мы возимся в тесноте кладовки. Мой локоть впечатывается в полку, Люси наступает в ведро и, поскользнувшись, проезжает на нём два шага в сторону. На пол с грохотом падает металлическая миска, а Люси смеётся — звонко, задорно, до одышки.

Я рывком распахиваю дверь, и в комнату врывается свет. Люси — полный разгром: волосы растрёпаны, свитер сполз с одного плеча, щёки пылают.

— Вон, — шепчу я, и она улыбается.

Захлопываю дверь за её спиной и снова оказываюсь в темноте кладовки. Сквозь дверь доносится её смех, и я непроизвольно улыбаюсь в ответ.

— Беда, — бормочу себе под нос, проводя рукой по лицу.

И сам не знаю, о ком именно — о ней, обо мне или о болезненной эрекции и бешено колотящемся сердце.

Я влип. По уши.

«Струны сердца»

Люси Стоун: «Я снова болтала со ски-бол парнем. Он звонил позавчера».

Эйден Валентайн: «Кхм… правда?»

Люси Стоун: «Правда».

Эйден Валентайн: «Видимо, ему понравилось».

Люси Стоун: «Похоже на то».

[Пауза].

Люси Стоун: «Ты в порядке?»

Эйден Валентайн: «В порядке».

Люси Стоун: «Уверен? Ты…»

Эйден Валентайн: «Всё нормально. Просто… пролил кофе. Всё хорошо».

[Глухой грохот].

Эйден Валентайн: «Не смотри так довольно».

Люси Стоун: «Я не довольна. Просто это так забавно».

Эйден Валентайн: «Не заметил кружку».

Люси Стоун: «Она уже час стоит на том же месте».

Эйден Валентайн: «Ну, я её не видел. Я… не видел».

Глава 24

Люси

Телефон вибрирует, пока я склонилась над капотом винтажного «Шеви». Достаю его из кармана — пальцы в мазуте, и по верхнему краю экрана тянется чёрная полоска.

Эйден: «Извини, ты сейчас сказала, что пицца с ананасами— твоя любимая?»

Я усмехаюсь. Всё утро мы с Эйденом перебрасываемся сообщениями — между регулировками двигателя и походами к кофемашине. Мы тщательно обходим тему той ночи на станции, но каждый раз, когда на экране появляется его имя, меня накрывает волна туманных, горячих воспоминаний.

«Поверь, дружок. Ты просто ищешь повод поспорить», — печатаю я и сразу же нажимаю «отправить».

Ответ прилетает почти мгновенно:

Эйден: «Ага, ты права».

Эйден: «Мне нравится, когда ты заводишься».

Я вздыхаю и убираю телефон в карман. Мы прошли путь от спонтанного поцелуя до взрывного момента в кладовке — и теперь флиртуем в переписке. Без ожиданий стало неожиданно легко и весело.

Закрываю капот и вытираю руки о полотенце, продетое в петлю пояса. Может, в этом и была проблема — слишком много планов, слишком много требований к чуду, о котором я сама же просила. А может, мне просто нужно было немного удовольствия без условий.

— Лю? — Харви высовывается из приёмной. — Минутка найдётся? Парень с «Шеви» всё ещё в зале, говорит, хочет узнать, как там его красавица, перед тем как уйти.

— Он до сих пор здесь? — удивляюсь я.

Я взялась за «Шеви» ещё часа два назад. Он был первым клиентом сегодня и терпеливо ждал у своей машины. И сразу заверил — никакой неоновой подсветки, чтобы уж точно без сомнений.

Харви кивает:

— Всё повторяет, что хочет знать, выживет ли Рози.

— Ах да, он ведь назвал её Рози, — улыбаюсь я, хватая со стола планшет с деталями заказа.

В зале он стоит там же, где и в прошлый раз — прислонившись к стойке, руки скрещены на груди. Борода аккуратно подстрижена, широкие плечи скрыты под грубой паркой, на джинсах пятна краски, ботинки мерно постукивают по полу: тук-тук-тук. Не верится, что за всё это время он даже никуда не отлучился.

Мисс Ширли — миниатюрная дама в вязаных свитерах, которая раз в месяц приезжает на своём электроскутере на ТО, — даже не поднимает головы от вязания. Она всегда записывается, когда дежурит Харви, и садится в одно и то же кресло, чтобы наблюдать за ним через окно.

— Этот мальчик меня с ума сведёт, — ворчит она, не переставая стучать спицами. — Ни садится, да и угомониться никак не может.

— Всё с ним в порядке, мисс Ширли. Сейчас я с ним поговорю.

— Вот и отлично. А то он весь мой обзор перекрыл, — она бросает взгляд поверх очков на окно в гараж.

Там Харви на корточках возится с сиденьем её скутера. Готова поспорить, она «потеряла» винты снова.

— Мешает ведь полюбоваться.

— Харви — женатый человек, мисс Ширли.

— Ну, смотреть-то не запрещено, милая.

Голова парня с «Шеви» резко поднимается. Губы сжаты, голубые глаза мягкие, но чуть растерянные. Сегодня он выглядит не таким грозным — скорее как большой грустный пёс.

— Ну что, доктор, насколько всё плохо?

Я прячу улыбку. Он явно души не чает в своей машине — и это даже трогательно.

— Я не доктор, я механик.

— Для моей малышки ты доктор, — серьёзно отвечает он. — Говори честно: Рози выкарабкается?

— Она выкарабкается, — говорю я.

Он с облегчением выдыхает, запускает обе руки в волосы.

Я улыбаюсь:

— Но ей понадобится много любви и заботы. Давай расскажу, что советую сделать, а ты решишь, что возьмёшь на вооружение. И без подсветки снизу.

— Без подсветки, — соглашается он. — Но всё остальное — сделаю. Что угодно.

— Вот и отлично.

Я смеюсь, киваю на два кресла в углу и поднимаю планшет с записями.

— Пойдём, посмотрим. Кофе хочешь? Вид у тебя такой, что он тебе явно необходим.

— А у тебя, случайно, нет чего покрепче? Я тут уже несколько часов в голове гоняю самые худшие сценарии.

— Только кофе.

— Сойдёт. — Он улыбается, и в уголках глаз появляются мелкие морщинки. — Но я сам принесу. Ты садись.

Он уходит к кофейному столику, а я пролистываю записи. У его грузовика длинный список задач, но ничего критичного, кроме замены топливного насоса. Коробка передач в порядке, тормоза меняли недавно. Его «Рози» явно получала хороший уход.

— Держи, — он ставит передо мной бумажный стаканчик и садится рядом. — Решил наугад, как ты пьёшь. Сахар — вроде безопасный вариант.

На самом деле я не пью кофе с сахаром, но, видя, с каким вниманием он это сделал, спорить не стану. Отпиваю глоток, стараясь не поморщиться, и начинаю объяснять, что нужно сделать в первую очередь, а что можно отложить. Называю цены и примерные сроки. Он слушает внимательно, переводя взгляд то на бумагу, то на моё лицо.

— В целом она в отличной форме, — подытоживаю я, прижимая планшет к груди. — Пройдёт ещё не один километр.

Он откидывает голову назад и облегчённо выдыхает:

— Слава богу. Дядя подарил её мне на шестнадцатилетие. Она в семье с давних времён.

— Думаешь, тебя бы выгнали из семьи, если бы «Рози» отправилась на свалку?

Он тихо, хрипловато смеётся:

— Нет. Выгонять некому. Я теперь один. Машина — всё, что от них осталось. — Его улыбка становится мягче. — Да, понимаю, это всего лишь кусок металла, но для меня она особенная.

Я касаюсь его предплечья:

— Понимаю. Можешь быть уверен — она в надёжных руках.

Он кладёт ладонь поверх моей и пристально смотрит в глаза:

— Да. В очень надёжных. — На лбу появляется складка, он щурится, словно пытается вспомнить. — Что-то в тебе знакомое… Мы раньше не встречались?

Я убираю руку и переворачиваю планшет на первую страницу:

— Ты до этого «Рози» ко мне не привозил?

— Нет. Я же говорил, я здесь недавно. Дело в другом. Это… — Он проводит рукой по губам, обдумывая. — В голосе что-то. Ты джинглы⁶¹ не записывала, случайно?

— Джинглы? — Я смеюсь. — Нет, по своей воле точно нет.

Он наклоняет голову:

— Просто голос знакомый.

Я поднимаюсь, отряхиваю ладони о бёдра:

— Значит, у меня такой голос.

С другого конца зала мисс Ширли недовольно хмыкает. Я делаю вид, что не слышу.

— Позвоню, когда «Рози» будет готова. Неделя, может, две.

Он встаёт вместе со мной, и я только теперь понимаю, насколько он выше.

— Жду с нетерпением. Спасибо, — он скользит взглядом к имени на нашивке и усмехается. — Лю.

Он уходит широкими шагами, дверь звякает колокольчиком.

— М-м-м… этот раздражающий тип явно тобой заинтересовался, — довольно тянет мисс Ширли, оборачивая ещё один виток пряжи вокруг спицы.

Она поглядывает в окно, где Харви приподнимает электроскутер, чтобы рассмотреть что-то сбоку. Руки у него натянуты, рубашка обтягивает плечи, а комбинезон болтается на поясе. Мисс Ширли довольно мычит.

— Не льсти.

Я ставлю планшет на стойку и выливаю почти нетронутый кофе в маленькую мойку у полки со сливками.

— А вот и льщу.

— Тебе просто сплетничать нравится.

— А тебе, похоже, нравится ничего не замечать. — Она кивает, наматывая ещё одну петлю горчичной пряжи. — Теперь понятно, почему твоя дочь вмешалась в твою личную жизнь.

Я уже готова возразить, что он вовсе не флиртовал, что флирт — это особое чувство, как будто кто-то мягко держит за горло, а глаза — то ли голубые, то ли серые — смотрят только на тебя… Но в этот момент наш разговор перерезает громкий сигнал воздушного клаксона. Из меня вырывается недовольный вздох.

— Лучше беги, — с удовольствием говорит мисс Ширли. — А то проиграешь.

Я распахиваю дверь в гараж и нехотя плетусь к Харви, Анджело и Дэну, которые сгрудились вместе. У Дэна в кулаке четыре засохшие спагетти.

— Как всегда, — объявляет он, когда я подхожу, — кто вытянет самую короткую, тот и поедет на эвакуаторе.

Эвакуатор в мастерской ненавидят все. Он древний, воняет луком (спасибо Харви, который оставил в бардачке сэндвич на пару недель), а руль заедает. Плюс придётся делить тесную кабину с незнакомцем, который вполне может разговаривать по громкой связи, не спросив твоего мнения.

— Но напомню, — продолжает Дэн, — кто поедет на эвакуаторе, сможет уйти с работы пораньше. Так что вам, по идее, это выгодно.

— День уже заканчивается, — замечаю я. — Пока мы довезём машину, тут никого не останется.

— Вот именно, — Харви скрещивает руки. — Если это такая выгода, сам и езжай.

— Я начальник, — невозмутимо отвечает Дэн. — Я незаменим.

Харви фыркает:

— Напомню тебе об этом в бейсбольный сезон, когда ты сбежишь на матч. Незаменимый… Да ты гаечный ключ лет шестьдесят не брал в руки.

— Да, — добавляет Анджело, тыкая его в грудь костлявым пальцем. — Ты просто не любишь общаться с людьми.

— Да ты сам не любишь!

Так всегда: стоит появиться эвакуатору, они начинают переругиваться и толкаться. У меня сегодня нет на это сил. Я просто тяну одну из спагеттин — и тут же стону.

— Скажи, что ты сделал их совсем короткими?

— Нет, — ухмыляется Дэн.

Анджело уже уходит к рабочему месту. Харви радостно взвизгивает.

— Хоть мне жаль твою жуткую невезучесть, Лю, но я в восторге.

— Не радуйся раньше времени. Без меня тебе придётся самому отбиваться от мисс Ширли. — Я швыряю в него сухую спагеттину.

— Похоже, я не единственная неудачница.

* * *

Я и моё паршивое везение выезжаем на улицу. Эвакуатор управляется, как круизный лайнер, особенно в узких переулках Балтимора. На брусчатка трясёт так, что кости гремят, радио застряло на канале со сглаженным джазом, а луковый запах сегодня особенно удушлив. Когда, наконец, впереди мелькают аварийки припаркованной машины, я окончательно готова закончить этот день и поклясться, что никогда больше не буду участвовать в спагетти-лотерее.

В следующий раз устроим армрестлинг. Или сыграем в камень-ножницы-бумагу. Или будем кидать дротики в наши фотографии.

Ставлю эвакуатор на «паркинг», вылезаю — и едва не растягиваюсь посреди улицы.

Потому что узнаю это тело, опёртое о багажник, руки скрещены на груди, в свете мигающих огней.

То самое тело, что когда-то прижимало меня к металлической полке, зажимая бедро между моих, с горячим дыханием у уха. Я бы узнала его даже во сне.

— Эйден, — говорю я.

Его голова резко поднимается, и на губах расползается убийственная улыбка.

— Люси, — отвечает он, и я невольно смеюсь.

«Струны сердца»

Диктор: «Сегодняшний выпуск программы заменяется прямой трансляцией из Балтиморского симфонического оркестра. “Струны сердца” вернутся в эфир завтра в обычное время».

Глава 25

Эйден

Люси выбирается из кабины эвакуатора в тёмно-синем рабочем комбинезоне, и мне приходится незаметно ущипнуть себя за локоть, чтобы убедиться, что это не галлюцинация от выхлопных газов. Хотя, возможно, дело и в парах… или в чём-то ещё, что успело ударить в голову, когда моя машина решила задымить.

Может, у меня действительно что-то с химией мозга. Или я угодил в параллельную реальность. Никогда бы не подумал, что у меня есть фантазии про эвакуатор, но в том, как Люси идёт ко мне в стальных ботинках, с перчатками, небрежно засунутыми в карман, определённо есть что-то особенное.

— Из всех переулков в Балтиморе… — кричит она.

— И из всех эвакуаторов… — перекрикиваю я визг четырёхколёсника, несущегося мимо с Ашером⁶² на полную громкость. Когда я звонил в экстренную службу и просил прислать эвакуатор, мне и в голову не приходило, что пришлют машину из мастерской Люси. Вселенские силы, в которые я не верю, явно сейчас ухахатываются надо мной.

Она подходит ближе, бросает взгляд на мою машину, потом — на меня.

— Всё в порядке?

Я киваю. Настолько, насколько это возможно, когда твой внедорожник начинает дымить, едва разгоняясь до десяти миль в час в вечерний час-пик. Хотя с её появлением ситуация определённо становится лучше.

Она кладёт на крышу моего «Бронко» планшет с бумагами и ставит руки на бёдра. Я никак не могу оторвать взгляд от молнии на её комбинезоне — застёгнута лишь наполовину, под ней серая футболка.

— Разве ты не должен быть на станции? — спрашивает она.

Я заставляю себя поднять взгляд от этой предательской молнии, хотя внутри отчётливо представляю, как просовываю два пальца в расстёгнутое пространство и притягиваю её к себе так, чтобы мы соприкасались с головы до ног.

Я качаю головой, потом ещё раз — на её лице появляется улыбка.

— Не сегодня. У Балтиморского симфонического — прямой эфир на нескольких каналах. Мэгги каждый год нас на это подписывает.

Вечер я собирался провести на диване с пиццей, пересматривая «Офис⁶³» и героически пытаясь не написать Люси. Но, зная себя, продержался бы секунд двадцать, прежде чем сдался.

— Везёт тебе, — произносит она, и это звучит как вызов.

Да, везёт. Везёт, и сердце ноет, и я чертовски одержим.

— Говорят, я везучий парень.

Она фыркает, морщит нос. Волосы закручены в сложный пучок, и я мечтаю распустить его. Она сводит меня к набору простых импульсов: тянет, как молния в грудь и в колени.

Сзади кто-то давит на клаксон, объезжая нас.

Я, не глядя, показываю средний палец.

— Убери это, — усмехается Люси и легко дёргает меня за руку.

Я прячу её в карман толстовки. Она кивает на мой всё ещё дымящийся «Бронко»:

— Что с машиной?

— Не работает.

Её улыбка становится шире:

— Да, это я вижу.

Чешу шею, трогаю тонкую золотую цепочку, потом опускаю руку с тяжёлым вздохом.

— Сначала был странный звук, потом двигатель начал перегреваться. Я свернул к обочине — и теперь она вообще не заводится.

— Какой странный звук?

— Что?

— Звук, — уточняет она, поднимая брови и подтаскивая к себе планшет.

Начинает что-то записывать — ровные петли аккуратного почерка. Сверху пишет «Эйден Валентайн», ниже, под словом «Техник» — «Люси Стоун».

— Так какой был звук?

Я изображаю жалкое булькающе-стукающее нечто — пародию на то, что творилось с машиной минут двадцать назад. Люси прячет лицо в локте, но я вижу, как её плечи трясёт от смеха.

— Ты смеёшься надо мной?

— Ни в коем случае, — отвечает она, записывая: «Перегрев. Трансмиссия». — Что мне с этого? А если бы я смеялась, то, может, и попросила бы тебя повторить.

— Надо?

— Не сейчас. Может, позже, — она снова замолкает из-за гудка проезжающей машины. — Ладно, давай загрузим твою красавицу. Нужно что-то забрать?

Только пиццу на переднем сиденье, которую я безуспешно пытался согреть подогревом кресла. Захожу с пассажирской стороны за коробкой, а Люси принимается за работу.

Я стою на тротуаре и наблюдаю, как она управляется с техникой. В её уверенных движениях, в лёгкости, с которой она обращается с тяжёлым оборудованием, есть что-то завораживающее. Она быстро и ловко подводит вилы под раму, потом, устроившись в кабине, сдаёт назад, обернувшись через плечо — шея красиво выгнута, ладонь лежит на подголовнике. Я вспоминаю вкус её кожи в ямке под ухом, биение пульса — и вынужден срочно думать о Джексоне и его катастрофе с пудингом, чтобы не выдать себя посреди улицы. С пиццей в руках.

Она опускается на колено у переднего колеса, а я задираю голову к серому небу.

— Переживаешь за машину? — кричит она, приняв мой взгляд за что-то разумное.

— За мозги переживаю, — бурчу.

Не верю, что завожусь от того, как она грузит мою машину в эвакуатор.

— Что?

Опускаю подбородок. Она смотрит на меня из-под колёсной арки.

— Ничего. Всё нормально.

— Ещё чуть-чуть — и готово, — откликается она.

— Не торопись.

Через минуту она подходит ко мне — щёки розовые, на носу пятно мазута. Я стираю его большим пальцем, и в груди будто роем шевелятся пчёлы.

— Пошли, подвезу тебя до мастерской.

Вряд ли безопасно оказываться с ней в замкнутом пространстве, но я иду следом и забираюсь на пассажирское сиденье, прижимая к коленям пиццу, как спасательный круг. Когда Люси садится рядом и захлопывает дверь, я только сильнее сжимаю коробку.

Она пытается завести разговор по дороге, но я занят тем, что учусь существовать рядом с ней. Каждый раз думаю, что встречу её спокойнее — и каждый раз ошибаюсь. Я ищу в её жестах знаки, как одержимый, и не нахожу в них никакой логики.

В голове до сих пор прокручивается момент, как я довёл её до оргазма в кладовке: её дыхание у моего уха, бёдра в моих ладонях, улыбка, когда она скрылась в коридоре, смех в кабине «Струн сердца» после. У меня никогда не было этого «после» — возможности наблюдать, как румянец медленно сходит, как она встречает мой взгляд и тут же отводит глаза, сидя рядом, делая вид, что мы не осквернили имущество станции.

Я шевелюсь, и кожа сиденья предательски скрипит. Уже несколько дней я пишу ей каждый час, как мальчишка, дёргающий за косички, лишь бы она не забывала обо мне. Я не знаю, как хотеть большего. Не знаю правил. Не знаю, что дальше. И никогда прежде не хотел разбираться.

Где-то на третьем светофоре Люси замолкает, и тишина только усиливает напряжение. Пару раз я пытаюсь придумать, что сказать, но мысли ускользают.

Когда она сворачивает в сервисный бокс мастерской, коробка с пиццей в моих руках уже смята в хлам. Люси хмурится, глядя на руль.

— Дай мне пару минут, и я отвезу тебя домой, — говорит она, мотор всё ещё гудит. — Нужно только снять твою машину с платформы.

— Не обязательно.

— Ещё как обязательно, — она усмехается, но как-то натянуто. — Если оставлю, дверь не закроется.

— Я о том, что тебе не обязательно меня везти.

В мастерской пусто, свет приглушён. Похоже, она приехала за мной уже в конце смены. Ей, наверное, хочется домой.

— Поняла, — тихо отвечает она, всё так же глядя на руль. — Можешь поймать такси у входа. Утром дам знать, что с машиной.

Она уже берётся за ручку дверцы, но я перехватываю её, захлопываю, чтобы перегородить путь, уперев ладонь в стекло.

— Люси.

— Что? — она отводит взгляд, насколько позволяют тесные три фута кабины.

— Посмотри на меня.

— Не хочу.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, отпуская дверцу и мягко приподнимая её подбородок большим пальцем. — Знаю, что вёл себя… неправильно. Но, пожалуйста, Люси.

Её взгляд резко встречается с моим. Наши лица всего в паре дюймов, и я вижу каждую переливчатую тень в её зелёных глазах.

— Привет, — выдыхаю я, и прочие мысли тут же растворяются.

Она смотрит без особого энтузиазма, губы плотно сжаты:

— Здравствуй.

— Я не говорю правильных вещей.

— Это у тебя часто бывает, да?

— Потому что ты меня сбиваешь с толку, — признаюсь, надеясь, что она увидит, насколько всё это для меня серьёзно.

Может, если открыться, она подскажет, что вообще происходит и как мне перестать косячить.

— Я весь как наизнанку вывернут, Люси.

— Из-за кладовки?

— Из-за многого. — в бок впивается край коробки с пиццей, радио плюётся помехами, мотор грузовика гудит под нами, а я опять теряю контроль. — Да, и из-за кладовки. Из-за того, что я поцеловал тебя и хочу сделать это снова. И ещё из-за того, что уже десять минут сижу, скрывая, что у меня на коленях пицца с ананасами, но, кажется, это уже очевидно.

Её брови взлетают. Она переводит взгляд на коробку, потом снова на меня:

— У тебя пицца с ананасами?

Я киваю, раздражённый самим собой:

— Да.

— Но ты же говорил, что пицца с ананасами отвратительна.

— Так и есть.

— Тогда зачем ты её взял?

— Потому что ты сказала, что это твоя любимая. — признаюсь. — И я хочу, чтобы твоё любимое стало и моим любимым.

Потому что, когда парень за прилавком спросил, что положить, я выпалил «ананас» даже не думая. Потому что мозг перестроился и теперь думает только об одном — и этот человек сидит рядом со мной, в кабине эвакуатора, с выражением, в котором смешаны удивление и лёгкая насмешка. Я не привык позволять себе чувствовать. Не уверен, что мне это нравится.

— Не смотри на меня так, — стону я. — Вот почему я хотел это скрыть.

— Как так?

Я касаюсь пальцем уголка её губ, она безуспешно пытается спрятать улыбку.

— Вот так. — опускаю руку на колени.

— Прости, прости… просто… — она пытается стереть невидимую улыбку кончиками пальцев, но выходит плохо. — Ты забавно страдаешь из-за пиццы с ананасами.

— Потому что это стыдно.

— Совсем нет. — её улыбка расползается шире. — Это мило.

— Прошу, не называй меня милым.

— Хорошо, тогда ты — симпатичный.

Я стону и откидываюсь на своё место.

Она придвигается ближе, кладёт подбородок мне на плечо:

— Ты ведь всё ещё влюблён в меня.

Я кошусь в её сторону:

— Очевидно.

— Не делай такой кислый вид, — смеётся она, пытаясь изобразить серьёзность, но губы всё равно дрожат. — Ты влюблён в меня и в мою пиццу с ананасами.

— Это вышло случайно.

— Ну конечно.

— Я просто проверяю теорию.

— Ага.

— Наверняка она отвратительная.

Она моргает:

— Пицца, я имею в виду. Не… ты… не то, что я к тебе чувствую.

Я сам слышу, как по-идиотски это прозвучало.

Кто этот человек и почему его мозг не дружит с языком? Я ведь работаю с людьми, умею говорить, но стоит остаться с Люси наедине — и всё. Провожу рукой по волосам, упираюсь ладонью в затылок, глядя на неё:

— Кажется, мне стоит замолчать, — шепчу.

Люси всё ещё прижимается ко мне подбородком. Глаза тёплые, улыбка мягкая, на линии челюсти мазок машинного масла, который я не заметил. Я думаю о ней в кладовке, но и о такой — спокойной, довольной, с глазами, устремлёнными на меня.

— Не молчи, — тихо говорит она. — Мне нравится, когда ты говоришь. — прикусывает губу. — Хочешь, расскажу секрет?

Я киваю.

— Я ведь тоже влюблена в тебя.

— Да?

Она слегка краснеет:

— Да. — прижимается лицом к моему плечу, потом отстраняется. — Ты что, сомневался? После всего, что было в кладовке?

— Ты про то, как ты каталась на моём бедре, пока не кончила?

Щёки у неё вспыхивают ярче:

— Про это.

Горячая волна оседает где-то у основания позвоночника.

— Я весь внимание.

Она закатывает глаза:

— Пока ты пытался скрыть свою тайную пиццу, я размышляла, есть ли у тебя планы на вечер. — облизывает губу. — Знаешь… раз тебя сегодня нет на «Струнах сердца».

Я откидываю руку на спинку сиденья, играю выбившейся прядью из её растрёпанного пучка:

— Думал посмотреть телевизор и не писать тебе.

Она опускает взгляд, скрывая улыбку. Может, Люси вовсе не делает меня глупым — она делает меня честным. С ней всё лежит на поверхности, готовое вырваться наружу. Это… странно, но приятно.

Она снова смотрит на меня, словно что-то взвешивая:

— Может, тогда… — чуть ёрзает на месте, — мы могли бы посмотреть телевизор вместе? Майя сегодня ночует у подруги… и мы могли бы съесть твою пиццу. Если хочешь. Тебе ведь не придётся сдерживаться, когда я рядом.

Я не могу отвести взгляд от её губ:

— Да?

— Да.

— Хорошо. Но можно вопрос?

— М-м.

— Почему, когда ты каталась на моём бедре, ты подумала о пицце?

— Ну… — она пожимает плечами, и мы снова оказываемся прижаты бок о бок на неудобном сиденье. Пружина впивается мне в ногу, но я не сдвинусь, пока она смотрит так. — Пицца с ананасами — на грани оргазма.

Я обхватываю её затылок, большой палец скользит по линии шеи:

— Да ну?

— Да, — выдыхает она. — Она очень вкусная.

— Сомневаюсь, но ладно.

— Хватит гнать на пиццу, которую ты сам заказал.

Я улыбаюсь, опускаю лоб к её лбу:

— Оставляю за собой право воздержаться от суждений.

— Хорошо, — шепчет она мягко. — Но потом не жалуйся, когда твой мир перевернётся.

Наши носы едва касаются друг друга.

— О, он перевернётся. И, думаю, никто не будет плакать.

— Надеюсь. — она смеётся, и мне хочется упаковать этот смех и носить с собой, чтобы доставать в минуты, когда чувствую себя пустым. — Я уже не понимаю, о чём мы.

— Ты сказала, что хочешь прийти ко мне.

— Точно. Можно?

Я играю с маленькой металлической молнией на её комбинезоне. Никогда не целовался в машине, но вдруг это кажется пунктом из списка, который стоит закрыть.

— Да. — наши губы скользят друг о друга и тут же расходятся. Слишком мимолётно. Я отпускаю молнию, кладу ладонь на её бедро. — Да, приходи.

— Отлично. — Люси выскальзывает из-под моей руки, а я, одуревший, наблюдаю, как она глушит мотор. Гул мгновенно стихает. Она выбирается из кабины. — Сейчас тебя отцеплю — и поедем.

Она исчезает.

А я остаюсь сидеть, глупо улыбаясь в пустое место рядом.

«Струны сердца»

Комментарий от пользователя @Балти-морскийПридурок96: «Мне не до фортепианных концертов — хочу слушать, как Эйден флиртует с Люси».

Глава 26

Люси

Мы подъезжаем к крошечному рядному домику с кобальтово-синей входной дверью. Над дверью — витраж с кораблём под полными парусами, а чуть ниже на стекле золотой краской выведены три цифры: 612.

— Разве здесь раньше не было итальянской пекарни? — спрашиваю я.

— Была, — кивает Эйден. — Прямо по соседству.

Я улыбаюсь:

— Помню. Я была одержима их канноли.

— Они переехали на пару кварталов дальше. Думаю, это было лучшее решение для моего кошелька, — он бросает на меня быстрый взгляд, задерживает его на лице. — Интересно, мы…

— …когда-нибудь пересекались?

— Да, — он ищет мой взгляд, но тут же отводит глаза в сторону.

Романтично думать, что двое проходят мимо друг друга, даже не подозревая, что однажды окажутся рядом. Но я всё отчётливее понимаю разницу между выдуманным романом и настоящей жизнью. И, пожалуй, мне нравится реальность больше: Эйден, втиснутый на пассажирское сиденье моей «Субару», колени почти упираются в грудь, а сверху у него на коленях — коробка с пиццей.

— Мне нужно пару минут, прежде чем ты зайдёшь, — говорит он.

— Пару минут?

— Скорее семь, — отвечает он, выбираясь из машины.

— Подозрительно конкретно. Прячешь коллекцию кукол?

Он упирается рукой в дверцу. Тёмная прядь падает на глаз, на загорелой шее мелькает отблеск золотой цепочки.

С лёгкой, почти виноватой усмешкой:

— Попробую запихнуть всё грязное бельё под диван и надеяться, что ты не заметишь. — Он стучит по крыше машины. — Семь минут.

Эйден быстро поднимается по ступенькам и скрывается за дверью, на которой покачивается венок из засушенных листьев магнолии. Не похоже, что он сам выбрал такой декор — скорее подарок от отца. Он любит растения, это я знаю. Но остальное… пока в тени. И я хочу это узнать. Хочу понять, что за подвеска на цепочке, которую я постоянно замечаю. Почему он замирает, когда в эфире звучат определённые песни. Считает ли он меня всё такой же наивной — или, возможно, однажды сможет хотеть того же, что и я.

Через шесть минут двадцать три секунды я стою на его маленьком крыльце и поднимаю руку, чтобы постучать, но дверь распахивается сама. Эйден — выглядит потрёпано, волосы торчат в разные стороны, рукав зелёной футболки перекручен, дыхание сбито. И я, признаться, с живым интересом слежу за тем, как под тонкой тканью вздымается и опускается его грудь.

— Привет, — говорю я… скорее его груди.

И вдруг понимаю, что он чувствовал, когда смотрел на меня так же.

— О-о, — тянет он, берёт меня за локоть и втягивает внутрь, захлопывая дверь. — Это тревожный взгляд. Ты не хочешь пиццу?

— Хочу, — бормочу рассеянно, снимая шарф и вешая его рядом с его курткой. Мысли застревают на том, как наши вещи переплелись на крючке. — Просто задумалась.

— Опять про ту рекламу с собакой? Я же сказал, что свяжусь с ними и попрошу записать что-нибудь другое.

Недавно, в «Струнах сердца», я расплакалась из-за ролика Общества защиты животных — десять минут тихо всхлипывала в кружку кофе. Эйден не выдержал.

— Не надо, — качаю головой. — Реклама была очень действенной. И нет, думала я не об этом.

Он помогает снять пальто и аккуратно складывает его на перила лестницы. В доме всё, как в большинстве балтиморских рядных домов: крошечная прихожая со ступенями влево, узкий коридор в гостиную, а дальше, вероятно, кухня. Эйден мягко поддевает мой подбородок, заставляя встретиться глазами. Его взгляд — тёплый, терпеливый.

— Ты не обязана оставаться. Я могу отдать тебе пиццу с собой.

Я качаю головой и крепче сжимаю его запястье:

— Хочу остаться. Просто… — прикусываю губу, колеблясь. Я раскрыла Эйдену столько своих тайн, а он — почти ничего. Мой взгляд скользит к его груди. — Твоя цепочка. Ты ведь всегда её носишь.

Он опускает глаза. Я едва касаюсь пальцем золотой цепочки.

— Да. Не люблю снимать.

— Что там?

— Это… — на его скулах проступает румянец. — Талисман на удачу.

— Сентиментально для человека, который в удачу не верит.

— Я не говорил, что не верю.

— Намекал, — парирую я. — Каждый раз, когда мы говорили об этом. — Опускаю голос, имитируя его хрипловатую манеру: — «Судьба и магия — выдумки, чтобы нам было легче жить. Есть только то, что можно увидеть…»

Он скрещивает руки на груди, опираясь о стену. Футболка натянулась на плечах, и я думаю, что он слишком часто прячет руки в толстовках. А зря.

На губах у него появляется сдержанная, почти упрямая улыбка:

— Это я так говорю?

— Да, — киваю и слегка толкаю его в грудь.

Он перехватывает мою руку, не давая отдёрнуть, и я скольжу пальцами под цепочку, цепляя то, что спрятано. Металл тёплый от его кожи. Мы почти так же близко, как в тот раз в кладовке, только его руки бездействуют. Я хмурюсь, вытаскивая наружу пустое колечко для ключей.

— Это кольцо?

— Ага.

Я ждала подвеску, медальон… что-то вроде тех, что мама Грейсона вешала куда угодно — на рамки, на вентилятор, даже на кран в гостевом санузле. Но у Эйдена — лишь тонкое кольцо, местами стёртое до серебристого.

— Не то, что ты ожидала? — спрашивает он.

Я качаю головой, продолжая рассматривать его.

— Мама купила в больничном киоске, — говорит он тихо, чуть запинаясь. — Кажется, там был компас или корабль… Не помню. Дешевая безделушка, и она быстро отвалилась — через день или два.

— Но ты сохранил кольцо?

— Да. Это… к удаче. Когда подвеска оторвалась, я бросил кольцо в карман джинсов и носил… долго.

— Сколько?

— Недели три, наверное.

— Забыл? — он кивает. — И, похоже, не стирал джинсы?

— Я был подростком. Конечно, нет.

Я представляю высокого худого мальчишку с лохматыми волосами, теребящего в пальцах дешёвое колечко, пока мама лежит в больнице с раком — и, вероятно, не в первый раз.

Я переплетаю пальцы с его, и в его улыбке появляется что-то неуверенное.

— Когда кольцо было при мне, новости всегда были хорошие. А если забывал — плохие. Один раз оставил дома… и мама… — он замолкает, опускает глаза, дважды сглатывает. Не замечает, как сильно сжимает мою ладонь. — Потом я стал носить его на шее. И больше никогда не снимал.

Я изучаю его, чувствуя ровный ритм дыхания под ладонью.

— Это очень трогательно, — тихо говорю я.

Улыбка Эйдена чуть перекашивается — один уголок рта поднимается выше другого.

— Звучит так, будто ты удивлена.

— Совсем нет. Ты просто хороший парень.

Он тут же хмурится:

— Неправда.

Я щипаю его за бок, и он перехватывает моё запястье, притягивая к себе ближе. Не знаю, хочет ли он помешать мне ущипнуть его снова или просто желает, чтобы я не отстранялась. Но мне это нравится, и я расслабляюсь в его хватке.

В его глазах на миг вспыхивает тёмный, жадный огонь, прежде чем он прячет его глубоко — в тот невидимый картотечный шкаф, где хранятся все его тайны и подавленные реакции.

Я, возможно, и не знаю многих подробностей из жизни Эйдена Валентайна, но вижу главное — то, что пробивается сквозь броню, которой он себя окружает. Несмотря на все его отрицания, он добр. Заботлив. И умеет шутить — сухо, сдержанно, но метко. Он бы никогда не открыл «Струны сердца», если бы не хотел делиться с людьми теплом и надеждой. Да, он порой резковат, но ему небезразлично. Очень небезразлично. Просто он не привык это показывать.

— Я тебя раскусила, — говорю я. — От меня не спрячешься.

Его губы чуть поднимаются:

— Похоже, и правда не смогу, да?

— Именно, — киваю я, обвиваю его руками и крепко прижимаюсь. Устраиваю подбородок у него на груди, глядя снизу вверх. — И что ты делал в свои семь минут?

Взгляд Эйдена цепляется за мои губы.

— Что?

У меня внутри всё переворачивается. Мне всегда нравилось, как он на меня смотрит, но после того, что случилось в кладовке, в нём словно что-то изменилось. Будто он получил разрешение на большее. В его взгляде теперь всё чаще проскальзывает край сдержанного, но почти рвущегося наружу желания — как будто он готов прижать меня к ближайшей стене.

Секс в моей жизни всегда был… ну, обычным. Пара неловких, сумбурных эпизодов за все годы убедили меня, что, возможно, это просто не моё. И это нормально: я знаю, что мне нравится, а что нет, и всегда умела справляться сама.

Но потом мы провели в кладовке пятнадцать безумных минут, и оказалось, что это совсем не «обычно». Потому что он заставил меня почувствовать то, о чём я раньше слышала лишь из рассказов Пэтти за вином и печеньем. Я никогда не испытывала такого быстрого оргазма — да ещё в одежде.

С тех пор я постоянно об этом думаю. Хочу узнать, на что ещё способен Эйден. Хочу продолжения.

Тёплая дрожь пробегает по спине. Я пытаюсь вернуться к разговору:

— Твои семь минут, — напоминаю я, наблюдая, как он облизывает нижнюю губу. — Что ты делал?

— А… ну… — его щёки наливаются тёплым румянцем. Он чешет подбородок. — Теперь это кажется немного глупым.

Любопытство заставляет меня привстать на носки и заглянуть через его плечо. Из коридора виден только угол серого дивана да его толстовка, брошенная на подлокотник.

— Что именно?

Он запрокидывает голову, бормочет что-то в потолок. Я снова концентрирую взгляд на Эйдене и внимательно всматриваюсь в его лицо — то же выражение было в эвакуаторе, когда он признался, что заказал пиццу с ананасом. Лёгкое недоумение по поводу собственных поступков.

— Теперь я просто обязана знать.

Он тяжело выдыхает:

— Покажу.

— Если это в подвале, я пас.

Эйден не шевелится.

— Я пошутила, — уточняю я. Он стоит так неподвижно, что я бросаю взгляд на его грудь, чтобы убедиться — дышит ли. — Эйден?

— Покажу, — повторяет он медленнее, растягивая слова, и в голосе звучит обречённость.

Он берёт меня за руку и делает два широких шага назад. Я иду следом, перебирая пальцами его костяшки, так увлекаюсь этим, что не замечаю, как мы останавливаемся у входа в гостиную, и буквально натыкаюсь на него.

Он удерживает меня, крепко сжимая ладонь, и мы вместе смотрим на его «проект».

— Я подумал, можем поесть пиццу здесь, — говорит он осторожно, бросив на меня быстрый взгляд и тут же отведя глаза.

Вид у него такой, словно он показал мне не импровизированный шалаш из подушек и одеял, а бомбу замедленного действия.

Теперь я понимаю, чем он занимался все эти семь минут: тащил в центр комнаты всё, что можно — запасные одеяла, пару подушек и даже пляжное полотенце с синими черепахами, — чтобы соорудить шаткий тент.

— Как пикник, — выдыхаю я и поднимаю на него взгляд с улыбкой. — Ты запомнил, что я говорила.

В памяти всплывает картинка: тёмная комната, наушники на ушах, кружка кофе в руках. Эйден рядом, его колено касается моего. И мысль, что я могла бы быть для него тем, ради кого стоит так заморачиваться.

— Я помню всё, что ты говорила, — бурчит он тихо.

Не уверена, должна ли была я это услышать, потому что он тут же прячет рот за ладонью и продолжает смотреть на шалаш. А я едва не лопаюсь от радости — в груди пузырьки, как в шампанском. Чувствую себя Чарли из шоколадной фабрики, который только что напился газировки и вот-вот взлетит к потолку.

— Хороший шалаш, — говорю я, едва сдерживая улыбку.

Хотя это худший шалаш в моей жизни: одна из «стен» уже оседает, а белая простыня, натянутая сверху, сползает на пол.

— Не ври, — вздыхает он.

— Нет, правда, он… очень милый, — отвечаю я, рассматривая его с видом знатока в Лувре. Вот эта подушка вылитая Мона Лиза. — Это что, натяжная простыня?

— У меня было всего семь минут. Не надо меня судить.

— Никакого осуждения. — Ещё одна подушка падает. — Но раз ты сам назначил семь минут, мог бы попросить хотя бы пятнадцать.

— Не думаю, что и пятнадцать бы спасли ситуацию.

Я запрокидываю голову и смеюсь. Смеюсь до слёз. С кем-то другим я бы, наверное, стеснялась, но не с Эйденом. Когда, наконец, унимаюсь, вытираю глаза, а он, облокотившись на дверной косяк, скрестив руки на груди, смотрит на меня с тёплой улыбкой. Теперь он — куратор, а я — бесценный экспонат.

— Хочешь пиццу? — спрашивает он.

— Очень, — улыбаюсь я.

* * *

Эйден срывает остатки простыней, и мы усаживаемся прямо на подушки, поставив между собой остывшую коробку пиццы. Он утверждает, что она отвратительная, но, судя по тому, что берёт вторую, а потом и третью порцию, явно врёт. Отрывает кусочек ананаса от края и закидывает в рот. Я наблюдаю за движениями его пальцев и за длинной линией шеи, пока он пьёт из стакана, и горжусь собой, что дожидаюсь конца ужина, прежде чем сказать то, что вертится на языке с того самого момента, как я выпрыгнула из эвакуатора и увидела его на улице.

— Думаю, тебе стоит меня поцеловать, — произношу я, сидя, подогнув ноги.

Он замирает, переключая каналы, вытянувшись на подушках. Поворачивает голову, упираясь виском в кулак, и внимательно на меня смотрит.

— Да?

Я киваю.

Он чуть прищуривается, выключает телевизор, швыряет пульт в угол, где теперь лежит смятая простыня, и, опираясь на левую руку, подаётся ко мне. У меня пересыхает во рту.

— Мы ведь говорили «позже», — напоминает он.

— Говорили, — соглашаюсь я, пытаясь уменьшить улыбку до приемлемого размера, но с ним это всё труднее.

Я перебираю мысль, как камушек в ладони. Слишком привыкла ограничивать себя, чувствовать наполовину, что это стало привычкой. Но с Эйденом мне этого не нужно.

С ним я в безопасности. Он сказал это в нашу первую ночь.

Улыбка сама расползается по лицу.

Эйден моргает:

— Прям так радуешься, да?

Я тянусь, чтобы ущипнуть его, но он перехватывает мою руку и подносит к губам, целуя в ладонь. Моё дыхание сбивается, его тёмные брови приподнимаются.

— О, так она очень рада, — усмехается он.

— Замолчи, — шепчу я.

Его губы тёплые, а рядом с ним я острее ощущаю, насколько он большой и крепкий. В его доме, среди его подушек, запах его кожи — смесь кофе и зимней свежести — кружит мне голову. Я словно растекаюсь тёплым воском в центре свечи по имени Эйден.

Он медленно целует меня у основания большого пальца, и по плечам пробегает дрожь. Он улыбается в мою ладонь, а я представляю, как сжимаю пальцы вокруг этого мгновения — редкого, осязаемого доказательства его счастья.

— Нравится, когда я прикасаюсь к тебе губами, Люси?

Он не ждёт ответа — его рот уже скользит к внутренней стороне моего запястья. Он касается пульса влажным поцелуем, от которого у меня подгибаются колени.

— Наверное, это… — я сдерживаю стон, когда он проводит зубами по сгибу локтя, — …наверное, неплохо.

Эйден довольно гудит, сжимает мою ладонь и слегка тянет, подсказывая, что я должна обвить его шею рукой. Но мне и не нужно подсказывать — пальцы сами запутываются в его волосах, пока он осыпает поцелуями мою шею.

— Мы можем лучше, чем «неплохо», — он прижимает лоб к моему плечу, чуть покачивает его.

Ладонь скользит к пояснице, пальцы прячутся под ткань футболки. Большой палец находит мягкий изгиб бёдра, и я вздрагиваю, тянусь к нему сама.

— Тебе нужно сказать, чего ты хочешь. Я не хочу давить.

— Ты не давишь, — бормочу я, откидывая голову, открывая ему больше места.

Щетина на его челюсти нежно, но хищно царапает впадинку у основания шеи. Я мечтаю, чтобы остался след. Чтобы завтра в зеркале я увидела тень его желания.

Но он всё ещё держится на грани — лёгкие касания вместо той безумной страсти, что была в кладовке. Я тяну его за волосы, заставляя посмотреть мне в глаза. Они тёмные, жадные, но в них всё ещё есть сдержанность. А я хочу, чтобы от неё не осталось и следа.

— Эйден. Нужно кое-что прояснить.

Он моргает, словно выходит из сладкого тумана. Я перебираю его волосы, он сильнее сжимает пальцы на моей спине.

— Хорошо, — голос у него низкий, хриплый.

— Насчёт того, чего я хочу.

У него перехватывает дыхание, кадык дёргается вверх.

— Слушаю.

Я облизываю губы.

— Хочу, чтобы ты целовал меня, пока я не смогу дышать. — Пауза. — А потом, чтобы ты прижал меня к этому чудесному диванному фронту и довёл до оргазма. Желательно не один раз. Со мной так ещё не бывало, и я хочу попробовать.

Его глаза темнеют до невозможности.

— Попробовать?

Я киваю.

— Если ты не против.

«Струны сердца»

Люси Стоун: «Передашь мне это?»

Эйден Валентайн: «Что?»

Люси Стоун: «Печенье. Вот, то. Да, именно».

Эйден Валентайн: «Конечно».

Люси Стоун: «И ещё кофе, пожалуйста».

[Смех].

Эйден Валентайн: «Без проблем».

Эйден Валентайн: «Ты сегодня какая-то требовательная, не находишь?»

Люси Стоун: «Я всегда умела просить о том, чего хочу».

[Кашель].

Эйден Валентайн: «Это… важно».

Люси Стоун: «Ну… иногда. Не всегда».

Эйден Валентайн: «Понимаю».

Люси Стоун: «Думаю, пора перейти к чему-то другому».

Эйден Валентайн: «Согласен».

Глава 27

Эйден

Люси смотрит на меня пристально, её пальцы чертят лёгкие узоры на коже у основания шеи. Это отвлекает, но не так сильно, как её только что произнесённые слова.

— «Если ты не против», — повторяю я.

— Да, — её вторая ладонь ложится мне на щёку, пальцы обхватывают челюсть. — Именно этого я хочу.

— Не против, — хриплю я, прочищаю горло. — Хорошо.

Она чуть приподнимает бровь:

— Хорошо?

— Да. Хорошо. Отлично, — связные фразы даются мне с трудом. — Да, мне кажется… я могу.

— Правда?

Я киваю, скользя ладонью по её спине до центра, прижимая её ближе.

— Иди ко мне.

Она смеётся, перебирается на мои колени, обвивая бёдрами. Почти как в кладовке, только теперь нас никто не прервёт, и я вижу, как её губы приоткрываются, когда она ощущает, что мой член уже наполовину твёрд.

Я резко прикусываю её нижнюю губу, и она издаёт низкий стон, отзывающийся внизу живота. Я наклоняю голову, целую её по-настоящему.

Она тает в моих руках, расслабленная, но жадная, колени расходятся шире, и мы сливаемся от бёдер до груди. Не верится, что я могу прикасаться к ней так. Что она этого хочет. Одну руку я запускаю в задний карман её джинсов, сжимаю упругую округлость, второй ладонью обхватываю её лицо, подталкиваю подбородок, заставляя губы приоткрыться.

Я тону в её поцелуях, в горячем, влажном ритме, в мягком трении её бёдер о мои. Пальцы сильнее сжимают её, направляют, пока губы находят шею, оставляя метки. Я хочу, чтобы в следующий раз, когда она наденет комбинезон в мастерской, над воротом темнел мой след. Чтобы она видела его в зеркале. Чтобы видели другие. Я жаден до этой женщины, которую невозможно удержать.

Её пальцы крепко впиваются в мои волосы.

— Эйден… чего ты хочешь?

Я усмехаюсь.

— Когда речь о тебе, Люси, — я втягиваю губами ложбинку между ключицами, — мало чего я не хочу.

Она снова дёргает меня за волосы, и я сдаюсь, откидывая голову на диван, чтобы видеть её лицо. Её большие пальцы скользят по моим скулам, по челюсти, по шее. Лёгкие прикосновения, за которыми её взгляд следует, будто заклинание.

Впервые я позволяю себе подумать, что Люси, возможно, хочет меня так же сильно. Глупая мысль — но она пускает корни.

— Я не хочу, чтобы всё было только для меня, — она плавно двигает бёдрами, ресницы дрожат. Я тянусь, освобождаю её волосы из резинки, тёмные волны падают на плечи. Она улыбается и снова движется. — Я хочу, чтобы ты тоже получил удовольствие.

«Получил. Удовольствие».

Её слова натягивают нервы, как струны.

Я хочу Люси. Я хочу получить удовольствие. Но заставляю руки мягко сжать её волосы, переношу ладони на рёбра. Пытаюсь дышать ровно, но тело гудит, как мотор эвакуатора.

«Удовольствие. Люси».

— Поцелуй меня ещё, — вырывается у меня грубее, чем я хотел.

Может, если инициатива перейдёт в её руки, мне будет проще обуздать свою страсть.

Она склоняется, волосы создают тёмную завесу вокруг нас, губы прижимаются к моим. Я пытаюсь разбить жгучую жажду на осколки, но стоит нашим языкам встретиться, как ещё одна нить самообладания рвётся.

— Пожалуйста… — шепчет она где-то у моего горла, и я втягиваю воздух сквозь зубы.

— Я хочу…

— Я тоже, — отвечаю, наконец сдаваясь этому безжалостному притяжению в груди.

Сжимаю в кулаке прядь её волос, запрокидываю голову Люси назад, провожу языком горячую дорожку вдоль её шеи и втягиваю в рот мочку уха. Она извивается у меня на коленях, и я подаюсь бёдрами вверх.

— В ту ночь… когда мы были в кладовке… ты… — она снова шевелится, и из моей груди вырывается глухой стон, настолько неуместный, что будь у меня хоть капля способности стыдиться — я бы стыдился. — Со мной такого никогда не было.

— Какого? — хватаю её за бёдра и осторожно опрокидываю на спину, прямо на подушки дивана.

Её руки вытянуты над головой, тело выгибается, словно у кошки, и у меня пересыхает во рту.

— Отчаянного, — выдыхает она, всхлипывая. — Жадного. Ты трогал меня так, будто тебе было всё равно, что я подумаю. И мне… понравилось.

Я стону. В той кладовке я едва держался. Был с ней жёстче, чем следовало.

— Не говори мне этого.

— Почему?

— Не говори, что тебе понравилось, когда я командовал тобой.

— Ты ведь сам сказал, что любишь командовать, — прерывисто смеётся она.

Мои пальцы находят край её джинсов, большой палец скользит к пуговице. Лёгкое движение — и застёжка поддаётся. Серый хлопок. Если она хочет, чтобы я был властным — я могу. Могу быть для неё кем угодно.

— Снимай штаны, — приказываю, просовывая руку под пояс и нащупывая крошечный треугольник ткани.

От тонкой преграды веет жаром, и я чувствую, насколько она влажная. Второй рукой хватаю джинсы за пояс и рывком стаскиваю.

— Подними бёдра, Люси.

Она молча подчиняется, помогает стянуть ткань с длинных ног. Белая кожа, синяк на колене — целую его мимолётно, прежде чем устроиться между её бёдер.

— Шире, — сиплю, постукивая по её бедру. Не могу отвести взгляд от того, как бельё обрамляет её кожу, от крошечного тёмного пятнышка спереди. — Дай мне место.

Она разводит колени, и я награждаю её поцелуем в пупок. Она втягивает воздух, когда мои пальцы поддевают тонкие бретельки на её бёдрах.

— Хочу, чтобы ты смотрела на меня. Ладно? — стягиваю бельё, оставляя его болтаться на одном колене, лишь бы ничто не мешало мне добраться до цели. — Смотри, как я довожу тебя до оргазма.

Её зубы врезаются в нижнюю губу, пальцы зарываются в волосы. Я бы предпочёл держать эти руки в своих, позволив ей направлять меня так, как ей нравится, но это мы ещё успеем. Здесь я могу быть терпеливым. И мне это даже больше нравится.

Она тихо стонет, когда я целую внутреннюю сторону её бедра. Ещё один стон — когда мои губы касаются её киски, и я мимолётно провожу языком по клитору. Пальцы задевают край белья, я шире развожу её ноги и глухо рычу, когда на языке расплывается её вкус. Чёрт, я мог бы остаться здесь на всю ночь. Проверить, сколько раз смогу довести её до конца, лишь бы узнать каждую её слабость. Оставить часть себя внутри Люси, как она уже успела оставить часть себя во мне.

Я целую её снова, как целовал бы в губы, — долгими, медленными движениями языка. Её ноги дрожат у моих ушей. Она издаёт сдержанный стон, и, подняв взгляд, я вижу, что её рубашка уже валяется рядом с джинсами. На ней только простой функциональный лифчик, но сквозь ткань отчётливо проступают затвердевшие соски.

— Чёрт… — бормочу, поправляя себя в джинсах и представляя, как мы выглядим со стороны: Люси, раскинувшаяся на подушках в одном белье, и я, полностью одетый, с головой между её ног. — Трогай себя. Хочу смотреть, пока я ласкаю твою киску.

Её стон становится громче, руки мгновенно подчиняются. Я жду, что она коснётся себя поверх ткани, но она прячет ладони под резинку и щиплет соски прямо через хлопок. Её дыхание сбивается.

— Эйден… — тянет она.

— Вот так, — снова опускаюсь к ней, теперь жёстче, грубее.

Её бёдра двигаются мне навстречу, и я позволяю ей задавать темп, работая языком, пока мы двигаемся в унисон. Мечтаю о том, как в следующий раз она будет сверху, коленями по обе стороны моей головы, вдавливая меня в подушки, или согнутая через спинку дивана, а я держу её, разводя шире и лаская сзади.

Она кончает с протяжным стоном, а я не позволяю ей закрыть ноги — наоборот, прижимаю их к подушкам, выжимая каждую искру. Её стон ломается на всхлип, тело дрожит, ладонь прижимается к глазам, на лице смешаны боль и упоение.

Когда дрожь стихает, я целую её мягко и поднимаюсь, глядя на неё сверху. Лифчик задрался выше груди, волосы растрепаны, глаза блестят, лицо и грудь пылают.

Я не помню, чтобы когда-то хотел кого-то так. Расстёгиваю ремень, вытягиваю кожу из петель.

— После той кладовки… я мастурбировал. Знаешь об этом?

Она качает головой, глядя на меня затуманенными глазами:

— Нет… не знала. Ты…

— Я дрочил, думая о том, что делаю сейчас, — прижимаю ладонь к её животу, большой палец скользит к ложбинке между бёдер.

Она такая мокрая, что я сжимаю зубы.

— Стоял в той кладовке с рукой на члене и думал, что будет, если суну руку тебе в штаны. Сколько ты позволишь. Я угробил футболку с благотворительного марафона, утопил её в мусорке под горой бумажных полотенец. И всё равно это не помогло.

Она шевелит бёдрами, пытаясь направить меня туда, куда хочет. Я двигаюсь медленно, расстёгивая молнию на джинсах.

— Что не помогло?

— Я всё равно вернулся в студию, желая тебя. Не могу остановиться, — вырывается у меня, как признание, как извинение. — И даже если бы мог — не стал бы. Слишком нравится это чувство. Как будто греюсь в твоём свете.

— Я тоже не могу, — стонет она, пальцы обхватывают моё запястье. — Эйден… пожалуйста… мне нужно больше.

— Ты ведь сама сказала, что хочешь больше одного оргазма, да? — я ускоряю движения, позволяя себе быть небрежным и резким. Поворачиваю кисть, ввожу один палец… потом второй. По её коже пробегает дрожь. — Попроси красиво.

Она улыбается, раскидывает руки над головой, подчиняясь медленному, методичному ритму, который я вновь задаю ей. Скосив взгляд, она наблюдает за мной.

— Пожалуйста, Эйден… заставь меня кончить.

— Чёрт… — переношу вес тела на локоть, чтобы впиться в её губы.

Я ждал, что она попросит, но не думал, что эти слова так сильно подействуют на меня. Ввожу ещё один палец и сгибаю их, чувствуя, как её тело вздрагивает, а потом плавится.

— Хорошая девочка… смотри, как ты можешь… — шепчу, поглаживая её бок.

Люси обвивает руками мои плечи и кивает. Я целую её, пока дрожь снова не охватывает всё тело, пока она не запрокидывает голову на подушки, сжимая бёдрами мою руку. В этот раз она кончает с улыбкой, спина выгнута, тихий стон застрял в горле.

— Ты невероятная, — бормочу в румянец на её шее и груди, целую лямку лифчика. — Хочешь ещё?

Она кивает, засовывает руки мне под рубашку, тянет за неё, пока я не хватаюсь сзади и не стягиваю через голову. Мы путаемся в ткани, смеёмся, и она отбрасывает вещь туда же, где её рубашка. Облизывает губы, проводя ладонями по моей груди, пальцы скользят по цепочке, с которой я не расстаюсь.

Я сказал ей, что она на удачу, и именно сейчас мне кажется, что удачливее я не был никогда.

— У тебя есть презервативы? — тихо спрашивает она.

— Есть, — киваю.

Закрытая коробка на полке в ванной, купленная вместе с коробкой мятно-шоколадного мороженого пару дней назад.

Я вывожу руку из-под её бёдер, рисую на животе невидимые узоры, пальцы ещё влажные. Не могу отвести взгляд. Она шевелит ногами, толкает меня коленом в бок.

— Ты… не хочешь их принести?

Вместо ответа я наклоняюсь и беру в рот её сосок. Кожа уже помечена моими поцелуями, и мне хочется запечатлеть это навсегда.

— М-м?

Люси снова вплетает пальцы в мои волосы и резко дёргает, пока мы почти не касаемся друг друга носами.

Чёрт. Похоже, не только ей нравится, когда играют жёстко.

— Принеси презервативы, — легко касается моих губ быстрым поцелуем. — Пожалуйста.

Я скатываюсь с неё и, едва не споткнувшись, поднимаюсь по ступенькам. За спиной звучит её хрипловатый смех. В ванной чуть не срываю дверцу аптечного шкафчика, а одна из полок, не выдержав моего рвения, с грохотом рушится вниз. На пол вываливаются тюбик зубной пасты, дезодорант и просроченная бутылка ибупрофена — настоящая фармацевтическая пиньята. Мне всё равно. Есть только одна цель — вернуться к Люси.

Она ждёт меня в центре диванного форта, без бюстгальтера, с растрёпанными волосами и обнажённой кожей. Я застываю на нижней ступеньке, ошеломлённый.

— Чёрт… — выдыхаю.

Люси заправляет прядь за ухо, играя с металлическим кольцом в хряще.

— Этот бюстгальтер всё равно был не особенно сексуальным, — кривится. — Я… не ожидала тебя.

Я тоже — но в другом смысле. Она вошла в мою жизнь ещё тогда, несколько недель назад, когда с гневом прорвалась в эфир, обвиняя меня бог знает в чём.

Я сглатываю, медленно стаскивая молнию с джинсов, не сводя глаз с её изгибов. Мой член готов взорваться от одного лишь движения воздуха. Я никогда так никого не хотел.

— Ты… — слова застревают в горле.

Я остаюсь в одних боксерах. Её взгляд скользит по мне, будто чертит карту, оставляя пометки.

— Бюстгальтер был чертовски сексуальный.

Сексуальный, потому что он был на Люси. Никаких кружев, никакой фальши — только она. И идеально ложился на мою фантазию о механике, которую я точно воплощу в следующий раз, когда придумаю, как осквернить футболку с благотворительного забега.

— Правда? — в её губах мелькает лукавая усмешка. — Хочешь, надену обратно?

— Нет, — опуская колено на край подушки, я двигаюсь к ней, как хищник. Презервативы бросаю в сторону, хватаю её за руку и переплетаю пальцы. — Оставь. Хочу видеть тебя.

Она прикусывает губу, позволяя мне уложить её на подушки. Расцветает подо мной, как цветок. Я провожу костяшками по её щеке, вниз по шее, к полной груди. В мягком свете её кожа светится тёплыми мазками розового и кораллового. Я представлял это в душе, в своей постели — но реальность неизмеримо лучше.

Она тихо выдыхает, когда я легко касаюсь её сосков. Хочется задержаться, но я веду ладонью ниже — по талии, по мягким изгибам, к теплу между её бёдрами. Моя рука обхватывает её колено, приподнимая, чтобы устроиться между этими чёртовыми длинными ногами, о которых я мечтал тысячи раз.

— Скажешь что-нибудь? — спрашивает она, когда я слишком долго просто смотрю.

— У меня нет слов, — признаюсь. — Пытаюсь убедиться, что не сплю.

Я никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на меня так — с желанием, переплетённым с теплом и нежностью. Мысли о том, что она вообще-то ищет другого, растворяются. Сейчас она здесь. Со мной.

— Пытаюсь вернуть себе управление телом, — добавляю, почти улыбаясь. — Пытаюсь запомнить тебя.

Она смеётся, и я тоже. Опускаюсь к её груди, цепочка с ключом скатывается в ложбинку между её грудей. Люси ловит ключ и тянет меня ближе.

— Нужно сделать тебе искусственное дыхание? — хрипло дразнит.

— Не помешает, — усмехаюсь, и её губы накрывают мои — жадные, влажные, как будто она не хочет останавливаться.

Она раздвигает ноги, обхватывает моё бедро лодыжкой, обвивая меня, как плющ. Я чувствую её тепло через ткань белья и едва сдерживаю стон, двигаясь в такт.

— Покажи себя, — выдыхает она.

Я целую её ещё раз и отстраняюсь, опускаясь на колени.

— Давай, — шепчу, глядя, как её взгляд слегка затуманивается. — Возьми мой член, Люси.

Она поддевает пальцами пояс боксёров и стягивает их вниз. Лизнув губы, обхватывает ладонью мой член и сжимает, проводя длинным медленным движением. От удовольствия я запрокидываю голову, позволяю ей ещё три таких мучительных касания, потом перехватываю её запястье.

— Ты хочешь меня? — спрашиваю, глядя в её тёмные глаза.

— Да, — кивает она.

— Тогда расслабься.

— Так? — Люси ложится на подушки, широко разводя бёдра. На внутренней стороне одного — синяк, в точности по форме моего рта.

— Именно так, — рычу я.

Ладонь скользит вверх по её ноге, я хватаю её за мягкое бедро, подтягивая к себе. Провожу членом по ней, и она вздрагивает. Второй раз — и мы оба стонем.

— Презерватив, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы. — Быстрее.

— Такой вежливый, — усмехается она, копаясь в коробке.

— Ещё чуть-чуть — и вежливость кончится, — предупреждаю, сжимая её бёдра.

Она разрывает упаковку зубами и натягивает презерватив.

— Я выдержу, — шепчет.

Я перебираю в голове список игроков «Ориолс» на весенних сборах, чтобы не сорваться прямо сейчас. Мои руки дрожат, сердце бьётся где-то внизу спины.

— Люси… — хочу произнести её имя в тот момент, когда войду.

— Пожалуйста, — её голос сладок, как мёд, и я отпускаю остатки контроля.

Мысли о том, сколько недель я сидел рядом, желая её, распадаются. Теперь она здесь, желаная, страстная. Я прижимаюсь к её бедру, скольжу глубже с каждым движением.

— Смотри, как ты принимаешь меня, — бормочу низко.

Она опускает голову, наблюдая, и тихо стонет, когда я вхожу до упора.

— Смотри, как мы подходим друг другу.

— Я… ты… — слова срываются, дыхание прерывистое.

— Знаю, — отвечаю, зажмурившись. Это слишком хорошо.

Пробую двигаться, но останавливаюсь. Она пытается пошевелиться, но я прикусываю нежную кожу у её ключицы, удерживая.

— Что-то не похоже на грубость, — шепчет Люси, проводя ладонью по моей спине и спускаясь ниже, к бёдрам. — Просто хорошо.

— Не похоже, значит, — рычу, резко входя. Она издаёт сдавленный полустон-полусмех. — Опять это слово.

— Тогда покажи что-то другое, — её шея изогнута, взгляд блестит.

Она двигается навстречу, и я готов исполнить её просьбу.

— Да? — уточняю.

— Да, — кивает.

Я поднимаюсь на колени, подхватываю её бёдра, сжимаю мягкие линии, притягивая ближе.

— Притяни меня ближе, — приказываю.

Она обвивает ногами мою спину, и я вхожу с тяжёлым, жадным толчком.

— И не забудь сказать, если тебе… «хорошо».

Хотя, если уж совсем честно, я не даю ей и слова сказать — тело берёт управление на себя.

Стоны Люси, тихие, рваные, и тот пронзительный, захлёбывающийся вдох, который она делает, когда близка, заполняют пространство между нами. Всё вокруг будто тонет в густой, тёплой воде. Как будто под кожей взрываются фейерверки. Пульс — удары молний.

Я двигаюсь в ней до тех пор, пока ноги не начинают подкашиваться. Одной рукой прижимаю её бёдро к себе, другой крепко обхватываю талию, удерживая, пока её дрожь не сливается с моей. Опускаю большой палец между её бёдер, нахожу ту самую точку и надавливаю. Люси выгибается, вжимаясь лопатками в подушки, а бёдрами — в мои движения.

— Всё ещё приятно? — выдыхаю сквозь сбившееся дыхание; колени дрожат, упираясь в диванные подушки.

— Так приятно… — стонет она. — Самое приятное.

Я смеюсь, запыхавшись, и наклоняюсь, оставляя влажный след между её грудями.

— Мне бы стоило заставить тебя подождать, — бормочу в кожу, замедляя движения. Она жалобно стонет. — Это ведь было бы… нехорошо, да?

Она вцепляется ногтями в мои руки.

— Забираю свои слова обратно. Ты вообще не хороший.

Я целую её шею, обхватываю ладонью лицо, заставляю смотреть на меня, двигаясь в том же ритме.

— Нет?

— Нет, — качает головой; взгляд затуманенный. — Ты ужасно, невыносимо, безнадёжно плохой.

Её ладонь ложится на мою, между её ног, подталкивая, чтобы я надавил сильнее. Перед глазами темнеет. Двигаюсь резче, не сдерживаясь. Люси смотрит на меня сквозь полуопущенные веки, пока я буквально вбиваю в неё свой член, большим пальцем ритмично касаясь той самой точки.

Из меня вырывается бессвязный поток — о том, где я мечтал быть с ней; как ненавижу и люблю её тонкие белые футболки под свитерами на станции; как хочу зубами расстегнуть молнию на её комбинезоне; как нравится её улыбка, смех, то, как она хрипло произносит моё имя. Меня несёт, и с каждым её всхлипом я только сильнее теряю голову.

Я чувствую — вот-вот. Она замирает подо мной, выдыхает моё имя едва слышно, губами цвета спелой вишни. Её тело обнимает меня изнутри, и я позволяю себе раствориться в этом мгновении — в ней. Несколько яростных, сбивчивых толчков, хриплый стон — и я падаю в неё, уткнувшись лицом в её шею.

Когда всё заканчивается, я шепчу её имя. Перед глазами вспыхивают искры, ладони пылают от жара её кожи.

Мы остаёмся лежать на полу, тяжело дыша. Подушки с дивана разъехались в стороны, и мы застряли где-то между ними. Люси медленно проводит ногтями по моим плечам — я вздрагиваю. Ноги не слушаются, во рту пересохло.

— Ты была права, — выдыхаю я, едва справляясь с языком.

Она целует меня в макушку.

— В чём?

— Это действительно было приятно. И хорошо.

Люси тихо смеётся и шутливо щиплет меня в бок.

* * *

Пицца с ананасом оказывается на удивление вкусной. Особенно если есть её при комнатной температуре, с голой Люси, прижавшейся ко мне.

Она ворует кусочек ананаса и устраивается глубже в гнездо из простыней, которое соорудила вокруг нас. От неё пахнет сексом и томатным соусом.

— Я знала, что тебе нравится эта пицца, — заявляет она, подперев щёку кулаком.

На шее уже расплываются несколько засосов, и это приносит мне неприличное удовлетворение.

Я сглатываю чудовищный кусок.

— Пицца нормальная.

— Ты съел уже кусочка четыре.

Пять, но я промолчу.

Всё слишком хорошо: Люси, забросившая ногу на мою, вся — в белых простынях и с ананасом, украденным из моей пиццы.

— У меня просто разыгрался аппетит, — отвечаю.

Щёки её заливает румянец, и я наклоняюсь, прикасаясь к этому теплу губами. Потому что теперь могу. Потому что слишком долго не позволял себе даже мечтать об этом. Потому что десять лет запрещал себе любые чувства — и вдруг захотел именно её.

Она обхватывает мою шею, сжимает.

— Мне… наверное, пора. — Желудок сводит, и я низко рычу у неё за ухом. Единственное место, куда ей стоит идти — моя спальня наверху. Последствия подождут.

— Нет.

Она смеётся.

— Нет?

— Думаю, тебе стоит остаться, — говорю, просовывая два пальца в складку её импровизированной тоги⁶⁴ из простыней и слегка тяну.

Её взгляд — робкий, улыбка — довольная.

— Хочешь, чтобы я осталась?

— М-м. — Тяну ткань ниже, пока она не сбивается у колен. Беру грудь в ладонь, ощущая, как она заполняет мою руку. — Нужно тебя в этом убедить?

Она устраивается на моих коленях, обвивая плечи руками.

— Только если будешь вежлив, — шепчет в ухо.

«Струны сердца»

Звонящий: «Сколько ещё ты пробудешь в эфире?»

Люси Стоун: «О, эм… не знаю, честно. Думаю, это решает Эйден».

Эйден Валентайн: «Нет, я же говорил, решаешь ты. Ты тут главная».

Люси Стоун: «Тебе не надоело делить со мной эту крошечную кабину?»

Эйден Валентайн: «Нет».

Эйден Валентайн: «А тебе надоело делить со мной эту крошечную кабину?»

Люси Стоун: «Нет».

Звонящий: «Значит, остаёшься?»

Люси Стоун: «Нет, нет. Я не говорю, что остаюсь. Просто ещё не знаю, когда уйду».

Эйден Валентайн: «Ну вот и ответ».

Звонящий: «Это… совсем не ответ».

Глава 28

Люси

Я стою на кухне, уставившись в кофеварку, и словно проваливаюсь в пустоту, обдумывая собственное существование.

Домой я вернулась минут двадцать назад и с тех пор толком ничего не сделала — просто брожу по дому, как призрак сексуальных подвигов, удостоенный награды. Или, может, призрак похотливого настоящего. Кто ж вообще разберёт.

Если это и есть секс, то я понимаю, почему Пэтти без конца твердит, что мне надо с кем-нибудь переспать. Во мне уживаются одновременно усталость до самых костей и сияющая изнутри эйфория. Кажется, я могла бы спать десять тысяч лет — и при этом вплавь преодолеть всю Чесапикский залив⁶⁵.

Входная дверь с грохотом распахивается, на лестнице раздаются шаги.

Майя, на ходу, бросает рассеянное: «Привет», — и я внутренне благодарю судьбу за то, что поддалась Эйдену всего один раз этим утром. Даже не представляю, как бы объяснила дочери свой вид, если бы пришлось красться на кухню, пока она насыпает себе «Фрут Лупс».

Пальцами разбираю колтуны в волосах. После душа Эйден согнул меня над раковиной в своей ванной, запустил пальцы в волосы, приподнял голову, заставив смотреть в запотевшее зеркало… Я вздрагиваю, вспомнив смазанные очертания наших тел и тёплую волну, разлившуюся внизу живота.

Я же хотела просто развлечься — и Эйден своё слово сдержал. Раза четыре.

— Привет, Лу, — Грейсон вваливается на кухню, не отрывая взгляда от телефона. — Сказал Майе, чтобы смыла этот «ус полковника Мастарда⁶⁶». Он меня всю дорогу пугал: гляну в зеркало заднего вида, а там будто маленький Дэнни Макбрайд⁶⁷ сидит.

Он идёт к холодильнику, продолжая листать экран.

— И, кстати, ты в курсе, что мама Синди — ведьма ещё та? В одном только коридоре я насчитал шесть табличек с надписями вроде «Живи. Люби. Смейся». Страшно представить, что в ванных — наверняка сушёные апельсиновые корки, и вовсе не для аромата. Надо бы проверять, к кому мы отпускаем Майю. — Он достаёт йогурт, захлопывает дверь бедром… и замирает. — О, Боже. У тебя был секс!

Йогурт выскальзывает из его рук и с глухим шлепком расползается по паркету фиолетовым пятном «Черничного взрыва». Грейсон таращит на меня глаза.

— О Боже, — выдыхает он. — О. Боже.

— Тише! — шиплю, прислушиваясь, не услышала ли Майя. — Закрой рот.

— Ни за что.

— Ничего не было, — пробую возразить я, хотя сама слышу, как неубедительно это звучит. — Это просто…

— Не смей врать, Люсиль. Стоишь так, будто верхом ездила всю ночь, на тебе свитер, в котором я видел Эйдена пару недель назад, и наливаешь кофе… без кружки.

Я моргаю, переводя взгляд на кофемашину, из которой струя кофе выливается прямо на столешницу. Ругаюсь, хватаю первое, что попадается под руку — миску для хлопьев в форме грейпфрута.

— Ты переспала с Эйденом, — обвиняюще указывает он на меня.

— Я… — на секунду думаю соврать, потом махаю рукой. — Да. Да, я переспала с Эйденом.

Грейсон упирает руки в бёдра:

— И?..

— И что?

— Как оно? Хотя… стой, не отвечай. — Он уже вытаскивает телефон из заднего кармана. — Надо написать Пэтти.

— Пэтти?

— Пэтти, — повторяет он, сосредоточенно строча сообщение. Над нами Майя орёт вместе с Оливией Родриго⁶⁸ так, что вибрирует весь потолок.

— И зачем ты ей пишешь?..

Не успеваю договорить, как дверь снова хлопает. В кухню влетает Пэтти, в одной руке — бутылка шампанского, в другой — фартук.

На часах девять тридцать утра.

— Ты что, бежала? — уточняю, нахмурившись.

— А как же.

— Зачем?

— Грейсон прислал кодовую фразу.

— Какую ещё кодовую фразу?

— «Абрикосовое варенье», — вставляет Грейсон, вытирая с пола остатки йогурта.

— И что оно значит?

Пэтти с грохотом ставит шампанское на стол:

— Что у тебя был секс, шалопайка. Давай, выкладывай всё до мелочей.

— У вас… есть кодовая фраза на случай, если я займусь сексом?

— И не только на это, — бурчит Грейсон, выкидывая бумажные полотенца в мусор. Он достаёт апельсиновый сок. — С Эйденом, — сообщает он Пэтти.

Та уже крутит пробку шампанского:

— Ну а с кем же ещё? Вы же три раза в неделю устраиваете мастер-классы по обольщению в прямом эфире «101.6 ЛАЙТ FM». Пол-Балтимора ждали, когда вы уже начнёте спать.

— Прошу прощения?

— У неё засос на шее, — отмечает Грейсон, ставя на стол три бокала.

— Даже два, — уточняет Пэтти.

— Я вообще-то стою рядом, — пытаюсь вставить я.

На самом деле их три… и один — на внутренней стороне бедра. Я краснею, вспоминая, как он там появился, и делаю глоток кофе из миски, думая о том, как Эйден обнял меня во сне. Тёплая ладонь на голом бедре, другая рука под подушкой, расслабленное тело, лёгкая улыбка, как только он открыл глаза… А потом — перевернул меня на живот, раздвинул колени и заставил видеть звёзды.

Я довольно вздыхаю в свой импровизированный кофейный бокал.

— Гляньте на неё, — шипит Пэтти, залпом осушая мимозу. — У него, небось, и правда большой член. По голосу слышно.

— Пэтти! В доме дети!

— В доме один ребёнок, который сейчас орёт «Deja Vu» и нас не слышит. И даже если б слышала — я была рядом, когда ты ей «птичек и пчёлок» объясняла. — Она окидывает меня взглядом. — Выглядишь так, будто тебя только что хорошенько… ну ты поняла.

— Это ещё не повод, чтобы Майя слышала про… — кашляю, — члены.

— Так значит, он тебя всё же… — Пэтти поднимает бокал. — Молодец, девочка. Я тобой горжусь.

— Ты это заслужила, Лю, — Грейсон чокается с ней. — Мы ждали этого момента.

— Ждали, когда я… — не могу заставить себя вслух повторить её выражение.

— Не совсем этого, — усмехается он. — Просто рад, что ты счастлива. А ты счастлива — видно же. Давай, садись, всё расскажешь.

— Нет, спасибо.

— Ты уверена, что хочешь тянуть? Я ведь могу быть очень настойчивым.

Я знаю, что он не отстанет. Пэтти — тоже. Вместе они как бензопила без глушителя. А без Матео я в меньшинстве. Сделав ещё один бодрящий глоток, я аккуратно ставлю миску на стол.

— Я не могу сесть.

— Почему?

Закатываю рукава свитера, который Эйден натянул на меня перед самым уходом, поцеловал и шлёпнул по ягодице. Всю дорогу домой я ехала с улыбкой.

— Потому что стоять сейчас куда проще, чем сидеть.

Пэтти и Грейсон застывают с бокалами на полпути ко рту, а потом разражаются таким хохотом, что Грейсон валится со стула на пол. Я прикрываю улыбку ладонью.

В дверях появляется Майя — волосы мокрые, «усы» исчезли. Она спокойно переступает через отца и тут же оказывается у меня в объятиях. Я опускаю подбородок ей на макушку и крепко прижимаю к себе.

— Весело вчера время провела? — перекрикиваю я раздражающее кудахтанье с другой стороны кухни. — Всем понравился твой костюм?

Майя улыбается и кивает:

— Да. Усы были хитом, а в итоге я оказалась убийцей. Полковник Мастард в библиотеке с канделябром, — она с юмором изображает, как бьёт кого-то по голове этим «смертельным» орудием. — А что там у этих двоих?

Я пожимаю плечами:

— Кто их разберёт.

— Ладно, я и сама догадываюсь.

— Вот и я тоже. Они с утра пьют шампанское. Ты же знаешь, как это действует на твоего папу — он начинает хихикать.

— Кстати, тот свитшот, что на тебе, его тоже наверняка повеселил.

— А что с ним не так?

— Ну, во-первых, он явно не твой: рукава слишком длинные, да и размер мужской, — Майя слегка отстраняется и указывает пальцем. — И на нём логотип «Струн сердца».

— Я же там работаю. Может, забрала после смены.

— Под логотипом написано «Эйден».

Чёрт… и правда написано.

За спиной Майи Грейсон и Пэтти уже давятся от смеха. Щёки у меня пылают — собственная двенадцатилетняя дочь вывела меня на чистую воду.

— Это не… мы просто…

— Он теперь твой парень?

— Я не… — ищу глазами поддержки у Грейсона, но вижу только его ноги, выглядывающие из-за барной стойки.

Он затаился, явно подслушивая. Вздыхаю и встречаю взгляд Майи:

— Не знаю, милая.

— Почему? — она скрещивает руки на груди. — Носить его свитшот — это серьёзно.

— Да, Лю, — в поле зрения из-за стойки появляются глаза Грейсона. — Значит, всё серьёзно.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не показать ему неприличный жест, и снова поворачиваюсь к дочери:

— Это правда так?

Майя уверенно кивает:

— Дейзи Вагнер начала носить свитшот Люка Синклера только тогда, когда они стали встречаться.

— А кто такие Дейзи Вагнер и Люк Синклер?

— Старшеклассники, — отвечает Пэтти, пригубив шампанское.

Она помогает Грейсону подняться, а на мой вопросительный взгляд лишь пожимает плечами:

— Я в курсе всех местных сплетен. Майя делится ими со мной, пока делает уроки в кафе.

Майя смотрит на меня с видом маленького всезнающего оракула:

— Я записала тебя на это шоу, чтобы у тебя появился парень, мам. Мне всё равно, как это вышло. Не надо ничего от меня скрывать.

— Спасибо за доверие, детка, но… — я кладу руки ей на плечи и слегка притягиваю к себе. — Я ничего от тебя не скрываю. Мы с Эйденом… нам хорошо вместе.

Пэтти тихо фыркает, но я её игнорирую.

— Он мне очень нравится, но, знаешь… я слишком долго загоняла себя в рамки. Помнишь, в ту первую ночь, когда ты позвонила на радио, я сказала, что хочу волшебства?

— Весь мир помнит, мам.

— Думаю, я тогда соврала.

Грейсон медленно опускает бокал:

— Лю… Если ты меняешь свои желания ради того, что нужно Эйдену…

— Дело не в этом, — выпрямляюсь и твёрже повторяю, — Не в этом. Я говорила, что не хочу стараться, но на самом деле просто боялась. Пряталась за красивыми словами о магии и фейерверках, потому что так проще справляться с постоянным разочарованием… с чувством, что я никогда не бываю достаточно хороша.

Перебиваю Грейсона, не давая вставить слово:

— Я убеждала себя, что жду чего-то большего, и тогда все эти уколы казались пустяками. Мол, я ничего не упустила, просто жду лучшего. Это давало надежду на хэппи-энд.

— Да, милая, понимаю, — мягко отзывается Пэтти.

— Я ждала идеала. Сказки. Но Эйден прав, — на губах у меня расплывается улыбка, хоть глаза и щиплет. — Такого не бывает. У каждого любовь своя, без шаблонов. Я больше не хочу того, о чём говорила.

Майя прищуривается:

— А чего ты хочешь?

В памяти всплывает Эйден ранним утром — растрёпанные волосы, тёплая рука на моей талии. Наш маленький столик на радио, куда он осторожно подпускает меня. Как он кричит моё имя в каменном переулке, шагая между фонарями. Тот завтрак, когда он молча протягивает мне тост. Его печальные глаза и бережная улыбка. Голос, шепчущий в полусне: «Кажется, это ты и есть моё волшебство».

Я поднимаю кофейную пиалу:

— Я не хочу идеала. Хочу честного. Своего. — Беру Майю за руку, и она крепко переплетает пальцы с моими. — Пора самой создавать своё чудо, малышка.

* * *

На радио я приезжаю на пятнадцать минут раньше и застаю Эйдена в комнате отдыха — он сверлит взглядом банку с нелегальным кофе и рождественским печеньем, будто она смертельно его оскорбила.

— Надеюсь, никто, кроме меня, не ворует у тебя кофе, — говорю с порога, стягивая куртку. Он едва не роняет банку, ловит её в последний момент, пальцы оставляют вмятины на боку. Я улыбаюсь. — Это же моя обязанность.

Он встречает мой взгляд, и на лице появляется моя любимая полуулыбка — с морщинками в уголках глаз. Мы весь день перекидывались смс-ками — о том, как складывать простыню с резинкой, о кощунственной пицце с ананасом и соусом ранч (фу!), о пользе кофейной пиалы… Но видеть его вживую — всё равно что оказаться в эпицентре взрыва где-то посередине груди.

Отталкиваюсь от дверного косяка и начинаю методично складывать в стопку мятые салфетки — лишь бы не кинуться к нему. А можно ли? Это ведь часть нашей игры?

Он ставит банку на стойку и, не глядя, отвечает:

— Никто мой кофе не трогает.

— Он тебя лично обидел?

— Пока нет, — в уголках глаз у него пляшет смешок, пока он наблюдает, как я складываю очередную салфетку из «Данкин Донатс⁶⁹». — И что это ты делаешь?

— Тут? — уточняю я.

Он кивает.

— Создаю хаос.

Эйден делает шаг ближе, притворно интересуясь моей бесполезной работой:

— Я всегда говорил, что в комнате отдыха нужно навести порядок с бумажными изделиями.

Я кусаю губу, пряча улыбку. Он уже так близко, что костяшки его пальцев легко скользят по моей руке под свитером, вызывая мурашки.

— Чистая комната отдыха — это… — сбиваюсь, когда он наклоняется, касаясь носом моей шеи, — …залог процветания, — завершаю неловко.

— Люси, — глухо произносит он, пряча улыбку в изгибе моего плеча, и целует.

Я откидываю голову, открывая ему доступ.

— Отпусти салфетки.

— Ладно, — выдыхаю, разжимая пальцы. Бумажные хлопья осыпаются на пол.

— Хорошо, — шепчет он у самого уха, и я хватаю его за грудь свитшота.

Хотела поговорить до начала смены… но и этот вариант мне нравится.

— А теперь я хочу тебя поцеловать, прежде чем три часа сидеть в одной будке и вспоминать все те звуки, что ты издавала у меня дома на прошлой неделе. Не возражаешь?

Я киваю:

— Это… приемлемо.

Он тихо смеётся, и я чувствую этот смех грудью.

— Отлично. Иди сюда.

Он не отпускает меня, его ладонь ложится на затылок, притягивая ближе. Поцелуй выходит удивительно нежным — лёгкое посасывание нижней губы, осторожный укус, дразнящий язык… и он отстраняется. Скользнув взглядом на открытую дверь за моим плечом, снова смотрит на меня. В глазах что-то меняется, и он опускает руку.

Я ловлю его пальцы, не давая отойти. Я же пообещала Майе — буду создавать своё чудо. И, кажется, оно начинается прямо здесь, в комнате отдыха, когда я решаю сказать то, что думаю.

— Я скучала, — тихо признаюсь, чувствуя, как заливает жар. Он вытворял со мной на прошлой неделе безумные вещи, но краснею я именно из-за этих слов. — Наверное, не стоило так говорить и это не очень-то правильно, но… я скучала.

Эйден молчит, и по его лицу невозможно ничего прочесть. Сердце бьётся неровно, я изо всех сил стараюсь не пожалеть, что сказала. Может, слишком много. Слишком рано. Я всё ещё не знаю правил этой игры, и…

Большой палец Эйдена едва касается моего подбородка, мягко приподнимая лицо. Его взгляд тёплый, улыбка — обезоруживает.

Кажется, он никогда не выглядел красивее.

Я кладу ладонь ему на грудь, прямо туда, где болтается пустое кольцо для ключей. Пожалуй, на этот раз мне повезло.

— Если это было неправильно, то я не хочу быть прав, — тихо говорит он. — Я тоже скучал.

Он переступает с ноги на ногу, убирает руку и бросает ещё один быстрый взгляд на дверь за моей спиной.

— Ну и… как мы с этим поступим?

— Поступим?

— Да. Я же следую за тобой. Всё, чтобы тебе было удобно.

Я морщу лоб, ощущая, что упускаю часть смысла. Пальцами верчу в ухе крошечное красное сердечко — серьгу, что подарила мне Майя на день рождения.

— Всё, как мне удобно?

Эйден кивает, терпеливо глядя на меня.

— Мы, наверное, должны были обсудить это раньше… но я был немного отвлечён.

Его глаза темнеют, зрачки расплываются в синевато-серой глубине. Тогда, в то утро, мне понадобилось четыре попытки, чтобы уйти из его дома. Мы точно не разговаривали — не тогда, когда он поднёс мою руку к губам и слизал каплю клубничного джема с большого пальца.

Я выдыхаю дрожащим вздохом.

— Да, пожалуй, мы это не обсудили, — соглашаюсь и покачиваюсь на месте, глядя на него. — Раньше у меня не было секса на кухонном столе. Это был… новый опыт.

Эйден облизывает нижнюю губу, явно вспоминая то же, и смотрит прямо на меня.

— Может, просто вести себя, как обычно? Как мы и вели себя до этого?

Мне не хочется притворяться, но и объяснять что-то кому-то — тоже. Сейчас мне особенно дорого, что это только между нами. Маленький секрет, известный лишь мне. И Эйдену. Никогда раньше у меня не было ничего, за что я бы так жадно держалась. И я хочу сохранить Эйдена Валена только для себя — хотя бы до того, как в дело вмешаются все, включая балтиморских тётушек. Нам ведь необязательно говорить об этом вслух, правда? Пусть это останется между нами.

Он засовывает руки в карманы. По лицу видно: хочет что-то сказать, но вместо этого снова косится на дверь, проводит ладонью по челюсти — будто силой прогоняет мысль. Улыбается, но выходит натянуто.

— Конечно. Так и сделаем.

Из коридора доносятся голоса.

Джексон и Эйлин спорят сразу о трёх вещах. Когда они приближаются, я успеваю уловить:

— Old Bay⁷⁰ идёт ко всему, не будь смешным.

— Жаль, что ты не используешь слово «хабуб⁷¹» почаще в своих прогнозах погоды.

— Если это не ретроградный Меркурий, то как ты объяснишь поведение Эйдена?

Я смеюсь. Эйден закатывает глаза, но всё равно не успевает скрыть улыбку. Он делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

Джексон и Эйлин вваливаются в комнату, всё ещё споря, и идут прямиком к кофеварке в углу. Эйден наклоняется, чтобы поднять салфетки, которые я выронила, когда он меня поцеловал.

Всё как всегда.

Эйден и Джексон спорят из-за кофе. Мэгги орёт из офиса, напоминая о времени выхода в эфир. Я сажусь рядом с Эйденом в кабинке, и под столом его колено касается моего. Я придвигаюсь ближе, прячу ногу между коленей — и улыбаюсь, когда он мягко сжимает её, будто обнимает.

Мы пьём кофе, болтаем со слушателями. Я украдкой бросаю на него взгляды — до тех пор, пока он не кладёт руку мне на колено и большим пальцем выводит фразу по прорехе на джинсах.

Немое: «Веди себя хорошо».

Я утыкаюсь в блокнот с каракулями и стараюсь не дышать слишком громко в микрофон.

После эфира он провожает меня до машины. Целует под ухом — коротко, едва касаясь. Подмигивает. Сжимает руку.

Секрет. Обещание.

Только дома, закутавшись в одеяло и натянув его толстовку вместо ночнушки, я вспоминаю выражение его лица. И на секунду мне кажется, что он был… разочарован.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «А этот следующий блок спонсирован пиццерией “Пицца от Мэттью”. Забегайте по вторникам за пиццей навынос за полцены».

Эйден Валентайн: «Слышал, у них отличная пицца с ананасами».

Люси Стоун: «Ах вот оно что. Значит, ананас на пицце тебе теперь нравится?»

Эйден Валентайн: «Знаешь, да… начинаю проникаться».

Глава 29

Люси

Я напеваю себе под нос, разбирая посуду после ужина. Майя где-то за спиной ищет кроссовки, которые бросила вчера после школы. Окно приоткрыто, печенье, которое мы испекли после уроков, ещё тёплое. А под рёбрами расправляется чувство, растущее с каждым вдохом. Как будто я плыву по облакам. Как крепкие объятия на грани удушения.

Как толстовка с лёгким запахом зимней мяты на плечах. Как бедро, прижатое к моему.

— Я гений, — заявляет Майя, едва я выключаю воду.

Лицо самодовольное, с тенью насмешки. В этот момент она так похожа на Грейсона, что я едва удерживаюсь, чтобы не сказать вслух. Двенадцатилетние, как выяснилось, терпеть не могут, когда их сравнивают с родителями, как бы очевидно ни было это сходство.

Я вытираю руки.

— Да, — соглашаюсь, и её улыбка растягивается, становясь зубастой и чуть кривой — проблеск детства, из которого она так стремительно вырастает. Я улыбаюсь в ответ. — Хочешь уточнить?

Майя крутит пальцем у моего лица, ткнув в уголок губ.

— Вот это, — говорит она.

— Что? — смеюсь я, отмахиваясь.

— И ещё вот это, — добавляет, тыкая в грудь, прямо туда, где живёт это тёплое, шипучее чувство. — Я ожидала, что мой план сработает, но, кажется, превзошла саму себя.

Её план. Передача. Манипуляция моей личной жизнью.

— И чего же ты хотела добиться?

— Пару свиданий, — пожимает плечами, натягивая потрёпанные конверсы с загнутыми назад пятками.

Я предлагала купить модель без задников, но она упорно уродует обувь по-своему.

— Папа, когда узнал, рассчитывал на «момент преображения».

Я возмущённо фыркаю.

— А мне хотелось, чтобы за твою симпатию подрались парни. Это звучало круто. Ну а главная цель — чтобы ты поверила в себя.

— А есть какие-то уровни?

— Конечно. Второй уровень — бесплатные обеды и восторженная публика.

Я чувствую, как на лбу собираются морщины.

— А третий — это… ну… спать вместе, — она моргает, глядя прямо на меня. — Что? Не смотри так. Это важная цель.

— Господи, спаси меня… Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Есть кое-какие догадки.

— От кого?

— Лучше не говорить, — пожимает плечами, словно я не переживаю на собственной кухне маленький экзистенциальный кризис. — Давай дальше. Четвёртый уровень был скорее мечтой, чем планом.

— Да? — после третьего я уже не уверена, что хочу знать.

Мозг всё ещё зацепился за выражение «спать вместе» — особенно, когда это произносит ребёнок.

— Четвёртый уровень — влюбиться, — рассеянно произносит она, вытаскивая второй кроссовок из-под кухонного стола. Наклоняется, засовывает ногу внутрь. — Эйден стал неожиданностью.

В горле что-то сжимается, желудок будто проваливается к пяткам. Хоть бы в руках оказались тарелки, чтобы занять их чем-то.

— Что ты имеешь в виду?

Она чешет нос, начинает искать рюкзак.

— Я провела исследование, прежде чем дозвониться в его шоу. Он вечно ворчал, но казался человеком, готовым помочь. Я подумала, что он сможет помочь тебе найти то, что ты заслуживаешь, но… — она смотрит на меня лукаво. — Он втянулся довольно быстро, да?

— Не знаю. Не так уж и быстро.

Майя склоняет голову и бросает выразительный взгляд:

— Конечно, мам.

Меня пристыдила собственная дочь.

— Он стал неожиданностью и для меня.

Разве не так всегда бывает? Самые ценные, хрупкие вещи врываются в жизнь без предупреждения. Прижимаются к тебе, обхватывают крошечными пальцами твой большой палец спустя девять месяцев глубокой паники. Врываются на кухню в поисках кетчупа. Отвечают на звонок посреди ночи.

Между мной и Эйденом есть невидимая нить. Я долго пыталась её распутать, но теперь сама тяну за узел.

— И всё же, с учётом всего, я заслуживаю мороженого, — буднично добавляет Майя.

Я закатываю глаза, пряча улыбку:

— Мы ели мороженое вчера.

— Хочу ещё. Минимум три раза в неделю.

— Это расценки для тех, кто вмешивается в личную жизнь своей матери?

Она уверенно кивает:

— Оформим письменно. Пусть мои люди свяжутся с твоими.

— Принято, — я взъерошиваю ей волосы и мягко разворачиваю к задней двери.

На крыльце уже ждёт Грейсон. Внутри кухни Матео мечется, видимо, спасая то, что Грэй сегодня напридумывал.

— Веди себя хорошо, крошка.

Она спрыгивает с крыльца, рюкзак подпрыгивает у неё за спиной. На последней ступеньке замирает, оборачивается — волосы рассыпаются по плечам, лицо серьёзное. Моё сердце бьётся больно и нежно одновременно.

— Ты всегда говоришь, что у тебя уже есть вся любовь, что ты готова лопнуть от счастья с нашей семьёй и друзьями. Но я подумала… может, хоть раз ты могла бы получить и ту любовь, которую действительно заслуживаешь. — Она улыбается. — Четвёртый уровень.

В носу предательски жжёт.

— Майя… — мой голос хрипнет, приходится сглатывать ком в горле.

Она улыбается, и я понимаю — она всё чувствует.

— Ты хоть представляешь, как сильно я тебя люблю?

— Такая ты глупая, мам, — она смеётся.

За забором тут же откликается смех Грейсона и Матео. Майя бежит по двору, волосы сияют в закатном солнце, как хвост кометы.

— Передай Эйдену привет! — кричит она.

* * *

Я слышу его раньше, чем вижу — низкий голос катится по пустому коридору станции. Сегодня я предлагала его подвезти — его «Бронко» всё ещё стоит в дальнем углу мастерской, — но он сказал, что его заберёт Джексон. Оказывается, по последним средам месяца у них всегда общее собрание. Видимо, оно всё ещё в силе.

Я направляюсь в комнату отдыха, надеясь обнаружить тайник с его кофе, как вдруг слышу своё имя. Замираю, переминаюсь с ноги на ногу. Слышу снова — откуда-то с конца коридора, неподалёку от кабинета Мэгги, дверь которого распахнута настежь. Откладываю банку с печеньем и кофе, прикидываю варианты. Подслушивать — глупо, но любопытство сильнее. Я же всего на секунду… Имя назвали дважды, это не случайность.

Я подкрадываюсь ближе.

— Ты так ей и не сказал, — вздыхает Мэгги. — Эйден, мы же говорили об этом неделю назад.

— Знаю, — в его голосе слышится неохота.

Я скольжу взглядом по тёмному стеклу аппаратной, в котором волнами отражаются они вдвоём. Значит, никакого собрания… Эйден проводит рукой по волосам, затем опускает её к затылку.

— Просто не было подходящего момента.

— Не было момента? — сухо переспрашивает Мэгги.

— Нет.

— И когда он появится?

Эйден молчит.

Мэгги снова тяжело выдыхает, но смягчается:

— Ты не можешь просто захотеть, чтобы она ушла, и выгнать её из шоу без предупреждения. Я так не работаю, Эйден.

В животе неприятно скручивается. Он хочет, чтобы я ушла? Со «Струн сердца»? И сколько он это обсуждает? Неделю? Дольше?

До того, как я осталась у него ночевать?

До того, как мы были в баре?

Я заставляю плечи расслабиться. Нет. Не стану делать выводы по обрывку чужого разговора. Эйден никогда не давал повода не доверять ему.

— Мог бы просто спросить, — говорю я, входя в поле зрения.

Эйден резко поднимает голову.

Я улыбаюсь натянуто:

— Говорят, она вполне разумная. Эта Люси.

Он тяжело сглатывает:

— Люси… — и всё. Смотрит на меня с лёгкой паникой в глазах.

Мэгги встаёт из-за стола:

— Пойду сделаю кофе.

Она выходит, на ходу сжимает мне руку, каблуки стучат по полу. Мы с Эйденом сверлим друг друга взглядом. Его лицо — как у человека, пойманного с рукой в банке печенья.

— Она ведь кофе не пьёт, — говорю я, надеясь разрушить это странное напряжение.

Он кивает, но молчит. Я не могу его прочитать. Мы переписывались и разговаривали последние два дня, и всё казалось нормальным… а вдруг нет? Может, я что-то сделала не так.

Я отталкиваюсь от дверного косяка и плюхаюсь в мешок-кресло в углу комнаты. Оно издаёт подо мной лёгкий писк, словно я уселась на животное, а Эйден впервые за время разговора чуть теплеет в лице.

— Ты хочешь, чтобы я ушла с шоу?

— Нет.

— Но Мэгги сказала…

— Потому что… — он снова трёт шею, большой палец упирается в ямочку под ухом.

Выдыхает, опускает руку. Он выглядит вымотанным. Вся его поза — усталое, мятежное, сутулое равновесие. И, кажется, футболка надета наизнанку.

— Это всегда должно было быть временно, Люси. И у меня с этим проблема.

— С временным? — хмурюсь я.

Он кивает.

— Мэгги сказала, что ты хочешь, чтобы я ушла из шоу. Так я и поняла.

— Она ошибается.

— Вот как…

Он подаётся вперёд, локти на коленях, пальцы переплетены.

— Может, в начале так и было. Но сейчас всё иначе.

Облегчение накрывает резко и неожиданно.

— Надеюсь.

Он качает головой. Его нога выдвигается вперёд, наши ботинки касаются друг друга. В полумраке кабинета его глаза сверкают, волосы взъерошены от постоянных прикосновений пальцев.

— Мне трудно тебя отпустить.

— Это нормально, — мой голос срывается. — Я не хочу, чтобы ты отпускал.

— Но должен, — он смотрит на наши ботинки, и мне хочется вцепиться в его волосы, снять с него эту усталость. — Должен, — повторяет тише, словно убеждает самого себя.

— Мы знали, что шоу — временное. Но остальное таким быть не обязано. Я ухожу из «Струн сердца», Эйден. Но я не ухожу… — я почти произношу «от тебя», но стеснительность сжимает горло. Сглатываю. — Так что придётся терпеть меня дальше, — пытаюсь пошутить.

Он всё так же не смотрит на меня. В коридоре хлопает дверь.

— Что думаешь? — спрашивает он, глядя куда-то в район наших ног. — На следующей неделе?

Я едва касаюсь носком его ботинка.

— Для чего?

Наконец он поднимает глаза — и снова это… дымка, иллюзия, лёгкий отстранённый взгляд. Как в самом начале, и я понятия не имею, отчего.

— Твоё последнее шоу, — поясняет он.

— А… — я прикусываю губу. — Да, конечно. Подходит.

— Ладно.

— Хорошо.

— Отлично, — он кивает, ещё пару секунд удерживая мой взгляд, а затем снова опускает его туда, где переплетаются наши ноги. — Это… хорошо.

— Эйден, — шепчу я, ненавидя это странное напряжение между нами, — что происходит?

— Ничего, — он берёт мои руки, большими пальцами мягко проводя по костяшкам. — Просто… слишком привык к тебе рядом. Но я отвыкну. Обещаю.

Я сжимаю его пальцы:

— А мне нравится быть рядом с тобой.

Он улыбается краешком губ:

— Да… мне тоже.

* * *

К моменту начала эфира «Струн сердца» его настроение не улучшается — напротив, становится ещё мрачнее. Он несколько раз выпадает из разговора, забывает привычное вступление, сбивается на рекламе и, не дождавшись окончания, просто отключает эфир, вдавливая большой палец в центр лба. Я слегка толкаю его коленом, и его ладонь резко ныряет под стол, цепко сжимая моё бедро, словно боится, что я исчезну.

— Эйден, — тихо спрашиваю я, прикрывая микрофон ладонью, — ты в порядке?

— Всё нормально, — бормочет он, не открывая глаз. — Просто… голова болит.

Я хмурюсь:

— Тебе что-нибудь принести?

Он что-то невнятно шепчет. За стеклом появляется Джексон Кларк, руки скрещены, лицо — тревожное. Я пожимаю плечами, и он хмурится ещё сильнее.

— Эйден, — повторяю я, — может, таблетку?

— Не надо, — он, не глядя, возится с клавиатурой и отмахивается от Джексона. — Давай просто… закончим шоу.

— Если ты уверен…

— Уверен.

По плану после рекламы должны идти звонки, и я намекаю, что лучше поставить музыку. Но он упрям, как всегда, и сразу включает линию.

— В эфире «Струн сердца» с вами Эйден и Лю… — он спотыкается на моём имени, бросает быстрый, непонятный взгляд. — Люси Стоун. Чем мы можем вам помочь?

Я сомневаюсь, что сегодня мы кому-то поможем, но всё же разворачиваю фантик мятного шоколадного леденца и кладу его на край его блокнота, себе делаю то же самое. Он обычно съедает свою конфету после второго звонка, будто награждает себя. Я же откусываю половину уже во время первого — терпеть не могу ждать.

В наушниках кто-то прочищает горло:

— Не уверен… — он смеётся, и я понимаю, что этот смех мне знаком.

Замираю, пытаясь вспомнить.

— Люси? Та самая Люси? Из мастерской?

Я чувствую взгляд Эйдена.

— Да, — отвечаю медленно.

Встречаю его прищур и пожимаю плечами: сама без понятия.

— Я так рад, что узнал тебя, — радостно выдыхает голос. — Это Колин.

— А… — я в жизни не встречала никакого Колина. — Здравствуйте.

Пауза.

— Ты меня не помнишь.

— Эм… нет, прости. Не очень.

Он тяжело вздыхает, и Эйден меняет позу.

— Думал, произвёл впечатление. Ладно. Я отец Рози. Тот парень с «Шеви».

Я смеюсь:

— Точно! Помню. Рози вот-вот будет готова, я как раз собиралась позвонить.

— Ну вот я и звоню, — легко отвечает он. — Получила мои цветы?

В руках Эйдена хрустит пластиковая ручка, брызгая чернилами на блокнот. Я бросаю на него вопросительный взгляд.

— Цветы? — уточняю я.

— Да. Красные розы, как моя малышка. Неделю назад. Там должна была быть открытка.

Её не было. Мы все решили, что букет для Харви, и он с удовольствием украсил им свой стол.

— А… да, были цветы. Только открытки не было. Прости.

— Пустяки. Красивая женщина достойна красивых цветов.

— Спасибо… — я заикаюсь, чувствуя, как пылает лицо. Эйден молчит, уставившись в блокнот.

Неловкость до дрожи — будто я тону, а он стоит на палубе и смотрит, как меня уносит течением.

— Хотите, мы поставим песню или…

Я пинаю его под столом, он вздрагивает.

— Да, — глухо соглашается он. — Для Рози?

Колин смеётся:

— А я надеялся — для Люси, если можно?

Боже. Земля, раскройся. Кажется, мисс Ширли была права.

— Колин, это очень мило, но…

— Какую? — перебивает Эйден.

— Gasoline⁷² Audioslave⁷³. Потому что Люси — механик.

— Очаровательно, — отзывается он с ледяной иронией. — Отличный вариант музыкального сопровождения для шоу «Люси ищет любовь» при поддержке «Мистера Шина».

Я задыхаюсь от возмущения. Прикрываю микрофон:

— Эйден, что ты творишь?

Колин неловко смеётся:

— Ну… я думал, она будет не против.

— Она — да, — произносит Эйден, и что-то острое вонзается между лопаток. — Держись, Колин. После песни устроим.

Он зло нажимает кнопки, срывает наушники. Гитара рвётся в эфир. Я медленно снимаю свои.

Между нами висит густая тишина. Объяснений я не получу — он не собирается их давать.

— Я заинтересована? — спрашиваю, пока он вытирает чернила, сжав челюсть, а его колено мелко подрагивает.

— Парень неплохой, — резко отвечает он, бросая комок салфеток в корзину. Чернила размазаны чёрной полосой по блокноту.

— И ты решил назначить мне свидание? — голос дрожит, и от этого я чувствую себя ещё глупее.

Он пожимает плечами:

— Он прислал тебе цветы.

— И?..

— Ты не сказала, что тебе прислали цветы.

Потому что я и не подумала, что они для меня.

— Я…

— У вас есть общие темы, — перебивает он. — О чём поговорить.

— Ремонт машин — это скорее работа, чем интерес…

— Он тебе подходит. Правильный выбор.

Я качаю головой:

— Ты же говорил, что я сама буду решать.

Он, наконец, встречает мой взгляд, но в его глазах — что-то чужое, закрытое. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки.

— Я просто слегка подталкиваю тебя в нужную сторону. Иногда это нужно.

Я вздрагиваю.

— Что… — голос ломается, — что сейчас происходит?

Он опускает взгляд на мои колени. В горле встаёт гнездо пчёл, жужжание нарастает.

— Эйден, — произношу его имя. Его глаза теплеют, но он всё равно не смотрит на меня. — Ты хочешь, чтобы я пошла на свидание с этим парнем?

Его пальцы дрожат, когда он проводит большим по нижней губе. Он тянет с ответом, и это боль особого рода — как трещина в груди.

— Он тебе подойдёт, — повторяет он.

— С чего ты взял? — спрашиваю, и боль превращается в горячую злость. — Решил всё из двадцатисекундного звонка? Или просто хотел спихнуть меня на первого, кто показался сносным?

Он резко встречает мой взгляд:

— Люси…

— Вне эфира. С кем-то другим. Я что-то сделала не так? — спрашиваю я.

Его странное настроение, разговор, который я не должна была подслушать, упорное нежелание делиться тем, чего он хочет. Он не рассказывает мне ничего. Каждое слово приходится вытаскивать клещами. Я стараюсь держать раздражение в узде, но не получается. Я ведь была с Эйденом честнее, чем с кем-либо в жизни, а он не может ответить тем же. Думала, мы с ним на одной волне… а оказывается, даже не в одном море.

— Ты ничего не сделала, — отвечает он.

В глазах на миг вспыхивает раздражение — первая честная эмоция за весь вечер.

— Ты сама сказала, что этого хочешь.

— Когда?

Он вскидывает руки.

— С самого начала. Ты же говорила: романтика, забота, магия. Он заказал тебе песню. Он принёс тебе цветы.

— Audioslave трудно назвать романтикой, Эйден.

Он бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Не будь остроумной.

— Тогда не будь дураком, — мгновенно парирую я.

Он фыркает, закатывает глаза.

— Я просто реалист, — бурчит он, нажимая ещё три клавиши на пульте. — Я тут убиваюсь, стараюсь дать тебе то, что ты хочешь, а ты…

— Ты даёшь себе то, что хочешь, — произношу я сквозь сжатые зубы, с трудом удерживаясь, чтобы не схватить его за рубашку и не встряхнуть, пока он не поймёт. — Не притворяйся. Ты делаешь так, чтобы тебе самому было проще.

Эйден замирает, полусогнувшись.

Я продолжаю:

— Ты и есть то, чего я хочу, Эйден. Но по какой-то непостижимой причине ты не веришь, когда я это говорю.

Он моргает.

— Но ты сказала… — он запинается, подбирая слова. — Ты сказала, что хочешь, чтобы всё было в секрете.

Я качаю головой.

— Я этого никогда не говорила.

— Ты сказала, что хочешь, чтобы всё осталось, как есть.

— Я имела в виду — видеть тебя, быть с тобой, разговаривать. Я не хотела обсуждать нас в прямом эфире.

Его бравада рушится, словно карточный домик.

— Ты сказала, что хочешь просто веселиться.

— Ты — единственный человек, с кем я хочу веселиться. Единственный, с кем я вообще чего-то хочу. Может, всё и начиналось как игра, но теперь всё изменилось. Разве не так?

Я жду. Он молчит. Рот открывается и закрывается, как у рыбы, лоб морщится от бессильной злости.

— Лю-си, — шепчет он, ломая моё имя на два сухих слога.

Обычно я люблю, как он его произносит, но не сейчас. Сейчас это пролог к фразе, которую я не хочу услышать.

— Я тебе не подхожу.

Он говорит так, будто всегда знал, что у нас ничего не выйдет, а я просто наивная девчонка, поверившая в обратное. Меня тошнит, я опускаю взгляд на руки.

Я уже была здесь. Знаю это чувство — когда твоё не совпадает с чужим. Когда слишком быстро, слишком глубоко, и ты строишь иллюзии на пустом месте.

Но с Эйденом всё не так. Я точно знаю, что не ошиблась.

— Чушь, — тихо произношу я.

Ткань шуршит — он меняет позу.

— Люси, послушай…

— Я сказала: чушь. Всё, что ты сейчас говоришь, — чушь. Я тебе не верю.

— Я не…

— Нет, — перебиваю я спокойно, но слова режут, как лезвие. — Ты просто привык внушать себе, что не заслуживаешь того, чего хочешь, чтобы не разочаровываться. Если не веришь — не больно, да? Сколько лжи ты себе уже наговорил, Эйден?

Его взгляд испуганный, как у зверя, загнанного в угол.

— Я не лгу, Люси. Я не смогу дать тебе того, что ты хочешь.

— Это решать мне, а не тебе, — отрезаю я.

Откатываю стул в сторону, беру ещё одну шоколадку, тщательно разворачиваю фантик, цепляясь за мелочь, чтобы не утонуть в раскалывающемся надвое сердце.

— Ты не любишь свою работу. Ты не веришь в любовь. Ты мне не подходишь.

Повторяю все его отговорки за последний месяц.

— Так ведь проще, да?

В его глазах вспыхивает раздражение.

— Я бы не назвал это простым.

— А я назову. Для тебя это просто. Закончить до того, как станет серьёзно, чтобы не рисковать. Ты так привык отгораживаться от любых чувств, что уже не замечаешь. Смотришь нарезки фильмов, чтобы не привязываться к истории. Отменяешь отпуск с родителями, потому что проще любить их издалека. Ты выбрал со мной «просто веселье», думая, что так будет безопасно. Но я не позволю тебе обесценить то, что я чувствую, только потому, что ты боишься.

Он сжимает челюсть. Я вижу это по линии его рта: он всё ещё боится — даже со мной. И это больно почти так же, как всё остальное. Что, несмотря на всё, он не готов попробовать.

— Я могла бы так легко полюбить тебя, Эйден, — шепчу я.

Слова бьют по нему, как грузовик. Он зажмуривается, кулаки сжаты, дыхание сбивается. На секунду я вижу того мальчишку, что повесил на цепочку пустое кольцо и назвал талисманом. Но потом взгляд гаснет — и передо мной снова мужчина, который ни во что не верит.

— Я не испугаюсь. Я знаю, что это. Я чувствую это, — говорю я.

С каждым его взглядом, каждым прикосновением, каждой улыбкой я это чувствую. Пытаюсь улыбнуться, но получается плохо. Я изо всех сил стараюсь не расплакаться.

— Я могу быть смелой за нас двоих. Я могу сама создать чудо. Тебе только нужно дать мне повод.

Его губы снова приоткрываются, но он так и не решается. В глазах — страх, в осанке — напряжение. Он и правда не ожидал, что я почувствую нечто большее, чем удобство. И это больно.

Эйден не перестал верить в любовь. Он просто забыл, как это делается. Построил крепость вокруг сердца и потерял ключ.

— Дай мне повод, Эйден.

Мы смотрим друг на друга. Он молчит. Плеер переключается на следующую песню. В наушниках тихо, словно издалека, звучит тот самый Луи Армстронг, которого я заказала в первую ночь. Почти смешно.

Похоже, мы заканчиваем там, где начали.

Я начинаю собирать свои вещи с его стола: блокнот, конфеты, несколько резинок для волос, голубой стикер с самым ужасным смайликом, что я когда-либо видела. Замираю, но вспоминаю, как он смеялся, рисуя его, и кладу в сумку. Встаю.

— Люси. Нет, — его рука обхватывает моё запястье. — Не уходи.

Я смотрю на его пальцы, на то, как большой палец проводит по вене. В голосе — настороженность, намёк на чувства… но этого мало. Мне нужны слова. Я обещала себе, что не соглашусь на меньшее.

— Сегодня мой последний эфир. Знаю, тебе кажется, что я тебя наказываю, но… — я сглатываю, выпрямляюсь. — Не хотеть, чтобы я уходила, — это не то же самое, что хотеть, чтобы я осталась. Я хочу тебя, Эйден. Только тебя. Дальше решаешь ты, ясно?

Я выскальзываю из его стальной хватки, хотя сердце рвётся от жеоания упростить ему задачу и просто броситься в его объятия. Его пальцы скользят по моей ладони, по косточкам, до самого конца, словно он и сам не хочет отпускать.

— Мои чувства не изменятся, — тихо говорю я. — Когда будешь готов поговорить — я… — ком в горле мешает, — я буду слушать.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Колин? Ты ещё здесь?»

Колин Паркс: «Да! Тут. Ты держал меня на линии минут семнадцать, дружище».

Эйден Валентайн: «Прости. Тут… кое-что случилось».

Эйден Валентайн: «Люси пришлось уйти».

Колин Паркс: «Жаль».

[Пауза].

Колин Паркс: «Она ведь всё ещё хочет пойти на свидание, да?»

Эйден Валентайн: «Кажется, я всё испортил, Колин».

Колин Паркс: «Со свиданием или…?»

Эйден Валентайн: «Со всем…»

Глава 30

Эйден

Я остаюсь в студийной кабинке, пока все не разойдутся.

Джексон минут десять уговаривает меня пойти с ним в бар, а Мэгги, стоя по ту сторону стекла, сверлит меня взглядом, скрестив руки на груди. Беззвучно шевелит губами: «Команда Люси» — и поднимает кулак в воздух. Её лицо теплеет, когда я указываю пальцем на себя и шепчу: «Я тоже».

Потом я просто замираю. Сижу, глядя, как в темноте мерцают огоньки приборов.

Если остаться здесь, не придётся признавать того, что произошло за последние пару часов.

Если остаться здесь, можно обмануть себя, будто Люси вот-вот вернётся.

Если остаться здесь, всё будет на своих местах.

Под контролем. Сдержанно. Приглушённо.

Но она не возвращается. И я всё так же не двигаюсь.

Люси была права — во всём.

Я всегда занижаю ожидания, чтобы избежать удара в сердце. Держу дистанцию от всего, что способно пробить мою броню. Но она нашла трещину, проскользнула внутрь и обосновалась в самых укромных уголках моего сердца. Разрушила все мои планы одной лишь улыбкой.

А я всё испортил.

Молчанием.

Тем, что подталкивал её к кому-то другому.

Я сидел на этом месте, когда она держала своё сердце на ладонях, а я так и не смог набраться смелости сказать хоть слово. Не лучше того ублюдка, что бросил её в «Утка, утка, гусь». Или того, кто довёл её до слёз. Нет — хуже. Я сказал, что сo мной она в безопасности… и разбил ей сердце.

Провожу рукой по лицу, прижимаю ладони к глазам, пока перед ними не начинают плясать пятна. Нужно ещё чуть-чуть. Ещё минута — и я пойму, что делать.

Но озарение не приходит. Я всё так же потерян.

Колеблюсь, потом тянусь к телефону и набираю номер.

Он отвечает на втором гудке.

— Эйден? — голос хриплый от сна, на фоне шуршит простыня. Слышится щелчок прикроватной лампы. — Всё в порядке?

Я косо гляжу на часы над дверью. Чёрт. Уже за полночь. Значит, я просидел здесь дольше, чем думал.

— Прости, — хриплю, чувствуя неловкость. — Всё нормально. Позвоню завтра.

— Нет-нет, всё в порядке. Я проснулся.

На заднем плане приглушённо звучит мамин голос. Она спрашивает, кто звонит. Папа тихо шикает и, судя по шагам, выходит в коридор, обходя скрипучие доски, которые я помню с подростковых лет, когда крался мимо, стараясь её не разбудить.

— Я здесь, — вздыхает он, и я представляю, как он опускается на широкое сиденье у окна на западной стороне дома.

За стеклом — старый дуб, его ветви скребут по раме. Когда-то я забирался к нему на колени ночью, и он, перебирая мои волосы, говорил, что дерево — мой защитник, обнимающий дом и оберегающий нас.

На том конце провода он глушит зевок.

— Что случилось, сын? Не спится?

— Я всё ещё на станции.

— Тебя подвезти? — слышу шорох ткани. Представляю, как он ищет тапки, и невольно улыбаюсь.

— Нет, пап, не надо, — хотя машины у меня нет, а Джексон был тем, кто привёз меня сюда.

Проблема для будущего меня. Ещё одна.

— Я… — выдыхаю. — Я мог поехать в ту поездку.

Слова вырываются внезапно, словно мяч, брошенный прямо из глубины — между разумом и сердцем. Приятно хотя бы в чём-то быть честным.

— Что? — переспрашивает он.

— В Акейдию, — уточняю, прочищая горло. — Я мог. Сказал маме, что не смогу — из-за работы.

— Я знаю, что ты занят на станции, — медленно отвечает он. — Но это нормально. Может, в следующий раз. Я уговариваю маму поехать в тур по дендрариям. Мы можем вернуться.

— Я вовсе не был занят. Мог найти замену. Даже не попытался. Я мог — я должен был поехать.

Дыхание сбивается, горло сжимается. Папа молчит, давая мне пространство распутать собственные узлы.

— Я знаю, я всё время так делаю… — глотаю воздух. — Придумываю оправдания, когда вы зовёте меня. Пропускаю семейные ужины… иногда даже не отвечаю на сообщения.

— Эйден…

— Так проще. Я сам себе внушил, что если буду любить вас меньше… если буду меньше любить маму, то будет не так больно… если придётся потерять её. — Слова рвутся наружу, я давлюсь ими. — Поэтому я держался в стороне, надеясь, что это поможет.

Три диагноза рака за десять лет — и я так и не понял, как с этим жить. Поэтому просто решил… не жить этим. Прятал голову в песок, избегал всего, что могло бы зацепить меня за живое. Так было легче дышать.

— Не понимаю, как ты справляешься, — продолжаю, — как можешь любить её так сильно, когда… — Останавливаюсь, прижимая губы, чтобы они не дрожали. — Я ведь слышал, как ты плакал по ночам. Ты разваливался на части, а я… я боялся развалиться вместе с тобой. Хотел быть сильным, а в итоге только всё испортил.

Тяжёлый выдох отзывается в трубке.

— О, Эйден… мой мальчик.

— Это не сработало, — выдавливаю, упирая костяшки пальцев в лоб. — Или перестало работать, если вообще когда-то помогало. Я не знаю, как это исправить.

— Что ты хочешь исправить?

— Себя, — выдыхаю сквозь зубы. — Исправить себя.

Эту часть, что живёт только на расстоянии. Что боится приблизиться, потому что страшно привязаться. Я потянулся к Люси слишком жадно — и теперь не знаю, как выключить это чувство. Пытался, но не смог. Не могу. Не знаю, как стать тем, кто ей нужен.

— Эйден, — вздыхает он, — ты не сломан.

— Чувствую себя сломанным, — тру грудь. — До боли.

— Думаю, ты просто ранен, — в его голосе мягкость, и в голове возникает образ дуба, обнимающего меня ветвями. — Ты был слишком молод, когда всё началось впервые. Иногда я боюсь, что мы слишком многого от тебя хотели.

Я моргаю, глядя на брошенные на стол наушники. На пустое место рядом, где должна быть Люси.

— Вы ничего у меня не просили.

Помню, как умолял его дать мне хоть что-то — задачу, список дел. Он сунул мне лопату и велел пересадить лаванду в саду. Лучшая идея, на которую мы тогда были способны. Но и это не помогло. Маму это не спасло.

— Ты повзрослел слишком рано, сын. Больше времени проводил в больницах, чем с друзьями. Рак отнял у мамы многое… но и у тебя тоже. Это нормально, что тебе нужно с этим разобраться.

— Как ты это делаешь? — хриплю. — Как любишь её, когда страшно?

Папа хрипло смеётся:

— А это никогда и не было выбором, Эйден. Я всегда любил твою маму. И ни за что не смог бы разлюбить, даже после всего. Наоборот — это только ценнее. Понимать, как всё временно. Как всё дорого. Любовь — это не всегда солнце и ромашки. Иногда — это больничные палаты и выбритая голова. Но я бы не променял ни дня. Потому что всё это — с ней.

— Ты смелее меня.

— Нет, просто у меня больше практики, — отвечает он усмехаясь. — Я не думаю, что тебя нужно чинить, Эйден. Нужно просто кое-что проработать.

— Как? — шепчу.

— Ну… — я почти уже вижу его улыбку в полумраке. — Вот что мы сделаем. Ты и я будем разговаривать. Чаще, чем раз в месяц. И не среди ночи, когда твой старик спит.

Он делает паузу, и я фыркаю сквозь слёзы.

— Ты будешь отвечать на звонки мамы. Писать в общий чат. Приходить на воскресные ужины. Ходить с нами на бейсбол. Вернёшься к терапевту — я знаю, что ты бросил. Будешь просить о помощи, когда она нужна. И научишься любить без страха. Понял? Не торопясь. С работой над собой.

Что-то привлекает мой взгляд на другом конце стола. Тянусь вперёд и нахожу один из крошечных бумажных самолётиков Люси, наполовину спрятанный под клубком проводов. Тот самый — сложенный из обёртки шоколадной мятной конфеты, который она метнула прямо в моё сердце. Провожу большим пальцем по сгибу, разворачиваю до плоского листка, а затем медленно, шаг за шагом, возвращаю ему прежнюю форму.

— А если я всё испорчу? — спрашиваю. — Если сделаю что-то не так?

— Тогда попробуешь снова, — отвечает отец. — Пробуешь, пока не найдёшь верный путь.

Сердце глухо стучит в груди — прямо под пустым брелоком, который я ношу с шестнадцати лет. Где-то в глубине памяти всплывает тихий шёпот старого разговора.

«Я не хочу “правильного”».

Люси всегда хотела настоящего.

— Что на тебя нашло? — в голосе отца ленивое любопытство, спрятанное под усталой усмешкой. — Не та ли это женщина, которую ты сегодня пытался свести с кем-то другим?

— Ты слышал?

— Мальчик мой, это слышало всё Восточное побережье, — он выдерживает паузу. — Не самый блестящий ход.

Да, я облажался. И не только тем, что промолчал, — я подтолкнул её к человеку, который не я. Соврал в лицо, ранил, и всё ради того, чтобы оградить себя. Она подошла слишком близко, а я струсил. Всё до банальности просто. Я был эгоистом.

Чешу затылок, вытягиваю ноги:

— Если я скажу, что речь о Люси, ты устроишь допрос с пристрастием?

— Это моё право как отца, — его голос теплеет. — Вот он, момент, Эйден. Момент, когда ты пробуешь.

Поднимаю маленький самолётик и запускаю его в воздух.

— Ладно. Да. Это про неё.

Отец одобрительно гудит:

— Ну, расскажи, что произошло.

И впервые за очень долгое время я рассказываю всё.

* * *

Субботу провожу, медленно расползаясь на диване в старых спортивных штанах, с коробкой китайской лапши на груди. Подушки валяются на полу; я смотрю «Храм судьбы⁷⁴» от начала до конца, а когда титры бегут, запускаю фильм снова. Люси — на краю всех моих мыслей: тонкий аромат её лосьона в подушках, на которых я раскинулся звездой; резинка для волос, оставленная в студии, теперь болтается у меня на запястье.

Думаю, чем она занимается.

Надеюсь, думает обо мне.

Надеюсь, я ещё не успел всё испортить окончательно.

В воскресенье просыпаюсь в неприлично ранний час, натягиваю кроссовки и тащу своё ватное тело к дому Джексона Кларка. Падаю на его ступени и, пока жду, наблюдаю, как два голубя дерутся за корочку пиццы прямо посреди булыжной улицы. Пытаюсь сложить сонные мысли в нечто осмысленное… и в итоге, когда он открывает дверь, выдыхаю:

— Что, чёрт возьми, на тебе надето?

Джексон даже не смотрит на меня — поправляет носки, подтягивает ремни… этого… рюкзака с трубочкой.

— Это фляга-гидратор, — говорит он и отпивает глоток. — Чтобы пить на бегу.

Щурюсь от утреннего света:

— Знаешь, вообще-то есть бутылки.

— А ещё есть портативные, «свободные руки».

— Выглядит…

— Не заканчивай, Эйден. Я знаю, что ты собираешься сказать.

Он без улыбки заканчивает предбеговые ритуалы. На ремне фляги вижу радужную наклейку — наверняка работа одной из его сестёр. И вдруг понимаю, как давно не спрашивал о них. Как давно вообще не интересовался его жизнью.

Люси — не единственная, к кому я был несправедлив, застряв в собственном пузыре. Сегодня я пришёл, чтобы это исправить. Мой тур извинений имени Эйдена Валена.

— И зачем ты заслоняешь мой порог? — Джексон проверяет замок и сбегает по ступеням. Я всё ещё не поднялся. — Думал, ты из берлоги не вылезаешь до полудня.

— Ты же по утрам бегаешь.

— Ага. И? Это ещё не объясняет, что ты тут делаешь.

— Думал, присоединюсь.

Он прищуривается с подозрением:

— Ты ведь не бегаешь.

— Плаваю пять раз в неделю, тягать железо не забываю. Когда нервничаю, наматываю круги по парковке у «101.6 ЛАЙТ FM». Так что справлюсь.

Он молчит ещё минуту, сжав губы. Я даю ему рассмотреть — вдруг увидит во мне хоть что-то хорошее.

— Ладно, — кивает наконец.

И тут же уходит вперёд:

— Пошли.

* * *

Как выясняется, бодрая ходьба и пятимильный бег по парку — вещи совершенно разные.

Джексон не щадит меня: бежит ровно, как машина, а я задыхаюсь позади. На втором круге вокруг пагоды в центре парка цепляюсь ногой за коробку из-под курицы Royal Farms и кувыркаюсь с дорожки в траву.

Подниматься не спешу. Лежу, уставившись в качающиеся ветви. В поле зрения появляется Джексон — соломинка от фляги в уголке рта, мокрые волосы откинуты назад. Ни капли усталости, гад.

— Что ты делаешь? — хмурится он.

— Споткнулся о коробку, — указываю на злосчастную тару. — Ну кто так бросает еду на тротуар?

— Я не о коробке. Что ты здесь вообще делаешь?

— Не знаю. Шёл за тобой.

Боже. Я не чувствую ног. Или рук. Пот стекает по спине, и, кажется, я останусь тут жить. Может, к Рождеству меня украсят гирляндами, как пагоду.

— Ты ведь ненавидишь утро. Ненавидишь бег. И людей особо не жалуешь. Так что, что ты тут делаешь? — не отстаёт он.

— Может, пора делать то, что я не люблю, — сиплю я. — Пора перестать быть мудаком всё время.

— Не всё время, — возражает он.

— Большую часть.

— Иногда, — уточняет он и, вздохнув, протягивает руку.

Скрипя суставами, поднимаюсь. Он стряхивает с плеча лист.

— И что тебя на философию потянуло?

— Люси, — отвечаю честно. Сил юлить нет, да и скучаю слишком сильно. — Она меня расколола, Джекки. Я хочу стать лучше.

— И утренний бег — это твой способ?

— Да. И ещё… я был не лучшим другом тебе. Это — моё извинение. И… — сглатываю. — Я надеялся, ты поможешь придумать план.

Джексон прикладывает пальцы к моему пульсу. Отмахиваюсь.

— Хотел убедиться, что ты жив, — ухмыляется он. — Ты же только что сам попросил моей помощи.

— Пытаюсь быть лучше, — бурчу.

Лучшая версия меня, конечно, не хотела бы зарядить другу в челюсть… но ох, как хочется. Он, кажется, это понимает, потому что улыбается шире.

— Помочь тебе вернуть Люси?

— Очевидно.

— Отлично. Купи мне краффин, и всё обсудим.

— Ты и твой чёртов краффин, — ворчу я.

Он уходит вперёд, а я тяжело вздыхаю и ковыляю за ним.

НЕОТПРАВЛЕННЫЕ СМС ОТ ЭЙДЕНА ВАЛЕНА К ЛЮСИ СТОУН

Эйден: «Я всё жду, что ты войдёшь в дверь… хотя не дал тебе ни единой причины».

Эйден: «Ты пробовала пиццу с ананасом из „Пиццы от Мэттью“ на Бродвее?»

Эйден: «Не могу перестать думать о тебе».

Эйден: «Чёрт, Люси… Кажется, я мог бы позволить себе полюбить тебя тоже».

Глава 31

Люси

— Слушала вчера «Струны сердца»?

Эта неделя проходит под этим вопросом, и мой ответ неизменно один и тот же.

— Нет, — отвечаю я, не отрываясь от списка запчастей, над которым работаю. — Не слушала.

Хотя на прощание я пообещала Эйдену, что включу его передачу, так и не сделала этого. Не хочу слышать его спокойный, обаятельный голос, пока сама шляюсь по дому в пижамных штанах, надетых наизнанку, и грызу хлопья прямо из коробки, словно какой-то дворовый енот.

В начале недели Колин заехал в мастерскую за Рози. Под мышкой у него снова оказался букет роз.

— Чтобы в этот раз не возникло недопониманий, — сказал он с надеждой в голосе.

Судя по его лицу, моя реакция всё выдала: он тут же нахмурился и тихо выдохнул что-то вроде «а-а… понятно».

— Это из-за парня с радио, да? — осторожно уточнил он.

— Да, — тихо призналась я.

Из-за того самого парня с радио, который уже неделю не написал ни слова и не позвонил. Абсолютная тишина в эфире. И я изо всех сил стараюсь не позволить этому нанести мне ещё большую рану, чем уже зияет у меня в груди.

Он по-прежнему ведёт своё шоу. Каждый вечер. Майя, Грейсон, Матео и Пэтти наверняка слушают, но хотя бы делают вид, что нет.

А вот Харви и не пытается изображать такт. Он наваливается на перегородку между моим рабочим местом и постом Анджело, перекатывая во рту зубочистку. Сегодня его очередь выбирать музыку, и в мастерской гремит саундтрек к «Бриджертонам⁷⁵». Струнная версия Dancing on My Own⁷⁶ на удивление умиротворяет, хотя в моём настроении звучит чересчур уместно.

— Почему нет? — спрашивает он.

— Что — «почему нет»?

— Почему не слушаешь «Струны сердца»?

Я поднимаю взгляд.

— Потому что не хочу.

Никто, кроме моей семьи и Эйдена, не знает, почему я больше не появляюсь в эфире в роли соведущей. Для остальных всё выглядит так, будто я просто ушла в закат навстречу собственной истории любви. Иногда я почти убеждаю себя, что мы с Эйденом были лишь слишком ярким сном. Но стоит задуматься, чем он сейчас занят, — и я вспоминаю, что успела влюбиться в этого упрямого идиота.

Теперь ход за ним. Мяч давно на его половине. И я не собираюсь мучить себя, ожидая, когда он сделает первый шаг. Просто буду цепляться за эту глупую надежду, зачерпывая хлопья горстями и утопая в работе.

— Тебе стоит, — заявляет Харви.

При моём пустом взгляде он вытаскивает зубочистку и ухмыляется:

— Послушать «Струны сердца».

— Нет, спасибо.

— Правда, Лу, — он делает глаза, как кот из «Шрека». — Тебе надо.

Я возвращаюсь к бумажке.

— Мне и так хорошо.

— Люси, тебе надо…

— Всё ещё возишься с «Ауди»? — влезает Дэн, оттесняя Харви. Он выхватывает у меня планшет и хмурится. — Это же «Тойота».

Я выдёргиваю планшет обратно.

— Верно. «Ауди» уже готова, я заканчиваю «Тойоту».

Над головой раздаётся тихий шёпот и лёгкий шлепок по затылку — похоже, полотенцем, перепачканным в масле.

— Что случилось? — откладываю планшет. — «Тойота» Харви?

— Нет, — отвечает Дэн, метнув на Харви взгляд с предупреждением.

Тот что-то бурчит, вроде «хотел как лучше».

Дэн вздыхает, трет переносицу:

— Никто тебя об этом не просил.

— Про «Тойоту»? Если нужно, могу перекинуть машину другому…

— Речь не об этом, — перебивает он. — Я волнуюсь за тебя.

— С чего вдруг?

Анджело выкатывается из-под джипа.

— Ты выглядишь так, будто у тебя отняли галактобуреко⁷⁷.

— Галакто-что?

— Неважно, — моргает он из-под кустистых белых бровей. — Ты грустная.

— Да, — вставляет Харви, нарочито выпячивая губу. — А когда ты грустная, мы тоже грустим.

— Я не грустная, — возражаю я.

Просто застряла. Между тем, что хочу, и тем, чего жду. Работа спасает от лишних мыслей — и это именно то, что мне нужно.

— Не переживайте.

— C «Ауди» было шесть дней работы, — замечает Дэн. — Ты сделала за сутки.

— У нас с зимы остались запчасти с той «Ауди», что чинил Анджело. — Морщусь. — Кто вообще ей шесть дней ставил?

— Парни из «Фед Хилл».

— Почему мы вообще равняемся на этих парней? — поднимаюсь, отряхиваю комбинезон.

Рука цепляется за молнию — и тут же вспоминаю Эйдена. Тот день в эвакуаторе, когда коробка с пиццей впивалась мне в рёбра… Мозг снова и снова прокручивает «лучшие моменты» Эйдена Валена, а сердце бьётся в такт этим воспоминаниям. Это как споткнуться во сне — падение, а потом резкий рывок, и ты уже наяву. Стоит подумать об Эйдене — и меня снова бросает в это свободное падение, пока реальность не возвращает на место.

Я крепко зажмуриваюсь, выдыхаю сквозь зубы. Открываю глаза — и встречаюсь с одинаково озабоченными взглядами Харви и Дэна. Анджело тоже выкатывается ближе, чтобы добавить свой.

— Как говорит моя мама…

— Пощади, — машу рукой. — Сегодня без греческих пословиц. Я в порядке.

— Что-то ты зеленоватая, Лу, — прищуривается Харви.

— Я в порядке, — повторяю я.

И правда. Главное — двигаться вперёд маленькими шагами: эта машина, потом следующая, потом ещё одна. Хотелось бы так же легко заглянуть внутрь себя, подтянуть гайки и снова зазвучать ровно, как мотор.

В итоге Харви, Дэн и Анджело выстраиваются передо мной, словно тройка дознавателей.

— Ладно, — Дэн снимает кепку, проводит пальцами по волосам. — У меня для тебя задание.

— Отлично. — Хлопаю в ладоши. — Обожаю задания.

Он достаёт из заднего кармана ключи и бросает мне.

— Отвези машину Эйдена на станцию.

Я едва не швыряю их обратно.

— Что? Нет. Зачем?

Харви издаёт странный звук, пытаясь замаскировать его под кашель. Дэн снова сверлит его взглядом.

— Потому что машина готова, а я обещал доставить её туда.

— Ты говорил с ним? — каждое слово режет, как бумага.

Он ведёт шоу. Он общается с Дэном. Но не со мной.

Моя несгибаемая надежда начинает сдавать.

— Я говорил с Мэгги, — поправляется Дэн.

По его тону понятно, что он осознаёт, насколько это важно. Я облегчённо выдыхаю.

— Он в документах указал номер станции как лучший способ связи. Она подняла трубку. Я сказал, что мы привезём машину туда.

Я опускаю взгляд на ключи. На брелоке — открывалка для бутылок в виде клешни краба, металл на верхнем краю потёрт от большого пальца. Провожу по нему своим — и тяжело выдыхаю.

— И обязательно, чтобы это сделала я?

— У Анджело клиент.

— А Харви?

— У него свидание с Шейлой, — вставляет Харви, снова с зубочисткой во рту.

И умоляюще смотрит на меня:

— Пожалуйста, не сорви мне свидание с Шейлой.

Я выдыхаю сквозь сжатые губы. Шейла — миниатюрная, но грозная женщина, готовящая лучший картофельный салат в моей жизни. Риск столкнуться с Эйденом бледнеет на фоне угрозы разочарованной Шейлы. Я сжимаю ключи так, что металл впивается в ладонь.

— А твоя отмазка, Дэн?

— Нет отмазки. — Он чуть улыбается. — Я поеду следом. Чтобы ты не осталась без машины.

Я качаюсь с носка на пятку, глядя то на «Бронко» в углу, то на него.

— Ты будешь прямо за мной?

Его взгляд теплеет.

— Прямо за тобой.

* * *

Дэн, как всегда, врёт.

Он даже не думает идти за мной — сомневаюсь, что сделал хоть пару шагов в сторону своей машины.

Я выезжаю из сервиса на машине Эйдена Валентайна, и «Тойоты» Дэна нигде не видно. Еду на пять миль ниже разрешённой скорости, давая ему шанс догнать, но сзади уже возмущённо сигналит парень на квадроцикле. Приходится смириться со своей судьбой.

Ну и ладно. Вызову такси, когда приеду. Отдам Эйдену ключи, мило улыбнусь, будто его молчание не сидело у меня в голове всю неделю, и уйду. Буду взрослой, уравновешенной, разумной женщиной.

Но сохранять это настроение сложно, сидя в кабине его «Бронко» и утопая в запахе, в котором весь — он.

Здесь пахнет так, будто он обнял меня: свежей мятной жевательной резинкой, которую он держит в карманах толстовок, и дорогим кофе, который он любит. Я вдыхаю этот запах и выдыхаю вместе с ним сдавленную боль.

К воротам парковки подъезжаю уже с неприятным узлом в животе. Тянусь к чёрному боксу с мигающим красным огоньком — и тихо ругаюсь. Карточка доступа осталась на столе у Мэгги… вместе с остатками моей решимости, похоже.

Быстро осматриваю панель. В машине Эйдена, кроме смятого меню пиццерии и старого пропуска для платных дорог в подстаканнике, ничего нет. Карточки тоже.

— Ну конечно, — бурчу, наклоняясь к бардачку. Открываю — и половина содержимого вываливается мне на колени: пара наушников, сложенный лист бумаги, руководство пользователя, недоеденный пакетик шоколадных мятных конфет. Пихаю всё обратно, но взгляд цепляется за изношенный лист с небрежным, но узнаваемым почерком.

Любопытство побеждает. Разворачиваю лист на коленях.

Шоколадные мятные конфеты

Ромашки

Газировка из автомата

Кокосовый бальзам для губ

Рождественское печенье — рассыпчатое

Жёлтые «Старберсты»

Розовые «Старберсты»

Сливки для кофе в оранжевой бутылке

Читаю один раз. Потом второй. Это список… моих любимых мелочей. И тех, о которых я рассказывала в эфире, и тех, что он, должно быть, заметил сам.

Ворота распахиваются. Сердце начинает биться быстрее. Торопливо складываю листок, прячу его обратно и еду дальше, будто в тумане. Даже не сразу замечаю Мэгги у входа, сложившую руки на груди. Глушу мотор, а она уже идёт ко мне, каблуки чётко отбивают ритм по асфальту.

— Где ты была? — спрашивает она, едва я выхожу из-за руля.

Закрывает дверь, берёт меня под локоть и тащит к зданию.

— На работе? — я пытаюсь поспеть за её шагом. — Дэн попросил отвезти машину Эйдена. Что вообще происходит?

Дверь за нами захлопывается, и я бросаю на неё последний полный тоски взгляд.

— Эйдена нет, — говорит Мэгги, её каблуки звонко щёлкают по плитке. — И время шесть ноль восемь.

— Он… — я задеваю плечом дверь в коридор, пока она проталкивает нас внутрь. — Он в порядке?

— Всё нормально. Что-то про птицу и водосток на крыше…

— Что?

— …и потом он забыл, что у него нет машины, и Джексон уже восемь минут ведёт эфир один. — Она смотрит на часы и морщится. — Уже десять. Нужно, чтобы ты вышла к микрофону, пока Эйден не приедет.

— Что? Нет. Я больше не веду шоу.

Мы останавливаемся перед студией. Сквозь стекло вижу Джексона: он жестикулирует, глаза панически расширены.

«Спаси», — беззвучно шевелятся его губы.

— Он уже пять минут рассказывает про вулканическую молнию. Мы живём в Мэриленде, Люси. Здесь нет вулканов.

— Ох, чёрт.

— Иди, — Мэгги мягко толкает меня, хотя видно, что ей хочется вдавить меня в спину ладонью.

Я никогда не видела её взъерошенной, а сейчас она явно на грани.

— Пожалуйста.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Только ты можешь нас выручить.

— Но о чём мне говорить? У Эйдена всегда есть план шоу.

— Говори о чём хочешь. Только не о вулканической молнии.

Джексон выдыхает с облегчением, едва я вхожу. Разворачивается в кресле Эйдена и машет мне обеими руками:

— Люси здесь! Слава богу, Люси здесь. Всё, друзья, больше никакой погоды. — Его смех звучит почти истерично. — Люси здесь.

— Да, я здесь, — хлопаю его по плечу и опускаюсь в своё кресло.

Оно стоит на месте, словно меня тут не было всего неделю. Даже моя украденная кружка для ручек — та самая пластиковая с логотипом «Ориолс» из комнаты отдыха — всё ещё на месте.

И почему-то это греет.

Натягиваю запасные наушники. Мир за пределами студии глушится, и я снова чувствую связь — только я и город за стеной эфира. Часть тревоги уходит.

— Всем привет. Давненько не слышала вас.

Джексон наклоняется вперёд, утыкается лбом в стол — его поза излучает облегчение.

— Спасибо, что выручила, Люси.

— Пустяки, — улыбаюсь я. — Надеюсь, останусь тут всего пару минут, пока Эйден… — запинаюсь и быстро исправляюсь, — пока Эйден не вернётся. Мэгги сказала что-то про птицу в водостоке?

Джексон щурится:

— Она так сказала?

— Птица? Похоже, у него была какая-то проблема с птицей на крыше.

— Не знаю ни про каких птиц, — он бросает взгляд куда-то за мою спину.

Я оборачиваюсь — Мэгги меняет истеричную жестикуляцию на безмятежную улыбку. Либо меня разыгрывают, либо недосып даёт о себе знать.

— Ах да, — тянет Джексон, — проблема с птицей. Конечно. Ну что, примем пару звонков?

Что-то явно не сходится. Слишком много людей уверенно говорят слишком разные вещи. Какой-то кусок пазла ускользает.

— Давай, — соглашаюсь я, наблюдая за ним краем глаза.

Он что-то шепчет себе под нос и берёт следующий звонок:

— Вы в эфире «Струн сердца» с Люси и…

— О боже! — визжит женский голос так, что я пригибаюсь в кресле. — Я ждала тебя вечность! Девочка! Куда ты пропала? Зачем ушла со шоу? Там же только всё самое интересное начиналось! Вы с Эйденом — просто лучшая пар…

Линия обрывается.

— Ой, — Джексон убирает руку с клавиатуры. — Похоже, связь прервалась.

Я смотрю на его большой палец возле кнопки «Сбросить»:

— Прервалась, да?

— Прервалась, — повторяет он и проводит двумя дрожащими пальцами от виска к середине лба. Очки съезжают на нос. — Давай попробуем ещё.

Он нажимает кнопку, и я уже готовлюсь к новому визгу, но в динамиках звучит знакомый голос:

— Мам?

Я мгновенно выпрямляюсь, прижимаю ладони к наушникам, будто так смогу стать ближе:

— Майя?

— Мам! Привет!

— Привет, — отвечаю сухо. — Ты же должна делать домашку по биологии, а не звонить на радио. Я ведь заблокировала этот номер у тебя в телефоне.

— Не волнуйся. Это под присмотром. Папа сидит рядом.

Вдалеке слышится приглушённый голос Грейсона, и я немного расслабляюсь.

— Всё хорошо. Как ты?

— Я… — бросаю взгляд на Джексона.

Он почти полностью отвернулся, лицо скрыто. Секреты, секреты.

— Я запуталась.

— Догадывалась, — усмехается она. — Сегодня вообще день странностей, правда?

Джексон чуть не захлёбывается воздухом и отворачивается ещё сильнее. Под давлением он явно не боец.

— Можно и так сказать.

— Думаю, это всё из-за планетарного выравнивания. Папа утром в машине об этом говорил.

— Конечно, — я прищуриваюсь. — Наверняка в этом причина. Но зачем ты звонишь в эфир?

— Мне нужен совет. — Она на мгновение замолкает. — Понятия не имела, что ты будешь там. Вот это совпадение.

— Ну да, — на заднем плане раздаётся смешок Грейсона Харриса. — И в чём же вопрос?

— У моего друга неприятности.

— Какие именно?

— Пусть он сам расскажет. Но сначала хочу тебе кое-что сказать.

— Что именно?

— Я люблю тебя.

Сердце будто распахивается и становится в три раза больше.

— И я тебя люблю.

— Хорошо. Запомни это. Держи в голове. А теперь передаю трубку другу. Пока!

В динамике потрескивает статика. Майя кому-то отдаёт телефон. Я различаю приглушённые голоса, хлопок дверцы машины, шаги по асфальту. Лёгкие сжимаются, сердце сбивается с ритма. Оно узнаёт этот звук раньше, чем разум успевает осознать.

— Привет, — хрипловато говорит Эйден Валентайн, и по коже пробегает рой мурашек.

Кажется, он сидит рядом, наши колени соприкасаются, а на кухне тихо булькает кофе. Будто ничего не изменилось — хотя изменилось всё. Он прочищает горло, и я мгновенно представляю его: ладонь на затылке, взгляд чуть в сторону.

— Давний слушатель, первый раз в эфире, — произносит он с той самой улыбкой в голосе, которая скручивает слова, как и его настоящая улыбка. — Хотел бы попросить совета.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Пожелай мне удачи, Балтимор».

Глава 32

Люси

В голове вихрем проносятся вопросы.

Совет… о чём?

Почему он с Майей? Он специально позвонил в своё же радио? Он ударился головой? У него в желобе поселился голубь? Почему он не звонил?

Я вдыхаю глубже и произношу только:

— Чем могу помочь?

На том конце — тихий, довольный или, может быть, облегчённый вздох.

— Ну… — тянет он.

Пауза кажется бесконечной. Жаль, что я не взяла из его машины шоколадные мятные конфеты… или ту смятую, выцветшую бумажку со списком моих любимых вещей — доказательство, что он помнит обо мне.

Наконец Эйден резко выдыхает:

— Это же «Струны сердца», да?

— В теории.

— Тогда у меня вопрос про романтику.

— Хорошо… — осторожно тяну я.

— Каково это — влюбиться?

— Что? — слова обрушиваются, как ушат ледяной воды.

Рядом скрипит кресло Джексона Кларка — он явно насторожился.

— Есть одна женщина, — начинает Эйден, но запинается. — Ты когда-нибудь просыпалась с сердцем, бьющимся в бешеном ритме, и не понимала, почему? Будто во сне было что-то важное, но образ ускользнул… — он раздражённо выдыхает. — Чёрт, я всё говорю не так.

— Попробуй ещё раз.

— Попробую.

Моё сердце перестаёт биться галопом, в груди расползается тепло. Я просила его дать мне причину — и похоже, он пытается её дать.

— Всю жизнь, — продолжает он тихо, словно говорит: «Слушай внимательно», — я старался не чувствовать. Чувства почти всегда оборачивались болью, а я больше не хотел болеть. Постепенно это стало привычкой. Я перестал верить в хорошие вещи. Перестал верить вообще.

Я сглатываю, в горле сухо. Перед глазами — мальчишка с растрёпанными волосами в больничном коридоре, пальцы, сжимающие пустое кольцо-брелок. Эйден не перестал верить в хорошее — он просто забыл, как это делается.

— И я надеюсь… — голос дрожит, а надежда всегда была для него тяжёлой. — Я надеюсь, что ты сможешь мне помочь.

— С чем?

— Скажи мне, каково это — влюбиться.

— Не уверена, что я компетентна…

— Наоборот, — в голосе теплеет улыбка.

Я будто ощущаю его палец под своим подбородком, разворачивающий моё лицо к нему.

— Компетентна только ты.

— Почему?

— Узнаешь.

— Хорошо, — шепчу я, решаясь довериться. — Что ты чувствуешь прямо сейчас?

— Для начала — ем пиццу с ананасом.

Смех вырывается слишком быстро и остро, почти болезненно.

— Пицца с ананасом — это прекрасно. Тут нечего бояться.

— А кто сказал, что я боюсь? — лениво парирует он.

— Отмечено, — смеюсь снова, даётся легко, как дуть мыльные пузыри. — Что ещё?

— Я думаю о ней всё время. Интересуюсь, чем она занята. Ношу на запястье резинку для волос, которую украл у неё. Она об этом не знает, — добавляет он, и надежда во мне вспыхивает, как солнечная вспышка.

— Ты держишь список её любимых вещей в бардачке?

— Да. Чтобы не забыть.

— Что ещё?

— Когда она смеётся — это всем телом. Я никогда такого не видел. Она сжимает руки, будто удерживает своё счастье, и не боится ухватить его. — Он выдыхает, и на фоне слышится хруст шагов по асфальту. Он явно ходит взад-вперёд. — Я хочу быть тем, кто достоин этого смеха. Кто его заслуживает.

— Это не про «заслужить», — голос срывается. — Если кто-то тебе что-то отдаёт, значит, оно твоё. Тут нечего зарабатывать.

— Подожди, у меня ещё пара пунктов.

— Хорошо.

— Она говорила, что больше не хочет довольствоваться малым. А я, похоже, всю жизнь именно этим и занимался. Ломал всё на части, потому что так проще. И с ней делал то же — брал крошки, боялся отпустить тормоза. А теперь хочу… хочу целовать её на людях. Держать за руку. Есть у неё дома панкейки по воскресеньям. Помогать шить костюмы для косплеев на Индиану Джонса. Хочу, чтобы её люди стали моими.

Глаза жгёт, слёзы катятся по щекам. Никто раньше не хотел меня целиком — и меня, и Майю, и мою маленькую семью, собранную по кусочкам.

Я должна его увидеть. Должна.

— Так как ты думаешь? — он впервые звучит растерянно и робко, будто обнажил сердце. — Это и есть любовь?

Я пропускаю вопрос мимо. Не хочу отвечать в эфире.

— Где ты?

* * *

…Он стоит на задней стоянке, телефон наполовину поднят к уху, взгляд прикован к двери. Я вылетаю через неё, как ураган, и его лицо меняется — в нём явственное облегчение. Словно он и сам не был уверен, захочу ли я его видеть. Словно всё это время делал ставку вслепую.

Я не обращаю внимания на машину в дальнем углу, где к стеклу пассажирского окна прижато знакомое маленькое лицо, и иду прямо к нему — пока носки моих ботинок не упираются в его.

Он слегка наклоняет голову, чтобы удержать мой взгляд. В руках всё ещё зажат телефон, словно он намерен продолжить разговор, хотя я положила трубку секунд тридцать назад. Но этот разговор — только для нас двоих. Для никого больше.

— Ты серьёзно? — спрашиваю я.

Он кивает:

— Каждое слово. — Наконец убирает телефон в задний карман, и я замечаю на его запястье свою резинку для волос. Сердце сбивается с ритма. — Хотя… может, чуть-чуть я всё же соврал. Ответ на свой вопрос я уже знаю.

— Да?

— Да, — в уголках его глаз вспыхивает озорство.

Он поднимает руку, кончиками пальцев скользит по моей щеке, затем обхватывает затылок, большим пальцем касаясь ямки под ухом. Держит так, что я не могу отвести взгляда.

— Я знаю, что значит влюбляться… потому что уже давно влюбился в тебя.

Воздух вырывается из груди рваным выдохом. Его палец снова скользит от ямки под ухом к моей щеке, на этот раз собирая слезу. Кажется, я так и не перестала плакать.

— Ты уверен?

— А что это ещё может быть? — тихо, почти благоговейно, с жадной мягкостью в голосе отвечает он. — Прости за эту неделю. Я хотел подобрать правильные слова. Сделать всё как надо.

— Мне не нужны правильные слова. Мне нужны твои. — Я хватаю его за толстовку. — Только не заставляй меня ждать снова. Говори, что чувствуешь, даже если это будет несовершенно.

— Хорошо, — шепчет он, словно накладывая пластырь на все наши раны. Его дыхание дрожит в тихом смешке. — Ты всегда была смелее меня.

— Ты позвонил на радио.

— Ты начала первой, — его голос понижается. — Вот я и подумал: стоит закончить так же, как начали.

— Мы заканчиваем? — в горле предательски щемит.

Его улыбка появляется медленно — сначала в глазах, потом на губах, словно закат окрашивает всё вокруг золотом.

— Совсем нет, Люси.

Желание поцеловать его остро, как толчок в спину. Невидимая нить между его грудью и моей натянута до боли.

— И что теперь? — выдыхаю я, прижимаясь носом к впадинке у его шеи.

Он смеётся, крепко обхватывая ладонью мою голову.

— Ну… я надеюсь, что ты тоже меня любишь.

— Люблю, — шмыгаю носом, утонув где-то в глубине его толстовки.

Плевать, что, возможно, оставляю там сопли. Я никогда не думала, что кто-то будет хотеть меня так, как хочет Эйден. Что кто-то сможет видеть, ценить и любить меня. А он — видит. Хочет. Любит.

— Очень люблю.

Он глухо мурлычет, и вибрация его голоса проходит сквозь мою грудь. Пальцы в моих волосах сжимаются крепче.

— Я никогда не позволял себе чувствовать так, — тихо признаётся он. — Я разучился… но теперь буду учиться снова. Буду стараться изо всех сил. Обещаю.

— А я всегда буду рядом.

— Знаю, — шепчет он. Я засовываю руки под его толстовку, ощущаю тепло его тела, а он опускает щёку мне на макушку. — Я так хорошо буду тебя любить, Люси…

Я зажмуриваюсь, пытаясь удержать этот миг. Он далёк от совершенства. Я слышу, как что-то шуршит. В машине, припаркованной в углу, на нас смотрит моя двенадцатилетняя дочь и оба её папы. С юго-запада накатывает весенняя гроза, а мои волосы, наверное, уже превращаются в пушистый хаос от влажности.

Но это мой момент. Со всеми его несовершенствами — мой.

— Можно я тебя поцелую? — тяну его за собой. — Пожалуйста?

Он не отвечает. Его пальцы скользят по моим волосам к затылку, он наклоняется, и губы накрывают мои так, будто ждал этого всё время, что стоял на парковке с телефоном в руке, отсчитывая секунды до нового поцелуя.

Я обвиваю его руками, жадно прижимая к себе. Он меняет угол, и, коснувшись губ, шепчет в них «тише», прежде чем снова поцеловать — глубже, медленнее, влажно и жадно, с тихим стоном, проникая в мой рот. Я таю в его объятиях, прижимая ладони к груди и чувствуя биение сердца, совпадающее с моим.

Где-то за спиной раздаётся протяжный гудок, по стеклу кто-то барабанит кулаком, а из здания доносится радостный крик.

Эйден отстраняется, на его щеках появляется румянец. Он смотрит на меня с нежной улыбкой, которая становится шире с каждой секундой.

— Привет, — шепчет он.

— Привет, — отвечаю в тон.

— Я очень рад, что ты тогда позвонила.

— Вообще-то, звонила не я.

Он закатывает глаза и обнимает меня обеими руками.

— Неважно, — усмехается он.

Я прячу лицо в ямке между его шеей и плечом — в том самом месте, которое мне идеально подходит.

— А я рада, что ты ответил, — улыбаюсь. — «Мистер Шина» будет в восторге.

«Струны сердца»

Джейсон Кларк: «Ну что, Балтимор, она на парковке. Мы смотрим в окно, они разговаривают. Разговаривают. Разговаривают».

Мэгги Лин: «Необязательно повторять по десять раз».

Джейсон Кларк: «Я просто даю оперативную сводку… о боже. Они целуются. Люди, это поцелуй».

Мэгги Лин: «Я так и знала».

Джейсон Кларк: «Ничего ты не знала. Ты думала, он её ненавидит. Это я всё знал».

Мэгги Лин: «Ладно, ты знал».

[Пауза].

Джейсон Кларк: «Вау… они, похоже, серьёзно увлеклись. Его руки…»

Мэгги Лин: «Хватит».

Мэгги Лин: «Спокойной ночи, Балтимор».

Джейсон Кларк: «Просто… вау. Это ведь общественная парковка».

Мэгги Лин: «Спокойной ночи, Балтимор».

Джейсон Кларк: «До встречи в следующем эфире „Струн сердца“ — горячей линии Балтимора о любви».

Эпилог

Эйден

— Как здесь уже может быть так людно? — бормочу я, стоя на крыльце дома Люси и глядя на очередь к «Мошенничеству», растянувшуюся вдоль квартала и исчезающую за углом.

— По воскресеньям у неё краффины — всегда так, — отвечает Майя, устроив подбородок у меня на макушке и обвив руками плечи.

По утрам она предпочитает ездить верхом, потому что категорически отказывается снимать свои тапки в виде динозавра. А я… я слишком мягкотелый, чтобы спорить. Люси называет это моей слепой зоной — с лёгкой, но усталой улыбкой, когда выходит на крыльцо и видит, как Майя цепляется за меня, словно маленькая коала.

— Не ревнуй, — поддеваю я Люси, слегка толкнув её плечом. — Я и тебя так носил.

В памяти вспыхивает морозная февральская ночь — её голые бёдра в моих ладонях, желание такое острое, что почти больно. Люси смотрит на меня снизу вверх, с тайной улыбкой на губах. Я наклоняюсь и целую эту улыбку.

— Фу! — визжит Майя у меня на спине. — Я вообще-то тут стою!

— Тогда закрой глаза, — невнятно бурчит Люси и, отстранившись, поднимает взгляд на дочь, — У тебя ведь остался ключ от чёрного входа?

— Конечно, остался. Сегодня же краффин-день, мам. Я же не дура. — Она щёлкает пятками по моим бокам. — Вперёд, мой верный скакун!

Я лениво смеюсь, а смех Люси обволакивает меня, как шёлковые ленты.

Так проходят наши воскресенья. Я просыпаюсь рядом с Люси, утонувшей в одеялах и прижавшей ухо к моей груди, а мои пальцы запутаны в её волосах. Даже во сне я, видимо, собственник до мозга костей. Чаще всего в комнату врывается длинноногая девчонка, и мы всей гурьбой идём за краффинами. Иногда к нам присоединяется Джексон с сёстрами — тогда девчонки исчезают наверху, болтая об Арагорне, Леголасе и прочих вещах, важных для подростков. А бывает, что остаёмся только мы с Люси, пробираемся в уголок, который Пэтти умудряется держать за нами, как бы много народу не было в «Мошенничестве».

Сегодня мы проталкиваемся сквозь толпу к нашему столику. Майя уже уносится наверх, крича что-то про драконов. Люси провожает её взглядом — с тёплой улыбкой, но с лёгкой тенью грусти в глазах. Я сжимаю её бедро под столом — привычка. Она поворачивается ко мне, и я целую уголок её рта. Просто потому что хочу. Потому что могу. Я так долго этого боялся, что и не понял, как много терял.

Она чуть склоняет голову, предлагая свои губы снова. Я запускаю пальцы в её волосы, притягиваю глубже в угол и целую медленно, жадно, горячо — так, как она любит. Люси отстраняется с довольным мурлыканьем, не открывая глаз. Я провожу большим пальцем по россыпи веснушек под её глазами.

— Тебе, как всегда? — спрашивает она.

— Пожалуйста.

Она уходит к стойке, а я откидываюсь на спинку. До смешного долго я не мог понять, что кафе Пэтти — то самое место, куда Джексон притащил меня в тот день, когда произнёс свою вдохновляющую речь и велел собраться. Как я мог забыть название «Мошенничество»? Наверное, потому что теперь тут пока ещё не было безголовых купидонов.

Я позволяю шуму и запахам кафе обволакивать меня, как тёплому пледу. Позже мы поедем к моим родителям на ужин. Майя и отец исчезнут в саду, вернувшись с розовыми щеками и грязными коленями. Люси будет помогать маме у плиты, а я стану делать вид, что не порчу салат. Они будут смеяться и шептаться, а я постараюсь не выдать, как громко бьётся моё сердце.

Теперь моя жизнь — полная, настоящая, живая.

Люси возвращается, и я обнимаю её за плечи.

— Соскучился, — шепчу в её волосы.

Она косится на меня, пытаясь казаться строгой, но в глазах пляшет тепло:

— Меня не было всего три минуты.

— Я могу соскучиться и за три, — отвечаю я, проводя носом по её уху и позволяя руке на бедре подняться чуть выше. — Я вообще многое успеваю за три минуты.

— О, знаю, — довольно вздыхает она и опускает голову мне на плечо. — Ты стал жутким романтиком, Эйден Валентайн.

— Похоже, да. — Я смотрю на пустой стол. Майя скоро вернётся за своим краффином. Они с Джексоном сроднились на этой почве. — Наш заказ ещё не готов?

— Слишком много народу. Пэтти позовёт, когда всё будет.

— И как она…

Пэтти внезапно выскакивает на стойку, хватается за массивную деревянную балку у кофейного бара и едва не задевает какого-то растрёпанного парня в наушниках.

— Брукс Робинсон! — ревёт она голосом туманного рога. — У меня тут кофе с молоком, чёрный кофе и пять краффинов для Брукса Робинсона!

Люси уже соскальзывает со скамьи. Я кладу ладонь ей на бедро.

— Куда это ты?

— Забрать наш заказ.

— Но ты не Брукс Робинсон.

Щёки у неё слегка розовеют.

— Ну… да. Но это же лучший третий бейсболист в истории. Просто отдаю дань уважения. — Она чмокает меня в губы. — Сейчас вернусь.

Я отпускаю её, и что-то мягко разворачивается у меня под рёбрами. Когда-то я сидел в этом же кафе, и Пэтти выкрикивала имя Брукса Робинсона. А вдруг Люси тогда была здесь? Может, мы прошли друг мимо друга, даже не заметив? Женщина, которая перевернула мою жизнь, аккуратно и терпеливо заштопав все мои дыры и заусеницы, — была так близко…

Передо мной оказывается тарелка с краффинами. Я беру один молча. Сколько же времени мы с Люси кружили вокруг друг друга? Сколько шансов я упустил, прежде чем поднял ту ночную трубку? Она говорила, что хочет магии, и я думал, что мы нашли что-то лучше — настоящее. Но, оказывается, немного магии всё же было. Горсть хлебных крошек, как медные монетки в фонтане, привела меня прямо к ней.

— Что это у тебя за взгляд?

Люси очерчивает пальцем мою щёку, потом тянет за уголок губ. Я прикусываю её палец, и она смеётся.

— О чём ты думаешь?

Я обхватываю её бедро и притягиваю ближе, пока наши грудные клетки не соприкасаются.

Думаю о ней. О нас. О маленьком кафе напротив её дома и о местах, где мы почти встретились. О правильном времени, правильном месте, правильном мгновении. О том, как её ладонь ложится в мою и как сердце отбивает ритм её имени: Лю-си. Лю-си. Лю-си.

О почти, о может быть, о что если… О том, как вселенная сложилась в одну точку и подарила мне её. Я, чёрт возьми, такой везучий.

Я притягиваю её лицо к себе и целую крепко, почти жадно.

— Думаю о тебе.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ В ГРУППЕ BOOK IN STYLE

Notes

[←1]

Брукс Калберт Робинсон младший (англ. Brooks Calbert Robinson, Jr.) — американский профессиональный бейсболист. Всю свою 23-летнюю карьеру провёл в клубе Главной лиги бейсбола «Балтимор Ориолс». Он отбивал и кидал правой рукой несмотря на то, что от природы левша. Считается одним из лучших игроков третьей базы в истории МЛБ. За свою карьеру он 16 раз подряд получал награду «Золотая перчатка» и делит второе место по количеству этой награды. В 1983 году Робинсон был включён в Бейсбольный Зал славы.

[←2]

«Даты» (англ. Dateline NBC) — еженедельное американское реалити-шоу о юриспруденции, транслируемое на канале NBC. Ранее это был флагманский новостной журнал общего профиля, но теперь он в основном фокусируется на реальных криминальных историях, и лишь изредка выходят выпуски, посвящённые другим темам. — Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

[←3]

Джек Ричер (англ. Jack Reacher) — главный герой серии романов и рассказов, написанных английским писателем Ли Чайлдом.

[←4]

«Смертельный улов» (англ. Deadliest Catch) — реалити-шоу, снимаемое каналом Discovery с 2005 года. Шоу показывает реальную жизнь на рыболовецких судах, ведущих промысел краба в Беринговом море. Название сериала происходит от присущего высокого риска ведения промысла краба в холодном и неспокойном море.

[←5]

Опра (Орпа) Гэйл Уинфри (англ. Oprah (Orpah) Gail Winfrey; род. 29 января 1954, Миссисипи) — американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри» (1986–2011).

[←6]

«Закон и порядок» (англ. Law & Order) — американский полицейский, процедуральный и юридический телесериал, созданный Диком Вульфом.

[←7]

Макиавеллизм — взгляды, приписываемые Никколо Макиавелли; в переносном значении — термин в политологии, обозначающий поведенческую политику, допускающую пренебрежение нормами морали (цинизме) и применения грубой силы для достижения поставленных политических целей. Термин связывается с идеями, изложенными Макиавелли и в его книге «Государь».

[←8]

У́зо (греч. Ούζο) — крепкий алкогольный напиток с анисовой вытяжкой, производимый и распространяемый повсеместно в Греции. В сопредельных странах сходные по составу анисовые напитки называются ракы (в Турции), мастика (в Северной Македонии) и арак (традиционная анисовая водка в арабоязычных странах Ближнего Востока, Израиле и Осетии (осет. арахъ [araq])).

[←9]

«Bye Bye Blackbird» (с англ.«Прощай, чёрный дрозд!») — песня, опубликованная в 1926 году Джеромом Х. Ремиком и написанная композитором Рэем Хендерсоном и поэтом-песенником Мортом Диксоном.

[←10]

Тим Макгро (англ. Tim McGraw, род. 1 мая 1967, Делхай (Луизиана)) — американский певец, актёр и продюсер, автор песен в стиле кантри.

[←11]

«Don't Take the Girl» (с англ. — «Не забирай девушку») — песня американского кантри-певца и автора-исполнителя Тима Макгро, вышедшая 28 марта 1994 года на лейбле Curb Records в качестве второго сингла с его второго студийного альбома Not a Moment Too Soon (1994).

[←12]

Одноусый звонарь (лат. Procnias albus) — вид птиц семейства котинговых. Выделяют два подвида. Одноусый звонарь обитает в лесах Гайаны, Венесуэле, Французской Гвиане, Суринаме и в бразильском штате Пара. Птицы издают самый громкий среди птиц брачный крик, до 125 дБ.

[←13]

«Бергер» (англ. Scharffen Berger Chocolate Maker) — американская компания по производству шоколада. Она была дочерней компанией Hershey Company после её приобретения в 2005 году.

[←14]

Селин Мари Клодетт Дион (фр. Céline Marie Claudette Dion, род. 30 марта 1968, Шарлемань, Квебек, Канада) — канадская певица, автор песен, актриса и композитор.

[←15]

«Эпплбиз» (англ. Applebee's Restaurants LLC.) — американская компания, которая занимается развитием, франчайзингом и управлением сетью ресторанов Applebee's Neighborhood Grill + Bar. Концепция Applebee's ориентирована на непринужденный прием пищи, предлагая традиционные блюда американской кухни, такие как салаты, курица, бургеры и «риблетс» (фирменное блюдо Applebee's).

[←16]

«Бондиана» (англ. Bondiana) — серия фильмов о Джеймсе Бонде, является одной из самых продолжительных серий фильмов в истории.

[←17]

«Гордость и предубеждение» (англ. Pride and Prejudice) — роман Джейн Остин, опубликованный в 1813 году.

[←18]

Мэри Поппинс (англ. Mary Poppins) — героиня сказочных повестей английской детской писательницы Памелы Трэверс, няня-волшебница, воспитывающая детей в одной из лондонских семей.

[←19]

Канарский плющ «Глюар де Маренго» (лат. Hedera canariensis — вид плюща, произрастающий на Канарских островах и, возможно, на атлантическом побережье Северной Африки. Это вечнозелёное многолетнее вьющееся, стелющееся деревянистое растение или кустарник, достигающий высоты 20–30 м при наличии подходящих поверхностей (деревьев, скал, стен), а также произрастающий как почвопокровное растение при отсутствии вертикальных поверхностей.

[←20]

Carhartt — американская компания-производитель одежды (рабочая одежда), основанная в 1889 году.

[←21]

Департамент транспортных средств (англ. Department of Motor Vehicles, DMV) — государственное учреждение, которое занимается регистрацией транспортных средств и выдачей водительских прав. В таких странах, как Канада, Мексика и США, DMV организованы на уровне штата или провинции, тогда как в других регионах, таких как Европа, DMV организованы на национальном уровне.

[←22]

«Манчего» (исп. Manchego — «ламанчский») — испанский твёрдый сыр из пастеризованного овечьего молока. Производится из молока овец породы манчега исключительно в Кастилии — Ла-Манче (строго в провинциях Толедо, Сьюдад-Реаль, Куэнка и Альбасете).

[←23]

Уитни Элизабет Хьюстон (англ. Whitney Elizabeth Houston, 9 августа 1963, Ньюарк, Нью-Джерси, США — 11 февраля 2012, Беверли-Хиллз) — американская актриса кино и телевидения, поп-, соул- и ритм-энд-блюзовая певица, продюсер и фотомодель. Одна из самых коммерчески успешных исполнительниц в истории мировой музыки. Известна своими музыкальными достижениями, вокальными способностями и скандальной личной жизнью.

[←24]

Алан Алда (англ. Alan Alda; при рождении Альфонсо Джозеф Д'Абруццо, 28 января 1936) — американский актёр, режиссёр, сценарист, продюсер, подкастер.

[←25]

Бенджамин Пирс (англ. Benjamin Pierce, прозвище «Ястребиный глаз» или «Ястреб») — главная фигура сериала «МЭШ», большинство сюжетов строится вокруг Пирса. Талантливый хирург, оказавшийся в армии по призыву. В телесериале героя сыграл именно Алан Арда.

[←26]

«МЭШ» (аббрев. англ. M.A.S.H, также «Чёртова служба в госпитале МЭШ») — американский телесериал, созданный Ларри Гелбертом по мотивам романа Ричарда Хукера «МЭШ: Роман о трёх армейских докторах» (1968), последующей серии рассказов и кинофильма «M*A*S*H» (1970) (в русском переводе «Военно-полевой госпиталь»). Выходил в эфир на канале CBS с 1972 по 1983 годы. Сериал повествует о жизни военного передвижного хирургического госпиталя № 4077 (Mobile Army Surgical Hospital (MASH)), расположенного в Ыйджонбу (Южная Корея) во время Корейской войны.

[←27]

«Форте Макгенри» (англ. USS Fort McHenry (LSD-43)) — десантный корабль типа «Уидби Айленд» ВМС США. Был назван в честь форта МакГенри в Балтиморе, штат Мэриленд, оборона которого в 1814 году вдохновила на написание гимна США.

[←28]

«Звёзды и полосы навсегда» (англ. The Stars and Stripes Forever) — патриотический американский марш, рассматриваемый как лучшее произведение композитора Джона Филиппа Сузы. По акту Конгресса США 1987 года этот марш является национальным маршем США.

[←29]

«Поля смерти» (англ. The Killing Fields) — драма режиссёра Ролана Жоффе, основанная на реальных событиях. В 1985 году фильм получил три премии «Оскар», 8 премий Британской киноакадемии и ряд других наград.

[←30]

Перд Хэпли или Пердерик «Перд» Л. Хэпли (англ. Perderick "Perd" L. Hapley) — тележурналист из Пауни и ведущий новостных программ «Слышал? С Пердом!», «Последнее слово с Пердом», «Свет, камера, Перд» (обзор фильмов) на канале Channel 4! и «Суд Пердплеса» (суд), в котором Перд рассматривает проблемы жителей Индианы.

[←31]

«A Kiss to Build a Dream On» (с англ. Поцелуй, чтобы возвести на нём мечту) — песня, написанная Бертом Кальмаром, Гарри Руби и Оскаром Хаммерштейном II. В 1935 году Кальмар и Руби написали песню «Moonlight on the Meadow» для фильма братьев Маркс «Ночь в опере» (1935), но песня не была использована. Позже Хаммерштейн адаптировал текст песни под названием «A Kiss to Build a Dream On», и она была записана Луи Армстронгом в 1951 году.

[←32]

Луи Армстронг (англ. Louis Daniel Armstrong; 4 августа 1901, Новый Орлеан, штат Луизиана, США — 6 июля 1971, Нью-Йорк, США) — американский джазовый музыкант, трубач и вокалист. Введён в Зал славы премии «Грэмми». Оказал одно из наибольших влияний на развитие джаза и внёс значительный вклад в его популяризацию во всём мире.

[←33]

McKee Foods Corporation — частная семейная американская компания-производитель снеков и гранолы со штаб-квартирой в Колледждейле, штат Теннесси. Компания производит кейки Drake's Cakes, снеки и хлопья Fieldstone Bakery, снеки и печенье Little Debbie, а также гранолу и хлопья Sunbelt Bakery. Ранее компания также управляла брендом Heartland Brands.

[←34]

«Мистер Шина» (англ. Mr. Tire) — американская автосервисная компания. Основанная в 1970 году Джозефом Томарчио-старшим, компания базируется в Рочестере, штат Нью-Йорк, и предоставляет различные услуги по ремонту автомобилей в 13 штатах США.

[←35]

Royal Farms — частная сеть магазинов шаговой доступности со штаб-квартирой в Балтиморе, штат Мэриленд. Компания управляет более чем 200 магазинами в Мэриленде, Делавэре, Пенсильвании, Нью-Джерси, Вирджинии, Западной Вирджинии и Северной Каролине.

[←36]

Арагорн (англ. Aragorn) — один из главных персонажей романа «Властелин колец» Дж. Р. Р. Толкина, последний вождь следопытов и первый король Воссоединённого Королевства, прямой потомок северной ветви королевского рода Элендила (по линии Исилдура, её старшей ветви — династии Амлайта Артэдайнского). Один из последних представителей нуменорцев.

[←37]

Голубая малина (англ. Blue raspberry) — искусственный ароматизатор и пищевой краситель для конфет, закусок, сиропов и безалкогольных напитков. Этот ароматизатор не получен из какого-либо вида малины, а создан на основе сложных эфиров, входящих в состав вкусового профиля ананаса, банана и вишни. Для придания вкусу голубой малины обычно добавляют сахар.

[←38]

«Балтимор Ориолс» (англ. Baltimore Orioles) — профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Восточном дивизионе Американской лиги Главной лиге бейсбола. Названа в честь балтиморской иволги, официальной птицы штата Мэриленд. Основан в 1894 году как «Милуоки Брюэрс», выступал в Западной лиге. В 1901 году вошёл в число восьми команд, основавших Американскую лигу. С 1902 по 1953 год выступал под названием «Сент-Луис Браунс». С 1954 года команда базируется в Балтиморе.

[←39]

Обри Дрейк Грэм (англ. Aubrey Drake Graham; род. 24 октября 1986 года, Торонто, Канада), более известный мононимно как Дрейк (англ. Drake) — канадский рэпер, певец, автор песен, музыкальный продюсер, актёр и предприниматель.

[←40]

«It's All Coming Back to Me Now» (с англ. «И всё возвращается ко мне») — баллада, написанная Джимом Штейнманом. По словам Штейнмана, песня была вдохновлена фильмом «Грозовой перевал» и стала попыткой написать «самую страстную и романтичную песню», которую он когда-либо мог создать. Мит Лоуф, сотрудничавший со Штейнманом над большинством своих хитов, годами хотел записать эту песню, но Штейнман отказывался, заявляя, что считает её «женской песней». Штейнман выиграл суд, что помешало Мит Лоуфу записать её. Её записала женская группа Pandora's Box, и впоследствии она стала знаменитой благодаря каверу Селин Дион, что расстроило Мита Лоуфа, поскольку он собирался использовать её для запланированного альбома с рабочим названием Bat Out of Hell III.

[←41]

«Утка, утка, гусь» (англ. Duck, Duck, Goose) — cтильное, яркое заведение в Балтиморе, предлагающее современную интерпретацию французской кухни, а также воскресные ужины из трех блюд.

[←42]

«Thong Song» (с англ. «Стринги») — песня, записанная американским R&B-исполнителем Сиско.

[←43]

«Лак для волос» (англ. Hairspray; США, 2007) — музыкальный фильм режиссёра и хореографа Адама Шенкмана. В российский кинопрокат фильм вышел 27 сентября 2007 года. Фильм является адаптацией бродвейского мюзикла, который в свою очередь основан на комедии Джона Уотерса «Лак для волос» 1988 года. Действие фильма разворачивается в 1962 году в Балтиморе, главная героиня — Трэйси Тёрнблад — «очаровательная толстушка», девушка, которая одновременно является звездой танцевального шоу на местном телеканале и выступает против сегрегации.

[←44]

Пётр Ильич Чайковский (25 апреля [7 мая] 1840, Воткинский завод, Вятская губерния — 25 октября [6 ноября] 1893, Санкт-Петербург) — русский композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.

[←45]

Кэл Рипкен (англ. Calvin Edwin "Cal" Ripken, Jr., род. 24 августа 1960 года) — американский бейсболист, выступавший на позиции шорт-стопа и игрока третьей базы 21 сезон в Главной лиге бейсбола за команду «Балтимор Ориолс».

[←46]

Ски-бол (англ. Skee-Ball) — аркадная игра. В ней мяч катится по наклонной дорожке через горку, напоминающую трамплин, с которой он подпрыгивает и попадает в «яблочко». Цель игры — набрать как можно больше очков, попадая мячом в лунки колец, ценность которых увеличивается по мере роста высоты кольца.

[←47]

Hoobastank (часто стилизуется как h∞bastank) — американская рок-группа, основанная в 1994 году в Агура-Хиллз вокалистом Дагом Роббом и гитаристом Дэном Эстрином, к которым позднее присоединились барабанщик Крис Хессе и басист Маркку Лаппалайнен. Изначально играя в стиле фанк-рок, с 2000 года группа сосредоточилась на исполнении пост-гранжа.

[←48]

Шляпа-федора или просто федора (англ. fedora) — шляпа из мягкого фетра, обвитая один раз широкой лентой. Поля шляпы мягкие, средней ширины, их можно поднимать и опускать. На невысокой тулье имеются три вмятины. Была изобретена в конце 1880-х. Названа по имени княгини Федоры Ромазовой, героини популярной в те годы пьесы «Федора» французского драматурга Викторьена Сарду, а также одноимённой оперы итальянского композитора Умберто Джордано.

[←49]

«Паровозик, который смог» или «Паровозик, который верил в себя» (англ. The Little Engine That Could) — американская детская сказка на тему оптимизма и трудолюбия. По мнению некоторых критиков сказка является метафорой на американскую мечту. Сам образ паровозика основан на танк-паровозе C. P. Huntington типа 2-1-2.

[←50]

«Индиана Джонс и Королевство хрустального черепа» (англ. Indiana Jones and the Kingdom of the Crystal Skull) — американский приключенческий боевик, вышедший в 2008 году, снятый режиссёром Стивеном Спилбергом по сюжету, написанному исполнительным продюсером Джорджем Лукасом. Четвёртый фильм серии фильмов о приключениях археолога и искателя приключений Индианы Джонса в исполнении Харрисона Форда. Двадцать первый полнометражный фильм, выпущенный компанией Lucasfilm.

[←51]

Джон Уэйн (англ. John Wayne, при рождении Мэрион Роберт Моррисон — Marion Robert Morrison; 26 мая 1907, Уинтерсет, Айова — 11 июня 1979, Уэствуд, Калифорния), прозвище Duke (с англ. — «герцог»)) — американский актёр, которого называли «королём вестерна». Лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус» (1970). Снимаясь ежегодно в нескольких фильмах, он сыграл более 180 ролей в кино и в телесериалах, и был одним из самых востребованных голливудских актёров эпохи звукового кино. В июне 1999 года Американский институт киноискусства назвал его 13-м в списке 100 величайших звёзд кино за 100 лет по версии AFI.

[←52]

Шанайя Твейн (англ. Shania Twain; при рождении Айлин Реджина Эдвардс (англ. Eilleen Regina Edwards); род. 28 августа 1965, Виндзор, Онтарио) — канадская певица, одна из наиболее успешных современных исполнителей кантри и поп-музыки.

[←53]

«Man! I Feel Like a Woman!» (с англ. «Боже! Я чувствую себя женщиной!») — песня канадской певицы Шанайи Твейн, восьмой сингл с её третьего студийного альбома Come On Over (1997). Сингл достиг первого места в чарте в Новой Зеландии, получил платиновый статус в Австралии и Новой Зеландии, золотой в Великобритании и США. Премия Грэмми в категории Best Female Country Vocal Performance на 42-й церемонии.

[←54]

Грегори Пек (англ. Eldred Gregory Peck; 5 апреля 1916 — 12 июня 2003) — американский актёр театра и кино, один из наиболее значимых голливудских актёров XX века, звезда 1940—1970-х годов. Лауреат премии «Оскар» в номинации «Лучший актёр» за роль адвоката Аттикуса Финча в драме «Убить пересмешника» (1962). В 1999 году Пек занял двенадцатую строчку в списке 100 величайших киноактёров в истории по версии Американского института киноискусства.

[←55]

Тейлор Свифт (англ. Taylor Alison Swift; род. 13 декабря 1989, Уэст-Рединг, Пенсильвания, США) — американская певица и автор песен. Известна своими автобиографическими песнями, творческими переосмыслениями и культурным влиянием. Одна из ключевых фигур в поп-музыке и объект широкого общественного интереса.

[←56]

«Крепкий орешек» (англ. Die Hard) — серия фильмов-боевиков, начавшаяся фильмом «Крепкий орешек» 1988 года, основанным на романе 1979 года «Ничто не вечно?!» Родерика Торпа. Все пять фильмов сосредоточены на персонаже Джоне Макклейне (Брюс Уиллис) — нью-йоркском детективе полиции, сражающемся с группами террористов в каждом эпизоде. Также существует несколько видеоигр, основанных на фильмах, и серии комиксов, выпущенных в августе 2009 года.

[←57]

«Бронко» (англ. Ford Bronko) — компактный внедорожник, выпускаемый американским производителем Ford в США.

[←58]

Tortula ruralis (с англ. Тортула полевая или Тортула сельская) — широко известная как скрученный мох или звёздчатый мох, — вид мха семейства Поттиевые (Pottiaceae), распространённый повсеместно. Встречается в Северной Америке, Тихоокеанском регионе, Европе, Азии, на Ближнем Востоке, в Северной и Южной Африке, Южной Америке и Австралии. Растёт во многих климатических зонах, включая арктическую, бореальную, умеренную и пустынную. Обитает в тундре, хвойных лесах, на лугах, в полынных степях и других местообитаниях.

[←59]

Смайзинг или смайз (англ. smize) — это термин, придуманный Тайрой Бэнкс, моделью и ведущей шоу «Топ-модель по-американски». По словам Бэнкс, smize означает «улыбаться глазами», смешивая слово «улыбка» (smile) со звучанием слова «глаза» (eyes), отсюда и написание smize.

[←60]

Fleetwood Mac (рус. Флитвуд Мэк) — британо-американская рок-группа, которая с момента своего создания в июле 1967 года знала немало взлётов и падений, несколько раз обновляла состав и меняла стиль исполняемой музыки, благодаря чему смогла сохранить популярность дольше подавляющего большинства конкурентов — вплоть до начала XXI века. Команда получила название по именам ударника Мика Флитвуда и басиста Джона Макви, которые, однако, никогда не оказывали существенного влияния на её музыкальное направление. Группа продала более 120 миллионов записей по всему миру, что сделало её одной из самых коммерчески успешных и продаваемых групп в мире.

[←61]

Джингл (англицизм от англ. jingle) — музыкальный или вокальный продакшн-элемент оформления радио- или телеэфира.

[←62]

Ашер (англ. Usher Raymond IV; род. 14 октября 1978, Даллас) — американский певец, автор песен, актёр, бизнесмен и танцор.

[←63]

«Офис» (англ. The Office) — американский псевдодокументальный ситком, адаптация одноимённого популярного сериала канала BBC. Сериал рассказывает о повседневной жизни сотрудников филиала компании по поставке бумаги «Дандер Миффлин» (англ. Dunder Mifflin) в Скрантоне, штат Пенсильвания.

[←64]

Тога (лат. toga ← tego «покрываю») — лат. верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме — кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела.

[←65]

Чесапикский залив (англ. Chesapeake Bay) — эстуарий (крупнейший в США) реки Саскуэханна (впадает в городе Havre de Grace округа Харфорд). Один из наиболее известных природных ландшафтов Северной Америки. Является де-факто частью Атлантического океана, вдающейся в материк и расположенной между штатами Виргиния и Мэриленд. Название произошло от слова Chesepiooc, означающего в алгонкинских языках индейцев племён поухатан и нантикок «могучая река, богатая рыбой с твёрдой чешуёй».

[←66]

Полковник Мастард (англ. Colonel Mustard) — персонаж настольной игры Clue (Улика), известный своими «военными» усами.

[←67]

Дэнни Макбрайд (англ. Danny McBride) — американский актёр, часто играющий грубоватых комичных персонажей с усами и кудрями.

[←68]

Оливия Изабель Родриго (англ. Olivia Isabel Rodrigo) — американская актриса, певица и автор песен.

[←69]

Данкин Донатс (англ. Dunkin' Donuts) — американская международная сеть кофеен с пончиками.

[←70]

Old Bay — популярная в США (особенно в штате Мэриленд) приправа на основе соли, специй и трав. Её традиционно добавляют к морепродуктам, картошке, кукурузе и даже попкорну. Часто считают универсальной.

[←71]

«Хабуб» (англ. haboob) — редкое слово для обозначения песчаной бури, происходящей в пустынных регионах. Используется в метеорологии, но встречается нечасто.

[←72]

Gasoline (с англ. Бензин) — песня из дебютного альбома американской рок-группы Audioslave, выпущенный в ноябре 2002 года.

[←73]

Audioslave (от англ. audio — звук, и англ. slave — раб) — супергруппа (прим. термин, появившийся в конце 1960-х годов для описания рок-групп, все участники которых уже получили широкую известность в составе других групп или как сольные исполнители), состоявшая из бывших инструменталистов группы Rage Against the Machine Тома Морелло (гитарист), Тима Коммерфорда (бас-гитарист и сопровождающий вокал) и Брэда Уилка (ударные), а также Криса Корнелла (бывший ведущий вокалист и ритм-гитарист группы Soundgarden) в качестве ведущего вокалиста. Группа сформировалась после распада Rage Against the Machine.

[←74]

«Храм судьбы» (англ. Indiana Jones and the Temple of Doom) — американский приключенческий боевик, снятый в 1984 году режиссёром Стивеном Спилбергом по сюжету, нaписaнному исполнительным продюсером Джорджем Лукaсом. Второй фильм серии фильмов о приключениях археолога и искателя приключений Индианы Джонса, в исполнении Харрисона Форда. Приквел первого фильма серии «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега».

[←75]

«Бриджертоны» (англ. Bridgerton) — американский стриминговый драматический сериал в исторических декорациях, созданный Крисом Ван Дьюсеном и продюсируемый Шондой Раймс. Основан на серии романов Джулии Куин, действие которых разворачивается во время сезонов лондонского высшего общества эпохи Регентства, когда дебютанток сезона представляют при дворе. Премьера первого сезона состоялась на Netflix 25 декабря 2020 года.

[←76]

Dancing On My Own (с англ. «Танцую наедине с собой») — сингл шведской певицы Робин, выпущенный 20 апреля 2010 года в качестве ведущего сингла из её пятого студийного альбома Body Talk Pt. 1.

[←77]

Галактобуреко (греч. γαλακτομπούρεκο — «молочный бурек», тур. Laz böreği, алб. Qumёshtor, араб. شعيبيات, лаз. პაპონი paponi) — греко-турецкий десерт, распространённый у лазов, а также в Албании и Сирии. При его изготовлении пудинг обмакивают в манную крупу и заворачивают в тесто филло. Иногда приправляют лимоном или апельсином. Галактобуреко выпекают в духовке, либо выкладывая на противень несколько промасленных слоёв теста филло и пудинга, либо сворачивая в рулеты длиной около 10 см с начинкой из манного заварного крема, покрытого промасленным тестом филло.

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Notes