Библиотека :)

Безумные Альфы (пер. Dream Team Т/К) 942K - Ленор Роузвуд (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ленор Роузвуд Безумные Альфы

Если вам нравятся безумные альфы и дикие омеги…

Призраки ждут.

Для каждого читателя, который видел совершенно безумного человека в маске и думал: "Я могу его изменить".

(Спойлер: вы не можете. И их пятеро. Но будет забавно попробовать.)

Тропы

Feral / Untamed Omega — дикая, агрессивная, укусит первым

Masked Spec-Ops Alphaholes — стая убийц в масках

RH / Reverse Harem — омега + пять альф

Psycho Pack Dynamics — ебанутая, нестабильная стая

Murder Husbands — альфы-убийцы, но преданные ей

Touch Her and You Die — одержимые защитники

Omega as a Weapon — омега как тайное оружие государства

Dark Daddy Energy — жесткий лидер стаи (Тэйн)

Silent Monster — молчаливый, изуродованный Призрак

Serial Killer Alpha — Валек, любимчик хаоса

Killer Medic — Чума: лечит и калечит

Golden Retriever Himbo with Rage Issues — Виски

Dystopian Hellscape — разрушенный мир, война, контроль Совета

Breeding Facility Threat — угроза «Центра Реабилитации»

Disposable Omega — героиня как расходный материал

Forced Proximity — закрытые помещения, миссии, клетки

Hurt/Comfort, но в стиле “bite first”

Trauma Bonding (dark!) — раны, шрамы, привязанность через боль

Conspiracy / Government Control — Совет, Ночные Стражи

Pack Bonding — медленное, агрессивное формирование стаи

High Heat — высокая интенсивность, феромоны, прайминг

“Only one omega left” — редкость = власть, опасность, охота.

Пролог

ПРИЗРАК

Холод. Тьма. Один.

Всегда один.

Пока они не приходят.

Белые халаты. Иглы. Боль.

Эксперименты.

Всегда эксперименты.

Сколько?

Годы?

Вечность?

В камере нет окон.

Нечем отмечать время.

Учёные — боги.

Говорят, я родился здесь. В этой лаборатории.

Программа разведения.

Суперсолдаты.

Мутанты.

Монстры.

Мои волосы тёмные. Их — светлые.

Я — не как они.

У меня нет матери.

Есть только боль.

Всегда боль.

Сегодня у них что-то новое.

Вижу возбуждение в их глазах.

Никогда не к добру.

Желудок скручивает.

«Новое» всегда значит хуже.

Но они говорят, что если я буду «хорошим» — увижу небо.

Я не знаю, что такое небо.

Но они говорят, оно синее, как мои глаза.

Что я узнаю его, когда увижу.

«Пей», — говорят. Прижимают стакан к губам.

Жидкость. Прозрачная. Вода?

Пахнет горько.

Резко.

Обжигает нос.

Их нетерпение заставляет меня замереть.

Грубые руки хватают меня за челюсть.

Разжимают рот.

Выливают жидкость внутрь.

Секунда тишины.

Потом—

Агония.

Огонь во рту. В горле.

Плоть пузырится. Плавится.

Лицо горит.

Бьюсь в ремнях.

Но крик не остановить.

Кислота.

Они заставили меня выпить кислоту.

Зачем?

Не знаю.

Не понимаю.

Просто ещё один тест.

Ещё одна пытка.

Боль размывает всё.

Наконец затихает.

Остаётся тупая, холодная, грызущая боль.

Учёные сбиваются вокруг. Перешёптываются.

Возбуждение исчезло.

Лица побелели.

Пахнет рвотой.

Они… потрясены.

Выведены из равновесия.

Боятся.

Боятся меня?

Почему?

Я — ничто.

Они — мои боги.

И тут я замечаю это.

Ужас в стекле.

Чудовище смотрит на меня.

Оскаленные зубы.

Улыбка из ада.

Глаза — синие.

Мои.

Пасть раскрывается.

Я не могу закричать.

Только рёв.

Игла в горло.

Скальпели. Трубки.

Воздух врывается внутрь торопливо.

Хрип. Рык. Рёв.

Пластиковая маска на разорванном рту.

Холодный воздух врывается — и наружу, сквозь рвущиеся зубы.

Бьюсь. Рву ремни.

Тьма подбирается.

Дни проходят. Может, больше.

Учёные больше не открывают дверь.

Ужасаются тому, что сотворили.

Но не раскаиваются.

Никогда.

Просто им некомфортно.

Не выносят смотреть теперь.

На своё творение.

«Закройте это», — говорит один и вздрагивает.

Щель в двери для еды скрипит.

Мне плевать.

Хочу умереть с голоду.

«Надень!» — рычит бог.

Дёргаюсь. Поднимаю взгляд.

Монстр в стекле смотрит в ответ.

Все те же зубы.

Вчера я понял.

Монстр — это я.

Отворачиваюсь. Обнимаю себя. Дрожу.

На полу — белая ткань.

Мешок?

Нет. Маска.

Они сделали её.

Дыры для глаз.

Грубая. Никакая.

Натягиваю на голову. Прячу ужас.

Теперь я не вижу их отвращения.

Не вижу монстра в стекле.

Сжимаю маску, как спасательный круг.

Единственное, что у меня есть.

Больше дней. Больше недель.

Может — месяцы.

Трудно сказать.

Всё сливается в одно бесконечное пятно.

Учёные теперь меня избегают.

Кроме случаев, когда проводят тесты.

Быстро. Чётко. Без лишних движений.

Без задержек.

Кроме некоторых ночей. Когда они пьют.

Запах алкоголя на дыхании. Блеск в глазах.

Знаю, что будет.

Готовлюсь.

Кулаки. Ботинки. Пьяный смех.

«Мерзость.»

«Урод.»

«Его бы просто убить.»

Срывают мешок с головы.

Хватают за волосы.

Заставляют смотреть в зеркало, пока слёзы не заливают глаза.

Учу новые слова.

Самое опасное — «мерзость».

«Мерзость» всегда идёт перед самой сильной болью.

Но прикосновение — это прикосновение.

Тянусь к их рукам.

К их кулакам.

Когда они уходят — сжимаюсь в углу.

Дрожу. Прячусь. Обнимаю себя.

Но сегодня — иначе.

Чувствую это в воздухе.

Возбуждение. Напряжение.

Они что-то планируют.

Новое.

Хуже.

Дверь открывается. Свет хлещет внутрь.

Щурюсь. Глаза режет.

Белые халаты. Но не одни.

Маленькая фигура.

Девочка?

Никогда не видел девочек. Так близко.

Она выглядит… мягкой.

Хрупкой.

Светлые волосы, как у других «богов».

Такая маленькая по сравнению со мной.

Я мог бы ей навредить.

Не хочу.

Страшно.

«Это твой день рождения», — говорит бог. Кладёт руки ей на плечи.

День… рождения?

Что значит день рождения?

Что они делают со мной сегодня?

«Тебе сегодня десять», — продолжает бог. Улыбается. Слишком много зубов.

«Особый случай. Даже монстрам положена компания на день рождения. Она всего лишь бета, но сгодится. Верно?»

Десять?

Десять лет?

Кажется, прошло больше.

Бог наклоняется к уху девочки.

«Сними с него маску — получишь игрушку.»

Пожалуйста… нет…

Он толкает её внутрь.

Я отступаю.

Мы смотрим друг на друга.

Она дрожит. Боится?

Меня. Конечно.

Все боятся.

Даже я.

Белые халаты смотрят через стекло.

Восторг. Смех.

Почему?

Девочка смотрит на них. Потом снова на меня.

Делает шаг ближе.

Я отступаю.

Утыкаюсь в стену.

Дальше некуда.

Она тянется к моей маске.

Нет. Нет. Нет…

Нельзя ей видеть.

Нельзя никому видеть.

Пытаюсь уйти. Она следует.

Я мог бы остановить её.

Легко.

Но я не хочу причинять боль.

Никогда.

Она гонится за мной.

Загоняет в угол.

Рычу, как зверь.

Оскал.

Нет.

Она хватает маску.

Дёргает.

Срывает.

Крик.

Пронзительный.

Испуганный.

Полный отвращения.

Я знаю, что она видит.

Монстра.

Урода.

Мерзость.

Пытаюсь говорить.

Пытаюсь сказать «прости».

Очень… прости…

Но могу только рычать.

Она бьёт. Пинает. Колотит.

Я сворачиваюсь в клубок.

Прячу лицо в руках.

Хочу исчезнуть.

Хочу умереть.

Дверь распахивается.

Боги врываются.

Думают, я ранил её?

Нет.

Никогда.

Ни за что.

Им всё равно.

Кулаки летят. Ботинки впиваются.

Боль взрывается. Знакомый друг.

Но сейчас — хуже.

Хрустит нос. Кровь льётся.

Прижимают мое лицо, мои зубы к плитке.

Может, они меня убьют.

Наконец.

Закрываю глаза.

Не сопротивляюсь.

«Отправьте это обратно в ад.»

«Пусть присоединится к своей шлюхе-матери.»

«Даже она бы теперь его не захотела.»

Тело замирает.

Мать?

У меня… была мать?

Память всплывает.

Время до боли.

Чьё-то мягкое прикосновение к моему лицу.

Губы, прижатые к моему лбу.

Что-то новое рождается.

Ярость.

Красная.

Жгучая.

Пожирающая.

Что они сделали моей матери?

Боги ранят ангелов?

Разжимаюсь.

Встаю.

Рёв.

Не человеческий звук.

Зверь.

Монстр.

Хорошо.

Я покажу им монстра.

Покажу «мерзость».

Бью. Хватаю. Рву.

Крики заполняют воздух.

Их крики. Наконец-то.

Боги могут кровоточить?

Нет. Не только кровь.

Боги могут умирать.

Сирены воют. Красный свет мигает.

Вырываюсь из клетки.

Стекло трещит. Банки падают.

Кислота.

Дым.

Огонь.

Не важно. Драться. Продолжать.

Кровь богов на моих руках.

Кровь богов в моём рту.

На вкус — свобода.

Я — их дьявол.

Больше белых халатов.

Серые халаты.

Чёрные халаты.

Оружие.

Пули жалят. Не останавливают.

Ничто меня не остановит.

Стены дрожат. Пол гудит.

Взрыв трясёт коридор.

Огонь везде.

Стоп.

Девочка.

Где она?

Замечаю. Загнанная в угол. Пламя подбирается.

Тянусь к ней.

Пытаюсь позвать.

Могу только рычать.

Ещё один взрыв. Громче. Ближе.

Нет времени.

Бросаюсь к ней.

Она кричит. Бежит.

Бежит прямо в огонь.

Гонюсь. Жар обжигает кожу.

Плевать.

Надо спасти.

Моя вина.

Всё моя вина.

Дым душит.

Не вижу. Не дышу.

Вспышка движения.

Тянусь. Почти…

БУМ.

Мир взрывается.

Бетон. Стекло. Огонь.

Лечу. Невесомость.

Боль. Острая. Холодная.

Стекло в одежде.

В коже.

Белый холодный порошок кругом.

Заряжаю руки в него. Он хрустит. Такой мягкий.

Холодная мягкость успокаивает обожжённую кожу.

Не вижу. Слишком ярко.

Закрываю глаза.

Долго лежу на спине.

Сирены перекошены жаром.

Сирены тянутся… тают.

Потом тишина.

Вой вдалеке.

Не сирена. Не человек.

Мягкая песнь одинокого зверя.

Открываю глаза.

Развалины бетона и металла надо мной.

Часть моей клетки — стены снесло взрывом.

Чёрный дым поднимается в бесконечную синеву.

Бесконечную.

Такую большую.

Такую яркую.

Синюю, насколько хватает взгляда.

Небо.

Невозможно.

Я ведь был совсем не «хорошим».

Глава 1

ТЭЙН

Снежная крупа и ледяные искры кружат в холодном горном воздухе, больно хлеща по коже, пока я стою рядом с Призраком, не отводя взгляда от петляющей дороги, ведущей к особняку. Напряжение натянуто, как трос, готовый лопнуть в любую секунду. Мы ждём конвой — ключ ко всей операции.

И всё держится на том, чтобы провернуть её идеально.

Держится на, блядь, серийнике, которого мне удаётся держать на поводке только потому, что у него в основании черепа вживлён чип.

Мы в полной жопе.

Внутри Валек готовится к своей роли, натягивая одежду того финансиста, которого ему предстоит изображать. Даже если он не захочет намеренно нас подставить — а он вполне мог бы — всё равно это рискованная игра, висящая исключительно на том, насколько убедительно он сможет влезть в шкуру другого человека.

Человека, которого мы убили.

Но если кто и способен на это, так это Валек. Он как хамелеон — смена личности у него так же проста, как сменить рубашку. Уверен, хотя бы раз он буквально «влезал в чью-то кожу». Чисто ради удовольствия. Он из таких.

Так ему так долго и сходило с рук буквальное убийство.

И всё же, внутри у меня клубится тревога — сдавленная, упругая, как кольчатый змей под рёбрами. Довера к Валеку идёт наперекор каждому инстинкту, каждой выбитой из меня годами истине. Он непредсказуемый псих, верный только себе и своим извращённым прихотям.

А его прихоти меняются, как чёртово горное настроение — в зависимости от погоды.

Но какой у меня выбор?

Эта миссия — наш шанс внедриться в самую сердцевину подпольной сети поставок оружия. Слишком важно, чтобы я позволил личным сомнениям стать помехой. Поэтому я стискиваю зубы и молча наблюдаю, как Валек выходит из особняка — преображённый.

Исчез жестокий каратель, садист, который кайфует от крови и выдумывания новых способов причинить боль. Передо мной — человек с деньгами и вкусом: идеально сидящий костюм, ленивые улыбки, расслабленная плавность движений. Даже походка другая — мягкая, кошачья грация, скрывающая безумие, кипящее под кожей.

Впечатляет.

И пугает.

Он ловит мой взгляд, и в его глазах мелькает знакомая тёмная насмешка — он прекрасно чувствует мою тревогу. Немой вызов. Почти слышу его мурлыканье мне в ухо:

Не просри это, босс.

Я сжимаю челюсть, едва заметно кивая:

Ты тоже, ублюдок.

Призрак смещается рядом, низкий гортанный рык вибрирует в груди. Я бросаю на него взгляд: напряжённые плечи, пальцы дёргаются возле ножа. Он на грани — ещё сильнее, чем обычно.

И я не могу его винить. На нас сейчас нет масок — чтобы не вызвать подозрений у конвоя. Я ожидал, что он зарычит, замотает головой, выругается всеми знаками, какие знает… но он лишь молча натянул рваный шарф и всё утро тянет его вверх, закрывая нижнюю половину лица. От него исходит вязкая, густая тревога.

И впервые дело не только в том, что кто-то может увидеть его лицо.

А в ней.

Айви.

Её имя шепчет в моей голове, как молитва, как талисман перед бурей. Она наверху, укрытая, рядом с Чумой и Виски, которые стерегут её. Супрессант должен приглушать её запах, скрывая её от любого чужого носа.

Но риск всё равно остаётся — зудящим, липким страхом в глубине черепа. Если кто-то уловит хоть тень её аромата… если поймут, что здесь есть омега — да ещё недавно в течке…

Игра окончена.

Миссия летит к чёрту.

Никто из нас не поставит прикрытие Валека выше её.

Даже сам Валек.

Я вижу это в том, как он смотрит на неё — и это, вместо того чтобы успокаивать меня, вызывает желание перерезать ему глотку. Мы с остальными стая, потому что выбираем ею быть, но он…

Если он решит, что она — ресурс, который он хочет только себе… не удивлюсь, если он прикончит каждого из нас, лишь бы заполучить её.

Я отбрасываю эту мысль, не давая ей укорениться. Сейчас нельзя отвлекаться. Не когда всё висит на этом одном рывке.

Рёв двигателей разрывает тишину. Вдалеке поднимается облако снега и ледяной пыли.

Конвой. Точно по графику.

Призрак вздрагивает — я чувствую это телом — но сам я гляжу только вперёд, пока мы встаём на позиции. Валек остаётся расслабленным, притягательно опасным, его улыбка не дрогнула, когда машины останавливаются, и из первой выходит их лидер.

Николай.

Его невозможно не заметить — широкий красный плащ, как пятно крови на белом снегу. Ветер треплет высокий воротник и длинный V-образный разрез сзади. На лице — рваный шрам, косой, от лба до уголка рта, навечно затягивающий губу в хищный оскал.

Его губы изгибаются в жестокую ухмылку, когда он останавливается перед нами. Холодные глаза цвета оружейной стали — такие же вриссийские, как его рваный белый андеркат — скользят по нам через круглые красные линзы. Эти очки — вычурная, абсолютно ненужная защита от снежного блика. Он смотрит на нас с тем же безразличием, с каким кобра смотрит на смерть, которой уже тысячу раз плевала в лицо.

И явно плевала, иначе зачем бы ему носить пальто, которое видно с чёртовой космической орбиты?

Он едва ли старше конца своих двадцати, но от него несёт властью, самоуверенностью — тем самым хищным величием альфы, привыкшего брать всё, что хочет, и ломать тех, кто встаёт у него на пути.

И по тому шраму понятно: врагов у него хватало.

Он приближается к Валеку, как хищник, приценивающийся к добыче. Я замираю, мышцы натягиваются, готовые сорваться в бой, если всё пойдёт не так.

Но Валек только ухмыляется, распахивая руки в приветствии и встречая Николая на безупречном вриссийском. Он шутил, что заржавел, но язык льётся с его губ как мёд — гладко, легко, сладко. Я не понимаю ни слова, но язык тела читаю прекрасно.

Внешне — сплошное солнце и радушие, будто встретились давние друзья на бокал чего-нибудь крепкого.

Николай сжимает его плечо, улыбаясь широкой, такой же фальшивой улыбкой. И они идут бок о бок к гостевому дому, обмениваясь быстрыми, музыкальными фразами их родного языка.

И вот так — просто — план вступает в силу.

Я заставляю себя держаться в тени, дать Валеку вести, пока мы следуем за ними, окружённые людьми Николая, как стаей волков. Это идёт против всего моего естества, против каждой жилы, которая требует контроля.

Но я давлю это чувство. Запечатываю внутри.

Это сцена Валека — пока что.

Когда мы входим в гостевой дом, я всё равно бросаю взгляд назад, на особняк. Где-то там прячется Айви — как драгоценность, замурованная под потолком. Желание подняться к ней, убедиться, что она цела, что она здесь, что её запах скрыт… ломит грудную клетку как боль.

Но я не могу. Пока нет.

Лучшее, что я могу для неё сделать сейчас — это вести себя так, словно её вовсе не существует.

Валек ведёт нас в гостиную: блеск люстр, дорогая мебель, тёплый свет. Он двигается по комнате как хозяин, разливает выпивку, улыбается, играет роль гостеприимного дворянина так натурально, что становится даже не по себе.

Это маска. Я знаю.

Но, чёрт… маска у него получается чертовски убедительная.

Люди Николая рассаживаются, их громкий смех эхом бьётся под высоким потолком, бокалы звенят. Сам Николай — куда меньше варвар, чем его подчинённые. Он двигается изящнее даже Валека — а тот, напомню, буквальный серийный убийца с грацией кота, и весь наш план держится на его умении улыбаться, не переламывая людям позвоночник.

Я стою чуть поодаль, каждое чувство натянуто. Призрак — неподвижная тень рядом со мной, его ледяной взгляд не отрывается от Валека, а рука снова и снова тянется поправить шарф — поднять, натянуть, спрятать то, что под ним.

И дело не только в шрамах.

Если эти люди увидят его лицо…

Слухи о «монстре» среди Призраков они наверняка слышали.

Увидят его — подозрения взлетят до небес.

Это хрупкий канат — игра в обман, двойные ходы. Один неверный шаг — и всё рухнет. Но Валек движется по нему, как артист канатоходец, будто знает каждый следующий вздох в комнате.

— Должен признать, мой друг, — произносит наконец Николай, переходя на язык, который я понимаю, — когда я услышал, что твой пост спрятан в вершинах Краснозубых гор, я сомневался.

Он скользит взглядом по роскошной комнате.

— А зря.

— Работает как надо. И близость к шахтам — огромный плюс, — отвечает Валек, снова наполняя рюмки. — Жаль, что не могу разместить вас в основном доме. Зима выдалась жестокой, а сам понимаешь… найти нормальные стройматериалы — задача нетривиальная, когда против тебя все санкции мира. Особенно если ты не чистокровный райнмихец.

Николай фыркает, принимая рюмку:

— Что уж говорить, поют проповеднику. Но знаешь… все эти политические игры лишь повышают спрос на наши таланты, не так ли?

Глаза Валека вспыхивают хищным азартом, и он поднимает свой бокал.

— Ещё бы.

Час за часом, глоток за глотком, Николай становится всё разговорчивее. Хвастается связями в правительстве, «поставками» за линию фронта, намёками, полунамёками, ухмылками. Слова туманны — но смысл ясен.

Этот мужчина — змея.

Гремучая.

В человеческой коже.

И мы сидим здесь, пьём с ним, притворяемся союзниками.

Меня от этого выворачивает.

Пальцы сами ищут холод рукояти пистолета.

Но я улыбаюсь. Киваю.

Каждый раз, когда он бросает на меня очередной снисходительный взгляд.

Наконец, когда ночь становится глубже, а гости — шумнее, Николай откидывается на спинку кресла и впивается в Валека острым, почти колющим взглядом:

— Что ж, перейдём к делу?

Валек улыбается мягко, лениво, опасно.

— Разумеется, — мурлычет он и кивает мне. — Люк, принеси оплату из кабинета.

Я вздрагиваю.

Люк.

Имя офицера, которого я убил.

Имя, которое стоило мне карьеры, репутации и довело до того, что теперь я командую этой сборной солянкой альф.

Он делает это специально. С точностью хирурга.

Потому что я не могу выпасть из роли.

Я коротко киваю. Встаю.

И наконец получаю возможность уйти.

Проверить остальных.

Проверить её.

Я возвращаюсь к особняку. Снег хрустит под сапогами, затем — звонкая тишина дорогого паркета. И как только я переступаю порог — замечаю это.

Точнее — отсутствием этого запаха.

Аромата Айви, густого, пьянящего, который раньше пропитывал каждый угол в доме, теперь почти нет. Супрессанты, прогнанные через вентиляцию, сделали своё дело. Это облегчение… но расслабляться нам всё равно рано.

Не раньше, чем дьявол покинет нашу территорию полностью.

Я прохожу мимо кабинета и поднимаюсь по лестнице к комнате Айви. Перед дверью стоят Чума и Виски — наклонившись над картой, обоим не до перепалок. Это лучше любого отчёта говорит о том, насколько всё серьёзно.

— О, большой начальник, — протягивает Виски, заметив меня. Он явно не ожидал увидеть меня так скоро.

— Как там внизу? — спрашивает Чума, его голос слегка искажается маской.

Я выдыхаю, протягивая пальцы через отросшие, лохматые волосы.

— Настолько хорошо, насколько это вообще возможно, — бурчу я. — В эту минуту Валек держит их у себя на крючке. Но Николай… в нём что-то не так.

Виски фыркает и откидывается на стену, скрестив руки на широкой груди.

— Ага. Потому что он скользкий кусок дерьма, — лениво протягивает он. — Я бы их всех прямо сейчас завалил. И дело с концом.

— А потом профукать единственный шанс залезть к ним в операцию? — качаю головой. — Никак нет. Тем более Совет мгновенно свалит всю вину на Айви. Держимся плана.

— Впервые он прав, — задумчиво протягивает Чума. — Они явно отправили её сюда, чтобы испытать нас. Если мы облажаемся, кто знает, что они сделают?

Подтекст не надо расшифровывать.

Если Совет попытается забрать её — последствия будут такими, что ядерная война, пережившая мир, покажется разминкой. Возможно, это всё равно неизбежно… но я хотя бы хочу время подготовиться.

— Ладно, — ворчит Виски, бросая взгляд на дверь. — Но если этот ублюдок хоть пыхнет в сторону Айви…

— Не посмеет, — говорю я тихо, но это обещание и угроза одновременно. — Она в безопасности. Мы позаботимся об этом.

Он смотрит на меня долго, слишком серьёзно для Виски. Но потом всё-таки кивает, и напряжение немного отпускает.

— Всё равно мне это не нравится.

— Никому не нравится, — тихо отвечает Чума. — Но Тэйн прав. Нужно довести дело до конца.

Я выдыхаю, чувствуя, как груз хоть немного сдвигается с плеч. Они со мной. Даже если каждый инстинкт ревёт в нас, требуя схватить Айви и бежать куда глаза глядят.

— Проверю её, — говорю и уже тянусь к двери. — Вы вдвоём оставайтесь здесь. Следите за всем.

Они кивают, занимая свои позиции.

Я останавливаюсь у двери, рука замирает над ручкой. С другой стороны — её тихое, ровное дыхание.

Она жива. Она в безопасности.

Повторяю это в голове, пока медленно открываю дверь.

И дыхание перехватывает.

Айви лежит, свернувшись клубочком в своём гнезде — в мягком хаосе одеял и подушек, всё ещё хранящих еле уловимый шлейф её запаха. Мёд. Солнечное тепло. Сладкая лёгкость.

Мой личный рай.

Она шевелится, глаза — аквамариновые, прозрачные — открываются сонно.

— Тэйн? — бормочет она хриплым, сонным голосом. После течки её организм всё ещё вымотан. — Что происходит?

— Ничего особенного, — отвечаю, приседая рядом. — Просто проверяю.

Она хмурится и поднимается на локтях.

— Конвой?

— В гостевом доме, — киваю и осторожно откидываю прядь рыжих волос с её щеки. Риск — я не знаю, как она воспримет прикосновение теперь, когда жара прошла. Но она не отстраняется. Маленькая победа. — Валек держит ситуацию под контролем.

Она снова смотрит на меня — внимательно, настороженно.

— А Призрак? Где он?

— Там же. С ними.

— А если что-то случится? — спрашивает она тихо.

— Мы разберёмся, — говорю я. Это клятва. И предупреждение миру. — Мы не позволим, чтобы с тобой что-то случилось, Айви. Обещаю.

Она всматривается в моё лицо, будто пытаясь прочитать душу.

И потом тихо говорит:

— Я верю тебе.

Не «я доверяю».

Я знаю, она выбрала слово специально.

Но даже это — как удар в грудь. Потому что после всего, что с ней сделали… Она всё ещё даёт нам шанс. Это одновременно возвышает — и пугает до смерти.

Я наклоняюсь и прижимаю губы к её лбу.

— Отдыхай, — шепчу. — Я скоро вернусь.

Она снова ложится, глаза закрываются.

Я стою ещё секунду — просто наблюдая за ритмом её дыхания. Запоминая каждую линию её тела. Каждую тень. Каждый изгиб.

Моя.

Наша.

Это чувство рычит внутри, дикое и голодное, требующее остаться. Забраться в гнездо, закрыть её собой от всего мира.

Но нельзя. Пока нельзя.

С последним долгим взглядом я выскальзываю в коридор.

Чума всё ещё здесь — теперь с чемоданчиком в руке.

— Она в порядке, — отвечаю их немому вопросу. — Спит.

Они кивают. Напряжение снова чуть отпускает.

— Вот, — говорит Чума, передавая мне чемодан. — Чем быстрее эти идиоты получат деньги, тем быстрее уберутся.

Я хмыкаю, принимая ручку.

— Вы двое — с Айви. Если что-то выглядит подозрительно — уводите её. Ясно?

Их взгляд становится твёрдым, режущим.

— До последнего вздоха, — произносит Чума.

Виски ухмыляется — но глаза у него не смеются.

— И до последнего их вздоха тоже. Если хоть что-то останется от них после того, как Призрак скрутит их всех в человеческие шарики.

Я киваю, разворачиваюсь на каблуках и выхожу прочь, чемодан тянет руку вниз, будто налит свинцом.

Пора закончить этот цирк.

Гостиная в домике — в точности такой, какой я её оставил: воздух густой от вони дешёвого спирта и альфа-феромонов. Николай и его люди валяются на мягких диванах, хохочут, несут какую-то чушь на вриссианском.

Хотя слово «блять» — видимо, международное.

Валек сидит в центре этого бардака, словно король на троне. Он поднимает взгляд, выгибает бровь, будто спрашивая: Ну?

Я бросаю чемодан на стол — тяжёлый глухой удар прорезает шум, как выстрел.

— Как просили, — говорю холодно.

Валек небрежно машет на чемодан рукой, второй подносит стакан ко рту.

Николай наклоняется вперёд, металлические глаза жадно поблёскивают, когда он отщёлкивает защёлки и заглядывает внутрь. Ряды свежих, чистых, незапачканных купюр.

Больше денег, чем большинство людей увидит до конца своей недолгой жизни — особенно теперь, когда всё человечество выживает на объедках.

— Похоже, всё на месте, — довольно улыбается Николай. — Отлично.

Он поднимается, вздымая стакан.

— За нашего щедрого хозяина. И за то, что Вриссийская империя поднимется из пепла и раздавит этих советских ублюдков! — делает паузу, угол рта дёргается у шрама. — Или хотя бы сделает нас погано богатыми в процессе.

Комната взрывается радостными воплями, стаканы бьются о стаканы, мужчины орут, будто уже победили всю чёртову войну.

Но под всем этим — натянутая тишина, дрожь напряжения.

Что-то не так.

Слишком рано радуются. Слишком громко.

Я ловлю взгляд Валека — в нём вопрос. Клюнули?

Он едва заметно качает головой, губы сжимаются.

Послание ясное.

Мы сидим на пороховой бочке.

Дерьмо.

Нужно заканчивать сделку и выпроводить их к чёрту, пока никто не начал задавать лишних вопросов. Пока не догадались, что человек, с которым они пьют — просто хорошо сшитая маска.

Проходит ещё пара тостов, прежде чем Валек прочищает горло, привлекая внимание.

— Ну что, господа, — произносит он лениво, улыбаясь так, будто у него нет ни малейшей тревоги. — Было приятно вести дела с братьями и друзьями. Но, боюсь, у нас есть и другие дела этим вечером.

Взгляд Николая мгновенно остыл, сузился. Под линзами его тонких красных очков блеснуло что-то острое, подозрительное.

— Так скоро уходите? — мягко спрашивает он. Слишком мягко. — А я думал, вриссианское гостеприимство требует, чтобы мы остались. Да и горные дороги — такие опасные…

Валек замирает, челюсть дёргается. Я знаю этот микродвижение — его мозг сейчас носится, как бешеный зверь, перебирая варианты.

И наконец он улыбается.

— Разумеется, разумеется. Прошу простить мои манеры, друг мой, — мурлычет он, заодно кривя нос в мою сторону (и я точно не уверен, что это часть спектакля). — Хотел лишь сказать, что жаль, что я не смогу развлекать вас весь вечер.

Николай смотрит на него каменным лицом.

Валек разводит руками, делая жест гостеприимства, который совершенно не касается глаз.

— Конечно, вы можете остаться на ночь и пить до отвала. Что за хозяин я был бы, если бы выгнал вас в холод?

Улыбка Николая растягивается — хищная, как у зверя, обнюхавшего кровь.

— Как великодушно. Мы принимаем ваше приглашение.

Отлично.

Значит, Валек прав.

Эта мразь что-то учуял. Вот только что — и когда вытащит нож из рукава.

А теперь они остаются на ночь.

Голодная стая волков, кружащих вокруг нас, только и ждущих момента вцепиться в глотки.

Мысли метаются — ищу хоть какой-то выход. Хоть что-то.

Ничего.

Мы в меньшинстве.

Мы в меньшей силе.

И время утекает.

И даже Призрак не вырежет их всех, как бы он ни рвался.

Валек кивает:

— Если что-то понадобится, просто свяжитесь. Мои люди помогут.

— Мы уедем утром, — обещает Николай. — Но… прежде чем вы уйдёте, Прайтел…

Валек останавливается на полушаге, рука на дверной ручке.

— Да?

Улыбка Николая становится шире. Резче. С белыми зубами в полумраке, словно у хищника.

— Передайте моё почтение… леди, ладно?

Слова ударяют, как пуля в грудь.

Он знает.

Каким-то образом — но знает про Айви.

Призрак застывает рядом, его огромная туша каменеет, зрачки расширяются, жаждая разорвать Николая на куски. У меня рука дёргается к пистолету — я могу достать его быстрее, чем остальные успеют моргнуть.

Но Валек даже не мигает.

— Леди? — переспрашивает он равнодушно.

Николай смеётся — тихо, мерзко.

— Ну же, Прайтел. Ясно, что где-то в своём «пустом» особняке ты прячешь омегу. Иначе с чего это вы тут такие нервные весь вечер?

Он разводит руками, играя невинного.

— И я не виню тебя. Альфа защищает своё. Всегда.

Ему и не нужно говорить больше. Послание очевидно.

Я знаю твою слабость.

И знаю, куда бить.

Валек улыбается — тонкой, хрупкой линией, которая так и трещит по швам.

— Передам ей, — говорит он маслянисто. — Спокойной ночи, господа.

И мы выходим.

Дверь щёлкает за нашими спинами — как приговор. Я выдыхаю резко, вдох-выдох сбивается в один рваный спазм, когда адреналин наконец начинает спадать.

— Чёрт, вы вриссианцы умеете устраивать вечеринки, — бурчу я.

Валек резко выпускает воздух.

— Их надо убить, — произносит он тихо, почти шёпотом, пока мы идём обратно к основному дому. — Николая — точно. Он слишком опасен.

Призрак глухо рычит в знак согласия. Это редкость — чтобы он поддержал Валека.

Редкость — и тревожный знак.

Я колеблюсь, разрываясь между жгучим желанием защитить Айви и пониманием: если мы сорвёмся сейчас, Совет обрушится на неё всем своим гребаным гневом.

И я знаю, с кем мне проще воевать: с кучкой вриссианских бандитов или со всей армией, которую я сам когда-то обучал.

— Нет, — говорю я наконец, слова горчат. — Держимся плана. Но кто-то должен следить за гостевым домом постоянно. Никаких пауз. Никакой слабины.

Валек кивает, челюсть сжата как капкан.

— Я буду первым.

Я хлопаю его по плечу, коротко, резко. Без слов. Немой жест признания той шаткой ниточки доверия, что нас связывает. Доверия, которое он, чёрт возьми, сегодня заслужил.

— Сменю тебя через пару часов, — говорю я. — А пока… мне нужно снова проверить Айви.

Он коротко кивает и сразу направляется к гостевому дому, двигаясь с хищной плавностью, как будто родился среди теней и ножей.

Я смотрю ему вслед, и в животе снова стягивается тугая петля тревоги.

Это далеко не конец.

Даже не середина.

И что-то внутри подсказывает мне, что самое страшное ещё впереди.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь к особняку. Призрак идёт рядом, его массивное тело напряжено, из глубины груди вырываются низкие, едва слышные рычания. Он чувствует опасность так же остро, как зверь чует кровь.

Мой мозг носится, перебирает план «Б», план «В», план «если всё пойдёт в пизду одновременно». Сценарий за сценарием.

Но под всем этим — один-единственный импульс, одна мысль, один инстинкт, который перекрывает всё.

Защитить Айви.

Что бы это ни стоило. Кому бы это ни стоило. И если придётся — я сожгу мир дотла.

Глава 2

АЙВИ

Первые лучи рассвета пробиваются сквозь занавески, вырывая меня из самого глубокого сна, что у меня был за многие годы. На секунду я не понимаю, где нахожусь. Мягкая ткань моего гнезда обнимает меня, а смешавшиеся запахи моих альф — сосна, дым, кожа и пряности — укутывают, как тёплое одеяло.

Мысль об этом одновременно будоражит и пугает. Я слишком долго бежала, слишком долго боролась против самой идеи принадлежать кому-то — тем более целой стае закалённых войной солдат. Но здесь, утонув в безопасности их импровизированного логова, я почти могу поверить, что всё может быть иначе.

Почти.

Валек шевелится рядом, его рука сильнее сжимает мою талию. С другой стороны Виски тихо посапывает, его тёплое дыхание щекочет мой подбородок. Я позволяю себе пару секунд просто смотреть на них — на этих свирепых мужчин, которые почему-то стали моими… защитниками.

Сон сгладил суровые линии лица Валека, делая его моложе… почти уязвимым. У меня перехватывает дыхание. Я знаю тьму, что скрывается за его глазами, знаю, на какую жестокость он способен. Но сейчас… сейчас он просто мужчина, тёплый и надёжный.

Виски тоже кажется другим в мягком утреннем свете. Его обычная дерзкая ухмылка исчезла, уступив место чему-то мягкому, настоящему. Каштановые волосы падают ему на лоб беспорядочными прядями. Мне хочется заправить их назад, коснуться его челюсти.

Что, блядь, со мной не так?

Привязываться — опасно.

Я не могу позволить этого.

Не буду.

Но, чёрт возьми, я уже привязалась. Эти альфы, эта стая — они уже въелись под кожу, засели в костях. Мысль о том, чтобы снова уйти… чтобы снова быть одной… больно отдаёт в груди.

Снаружи раздаётся звук. Я мгновенно напрягаюсь, вслушиваясь. По гравию шуршат шаги. Негромкие голоса. За ночь я успела привыкнуть к тому, как альфы сменяют друг друга на постах, их приглушённые разговоры доносятся снизу.

Но сейчас — другое.

Острее.

Опаснее.

Глаза Валека распахиваются мгновенно — как будто он и не спал вовсе. Он уже тянется к ножу у бедра.

— Оставайся здесь, — рычит он сиплым, утренним голосом.

Я подскакиваю, качая головой.

— Я пойду с тобой.

Бровь взлетает вверх.

— Да ни хрена.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже встаёт, движется плавно, хищно. И выходит, закрыв дверь.

Щелкает замком.

Сучонок.

Я раздражённо хлопаю себя на кровать. Виски наблюдает за мной, уголок его рта дёргается от сдерживаемого смеха.

— Слушай, — прохрипел он переворачивается на бок. — Пока ждём, я могу предложить пару способов скрасить ожидание…

Он тянется ко мне — и я врезаю коленом ему в живот.

Хрип, как у человека, которому выбили воздух.

— Бляяядь… — стонет он, сворачиваясь калачиком. — Ну всё, я так понимаю, жар у тебя точно прошел.

Жар.

Мой цикл течки.

Воспоминания накрывают, как цунами.

Нужда.

Горящее тело.

Их руки. Их рты. Их члены… Меня бросает в жар и холод одновременно — стыд, желание, всё перемешано.

Я сверлю его убийственным взглядом.

Он поднимает руки в притворной капитуляции:

— Принял сообщение. Без вопросов.

Я отворачиваюсь к окну, подтягиваю колени к груди. Напряжение внутри — почти живое, тесное. Я ненавижу это чувство — бессилие, страх… но разве мне есть чего бояться? Да, меня заперли здесь, в башне. Но мои альфы рискуют жизнью ради моей безопасности.

Мои альфы.

Вот это пугает куда больше.

Когда я начала думать о них как о своих? Когда позволила себе принимать их защиту? Их силу?

Это жар.

Всего лишь последствия.

Химия, инстинкты.

Ложь.

Мы все знаем, что это ложь.

То, что между нами формируется… реальное. И именно это страшит больше всего.

За окном мелькает что-то красное. Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть сквозь щель в занавесках. Но с этого угла почти ничего не видно.

Я срываюсь с кровати и подбегаю к окну, стараясь не задеть занавеску. За моей спиной Виски выдает какое-то особенно красочное ругательство, и слышно, как он поднимается с матраса, но я его игнорирую.

Дверь гостевого дома распахнута настежь. Снаружи толпятся мужчины, суетливо грузя машины, будто кто-то поджёг им пятки. У меня скручивает живот в узел.

Среди всей этой суеты один мужчина притягивает мой взгляд, как магнит. Он ходит кругами по периметру — не просто ходит, а ставит метки, как хищник на своей территории. Ветер треплет его плащ: кричаще-красное пятно на снегу, вспышки цвета крови на белом фоне. Под тканью мелькают сухие, жёсткие мышцы.

Шрам, пересекающий его лицо, тянет угол губ в постоянную ухмылку — мерзкую, липкую, от которой хочется скрестить руки на груди. Он поворачивается, проводя взглядом вокруг сквозь тёмные круглые очки на прямом хищном носу — и я мгновенно пригибаюсь, хотя понимаю, что он не может меня увидеть.

Каждый миллиметр его тела кричит об одном: опасность.

То, как он двигается — расслабленно, но под этой расслабленностью пружина. То, как слушает своих людей — всё слышит, всё считает. То, как пальцы лежат рядом с спрятанным оружием — словно он жаждет повода.

Это явно он.

Николай.

Я чувствую тепло тела Виски ещё раньше, чем слышу или замечаю его — он уже стоит вплотную за мной. Огромные руки захлопываются вокруг моей талии, как капкан, прижимая меня к его горячей груди.

Тело реагирует быстрее, чем мозг. Рык, голые зубы, я разворачиваюсь и впиваюсь клыками ему в предплечье. Вкус меди мгновенно заполняет рот, и по жилам расползается хищное, глубокое удовольствие.

Ну здравствуй, старая привычка.

Мы снова кусаемся.

Виски рычит, но не отпускает. Его хватка только крепче, он поднимает меня, прижимая к себе так сильно, что я едва могу дышать.

— Ох уж нет, — ворчит он мне в ухо, унося меня обратно к кровати, пока я колочу его ногами и руками, продолжая держаться зубами за мясо его руки.

Он швыряет меня на матрас и сам наваливается сверху. Вес огромный, воздух вышибает — челюсти разжимаются сами собой. На секунду меня накрывает паника, но… двигаться невозможно, а давление его тела странно… успокаивает.

Или, может, это просто потому, что мне, блядь, не хватает воздуха.

Но я таю под ним.

Ненавижу себя за это.

— Полегче, дикарка, — шепчет он мне в ухо. — Никто тебя не тронет.

Горький смешок рвётся сам собой. Я слышала это слишком много раз, чтобы верить. Но даже когда цинизм поднимает голову, другая часть меня — омеги, предательская — хочет верить.

Особенно после прошлой ночи.

— Я тебя отпущу, — продолжает он, откатываясь на бок. — Но далеко ты не уйдёшь. Поняла? Мы не можем рисковать, чтобы эти уроды увидели тебя. Того, что они уже поняли, что здесь есть омега, достаточно. Им совсем не нужно знать, какая ты красивая.

Сердце пропускает удар.

— Они знают, что я здесь? — шепчу.

— Да, — выдыхает он, ложась на бок. Но пальцы всё ещё охватывают моё запястье полностью, как наручник из плоти. Я дёргаю руку.

Ноль шансов. Не вырваться.

Он смотрит мягче, чем обычно, и кончиками костяшек — побитых, царапанных — отодвигает мне прядь с глаз.

— Мы не можем потерять тебя, маленькая дикарка. Ты понимаешь это, да?

Да.

И всё равно… я не могу позволить себе в это верить.

Я сама тянусь к его руке, почти машинально.

— Понимаю, — бурчу.

На какое-то время отпущу поводья. Поиграю в их «хорошую маленькую омегу», дам им меня охранять. Но нельзя забывать, кто я есть. И кем я была всегда.

Одна.

Выжившая.

Он ещё не знает, но он меня потеряет. Они все потеряют.

Когда придёт время — я сделаю то, что должна, чтобы вернуть себе свободу.

Даже если это значит оставить их позади.

Глава 3

ВАЛЕК

Я выхожу из особняка вместе с Тэйном, Призраком и Чумой, после ночи, полной дерьмового сна и смены караулов. Виски остался внутри — присматривать за Айви.

Вот и всё.

Момент истины.

Я натягиваю на лицо свою спокойную, ровную маску — лёгкая улыбка обходительного хозяина ложится на черты так же естественно, как перчатка на руку. Николай и его люди уже стоят у машин, загружая последние ящики. Они оборачиваются, как хищники, оценив взглядом нашу четвёрку.

— Прайтел, — вызывает Николай, его шрам разрывается ухмылкой. — Ещё раз благодарю за гостеприимство. Было приятно иметь дело.

Я кивком отвечаю на его фальшивое тепло, идеально изображая вежливую благодарность:

— Взаимно. Надеюсь, это лишь начало долгого и прибыльного сотрудничества.

Николай одобрительно хмыкает и хлопает меня по плечу — слишком фамильярно, слишком уверенно. Улыбка у меня всё такая же, а вот зубы я сжимаю так, что хрустит челюсть.

Он клюнул.

Всё сработало.

Ещё вчера я не был уверен — но игра держится. Мы на шаг ближе к тому, чтобы пролезть в самое нутро их сети. И ровно в этот момент выражение Николая меняется — смех гаснет, лицо становится каменным.

— Есть ещё кое-что, — говорит он тихо, увлекая меня в сторону, за пределы слышимости остальных Призраков. — То, о чём я хотел поговорить наедине.

Я напрягаюсь — каждый мускул словно наливается сталью.

Но Николай не обвиняет. Не вытаскивает оружие. Не орёт, что нас раскусил.

Он наклоняется ближе, горячее дыхание касается моего уха:

— Как соотечественнику, хочу дать тебе предупреждение, — шепчет он. — Совет… они лезут в наш бизнес. И не в хорошем смысле.

У меня внутри что-то холодеет.

Совет? В чёрном рынке?

Они ведь должны бороться с преступниками, а не торговать рядом с ними.

Хотя… власть всегда продажна. Логично.

— Что именно? — спрашиваю я спокойным, нейтральным тоном. — Оружие?

Он покачивает головой и хрипло усмехается:

— Среди прочего. Омеги — тоже.

Я застываю.

Омеги?

Совет торгует омегами?

Одно дело — то, что они покрывали зверства Центр Перевоспитания. В их ёбаной утопии это до сих пор «законно». Но лично участвовать в том, что они используют как оправдание своей власти?

Это был бы заголовок на первую полосу.

Если Николай говорит правду.

А может, это проверка — увидит, как я отреагирую.

— Ты уверен? — уточняю, приподнимая бровь.

Его взгляд сужается. У меня ускоряется пульс, но лицо остаётся непроницаемым.

Он кивает:

— Мой человек рассказал: к нему подошёл член Совета. Хотел наладить перевозку омег в Райнмих.

Эти жадные засранцы… Он не врёт.

Я это чувствую.

— Зачем? — спрашиваю.

Николай скалится:

— Сказал, что нехватка «подходящих невест». Надо поднимать рождаемость. Что не сильно отличается от этих ваших плем… — он осекается, поправляется: — размножительных комплексов в Райнмихе. Но слухи говорят, что некоторых омег ждёт куда более мерзкая судьба. После того как альфы… закончат с ними.

— И что за судьба? — спрашиваю я, хотя ответ заранее царапает изнутри.

Его губы скривились в горькой усмешке.

— Невинной плотью можно наслаждать множеством способов, если понимаешь, к чему я клоню.

У меня в животе что-то сжимается — тошнота, редкая для меня.

— Твой человек согласился на сделку? — спрашиваю я, подавляя отвращение.

Николай громко, резко хохочет:

— Разумеется. На Внешних Рубежах понятия морали не существует. У курьеров — тем более. Но если кто-то из этих советских сукиных сыновей решит его кинуть… пуля у него уже припасена.

Я киваю, принуждая себя отражать его жестокую лёгкость, хотя внутри всё выворачивает. Я не мягкотелый — никогда им не был, — но странная привязанность к Айви, похоже, превратила мой мозг в кашу. Одна мысль о том, что кто-то посмеет обращаться с ней как с товаром, вызывает желание засунуть руки кому-то в грудную клетку и попереставлять органы, пока ярость не утихнет.

— Умный человек, — бурчу я.

Николай кивает и разворачивается к своим людям:

— Ладно, Прайтел. Не буду тебя задерживать. Береги себя. И… смотри в оба. Совет — не те, кому можно доверять.

— Я запомнил, — отвечаю я.

И вот — они уезжают.

Машины взревели, взметая вверх снежную пыль, землю и осколки льда. Я стою, пока последний автомобиль не исчезает за поворотом, а внутри меня всё звенит — будто это не слова были, а выстрел.

Только когда конвой растворяется в белой пустоте, я поворачиваюсь к своим.

Тэйн идёт первым, взгляд — острый, как нож.

— Что он сказал? — его голос хриплый, опасный.

И в этот момент маска, которую я носил всю ночь, падает. Баланс власти сдвигается обратно: я — пёс на поводке. И этот грёбаный чип в основании моего черепа отлично напоминает об этом. Один неверный шаг — и он мгновенно выключит меня.

У меня тяжелеет язык. Как вообще это объяснить? Я убивал без сожалений, пытал без колебаний — но это… это другое. Поганое. Неправильное.

— Совет, — выдыхаю я, голос как наждак. — Они торгуют омегами.

Тишина падает, как лезвие. У Чумы расширяются глаза. Призрак рычит — низко, устрашающе, звук рвёт воздух. Шарф на его лице дрожит вместе с ним. Лицо Тэйна каменеет, челюсть сжимается так сильно, что я почти слышу треск эмали.

— Объясни, — приказывает он. Голос — колотый лёд.

Я провожу рукой по волосам, с трудом подбирая слова.

— Николай сказал, что Совет выходил на чёрных курьеров. Хотят переправлять омег в Райнмих. Официально — мол, не хватает “достойных невест”, надо поднимать рождаемость, подкармливать своих союзничков. Но он… — я морщу губы, отворачивая взгляд, будто вкус этих слов можно смыть. — Он намекнул на… каннибализм.

Чума прищуривается:

— Это не вяжется. Это звучит безумно даже для них. Совет всегда держал жёсткий контроль над размножительными комплексами.

— Я не говорю, что это правда. Я говорю, что он сказал. — Я поднимаю ладони в жесте капитуляции.

Призрак рычит сильнее. Его огромная фигура дрожит от бешенства. И я понимаю.

Мы — монстры. Да, чёрт возьми. Но мы всю жизнь считали, что боремся хотя бы за что-то. Они — особенно. Я — только делаю вид. И Тэйн… Тэйн больше всех хочет верить, что он хороший человек, даже если это ложь. Поэтому то, что он сейчас молчит — ни капли не удивляет.

Он начинает ходить взад-вперёд, оставляя борозды в снегу:

— Он оружейник. Он может лгать, — бормочет он.

— Может, — соглашаюсь я. — Но учитывая то, что уже открыто поддерживал твой отец… разве это звучит слишком неправдоподобно?

Чума выдыхает:

— Пиздец.

Я наблюдаю, как они переваривают эту бомбу. Недоверие. Гнев. Отвращение. Шок. Почти забавно. Мы все — убийцы, палачи, уроды. А теперь стоим, охуев от того, что Совет оказался ещё хуже.

Тэйн ходит всё быстрее, шаги — тяжёлые, злые.

— Нам нужно это проверить, — рычит он. — Если это правда…

Он не заканчивает фразу. И не нужно.

Мы все понимаем, что означает такая новость, если Совет действительно замешан в торговле омегами.

Всё, за что мы воевали. Каждая операция, которую выполняли по их приказу. Каждая кровь, которую проливали без вопросов. Всё становится испорчено.

Бессмысленно.

Ложью.

Всё, что мы делали — было абсолютно, чудовищно тщетно. А теперь, ко всему прочему, у нас есть Айви. Наше слабое место. Наш якорь и наша гибель.

Это пиздец. Я знаю, что это пиздец.

Мне вообще не должно быть до неё дела. Она должна быть для меня никем. Просто очередным заданием. Ещё одним телом, которое надо сохранить живым, потому что так приказано. Я не такой, как остальные, цепляющиеся за жалкие концепции чести и долга.

Я здесь, потому что это лучше, чем камера или могила.

И не по какой-то благородной причине.

Но я никак не могу выбить из головы картинку того, как её продают с аукциона, передавая из одних жадных лап в другие. Как её глаза — эти яркие синезелёные осколки — тухнут. Как её дух ломают так же, как он уже был сломан, когда Тэйн впервые привёз её к нам…

От этой мысли мне хочется сжечь весь ебаный мир дотла.

— Мы защищаем то, что наше, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановить себя.

Остальные оборачиваются. Удивление — открытое и резкое. Я не тот, кого ассоциируют с защитой.

Скорее наоборот.

Я пожимаю плечами, пытаясь скрыть абсолютно неуместную искренность:

— Если мы подведем Айви — это то же самое, что самим пустить ей пулю в лоб. И если Совет действительно в этом замешан, она никогда не будет в безопасности, пока мы держимся у них на поводке. Или у твоего отца, — говорю я, глядя Тэйну прямо в глаза.

Он держит мой взгляд несколько секунд. Потом медленно кивает — редкое признание.

— Согласен. Мы защищаем нашу омегу. Во что бы то ни стало.

— И какой план? — спрашивает Чума, скрещивая руки на груди. — К Совету с этим не пойдёшь.

— Нет, — отвечает Тэйн, мрачный до костного мозга. — Пока что держим рот на замке. Нам нужна информация. А не предположения.

Я киваю, переключаясь на рабочий тон:

— Я свяжусь со своими источниками. Посмотрю, что можно достать.

Тэйн бросает в мою сторону резкий предупреждающий взгляд:

— Осторожнее. Если Совет поймёт, что мы копаем…

Заканчивать не нужно. Все знают, что бывает с теми, кто переходит Совету дорогу. Даже их приручённые монстры не бессмертны.

— Я всегда осторожен, — ухмыляюсь я. Без тени настоящей улыбки.

Мы направляемся обратно в особняк.

А в моей голове — вихрь, из которого невозможно вырваться.

Если Совет в этом замешан — что ещё они скрывают? Насколько глубока эта гниль? И что, чёрт возьми, нам делать?

Совет не понимает, кого они разбудили.

Каких мстительных демонов породило их предательство.

Но они узнают.

И пусть Бог смилостивится над их жалкими душами, когда мы придём за ними.

Потому что мы точно не станем.

Глава 4

АЙВИ

Я просыпаюсь рывком — сердце бьётся в груди так громко, будто пытается пробить рёбра. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь, и паника, быстрая и острая, как нож, скользит под рёбрами.

Но затем память накатывает сразу, волной.

Горный особняк.

Призраки.

Моя течка.

В одно мгновение всё возвращается — то жгучее, всепоглощающее желание, их руки на моём теле, их губы на моей коже. Командная тяжесть Тэйна. Насмешливые, уверенные прикосновения Виски. Темная, пугающая нежность Валека. Бережные руки Чумы, от которых я до сих пор не знаю, чего мне хочется — спрятаться или потянуться навстречу.

Я зажмуриваюсь, будто это могло бы стереть воспоминания.

Это позади.

Это кончено.

И никогда больше не должно повториться.

Прошла неделя с той разрушительной миссии. Неделя с тех пор, как я позволила себе расслабиться. Неделя, за которую я поняла самое страшное — эти мужчины представляют для меня опасность, о которой я раньше даже не думала.

Не потому что причинят мне боль.

А потому что я могу начать… заботиться.

О них. О всех.

А это слабость. Смертельная.

Я медленно поднимаюсь, скривившись от ноющей боли в руке. Рана заживает хорошо — Чума буквально живёт за дверью моей комнаты, следя каждые три часа, чтобы не воспалилось. Но боль всё ещё напоминает, как близко я была к тому, чтобы просто… исчезнуть. И как сильно я в итоге обязана мужчинам, которых когда-то ненавидела.

Которых теперь уже не ненавижу.

Да, это единственное, что я могу признать честно.

Я опускаю ноги на мягкий ковёр — он такой тёплый, такой домашний, что у меня внутри что-то сжимается. Комната — моя комната — спокойная, уютная, лишённая роскоши, но не холодная. После Центра Перевоспитания или после бесчисленных ночей в тентах в Окраинах — это почти рай.

Но не сама комната делает это место похожим на дом.

Гнездо.

Моё гнездо в углу — скромная куча одеял и подушек — притягивает взгляд. В горах оно было роскошным, окутанным мехами и тёплыми тканями, созданное специально под мою течку.

Теперь — снова простое. Практичное. Гнездо выжившей, а не балованной игрушки.

Так безопаснее. Так правильно. Чем меньше я привыкну к мягкому, тёплому, защищённому — тем легче будет уйти.

Потому что я всё равно уйду.

Когда заживу. Когда приду в себя. Когда смогу двигаться быстро и бесшумно. Когда они снова начнут доверять мне настолько, чтобы ослабить хватку.

Не сейчас. Но скоро.

Это единственный путь сохранить себя. Единственный способ защитить сердце от того странного, опасного искушения, которое приносят с собой эти альфы.

Они за эту неделю будто изменились. Всё ещё рядом, всё ещё следят. Я чувствую их взгляды — тёплые, тяжёлые, слишком внимательные. Но они не давят. Не требуют. Оставляют пространство, словно знают, как легко меня сейчас спугнуть.

И ещё… что-то произошло.

Они вернулись после разговора с Николаем другими. Разбитыми. Я помню выражение лица Тэйна — стальное, словно он держит в себе тайфун. Грубая ярость, которая делала взгляд Валека даже более безумным, чем обычно. Тень в глазах Чумы.

Но я не спрашиваю. Это не моё дело. Чем меньше я знаю — тем легче уйти. Тем проще будет оборвать всё.

Я как раз натягиваю чистую рубашку, когда в дверь раздаётся стук.

Я замираю, сердце мгновенно поднимается куда-то в горло. Это глупо — паника, резкая, необъяснимая. Здесь безопасно. Настолько безопасно, насколько вообще может быть в этом мире.

Но старые страхи цепкие.

И какая-то часть меня всё ещё та девочка, которая сидела в тени и молилась, чтобы монстры прошли мимо.

— Айви? — глубокий голос, слегка глухой сквозь дерево. Валек.

Я втягиваю воздух, силой заставляю себя разжать кулаки.

Он меня не тронет. Никто из них — нет.

Я верю в это теперь… даже если ещё не позволяю себе доверять.

Подхожу к двери и открываю, подбородок поднят — жест, который выглядит уверенно, но я не чувствую себя такой. Мне нужно показать им, что те стены, что осыпались во время течки, уже стоят на месте.

Показывать — им.

Помнить — себе.

Валек стоит в проёме, холодные серебристые глаза пробегают по мне, как сканер. Ищут угрозы. Боль. Страх.

Психопат — да. Но всё равно альфа.

И защитник — даже когда я этого не хочу.

— Чума хочет тебя видеть, — произносит он без лишних слов. — В медблоке.

Я хмурюсь. — Зачем?

На губах вспыхивает его фирменная полуухмылка — белые зубы, едва заметный вызов.

— Спроси его, маленькая омега. Я всего лишь посыльный.

Губы сами дергаются — то ли от раздражения, то ли от чего-то куда более опасного.

Я ему никакая не маленькая. Ничья.

Даже если моё тело во время течки вопило обратное.

Но я не спорю.

Просто выхожу в коридор. Он идет рядом — близко, слишком близко. От него идёт тепло, и каждый нерв под кожей начинает вибрировать, будто его присутствие — ток.

Я сжимаю зубы. Игнорирую его. Игнорирую себя. Смотрю только вперёд — в сторону клиники, дорогу к которому теперь знаю лучше собственной ладони.

Чума ждёт сразу у входа — маска на месте, поза ровная, точная. Он поднимает голову при моём появлении.

— Айви. Как раз вовремя. — Он хлопает ладонью по столу, от чего бумага хрустит. — Прыгай.

Я колеблюсь. Мой взгляд сам тянется к Валику.

Он облокотился на стену, руки скрещены. Смотрит.

Он всегда смотрит.

Чума замечает.

— Валек, оставь нас. Нужно обсудить кое-что… личное.

Глаза Валека опасно сужаются, но он отлипает от стены.

— Конечно, док. Буду прямо за дверью. Если что.

Слова звучат будто небрежно, но под ними — сталь, обет. Он не уйдёт далеко. Он не даст никому ко мне приблизиться. И от этого внутри всё… путается.

Слишком много. Слишком сложно.

Я отвожу глаза, пока он уходит, и поднимаюсь на стол.

Чума подходит ближе — его руки в перчатках осторожны, почти… мягки. Он снимает повязку, и я стараюсь не дёрнуться.

Он трогает меня так, как трогает врач.

Это просто осмотр.

Это ничего общего не имеет с тем, как он прикасался ко мне тогда — с той осторожной, почти благоговейной нежностью, от которой у меня перехватывало дыхание.

Но тело помнит.

Я чувствую призрак тех рук, того голоса, того шёпота.

Хватит.

Я резко выдыхаю, отгоняя наваждение. Тогда — было. Теперь — нет. Сейчас я просто пациентка. Их ответственность.

— Заживает хорошо, — бормочет Чума, касаясь ранки. — Никакого воспаления. Швы крепкие.

— Отлично. — Голос у меня чужой, ровный. — Я могу идти?

Он замолкает, голову слегка наклоняет. Даже под маской я чувствую его взгляд — сосредоточенный, острый.

— Ты замкнулась, Айви. — Его голос тихий, но уверенный. — Больше обычного.

Я пожимаю плечами. Это движение тянет кожу, но я не подаю вида.

— Всё нормально.

— Правда? — Он скрещивает руки, маска наклоняется. — Потому что со стороны ты выглядишь… потерянной.

Слово ударяет прямо в цель. Как удар кулаком под рёбра.

Потерянной.

Так он меня видит? Как маленькую девочку, выбившуюся из мира, который слишком огромен и жесток?

Нет.

Нет.

Я не потеряна. Я не слабая.

И я не позволю ни одному альфе — даже им — заставить меня забыть это.

— Я не потерялась, — говорю я, холодно, твёрдо, как камень. — Я прекрасно знаю, кто я. И кем я точно не являюсь.

Чума молчит.

Долго.

Его взгляд — скрытый маской, за янтарными линзами — всё равно прожигает меня насквозь. Он видит слишком много. Слишком ясно.

Потом он тихо вздыхает.

— И кто же ты, Айви? — спрашивает он мягко. — И кем ты не являешься?

Не ваша.

Не их.

Ничья.

Слова жгут язык, горькие, как уксус.

Но я проглатываю их, загоняю поглубже, как рвоту.

— Я не та, кого нужно нянчить, — выдыхаю, сжимая пальцами шуршащую бумагу на столе. — Я не игрушка и не домашний питомец. Я выжившая. И буду делать всё, что нужно, чтобы ею оставаться.

Чума медленно кивает, будто соглашаясь — или смиряясь.

— Я знаю, что будешь, — говорит он тихо. В его голосе слышна боль. — Но выживание — это не жизнь, Айви. Ты заслуживаешь большего, чем просто цепляться за край. Ты заслуживаешь счастья. Заслуживаешь любви.

Любви.

Слово обрушивается на меня, как удар. Я вздрагиваю, будто он распустил мне пощёчину. Сердце ломится из грудной клетки, горло сжимается.

Любовь — это сказка.

Сон.

Ложь для мягких, наивных существ.

— Мне не нужна любовь, — хриплю я, отворачиваясь. Горечь поднимается к глазам. — Мне никто из вас не нужен. Мне нужно только, чтобы меня оставили в покое.

Чума склоняет голову — жест понимающий, но болезненный.

— Если это правда то, чего ты хочешь, — тихо произносит он. — Мы примем это. Все. И мы никуда не уйдём. Мы рядом. Пока ты сама не скажешь иначе.

Я резко поднимаю взгляд. Это обещание. Тихое. Непоколебимое. Настоящее. И именно то обещание, которое я не могу принять. Не имею права принимать. Потому что если позволю себе в него поверить… Если дам себе расслабиться, довериться… Я сломаюсь. Окончательно. Безвозвратно.

Поэтому я делаю единственное, что могу.

Я становлюсь твёрдой. Холодной. И отталкиваю его. Отталкиваю их всех — рукой, голосом, сердцем.

— Мы закончили? — спрашиваю я ледяным тоном.

Чума медлит. Его пальцы постукивают по бедру. Его тело излучает неловкость. Он нервничает.

Плохой знак.

— Вообще-то… нам нужно обсудить ещё кое-что.

В животе всё сжимается. Я слишком хорошо научилась читать его, даже сквозь маску — и сейчас он тревожен. Он боится сказать то, что собирается сказать.

— Что? — спрашиваю я настороженно.

Он откашливается — глухой, удивительно человеческий звук.

— Твоя течка прошла… нестандартно, — начинает он осторожно. — Риск… скажем так, последствий после первого раза меньше, чем обычно, но… если в будущем не использовать защиту…

Он замолкает, словно язык запутался.

И тут меня накрывает.

Я бледнею. Дыхание рвётся.

— Чего? — выдавливаю я, хотя уже знаю.

Хотя знала всё это время. Надеялась не думать. Не смотреть правде в глаза.

Чума выдохнул — устало, тяжело.

— Речь о возможной беременности.

Слово режет, как нож прямо по коже.

— Не знаю, сколько вам рассказали в Центре, — продолжает он мягко. — Но когда омега в течке оказывается под узлом, всегда существует вероятность...

— Я знаю, откуда берутся дети, — резко обрываю я, голосом — как бритвой.

Он поднимает ладони в примиряющем жесте.

— Прости. Я не хотел показаться покровительственным. Я лишь хочу, чтобы ты понимала, что может быть.

Я киваю дрожащей головой — резким, нервным движением.

Конечно я понимаю. Я понимала всегда. Это причина, по которой я боролась со своей меткой. Причина, по которой я выжгла её сама. Причина, по которой я бежала, пряталась, жила как зверь.

Омега — значит уязвимость. Омега — значит тело не принадлежит тебе. Омега — значит биология, которая может раздавить тебя, как капкан.

Дети…

Я не знаю, хочу ли их когда-либо.

Но точно знаю, что не хочу их сейчас.

И знаю, что ребёнок для омеги-набегу — это приговор.

Тяжесть. Груз.

Та же тяжесть, что несла моя мать.

Она была беременна мной, когда сбежала из племенного центра. Тем единственным ребёнком, которого ей разрешили держать на руках.

Её «чудом», как она говорила.

— Я могу сделать тест, — мягко предлагает Чума. — Убедиться точно. Если ты хочешь. Если ты готова.

Готова ли я? Часть меня хочет сбежать. Спрятать голову в песок. Заставить себя поверить, что никакого разговора не было.

Но я поднимаю голову. Я всегда смотрела страху в лицо. Всегда шла навстречу худшему. Я — выжившая.

— Ты предполагаешь, что я вообще собираюсь спать с кем-то из вас ещё раз? — сухо бросаю я, поджав губы.

Это должно прозвучать колко. Я хочу, чтобы прозвучало колко. Но в моей груди что-то сжимается — слишком резкая эмоция, чтобы я могла её назвать.

Чума не смеётся. Не ухмыляется. Не делает никаких язвительных замечаний, которыми он иногда бросается как лезвиями. Он просто смотрит на меня — тихо. Внимательно. Почти бережно.

— Нет, — говорит он после короткой паузы. — Я ничего не предполагаю, Айви. Это твоё дело. Твоё решение. Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты не жила в постоянном страхе последствий.

Выбор. Слово, которое не принадлежит омегам. Не в этом мире. Не в этой системе. И всё же… он говорит его так, будто это что-то естественное. Базовое. Как дыхание.

Я фыркаю, пытаясь оттолкнуть странное тепло, ползучее и опасное.

— Ну, допустим, — мямлю я, стараясь удержать сарказм. — Допустим, мне вдруг взбредёт в голову совершить глупость и снова лечь с одним из вас. Или всеми. Это что, значит, ты просто выпишешь мне нелегальные таблетки и сделаешь вид, что ничего не заметил?

Чума слегка наклоняет голову — жест, который всегда заставляет меня ощущать, что меня видят насквозь.

— Если ты попросишь — да, — отвечает он спокойно. — Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Чтобы твой выбор был именно твоим, а не продиктован страхом, давлением или системой, которая всю жизнь пыталась отнять у тебя право решать за себя.

Моё сердце делает странный прыжок. Кому-то вроде него… не должны быть важны такие вещи. Не должны.

— И это всё? — тихо спрашиваю я. Голос предательски дрожит. — Никаких условий? Никаких “раз уж ты в нашей стае, то…”?

— Нет. — Он качает головой. — Айви, мы не Центр Перевоспитания. И не племенной блок. Ты не наша собственность. Ты — человек. И нам важно твоё “да” ровно так же, как и твоё “нет”.

Опять это чувство. Словно внутри меня треснула ещё одна тонкая стеночка, которую я годами строила, кирпич за кирпичом.

Тепло.

Опасное.

Сбивающее дыхание.

Я прорываю его холодом.

— Ну, предположим, это всё звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — бросаю я, хмуря брови. — Альфы не бывают такими щедрыми.

Чума делает шаг назад, давая мне пространство, будто слышит каждое моё невидимое напряжение.

— Мы не щедрые, — тихо говорит он. — Мы просто хотим, чтобы с тобой больше никогда не поступали так, как поступали раньше.

И это… Это почти ломает меня окончательно. Я отвожу взгляд, цепляясь пальцами за край металлической кушетки.

— Посмотрим, — шепчу я. — Посмотрим, есть ли вообще будущее, в котором мне что-то может хотеться.

Чума не отвечает сразу. Но в его молчании — не жалость. Не осуждение. Только тихое принятие. И что-то вроде клятвы.

— Когда — или если — ты будешь готова что-то хотеть, — произносит он наконец, — ты скажешь. И мы будем слушать.

Я закрываю за собой дверь и почти бегу прочь — или пытаюсь. Шаги получаются слишком быстрыми, слишком резкими, точно я убегаю от хищника.

Но хищник остался в комнате позади меня. И самое страшное — он был не опасен. Он был добр. Это пугает куда больше.

Холодный воздух коридора бьёт мне в лицо, отрезвляет, но лишь на мгновение. Моё сердце всё ещё прыгает, как загнанный зверёк, а кожа горит там, где его пальцы коснулись меня — дольше, чем требовалось. Нежнее, чем следовало.

Я ненавижу себя за то, что заметила это. За то, что ответила. За то, что… захотела большего.

Глупая. Слабая. Небрежная.

Слова матери, вспыхивают в моей памяти.

Я пробегаю поворот, прижимаясь спиной к холодной стене, пытаясь снова дышать. Снова быть собой. Снова стать той версией Айви, что умеет выживать, а не тает от человеческого тепла, направленного в её сторону.

Но внутри всё щемит, расползается теплом там, где нужно быть льдом.

Дурацкий укол. Дурацкая забота. Дурацкие альфы.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Это неправильно. Всё это неправильно. Они не должны быть такими — мягкими, внимательными, осторожными. Они не должны говорить, что у меня есть выбор. Что моё тело — моё. Что я могу хотеть или не хотеть. Что я могу жить, а не только выживать.

Они должны быть монстрами.

Так проще.

Так безопаснее.

Но они рушат все мои правила одним прикосновением, одним вздохом, одной фразой, сказанной слишком искренне.

"Если понадобится что-то — медицинское или нет… я рядом."

Проклятье.

Я бросаю раздражённый взгляд назад, словно жду, что Чума откроет дверь и станет следовать за мной. Но дверь остаётся закрытой. Он уважает пространство. Всегда. Он слышит не только страх — он слышит моё «не подходи» так же ясно, как и «останься».

Это только труднее делает.

Я вздыхаю и отталкиваюсь от стены, продолжая путь к своей комнате. Миг, и я снова превращаюсь в ту Айви, которой должна быть — тихую, быструю, незаметную, скользящую по коридорам как тень. Как зверёк, прячущийся от света. Как лесная кошка, которую невозможно приручить.

И всё же…

Когда я открываю дверь своего убежища и вижу своё маленькое гнездо в углу — крошечное, практичное, лишённое роскоши — меня накрывает резкая пустота.

Так тихо. Так пусто. Так… одиноко.

Я сжимаю зубы и зарываюсь в одеяло, как будто могу спрятаться от собственных мыслей, от запаха Чумы, ещё чуть-чуть дрожащего на коже. От воспоминания о том, как я наклонилась к его рукам сама.

Я не должна была. Я не могла.

Я не могу позволить себе хотеть их.

Потому что стоит мне захотеть — я погибла. Поэтому я делаю единственное, что у меня получается лучше всего. Я сворачиваюсь маленьким комком в своём гнезде… И снова становлюсь дикой.

Дикой — потому что иначе я не доживу до завтра.

Дикой — потому что иначе я выберу их.

Дикой — потому что иначе я позволю себе поверить, что чужие руки могут быть домом.

А дом — это ловушка.

Чем больше времени я провожу рядом с Призраками, тем труднее мне помнить, почему я не могу принадлежать им.

Глава 5

ВИСКИ

Я вваливаюсь в переговорную, сунув руки глубоко в карманы. Мы уже грёбаную неделю как вернулись, и мы всё так же ни на шаг не приблизились к плану действий — а я, блядь, не создан для бездействия.

У меня ощущение, что я скоро вылезу из собственной шкуры. А ещё хуже то, что Айви бродит по Шато как призрак, преследующий коридоры, а не человек, который вообще здесь живёт. Но её замкнутость ничуть не мешает её сладкому запаху быть до безумия соблазнительным.

Как сочный стейк, который всё время болтается прямо перед носом…

Если бы все стейки пахли мёдом, ванилью и лучшим трахом в моей, мать его, жизни.

После жара Айви я уже не тот что был, это точно. Ничто никогда не сравнится с тем, что я чувствовал, когда метил её. Когда был в ней. И дело не только в самом сексе.

Я по ней, блядь, помешан.

Кроме Айви, остальные уже здесь — мрачные, напряжённые. Тэйн стоит во главе стола, руки скрещены на широкой груди, брови сдвинуты в сосредоточенной хмурости.

— Ну что, — лениво говорю я, плюхаясь в кресло и закидывая ноги на стол, — мы наконец поговорим, что делать с той маленькой бомбой, которую Николай кинул нам под зад?

Взгляд Тэйна тут же на мне — тёмные глаза щурятся.

— У нас нет ни единого доказательства, что он говорил правду, — произносит он, голос низкий, контролируемый. — Только слова оружейного контрабандиста, а для моего отца это херня собачья.

Валек фыркает, откидываясь на спинку стула, губы изогнуты в саркастической ухмылке.

— Да мы вообще не удивимся, если твой отец сам в этом замешан, — говорит он, его акцент тянет каждое слово с презрением. — Ему очевидно плевать на омег.

Удивительно слышать от Валека намёк, будто ему не плевать.

Тэйн медленно прищуривается, но спорить не спешит. Какой в этом смысл? Мы все знаем, что это правда.

Альфа глубоко вдыхает, явно заставляя себя успокоиться. Его рука проходит по волосам, а челюсть всё так же сжата до хруста.

— Я разберусь с отцом. Я уже планирую поездку в столицу, — говорит он, голос хриплый. — Понять, знает ли он что-то, и дальше решим, что делать.

Он обводит нас взглядом, останавливаясь на каждом.

— А пока хочу, чтобы кто-то вышел в поле. Прошерстил один из подпольных рынков, выяснил, есть ли разговоры о похищенных омегах.

Валек выпрямляется, серебряные глаза вспыхивают предвкушением.

— Я поеду, — произносит он. Конечно поедет. Он всегда рад свалить куда подальше. А учитывая, что альтернатива для него была электрический стул, расстрел или виселица — не удивительно. — Я же сказал: мои контакты во Внешних Землях могут пригодиться.

— Один ты точно никуда не поедешь, — рык Тэйна звучит почти как альфа-команда.

— Я поеду с ним, — влезаю я с улыбкой, — я обожаю рынок.

Чума тяжело вздыхает — звук долгий, мученый, едва приглушённый его маской.

— Мне, наверное, тоже стоит поехать, — бурчит он. — Чтобы эти двое идиотов не вляпались в очередную задницу.

Я во всю ширину улыбаюсь Чуме.

— Да ни капли не возражаю, Док. Всегда рад, когда ты едешь с нами.

Чума ощутимо дёргается — плечи подаются вверх, напрягаются. Я почти физически ощущаю, как он сверлит меня ледяным взглядом из-за золотых линз. Но я и виду не подаю о нашем маленьком… недоразумении. Совсем ни к чему, чтобы остальные о нём знали.

Да и это был всего лишь раз.

Раз… или?..

Воспоминание о руках Чумы — грубых, требовательных — это пробирает меня дрожью. Я ёрзаю в кресле, пытаясь согнать внезапно нахлынувший жар.

Чёрт. Сейчас явно не время думать об этом.

Валек замирает у двери, рука на ручке.

— Это значит оставить Айви одну с… — Он обрывает фразу, но мы все знаем, о чём он.

С Призраком.

Здоровяк стоит в углу, руки скрещены на огромной груди, нижняя часть лица спрятана за противогазом — ни черта не разберёшь. Но напряжение от него идёт волной, будто от натянутой до предела струны. Глухая, удерживаемая ярость кипит под поверхностью — как всегда.

— Ты тоже остаёшься, — говорит мне Тэйн тоном, не допускающим возражений. — Ты не то чтобы незаметный.

Я раскрываю рот, чтобы возмутиться, но захлопываю его обратно. Чёрт бы его побрал, но он прав. В прошлый раз, когда я сунулся на подпольный рынок, я перебрал спиртного и шлёпнул по заднице альфу — мафиози. Нас чуть всех не угробил. Хотя, честно? Стоило того. Ублюдок уже почти лапал официантку, а выражение его лица, когда он понял, что игра перевернулась, была бесценно.

Скорее всего, за мою голову теперь там даже награда висит. Да и подземный рынок — это всё, что осталось от бывшего общества во Внешних Землях.

Кроме того, если я останусь, у меня будет больше времени с Айви. Может, удастся её немного развеселить, разговорить. Она в последнее время такая далёкая, такая замкнутая. Будто уходит внутрь себя, отдаляясь от всех нас.

— Купите ей что-нибудь на рынке, — говорю я, наклоняясь вперёд и опираясь локтями о стол. — Что-нибудь, что заставит её улыбнуться. Вы, блядь, вообще заметили, какая она стала отстранённая?

Чума кивает, его маска чуть клонится вниз.

— Заметил, — отвечает он, голос приглушённый, но в нём легко считывается тревога. — Она отстраняется от всех нас.

У меня внутри стягивается узел. Значит, это не только мне кажется. Я пытался убедить себя, что накручиваю, что Айви просто нужно время привыкнуть. Но раз уж Чума это подтверждает — дело серьёзное.

— Она почти не выходит из комнаты, — бурчу я, проводя рукой по волосам. — А когда выходит, такое чувство будто… её нет. Просто ходит по инерции.

В памяти всплывает её пустой взгляд, когда она вчера прошла мимо меня в коридоре. Как будто она смотрела сквозь меня. Её красивые зелёно-голубые глаза были тусклыми, безжизненными. Ничего общего с той яростной омегой, что дралась с нами изо всех сил, когда мы впервые её привезли.

Будто она что-то замышляет. Выжидает.

Или… жалеет о том, что произошло между нами.

— Её прошлое всё ещё покрыто мраком, — произносит Тэйн, лоб хмурится сильнее. — Мы толком не знаем, что она пережила в Центре Перевоспитания.

— И пока не узнаем, мы не сможем ей помочь, — соглашается Чума, голос тяжёлый, почти виноватый.

Тэйн долго молчит, взгляд уходит куда-то вдалеке. Потом он выдыхает — устало, тяжело, будто из самых глубин груди.

— Раз уж я всё равно еду в столицу, загляну в Центр, — говорит он. — Посмотрю, что можно вытащить.

Меня накрывает волна ярости при одной мысли об этом месте и о том, что Айви там пережила. Я видел его всего раз, когда мы проезжали мимо в городе. Снаружи он выглядел куда лучше любого строения во Внешних Землях. Да и лучше большинства в самой столице.

Но не все тюрьмы очевидны. Даже представить не могу, что она там пережила — запертая, одинокая, на милости этих ебанутых ублюдков.

Я не ангел, но есть черта, через которую я не переступлю.

Вредить омеге.

И я знаю одно: что бы они ни сделали с ней, какие бы шрамы ни оставили на её теле и душе…

Мы заставим их заплатить.

Мы сожжём эту грёбаную дыру дотла и посыплем землю солью, чтобы от неё ничего не осталось — кроме пепла и горьких воспоминаний.

Тэйн отодвигает стул, его лицо становится сосредоточенным, решительным.

— Валек, Чума — вы двое поедете на рынок. Узнайте, что сможете.

Валек бесится, что ему назначили няньку, но не спорит, когда Чума идёт за ним к двери. Только косится зло и бормочет под нос россыпь вриссийских ругательств, перемежающихся словом «птица».

Чума бросает на меня быстрый взгляд — будто хочет что-то сказать, но передумывает. Я смотрю им вслед, стараясь делать вид, что мне не особо интересно.

— Виски, Призрак, вы остаётесь здесь с Айви, — продолжает Тэйн. — Обезопасьте её. И постарайтесь разговорить, если получится.

Последние слова — явно для меня одного. Призрак — это воплощенное закрытой книги. Уверен, у него там внутри пусто, как у чистого листа, но кто его знает. Я отдаю пародийный салют, ухмылка дёргает уголки губ:

— Есть, капитан.

Призрак только рычит — звук, который может означать всё что угодно: от согласия до желания вырвать кому-нибудь горло. С ним это всегда лотерея.

Да и с нами всеми, если уж честно.

Я откидываюсь на спинку стула, а мысли уже несутся вперёд. Нужно придумать, как достучаться до Айви, как пробить те стены, что она выстроила вокруг себя. Легко не будет — это ясно. Она пережила слишком многое, и доверие после такого даётся тяжело.

Но если я в чём и хорош, так это в упорстве.

И, чёрт возьми, я не позволю ей ускользнуть от нас.

От меня.

Блядь.

Я никогда не цеплялся. Проще держать всё на лёгком флирте, без обязательств. Так безопаснее. Чище. Но Айви… она другая. Она залезла под кожу так глубоко, что я уже не могу этого игнорировать.

Нравится мне это или нет.

В ней есть что-то такое — сила, спрятанная под ранами, и уязвимость, которую она прячет, как нож в рукаве. И это зовёт ко мне на каком-то примитивном уровне, бьёт сильнее любого инстинкта. Я хочу защищать её. Укрыть от всего дерьма этого мира, который норовит выжать из неё последние искры.

И да, ладно — я хочу заставить её улыбнуться. Хочу услышать её смех. Хочу увидеть, как в её морских глазах вспыхнет настоящая радость, а не боль и страх.

Это будет нелегко. Возможно, она снова меня укусит. Возможно, ещё раз зарядит коленом в живот.

Но я знаю одно: она стоит того.

Стоит того, чтобы за неё драться. Стоит того, чтобы за неё проливать кровь. Стоит того, чтобы за неё умереть, если понадобится.

Я встаю, тяжело ступая по бетонному полу, направляюсь к выходу. Призрак идёт рядом — огромная жуткая тень, излучающая злобу почти материально.

Мы идём по извилистым коридорам бункера, и прямо перед поворотом Призрак отделяется, сворачивая в другую сторону — делать… ну, что бы он там ни делал, когда мы не на миссиях. Он бросает взгляд через плечо, ледяные глаза скользят туда, где Айви снова заперлась от всего мира, и на секунду мне кажется, что он передумает.

— Ты с нами, здоровяк? — спрашиваю я.

Он колеблется. Потом едва заметно качает головой и уходит, ступая, как переросшая чёрная пантера.

Может, он и прав.

Мне, наверное, стоило бы постучать и сказать Айви, что ближайшие пару дней здесь будем только она, я и Призрак… но что-то подсказывает, что ей сейчас лучше дать немного пространства.

Она всё равно узнает достаточно скоро.

Глава 6

ВАЛЕК

Выжженная пустыня тянется перед нами, бесконечный массив обугленной земли и искорёженного металла, насколько хватает глаз. Воздух горячий и сухой, каждый порыв ветра хлещет по открытой коже, поднимая клубы песка и ядовитой пыли.

Рядом со мной идёт Чума, как будто его хребет сделан из стали — ровно, упрямо, будто сама пустыня ему нипочём. Даже с закрытым шарфом лицом я чувствую исходящее от него недовольство.

Мы оба сменили свои фирменные маски и шарфы на более неприметные закрывающие повязки от ветра и токсичной пыли, но он всё равно умудряется выглядеть чертовски аристократично.

— Ты уверен, что этот подпольный рынок вообще существует? — его голос глухо звучит из-за ткани, но презрение пробивается даже сквозь это. Как и его бледные глаза, и нахмуренные брови. — Потому что всё, что я вижу, — это безжизненная пустошь, годная разве что для мертвецов.

Я фыркаю, поправляя тёмные защитные очки. Как будто я бы повёл нас в эту адскую дыру просто так, по прихоти.

— Он здесь, — уверяю я, оглядывая изувеченный ландшафт. — Ещё немного.

Чума что-то бормочет себе под нос — слишком тихо, чтобы разобрать. Но прекрасно представляю, какие именно ругательства он там проглатывает. Самодовольный ублюдок никогда не одобрял мои методы или моё прошлое.

Будто он у нас такой святой.

— Знаешь, если устал, можем сделать привал, — бросаю я с усмешкой. — Дать тебе отдышаться, принцесса.

Он мгновенно напрягается, сжимая кулаки в перчатках.

— Я в порядке, — огрызается он, ускоряя шаг. — И не называй меня так.

Я низко усмехаюсь. Задевать Чуму — одно из моих любимых развлечений. Мрачные миссии хоть чем-то надо разбавлять.

Он такой правильный, такой убедивший себя, что сидит выше всех нас, — грех не ковырнуть эту трещину в его броне. Обычно этим занимается Виски, но раз уж его здесь нет, обязанность падает на меня.

— Это миссия, Валек, — выговаривает он. — Важная миссия. Так что либо относись серьёзно, либо свали с дороги к чёрту.

Но прежде чем я успеваю опять поддеть его, впереди что-то блеснуло. Солнечный отблеск на металле, частично утопленном в растрескавшейся земле.

Я поднимаю руку, останавливая Чуму, и подхожу ближе.

Трип-провод. Искусно спрятанный. Достаточно, чтобы оторвать конечности любому идиоту, который наступит слишком близко.

Мои губы растягиваются в хищной ухмылке. Я приседаю, проводя кончиком ножа по тонкому тросу. Тяжёлая, грубая, но рабочая ловушка — ровно то, чего ожидать от отребья, которое ошивается в этих краях.

Я выпрямляюсь и жестом зову Чуму.

— Похоже, мы на правильном пути, принцесса.

Он сверкает на меня из-за шарфа взглядом, за который обычно убивают.

— Я сказал тебе не называть меня так, — процедил он, хмуро наклоняясь к ловушке. — Что это?

— Миленький сюрприз для незваных гостей, — поясняю я, не скрывая мрачного удовольствия. — Наступил бы на трос — и облачко токсичного газа прямо в твою красивую мордочку. Хватает, чтобы растворить плоть до костей за несколько секунд.

Чума каменеет. Рука автоматически поднимается к тканевой маске. На секунду мне кажется, что его вот-вот вывернет.

Я запрокидываю голову и смеюсь. Громко, издевательски — смех разносится по пустыне.

— Что такое? — насмешливо спрашиваю. — Немного реальности не влезает в твой стерильный идеальный мирок?

Он резко разворачивается ко мне, его перчатки вцепляются в перед моей рубашки и рывком притягивают меня ближе. Движение такое резкое, такое неожиданное, что смех застревает у меня в горле. Его лицо — всего в нескольких сантиметрах от моего, горячее дыхание обжигает щёку, когда он рычит:

— Не вздумай меня испытывать, Валек. Я тебе не жертва. И, к твоему сведению, я голосовал против того, чтобы тебя стянули с камеры смертников и приплели к нашему отряду. И я нихрена не поколеблюсь спустить тебе мозги, если ты выйдешь за рамки.

По телу пронзающе проходит возбуждение — тёмное, опасное, от которого сердце бьётся быстрее. Угроза всегда была для меня приманкой.

И в другой день я бы с удовольствием принял вызов. Но тогда существует шанс — ничтожный, но всё же — что я не вернусь к Айви.

Это то, что нормальные люди называют здравым смыслом?

Хм.

Обойдусь издёвкой.

— Это обещание, принцесса? — мурлычу я, низко, с сиплым хрипом.

Чума смотрит на меня ещё секунду, рваными вдохами поднимая и опуская грудь. Потом с отвращённым звуком отшвыривает меня, разворачивается и стремительно уходит в направлении, куда указывала ловушка.

— Просто покажи, где этот ебаный рынок, чтобы мы выбрались из этой пустыни, — бросает он через плечо. — Чем быстрее закончим, тем лучше.

Хрипло усмехнувшись, я поправляю шарф на лице и иду за ним, ботинки хрустят по растрескавшейся земле. Он уже ускакал вперёд, оставляя за собой полосы поднятой пыли — будто мстительный дух пронёсся по этому проклятому ландшафту.

Я догоняю его, подстраиваясь под его убийственный темп. Он даже не смотрит на меня, будто я — просто очередная тень у края его зрения. Лишь плечи едва заметно напрягаются.

Прекрасно. Меня это устраивает.

Тишина между нами тянется густая, тяжёлая — но мне не в тягость.

Ему — да. Чума весь излучает нервное, яростно подавляемое нетерпение. Он хочет сорваться, вцепиться в меня язвами и угрозами. Хочет выпустить всю подспудную злость.

Но держит себя в руках. Пока.

Мы оба знаем — надолго этого не хватит. Под его безупречной, стерильной маской пробиваются трещины — и сквозь них видно, что под поверхностью у него та же тьма, что и у нас.

Он наш. Такой же монстр.

Он просто ещё не признал этого.

Мы идём уже целую вечность, когда на горизонте наконец появляется куча перекошенных металлических плит, торчащих из земли и образующих подобие люка. Мой взгляд цепляется за них, остреет — и медленно растягиваюсь в ухмылке.

— Вон, — говорю я, толкнув Чуму локтем. — Говорил же, я знаю, куда иду.

Он смотрит туда, лицо не читается за тканью и шрамами. Долго молчит, оценивает люк критическим взглядом. Наверняка прикидывает, подхватит ли столбняк, если прикоснётся.

И наконец коротко кивает.

— Веди, — бурчит он ровным голосом.

Два раза повторять не надо.

С ленивой, наглой походкой я хватаю ржавую ручку, которая держится на честном слове, и дёргаю. Песок и грязь сыплются вниз, в чёрную пасть под нами. Там — лестница, прогнившая, дребезжащая, уходящая в темноту. Вентиляторы гудят где-то внизу, тщетно пытаясь прогнать спёртый воздух. Но судя по затхлому смраду — безуспешно.

Давно я не спускался именно в эти тени. В самую падаль Подполья Внешних Земель. Богатую на пороки, грязь и удовольствие.

— Держись ближе, принцесса, — бросаю через плечо, потому что не могу удержаться от последней шпильки. — Здесь слишком жёстко для таких нежных созданий, как ты.

Чума не реагирует. Лишь низко рычит где-то в груди. Умно. Если хочет выжить — ему придётся держать себя в руках.

С хищной ухмылкой я перекидываю ногу через край и начинаю спускаться в темноту.

Чем глубже, тем толще становится воздух — тяжёлый, несвежий, густой от пота, дыма и отчаяния. Вентиляция не справляется совсем. Я вдыхаю глубоко, распознавая запахи, как старого любовника.

Мы на моей территории.

Эта тёмная, прогнившая подбрюшина мира всегда была домом. Здесь нет красивых сказок, нет фальши, нет прилизанных правил. Только правда.

Голая. Грубая. Животная.

Жизнь.

Смерть.

Удовольствие.

Боль.

Всё — товар. Всё — покупается, продаётся. И потребляется.

И мне уже не терпится снова ощутить вкус.

Мои ботинки гремя встают на решётку пола. Чума спускается следом и выпрямляется, оглядываясь. Напряжённость видна даже сквозь слои ткани: чуть дрогнувшие пальцы, шаг, готовый уйти в выпад.

Он чужак здесь. Волк среди шакалов.

— Очаровательное местечко, — бормочет он, брезгливость льётся из каждого слова. Он мог бы снять шарф, но наверняка боится потерять сознание от вони. — Не удивительно, что ты тут чувствуешь себя как дома.

Я хохочу, грубо, охотно, шагая в узкие, грязные коридоры.

— Чего такое? Тошнит от реальности?

— Едва ли, — огрызается он… и вздрагивает так, будто его прострелили, когда жирная крыса вылезает из трубы прямо у его ног и шмыгает прочь. Он резко ускоряет шаг, вставая рядом со мной, всё так же источая напряжённую угрозу.

— Просто пытаюсь понять, что отвратительнее: вонь или компания.

Я ухмыляюсь, кидая на него через плечо насмешливый взгляд.

— Уверен, времени хватит и на то, и на другое.

Туннели здесь тусклые, узкие, представляющие собой головокружительный лабиринт, в котором невозможно не заблудиться без опыта, накопленного за годы. Мерцающие промышленного типа лампы, натянутые под потолком, бросают на всё вокруг болезненно-жёлтый свет, углубляя тени, которые будто давят со всех сторон.

Издалека доносятся звуки. Громогласный смех, приглушённые крики, звон металла о металл. Целая симфония разврата и беззакония — каждая фальшивая нота зовёт меня, и кровь бурлит от предвкушения.

Жаль, что на мне всё ещё невидимый поводок.

Уверен, Тэйн дал Чуме кнопку активации моего чипа. И шансы отобрать её у Чумы мне нравятся куда больше, чем попытка вырвать её у Тэйна… но всё равно риск велик. И самое извращённое, самое ебанутое во всём этом — я не хочу бежать.

Не без Айви.

Но в следующий раз, когда Совет отправит нас вдвоём с ней на миссию… все ставки будут сняты.

— Мы приближаемся? — бормочет Чума, голос натянут, как трос.

— Расслабься, принцесса, — протягиваю лениво. — Самое интересное ещё впереди.

— И куда мы вообще идём? — рык вырывается из него, когда мы входим в длинный коридор, где вдоль стен толпятся торговцы, впаривающие свои товары по завышенной цене и откровенно дерьмовые товары равнодушной публике.

— К одному старому другу, — бросаю через плечо. — Он занимается информацией. Укажет, куда нам двигаться дальше.

Чума фыркает, звук сочится презрением.

— Конечно. Мог бы и догадаться, что такой слизень, как ты, водится только с отбросами общества.

Не оборачиваясь, показываю ему средний палец.

Чем глубже мы пробираемся в сердце чёрного рынка, тем гуще становится толпа, тем более оглушительным — гвалт и смесь запахов. Омег не видно, но их приторная сладость витает в воздухе, смешиваясь с куда менее приятными ароматами альф и бет, кишащих в этих сырых, тесных коридорах. Омеги, вероятно, заперты в борделе дальше по рынку — там охрана стоит плотная, и небезосновательно.

Когда-то давно я бы, может, и заглянул туда, чтобы выпустить пар. Но правда в том, что я даже не думал ни о ком, кроме Айви. За всю жизнь у меня не было никого, кто интересовал бы меня по-настоящему, кроме неё. И теперь запахи, которые раньше казались хоть отдалённо привлекательными, вызывают только тошноту — слишком сладко, слишком липко, ничто не сравнится с её пьянящим, тягучим, медовым ароматом.

Где-то впереди поднимается рев — безоговорочно: кровь, ярость, зрелище.

Хищная ухмылка рвётся сама собой, шаги учащаются, возбуждение копится с каждым новым выкриком толпы.

Чума ругается себе под нос, но идёт за мной, его ботинки звонко отбивают шаг по металлической решётке. Мы сворачиваем за последний поворот и выходим в огромный зал. В центре — импровизированная арена, ржавая клетка из перекрученной арматуры и сетки. Внутри два массивных альфы рвут друг друга с яростью, достойной зверей, а толпа неистово орёт, требуя крови.

Я останавливаюсь на краю кипящей массы людей, скрещиваю руки на груди и впитываю зрелище без стеснения.

Вот ради чего я живу.

Бешенство, ставшее плотью. Пьянящий запах адреналина и отчаяния — густой, насыщенный.

Рядом Чума застывает, тело натянуто, как лук. Он оглядывает толпу, слышит хриплые рыки бойцов, замечает брызги крови, разлетающиеся по клетке багровыми мазками.

— Только не говори, что грозный Чума дрейфит, — тяну с приторной ноткой.

— Пошёл ты, — рычит он, морщась, когда один альфа выворачивает челюсть сопернику. — Варварская забава.

Я громко, резко смеюсь.

— Зато прибыльная. — Я толкаю его локтем, подгоняя. — Старайся выглядеть чуть менее… правильным. Они чуют нравственность на километр.

Он хмурится из-за шарфа:

— Я в армейских ботинках. Что ещё ты хочешь?

Я смеюсь, но уже протискиваюсь сквозь толпу к самому краю арены. Взгляд скользит по первому ряду, ищет нужное лицо.

И вот он — сидит, развалившись, с железной кружкой в руке, а на коленях у него — скучающая полуобнажённая бета.

Как будто почувствовав мой взгляд, чёрные глаза Гио поднимаются прямо на меня. У него всегда было это шестое чувство — вычислить, где союзник… или враг. За годы он был и тем, и другим. Здесь, внизу, мы не ведём счёт — грань слишком тонкая. Тот, кто сегодня спасает тебе жизнь, завтра может её оборвать.

— Ну-ну, — мурлычет Гио глубоким дымным голосом, — неужели это мой любимый психопат. Слышал, Совет подарил тебе верёвочное ожерелье.

— Пытались, — говорю сухо. — Но натуральные ткани мне не идут.

Он отмахивается от беты, не обращая внимания на её наигранную обиду, и поднимается навстречу. Лицо расплывается в широкой ухмылке, когда он крепко сжимает мою руку.

— Знал, что ты выкрутишься, старый друг.

— Да? — приподнимаю бровь. — А мне сказали, что ты поставил на мою смерть.

Гио громко смеётся и хлопает меня по плечу. Мы с ним примерно одного роста, но он шире, крепче. Годы драк на арене оставили свой след, ещё до того, как он понял, что вести ставки в десять раз выгоднее, чем самому рисковать.

Чёрные волосы, разбросанные по лбу, хищные черты, лицо больше в шрамах, чем в татуировках. Самый заметный — белёсый, рваный, пересекает левый глаз и пропадает под кожаной повязкой. Жив ли глаз — я не спрашивал. Но на фоне здешних крыс он почти что модель с подиума.

— Что я могу сказать? — протягивает он. — Мужик должен перестраховываться. Надеюсь, ты не воспримешь это слишком лично.

— Никогда, — сухо отвечаю. — Но есть способ, как ты мог бы сгладить ситуацию… если, конечно, настроен.

Гио снова громко смеётся, качая головой.

— Всё тот же Валек. Ладно, пошли в мой кабинет. Нам есть что обсудить.

Он разворачивается, и его взгляд скользит мимо меня — цепляется за Чуму, который по-прежнему маячит у меня за спиной, как тень, что слишком много думает о своём месте в этом мире. Глаза Гио прищуриваются, улыбка обретает хищный, приценивающийся оттенок.

— А это кто такой красавчик? Не припомню, чтобы мы были представлены.

— Это Поиндекстер, — говорю, небрежно махнув в сторону Чумы. — Новенький в этих краях.

Глаза Чумы сверкнули на меня возмущением и негодованием. Он даже говорить не должен — посыл читается прекрасно.

Почему, блядь, Поиндекстер?

Я едва заметно пожимаю плечами. Откуда мне знать, как его зовут? Может, он и правда Поиндекстер. Выглядит как Поиндекстер. И ведёт себя как Поиндекстер. Я даже не уверен, что Тэйн — это настоящее имя Тэйна. Уж больно хуёвый кодовый позывной. Будь его воля, назвался бы чем-нибудь гораздо более пафосным.

Чума только рычит, но больше ничего не говорит. Я почти физически ощущаю волны презрения, катящиеся от него.

Гио лишь хмыкает, не впечатлённый его молчаливой враждебностью.

— Ну, раз он друг Валека — значит, и здесь ему рады. Пойдёмте, мальчики.

Он ведёт нас прочь от арены, легко проталкиваясь через толпу. Я иду рядом, Чума — в трёх шагах позади.

Мы долго петляем по запутанным коридорам, пока шумы рынка не превращаются в далёкий гул. Наконец Гио останавливается у потрёпанной металлической двери, вбивает код в ржавую панель. Дверь шипит, открываясь, и выпускает тяжёлый запах застоявшегося дыма.

— Добро пожаловать в моё скромное жилище, — Гио делает широкий жест рукой. — Чувствуйте себя как дома.

Я захожу первым, падаю на протёртый до дыр диван. Чума остаётся стоять — прямая спина, непроницаемое лицо под шарфом. Он будто не доверяет воздуху в этой комнате.

Гио подходит к столу, выуживает из ящика бутылку янтарного алкоголя и трое побитых жизнью стаканов. Наливает щедро — как всегда — и вручает нам.

Я принимаю и опрокидываю залпом. Чума смотрит на свой стакан, будто там человеческая моча. Даже не тянется.

Гио пожимает плечами, ставит его на стол и усаживается в кресло, откинувшись назад и сплетая пальцы за головой. Его взгляд пронзительный, оценивающий.

— Ну, Валек. Чем обязаны такому визиту?

— Информация нужна, — говорю, подаваясь вперёд, стакан безжизненно болтается между пальцами.

Брови Гио поднимаются.

— Ну, место ты выбрал правильное. Только дай угадаю. — Он смотрит в потолок, лениво вращая свой стакан. — Зная тебя, это такой тип информации, из-за которой кто-то в итоге умрёт. Так вот… она нужна тебе, чтобы убивать? Или чтобы убили тебя?

— В данном случае — и то, и другое, — сообщаю, мельком глянув на Чуму.

Гио взрывается смехом.

— Конечно! Как же иначе.

Я каменею взглядом.

— Мне нужно знать, не занимается ли Совет торговлей омегами, Гио.

Он застывает. Смех исчезает. Лицо пустеет, становится гладким, как маска.

Мгновение — два — три.

И лишь потом на губах медленно расползается ухмылка.

— И с чего бы тебе задавать такие вопросы? — говорит нейтральным голосом. — Последнее, что я слышал — ты разменял свою славную карьеру на роль шавки при Совете.

Вот и оно.

Не удивляет, что он знает больше, чем показывал. Это его работа — знать. И делает он её отлично. Только поэтому я однажды не пустил ему пулю в голову. Считал, что живой он пригодится мне больше.

Для его же блага пусть так и будет.

Я пожимаю плечами, хотя напряжение в воздухе такое, что малейшая искра — и будет бойня. И не стоит забывать: даже если я не вижу охрану Гио, это не значит, что нас не десять к одному.

— Назови это профессиональным любопытством. Люблю знать, кто мой работодатель.

Гио фыркает.

— Профессиональным любопытством? Держи меня крепче. Я тебя знаю, Валек. Ты не стал бы спрашивать, если бы не подозревал правду. Особенно, если сам вопрос может нас обоих прикончить.

Я молча жду.

Наконец Гио тяжело выдыхает и проводит ладонью по лицу.

— Ладно. Да, слухи ходят. И да, я бы не удивился, если бы всё оказалось правдой. Совет нынче суёт свои грязные пальцы в такие пироги, что тебе и не снилось.

Чума издаёт глухой звук отвращения. Гио поворачивается к нему.

— Что не так, красавчик? — язвит. — Не фанат промысла?

— Я не фанат рабства, — огрызается Чума, голос хриплый, низкий, гневный.

И я уверен, что он тоже не фанат грязных пальчиков в пирогах.

Гио хохочет коротко, хрипло:

— Ну, так вышло. Тут это часть жизни. Особенно когда речь об омегах.

Верхняя губа Чумы чуть приподнимается — почти незаметная, но презрительная гримаса.

— И тебя это устраивает? — бросает он холодно. — Наживаться на чужих страданиях?

Глаза Гио узко щурятся, взгляд становится жёстким, непробиваемым.

— Слушай, дружок. Я не знаю, кем ты себя воображаешь, но давай проясним одну вещь, — произносит он, не отрывая взгляда от Чумы. — Я с Советом дела не веду. Ни сейчас, ни когда-либо. И, между прочим, единственная причина, по которой я не пустил тебе пулю между глаз, как только ты вошёл, — это он. — Он кивает на меня. На его лице расползается медленная, злая ухмылка. — От тебя за километр воняет солдатнёй.

Глаза Чумы сужаются, рука едва заметно дёргается над ножом, но он молчит.

— Мы не планируем задерживаться, — вставляю я, пытаясь сгладить острые углы. — Получим, что нужно, и нас здесь больше не будет.

— Будете “не здесь” навсегда, если ваши хозяева в Совете узнают, что вы задаёте такие вопросы, — лениво поднимает бровь Гио.

— Это угроза? — рычит Чума.

Я бросаю на него взгляд сбоку: остынь, долбоёб.

Он меня, конечно, не слышит.

Гио лишь ухмыляется.

— Дружеское предупреждение. Если бы это была угроза — вы бы уже лежали трупами.

— Так ты не уверен, что они торгуют омегами? — возвращаю разговор в нужное русло.

Гио выдыхает, проводя ладонью по щетине на челюсти.

— Точно — нет. Но я бы не удивился. Эти ублюдки готовы на всё, лишь бы удержать власть.

Он замолкает на секунду, обдумывая что-то. Потом наклоняется вперёд, понижая голос:

— Ответов, которые вы ищете, у меня нет. Если Совет и занимается этим, они не настолько тупые, чтобы оставлять следы. Но если вам нужны доказательства… есть один человек, который может их иметь.

Я поднимаю бровь, но лицо держу спокойным:

— И сколько это будет стоить?

— Ничего, — бросает он. — Вообще. Вас здесь не было. И моего имени — нигде. Я не настолько ебанутый, чтобы оставлять следы на чём-то, связанном с Советом. Так что просто держите рот закрытым — и в расчёте.

Я фыркаю.

— Это я могу.

— Есть один наёмник, по кличке Ворон, — продолжает Гио, на редкость серьёзным тоном. — Много лет мотается по Внешним Пределам, психованный настолько, что пересекает границу с вашей Родиной туда-сюда, как будто там прогулочная зона. У него нос в каждом грязном деле, что проходит там. Если Совет отслеживает омег — это идёт через Вриссию. И если кто и знает, то только Ворон.

— Значит, он вриссианец? — уточняю.

— Нет, — ухмыляется Гио. — Но, без обид, если вы доберётесь до него живыми, пусть уж твой пафосный дружок занимается представлениями. Стоит тебе произнести пару слов этим акцентом — и он тебя пристрелит. Там… скажем так, плохая история между ним и твоей родиной.

— Без обид, — повторяю плоским тоном. — Где его искать?

Гио пожимает плечами:

— Последнее, что слышал — засел в укрытии на границе пустошей, недалеко от того, что осталось от Тревала. Но, Валек… берегись. Если Совет действительно в этом замешан — они играют до конца.

Тёмный смешок вырывается из моей груди, губы растягиваются в улыбку, острой как лезвие.

— Не беспокойся, Гио. Я привык иметь дело с монстрами.

Я поднимаюсь. Чума тут же занимает место рядом — тень, что идёт за мной.

Мы почти у двери, когда Гио громко бросает:

— И учтите, если Ворон снимет с вас кожу и сошьёт себе модную новенькую куртку — я вам ничего не говорил.

Я отдаю ему насмешливый салют и выхожу в тусклый коридор. Дверь захлопывается, замок щёлкает глухо и окончательно.

Мы идём обратно через узлы туннелей, и только когда слабый дневной свет тусклой поверхности бьёт нам в лицо, Чума говорит:

— Ты ему доверяешь?

— Гио? — я хмыкаю. — Доверяю? Нихрена. Он бы и родную мать продал, если бы цена была хорошая.

Чума наклоняет голову, даже сквозь шарф видно его недоумение.

— Тогда зачем обращаться к нему за информацией?

— Потому что в нашем деле информация — это валюта, — пожимаю плечами. — И при всех его минусах, информация у Гио почти всегда точная. Он не стал бы королём чёрного рынка, торгуя хернёй.

Чума хрипло фыркает — звук чистого отвращения:

— Значит, мы ставим жизнь на слова психопата.

— О, он психопат, — поправляю, усмехаясь. — Иначе мы бы не были друзьями.

Глава 7

ТЭЙН

Скользящий по улицам Столицы транспорт мягко гудит, его тонированные стёкла пропускают лишь приглушённый отблеск ухоженных парков и величественных зданий.

Я должен бы чувствовать что-то вроде ностальгии — возвращение домой, знакомые кварталы, архитектура, на которой я вырос.

Но вместо этого внутри — глухое, ненавязчивое, но непрекращающееся чувство тревоги.

Что-то здесь не так.

Словно сама основа этого города незаметно сместилась, пока меня не было.

Я бывал в Столице много раз за последние годы — отчёты, новые распоряжения, редкие визиты к отцу. Но сейчас… сейчас ощущение другое. Неправильное. Как будто воздух стал тяжелее, а стены роскошных зданий скрывают куда больше, чем кажется.

В голове снова и снова звучат слова Николая — этот ядовитый намёк на участие Совета в том, что они сами якобы презирают. Торговля омегами.

Эксплуатация самого отвратительного вида.

Я не наивен. Я знаю, что Совет готов на почти всё ради удержания власти. Мы — тоже не святые. Но я всегда верил, что Совет, границы и защита Райнмиха — это последний барьер между цивилизацией и хаосом Пустошей. Что все наши грехи — это цена, чтобы однажды люди получше могли построить новый мир.

Но это?

Это — дно даже для них.

Превратить омег в товар. В скот, который можно покупать, продавать и разводить по прихоти Совета?

Это мерзость.

Извращение того, чем должен быть Райнмих.

Вены под кожей пульсируют злостью. Часть меня хочет верить, что Николай соврал — что это была уловка, попытка сбить нас с курса. Но другая часть, более тёмная, прекрасно знает правду. Корень гнили слишком глубок. Слишком стар.

Реакция моего отца на пытки Айви — доказательство.

Транспорт замедляется и останавливается у высотного готического фасада Центрального Командования — шпили, камень, плющ. Я выпрямляюсь, загоняя мысли обратно. Сейчас не время для сомнений. Мне нужно ясное сознание и идеальная игра, если я хочу докопаться до сути этого кошмара.

Дверь открывается, и я выхожу на сияющий портик, поднимая взгляд на здание. Когда-то оно внушало мне гордость.

Теперь — больше похоже на мавзолей.

На памятник медленной смерти всего, за что мы должны были бороться.

За что, к чёрту, я вообще боролся?

Я отбрасываю мысль и вхожу внутрь. Гулкие залы, колонны, мрамор, бесконечные коридоры, где бюрократы мечутся меж солдат, словно муравьи. Лица у всех напряжённые, раздражённые, постоянно занятые.

У группы лифтов я провожу пропуск, кабина мягко взмывает вверх. Я закрываю глаза — глубокий, ровный вдох. Надо быть готовым к разговору.

К столкновению.

К бою.

Офис отца — на самом верхнем этаже. Вся комната — демонстрация сдержанной роскоши: дорогие полотна на стенах, мебель эпохи, аккуратно расставленная кругами. Резкий контраст с суровыми бункерами и полевыми штабами, где я провёл полжизни.

Забавно, что раньше это никогда не казалось мне неправильным.

Или… я просто не хотел замечать?

Мысль жалит. Сколько из этого оплачено кровью? Страданиями людей, которых Совет продавал, словно скот?

Я отгоняю это, когда секретарь поднимает взгляд. Её безупречная маска профессионализма едва заметно трескает.

— Командир Харгроув, — произносит она, поднимаясь. — Ваш отец на совещании, но я сообщу, что вы прибыли.

Она не успевает подойти к двери — та резко распахивается, и из неё выбегает молодой лейтенант. Лицо белое. Лоб в испарине. Глаза — полны ужаса.

Что за…?

Я видел отца злым. В ярости. Он умеет подавлять подчинённых одной лишь тенью своего голоса. Но сейчас… по тому, как этот офицер несётся прочь, будто за ним гналась смерть…

Отец в ярости.

И не просто в ярости.

Дверь снова распахивается.

— Тэйн! Внутрь.

Голос — как удар плетью.

Я встаю по стойке «смирно», подавляя странное смешение привычной дисциплины и растущей внутренней неприязни. И ещё — бунт. Тихий, едва заметный, но уже живой.

Выпрямившись, я шагну вперёд, входя в логово льва.

Отец сидит за своим массивным столом. Он будто занимает собой весь кабинет — такой же огромный, доминирующий, внушающий инстинктивный страх, как и всегда.

Закалённый войнами, легенда Райнмиха.

Генерал, который ковал меня с детства — жестко, беспощадно, без права на ошибку.

Его взгляд падает на меня — тяжёлый, оценивающий. Ищет слабость. Ищет трещину.

Он делает это с тех пор, как я родился.

— Генерал, — произношу я ровно, удерживая голос в нейтральном диапазоне. — Полагаю, ваше совещание прошло не лучшим образом?

Он фыркает — звук, поровну состоящий из презрения и раздражения.

— Ещё бы. Просто очередная бюрократическая херня от шавок Совета. Кажется, у них появились претензии к тому, как я веду некоторые дела, — рычит он, скривив губы.

В его словах есть нечто… скрытое. Подчёркнутая интонация, от которой у меня встают дыбом волосы на затылке. Он никогда не рассказывает даже столько.

Он догадывается? Понял ли он, что я знаю о грязных делах Совета и о его возможной причастности?

Я отгоняю паранойю, удерживая маску профессиональной отстранённости.

— Уверен, вы быстро всё уладите. Как всегда.

Его губы изгибаются в тонкую усмешку — больше оскал, чем радость.

— Приятно видеть, что вера в мои способности у тебя не пропала, сын.

Он откидывается в кресле, складывая пальцы домиком под подбородком и рассматривая меня взглядом, от которого невозможно уклониться.

— Кстати о способностях… хорошо, что ты зашёл. Я хотел поздравить тебя с успешно выполненной миссией. Похоже, всё прошло без сучка и задоринки.

Я коротко киваю.

— Да. Валек сыграл свою роль идеально, Николай остаётся полезным каналом.

— Отлично. — В его глазах вспыхивает хищный огонёк, от которого у меня в груди всё сжимается. — Эти поставки оружия хорошо подрежут так называемое “сопротивление”. Наши союзники на Периферии будут довольны.

Наши союзники.

Слова повисают между нами тяжёлым намёком.

Речь о боевиках и полуполевых диктаторах, которых Совет подпитывает, закрывая кольцо власти? Или об омега-торговцах, которых Совет использует, чтобы держать страну в узде?

Я сохраняю безупречное выражение лица.

— Уверен. Нельзя позволить мятежникам разрастись. Особенно таким, как Николай.

— Вижу, он произвёл впечатление, — хмыкает отец.

— Незабываемое, — отвечаю отработанным тоном холодного презрения.

Николай мне безразличен. Но человек, сидящий передо мной… вызывает куда большее отвращение.

Я обязан сохранять игру — иначе отец мгновенно учует слабину.

— Такие, как он, — говорю я, — причина, по которой мир за стенами превратился в помойку.

— Метко сказано. — Он кивает, одобрение вспыхивает в льдистых глазах. — Ты учишься, Тэйн. Наконец-то начинаешь видеть целостную картину, а не тонуть в деталях.

Я сжимаю зубы.

Он всегда умудряется вставить каплю яда — будто я каким-то образом был недостаточно хорош, недостаточно широкомыслящ, недостаточно… похож на него.

Но я проглатываю это.

Всё, что ему нужно — малейшая трещина. Малейший всплеск эмоций.

— Можно сказать, Периферия заставила меня многое переосмыслить.

— Например? — прищуривается он.

Я пожимаю плечами, спокойный, как лёд.

— Глубину угроз, с которыми мы сталкиваемся. Масштабы разложения. То, на что способны такие псы, как Николай.

Это — ловушка. Проверка. Наброшенная фраза, чтобы увидеть, дёрнется ли он, если ему есть что скрывать.

Отец едва заметно смещается в кресле.

— Ах да. Мятежники — мерзкие твари. Всего лишь озверевшие животные, кусающееся отребье, пытающееся подорвать цивилизованный мир.

Отрицание. Уход от ответа. Всё это завернуто в тот самый шовинистический бред, которым Совет десятилетиями кормил массы.

Во мне поднимается волна отвращения — от того, как легко он превращает ложь в благочестивую проповедь.

Я знаю, когда он лжёт. Знал всегда.

Просто… раньше не хотел видеть. Теперь — вижу всё.

Гнев поднимается во мне волной — обжигающей, едкой. Я хочу бросить ему правду в лицо. Раздавить маску, которую он носит всю жизнь.

Но пока рано.

Сначала нужно найти доказательства. А потом я обрушу этот гниющий трон на его голову.

Поэтому я просто киваю.

— Разумеется. Мы не можем позволить их влиянию расти. Мы их раздавим. И с этим новым каналом у нас есть все инструменты.

Его выражение смягчается — снова привычная самоуверенность.

— Именно так, сын. С тобой во главе — я не сомневаюсь ни на секунду.

Он поднимается, обходя стол. На секунду я готовлюсь к нападению — инстинкт, отточенный годами рядом с хищником.

Но он лишь кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Кстати о твоём руководстве, — произносит он медленно. — Есть ещё одно, что я хотел обсудить.

Все мышцы у меня под кожей напрягаются, словно струны, готовясь к тому, какая новая мерзость вот-вот откроется передо мной...

— Да?

— Эта омега, которую ты… приобрёл. — Его губы скривились, будто слово само по себе неприятно ему на вкус. — Она была с вами на миссии, верно?

Я напрягаюсь. Но виду не подаю. Не могу позволить, чтобы хоть тень слабости прорвалась наружу. Поэтому заставляю себя выдохнуть, выпрямиться и встретить его взгляд демонстративным безразличием.

— Не скажу, что понимаю, зачем она понадобилась Совету, но да. Была.

— И она была покорна? — уточняет он.

Я могу сказать, что он тщательно анализирует каждое моё слово — до такой степени, что я начинаю задумываться: а не он ли на самом деле предложил взять её с собой, просто прикрывшись «желаниями» Совета?

С этой мыслью я сожалею, что проявил хоть какое-то сопротивление. Любой намёк на то, что Айви — это то, через что он может ударить по мне. Он воспользуется малейшей трещиной в моей броне и обратит её в оружие против меня.

Поэтому я закапываю истину глубоко, пряча её под слоями показного безразличия.

— Да, — отвечаю я. — Сначала были некоторые трудности, но после того, как Чума надел на неё ошейник, она послушна.

— Понимаю. — Его глаза сужаются, оценивающий взгляд скользит по мне с новой интенсивностью. — И ты правильно с ней управляешься? Мне бы не хотелось, чтобы всё время и ресурсы, вложенные Центром в её подготовку, пропали даром.

Тонкий укол, замаскированный под заботу о “ценном активе” Совета — на деле же это насмешка над моими способностями. Я с трудом сдерживаюсь, челюсть напрягается от желания огрызнуться.

— Разумеется, — выдавливаю я, и слова на вкус как яд.

Он приподнимает бровь с издёвкой, явно сомневаясь.

— Правда? А по тому, что я слышал, эта была… проблемной. Даже по меркам Центра. Если она слишком для тебя сложна, есть и другие варианты. Учреждения, лучше приспособленные к её… особенностям.

Острая, животная паника пронзает меня при невысказанном намёке.

Размножительные комплексы.

Туда отправляют омег, которые слишком непокорные или “неудобные”. Мысль о том, что омегам угрожают этим местом даже в самом Центре, всегда вызывала у меня отвращение — и это было ещё до того, как я узнал, что Центр сам по себе — дыра. И теперь я могу лишь представить, каким настоящим адом являются эти комплексы, если ими пугают даже тех несчастных омег.

Представить Айви там… достаточно, чтобы я с размаху пробил стену кулаком.

Но я не могу — не здесь. Не перед этим «альфой», который без колебаний отправил бы её в тот ад.

Поэтому я заставляю себя дышать. Подавить бушующий огонь эмоций, пока не смогу ответить с той холодной ровностью, которой на самом деле не чувствую.

— В этом нет нужды, — говорю я, отмеряя каждое слово. — Сначала она была норовистой, но теперь — кроткая как котёнок. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что Призраки не способны укротить одну маленькую омегу.

Бешеный котёнок с ножами вместо когтей — но это ему знать незачем.

И тем более он не должен знать, что мне это нравится.

Как бы я ни старался, он не поверит в моё полное равнодушие — значит, лучше всего — пусть думает, что вопрос исключительно в моей гордости.

Ложь на вкус как пепел. Как яд. Но это язык эго альфы — единственный, который он понимает. И уж точно безопаснее, чем позволить ему подумать, будто я забочусь о ней.

Он смотрит на меня мгновение, затем коротко кивает.

— Хорошо. Я сообщу Совету, что задание пока проходит успешно.

Невысказанная угроза висит в воздухе, тяжёлая и очевидная.

Сорвёшься — будут последствия.

Прежде чем я успеваю ответить, в дверь раздаётся тихий стук. Секретарь моего отца просовывает голову внутрь, лицо напряжено тревогой, едва скрываемой улыбкой вежливости.

— Сэр, простите, что прерываю, — говорит она, взгляд беспокойно мечется между нами. — Но генерал Корвальд здесь, и он… ну, он очень настаивает на разговоре.

У моего отца дёргается мышца на челюсти — первое внешнее проявление раздражения, бурлящего под поверхностью.

— Разумеется, — бурчит он. — Как всегда.

Он поворачивается ко мне, выражение вновь становится гладким, почти спокойным.

— Похоже, долг зовёт, Тэйн. Подожди здесь, пока я разберусь с этим… вмешательством. Мы продолжим разговор за обедом.

Я киваю, натягивая маску бесстрастного согласия.

— Конечно. Я буду здесь.

Он разворачивается и выходит из кабинета, дверь за ним закрывается с глухим, окончательным звуком.

Я остаюсь стоять в тишине, ощущая тяжесть нашего разговора, давящую на плечи. Медленно выдыхаю, позволяя напряжению уйти из тела. Мой взгляд сразу же скользит по кабинету — как только мы остаёмся одни.

Власть. Богатство. Всё выставлено напоказ.

Лакированный стол из красного дерева, кожаные кресла, полки, заставленные бесценными томами и артефактами.

Почти не отдавая себе отчёта, я двигаюсь к столу, пальцы проходят по полированной поверхности.

Желание копать глубже, найти правду, скрытую от меня все эти годы, — непреодолимо. Я знаю, что это риск. Если отец поймёт, что я роюсь в его личных документах — последствия будут. Как минимум.

Даже сын генерала не выше наказания за подобное предательство.

Но я уже не могу остановиться. Мне нужно знать. Нужно получить доказательства.

Я выдвигаю верхний ящик, и дыхание перехватывает в горле, когда я вижу аккуратно разложенные папки. Большинство подписаны безобидными названиями: бюджетные отчёты, кадровые дела, оперативные сводки.

Но там, в самом конце, спрятана тонкая папка с единственным словом, которое сразу кажется неуместным в подобном месте.

Поставки.

Я вытаскиваю её, сердце стучит о рёбра, когда я раскрываю папку.

Первая страница — служебная записка, датированная всего несколькими неделями ранее. Адресована моему отцу, от некой доктора Элизы Дюван.

Генерал Харгроув,

Рада сообщить, что договорённость, которую мы обсуждали при последней встрече, продвигается по плану. Последняя партия омег из Центра проявила себя как полностью соответствующая требованиям.

Наши союзники во внешних территориях выразили живой интерес к приобретению этих активов для собственных целей, и, полагаю, мы можем использовать это для получения дополнительного финансирования и ресурсов. Я позволила себе составить предварительный контракт, который прилагаю для ознакомления.

С нетерпением жду возможности обсудить это подробнее на следующей встрече.

С уважением,

д-р Дюван

Я смотрю на текст, и в животе опускается тяжёлый, тошнотворный ком.

"Подготовка". "Активы".

Они говорят об омегах как о… вещах. О товарах, которые можно покупать и продавать, использовать и выбрасывать по прихоти.

И Центр Перевоспитания поставляет их. Превращает невинных омег в покорные игрушки для развлечения так называемых союзников Совета.

Мой отец не просто закрывает глаза. Он не просто косвенно вовлечён.

Он тот, кто отдаёт чёртовы приказы.

Горечь подступает к горлу, горячая и едкая. Я хочу заорать. Разбить стол. Вывернуть всё это дерьмо наружу.

Но я не могу дать отцу понять, что я это видел. Нельзя дать ему даже намёк, что я начал распутывать его гнилую схему.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и, с руками, которые лишь немного дрожат от ярости, тихо снимаю несколько снимков на аналоговую микрокамеру, спрятанную в моём тактическом ремне — единственный способ сохранить доказательства, не подвергаясь отслеживанию Столичной сети. Затем кладу папку точно туда, где она лежала.

Мне нужно уйти отсюда. Нужно уйти как можно дальше от этого чудовища, притворяющегося человеком. От человека, который воспитал меня, который якобы учил меня чести, долгу и служению. От человека, который лгал мне всю мою жизнь.

Чёрт. Как я скажу об этом Призраку?

Их отношения и так натянуты, но всё же… это тот, кто когда-то спас ему жизнь. Пусть он, возможно, никогда не любил моего брата — и я сомневаюсь, что любил меня — но он всё ещё наш отец.

Я выхожу из кабинета быстрым шагом, мои ботинки стучат по отполированному мрамору.

Секретарь поднимает взгляд, её брови морщатся от непонимания.

— Командор Харгроув? У вас всё в порядке?

Я натягиваю напряжённую, неестественную улыбку — лицо чувствуется будто деревянным.

— Всё хорошо. Просто вспомнил, что нужно кое-что срочно сделать. Передайте моему отцу, что обед придётся перенести.

Я не жду её ответа — не доверяю себе достаточно, чтобы скрыть бурю внутри. Я просто иду дальше, ускоряя шаг, пока почти не бегу — лишь бы как можно быстрее покинуть это место.

Айви.

Мысль о ней, о том, что она пережила от рук Центра… от рук таких, как мой отец… Это как нож под рёбра. Жгучая, скручивающая боль, от которой хочется осесть на колени.

Я не знал её тогда. Но чувствую, что подвёл её. Не защитил. Не уберёг от монстров, прячущихся в тени этого искажённого мира.

Но больше — никогда. Я не позволю им снова причинить ей боль. Не позволю использовать её, ломать, превращать в пешку в их отвратительных играх.

Я защищу её любой ценой. И спасу каждую омегу, такую как она. Даже если ради этого мне придётся сжечь всё, что я считал своей жизнью, до основания.

Даже если мне придётся выступить против собственного отца.

Глава 8

АЙВИ

Комплекс пугающе тих, когда я выскальзываю из своей комнаты, ступая босыми ногами по холодному бетонному полу. Остальных нет — кроме Виски и Призрака, — они отправились на какую-то тайную миссию, которую сочли слишком опасной, чтобы посвящать меня. Даже Виски, мой обычно неотступный хвост, нигде не видно.

Я напрягаю слух, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но слышу лишь далёкое эхо его храпа, доносящееся из казарм альф. На губах сама собой появляется лёгкая улыбка. При всей своей браваде и громких словах этот мужчина спит как медведь в спячке.

Наверное, мне стоит просто сидеть в комнате, держать голову ниже и не привлекать лишнего внимания. Но стены начинают сжиматься вокруг меня, мысли и воспоминания давят так сильно, что становится трудно дышать.

Мне нужно двигаться. Нужно сделать хоть что-то, чтобы не дать тьме внутри поглотить меня.

Я брожу по комплексу, шаг за шагом уходя всё дальше в его сердце. Это огромный лабиринт коридоров и помещений, большинство из которых наглухо заперты. Я пробую ручку в лазарете Чумы — скорее из праздного любопытства, чем из настоящего ожидания чего-то — но дверь не поддаётся.

И я не знаю, чему радоваться больше — облегчению или разочарованию.

В конце концов мои ноги приводят меня в просторный тренировочный зал. Пол устлан матами, вдоль стен выстроены ряды тренажёров и тяжёлых весов. Небо и земля по сравнению с тесными, грязными камерами Центра Перевоспитания, где единственной физической нагрузкой была та работа, которую они считали полезной для нашего «перевоспитания».

Я щёлкаю выключателем, погружая зал во тьму, и продолжаю путь по коридору, пока не оказываюсь у кабинета, где Тэйн обычно запирается. Там он проводит большинство тех совещаний, от которых меня хотят держать подальше. Мой взгляд цепляется за небольшой закуток в углу, и брови взлетают вверх от удивления.

Это библиотека. Или, по крайней мере, её подобие. Полки заставлены пёстрым набором книг и пособий.

Я приближаюсь, проводя пальцами по корешкам, читая названия. Большинство — пропагандистские издания Совета, воспевающие «гордую нацию» Райнмих и необходимость поддерживать порядок любой ценой. Остальные — толстенные книги о военной стратегии и тактике, страницы в них пожелтели от частого использования.

Но на нижней полке я замечаю тонкий томик, который сразу притягивает взгляд. Я вытаскиваю его, и на губах мелькает кривоватая улыбка, когда я читаю название.

«Омега: подробное руководство по биологии и поведению».

Я пролистываю страницы, охватываемая странной смесью любопытства и отвращения. Книга устаревшая, насквозь пропитана псевдонаучным бредом, которым оправдывали угнетение омег на протяжении поколений. Но видно, что кто-то её тщательно изучал — на полях пометки, выделенные абзацы.

Готовились ко мне.

Я закатываю глаза.

Они стараются — по-своему, неуклюже, ошибаясь на каждом шагу. Стараются понять меня, разобраться, как обращаться с этим странным существом, которое свалилось им на голову.

Это больше, чем кто-либо в Центре делал для меня.

И всё же меня одновременно смешит и злость берёт от мысли, что про омег написаны целые книжные полки — в то время как нам самим Совет запрещал читать. В Центре нам преподавали, как строить гнездо, как принимать узел, как готовить, как ухаживать за потомством, которое мы были обязаны «производить» — но всё это было направлено только на то, как угодить альфе. Никогда — на то, чтобы мы понимали самих себя. Потому что, в их мире, омеги существуют только для альф.

Всё остальное — сноска.

Мешающий фактор.

Моя собственная мать не умела читать. Она едва могла расписаться. Но она сделала всё, чтобы научить меня. Выменяла уроки у старого беты в лагере, который когда-то был школьным учителем, платя за них своим вязанием.

Я помню, как мы сидели, прижавшись друг к другу, на узкой койке в нашем крохотном шатре, а я выводила слова в драгоценной книге, лежавшей у меня на коленях. Мама смотрела, не отрываясь, с таким чистым, ничем не прикрытым обожанием… глаза блестели от сдерживаемых слёз.

— Однажды ты совершишь великие поступки, птенчик, — шептала она, прижимая поцелуй к моим волосам. — Ты улетишь так далеко отсюда… туда, где никто не сможет подрезать тебе крылья.

Но потом пришла болезнь. Изнуряющая, выедающая человека изнутри. И сколько бы историй я ей ни читала, как крепко ни держала её за руку… она всё равно ускользнула от меня.

Внезапный холодок пробегает по затылку, заставляя меня выпрямиться. Кожа покрывается мурашками — за мной наблюдают.

Я роняю книгу. Она падает на пол с глухим шорохом, страницы дрожат, перелистываясь, — будто я всё ещё там, в Центре Перевоспитания, где за подобное меня бы избили до полусмерти. Я разворачиваюсь так резко, что сердце подскакивает в горло.

И вижу пару ледяных голубых глаз.

Призрак.

Он стоит в дверном проёме, его массивная фигура заслоняет собой половину комнаты. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга — тишину нарушает лишь мягкое, ритмичное вуфф-вуфф его дыхания через фильтры маски.

Непроизвольная тревога скользит под кожей. Это отголоски той осторожности, которую вбивали в меня всю жизнь. Призрак — непредсказуемая величина. Молчаливое, тёмное присутствие, от которого исходит опасность, почти осязаемая.

Но он спас мне жизнь. Он держал меня, когда лихорадка едва не сожрала меня изнутри. Он выхаживал меня — молча, упорно.

Он делает шаг назад, будто намереваясь раствориться в тени, но что-то внутри меня отчаянно протестует против того, чтобы снова остаться одной.

— Подожди, — выплёвываю я почти шёпотом, голос кажется слабым, тонким. — Пожалуйста… не уходи.

Он замирает. Его голова чуть наклоняется вбок — жест настороженного зверя. Я вижу, как в его взгляде сталкиваются два импульса: уйти и остаться.

— Я так и не успела поблагодарить тебя, — говорю я тихо, делая осторожный шаг вперёд. — За то, что спас. За… за всё.

Он переносит вес, и по его телу пробегает едва заметное напряжение. И вдруг я понимаю: он не знает, как ответить. Он вообще не может отвечать словами.

И тогда мне приходит в голову мысль.

Я бросаю взгляд на ручку и блокнот на столике рядом.

— Ты умеешь писать?

Пауза. Затем медленное, почти неловкое покачивание головы.

Он… смущён?

Стоит мне только представить это, как меня пронзают угрызения совести за сам вопрос.

В лагере многие тоже не умели ни читать, ни писать. Образование — роскошь, доступная лишь избранным любимчикам Совета.

Но Призрак… он же вырос с Тэйном. Они братья. Неужели их детства были настолько разными?

Я вдруг отчётливо понимаю, как мало я знаю о нём. Да и о всех них. Но больше всего — о нём, о самом молчаливом и самом пугающем из них.

И мне не стоит хотеть знать. Любая крупица информации об этих альфах — это риск. Это возможность… привязаться.

Но я хочу.

Мне нужно.

— Это нормально, — шепчу я, предлагая ему маленькую, осторожную улыбку. — Я не знаю языка жестов. Но… может, ты мог бы научить меня?

Он смотрит долго. Пристально. Его ледяные глаза будто бы проникают внутрь меня.

И затем он медленно кивает.

Облегчение накрывает меня тёплой, почти головокружительной волной. Но прежде чем я успеваю сказать хоть слово, из коридора доносится голос. Несколько голосов. Слуги.

Если они увидят меня здесь, наедине с Призраком…

Очевидно, остальные не хотят, чтобы я оставалась с ним без присмотра. Возможно, у них есть причины. Но это не останавливает моего любопытства.

— Есть место, куда мы можем пойти? — шепчу я. — Где… нас никто не найдёт?

Он кивает снова, на этот раз решительно. Разворачивается и идёт по коридору, двигаясь почти бесшумно, несмотря на свой огромный рост. Мне приходится торопиться, чтобы не отстать, — его шаги вдвое длиннее моих.

Призрак ведёт меня глубже в комплекс — мимо казарм, тренажёрных залов, оружейной. Наконец он останавливается перед неприметной дверью.

Он открывает её и жестом приглашает войти.

И я понимаю: это его комната.

Суровая и почти пустая: узкая койка, которая явно мала для него, потрёпанный комод и маленький стол, заваленный металлическими деталями и проводами.

Он не живёт с остальными. Это его выбор?

Или… они просто боятся его?

Слишком много вопросов, от которых у нормальной омеги должны бы подгибаться колени в страхе. Но я всё равно переступаю порог.

Я сажусь на край его кровати, внезапно чувствуя себя неловко, почти неуместно. Призрак стоит передо мной, его огромная фигура почти полностью заполняет пространство. Мне приходится запрокидывать голову, чтобы встретить его взгляд. И его размер вызывает у меня дрожь.

Но не от страха.

От чего-то другого.

Чего-то, чему я пока не хочу давать имя.

— Итак, — говорю я, насильно вкладывая в голос ту лёгкость, которой совершенно не чувствую. — Давай начнём с «привет»?

Призрак кивает. В уголках его глаз появляются едва заметные морщинки — единственный признак улыбки под этой вентилируемой, похожей на морду маской. Я вижу такое впервые. Он поднимает огромные руки, пальцы которых складываются в изящный жест… удивительно тонкий для такого гиганта.

Я внимательно смотрю, как он показывает знак «привет», и повторяю движение своими, куда более хрупкими пальцами. Выходит коряво, неуверенно, но в груди всё равно вспыхивает тёплая искорка, когда он одобрительно кивает.

Мы переходим к алфавиту — и каждую букву нужно выучить заново. Какие-то жесты даются проще, другие заставляют пальцы выворачиваться в непривычные формы. Призрак невероятно терпелив — направляет меня, поправляет, его прикосновения лёгкие, аккуратные, в разительном контрасте с его пугающей внешностью.

Время будто растворяется. Мы сидим напротив друг друга, и наши руки двигаются в общем ритме, высекая между нами новый, странный, тихий язык.

Комплекс, стены, Совет, страхи — всё исчезает. Остаёмся только мы двое.

И постепенно… я расслабляюсь. Плечи опускаются, туго стянутая тревога в груди медленно распутывается.

Это опасно. Опасно позволять себе слабость в мире, где подобное может стоить жизни.

Но здесь, сейчас…

Мне плевать.

Когда наши пальцы случайно соприкасаются, по моей руке пробегает острая искра — быстрая, электрическая. Я поднимаю взгляд, дыхание застревает в горле и…

Он уже смотрит. Смотрит так, что воздух в лёгких превращается в пепел.

Момент замирает. Хрупкий, как тонкое стекло. Стоит ему дрогнуть — и мы рухнем куда-то, откуда не будет пути назад.

И потом — медленно, осторожно…

Призрак поднимает руку к моему лицу.

Его пальцы грубые — натёртые, в шрамах от тягучей, беспощадной жизни. Но его прикосновение… нежное. Он убирает прядь с моего лба, подушечкой большого пальца скользит по краю моего уха.

Я невольно тянусь навстречу, закрываю глаза, дрожа от его прикосновения. Я сейчас не в течке, но его рука на моей коже…

Это действует на меня.

Сильнее, чем мне хотелось бы.

Но я не могу отстраниться.

Призрак издаёт звук — низкий, глухой, вибрирующий, точно раскат тихого грома у него в груди. Я открываю глаза — он смотрит на меня полуприкрытыми глазами, и в его взгляде пылает голод, не имеющий ничего общего с яростью.

Ох.

Я знаю, что должна отстраниться. Отойти. Поставить между нами расстояние, пока всё не зашло слишком далеко.

Но моё тело не слушается. Я в него утопаю, как в трясине.

— Призрак, — выдыхаю я. — Я…

Но договорить не успеваю — в коридоре что-то грохает. Мы оба вздрагиваем, момент лопается, как хрупкая льдинка в горячей воде.

Призрак мгновенно поднимается, мышцы под кожей напрягаются стальными канатами. Я тоже встаю, сердце бешено колотится, ловлю каждое дрожание шагов за дверью.

Чьи-то тяжёлые, уверенные шаги. Всё ближе.

И потом — приглушённый, но узнаваемый голос.

Виски.

— Айви? Да где ты, чёрт подери?

Прежде чем успеваю подумать, я хватаю Призрака за руку.

Он смотрит вниз — удивление, едва заметный вопрос. Но не отдёргивает руку.

— Мне нужно идти, — шепчу я отчаянно. — Если он найдёт меня здесь…

Я не договариваю. Да и не нужно. В этом месте виноватым сделают именно Призрака, даже если он просто стоял и дышал воздухом.

Призрак коротко кивает. Отпускает мою руку, быстро подходит к двери и приоткрывает её ровно настолько, чтобы выглянуть.

Он замирает, словно вытянутая струна. Прислушивается.

Потом жестом велит мне выходить.

Я проскальзываю мимо него в коридор — и его запах накрывает меня, когда я прохожу. Он пахнет лесом. Свежестью, землёй, чем-то диким. Заставляет вспоминать первые годы жизни — мир до Центра Перевоспитания, когда я ещё верила, что мир бывает безопасным.

Этот запах вызывает всё сразу: спокойствие. Тоску. И самую примитивную тень страха — ту, что шепчет, что я всегда буду добычей, а где-то во тьме бродит хищник, способный разорвать меня одним движением.

Но это не останавливает то, что тянет меня к нему ближе.

Против инстинкта самосохранения.

— Я буду практиковаться, — тихо говорю я, оборачиваясь к нему. Мы стоим так близко, что дверь почти касается моих плеч. Я улыбаюсь ему — едва заметно. — Чтобы мы могли говорить.

Глаза Призрака чуть расширяются. Будто удивление. Он кивает — коротко, тихо. Потом смотрит в сторону, куда ушёл Виски.

Это мой сигнал.

Я тихо закрываю дверь и вижу, как Виски сворачивает в коридоре. Плечи подняты, руки глубоко засунуты в карманы. Он выглядит… взволнованным? Даже обеспокоенным. Я не видела его таким со времени той пещеры.

— Вот ты где, — говорит он, заметив меня. В голосе странная смесь облегчения и раздражения. — Я обыскал весь комплекс.

— Я просто… изучала, — вру я.

Взгляд Виски скользит к двери в комнату Призрака. Он прищуривается. Подозревает. Но ничего не говорит. Просто дёргает подбородком в сторону кухни.

— Голодная? — спрашивает он. — Кухня закрыта, но я смогу что-нибудь нам состряпать. Ну, ты уже знаешь — я же шеф мирового уровня.

— Спорный момент, — бурчу я, проходя мимо.

— Ты как Валек, ёлки-палки, — стонет Виски, но идёт рядом.

И я не могу удержаться от улыбки.

Он не такой уж и ужасный, как я думала в первый день.

Наверное, в этом он и Призрак действительно похожи.

Глава 9

ТЭЙН

Последнее, чёртово откровение занимает каждый свободный миллиметр моего сознания, пока машина скользит по улицам, а водитель ловко вписывается в повороты. Я почти не замечаю пейзаж столицы, который обычно цепляет взгляд. Сейчас не важно ничего.

Я думаю только об одном.

О том чёртовом письме.

О том, что омег продают, как скот. И что мой отец — мой родной, блядь, отец — не просто в курсе этих преступлений. Он стоит в их центре. Он — тот, кто отдаёт приказы.

К горлу подкатывает тошнота. Я впиваю пальцы в колени, заставляя себя дышать ровно, хотя сердце колотится так, будто готово пробить грудную клетку.

Это не тревога.

Это чистая, неразбавленная ярость.

Но сейчас нельзя разваливаться. Нельзя позволить себе выдохнуть, расслабиться. Сначала — узнать всё. Сделать всё.

Центр Перевоспитания поднимается над густым лесом, как уродливая пародия на величественное поместье. Его мрачный каменный фасад, острые углы и готические шпили — нелепый контраст зелени вокруг. Если смотреть издалека, можно принять его за элитный пансион или закрытый санаторий. Но стоит подойти ближе — иллюзия распадается.

Высокие стены из потемневшего гранита, увенчанные витками бритвенной проволоки, сверкают под солнцем, будто предупреждение. По периметру — сторожевые башни, тёмные слепые окна. По стенам курсируют вооружённые охранники, выверенные шаги, идеальная синхронность.

Подстриженные газоны и аккуратные живые изгороди на фоне всей этой милитаризированной архитектуры выглядят мерзко. Как наряд, натянутый на труп.

И хотя кажется, будто Центр стоит посреди дикой глуши, я знаю лучше. Мы всё ещё в пределах влияния Столицы. Эти леса — не природа. Это тщательно контролируемая территория. Патрули идут по маршрутам, которые мне самому доводилось утверждать.

Когда машина подъезжает ближе, проступают остальные детали. Окна — с решётками, стекло — усиленное, зеркальное. Чтобы никто не увидел, что творится внутри. Главный вход — настоящий форпост, с несколькими линиями проверки и оружейным арсеналом, способным отбить нападение отряда.

В пропагандистских материалах Совет изображает Центр Перевоспитания как маяк надежды. Как место, где омегам помогают раскрыть их «истинное предназначение».

Реальность говорит иное.

И только сейчас, наконец-то, я вижу её такой, какая она есть. Это не школа. Не лечебница.

Это тюрьма. Механизм по ломке личностей. По превращению людей в послушных кукол Совета.

И Айви провела в этом месте полжизни.

Запертая. Лишённая себя. Лишённая права быть человеком.

Меня накрывает желание выть. Или ломать шеи.

Я всё ещё делаю грёбаное коробочное дыхание — ту самую технику, которую Чума вбивал нам годами, — чтобы усмирить зверя внутри, пока машина подъезжает к воротам. Я показываю значок молодому бете-охраннику. Он вытягивается, его глаза расширяются, увидев мои знаки различия.

— К-к-командир Харгроув, — заикается он, дрожа, пока возится с панелью ворот. — Мы не ожидали… то есть, визит не был зарегистрирован, сэр.

— Потому что визит незапланированный, — говорю я ровно, холодно. — Личное дело. Решил заехать. Или мне позвонить отцу, чтобы он напомнил вам, что такое субординация?

Бета бледнеет, глотает воздух.

— Н-нет, сэр. Конечно, проходите.

Ворота открываются. Машина подкатывает к парадному входу. Я выхожу, поправляю китель. Гляжу на мрачный фасад, и внутри меня шепчет голос:

Ты сможешь. Ты всё выдержишь. Не сорвёшься. Ради неё.

Я захожу внутрь, мои шаги отдаются в пустоте холла. Секретарша поднимает глаза, вскидывает брови.

— Командир Харгроув! — почти визжит она, вскакивая. — Чем могу помочь?

— Мне нужна госпожа Эмилия. Немедленно.

Мелькает тень замешательства.

— Я… боюсь, госпожа Эмилия сейчас чрезвычайно занята. Возможно, вы могли бы записаться…

— У меня нет времени на записи, — рычу, наклоняясь к стойке. — Это дело первостепенной важности. Так вы её позовёте или мне начать звонить по инстанциям?

В углу два Ночных Стража в безупречных белых платьях и крошечных чепчиках вскидывают головы — и тут же, спотыкаясь, исчезают за дверью.

Секретарша бледнеет. Угроза ясна даже идиоту.

— Д-да, сэр. Немедленно, сэр.

Она почти бежит, скрываясь за двустворчатыми дверями. Я хожу по холлу туда-сюда, каждую секунду чувствуя, как раздражение нарастает волнами. Каждый инстинкт орёт: разнеси всё к чёрту, сорви этот глянцевый фасад и покажи миру гниль под ним.

Но я не могу. Пока нет. Мне нужно сыграть умно. Узнать всё. Собрать каждый клочок информации, прежде чем я сделаю свой ход.

Двери открываются, и выходит Эмилия — с натянутой улыбкой, блестящими, слишком натянутыми чертами. Её лицо оттянуто так, будто тугой пучок на голове тянет кожу назад. Но раздражение под маской заметно. Особенно в напряжённом прищуре глаз.

— Командир Харгроув, — произносит она, напуская фальшивую теплоту. — Какая неожиданная честь. Прошу прощения за задержку — вы застали меня врасплох.

— Уверен, — говорю я холодно, даже не пытаясь сгладить тон. — Но ждать нельзя. У меня появились… вопросы относительно омеги, которую вы отправили в мой отряд.

Улыбка Эмилии подрагивает, в глазах — тревога.

— Вопросы? Не понимаю. Айви была одним из наших самых… сложных случаев, но уверяю вас, мы сделали всё возможное, чтобы подготовить её к жизни с альфа-отрядом.

Сложных.

Меня передёргивает. Пальцы чешутся сомкнуться у неё на горле. Но я делаю вдох, вгоняя эмоции обратно под кожу.

— Она плохо адаптируется, — говорю я, проглатывая ложь. Она мерзкая, но необходимая. Чем менее довольным я выгляжу, тем меньше шанс, что здесь заподозрят, насколько она мне дорога — и решат использовать её как рычаг давления. Или, что хуже, попытаются вернуть её в руки Совета. — Она… замкнутая. Я надеялся, вы сможете рассказать подробнее о её прошлом. Помочь мне понять, как с ней работать.

Эмилия нахмуривается, но в её глазах вспыхивает хищный интерес.

— Понимаю. Но если быть честной… она вообще должна была уйти в племенной центр ещё несколько лет назад. Из неё вышла бы куда более… продуктивная омега. Для стаи она слишком… неподходящая.

Племенной центр.

Я чувствую, как пол внутри меня смещается. Как будто собираюсь разорвать эту суку на куски прямо здесь.

Попробуйте только. Я сотру эту страну в пепел.

Но выражение не меняется. Я улыбаюсь так, будто у меня костью скулы распирает.

— Думаю, в этом нет необходимости, — произношу ровно. — Мы ещё не готовы сдаваться. На самом деле, я бы хотел осмотреть Центр. Мои знания о подготовке омег… немного ограничены.

Эмилия моргает. Явно не ожидала этого. Но потом её губы растягиваются в резкую, самодовольную улыбку. Она проглотила наживку. Как и рассчитывал.

— Разумеется, Командир. Буду счастлива провести для вас экскурсию. Следуйте за мной.

Она уходит быстрым шагом, каблуки звонко стучат по мрамору. Я иду рядом, руки сцеплены за спиной — чтобы не было видно, как они дрожат от ярости. Хорошо бы Ночные Стражи не слышали, как хрустит в моём запястье — я стискиваю его так сильно, что кости протестуют.

Лучше уж ломать себе запястье, чем ломать ей шею — пока.

Эмилия ведёт меня по Центру Перевоспитания, демонстрируя «объекты» и «программы», созданные, по её словам, для «реабилитации» омег. Классы. Спальные корпуса. Спортивные площадки. Даже бассейн.

Но всё это — лишь дешёвый грим. Фасад, призванный спрятать то, что происходит на самом деле.

Омеги, которых мы встречаем, идут тихо, ровно, будто заводные. Плечи опущены. Взгляд в пол. Движения одинаковые, выверенные. Те, что в бассейне, не плавают — просто сидят у края, руки на бортике, безучастные лица обращены в никуда.

И повсюду охрана. С оружием. С пустыми глазами. Следят за каждым шагом, даже за моим.

— Как видите, Командир, мы обеспечиваем наших подопечных максимально внимательный уход, — произносит Эмилия тоном, который мог бы показаться искренним, если бы я не знал правду. — Каждая деталь их жизни под контролем: питание, нагрузка, общение, образовательные занятия…

Контролем. Гадкое слово. В нём — всё. И я думаю об Айви. О её несломленном духе, который сохранился вопреки всему. Несмотря на годы здесь.

Если бы её свет погас… я бы сжёг эту страну дотла.

Но внешне — лишь короткий кивок. Чёртов театр.

— Впечатляет, — говорю через стиснутые зубы, пытаясь быть хоть вполовину таким актёром, как Валек. Притворство — не моё. — Но ведь Айви проводила здесь не всё время, верно? Покажите мне нижний уровень.

Эмилия мгновенно напрягается. Можно подумать, что ей стыдно за происходящее там. Но я в такие сказки давно не верю.

— Разумеется, — ответ прозвучал скованно. — Следуйте за мной.

Мы спускаемся вниз. С каждым шагом воздух становится холоднее, тяжелее. Меняется даже звук — словно под нами другое здание. Настоящее.

Эмилия идёт молча. Напряжённо. Боязливо.

Мы подходим к массивной укреплённой двери.

— Это наше крыло с высоким уровнем охраны, — выдыхает она. — Для самых… сложных случаев. Вы видели его в прошлый ваш визит, пусть и мельком.

Тогда вы меня и ждали. Показуха для командира. Не реальность.

Дверь открывается со скрипом. Коридор впереди — длинный, тусклый, пропахший ужасом. Воздух — густой, гнилой, с запахом страха и отчаяния. Нет привычной сладкой ноты Айви — сейчас она не здесь, и от этого всё кажется ещё хуже.

Я шагаю внутрь. Звук моих ботинок отдаётся в бетон. Камеры по обеим сторонам — ржавые решётки, облупленные стены. В двух — силуэты. Омеги. Сутулые, высохшие, глаза пустые, как у живых мертвецов.

В прошлый раз Айви была единственной.

— Тут есть и другие? — спрашиваю, изображая скуку.

— Да. Недавно поступила новая партия из рейда на лагерь мятежников, — не моргнув, отвечает она. — Они оказали сопротивление, как вы понимаете.

Партия.

Как будто речь о грузовых контейнерах. Не о людях.

И всё — встаёт передо мной так ясно, что больно смотреть.

Как, чёрт возьми, я был настолько слеп?

Я не могу отделаться от мысли: не отправят ли эту «партию» туда же, куда должны были уйти те омеги из письма, найденного в кабинете моего отца. Кто знает, откуда они на самом деле привезены.

Эмилия быстро ведёт меня дальше по коридору — шаги короткие, щёлкающие, плечи жёсткие, подбородок подобран. Она не смотрит ни на клетки, ни на тех, кто в них гниёт. Как будто если не встречаться взглядом с чудовищем — его не существует. Как будто можно стереть собственные грехи, просто отвернувшись.

Может, она и способна так жить. Но я — нет.

Я вижу каждого. Слышу каждый всхлип, каждый дребезг цепей. Каждая нота — как нож под рёбра. Как напоминание: я тоже был частью этой системы. Я тоже закрывал глаза.

И вдруг — пронзительный крик. Острый, как лезвие, срывающий плоть, бьёт по стенам.

Я разворачиваюсь мгновенно, ладонь сама ложится на рукоять пистолета.

— Что, блядь, это было? — рычу я, голос сорван яростью.

Эмилия вздрагивает, лицо бледнеет.

— Это… это ничего, Командир. Всего лишь рутинная процедура…

Но я уже в пути. Иду быстро, рывками, почти бегу. Сворачиваю за угол — и останавливаюсь, чувствуя, как внутри всё звереет.

Омега, голая и дрожащая, висит на цепях, руки растянуты вверх, ноги едва касаются пола. Перед ней стоит молодой бета с самодовольной ухмылкой, держа в руках промышленный шланг высокого давления. Вода бьёт с такой силой, что кожа на её теле краснеет, лопается, вздувается. Её крики отражаются от стен, пронзая воздух.

Она смотрит на меня — на миг — умоляющим, паническим взглядом. И тут же получает струю прямо в лицо.

— Что это, нахуй, такое? — мой голос хриплый, осипший от ярости, настолько густой, что его можно резать ножом. Я стою на грани. На волоске.

Перед глазами — картинки, как я беру его за череп и вдавливаю в стену, пока не слышится мокрый хруст.

Эмилия ударяет по стеклу, привлекая внимание. Бета дергается, растерянно отводит шланг. Затем ему хватает жеста — и он выключает воду.

Она выходит вперёд, поднимая ладони примиряюще:

— Командир, прошу… это стандартная процедура. Терапия, помогающая омегам адаптироваться к новой жизни…

— Терапия? — выплёвываю я, чувствуя, как лицо дёргается от отвращения. — Это ты называешь терапией? Это пытка.

И тут меня прошивает мысль, ледяная как смерть:

Айви. Ей тоже это делали?

Вижу её в этом положении. Маленькую, хрупкую, бледную. Её кожа — рваная. Глаза — огромные от ужаса. Её крик...

В меня что-то врезается изнутри. То самое чувство — то, что толкнуло меня однажды сорвать позвоночник моему командиру, когда я узнал, что он делал с новобранцами под прикрытием власти.

Да, вот оно.

Монстр поднимает голову.

Эмилия продолжает, не замечая, что я в двух шагах от того, чтобы проломить стену черепом этого беты:

— Уверяю вас, Командир, всё основано на новейших научных исследованиях, одобренных Советом…

Я усмехаюсь. Сухо. Горько. Звериное.

— Научных? Да пошли вы. Садисты, а не учёные.

Но я не могу сорваться. Пока нет. Если я сейчас разорву эту комнату, сожгу это крыло, взорву Центр Перевоспитания — я потеряю всё. Айви. Доказательства. Возможность вытащить всех остальных.

Потеряю шанс добраться до самого сердца — до Совета. До моего отца.

Я могу спасти их. Могу разнести всё в пепел. Но только если сыграю правильно.

Так что я дышу. Втягиваю воздух, растягиваю ребра. Заставляю пальцы разжаться.

— Ладно, — выдавливаю я. На самом деле говорю себе: не сейчас. — Но я хочу полный отчёт по этой «процедуре». И хочу видеть остальное. Прямо сейчас.

Эмилия кивает резко, облегчённо:

— Конечно, Командир. Прошу, за мной.

Она отворачивается, спешит дальше по коридору.

Но моё внимание переключается мгновенно.

Бета выводит другую омегу — голова опущена, шаги волочатся, руки скованы цепью. Бета ухмыляется. Слишком широкая, слишком довольная ухмылка. Знаю такой взгляд. Видел его сотни раз у тех, кому доставляло удовольствие причинять боль.

— Кто это? — спрашиваю ровно.

Эмилия бросает взгляд поверх плеча:

— А, это Джейс. Один из самых перспективных наших охранников. Очень быстро растёт по службе благодаря своей преданности делу.

Слово «преданность» заставляет мои кулаки сжаться до хруста.

— Да? — приподнимаю бровь. — А кого он сопровождает?

— Одну из самых… трудных омег. Но уверяю вас, Командир, Джейс прекрасно справляется. Омегам с ним… повезло.

Повезло.

Меня едва не выворачивает. Я уже знаю тип таких «повезло».

И тогда меня прошивает:

Он был одним из тех, кто держал Айви? Кто охранял её? Кто…?

— Понятно, — говорю я ровно. — И чем же он так особенно квалифицирован?

Улыбка Эмилии делается особенно мерзкой:

— Для начала, он сын очень влиятельного члена Совета. И имеет… уникальный подход к реабилитации омег.

То есть получает удовольствие от сломанных девушек.

— Интересно, — улыбаюсь в ответ, позволяя стальной ноте прорезаться под вежливостью. — Хотел бы познакомиться. Обменяться опытом.

А потом размазать его мозги по стене.

Эмилия сияет от горделивого удовольствия:

— Разумеется, Командир. Джейс будет польщён.

Она ведёт меня дальше — коридор всё темнее, свет моргает, как в дешёвом ужастике. Запахи — тяжелее, душнее. Стоны, шепоты, тихие рыдания тянутся за нами, как шлейф смерти.

Мы сворачиваем за угол — и вот он.

Омега, которую он тащил секунду назад, уже нет. Могу лишь предположить, что он швырнул её в одну из тех клеток. Он высокий, широкоплечий, с коротко стриженными волосами и отвратительно самодовольной ухмылкой. Такой родился с властью в руках, которую не заслужил, и с тех пор каждый день тянет с неё сливки, вымещая всё на тех, кто слабее.

Таких я видел сотни.

И потом — вижу это.

У него нет одного пальца.

Да. Вот он, ублюдок.

Больше всего на свете мне хочется обхватить его горло руками, сжать так, чтобы он ощутил настоящий страх — тот самый, который он заставлял испытывать других. Чтобы понял: сейчас он перед кем-то сильнее. И кто не знает жалости — ровно как и он сам.

Когда я вырву ему позвоночник, засуну ему его же в задницу.

Но пока — нет.

— Командир Хэргроув, — произносит Эмилия, её голос льётся фальшивым мёдом. — Разрешите представить Джейса, одного из наших самых перспективных охранников.

Джейс делает шаг вперёд, глаза расширяются — почти трепет. Из властного садиста он превращается в льстивого ублюдка за долю секунды.

— Командир, — тянет он хриплым, неприятным голосом. — Для меня… честь познакомиться, сэр.

Он протягивает руку, и я пожимаю её. Сильнее, чем нужно. Достаточно, чтобы он скривился. Шершавый рубец на месте отсутствующего пальца задевает мою ладонь — и меня пробирает удовлетворение. Значит, ему было больно. Значит, я был там достаточно вовремя, чтобы они не смогли пришить эту падаль обратно.

— Честь взаимна, — говорю я сквозь зубы, заставляя себя улыбнуться. — Эмилия говорит, вы тут прямо восходящая звезда.

Джейс расправляет грудь, словно петух перед дракой.

— Я стараюсь, сэр. Омегам нужна твёрдая рука. Кто-то, кто покажет им их место.

Перед глазами всплывает прошлый кадр — хрупкая омега, сгорбленные плечи, тёмные волосы, закрывающее лицо, ссадины на шее, пустой взгляд. Уже сломанная.

Ничего общего с Айви — её огненной яростью, взглядом, который не потушили даже тут.

— Понимаю, — произношу ровно. — И какие методы вы предпочитаете? Если не секрет.

Я стараюсь звучать заинтересованно. Не так, будто представляю, как буду отпиливать ему оставшиеся пальцы тупым ножом и запихивать их ему в глотку.

Джейс ухмыляется. У меня чешутся кулаки — слишком уж легко можно снести всю эту ухмылку одним ударом, как кегли.

— Ну, знаете, стандарт. Изоляция, сенсорная депривация, немного физической коррекции. Главное — сломать, сделать зависимой. Чтобы ела с рук, прежде чем сможет нормально подчиниться альфе.

И я знаю: этот ублюдок говорит буквально.

Он произносит это так обыденно — будто обсуждает погоду. Или отчёт по восстановлению города. Не как пытки. Не как уничтожение личности.

И тут меня прошивает: вот почему Айви поначалу отказывалась есть. Вот почему она не брала еду, пока не убедилась, что мы не такие.

Этот крошечный, тухлый бета-крысёнок заставлял её есть с его рук.

Жаль, что она не откусила ему больше, чем один палец.

Но ничего — я компенсирую, когда заставлю его жевать собственные зубы.

Я давлю в желудке подступающую язвительную тошноту, заставляю себя кивнуть. Улыбнуться. Играть роль. Святые ядерные пепелища, как же сложно.

В такие моменты хочется иметь рядом Валека. Хотя на втором шаге он бы уже вонзил вилку этому уроду в глазницу.

— Восхитительно, — говорю я, голос натянут, как струна. — С удовольствием бы узнал больше. Теперь, когда у меня есть своя омега для «укрощения». Может, обсудим подробнее… неофициально.

Глаза Джейса вспыхивают жадным блеском. Настолько мерзким, что у меня мороз по коже, а кожа тянется сжаться в броню.

— Разумеется, сэр. Для меня будет честь.

— Отлично, — отвечаю я, уже мысленно перебирая, какими способами его мучить. — До встречи в Столице.

Я поворачиваюсь к Эмилии. Улыбка у меня деревянная, как надгробие.

— Боюсь, мне пора, Директриса. Долг зовёт.

Она кивает, улыбаясь так же фальшиво:

— Конечно, Командир. Благодарю за визит. Надеюсь, он был… познавательным.

Я беру её за руку — но, когда она хочет отдёрнуть, я задерживаю хватку. Лёгкое движение. Достаточно, чтобы в её глазах мелькнула боль. Чтобы она поняла: это только начало.

У меня в голове сотни вариантов расплаты для этой ведьмы. Ни один не достаточен.

А вот для бета-самцов… там можно развернуться.

— Более чем, — говорю я тихо, улыбаясь так, что зубы сводит. — Спасибо за откровенность. Я получил всё, ради чего пришёл.

Если бы она только знала.

Когда я выхожу из Центра Перевоспитания, мне приходится задействовать всю оставшуюся волю, чтобы не развернуться, не войти обратно и не разорвать этих двоих по суставам.

Скоро, говорю я себе.

Но сначала — доказательства. Хватит, чтобы повесить моего отца за его преступления. Хватит, чтобы утопить в болоте и остальных членов Совета. Если поймать только его — они его же и сделают козлом отпущения. А сами выскользнут.

Мне нужно время.

Ресурсы.

Стратегия.

Но когда домино выстроится и я толкну первую костяшку?

Им всем пиздец.

Глава 10

ЧУМА

Солнце хлещет по пустоши без малейшей жалости — жаркое, беспощадное, обжигающее до костей. Воздух дрожит над растрескавшейся землёй, и пот течёт у меня по позвоночнику, пока я ёрзаю на сиденье раздолбанного внедорожника, который «друг» Валека был так любезен нам подогнать.

Учитывая, что эта рухлядь ломалась уже три раза и до сих пор воняет горелой соляркой, я почти уверен: он просто хотел, чтобы мы сдохли где-нибудь в пустыне.

Рядом Валек держит руль с маниакальной сосредоточенностью. Глаза спрятаны за тёмными очками, рот сжат в жёсткую линию. Он не сказал ни слова уже несколько часов — с тех самых пор, как мы выехали из вонючих подземелий чёрного рынка.

Но его молчание ни капли не помогает. Между нами трещит натянутая тишина, полная злости, раздражения и всего того, что мы оба старательно игнорируем. Мы сцепились с первой минуты этой идиотской миссии, и чем дальше едем по этой проклятой пустоши, тем тоньше у нас обоих становится кожа на нервах.

И сейчас, после целого дня рывков через выжженные земли, я начинаю подозревать, что всё это зря. Что Гио со своей змеино-хитрой ухмылкой просто отправил нас гоняться за призраком. Или подыхать в радиационной дыре.

По крайней мере здесь не так уж грязно. Чтобы было грязно — нужно, чтобы что-то жило.

После этого дня мне потребуется ванна из кислоты.

— Мы едем уже часы, — говорю я, голос хриплый, как будто в пустынный песок мне в глотку засыпали. — Ты уверен, что инфа Гио полезная? Потому что с моей стороны выглядит так, будто он отправил нас в один конец — в никуда.

Челюсть Валека дергается, на виске раздражённо пульсирует мышца.

— Инфа Гио всегда точная, — отвечает он сухо. — Он может быть змеёй, но он знает что не стоит переходить мне дорогу.

Я фыркаю.

— Конечно. Ты же такой ужасающий — со своими ножичками и психопатской улыбочкой. Новость дня, Валек: мы здесь все убийцы. Включая Гио.

Валек резко поворачивает голову, глаза за очками вспыхивают яростью.

— Следи за языком, принцесса, — рычит он. — Или я покажу тебе, насколько я ужасен.

Я уже распахиваю рот, чтобы объяснить ему, куда именно он может засунуть свои угрозы, когда вдруг что-то блестит на горизонте.

Металл. Но это не руины. Что-то… чужое в этой выжженной пустоши.

— Подожди, — говорю я и подаюсь вперёд. — Это что?

Может быть, просто чёртов мираж.

Валек щурится. Когда он тоже видит это, по его лицу расползается одна из его фирменных пугающих ухмылок.

— Это, принцесса, — произносит он со зловещим удовольствием, — Белваст.

Перед нами вырастает хаотичная куча построек — блестящий металл вперемешку с развалинами. С виду — кладбище забытых домов. Памятник распаду, который разъедает Внешние Пределы.

Валека это не смущает. Наоборот — глаза у него светятся хищным ожиданием.

— Логово Ворона должно быть где-то рядом, — говорит он, давя на газ. — Глаза держи открытыми.

Сдерживаю раздражённый комментарий и всматриваюсь в пустыню. Но здесь ничего — только пустынная земля и редкие остатки цивилизации.

И вдруг я это вижу.

Покосившийся остров дома, стены в дырах от пуль, крыша рухнула, как сломанная черепушка. Никаких технологий, к которым я привык. Но что-то в этом месте заставляет кожу стянуться мурашками.

— Вон, — показываю я. — Это оно.

Валек усмехается.

— Хороший глаз. Пойдём поздороваемся.

Он кидает мне редкий «комплимент». Что вообще ничего не значит. Скорее всего, он просто пытается, чтобы я не чувствовал себя его хвостом.

Двигатель умирает с последним хрипом. Я выхожу наружу, тянусь — тело ломит, будто меня вчера закопали, а сегодня выкопали обратно.

Боже. Песок повсюду. Под одеждой. В ботинках. В душе. Если я сдохну здесь — это будет чудовищно унизительно.

Валек уже идёт к дому. Я следую за ним, рука автоматически ложится на рукоять кинжала.

Мы не успеваем пройти и десяти шагов.

Треск.

Резкий, оглушительный.

Выстрел дробовика.

Я падаю на землю по рефлексу, перекатываюсь, когда дробь прошивает воздух там, где секунду назад был мой череп.

Валек уже двинулся — его ножи вспыхивают в жестоком солнечном свете, будто рады возможности хлебнуть свежей крови. Он рванулся к источнику выстрела с таким восторгом, что у нормального человека от этого поджилки затряслись бы.

Но не успевает он сделать и пары шагов, как из-за разрушенной стены выходит худощавый силуэт, поднимая дробовик прямо Валеку в грудь.

— Ну, ну, — протягивает фигура, голос приглушён чёрной маской, закрывающей нижнюю часть лица. — Кого это пустошь принесла? Пара заблудившихся ягнят, готовых к забою.

Я поднимаюсь на ноги, рука крепче сжимает рукоять ножа. Валек поднимает ладонь — молчать, не лезть. Его глаза не отрываются от незнакомца.

— Ворон, — произносит Валек спокойным, почти ленивым голосом. Гио говорил, чтобы Валек держал акцент приглушённым… до сих пор не знаю, шутка это была или нет. — Нас прислал Гио.

Мужчина замирает. Наклоняет голову, как будто прислушивается к нашим сердцам.

— Гио? — повторяет он, и подозрение протягивается в его голосе, как ржавый нож. — Так бы сразу и сказали.

Он опускает дробовик, стягивает маску вниз.

И вот тут меня переклинивает.

Потому что это… не то, чего я ожидал.

Он чертовски красив. Не просто красив — раздражающе красив. Высеченные черты лица. Ледяные синие глаза, прям как у высокородной древней статуи. Волосы — золотые кудри, растрёпанные, будто сама пустошь их взлохматила. Кожа обожжена солнцем так гармонично, будто он позировал небесам.

Какой-то хрен, сошедший с фонтана в Старом Городе.

— Ну что, заходите, мальчики, — произносит он лениво, но в этой лености есть угроза. Уголки губ изгибаются в хищной ухмылке. — Поговорим о делах.

Он разворачивается и уходит внутрь развалин. Мы должны идти следом.

Я смотрю на Валека, хмурюсь под маской:

— Ты уверен, что это хорошая идея? — тихо шепчу. — Он не выглядит человеком, которому стоит доверять.

Валек фыркает — звук абсолютно лишён юмора.

— Здесь никто не заслуживает доверия, принцесса. Но Ворон — лучший шанс получить то, за чем мы пришли.

Он идёт за ним уверенным, резким шагом. Я — спустя секунду, хотя каждая клетка тела вопит, что это ошибка.

Внутри дом выглядит ещё хуже. Разбитая мебель, стены, словно их грызли мутанты, мусор повсюду. Но Ворон движется так, будто родился в этом хаосе, и приводит нас в маленькое помещение — когда-то это была кухня.

Он опирается на ржавую столешницу, скрещивает руки на груди.

— Ну? — протягивает он. — Что привело парочку шавок Совета в мою норку?

Я раздражённо дергаю губами под шарфом, но Валек лишь улыбается своей мёртвой, почти безжизненной улыбкой.

— А что нас выдало? — спрашивает он.

— Волосы у него, для начала, — Ворон тыкает подбородком в мою сторону. — Все внешники плачут по такому шампуню. И выглядит слишком ухожено.

Я машинально трогаю хвост, который считал достаточно неприметным. Сквозь шарф — злой взгляд.

— А ещё вы двигаетесь, как военные, — продолжает Ворон. — Сколько грязью ни обливайтесь, если вы — солдаты, это видно. У меня глаз на такие вещи наточен. Я жив только потому, что умею видеть жестянщиков за милю. Не волнуйтесь, вы не первые.

— Нам нужна информация, — говорит Валек ровным голосом. — О Совете. И об их участии в некоторых… сомнительных делах.

Последние слова он почти рычит.

— Совет? — переспрашивает Ворон, поднимая бровь. — Разве вы сами не должны знать больше меня?

— Я не о том, что они публикуют в газетах, — говорю я.

Мелькание улыбки в его глазах.

— Да? Уточни, красавчик.

Красавчик? От него?

Смешно.

Валек наклоняется вперёд, голос становится ниже, опаснее.

— Торговля омегами, — произносит он, каждое слово — ледяной шип. — У нас есть основания полагать, что Совет участвует в этом. Использует свои связи, чтобы поставлять омег тем, кто больше платит.

Ворон долго смотрит на нас. Очень долго.

— Это шутка? — наконец спрашивает он. Ухмыляется едко, хлёстко. — Потому что если да — то не особо смешная.

Я смотрю на Валека, раздражение во мне кипит.

— Я же говорил, — огрызаюсь. — Гио нас просто подставил.

Но Ворон поднимает руку, и ухмылка сползает с его лица.

— Нет, не об этом, — произносит он серьёзно. — Я имею в виду: конечно Совет в этом замешан. Они везде. Оружие, наркотики, торговля плотью. Хочешь заработать — плати Совету. Хочешь выжить — тоже плати.

Я мрачно смотрю на него. Но молчу. Я слушаю.

Он откидывается назад, прищурив глаза — в них блеск почти жестокого удовольствия.

— Но в одном ты прав, — протягивает Ворон. — В последнее время они особенно интересуются омегами. Каждый ублюдок в Пределах мечтает ухватить себе одну, особенно после того закона, что омег теперь дают только стаям из четырёх и больше. Хоть исключения всегда можно купить… за нужную цену. И угадай, кто именно снабжает этих второсортных покупателей. Удобно, да?

Отвращение вздымается у меня в груди, но я держусь. Дышу ровно. Голос — ровный, как лезвие.

— А ты? — спрашиваю я, слова короткие, отрывистые. — Ты торгуешь омегами, Ворон?

Он смотрит на меня — прищур слегка меняется. Разглядывает мою стойку, напряжённые плечи, ярость, которую я стараюсь не выпускать наружу. На миг мне кажется, что он обидится. Или нападёт — некоторые реагируют именно так, когда чувствуют угрозу.

Но он вдруг смеётся — грубо, скрежещуще, так, что у меня зубы сводит.

— Я? Да ну нахер. Слишком много хлопот, слишком мало выгоды. Но я знаю тех, кто этим живёт. У них карманы глубже ямы могильщика и связи, которые и тебе снились бы.

Валек подаётся вперёд — глаза блестят хищно, остро.

— Можешь вывести нас на них? — рычит он низко. — Нам нужны доказательства. Жёсткие, документальные. То, что сработает в суде, когда придёт время.

Ворон склоняет голову, как птица — слишком похоже на кличку.

— Зачем? — спрашивает он с ленивым любопытством. — Вам самим омега понадобилась? Есть способы попроще, чем шантажировать Совет.

Моя рука дёргается к ножу — рефлекс. Но Валек только смеётся — пустым, жестоким смешком, от которого по стенам катится эхо.

— Омега у нас уже есть, — произносит он ровно, бескровно. — Нам нужна информация. Та, что поставит Совет на колени.

Ворон кивает — в глазах появляется задумчивый блеск, потом расчёт.

— Возможно, я смогу что-то придумать, — медленно выговаривает он. — Но это дорого. Очень. Никто не суёт нос в дела Совета за посредственную плату.

— Деньги — не проблема, — отрезает Валек. — Назови цену.

Ворон улыбаться умеет… слишком хорошо. Зубы — белые, хищные.

— Лучше так, — мурлычет он. — Я достану вам улики. Ваш пистолет, приставленный к виску Совета. Но взамен хочу одно одолжение. В любое время, по моему выбору. Такого, что не купишь кредитами. Не помешает иметь Отряд Призрачных Альф в кармане. Пятеро сильнейших ублюдков в Пределах — неплохая страховка.

Мы с Валеком переглядываемся. Ворон ржёт.

— Что, думали, я пустил бы вас сюда, не зная, кто вы? — усмехается он. — Гио предупредил.

— Я же говорил, что этому скользкому сукину сыну нельзя доверять, — бурчу я.

Но Валек его уже не слышит — челюсть дёргается, но голос — твёрдый.

— По рукам, — говорит он. — Но если обманешь нас… если попытаешься провернуть хоть что-то за нашей спиной… Я сниму с тебя лицо.

— А я помогу, — добавляю я. — Я знаю, откуда начинать резать.

Ворон хохочет — искренне, с наслаждением.

— Милые мои, вы даже не понимаете, с кем связались. Но не переживайте… — он подмигивает, — я всегда держу слово. Особенно когда дело касается того, чтобы нагнуть Совет.

Он отталкивается от столешницы — движение лёгкое, изящное, как у хищника.

— Дайте мне пару дней, — бросает он. — Свяжусь с контактами, гляну, что можно вытащить. А пока… постарайтесь не сдохнуть. Внешние Пределы не любят таких симпатичных волчат.

Он исчезает за дверью, оставляя нас среди рухляди, пыли и тишины. Настолько тихо, что я слышу, как рядом с моим ботинком шуршит крыса… или таракан размером с крысу. Хуже.

Я смотрю на Валека, сужая глаза под маской.

— Ты уверен в этом? — бурчу. — Похоже на сделку с чёртом. Он ясно играет в свои игры.

Но Валек только пожимает плечами — и уголок губ опять чуть поднимается.

— В этом мире все — черти, принцесса. И ты, и я, — говорит он. — И если это позволит нам наказать Совет за то, что они сделали с нами… с ним я сыграю.

Конечно. Ему плевать на то, что омег держат как экзотическую скотину. Плевать на их боль, страх, рабство. Главное — что его задели, использовали, обвели вокруг пальца.

Хотя… в его предсказуемом эгоизме порой есть своё удобство.

Я киваю. Решимость опускается на меня, как мрачный плащ.

Он прав. Как бы ни бесило это признавать.

Мы зашли слишком далеко. Слишком многое поставлено на кон. Развернуться — значит бросить Айви. А если Ворон — ключ к разгадке, к тому, чтобы разрушить Совет и его гнилую империю…

Так тому и быть.

Мы будем танцевать с дьяволом хоть в самом аду. Потому что есть только одна причина, ради которой всё это стоит делать. Только одна, что важнее воздуха, крови и жизни.

Айви.

И мы сделаем всё. Всё, что нужно, чтобы защитить нашу омегу. Чтобы построить мир, где она наконец будет свободна. Даже если придётся отдать за это всё остальное. Даже если придётся умереть.

Глава 11

АЙВИ

Рёв моторов разрывает тишину и выбивает меня из притупившегося сознания — прямо из тех страниц, где описывается извращённая версия истории Райнмиха. Я выпрямляюсь из своего укрытия в углу библиотеки, книга соскальзывает с колен, когда я поднимаюсь и выглядываю в окно.

Внутри поднимается целый водоворот чувств.

И среди них — облегчение.

Предательское.

Непрошеное.

Враги, к которым я не имею права испытывать ничего подобного.

Мне не должно быть важно, кто из них вернулся. Они все — часть одной и той же угнетающей системы. Той, что клеймит всех, кто смеет сопротивляться, словом «дикари».

Я бросаю взгляд на раскрытую книгу — слова всё ещё прыгают в глазах, будто специально. Пропаганда. Ложь. И меня тошнит от неё. Как они могут быть настолько слепы, настолько промыты системой, чтобы верить, что любой человек за пределами их контроля — чудовище?

Но даже когда во мне вспыхивает ярость… есть чертовски назойливый кусочек меня, который всё же хочет понять этих альф.

Тэйна, Валека, Чуму, Виски… Каждый из них — загадка, которой я никак не могу найти форму. Кроме одного. Призрак. Его я понимаю лучше, чем когда-либо думала, что вообще способна кого-то понять.

Он — как я. Дикий. Сломанный.

В той пещере я поняла: мы с ним из одного мира, даже если стоим по разных сторонах его границ. Даже если он прячется от меня чаще, чем смотрит мне в глаза — понимание, что кто-то здесь чувствует так же, как я, — успокаивает.

Гравий хрустит под приближающимися шинами, и я шаг за шагом подбираюсь ближе к окну. Любопытство — мерзкая слабость — всё равно тянет меня вперед.

Я ненавижу то, что моё тело предаёт меня — как сжимается внутри живот, как участился пульс. Мне не должно быть дела до этих альф. Я должна чувствовать к ним только презрение — именно так меня учили. Так я жила.

И всё же… Вот я, прижатая лбом к холодному стеклу, наблюдаю, как машина останавливается. Дверцы хлопают. Я задерживаю дыхание. И когда вижу массивные плечи и уверенную походку Тэйна — облегчение накатывает слишком сильно, чтобы его игнорировать.

Но его тут же сменяет новая эмоция.

Беспокойство.

Где Чума и Валек?

Почему они не вернулись вместе?

Я что, волнуюсь за них?

Чёрт побери.

Я отступаю от окна, разрываемая внутренней борьбой, но нерешительность длится недолго. Прежде чем успеваю передумать, я распахиваю дверь и направляюсь к двору.

Тэйн как раз выходит из машины, когда я подхожу. Но первым к нему подрывается Виски — как всегда.

— Привёз нам сувениры из Столицы, о бесстрашный лидер? — тянет он, язвительно, как обычно.

— Нет, — отвечает Тэйн ровно, даже не взглянув на Виски.

Вместо этого его взгляд падает прямо на меня. И то, что я вижу в его тёмных глазах… заставляет меня замереть. Не жалость. Не сухая обязанность. Нет, там — что-то другое. Что-то тёплое и пугающее своей искренностью.

— Айви, — произносит он тихо. — Как ты? Здесь всё было в порядке, пока меня не было?

Я сглатываю, заставляя себя держаться ровно под его вниманием.

— Всё было нормально.

Резковато. Слишком оборонительно. Но признаться, что я… что скучала?

Нет. Такой роскоши я себе позволить не могу.

Тэйн смотрит на меня ещё миг, потом поворачивается к Виски:

— А мой брат? — тихо спрашивает он, напряжённо.

— Как всегда отшельничает, — пожимает плечами Виски. — Ты же его знаешь.

Я прикусываю язык, подавляя желание вмешаться. Сказать им правду — о том, что между мной и Призраком возникло нечто такое, во что они, похоже, не верят. Даже Тэйн — особенно Тэйн — не верит, что он на такое способен.

Но что-то останавливает меня. Не страх — нет.

Скорее тихая, холодная уверенность, что остальные не одобрили бы… того, что у нас с Призраком появляется. Что они попытались бы это прекратить. Так же, как они тогда запретили ему помогать мне во время течки.

Но то, что происходит между нами сейчас…

Неужели Тэйн просто запретит нам видеться наедине?

Он же живой памятник упрямству. Если он считает, что Призрак — безумный зверь, которому нельзя доверять даже рядом со мной вне течки, — уверен, он найдёт способ пресечь это.

Или, по крайней мере, попытается.

Потому что Призрак ему этого не позволит.

Я видела достаточно чудовищ, чтобы знать — Призрак не из их числа.

Но то, что он не причинит вреда мне, совсем не значит, что это распространяется на кого-то ещё. И я почти уверена: столкнись он с Тэйном всерьёз, — это был бы самый мощный ядерный взрыв, какой Райнмих видел со времён войн.

Я рисковать не собираюсь. Это уж точно.

— Я рада, что ты вернулся, — говорю я, слова ощущаются чужими на языке. — Валек и Чума… они не с тобой?

Кривой, неловкий уход от темы — но Тэйн его принимает. Его челюсть напрягается, и по лицу пробегает тень куда более тёмная, чем его спокойный голос.

— Пока нет, — отвечает он, ровно, будто удерживая напряжение за стальными дверями. — Но с ними всё будет в порядке. Они умеют о себе позаботиться.

Я едва успеваю открыть рот, чтобы ответить, как тяжёлая рука Виски ложится мне на плечи. Он склоняется ближе, тёплым дыханием щекоча мне ухо.

— Оу, наша маленькая омега переживает за больших и страшных альф? — мурлычет он, каждое слово насыщено притворной жалостью. — Не переживай, милая. На следующий рейд пойду я. Тогда и за мной поскучаешь.

Раздражение вспыхивает мгновенно, остро, как лезвие. Я не успеваю подумать — мой локоть врезается ему в рёбра, и я наслаждаюсь коротким, болезненным хрипом, сорвавшимся у него. Но этого недостаточно. Когда он сгибается, я бью коленом в его незащищённый живот — со всей силы, что во мне есть.

Виски отшатывается, сгибаясь пополам и глухо сипя. Я не могу удержать высокомерной усмешки — справедливость иногда приходит с хрустом.

К моему удивлению, Тэйн смеётся.

И смех у него — глубокий, настоящий.

— Ты сам виноват, Виски, — говорит он, покачивая головой.

Виски шикает и пытается выпрямиться, всё ещё держась за живот. Но в его глазах — уважение, хоть он и пытается спрятать его под раздражением.

— Ага, чего угодно, — бурчит он. — Ну всё понятно. Ледяная королева вернулась, как только у нашей киски течка прошла, да?

Я показываю ему средний палец. Он смеётся, но продолжает потирать живот, будто я ударила его монтировкой.

Смех Тэйна стихает. Он поворачивается ко мне, его лицо становится серьёзным.

— Айви, можно с тобой поговорить? Наедине?

Я моргаю, сбитая с толку. Но любопытство берёт верх. Я киваю, делая вид, что это не выбило меня из равновесия.

— Конечно.

Он указывает на дверь, и на губах появляется едва заметная улыбка.

— Я подумал, что мы могли бы пройтись. Подышать свежим воздухом.

Я колеблюсь мгновение, бросая взгляд на Виски. Но тот уже пятится, поднимая руки.

— Не буду мешать вашему свиданию, — хмыкает он. — Я тут… полежу, умирая.

Я закатываю глаза, но в животе всё равно порхает неприятное, тревожное волнение. Это первый раз с тех пор, как я здесь, когда кто-то из них предлагает выйти со мной наружу. Отказываться — глупость.

Мы выходим через дверь и калитку, ветер приятно холодит кожу после тяжёлого воздуха базы.

Мы идём молча. Только хруст гравия под ногами. Я украдкой смотрю на Тэйна, пытаясь понять, что он задумал, но его лицо — как всегда — непроницаемо.

Наконец он заговорил:

— Мне пришлось съездить в Столицу по работе, — говорит он, нарушая тишину. — И пока я был там, я… нанес визит в Центр Перевоспитания.

Мои шаги сбиваются. Сердце останавливается — и проваливается вниз. Я поднимаю взгляд. Солнце греет, но внутри становится холодно. Ледяная пустота.

Одно упоминание этого места — и меня накрывает волной животного ужаса. Перед глазами вспыхивают стерильные коридоры, ледяные руки, запах хлорки и страха.

Я сглатываю, стараясь удержать голос ровным:

— Зачем ты мне это говоришь?

Тэйн видит, что я дрожу. Лоб его морщится — тревога? Жалость? Что-то ещё?

— Айви, я…

— Ты хочешь отправить меня обратно? — слова вырываются сами, острые, как нож.

Предательство должно бы быть первым чувством, но его нет. Только… обречённость. Будто я всегда знала, что покой здесь — иллюзия, готовая рассыпаться от любого толчка.

Чёрт бы всех альф побрал.

Всех до одного.

Глаза Тэйна расширяются. На лице — настоящий, неподдельный ужас.

— Что? Нет! Конечно нет! — он тянется ко мне, но я отшатываюсь автоматически. Боль вспыхивает в его глазах, но он опускает руку. — Айви… ты наша омега. Мы никогда, ни при каких обстоятельствах не отправим тебя обратно.

Искренность в его голосе режет сильнее, чем грубость.

Я хочу верить.

Но доверие — вещь хрупкая, а моё было разбито много лет назад.

— Тогда зачем ты туда ходил? — шепчу я, голос едва слышен.

Тэйн колеблется. Он мог бы закрыться, уйти в роль командира. Но вдруг его плечи опускаются, и он вздыхает.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Я хотел лучше понять тебя, Айви. Понять, откуда ты.

Его слова бьют по мне, как удар.

Грудь сжимает.

Воздуха мало.

— Центр Перевоспитания — это не то место, откуда я, — выдавливаю я. — Это место, куда меня забрали. Где держали.

Сказанные вслух, эти слова ощущаются слишком обнажёнными, слишком личными. Я хочу забрать их назад. Я ненавижу, что позволила ему увидеть мою слабость. Я жду его реакции. Осуждения. Жалости. Или, что хуже… равнодушия.

Но выражение Тэйна смягчается, в его взгляде появляется такая нежность, какой я никогда раньше в нём не видела. Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние между нами.

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы сохранить зрительный контакт — его высокая фигура возвышается надо мной, почти заслоняя собой весь свет.

— Я знаю, — говорит он тихо, голос мягкий, почти успокаивающий. — Я не знаю, что именно с тобой делали там, Айви. Но хочу, чтобы ты знала: ты можешь рассказать мне. В любой момент.

Слова… слишком хорошие, чтобы быть правдой.

Я всматриваюсь в его лицо в поисках лжи, хоть малейшего признака того, что это очередная манипуляция альф. Но там — только искренность. Настоящее желание понять.

Я сглатываю, ком в горле мешает говорить. Какая-то часть меня хочет выговориться, выплеснуть наружу те ужасы, что до сих пор шепчут мне по ночам. Но другая — та, что спасала мне жизнь все эти годы, — удерживает.

— Зачем тебе это? — шепчу я, едва слышно из-за собственного бешеного сердца. — Я ведь просто омега. Инструмент. Вещь для использования.

Тэйн хмурится, словно мои слова ранят его.

— Неужели ты правда так думаешь обо мне? О нас?

Я отвожу взгляд.

— Это то, что я знаю. То, что я видела.

Тёплая, шершавая ладонь поднимает мой подбородок, мягко разворачивая лицо обратно к нему. Я резко втягиваю воздух — от его прикосновения кожа вспыхивает горячими искрами.

— Я не буду притворяться, будто система идеальна, — тихо говорит он, большим пальцем ласково проводя по линии моей челюсти. — Она сломана. Жестока. Куда больше, чем я себе представлял. Но ты… ты не вещь. Ты — самое важное, что случалось со мной, Айви. Со всей нашей стаей. Ты — человек. Со своими мыслями, чувствами, своим прошлым, которое сделало тебя такой, какая ты есть.

Я смотрю на него несколько долгих секунд. Эти слова… они невозможны. Нелепы. Альфа так не говорит. Но в его глазах нет ни лжи, ни жалости. Только чистая, неподдельная искренность.

Но даже несмотря на то, что какая-то часть меня хочет ему верить, хочет довериться мягкости его прикосновения и искренности его слов… я не могу полностью опустить свою защиту.

Не после того, что со мной сделали.

Не после жизни, где любое добро — приманка, ловушка, очередная клетка.

И я не останусь здесь навсегда. Даже если он говорит правду… добро — всегда временно. Я отвожу взгляд к линии горизонта.

— Они причиняли нам боль, — произношу я, почти беззвучно. — Это всё, чем там занимаются. Зачем это место существует.

Рука Тэйна невольно напрягается. Его дыхание сбивается.

— Кто? — спрашивает он, и в его голосе — тихая ярость. Опасная. — Кто сделал тебе больно? Скажи имя — и я уничтожу его.

Я поднимаю глаза, удивлённая тем, как мало он понимает.

— Все, — отвечаю ровно. — Беты. Надзирательница. Ночные Стражи… все. Центр Перевоспитания — это не школа. Не лечение. Это бойня, где нас считают скотом. Который нужно сломать, подчинить и продать.

Я делаю глубокий вдох, грудь сжимает болью.

— Ни одна омега не выходит оттуда целой. Просто некоторые умеют прятать это лучше других. А некоторые… никогда не знали свободы и перестали бороться.

Слова льются сами, как будто плотина треснула и вся удерживаемая боль рвётся наружу. И всё это время Тэйн слушает. Он не перебивает. Не бросает пустых утешений.

И когда он наконец говорит, в его голосе — то, чего я никогда не думала услышать от альфы.

— Мне жаль, — произносит он тихо.

Его рука дёргается, будто он хочет дотронуться до меня — но сдерживается.

— Айви… мне так чертовски жаль.

Я смотрю на него долго.

Извинение. От альфы.

Это настолько неправдоподобно, что я даже не знаю, как реагировать. Какая-то часть меня хочет рассмеяться ему в лицо. Другая — закричать. Но его искренность, сожаление, читающееся во всём его облике… останавливает меня.

Я обхватываю себя руками, вдавливая ногти в локти, чтобы не дрожать.

— Это не твоя вина, — шепчу я. — Ты не делал этого. Тебя там не было.

Тэйн качает головой, его челюсть сжимается.

— Это не так.

Он произносит, низким голосом и горячим от убеждённости.

— Да, я не был тем, кто бил тебя. Но я — часть системы, что позволила этому случиться. И я так же виноват. Перед тобой. Перед всеми омегами, которые прошли через этот ад.

У меня нет слов. Ни один альфа в моей жизни не говорил подобного. Ни один не признавал вины. Не признавал боли омеги — как своей ответственности.

Я просто стою, не в силах говорить.

Тэйн делает шаг ближе. Его глаза пылают решимостью.

— Я клянусь тебе, Айви: я исправлю это. Я добьюсь того, чтобы ни одна омега больше никогда не пережила того, что пережила ты. И да — ты получишь свою месть.

— Зачем? — шепчу я. — Почему тебе это важно? Почему ты заботишься?

Он будто поражён моим вопросом. Его брови сдвигаются.

Он долго смотрит мне в глаза, будто пытаясь разобрать то, что скрыто глубже моих слов.

— Если ты задаёшь такой вопрос, — тихо, почти печально говорит он, — значит… мы с остальными не смогли показать тебе, что значит быть нашей омегой. Что ты для нас значишь.

Я открываю рот, чтобы потребовать объяснений, но в этот момент до меня доносится глухой рёв двигателя. Я резко оборачиваюсь. На горизонте поднимается пыльный столб. Силуэт машины быстро становится различимым.

Сердце подскакивает к горлу.

Рельефное, мерцающее, почти болезненное облегчение накрывает меня.

Чума и Валек. Они вернулись.

Глава 12

ЧУМА

Шато вырастает перед нами — знакомые бетон и сталь одновременно встречают и давят своим видом в сгущающемся золотом свете. Я бросаю взгляд на Валека. Его глаза скрыты за маской палача, но ощущение предвкушения от него исходит такое яркое, что хоть рукой потрогай.

Он может сколько угодно строить из себя ледышку.

Но я знаю его слишком хорошо.

Прошло до черта времени с тех пор, как у кого-то из нас вообще было… куда возвращаться. Что-то большее, чем набор бетонных блоков и складских коробок. И пусть база выглядит всё так же, сейчас она — другая.

Потому что здесь наша омега.

Я делаю глубокий вдох, фильтр маски шипит, выдувая очищенный воздух, и в этот момент замечаю Тэйна и Айви, выходящих из сада. Даже с этого расстояния её присутствие… тянет ко мне. Рвёт. Будто кто-то забросил крюк в грудную клетку и тянет изнутри. Это странное, незнакомое ощущение, почти болезненное. Эта дикая, неукрощённая омега каким-то образом прорвалась под кожу.

Я бы отдал всё, чтобы просто подойти к ней, поднять её на руки, прижать к себе, вдохнуть этот запах жимолости, который действует на меня, как проклятый наркотик.

Но я не идиот.

Айви — пугливая, настороженная, особенно после той зверской силы её жары. Вены всё ещё помнят эхо тех дней — ту почти животную потребность, которая едва не сожрала меня целиком.

Она как дикая кошка, как любит повторять Виски. Одно неверное движение — и она сорвётся, упорхнёт в тени Шато. Мне нужно быть осторожным, подходить медленно. Мягко. Даже если инстинкты ревут, что она наша, моя, что её надо прижать, зафиксировать, удержать.

Даже Валек это, видимо, понимает.

Я наблюдаю, как она идёт рядом с Тэйном: каждый шаг выверен, мышцы напряжены — она держится на расстоянии. Контраст с тем, какой она была в свои дни течки… разительный. Тогда она прижималась ко мне, тёплая, мягкая, вся — запах и ощущение дома. Вся — доверие и жажда.

От одной только мысли дрожь пробегает по телу, и мне приходится сжать кулаки, чтобы не протянуть к ней руки. Я хочу этого снова. Хочу это сильнее, чем когда-либо желал чего-то в этой жизни. Хочу это сделать правильно, а не только потому, что тепло её кожи сносит мне крышу.

Но я знаю: рано. Слишком рано.

Айви поднимает взгляд и встречается со мной глазами — ледяными, яркими, пронзительными. На какую-то долю секунды мне кажется, что в них мелькает что-то мягкое, то самое тепло, что я видел тогда. Но оно исчезает так быстро, будто и не было — снова та настороженная, закрытая Айви.

Я киваю ей — коротко, спокойно.

Не жду ответа.

Но — крошечный, едва заметный наклон её головы всё же следует. И это — будто удар током. Проклятое, маленькое движение, а мне хочется выдохнуть облегчённо.

Тэйн подходит ближе, Айви всё так же держится рядом, будто под прикрытием.

— Вернулись, — говорит он, его голос суров, но без резкости. — Как всё прошло?

Я взвешиваю ответ. Информацию, которую мы добыли. И тот мусор, с которым нам пришлось общаться.

— Контакт Валека оказался мерзким слизняком, как и ожидалось, — произношу я, голос чуть глухой из-за маски. — Но осведомлённым.

Валек закатывает глаза — движение заметно даже сквозь тень его капюшона.

— Разговор длинный, — бурчит он. — Надо собрать всех.

Тэйн кивает, задумчиво.

— Соберу группу.

Мы входим внутрь, тяжёлые армированные двери глухо смыкаются за спиной.

Когда мы идём по полутёмным коридорам, я слишком остро чувствую Айви — её шаги, дыхание, напряжение. Она идёт чуть позади Тэйна: настороженная, но уже более уверенная, чем раньше. В её походке есть что-то от человека, который знает: это место больше не клетка.

И это наполняет меня странной, почти гордой теплотой.

Она привыкает. Она адаптируется. Она остаётся. С нами. Со мной.

Я не сомневаюсь, что она ещё попытается сбежать — как только придумает, как именно. Но Тэйн бы сказал, если бы она пробовала за то время, что нас не было.

Значит… это уже прогресс.

Мы входим в главный зал — просторное помещение с высокими потолками и огромным камином, занимающим целую стену. Виски поднимает взгляд с дивана, на котором растянулся как ленивый кот, и на его лице расползается ухмылка.

— Ну ни хрена себе. Гляньте, кого пустыня выкинула обратно, — протягивает он, уставившись прямо на меня. — Я уж думал, ты там сдохнешь без раковины и санитайзера каждые пять минут.

Я бросаю на него взгляд — маска скрывает его, но он в полном объёме ощущается в голосе.

— Я как раз не тот, кому стоит переживать о выживании в пустыне, — отвечаю сухо. — Вот ты бы там сдох без своих побрякушек.

— Ага, конечно, — фыркает он.

Я ухмыляюсь под маской.

— Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ты волновался.

Виски резко поднимается на ноги — бравада никуда не делась, но на секунду проседает.

— Волновался? Да за кого мне волноваться-то? — огрызается он, но голос предательски дрожит. — Я просто хочу знать, кто будет зашивать наши грёбаные раны, если ты сдохнешь в пустыне. У нас тут не лежит запасной медик под диваном.

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но Валек делает резкое движение рукой.

— Хватит, — рявкает он, и акцент у него сейчас густой, как моторное масло. — У нас есть дела поважнее.

В комнате мгновенно наступает тишина. Даже Призрак, скользнувший внутрь так тихо, что его можно было принять за тень, поднимает взгляд на Валека. Обычно он смотрит в никуда. В свой внутренний туман.

Хотя нет — сейчас он смотрит на Айви.

Его бледно-голубые глаза цепляются за неё, смягчаются, становятся… человеческими. Настолько, что я невольно замираю. Я не думал, что он способен так выглядеть — не по отношению к кому-то.

Валек плюхается в кресло, наклоняется вперёд, локти на коленях, и даже через тёмные прорези маски чувствуется его взгляд — сосредоточенный, яростный.

— Торговец оружием, к которому нас свёл мой контакт, подтвердил наши догадки, — произносит он, голос низкий, хриплый, мрачный. — Совет сам отвечает за торговлю омегами во Внешних Пределах.

Коллективный вдох прокатывается по комнате — смесь шока и угрюмого признания. Мы давно подозревали, что Совет замешан. Но слышать это вслух — другое. Удар в живот.

Я смотрю на Айви, пытаясь уловить её реакцию.

Но она сидит идеально ровно. Лицо — как вырезанная маска. Никаких эмоций.

И в итоге… неудивительно.

Она знает всё это лучше нас.

— Что ещё? — спрашивает Тэйн, голос у него непривычно глухой.

Валек кивает, постукивая пальцами по бедру.

— Они используют учреждения как прикрытие, — говорит он, мрачно, словно проглатывая яд. — Омег, признанных «нежелательными» или «неподдающимися исправлению», отправляют за пределы и продают.

— Я могла бы сказать тебе это с самого начала, — бросает Айви.

Мы одновременно поворачиваемся к ней. Она почти не вмешивается в разговоры. И то, что она говорит сейчас — это не участие. Это констатация факта, который ей приходилось пережить.

Рядом со мной Тэйн издаёт низкий звериный рык. Кулаки сжимаются так, что костяшки белеют.

— Ублюдки, — шипит он.

Я киваю — моя ярость медленно кипит, поднимаясь всё выше.

Совет всегда прикрывался заботой об омегах.

Но всё больше становится ясно: им наплевать. Им нужны деньги. Контроль. Своя теневая империя. А мы? Мы — их инструмент. Мы выполняем их приказы. Мы обеспечиваем им безопасность. Мы позволяем им жрать самых уязвимых.

— Мы должны что-то сделать, — говорю я, голос у меня тихий, но стальной. — Мы не можем позволить чтобы им сошло с рук.

Валек кивает.

— Согласен. Но сперва нужно узнать, кто дёргает за ниточки.

Тут Тэйн поднимает голову.

— Я знаю, кто, — произносит он, голос ровный, но звенящий от ярости. — Мой отец.

Комната замирает. Даже воздух перестаёт двигаться. Даже Айви — Айви, пережившая Ад Перевоспитания — моргает, ошеломлённая.

Призрак вскидывает голову, как будто выстрел услышал. Его глаза сужаются, и из груди срывается низкий, опасный рык.

И моё первое движение — инстинктивное — встать между ним и Айви. Потому что она сидит прямо между двумя братьями. Судя по тому, как остальные напряглись, мысль у всех одна и та же.

Но Айви не вздрагивает. Не отшатывается. Она просто смотрит на Призрака — мягким взглядом. С озабоченностью, которой я не ожидал. Она не боится его. Она боится за него.

Может, дело в том, что он защищал её всю ночь тогда, когда они были в пещере? Или за время нашего отсутствия между ними произошло что-то ещё? Потому что иначе я не могу объяснить, почему он смотрит на неё так, будто она лично повесила ему на небо грёбанную луну.

Мысль пронзает меня вспышкой яростной собственнической защиты — и ревности. Хотя я не имею права на это. По всем законам, Айви его омега так же, как и моя.

Но это ни хрена не значит, что моя натура альфы рада представить, как эта машина по разрыву черепов голыми руками подходит к ней ближе, чем на пару метров.

Но в глазах Призрака вдруг появляется что-то новое.

Стыд.

Он отводит взгляд, собираясь, стягивая себя обратно в привычную ледяную оболочку.

Может, он больше понимает, чем я думал.

Тэйн продолжает, голос у него каменный, угрожающий. Он достаёт устройство, выводит изображение и передаёт его сначала Валеку.

По одному выражению морды Валека я понимаю — там что-то куда хуже того, к чему мы готовились. Мы были уверены, что генерал Харгроув замешан… но то, что увидел Валек, похоже, намного грязнее.

— Надеюсь, это хотя бы не его хрен, — бормочет Виски, как всегда пытаясь разрядить обстановку.

Он так пережёвывает стресс — омерзительными шутками.

Иногда это не помогает и хочется ему врезать. Иногда — нет.

Я беру устройство у Валека.

Обычно я держу себя в руках. Но когда я читаю этот документ, это письмо… меня прошибает знакомая, холодная ярость.

Та, что появляется у меня каждый раз, когда я сталкиваюсь с альфами, способными на худшее — и считающими себя правыми.

Генерал Харгроув.

Отец Тэйна.

Он не просто в курсе торговли омегами.

Он возглавляет её.

Я передаю устройство Виски. Его глаза пробегают по экрану, и с него сходит весь юмор, вся наглость, весь бесконечный сарказм.

— Охренеть… — выдыхает он.

И никаких шуточек.

Даже он знает, что это слишком.

Тэйн забирает устройство обратно, лицо у него — как перед штурмом: решительное, мрачное, обречённое. Я видел это выражение перед десятками операций, когда мы знали, что шансы выжить — монетка, подброшенная богами.

Но сейчас это другое. Сейчас враг не чужой. Сейчас враг — его отец. Альфа, который воспитал его. Сформировал. Научил быть тем, кто он есть. Я даже представить не могу, каково это.

Виски первый нарушает тишину:

— Так у нас уже есть доказательство, верно? — спрашивает он, хмурясь.

Тэйн качает головой.

— Нет. Он просто будет все отрицать. Скажет, что это подделка. И то, как я получил письмо, тоже повернут против нас.

Конечно.

Совет — хитрые ублюдки. Они сожрут всё, лишь бы спасти свои жирные задницы. Даже если для этого придётся отречься от собственного сына.

— И что толку от доказательств? — спрашивает Валек, голос густой, срывающийся на недоверие. — Когда самые сильные альфы Райнмиха в это замешаны?

Вопрос закономерный. Ответ — неприятный. Совет неприкасаем. Всегда был.

Тэйн долго молчит, взгляд у него уплывает куда-то внутрь, в ту точку, где решения режут по живому. Я вижу, как у него ходят скулы. Как он обдумывает. Взвешивает. Прикидывает, сколько жизней стоит справедливость.

Наконец он поднимает голову.

— Мы ждём, пока контакт Валека добудет нам доказательства, — говорит он тихо, но твёрдо. — Чем больше информации, тем лучше. Нам нужно знать масштаб. Всех, кто замешан. Но нужно быть готовыми, что этого недостаточно, чтобы привлечь моего отца и остальных к ответственности.

Виски хмурится.

— А если недостаточно? — спрашивает он. И впервые за всё время звучит серьёзно.

Тэйн медленно выдыхает.

Взгляд становится холодным, как сталь.

— Тогда… — он сжимает кулаки, — мы делаем то, что умеем лучше всего.

Он поднимает глаза.

— Идём на войну.

Глава 13

АЙВИ

Я замираю перед дверью кабинета, чувствительные уши омеги улавливают низкое, глухое бурчание голоса Тэйна. На улице давно ночь, но уснуть у меня так и не получилось. Мысли продолжают нести меня по кругу — всё, что мы узнали на собрании, никак не отпускает.

Совет причастен к торговле омегами.

Не то чтобы это было удивительно. Но вот реакция альф… да. Она выбила меня из колеи. Отвращение в их голосах, напряжение в их телах. Как будто им действительно не всё равно.

Я криво усмехаюсь. Альфы, которым есть дело до омег.

Что за нелепая фантазия?

По моему опыту, мы для них — не больше чем расходный материал. Игрушки. Инвентарь, который меняют, когда ломается.

Я прижимаюсь к стене и вслушиваюсь в голос Тэйна. Стратегия. Планы разрушить торговую сеть. Как будто пятеро… пятеро солдат способны пошатнуть монолит Совета.

И всё же слабый, едва слышный шёпот внутри — тот, что умеет смотреть правде в глаза — нашёптывает другое: если и есть кто-то, способный это сделать… то это они.

Пятеро живых оружий, каждое опаснее другого.

Я трясу головой. Нет. Нельзя позволять себе надеяться. Надежда — роскошь, которую у меня давно отняли. Я давно усвоила: полагаться можно только на себя.

Моя рука невольно тянется к правому плечу, к бугристым рубцам — там, где когда-то был мой знак омеги. Шрам, который я сама себе оставила. Памятник моему непокорству.

Отталкиваюсь от стены — в венах зудит беспокойство, и я иду по коридору босиком, почти неслышно.

База погружена в тишину. Остальные, кто обычно не бродят по ночам, очевидно, уже утонули в своих кошмарах.

Я иду сама не зная куда — пока ноги сами не приводят меня к двери Призрака.

Я вдыхаю глубже.

Перед глазами — его лицо на собрании, точнее, то, что было видно за маской: то, как он застыл, когда Тэйн сказал, что их отец замешан в торговле омегами.

Тот дикий, обнажённый, почти детский больной взгляд.

Я поднимаю руку, чтобы постучать… но застываю.

Что, к чёрту, я здесь делаю?

Мы с Призраком не друзья. Мы едва ли союзники. Мы здесь вместе только потому, что так захотел Совет. И всё же… Я никак не могу забыть его глаза. Как его огромная фигура будто бы сложилась внутрь, словно удар пришёлся прямо по рёбрам.

Я видела Призрака в бою — видела, как он вырывает людям жизни голыми руками. Но тогда… он выглядел таким человечным.

Неожиданно мое сердце сжимается от боли.

Я знаю, каково это — когда тебя предают те, кто должен был защищать. Когда доверие дробится в пыль. Когда тебя бросают там, где ты должна была быть в безопасности. Такую боль я не пожелала бы никому.

Даже альфе.

Я собираю волю и уже готова постучать…

Но прежде чем костяшки касаются дерева, дверь распахивается.

Я моргаю, ошеломлённая, и оказываюсь лицом к лицу с Призраком. Он всё ещё в маске — даже в одиночестве. Мы просто стоим и смотрим друг на друга.

Я внезапно понимаю, что задержала дыхание. Сердце грохочет. И что он может обо мне подумать? Я торчу у его двери посреди ночи, как сталкер-дурак.

Но, к моему удивлению, на его лице нет ни злости, ни подозрения. Только смущённая, тихая… растерянность. Голова наклонена чуть набок, бровь нахмурена — как у огромного зверя, который пытается понять, что я хочу.

И под его взглядом я чувствую себя… обнажённой. Будто он видит каждую трещину, каждую дыру в моей броне.

Это пугает.

Я привыкла скрываться. Прятаться под масками, внутри себя. Никого не пускать. Но с Призраком я почему-то… не чувствую потребности врать. Может потому, что он видел меня на самом дне — слабой, дрожащей, от боли. И не воспользовался этим.

Он сделал то, чего не делал никто. Даже когда я была маленькой. Он позаботился обо мне.

Я всю жизнь заботилась о других — даже о собственной матери. И я… не знаю, что делать с тем фактом, что мне это понравилось. Что впервые за много лет мне было просто… легче дышать. И, может быть, потому что он сам выглядит таким же потерянным и поломанным, как я.

Особенно сейчас.

Я открываю рот — но слова застревают. Что я могу сказать? «Мне жаль»? «Я понимаю»? Все эти фразы звучат настолько бессмысленно, что мне хочется стыдливо сморщиться.

Поэтому я делаю единственное, что могу: смотрю ему в глаза. Пытаясь сказать взглядом то, чего не могу вымолвить. Что он — не один. Глаза Призрака чуть расширяются. А потом он медленно отступает назад — и без единого слова приглашает меня войти.

Я переступаю через порог, и дверь мягко закрывается за моей спиной. Комната Призрака погружена в полумрак; тени на стенах двигаются, будто беспокойные духи. Я замираю прямо у входа, внезапно не зная, что делать. Воздух кажется густым, тяжёлым — полным несказанных слов и сдержанных чувств.

Призрак садится на край кровати; его огромная фигура почти поглощает мебель. Он поднимает на меня взгляд и ждёт. Тишина между нами натягивается, словно живая.

Я глубоко вздыхаю, собираясь с духом.

— Ты… в порядке? — слова звучат неуклюже, слишком мелкими для того, через что он прошёл.

Он кивает — медленно, обдуманно. Потом его руки движутся, складывая единственное слово:

Почему?

Меня захлёстывает облегчение. Этот знак я помню — один из немногих, которые я стабильно удерживаю в памяти со времени наших уроков. Маленькая победа… но сейчас она кажется огромной.

Я колеблюсь, подбирая слова.

— Я… волновалась о тебе. После собрания. После того, как ты узнал о своём отце.

Голос срывается почти на шёпот. Тяжесть сказанного наваливается сразу — кто я такая, чтобы утешать альфу? Мужчину, повидавшего и сотворившего такое, чего мне лучше никогда не знать?

Брови Призрака хмурятся, и снова в ярко-синих глазах появляется непонимание. Он ещё раз повторяет жест:

Почему?

— Почему что? — спрашиваю я, и вдруг до меня доходит. — А… почему я волновалась о тебе?

Он кивает, не отводя взгляда. Его пристальность должна бы меня смутить… но не смущает. Наоборот — хочется шагнуть ближе, сократить расстояние.

Я открываю рот, но слова не идут.

Почему я волновалась?

Правда в том, что я не знаю. Это противоречит каждому убеждению, каждой защите, которую я выстраивала годами. Противоречит моему опыту, моей боли.

— Наверное… потому что ты мне небезразличен, — тихо признаюсь, сама поражаясь услышанному.

Глаза Призрака расширяются. По его лицу — над жёсткой линией противогаза — пробегает что-то: шок? недоверие? Он смотрит так долго, будто пытается разобрать мои слова на составляющие, проверить на ложь.

Сердце грохочет так, что я уверена — он слышит.

Я никогда раньше не была настолько открытой с кем-то. Тем более — с альфой.

Но это правда.

Незаметно, без моего согласия или осознания, я начала… заботиться о нём. О них всех. Альфы, которые должны были быть врагами, тюремщиками, угрозой… стали чем-то другим. Тем, чему я пока не хочу давать имя.

Слишком опасное имя.

Руки Призрака снова поднимаются, но теперь движения неторопливые:

Почему?

Я нервно смеюсь, звук получается хрупким и ломким.

— Почему ты мне небезразличен? — повторяю эхом.

Вопрос повисает между нами, тяжёлый, полный смысла, которого я боюсь касаться.

Но когда я смотрю на Призрака — по-настоящему смотрю, — меня накрывает волна тоски. В его глазах, обычно яростных и пронзительных, сейчас лежит ранимость, от которой сжимается грудь. Взгляд, который я слишком хорошо знаю.

Недоверие к тому, что кто-то может искренне заботиться.

— Тэйн заботится о тебе, — тихо говорю я, сама удивляясь уверенности в голосе. — Я вижу это.

И это правда. Я замечала его позу рядом с Призраком, жесты, взгляд. Сдержанное, но постоянное братское беспокойство.

Призрак слегка пожимает плечами. Слишком маленький жест для такой огромной фигуры. Потом его руки снова складывают буквы — медленно, будто тяжело:

М-О-Н-С-Т-Р.

У меня перехватывает дыхание.

Не успев подумать, я подхожу ближе и сажусь рядом с ним на край кровати. Матрас прогибается, и я вдруг осознаю, насколько мала рядом с ним.

— Ты не монстр, — говорю я, низко, но твёрдо.

И прежде чем понимаю, что делаю, кладу ладонь ему на плечо. Под пальцами — тёплая кожа и сталь мышцы. Его бицепс напрягается от неожиданности.

— Я встречала монстров, — продолжаю, глядя ему в глаза. — И поверь, я бы узнала.

Призрак замирает. Полностью. Как будто перестаёт дышать. И только теперь до меня доходит: я трогаю альфу. Не в течке. Не под действием инстинкта. Добровольно.

Это должно бы напугать меня до дрожи. Должно заставить отдёрнуть руку и убежать. Но вместо этого… Я чувствую тепло под кожей, его силу, его сдержанность — и не могу заставить себя отстраниться.

Ко мне слишком давно никто не прикасался так… мягко. И слишком давно я сама не позволяла себе касаться кого-то без страха.

Взгляд Призрака метается между моим лицом и моей рукой на его плече, словно он не может поверить, что это происходит.

Не могу его винить.

Я и сама едва верю.

— Я видела монстров, — продолжаю я едва слышно. — Я чувствовала их… их жестокость, их равнодушие к боли.

Непрошено в голове вспыхивают образы Центра. Холодные глаза кураторов. Лёгкая, будничная жестокость. Я отбрасываю воспоминания, вцепляясь в настоящее.

— Это не про тебя, Призрак.

Он качает головой, и глаза затуманиваются чем-то болезненным — стыдом, глубинным, давним. Его руки снова двигаются, формируя слова, жесты — рвущие, ломящие, указывающие на маску. Мне не нужно знать язык, чтобы прочитать то, что написано у него на лице.

Он ненавидит себя.

— Я знаю, ты делал вещи, — произношу я осторожно, подбирая слова. — Ужасные, возможно. Но это не делает тебя чудовищем. И то, что под этой маской — тоже. Нас определяет то, какие решения мы принимаем сейчас.

Когда это я начала верить в искупление? В возможность перемен? Особенно — для альф?

Призрак ловит мой взгляд. И держит.

Его глаза пронзают, будто вынимают наружу всё, что я так тщательно прячу. Под таким взглядом я должна бы отступить, закрыться, взорваться. Но почему-то не делаю ни одного из этих шагов.

Моя рука всё ещё лежит на его плече. Мне стоит убрать её. Стоит отстраниться. Но я не двигаюсь. Более того — мне хочется дать ему ещё больше тепла. Стереть ту боль, которая живёт в его глазах.

— Мы больше, чем то, что из нас сделали, — шепчу я, сама удивляясь тому, откуда берутся эти слова. — Мы оба.

Призрак втягивает воздух коротко, почти неслышно.

И тогда — медленно, так осторожно, будто приближается к дикому зверю, который может сорваться — он поднимает руку. Я замираю. Инстинкт орёт — отойди, беги, не позволяй альфе прикасаться. Но я заставляю себя остаться.

Его пальцы останавливаются у моей щеки. Касаются. Легчайшее, едва ощутимое прикосновение, нежность которой я не ожидала от рук, что ломают кости.

Я невольно склоняюсь ближе, закрывая глаза. От его тепла у меня перехватывает дыхание. Когда я снова смотрю на него — взгляд Призрака меня поражает. В нём благоговение. Трепет. Почти… поклонение.

Его пальцы скользят вниз — по линии моей челюсти, по шее. Я непроизвольно напрягаюсь, тело помнит далеко не мягкие прикосновения. Но Призрак не хватает. Не сжимает. Не тянет.

Его прикосновение становится ещё мягче — как дуновение. Он почти не касается, когда проводит пальцами по краю моего шрама.

Наши глаза встречаются. В них — вопрос.

Его вторая рука поднимается, формируя одно слово:

Как?

Я сглатываю. Горло пересохло.

Медленно, будто во сне, моя ладонь поднимается и накрывает его руку — ту, что касается моего шрама.

— Мой шрам? — тихо повторяю я.

Он кивает. Внимание — на мне. Всецело. Нет требования. Нет давления. Только приглашение рассказать — если я хочу.

Я собираюсь. Глубоко вдохнув, решаюсь. Я не рассказывала это никому. Никогда. Но здесь, в ночной тишине его комнаты, под его мягкой рукой, я вдруг хочу.

— Я сделала это сама, — шепчу. — В тринадцать. До того, как меня поймали.

Губы дергаются в кривой усмешке.

— Большой пользы, конечно, не вышло. Но я слышала истории. От матери. От других омег, которые сумели сбежать. Знала, что клеймо делает меня лёгкой добычей. Узнаваемой. Не то чтобы запах не выдаёт… но…

Я провожу пальцами по грубой ткани ожога.

— Я не могла вынести мысли, что меня пометят, сделают собственностью. Что меня сведут к биологии. И… однажды ночью я нагрела железный прут. И поставила клеймо сама. На своих условиях.

Глаза закрываются сами. Память вспыхивает огнём, ярче, чем хотелось бы.

— Было больно. Так больно, как никогда ни до, ни после. Но это было и самым свободным моментом моей жизни.

Когда я снова смотрю на Призрака, его взгляд — не то что должен быть у альфы, услышавшей такое.

Нет осуждения. Нет жалости. Только понимание. Глубокое, до самого дна.

— Остальные в лагере были в ярости, — говорю я едва слышно. — Говорили, что я себя испортила. Что ни один альфа меня теперь не захочет.

Я пожимаю плечами.

— А мне было всё равно. Я знала, что альфы делают с омегами. Что они сделали с моей матерью. И я хотела иметь хоть каплю власти над своим телом.

Тишина накатывает. Я вдруг чувствую себя истощённой — будто вывернула душу наружу. Но рядом с ним это не страшно. Это… безопасно. Будто он действительно понимает.

Призрак поднимает руку. Медленно, отчётливо складывает слово:

С-М-Е-Л-А-Я.

Из меня вырывается смех — настоящий, невольный, хрупкий.

— Не думаю, — качаю я головой. — Я была просто… напуганной. Злой. Отчаянной.

Призрак резко мотает головой.

Уверенно. Несогласный.

И тогда в груди разливается что-то тёплое, настолько непривычное, что я едва узнаю чувство. Так давно никто не видел во мне ничего, кроме проблемы. Груза. Товара.

Но Призрак…

Он видит меня.

Действительно видит.

— Спасибо, — шепчу я, голос дрожит от эмоций.

— За то, что слушаешь. За то, что понимаешь. Я… никогда раньше никому этого не рассказывала.

Призрак кивает, его глаза смягчаются. Медленно, заранее показывая каждое движение, будто боится спугнуть меня, он тянется и берёт мою руку в свою. Его ладонь огромна по сравнению с моей — грубая, мозолистая, но его прикосновение удивительно бережное. Он подносит наши сцепленные пальцы к своей груди, прямо к сердцу.

Этот жест говорит сам за себя.

Даже без слов.

Я не одна.

Больше никогда не одна.

Дыхание у меня перехватывает, внутри что-то тихо и тёплое вспыхивает. Это не пламя, не всепоглощающая буря инстинктов — нет. Это что-то мягкое, устойчивое, почти спокойное. Тепло, от которого хочется приблизиться ещё больше, почувствовать его заботу не только в руках и взгляде, но и в самой атмосфере рядом с ним.

Я медленно беру его руку в свою — не притягивая к себе, не вынуждая, а лишь направляя, чтобы он почувствовал: прикосновение не повод для угрозы. Моя ладонь ложится поверх его, мягко удерживая, позволяя ему самому решить, останется ли он рядом.

Его пальцы дрожат.

Он весь напряжённый, будто любое неверное движение может разрушить что-то хрупкое между нами.

— Ты когда-нибудь… был близок с омегой? — шепчу я едва слышно, не от поиска ответа, а от желания понять его.

Призрак отводит взгляд. По тому, как напрягается линия кожи возле маски, я понимаю — в нём поднимается неуверенность. Он коротко качает головой. Его плечи чуть опускаются, словно этот жест даётся ему тяжело.

Я выдыхаю — мягко, осторожно.

— А… с кем-нибудь? — спрашиваю тише прежнего.

Ещё один крошечный, почти болезненный жест отрицания. Его рука под моей кажется застывшей, как если бы он не знал, что ему разрешено чувствовать. Его одиночество — ощутимое, тяжёлое — обрушивается на меня, и сердце сжимается.

Он не знает, как это — чтобы к нему прикасались не из страха и не по приказу. Не знает, как это — быть желанным, важным, нужным. И я вижу это по тому, как он дышит — тихо, прерывисто, будто боится вдохнуть слишком глубоко и спугнуть собственные надежды.

Мне хочется сказать ему, что он не один. Что его тянущееся к теплу движение — не ошибка. Что в нём нет ничего постыдного. Что-то настолько человеческое прорывается в нём наружу, что я едва удерживаюсь от того, чтобы не обнять его прямо сейчас.

Я наклоняюсь ближе, настолько, что чувствую его дыхание — неровное, едва слышное.

— Ты… хочешь? — спрашиваю тихо, будто слово может разрушить хрупкое пространство между нами.

Призрак замирает.

Настоящая, абсолютная неподвижность — такая, что кажется, будто перестаёт существовать даже воздух вокруг него. Его пальцы на моей талии подрагивают, но не удерживают и не отталкивают — просто находятся там, как если бы он боялся сделать что-то неверное.

На миг мне кажется, что я ошиблась. Что я зашла слишком далеко. Что обрушила на него слишком много чувств сразу.

Я уже начинаю отстраняться, когда он поднимает взгляд.

И то, что я вижу в его глазах, — обжигает. Там я вижу тоску по близости, которую он никогда не знал; страх причинить вред; отчаянная потребность быть принятым; надежда, настолько хрупкая, что от неё болит сердце.

Он кивает — медленно, будто этот жест ломает внутри него целые стены.

У меня перехватывает дыхание, я мягко улыбаюсь. Поднимаю руку и касаюсь края его маски — осторожно, заранее показывая, что он может остановить меня в любой момент. Он вздрагивает, будто от легкого удара током. Но затем — так же медленно, как дышит — наклоняет голову в мою ладонь.

Его глаза закрываются на долю секунды, и это доверие, эта готовность позволить себе почувствовать — куда более сокровенно, чем любое прикосновение.

Когда он снова открывает глаза, в них появляется что-то новое. Тепло, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Моё сердце бешено колотится, когда я тянусь к нему, словно мотылёк к пламени. Но он внезапно отстраняется. Его огромная ладонь хватает меня за талию — не грубо, но с такой срочностью, что я замираю.

Сквозь меня пронзают растерянность и тонкая, острая нотка боли. Я что, неправильно его поняла? Но когда я всматриваюсь в глаза Призрака, я не вижу там отказа.

Только… страх?

Его вторая рука двигается, складывая знакомые буквы:

Н-Е М-О-Г-У.

— Почему? — выдыхаю я, едва слышно.

Пальцы Призрака складывают два новых слова, от которых у меня перехватывает дыхание:

П-О-Р-А-Н-Ю Т-Е-Б-Я.

— Ты не причинишь мне боль, — шепчу. — Мы можем двигаться медленно. Я тебе доверяю.

Слова сами срываются с моих губ, и только после того, как они прозвучали, я осознаю, что они правдивы. Где-то на этом пути, без моего ведома и разрешения, я начала доверять Призраку.

И я доверяю ему полностью.

Он всё ещё колеблется — ярко-голубые глаза никак не могут оторваться от моих. Я вижу, как внутри него бушует война: желание сталкивается со страхом, потребность — с глубоко укоренившейся осторожностью.

Я улавливаю это и в его запахе, поднимающемся навстречу моему. Я не в течке, но моё тело всё равно тонко откликается, и наши смешивающиеся ароматы кружат между нами, невидимые, настойчивые. Инстинкты зовут друг к другу, даже если разум нашёптывает десятки причин остановиться.

Прежде чем я успеваю передумать, я устраиваюсь у него на коленях, обхватывая бёдрами его мощные, как из камня высеченные, ноги. Он такой сильный, такой огромный — вся его фигура напоминает мне выточенный из дерева ствол, которого не обхватить руками.

Призрак замирает подо мной, абсолютно неподвижный, как будто лишь дыхание выдаёт, что он живой. Его руки зависают у моих боков, напряжённые, осторожные, словно он боится сделать лишнее движение.

— Всё хорошо, — шепчу я, мягко беря его ладони и опуская их на свои бёдра. — Я могу… показать тебе, если ты хочешь.

Призрак кивает, едва заметно. Его пальцы на моих бёдрах дрожат. Прикосновения медленные, изучающие, как будто он боится сделать шаг, который может спугнуть меня или причинить боль. Я прижимаюсь ближе к его твердому телу.

— Ты можешь трогать меня...где захочешь...

На мгновение Призрак не двигается. А потом медленно, почти благоговейно, его руки начинают исследовать меня. Они скользят вверх по моим бокам, легко касаясь рёбер, спины, плеч. Его прикосновение такое лёгкое и бережное, будто он боится, что я рассыплюсь у него под пальцами. Будто я бабочка — хрупкая и прекрасная.

Я ожидаю, что он пойдёт к очевидным местам. К моей груди, к моей заднице. В конце концов, именно этого обычно хотят альфы.

Но Призрак удивляет меня. Его руки поднимаются выше, и он обхватывает моё лицо с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

Та интенсивность, с которой он смотрит на меня, должна бы пугать. Но вместо этого я сама тянусь к нему, жадно ловя эту связь, которая ощущается глубже всего, что я когда-либо знала.

Большие пальцы проводят по моим скулам, обрисовывая линию лица, будто он запоминает каждый изгиб. Его взгляд не отрывается от моего, поглощая каждую деталь.

Меня поражает благоговение в его прикосновениях, благоговение в его взгляде. Будто он не до конца верит, что я настоящая, что я вот так — рядом с ним. Даже со всеми моими шрамами, острыми углами, моей дикостью — Призрак смотрит на меня так, будто я нечто драгоценное.

Его пальцы скользят вдоль линии моей челюсти, опускаются к шее, едва касаются точки пульса, который сейчас бьётся слишком быстро, и затрагивают грубый шрам возле плеча. Я вздрагиваю — не от страха, а от той силы ощущений, которые он пробуждает во мне.

Что-то внутри меня начинает раскрываться. Впервые в жизни я не чувствую себя сломанной или испорченной.

Я чувствую себя… целой.

Принятой.

Увиденной.

К глазам подступают слёзы, и я яростно хлопаю ресницами, отгоняя их. Я не буду плакать. Не сейчас.

Но когда Призрак снова бережно берёт меня за щёку, его большой палец стирает слезинку, о которой я даже не знала — я понимаю, что, возможно, уже поздно.

Я чувствую, как он напрягается подо мной, его рука замирает у моего лица. В его взгляде появляется тревога, синева его глаз словно затуманивается.

Я почти слышу вопрос, который он не может произнести.

Я сделал что-то не так?

— Всё в порядке, — шепчу я, голос густеет от эмоций. — Я не расстроена. Просто… это приятно.

Слово кажется слишком слабым, но я не знаю, как иначе описать это чувство. Это тепло, растекающееся по всему телу, растворяющее лёд, который я годами наращивала вокруг сердца, чтобы выжить.

Брови Призрака слегка сдвигаются — тревогу сменяет непонимание. Его свободная рука шевелится, задавая знакомый вопрос.

Почему?

Я понимаю его удивление. Почему я — омега, пережившая столько боли от альф, — позволяю альфе прикасаться ко мне? Почему позволяю себе быть такой уязвимой?

— Потому что это ты, — мягко отвечаю я, сама удивляясь честности своего голоса. — Ты… другой.

Его глаза расширяются, в них вспыхивает смесь неверия и надежды. Я вижу эту борьбу — желание поверить мне сталкивается с глубоко укоренённой ненавистью к себе.

Я прижимаюсь к его ладони, начиная тереться щекой о его тёплую кожу.

— Всё в порядке, — снова шепчу я. — Ты можешь продолжать. Я хочу этого.

Призрак замирает ещё на секунду. А потом его рука медленно сползает с моей щеки на затылок. Его пальцы вплетаются в мои волосы — нежно, но уверенно. От этого прикосновения по позвоночнику пробегает дрожь, будто он пробуждает нервные окончания, о существовании которых я и не подозревала.

Вторая его рука поднимается, повторяя движение первой, и теперь обе ладони погружены в мои рыжие пряди. Он проводит пальцами по волосам, прикасаясь мягко и осторожно. Я не могу не потянуться к нему, мои ресницы сами опускаются от нахлынувших ощущений.

Когда в последний раз меня касались так? Так мягко, так бережно? Я не помню. Наверное, никогда.

Руки Призрака продолжают своё исследование: скользят от моих волос к плечам, затем ниже. Я затаиваю дыхание, когда его пальцы едва касаются округлости моей груди, почти не ощущаясь через тонкую ткань рубашки.

Даже этого мимолётного прикосновения достаточно, чтобы мои соски напряглись, а по телу горячей волной разлилось желание. Инстинкты омеги вспыхивают, отвечая на присутствие альфы так, как я ещё никогда не испытывала вне течки.

Я открываю глаза — и вижу, что Призрак смотрит на меня с восхищением и голодом, смешанными в одном взгляде. Его руки нерешительно зависают в воздухе, будто он боится сделать последний шаг.

Уголки моих губ поднимаются в едва заметной улыбке, и, не отводя глаз, я стягиваю рубашку через голову и отбрасываю её в сторону.

Зрачки Призрака расширяются, когда он смотрит на мою обнажённую кожу. Его широкая грудь быстро поднимается и опускается — он дышит чаще.

— Всё в порядке, — мягко говорю я, беря его руки в свои. — Ты можешь меня трогать.

Я направляю его ладони к своей груди. И тихо втягиваю воздух, когда его мозолистые пальцы касаются чувствительной кожи. Сначала Призрак прикасается почти невесомо, будто боится причинить боль. Но стоит мне выгнуться навстречу, безмолвно поощряя его, как он полностью охватывает ладонями мою грудь, а большие пальцы проводят по соскам — так, что по всему телу взрываются искры.

Из моих губ вырывается приглушённый стон, голова откидывается назад. Я растворяюсь в его прикосновениях, в этом моменте, в нём.

Когда я снова смотрю на Призрака, голод в его взгляде усилился. В нём появляется первобытная нотка — альфа, отвечающий на удовольствие своей омеги. Но вместе с тем там всё ещё живёт нежность, та самая бережность, которая отличает его от всех других альф, которых я когда-либо знала.

Его руки продолжают своё исследование, очерчивая каждый изгиб и впадинку моего тела. Каждое прикосновение оставляет за собой огненную дорожку, раздувая жар, который растёт глубоко внизу живота.

Я ловлю себя на том, что трусь о него, жажду трения, большего. Я чувствую, как он твердеет подо мной, как его тело отвечает на моё.

Он… огромный. Я, конечно, ожидала этого, но ощущать — совсем другое дело.

Часть меня до смерти пугается того, насколько сильно я этого хочу, как легко моё тело рушит годы недоверия и страха.

Но другая часть, та, что растёт с каждым мгновением, — ей всё равно.

Когда руки Призрака скользят к моей спине, прижимая меня ближе, я выдыхаю дрожащим дыханием. Мы пересекаем черту — вступаем в незнакомую для обоих территорию.

Но когда я смотрю Призраку в глаза, видя в них смесь желания и нежности, я понимаю одно.

Я не боюсь.

Сердце бешено стучит, когда я поднимаюсь с его коленей и цепляю большими пальцами за пояс брюк. Его взгляд следует за каждым моим движением, темнеет от желания, пока я стягиваю штаны и отбрасываю их. Теперь на мне только простые хлопковые трусики, и я чувствую себя более обнажённой, чем когда-либо.

Его руки ложатся на мои бёдра, пальцы играют с резинкой, медленно проводя вдоль края, где ткань встречается с кожей. От этого по телу бегут мурашки, холодные и горячие одновременно.

Руки Призрака спускаются к моим бедрам, его ладони — грубые, тёплые — скользят по моей коже. Он изучает каждый сантиметр, будто запоминая моё тело на ощупь. Когда его пальцы касаются внутренней стороны бёдер, слишком близко к тому месту, где я нуждаюсь в нём отчаяннее всего, из моих губ вырывается тихий всхлип.

Этот звук будто поджигает Призрака.

В его груди поднимается низкий рык, вибрирующий через всё его тело.

И прежде чем я успеваю понять, он притягивает меня к себе вплотную, его мощная рука обвивается вокруг моей талии.

Второй рукой он проводит вверх по моему позвоночнику, кончиками пальцев отмечая каждый позвонок. Прикосновение — словно разряд, посылающий вспышки удовольствия по нервам. Я вздрагиваю, выгибаясь к его руке, как будто моё тело само знает, что ему нужно.

Реакция, похоже, зажигает в Призраке любопытство. Его глаза чуть прищуриваются, в глубине синевы вспыхивает искра интереса, смешиваясь с голодом. Мягко, невероятно бережно, он укладывает меня на кровать, нависая надо мной.

Дыхание застревает у меня в горле, когда он перемещается сверху, его огромное тело полностью затмевает моё. Я должна бы чувствовать себя загнанной в угол, прижатой.

Но нет.

Я чувствую… безопасность. Защиту.

Возбуждение проносится по телу, переплетаясь с тонкой нитью нервозности. Всё это такое новое, такое всепоглощающее. Я никогда не была настолько близка ни с кем раньше — тем более с альфой. Тем более с Призраком, которого боятся даже другие альфы.

Мой взгляд притягивает его противогаз — маска скрывает нижнюю половину его лица. Я поднимаю руку, пальцы замирают прямо у края.

— Можно…? — шепчу я, не договаривая.

Призрак мгновенно замирает. Напряжение проходит по нему волной, каждый мускул становится каменным.

В его глазах — битва. Желание узнать, захочу ли я его, когда увижу лицо… и такая знакомая ему ненависть к себе, шепчущая, что нет. Что я отвернусь.

Та ненависть, которую жизнь в нём укрепляла снова и снова.

— Всё в порядке, — тихо говорю я и опускаю руку обратно на кровать. — Нам не обязательно целоваться. Есть и другие… вещи, которые мы можем делать.

Тот выдох облегчения, что вырывается из-под его маски, почти ощутим. Его плечи опускаются, он выдыхает долгим, прорывающимся шипением воздуха. Затем он отводит взгляд и снова поднимает руки.

Он показывает жестами:

Н-Е М-О-Г-У

Я зависаю, не сразу понимая.

— Не можешь… что? — спрашиваю я.

Он указывает на маску, затем на мои губы.

— Целоваться? — уточняю я.

Он кивает. Тонкая чёрная ткань, спускающаяся из-под маски и закрывающая его шею, шевелится — он сглатывает. Нервно. Словно внезапно снова боится меня.

Неужели из-за его шрамов? Я знаю, что он не может говорить.

— Всё хорошо, — повторяю я как можно мягче.

Он смотрит на меня с такой благодарностью, с таким благоговением, что у меня сжимается сердце. Я медленно беру Призрака за руку. Его ладонь огромная по сравнению с моей, грубая, мозолистая там, где моя — мягкая, гладкая. Я веду его руку вниз по своему телу: по округлости груди, по животу, который дрожит от его прикосновения.

Останавливаюсь у края трусиков, не сводя с него глаз. Беззвучно спрашивая: можно? Давая ему шанс отступить, если это слишком.

Но Призрак даже не колеблется. Он позволяет мне вести его руку ниже — пока его ладонь не оказывается у меня между ног, поверх тонкой хлопковой ткани. Жар его прикосновения прожигает ткань, разжигая огонь глубоко внутри меня.

Из груди вырывается тихий вздох, бёдра сами подаются навстречу. Глаза Призрака темнеют ещё сильнее, зрачки расширяются до предела. Его пальцы вздрагивают, будто он сдерживает желание исследовать дальше.

— Ты можешь трогать меня там, — выдыхаю я, едва слышно. — Если хочешь.

Призрак долго смотрит мне в глаза, будто ищет малейший намёк на страх или сомнение. Но там нет ничего, кроме доверия, желания и такой глубокой потребности, что она сама меня пугает.

Медленно — так медленно — его пальцы начинают двигаться.

Призрак задерживается на мгновение у края моих трусиков, а потом просовывает пальцы под ткань. Я резко вдыхаю, когда он касается голой кожи, мои бёдра непроизвольно прижимаются к его руке.

— Ох… — выдыхаю я, когда его пальцы скользят вдоль моих складок. Я чувствую, какая я влажная — моё тело жадно отвечает на каждое его движение. Щёки вспыхивают жаром, когда я осознаю, насколько сильно я возбудилась. И, поймав в его глазах любопытство, смешанное с настоящей заботой, понимаю: ему, возможно, просто незнакомо, что это значит. И вообще анатомия омеги.

— Это… э-э… так бывает, когда мы возбуждаемся, — неловко говорю я, отводя взгляд. — Мы становимся… скользкими. Чтобы… спаривание проходило легче.

Я украдкой смотрю на Призрака, боясь, что сказала лишнее, но он выглядит только очарованным. И ещё более голодным. От этого у меня внутри всё сжимается.

Его пальцы продолжают мягко изучать меня, но я чувствую — он пока не знает, что именно нужно делать. Меня снова накрывает осознание: он никогда этого не делал.

Он не знает, как дарить женщине удовольствие.

Я тянусь вниз и мягко беру его за запястье, направляя.

— Здесь, — шепчу, перемещая его пальцы на клитор. — Вот здесь особенно приятно.

Я показываю ему, как водить по чувствительной точке кругами. Стоны рвутся из моей груди, когда от его прикосновения через тело проходят электрические разряды. Призрак не сводит с меня глаз, следит за каждым выражением, каждым вздохом, запоминает каждую реакцию.

И когда он надавливает ровно с той силой, которая мне нужна, из меня вырывается стон — громче, чем я ожидала. Глаза Призрака расширяются, из его груди поднимается низкий, хриплый рык. От этого звука меня накрывает дрожь, и он снова замирает.

— Н-нет… это хорошо, — выдыхаю я, голос срывается, пока он продолжает делать то, чему я только что его научила. — Так… так и делай.

Я веду его руку ниже, к своему входу.

— Ты можешь… ввести пальцы, если хочешь, — мягко говорю я, внезапно чувствуя себя робкой, несмотря на нашу близость. — Только сначала нежно.

Призрак кивает, и его прикосновение становится почти нереальным — настолько бережным, когда он медленно вводит в меня один палец. Я вздрагиваю от растяжения, от того, как охотно моё тело принимает его.

— Чёрт… — выдыхаю я, раздвигая бёдра шире, чтобы ему было легче. — Да… теперь согни палец. Вот так, — показываю я, сгибая свои средние пальцы.

Призрак повторяет моё движение, и его прикосновение попадает точно туда, где внутри меня будто вспыхивают звёзды. Стоит ему усилить давление — у меня вырывается тихий звук, настолько сильна реакция моего тела. Его рука крупная, сильная, и я чувствую, насколько он мощнее меня — но ни на миг не испытываю страха. Только охваченный теплом трепет.

Он снова замирает, всматриваясь в моё лицо.

— Нет, не останавливайся, — быстро говорю я, удерживая его за запястье. — Всё хорошо. Просто… это очень сильное ощущение. Приятное.

Призрак изучает меня внимательно, словно стараясь прочитать все невысказанные слова в моём выражении. Убедившись, что мне действительно хорошо, он продолжает — осторожно, осознанно, наблюдая каждое моё движение, каждый вздох.

Напряжение внутри меня нарастает, словно натягивающаяся струна. Его внимание, его сосредоточенность, его желание сделать всё правильно — всё это переплетается и подталкивает меня к грани, которую я раньше никогда не пересекала.

— Призрак… — выдыхаю я, вцепляясь пальцами в простыню. — Я… кажется…

Ему не нужно, чтобы я договаривала. Он просто становится чуть увереннее, направляя меня всё выше, пока волна ощущений не накрывает полностью.

Меня буквально выбивает из реальности — тело выгибается, голос дрожит, мир вокруг растворяется в ослепляющем, бушующем тепле. И всё это время Призрак остаётся рядом, поддерживает, не отпускает, пока дрожь не стихает, пока дыхание не возвращается.

Когда я прихожу в себя, он смотрит на меня в ужасе — будто боится, что причинил вред. Его рука уже отдёрнута, глаза метаются по моему телу, ищут травму, которую он, как ему кажется, мог нанести.

— Эй, всё хорошо, — тихо говорю я и протягиваю руку к нему, касаясь краёв его маски там, где должны быть его щёки. — Ты меня не ранил. Это было… потрясающе.

Паника в его взгляде сменяется растерянностью. Он слегка склоняет голову, будто пытается понять.

И до меня доходит.

— Ты… ты никогда не видел, как кто-то кончает? — шепчу я.

Он медленно качает головой. В его глазах — искреннее недоумение.

Потом он показывает жест: Г-Д-Е?

Я моргаю, осознавая недопонимание.

— Нет, это… не «где», — смущённо объясняю я, щеки вспыхивают. — Это просто… так называют этот момент. То, что происходит, когда всё сделано правильно. И это… очень приятно.

Он, кажется, понимает, хотя в его взгляде остаётся тень неуверенности.

Я замолкаю на секунду, затем тихо добавляю:

— Это… это бывает и у альф тоже, — голос предательски срывается. — Я могла бы… показать тебе.

Призрак замирает, его взгляд становится почти обжигающим от интенсивности. Он изучает моё лицо долго, очень долго. И наконец коротко кивает.

Мои руки слегка дрожат, когда я тянусь к его ремню. Всё ощущается иначе, чем прежде. Сейчас веду я — и это одновременно волнует и пугает.

Я расстёгиваю его одежду, и осознаю, насколько уязвим он становится передо мной. Сильный, громадный Призрак, которого боятся другие альфы, — сейчас смотрит на меня так, будто полностью отдаёт мне контроль. На секунду мое дыхание замирает. Он большой, даже больше чем я представляла. И задумываюсь, влезет ли он в меня полностью.

Но оставим это на потом...

Сейчас, у меня другие планы.

Я осторожно касаюсь его члена и обхватываю руками его ширину как могу. Он очень широкий. Тело Призрака мгновенно реагирует — рывком, приглушённым рыканием, вырвавшимся из-под маски. Я поднимаю взгляд, чтобы убедиться, что всё в порядке.

— Всё хорошо? — тихо спрашиваю.

Он кивает слишком быстро, дыхание у него сбивается, словно он едва справляется с накатившими чувствами.

Я продолжаю, медленно двигать рукой вокруг его члена, внимательно прислушиваясь к каждой его реакции. Его кожа горячая, напряжённая, пульс выдаёт, насколько он взволнован. И чем дальше я иду, тем сильнее я чувствую, что в этот миг он полностью в моих руках.

Набравшись смелости, я склоняюсь ближе. Призрак замирает, пальцы вцепляются в мои волосы, но не грубо — скорее в отчаянной попытке удержаться в реальности. Из его груди поднимается низкое, первобытное рычание, в котором слышны и желание, и страх потерять контроль.

Я поднимаю голову и встречаю его взгляд. Его глаза горят. Дикие, хищные… но направленные только на меня. Зрелище должно бы напугать — но вызывает лишь дрожь по позвоночнику.

Удерживая его взгляд, я открываю рот и беру горячий член в себя.

Призрак удерживает меня за волосы, не больно, но достаточно чтобы разряд тока прошелся по моему телу. Его бедра поддаются навстречу, заставляя меня взять член глубже в рот.

Тихий стон вырывается из меня, когда головка член упирается глубоко внутри. Призрак сразу же разжимает руку, смотря на меня обеспокоено.

— Все хорошо...Позволь мне самой выбирать темп, ладно? — мягко прошу я.

Он едва заметно кивает, его руки на моих волосах становятся мягче, почти нежны. Теперь они просто лежат там — как будто он ищет опору, чтобы не сорваться.

Сила, накрывающая меня в этот миг, опьяняет. Я — омега, которая удерживает в руках этого огромного альфу, заодно жадно поглощая его член. И я хочу продолжать. Я втягиваю щеки, начиная более усердно брать в рот этого великана. Мои руки начинают одновременно работать вместе с ртом, там, где я не могу взять его полностью.

Дыхание Призрака становится рваным, грудь вздымается в быстром, тяжёлом ритме. Он уже на грани — я чувствую это всем своим существом.

И в этот момент во мне вспыхивает желание быть ближе к нему, чем когда-либо.

Я резко отстраняюсь, и Призрак рычит низко и срывающимся звуком, сбитый с толку внезапной паузой. В его взгляде смешиваются непонимание и тревога, когда я мягко укладываю его на спину. Он позволяет мне — без малейшего сопротивления, полностью доверяясь.

— Доверься мне, — шепчу я, скользя вниз и устраиваясь сверху, чувствуя, как он следит за каждым моим движением. — Поверь, это того стоит.

Его широкие ладони ложатся мне на бёдра, когда я оседаю на нём, колени обхватывают его талию. Его кожа горячая, напряжённая; я чувствую дрожь в его мышцах, ощущаю, как сильно он сдерживает себя, чтобы не поторопить события.

Я тянусь вниз между нами, направляя его член, помогая ему войти во внутрь моей киски. Призрак понимает, что я собираюсь сделать, и его глаза расширяются — от удивления, от желания, от осознания того, что я добровольно выбираю этот шаг. Его руки крепче обхватывают мои бёдра — не удерживая, а подтверждая: он хочет этого так же отчаянно, как и я.

Я двигаюсь медленно, осторожно, позволяя телу привыкнуть к новой близости. Ощущение переполняет меня — яркое, глубокое, такое, что перехватывает дыхание. Каждая часть меня словно откликается на него, принимая, впуская, доверяя.

Дыхание Призрака становится всё тяжелее; грудь вздымается будто он с трудом сдерживает себя. Его могучие мышцы напряжены от усилия не перехватить контроль, не поторопить меня, не дать инстинктам взять верх.

Но он держится. Он отдаёт мне право вести.

Его взгляд прикован к моему лицу, следит за каждым моим движением, каждым вздохом, словно стараясь прочитать в них мои ощущения, понять, не слишком ли это, не больно ли мне, всё ли в порядке.

Ощущение силы, свободы и власти над ситуацией кружит мне голову. Именно я задаю темп, выбираю глубину, шаг за шагом продвигаюсь дальше, пока полностью не насаживаюсь до основания. Весь член внутри меня, кроме его узла. Я останавливаюсь, привыкая к новым ощущениям. Ощущение накрывает меня волной — такое сильное, такое всеобъемлющее, что в нём сплетаются и сладкая острота, и лёгкая чувственная болезненность. Всё во мне одновременно раскрывается и напрягается, принимая эту близость, эту полноту мгновения.

Руки Призрака начинают изучать моё тело — медленно, бережно. Он проводит ладонями по моей талии, по животу, по груди, словно запоминая каждый изгиб. И когда я начинаю двигаться, он помогает мне — поддерживает, направляет, не навязывая силу, а лишь подстраиваясь.

Он старается сдерживаться изо всех сил. Я чувствую, как много в нём силы, инстинкта, напряжённого желания — и как усердно он удерживает всё это, чтобы позволить мне оставаться ведущей.

Часть меня восхищается его сдержанностью — тем, как он внимательно прислушивается к моим реакциям, как боится переступить границу. Но другая часть, и она становится всё сильнее, жаждет чего-то большего. Я хочу, чтобы он позволил себе расслабиться. Отпустил контроль.

Я знаю, что он не причинит мне вреда. По-настоящему — никогда.

Я наклоняюсь, касаясь лбом его лба.

— Всё хорошо, — шепчу я, чувствуя, как наши дыхания смешиваются. — Ты можешь отпустить. Я тебе доверяю.

В глазах Призрака что-то вспыхивает — благодарность, голод, и ещё что-то, настолько глубокое и сложное, что я даже боялась бы попытаться это назвать.

И прежде чем я успеваю подумать, он двигается — быстро, плавно, словно так естественно, будто он создан для этого движения.

Он переворачивает нас, оказываясь сверху, прижимая меня к постели своим телом.

Перемена положения выбивает из меня короткий вдох — слишком много чувств разом, слишком ярко. Призрак мгновенно замирает, вглядываясь в моё лицо, будто пытается разглядеть малейший намёк на тревогу.

Но в моём взгляде он не находит ни страха, ни сомнений — только желание и такая глубокая тяга к нему, что она сама пугает меня своей силой.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, приподнимаясь навстречу ему. — Я… хочу тебя.

Этого оказывается достаточно. Призрак будто освобождается от последних сомнений. Его движения становятся уверенными, размеренными — он будто проверяет мои реакции, даёт мне время привыкнуть к новой близости, к тому, как наши тела теперь соотносятся.

Но когда я отвечаю ему — когда моё тело тянется к нему, принимая, приглашая — его самообладание начинает трещать по швам. В его движениях появляется что-то более дикое, инстинктивное, первобытное.

Я обвиваю его талию ногами, сама подталкивая его дальше. Мои руки скользят по его широкой спине, чувствуя, как под тонкой чёрной майкой перекатываются напряжённые мышцы. Я хватаюсь за край его одежды и стягиваю её, оголяя его торс.

И я не могу не залюбоваться им.

Каждая часть этого альфы кажется созданной из силы.

Грудь, плечи, живот — всё как выточено, мощное и бесстыдно красивое.

Мои пальцы скользят по его коже, по рельефу мышц, которые напрягаются от каждого его движения. Под моими ладонями — карта его жизни: сеть шрамов, одни тонкие и светлые, едва заметные, другие грубые, рельефные, говорящие о том, какую боль он пережил.

Его толчки становятся его глубже, бедра прижимаются к моим. Мое тело с радостью приветствует его. Я выгибаюсь ему навстречу, подстраиваясь под его движения, чувствуя, как наше взаимное стремление только усиливается. Его руки крепче сжимают мои бёдра, наверняка останутся синяки.

И это ощущается так чертовски приятно. Я знаю, что завтра на моём теле останутся следы его прикосновений — и сама мысль об этом пробирает меня до дрожи. Я хочу быть его. Во всех смыслах, даже в тех, о которых я не думала.

Из груди Призрака поднимается низкий, тягучий рык. Он проходит через всё его тело и отдаётся во мне дрожью. Этот звук поднимает внутри что-то древнее, инстинктивное, что безошибочно узнаёт в нём моего альфу.

Я откидываю голову, открывая шею — жест доверия, жест принятия. Глаза Призрака вспыхивают голодом, его руки крепче охватывают мои бёдра, словно он удерживает не меня, а реальность, которая вот-вот сорвётся в пламя.

Его маска касается моей кожи, холод металла против горячего дыхания. Контраст ошеломляет, и на миг мне по-безумному хочется, чтобы он пометил меня — как своё, навсегда.

Я едва успеваю одёрнуть себя. Я схожу с ума.

Но этот момент — уже слишком.

И в то же время — больше, чем я когда-либо могла представить.

Мои руки скользят по его спине, ощущая, как под моей ладонью играют его мышцы. Я цепляюсь за него крепче, оставляя на его коже следы своих пальцев, своих эмоций. Призрак резко выдыхает, его движение сбивается на секунду, прежде чем он снова находит свой ритм.

Напряжение внизу живота растёт, сворачиваясь в тугой, пульсирующий узел. С каждым его движением он ложится всё ближе к грани, за которой меня ждёт то ослепляющее, разрушительное ощущение, к которому я стремлюсь. Мне нужно совсем немного.

— Пожалуйста… — выдыхаю я, едва слышно. — Мне нужно… нужно…

Я сама не понимаю, чего именно прошу — только ощущаю, что мне нужно ещё. И Призрак, словно читая мои невысказанные мысли, понимает это без слов. Одна его рука оставляет моё бедро и движется к моему пульсирующему клитору, к месту нашего соединения, туда, где мы стали единым целым.

Он касается меня так, будто знает моё тело лучше, чем я сама — точно, уверенно, чувствуя каждую мою дрожь, каждый вдох.

— Призрак… я… я почти… — выдыхаю я, голос срывается.

Из его груди поднимается низкий, звериный звук, будто подтверждение: Я здесь. Я рядом. Держись.

Мой контроль растворяется. Тело выгибается, мир вспыхивает белым светом, и я падаю в это ощущение, захлестывающее, ослепляющее, разрывающее меня на части наслаждение. Оно накатывает волнами — сильными, непрекращающимися, пока я не превращаюсь в дрожащую омегу.

Призрак не отпускает меня, даже не останавливается. Он трахает меня, продлевая мой оргазм и растягивая его еще дольше, пока я не превращаюсь в дрожащий сгусток эмоций. Я чувствую как ударяется его узел об меня с каждым его движением. Мое тело хочет его, жаждет всего его. Настолько, что я сама поражаюсь.

Его узел большой. Очень большой.

Но мне блять это надо.

— Призрак… — выдыхаю я, изо всех сил пытаясь сформулировать слова, которые застревают в горле. Его низкие рычания почти заглушают мой голос. — Ты можешь… если хочешь… я хочу твой узел. Всё в порядке.

Его движения сразу же замедляются. Он смотрит на меня так внимательно, будто пытается прочитать смысл прямо под кожей, убедиться, что я действительно понимаю, о чём прошу.

— Я хочу этого, — произношу я снова, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Он всё ещё словно не верит. Тогда я говорю предельно прямо: — Я хочу тебя. Полностью.

В груди Призрака поднимается низкое, вибрирующее рычание — на грани между утробным звуком и удовлетворённым мурлыканьем. Он кивает, и в этом движении — и благодарность, и голод, и то самое древнее чувство, о котором никто из нас пока не решается говорить вслух.

Я опускаю руку между нами и раздвигаю ноги еще шире, позволяя ему его теснее прижаться ко мне. Последнее что мне нужно это увидеть панику на его лице, оттого как его узел растягивает меня. Я начинаю двигать пальцами на своем клиторе, усиливая наслаждение. Мои соки возобновляются с новой силой, позволяя Призраку еще глубже проникнуть в меня.

— Вот так… — шепчу я, направляя его, задавая темп, который могу выдержать. — Медленно…

Призрак следует мои инструкциям, углубляясь ужасно медленно. Сначала чувствую давлении и боль, а затем все резко уходит...

В одно мгновение между нами происходит то, чего я ждала, — шаг, окончательно скрепляющий нашу связь. Это ощущается мощно, стремительно и одновременно почти невыносимо по силе — смесь напряжения, страха, восторга и такой глубины, что она перехватывает дыхание.

Призрак замирает надо мной, мышцы у него дрожат от невероятного усилия сдержаться. Инстинкты будто рвут его изнутри, требуя продолжить, но страх причинить мне боль удерживает его на грани.

— Ты… так хорошо чувствуешься, — шепчу я, глядя ему в глаза. В моём голосе — искренность, восхищение, принятие. — Так идеально.

И эта простая фраза ломает что-то в его взгляде — остатки сомнений, последних страхов. Его узел внутри меня удерживает нас вместе, но он медленно продолжает двигаться внутри. Я чувствую как его горячий член все больше погружается в меня, находя идеальную точку.

С каждым его движением напряжение внутри меня нарастает. Мы связаны так глубоко — физически, эмоционально, инстинктивно — что в какой-то момент я едва понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

Призрак резко застывает, его мышцы напрягаются и он входит в меня еще глубже, глубже невозможного. В определенный момент я чувствую, что скоро звезды сойдут с небес. Его узел становится еще больше внутри меня, растягивая до предела. Ощущение становится почти чрезмерным — таким мощным, что балансирует на грани между острой чувствительностью и захлёстывающим восторгом.

В следующую секунду я чувствую, как он извергается внутри меня. Как его семя заполняет все мое нутро. Он такой большой и мощный. Каждая пульсация его члена вызывает дрожь во мне, накрывает так, что я и не могла себе представить.

Моё тело откликается почти инстинктивно — дрожью, теплом, ощущением, что я будто взлетаю вверх, теряя контроль над своим собственным сознанием. Внутри всё пульсирует, словно меня тянет в яркую, сияющую точку, и я больше не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

Из груди вырывается крик — хриплый, сырой, первобытный. Мир вокруг на мгновение растворяется в белизне, а я остаюсь одна на один с этим всплеском чувств… с теплом, которое накрывает меня волной и уносит всё рациональное.

Каждый новый толчок эмоций, каждый отклик моего тела — это удар молнии, превращающий сознание в сияющую дрожь. Я выгибаюсь навстречу ему, чувствуя, как его сила и моё желание переплетаются в единый пульс. Мое тело жаждет большего, жаждет больше этого альфу. Я притягиваю призрака ближе к себе, желая почувствовать всего его.

Его руки обвивают меня, прижимают близко, и мы оба дрожим в одном ритме, словно пойманы в общую, мощную волну. Его широкая грудь движется в такт с моей, дыхание тяжёлое, сердца бьются одинаково быстро — будто два отдельных тела на секунду стали единым.

Я слышу его звук — низкий, глубокий, вибрирующий. Что-то среднее между рычанием и довольным, почти спокойным звуком. И мне это нравится. Очень.

Наши запахи смешиваются в воздухе — терпкий, тёплый, влажный — всё переплетается в нечто новое, будто принадлежит только нам вдвоём. Это ощущение окружает нас, словно кокон, делая наш мир теснее, теплее, ближе.

Когда острота эмоций понемногу спадает, я начинаю ощущать детали: лёгкую ноющую чувствительность там, где его пальцы держали меня слишком крепко; тянущую усталость в мышцах; тяжесть его тела, всё ещё накрывающего меня, защищающего.

И среди этого — чувство наполненности его узла, который пульсирует внутри меня.

Я открываю глаза, даже не замечая, что до этого держала их плотно закрытыми. Призрак смотрит на меня сверху — взглядом таким глубоким, таким насыщенным эмоциями, что мне трудно их разгадать.

Восхищение? Страх? Почтение?

Что бы это ни было, оно ударяет в меня сильнее любого прикосновения. У меня перехватывает дыхание. Я никогда не чувствовала себя настолько открытой, настолько уязвимой…

настолько любимой.

И эта мысль обрушивается на меня с такой силой, что будто выбивает воздух из лёгких. Это не просто близость. Это не просто инстинкт. Это нечто гораздо глубже — куда страшнее, чем любой альфа, которого я знала.

Я хочу отвернуться, скрыться от этого взгляда, который словно видит меня насквозь. Хочу спрятать лицо, разорвать этот поток эмоций, пока он не стал слишком реальным. Но я не могу. Меня держит не его вес, не сила его рук — меня держат его глаза. Та связь, что зарождается между нами, тянет сильнее любых оков. И, нравится мне это или нет, она уже существует.

Рука Призрака поднимается и касается моего лица. Невероятно мягко — особенно для того, кто выглядит как сама воплощённая сила. Его ладонь горячая, почти трепетная, будто он боится причинить вред. Большой палец легко скользит по моей скуле, стирая слезу, о которой я и не знала.

Эта нежность разрушает все мои щиты.

Треск, ломающееся внутри сопротивление — и слёзы начинают катиться свободно. Я поворачиваюсь к его ладони, прижимаюсь к ней щекой, словно ищу тепло, опору, спасение…

Даже несмотря на то, что какая-то часть меня, дрожащая и напуганная, отчаянно шепчет: бежи. Закройся. Не смей быть такой открытой.

Но я тянусь к нему.

Выбираю его прикосновение — вместо панциря, в котором пряталась всю жизнь.

Призрак прижимает лоб к моему, и даже сквозь маску я чувствую его тёплое дыхание на своей коже. Мы замираем так — соединённые каждым возможным способом, в тишине, где наши дыхания постепенно выравниваются, а сердцебиения успокаиваются.

Я знаю, что рано или поздно нам придётся пошевелиться. Что этот момент не может длиться бесконечно. Но сейчас… Сейчас я позволяю себе утонуть в нём. В его присутствии, в этой тишине, в этой невозможной близости.

Отбрасываю мысли о том, что будет потом. Потому что прямо сейчас, в этот миг, я чувствую то, чего не ощущала много лет. Абсолютную безопасность. И это пугает меня сильнее всего на свете.

Глава 14

ПРИЗРАК

Тепло. Узко. Так хорошо.

Не могу...думать.

Айви.

Моя Айви.

Дышать. Спокойно. Не сорваться.

Маска на месте — значит, она в безопасности.

Она не может увидеть.

Не могу укусить.

Хочу укусить ее. Пометить. Сделать моей.

Нет. Она ненавидит метки.

Обожгла одну.

Она не захочет быть помеченной монстром.

Ненавижу себя, что так думаю.

Мой узел. Внутри нее. Глубоко. Заперты.

Пара? Это слияние?

Ее запах. Мед. Везде.

Она двигается. Шепчет.

Удовольствие?

Боль?

Не могу сказать. Хочу спросить.

Нет голоса.

Глупый.

Бесполезный.

Её ладонь касается моей маски.

Мгновенный ужас. Замираю, как зверь в капкане.

Нет. Пожалуйста...

Она убирает свои маленькие ручки.

«Призрак»

Моё имя на её губах. Красиво.

Смотрю на её лицо. Красное. Приоткрытые губы. Глаза закрыты.

Спокойная. В безопасности. Со мной?

Но я монстр. Устрашающий. Уродливый.

Она позволила мне прикоснуться к ней.

Почему?

Её глаза открываются. Сине-зелёные.

Как небо и море.

Как свобода.

Она улыбается. Маленько. Застенчиво. «Ты в порядке?»

Киваю. Не могу говорить. Переполнен.

Счастлив?

Напуган?

Да. И то и другое.

Она двигается. Морщится.

Я причинил ей боль?

Паника.

Нет. Пожалуйста, нет...

«Тсс. Всё в порядке». Её рука. Моя грудь. Успокаивает. «Просто… большой».

Гордость. Стыд. Смятение. Так много чувств.

Что это?

Неуклюже показываю жестом. Прости.

Её пальцы. Проводят по шрамам на моём лице.

Инстинктивно отстраняюсь, от ангельского прикосновения.

Она замирает, рука зависает.

Я снова пододвигаюсь ближе.

И снова она касается меня.

Касается края разрушения рядом с моей маской.

И она улыбается.

Не испытывает отвращения? Как?

«Мы будем застрявшими так какое-то время», — говорит она. Мягко. «Это нормально».

Нормально.

Ничего нормального в этом. В нас.

Во мне.

Но это ощущается правильным. Ощущается хорошим.

Ощущается как… дом.

Кладу лоб на её лоб. Вздох.

Осторожно. Нежно.

Не хочу напугать.

Она не вздрагивает.

Чудо.

Её дыхание на моей шее. Тёплое. Успокаивающее.

Хочу мурлыкать, рычать низко. Могу только рычать.

Сломан.

Всегда сломан.

Но, может быть… теперь сломан меньше. С ней.

Надежда причиняет боль.

Надежда убивает.

Но оно того стоит. Пока.

Когда мы только вдвоём.

Связаны. Соединены. Одно целое.

Дом.

Стая.

Целый.

Слова, которых я никогда не знал. Никогда не имел.

Пока не появилась Айви.

Хочу сказать ей. Всё. Что угодно. Не могу.

Но ей всё равно. Она не возражает.

Как? Почему?

Я — монстр.

Оружие. Ничего больше.

Её рука. Мои волосы. Нежное. Успокаивающее.

Наклоняюсь к прикосновению. Как животное.

Волк, которому впервые чешут уши.

Жалкий.

Но ощущается так хорошо. Так правильно.

Никогда не хочу уходить. Никогда не хочу отпускать.

Что это?

Не одержимость. Что-то большее.

Я не могу любить.

Но если бы мог…

Это было бы этим.

Хочу этого навсегда.

Эгоистично. Жадно.

Тяну её ближе. Нежно. Осторожно.

Она вздыхает. Довольна?

Пожалуйста, будь довольна.

Клянусь защищать. Всегда. Своей жизнью. Своей душой.

Если она у меня есть.

Может, есть.

Впервые задумываюсь.

Её дыхание замедляется. Становится глубже. Спит в моих руках.

Она такая маленькая.

Воробей в лапах зверя.

Доверие. Она доверяет мне. Почему?

Не могу спать. Не буду.

Должен охранять. Держать в безопасности.

Слежу за подъёмом и опусканием её груди.

Запоминаю каждую веснушку.

Каждый изгиб.

Каждый шрам.

Самое красивое существо, когда-либо жившее.

Единственная хорошая вещь, которая существует.

Совершенство в живой форме.

Ангел.

Богиня.

Центр моей вселенной.

Она — моё солнце.

И я буду поклоняться ей вечно.

Её запах наполняет мои лёгкие. Одурманивающий. Зависимый.

Интересно, как звучит её голос, когда она смеётся.

Когда она просто счастлива и больше ничто.

Хочу услышать это.

Хочу услышать звук солнечного света.

Хочу каким-то образом стать причиной этого.

Глаза тяжелеют. Нет. Не спать. Защищать.

Но она такая тёплая. Такая мягкая. Такая…

Тьма.

Покой.

А потом…

Кричат. Срочно. Знакомые голоса.

Резко просыпаюсь. Наготове.

Айви шевелится.

Дверь распахивается. Они здесь.

Чума.

Тэйн.

Виски.

Застывшие в дверях.

Смотрят. Шок. Злость? Страх?

Рык, ярость полыхает.

Прижимаю Айви ближе. Инстинкт. Защитить.

Она всхлипывает. Всё ещё соединены. Узел.

Замираю. Не могу причинить ей боль.

Но… уязвим.

Не привык к этому.

Не способен защищать.

Нет… не враги.

Стая.

— Вот она, — стонет Виски.

Айви шевелится сильнее. Просыпается.

— Призрак? — спрашивает она.

Сонная. Сбитая с толку.

Потом видит их. Напрягается. Запах страха вспыхивает.

Нет. Не страх. Стыд.

Стыдится меня?

Конечно. А чего ещё?

Больно.

Но я понимаю.

— Какого хрена? — цедит Тэйн, глаза тёмные.

Взбешён. Взволнован.

— Ну, думаю, это ответ на тот вопрос, — фыркает Виски.

— Вон! — резко бросает Айви. Лицо красное. Глаза — огонь.

Тэйн замирает. Смотрит на меня. На неё. — Но он...

— ВОН! — сквозь зубы. Сжатые.

Тэйн моргает.

Другие пялятся.

Чума уходит первым. Бормочет что-то.

Они уходят.

Все.

Тэйн оборачивается.

Айви рычит. Маленький рык, как дикая лиса.

Никогда не видел, чтобы Тэйн так быстро двигался.

Дверь захлопывается за ними.

Поворачиваюсь к Айви.

— Ну, это было… неловко, — бормочет она.

Не для меня.

Прости, показываю жестом, нервно.

Она выглядит сбитой с толку.

— Нет, это… это не из-за тебя.

Наклоняю голову, не понимая.

— Не из-за тебя, — говорит она снова, твёрже. — Вообще не из-за тебя. Просто… для омеги это уязвимо — быть найденной. Эм. В таком виде. Неважно, я… нам, наверное, стоит, эм… я думаю, твой узел уже достаточно спал, чтобы…

Показывает между нами. Лицо краснее её волос.

Мило.

Понимаю, чего она хочет, но… это причинит ей боль?

Пробую, мягко. Выдвигаюсь чуть-чуть.

Она морщится.

Замираю.

Это небезопасно.

Горло сжимает. Не могу дышать.

Она гладит меня. Я успокаиваюсь.

— Всё нормально.

Дыхание прерывистое. Она извивается.

— Будет немного больно, но всё в порядке. Ты можешь выйти.

Колеблюсь. Не хочу причинить ей боль. Но…

Шаги за дверью. Другие. Ждут.

Я слышу ботинки.

Слышу бормотание.

Рычание.

Виски что-то кричит, как лающая собака.

Они вот-вот подерутся.

Подерутся из-за того, чтобы войти и забрать Айви.

Пусть попробуют.

Я разорву их.

Свяжу их собственными внутренностями.

Айви смотрит в сторону коридора. Снова розовеет.

— Призрак...

Ладно. Ладно. Нужно попытаться.

Страшно, но нужно попробовать.

Пробую снова, осторожно. На этот раз узел выходит.

Так тесно. Всё снаружи кажется холодным.

Уже скучаю.

Но это не может повториться.

Может?

Мне страшно.

Страшно желать. Страшно иметь.

Страшно сломать её.

Её маленькая рука находит мою. Сжимает.

— Всё в порядке, — шепчет она. — Мы в порядке.

Мы? Как мы можем быть в порядке?

Я — монстр. Она… всё.

Я показываю жестом, неловко: тебе нужно идти.

Её брови хмурятся.

— Идти? Почему?

Потому что ты заслуживаешь лучшего. Потому что я разрушу тебя.

Потому что я эгоист, и если ты останешься — я оставлю тебя себе.

Потому что они боятся, что я причинил тебе боль.

Не могу сказать ничего из этого. Нет слов.

Просто указываю на дверь. На тех, кто ждёт.

Она качает головой.

— Я никуда не пойду.

Такая упрямая. Такая прекрасная.

Грудь болит. Надежда и страх дерутся внутри.

Она встаёт. Морщится.

Паника царапает горло от её боли.

Но она улыбается. Маленькая. Тайная.

— Я в порядке. Просто… болит.

Жар накрывает меня. Воспоминания. Её тело. Её звуки.

Стоп.

Она надевает одежду. Я делаю то же.

Она носит мою рубашку. Носит её как трофей.

Она кружится. Показывает.

Улыбается мне.

Она не стыдится?

— Готов? — спрашивает она.

Нет.

Никогда.

Уже скучаю по её коже. По её теплу.

Но киваю.

Она делает глубокий вдох. Расправляет плечи.

Такая маленькая. Такая яростная.

Моя храбрая маленькая лиса.

Она тянется к двери. Я ловлю её запястье.

Нежно. Всегда нежно.

Она оглядывается. Вопрос в глазах.

Я показываю жестом: стой за мной.

Мягкий смешок.

— Мой герой.

Сарказм? Насмешка?

Нет. Её глаза тёплые. Нежные?

Больно. Но самой лучшей болью.

Я открываю дверь. Выступаю первым.

Они ждут.

Все глаза на нас.

На меня.

Глава 15

ТЭЙН

Я меряю шагами общую комнату, мои ботинки уже протёрли дорожку в старом ковре. Мысли носятся по кругу, снова и снова прокручивая то, что мы только что увидели.

Из всех мест, где я мог ожидать найти Айви, комната Призрака в список точно не входила. И всё же — вот она, в его постели, переплетённая с ним так, что сомнений просто не оставалось.

От одной этой мысли меня прошибает странный удар — ревность, страх, ярость — всё вместе. И я даже не понимаю, почему. Знаю только одно: мой первый инстинкт, когда я ворвался туда, был — напасть на собственного брата.

Я боялся худшего.

Боялся, что он взял её силой.

Он никогда не давал мне повода думать, что способен на это… но это не укладывалось в голове. Она не в течке. Нет никаких внешних причин, которые могли бы толкнуть её на безрассудство.

А потом Айви послала нас всех нахер — и в тот момент я понял правду.

Это было по обоюдному желанию.

Я с яростью провожу рукой по волосам. Не знаю, что теперь с этим делать. С одной стороны — Айви наша омега, она имеет полное право выбирать, с кем быть.

С другой… это Призрак.

Мой брат. Самый нестабильный, самый опасный из всех нас.

В голове вспыхивают картины прошлого — его срывы. Те моменты, когда ярость полностью его пожирала. Когда он бросался на всех подряд, не различая друзей и врагов. Сколько раз мне приходилось физически его удерживать, уговаривать не сорваться в безумие? Иногда он не узнавал даже меня. Собственного брата.

Он не знает, что делать с омегой. Он мог разорвать её, даже случайно.

Инстинкт защитить Айви, тот самый, что проснулся в день её появления в нашей стае, сейчас ревёт в полную силу. Мне хочется ворваться назад, вырвать её у него из рук и спрятать.

Но я не имею на это права.

И — что важнее — она ясно дала понять, что этого не хочет.

Звук открывающейся двери заставляет меня повернуться. Айви и Призрак выходят из комнату. Айви в его рубашке — ткань висит на ней как платье, едва прикрывая колени. Волосы растрёпаны, щёки всё ещё порозовевшие. В её лице есть какая-то мягкость, уязвимость, которую я никогда раньше не видел. И она почему-то обжигает мне грудь.

Призрак держится рядом, будто тянется к ней какой-то незримой силой. Стоит чуть впереди, взглядом отмечая каждого из нас. Синие глаза — холодный лёд.

Похоже, я не единственный, кто едва не кинулся драться.

И я не единственный, кого это зрелище выбило из равновесия.

Рядом Виски глухо рычит, глядя на Айви так, что мне хочется двинуть ему по башке. Айви вздрагивает и инстинктивно жмётся ближе к Призраку.

— Успокойся, мальчик, — бурчит Чума, бросая на Виски предупреждающий взгляд. Напряжение в комнате растёт, воздух будто сжимается — альфы на грани.

Я прочищаю горло, пытаясь задавить собственный хаос из эмоций.

— Нам нужно поговорить, — говорю я. Выходит грубее, чем я рассчитывал. Я оглядываюсь. Нас не хватает одного. — Где Валек?

Чума пожимает плечами.

— Уже идёт. Должен быть с минуты на минуту.

Будто по сигналу, дверь с грохотом распахивается, и влетает Валек. Его глаза скользят по комнате, цепляясь за натянутую атмосферу.

— Что это ещё за херня? — требует он, акцент гуще обычного — вернейший знак, что он зол.

Айви неловко переминается, одёргивает подол рубашки Призрака. Движение привлекает моё внимание к её голым ногам, и мне приходится заставить себя отвернуться.

— Это прям настолько обязательно? — бормочет она, избегая взглядов.

Валек открывает рот, чтобы ответить, но вдруг замирает. Ноздри раздуваются… и он резко делает несколько шагов, пересекает комнату и подходит ближе к Айви. Наклоняется, глубоко втягивая воздух. Я наблюдаю, как выражение его лица меняется: недоумение — шок — чистая ярость.

— Ты, — рычит он, разворачиваясь на Призрака. — Ты, блядское животное!

Мы даже моргнуть не успеваем — Валек бросается на Призрака. Два альфы сталкиваются с оглушительным грохотом, рычат, как дикие звери. Кулак Валека встречает челюсть маски Призрака, удар эхом разносится по комнате. Но Призрак едва шевелится — его массивное тело принимает удар так, будто это не больше, чем любовный тычок.

Призрак отвечает со страшной скоростью: его огромная ладонь обхватывает Валеку горло. Он поднимает другого альфу одной рукой, мышцы вздуваются, когда он швыряет Валека в стену. Бетон осыпается под силой удара.

Валек хрипит, цепляясь за железную хватку Призрака. Его лицо краснеет, потом багровеет, но Призрак и не думает отпускать. Исходящая от него сырая, хищная сила пугает до одеревенения. Он не просто душит Валека — он раздавливает его.

— Призрак, стой! — кричит Айви, голос прорезает хаос. — Ты его убьёшь!

На долю секунды хватка Призрака ослабевает. Этого хватает. Валек резко вздёргивает колено и вбивает его в живот Призрака. Гигант издаёт глухой звук, отступает на шаг. Валек следует за серией быстрых, точных, жестоких ударов.

Но это всё равно что бить каменную стену. Призрак принимает каждый удар, глаза пылают бешенством. Потом — рёв, от которого дрожит всё помещение, — и он бросается вперёд. Валек пытается уйти, но слишком медленно. Плечо Призрака врезается ему в грудь, отправляя того в полёт.

Валек влетает в книжный шкаф, дерево трескается. Вверх взлетают книги, пули и пивные бутылки. Он с трудом поднимается, сплёвывая кровь.

— Это всё, на что ты способен, уродец? — выплёвывает он, акцент густой от ярости.

Ответ Призрака — гортанный рык, холод пробегает по позвоночнику. Он замахивается, Валек ныряет — и кулак Призрака проходит сквозь бетонную стену.

Звук взрывающегося бетона и гнущейся арматуры оглушителен. Когда он вытягивает руку, в стене зияет дыра, а костяшки пальцев в крови. Он даже не смотрит на рану.

Виски налетает на Призрака сзади, обхватывая руками его шею. Мой брат рычит, но Призрак хватает Виски за предплечье и одним невозможным движением срывает его с себя, впечатав в пол. Воздух со свистом выходит у Виски из груди.

Прежде чем Призрак успеет раздавить ему голову об пол, Валек, пользуясь моментом, снова бросается на него, оттесняя к центру комнаты. Они сцепляются, мощь на мощь, ни один не собирается уступать. Вокруг них падает мебель, превращаясь в щепки.

Айви кричит, пытаясь вклиниться между ними, но я хватаю её за талию и оттаскиваю.

— Прекратите! — она рвётся из моих рук. — Оставьте его в покое!

— Это был мой любимый, блядь, диван! — орёт Виски, поднимаясь. Он несётся на Призрака, как бык, и врезается в его спину, сбивая с равновесия. Я использую момент, чтобы прижать Призрака к стене. Единственная причина, по которой его кулак не проламывает мне лицо, — Виски удерживает его вместе со мной. Но я знаю: мы долго его не удержим.

И тут Айви оказывается рядом, её маленькая ладонь ложится на руку Призрака.

— Призрак, — говорит она тихо.

И — к моему полному шоку — он замирает. Драка будто вытекает из него, как вода из пробитого сосуда. С каждой рваной тягой воздуха, шумно проходящей через его маску, ярость гаснет.

Я отпускаю. Виски тоже. Мы все застываем, таращась на них. Даже Валек, с разбитой губой и явно вывихнутым плечом, кажется, осознал происходящее — ярость уступает место мрачному смирению.

Комната уничтожена. Перевёрнутая мебель, трещины в стенах, книги и мусор повсюду. Живое доказательство того, какой мощью обладает обезумевший альфа. И всё же перед мягким прикосновением Айви эта мощь испаряется, как туман под солнцем.

— Так это теперь вот так выглядит? — рычит Валек, разрывая тишину. Голос хриплый, в нём смесь неверия и… может быть, боли. Он слегка покачивается, кровь запеклась на затылке, окрашивая его светлые волосы, как алый след на снегу.

Айви резко оборачивается, глаза вспыхивают яростью.

— А что, я не могу сама выбирать, с кем мне быть?! — её тон — чистое пламя и ярость.

Валек моргает, ошеломлён её напором.

— Да нет, не в этом дело, — выдавливает он, его обычная гладкая манера даёт трещину. — Но… он? — он тыкает пальцем в Призрака, недоверие написано у него на лице.

— Эй, безумцы и в постели безумцы, — вмешивается Виски, вытирая пот куском ткани, который когда-то был частью дивана. Он подмигивает Айви. — Так ведь, маленькая дикарка?

Его попытка разрядить обстановку проваливается. Айви отшатывается от Валека, её маленькое тело дрожит от возмущения.

— А что с ним не так? — резко спрашивает она, защитно. Её рука находит руку Призрака, и он накрывает её своей, полностью закрывая.

Глаза Валека расширяются, и он выдаёт короткий, неверящий смешок.

— Ты реально хочешь, чтобы я это озвучил? — спрашивает он, голос сочащийся сарказмом, хотя он уже заметно шепелявит — я почти уверен, у него сотрясение. Потом он поворачивается к Призраку, губы кривятся в презрительной ухмылке. — Сними маску — и мы решим всё прямо сейчас.

Призрак дёргается, в его глазах вспыхивает боль.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, Айви рычит. Рычит. Звук настолько яростный, что даже меня пробирает. Она встаёт перед Призраком — дикое, создание, защищающее выбранного альфу, свою пару.

— Отъебись.

Напряжение в комнате взлетает до точки кипения, и я вынужден перехватить контроль, пока всё окончательно не сорвалось с катушек.

— Валек, стой, — резко бросаю я, вставая между ними. Я отбрасываю на боевого брата жёсткий взгляд. — Айви — омега нашей стаи. Это касается и Призрака. Она свободна быть с кем хочет.

Я на секунду перевожу взгляд на своего настоящего брата — на Призрака. Он смотрит на меня с настороженностью, которой я никогда прежде не видел в его обычно ледяных глазах. Это не настороженность «сможет ли Тэйн меня остановить». Это «я буду драться с тобой, если попытаешься».

— Но, — медленно добавляю я, — у меня есть вопросы… касательно безопасности.

Глаза Айви сужаются, подбородок дерзко вздёрнут.

— Со мной всё нормально, так ведь? — бросает она. В её голосе появилась сталь, которой раньше не было — и это одновременно восхищает и тревожит меня.

Я выдыхаю. Ситуация катится в пропасть, и я не знаю, как её удержать. С одной стороны: я хочу уважать её выбор и автономию. С другой: я не могу игнорировать реальный риск, который представляет Призрак — даже для членов стаи.

Не говоря уже об омеге, которая весит в пять раз меньше.

Что если он потеряет контроль рядом с Айви?

Что если она окажется между ним и его яростью?

— Слушай, — начинаю я, пытаясь подобрать слова. — Я понимаю, что ты...

Но я не успеваю договорить — воздух пронзает резкий звук. Сирена тревоги. Срочная миссия. Мы замираем. Несколько секунд — только взгляды, полные оглушённого осознания.

Потом сирены вырывают нас из личной херни, напоминая о долге, о мире за стенами Шато. В одно мгновение атмосфера меняется: от личной драмы — к боевой готовности.

Чума движется первым, уже направляясь в медблок за своей сумкой. Следом Виски и Валек — их недавняя ярость перерастает в хладнокровную подготовку: они начинают пристёгивать оружие, проверять снаряжение. Привычная рутина перед миссией возвращает нам опору под ногами.

Но я не могу не заметить: Валек выглядит так, будто его сейчас стошнит. Он бормочет проклятья на вриссианском, когда пытается застегнуть тактический ремень, руки у него дрожат — что не характерно для него.

Похоже, драка с Призраком дала ему куда больше, чем он показывает. У него и так хронический набор мозговых травм… Неудивительно, что он ведёт себя как ещё больший невыносимый мудак, чем обычно.

Чума тоже это замечает — как только выходит с кожаной сумкой. Его маска-птица поворачивается резко, взгляд через янтарные линзы скользит по Валеку.

— Ты в порядке? — осторожно спрашивает он. — У тебя опять голова в крови.

— Со мной все хорошо, Доктор Принцесса, — сквозь зубы сообщает Валек, отворачиваясь так, чтобы Чума не видел затылок.

Чума игнорирует новое прозвище и обходит его, пытаясь заглянуть сзади.

— Тэйн, я думаю, ему нельзя идти, — зовёт он меня, скользнув взглядом по неустойчивой походке Валека.

— В этом есть смысл, — признаю я.

Валек рычит, его бледные глаза впиваются в меня.

— Клянусь, если я не пойду из-за вашего ёбаного мутан...

— Эй, братан, ты сам начал, — вмешивается Виски, поднимая взгляд, пока застёгивает армейский плащ, поморщившись. Я вижу, как он весь в ломоте после того, как Призрак впечатал его в пол. Его обычно наглая походка приглушена. — Ты ведёшь себя как ещё больший хер, чем обычно — и это достижение. Птицеголовый прав, у тебя точно что-то в голове отлетело.

— А сам ты не самый большой хер? — огрызается Валек, разворачиваясь к нему — и почти падает. — Ебаный лось.

Да, у него точно сотрясение. Это даже не оскорбление — так, попытка.

— У меня действительно большой хер, спасибо, что заметил, — отвечает Виски.

— Ты знаешь, что не это я имел в виду, — шипит Валек, вставая вплотную. К счастью, Виски просто выглядит слегка развлечённым, и новая драка не начинается.

— Ты переходишь черту, — говорю я Валеку твёрдо, снова вставая между ними, хотя Виски пока что не накаляет ситуацию. Пока. Я глубоко вдыхаю, пытаясь не взорваться от чистого раздражения. — Слушайте, нам нужно начать относиться друг к другу как к семье. Мы теперь семья с омегой, а не дисфункциональное стадо, который друг друга ненавидит.

Виски фыркает, затягивая тактический жилет:

— Что, ты свою семью не ненавидишь?

Я стискиваю зубы.

— Не в этом дело. Поливать друг друга грязью — больше не смешно. Да уже давно не смешно. Нам нужно прикрывать друг друга. Мы...

— О, да ебать тебя в душу, — стонет Виски, закатывая глаза. — Если хочешь включить трахнутого терапевта, вспомни, что мы альфы, а словесный срач — это наше проявление любви. Меня не бесили его тупые комменты, пока ты не сделал вид, что они должны меня бесить.

— У меня к тебе нет никакой любви, — фыркает Валек.

Виски лучезарно ему улыбается:

— И я тебя люблю, брат.

Уголок рта Валека дёргается в начале раздражённого рычания.

Я массирую переносицу, медленно выдыхая. У нас нет на это времени. Сирена тревоги, мать её.

— Виски, я не это имел в виду.

— Тогда почему это — единственное табу? — бросает Виски, прищурив глаза.

Чума скрещивает руки на груди.

— Да, Тэйн, почему? — его голос пропитан лёгкой насмешкой, присущей его вечному осуждающему тону. Он просто любит подбрасывать дров, даже если это ему не выгодно.

— Айви это раздражает, когда мы друг друга оскорбляем, — подчёркиваю я, надеясь, что она встанет на мою сторону, и мы закончим разговор.

— Я оскорбляю вас больше всех, — сухо сообщает она.

Валек криво усмехается:

— Кроме своего фаворита, видимо.

Призрак моргает. Я? — показывает жестом, искренне озадаченный, брови сведены. Честно говоря, судя по тому, как ведёт себя Айви… я бы не удивился. Почему я так ревную?

— Будто у нас вообще есть хоть какие-то темы, на которые нельзя гнать друг на друга, — продолжает Виски, игнорируя весь остальной разговор. Он начинает загибать пальцы. — Твои девчачьи волосы и эмоциональный запор, гермофобия Чумы, Валек, который запихивает людей в пироги...

Я хмурюсь, внезапно остро ощущая, как волосы щекочут мне шею, пока я натягиваю куртку. Не до стрижки было.

— Это была случайность, — обиженно бурчит Валек.

Виски несётся дальше:

— А Призрак...

Низкий, угрожающий рык Айви обрывает его.

Виски вскидывает руки:

— Я не про его рожу, я про то, что он человеческий блендер. — Он снова поворачивается к Валеку. — Этот хрен выглядит как подменыш в человеческой шкуре со своей ёбаной стрёмной ухмылкой.

Губы Валека растягиваются в точности в ту самую стрёмную ухмылку, которую описал Виски. Он поднимает кинжал, словно собирается воткнуть его Виски меж глаз.

— Ты уже прошёлся по мне, — сухо замечает он, убирая клинок в ножны на бедре.

— Я к тому, брат, — продолжает Виски, затягивая жилет до конца, — что мне не нужен какой-то двенадцатипаковый монстр, чтобы быть моим рыцарем в сияющих доспехах. У меня, вообще-то, классическое гладиаторское тело. — Он подтверждает свои слова громким хлопком по собственному пузу.

— Ага, — соглашается Айви, и в её голосе слышится очень узнаваемая нота… одобрения, когда взгляд скользит по крупному альфе.

— Я тоже согласен, — произносит Чума странно оценочным тоном, голос глухо звучит за маской.

В комнате падает тишина. Все переводят взгляд на Чуму. Потом — на Виски. Кровь уходит с лица Виски, челюсть отвисает. Он тупо таращится на Чуму.

— Что, блядь, ты имеешь в виду? — наконец выдыхает он, отвернувшись и потирая затылок, впервые за все годы выглядя искренне смущённым.

Подождите…

Между Виски и Чумой что-то происходит?

Блядь, я, похоже, совсем от жизни отстал, раз раньше этого не заметил. Я-то думал, они друг друга терпеть не могут. Может, им так и нравится. Кто теперь вообще что знает. Одно знаю точно — мне совершенно не нужны непрошенные картинки в голове о том, как эти двое трахаются.

Особенно эти двое.

— Ладно, хватит этой херни, — бурчу я, пока сирены продолжают выть. — Нам нужно работать. Валек, ты остаёшься здесь. Ты вообще не в состоянии идти на задание.

Валек открывает рот, чтобы возразить, но я перерезаю его жестом, резким и однозначным:

— Это приказ. Виски, ты тоже никуда не идёшь. После той драки ты не в форме.

Виски открывает рот, готовый начать ныть, но я бросаю на него взгляд.

Тот самый взгляд. Говорящий: Оставайся здесь и защищай Айви. Ни за что на свете я не оставлю её одну… с Валеком.

К чести Виски, он тихо кивает и даже не спорит.

— Чума. Призрак. Снаряжайтесь, — приказываю я, снова входя в привычную роль командира. — Выход через пять минут.

Призрак всё ещё стоит, уставившись на Айви. Он всегда был чертовски интенсивным, но сейчас… этот взгляд другой. Тёплый. Защитный. Будто он разрывается между долгом перед стаей и желанием остаться рядом с ней.

Айви чувствует его заминку. Она подходит ближе, её маленькая ладонь ложится на его огромную руку.

— Иди, — мягко говорит она, слегка толкнув его. Её голос едва слышен, но после резкого вопля сирен он прорезает воздух отчётливо. — Я буду ждать, когда ты вернёшься.

Эта мягкость, эта улыбка…

Да. Я адски ревную.

Я отодвигаю это чувство, сосредотачиваясь на деле. Сейчас не время для этой херни. Психовать по поводу своих странных эмоций я буду позже.

Сначала — работа.

Застёгивая снаряжение, я встречаюсь взглядом с Айви.

Она боится.

Осознание бьёт неожиданно. Несмотря на всё, через что она прошла, несмотря на то, как она попала к нам — Айви переживает. Она волнуется за нас. За то, вернёмся ли мы живыми.

— Мы поговорим, когда вернёмся, — говорю я мягче обычного. Это не угроза. Это обещание. Нам нужно обсудить всё, что произошло. Понять, как это влияет на нашу стаю. Но сейчас — не время.

И это обещание может помочь ей поверить, что я говорю правду: мы все вернёмся. Даже если я сам хреново представляю, что происходит.

Она кивает, прикусывая губу. Такой жест… такой до боли уязвимый, совершенно не похожий на ту дикую омегу, что ещё минуту назад рычала на Валека.

— Будьте осторожны, — шепчет она. — Все.

Мне хочется сказать больше. Убедить её. Пообещать, что всё будет хорошо. Но сирены всё ещё воют, и долг зовёт. У нас есть миссия. Жизни зависят от нашей скорости и точности.

С последним взглядом на Айви я разворачиваюсь и иду в арсенал. Что бы ни происходило, какой бы ни была эта новая угроза — в этот раз всё ощущается иначе.

Первый раз за годы я чувствую… укол тревоги. Может, даже страха. Не потому что я боюсь умереть. А потому что теперь у меня есть что — нет, кто — кого страшно оставить.

Идя по коридору, я всё же оглядываюсь. Айви стоит там же, в огромной рубашке Призрака, обхватив себя руками. Такая маленькая, такая хрупкая на фоне двух альф по бокам.

И всё же — в её стойке есть сила. В её глазах — ярость и уверенность, говорящие громче слов.

И в этот момент я понимаю: всё изменилось. Наша стая больше не просто отряд. Не просто команда, собранная для операций. Мы стали чем-то большим.

Потому что впервые за долгие годы… У нас появилась причина возвращаться домой.

Глава 16

АЙВИ

Тяжёлая металлическая дверь с лязгом захлопывается за Призраком, Тэйном и Чумой, запирая меня внутри вместе с Виски и Валеком.

Живот скручивает.

Я упираюсь ладонями в холодную бетонную стену, заставляя себя не реагировать. Но моё предательское тело не слушается. Сердце срывается в галоп. Дыхание сбивается, становится коротким, резким.

Виски оказывается рядом мгновенно — его рука зависает возле моего плеча, но он так и не решается прикоснуться.

— Эй. Ты в порядке?

Я дёргаюсь в сторону.

— Я в порядке.

Он сразу отступает, поднимая руки.

— Ладно-ладно. Просто спросил. — Он смотрит на дверь, потом снова на меня. — Они скоро вернутся. Всё нормально.

Я низко рычу.

— Мне плевать.

Губы Виски изгибаются в кривой полуулыбке.

— Ну да, конечно. — Он хлопает в ладони. — Так… чем займёмся, пока ждём? У меня есть колода карт. Можем в «Go Fish» сыграть.

Валек фыркает со своего места на ящике.

— «Go Fish»? Мы что, дети?

— Есть идея получше? — бросает Виски.

Глаза Валека опасно поблёскивают.

— О, у меня полно способов скоротать время. — Его взгляд скользит по мне, потом возвращается к Виски, волчья ухмылка растягивает губы. — Уверен, ты бы не возражал немного… повеселиться с нами вдвоём.

Брови Виски сходятся.

— Это ты сейчас о чём? — настороженно спрашивает он, глаза сужаются.

Улыбка Валека становится шире.

— Да ладно тебе, Виски. Мы все видим, как ты смотришь на нашего дорогого доктора. Эти тоскливые взгляды, то, как ты ловишь каждое его слово…

Лицо Виски заливает краской.

— Заткнись, Валек. Всё не так.

— Не так? — Валек наклоняется вперёд, понижая голос до театрального шёпота. — Тогда почему ты всегда добровольно торчишь с ним в медблоке? Надеясь на… особенно тщательный осмотр?

— Отъебись, — рычит Виски, но настоящего жара в голосе нет. — Я помогаю потому, что кто-то должен следить, чтобы Чума нас всех не отравил.

Глаза Валека сверкают злорадством.

— О, да брось, Виски. Не надо стесняться. Мы же тут все друзья. — Его взгляд на мгновение цепляется за меня, хищная улыбка скользит по губам. — Ну… почти все.

Я оскаливаюсь, низкое рычание перекатывается в груди.

Он лишь смеётся — звук неприятный, скребущий нервы, как наждак. Обычно Валек так меня не бесит, но после того, каким мудаком он был с Призраком, мне понадобится время, прежде чем я смогу смотреть на него и не представлять, как хрущу его проколотый член между зубами.

Виски переминается с ноги на ногу, явно нервничая.

— Слушай, может, просто забьём? Это ведь не...

— Ни за что, — перебивает Валек, голос сочится фальшивой сладостью. — Мне теперь правда интересно. Что такого в нашем дорогом докторе, что так… как бы это сказать… заводит тебя?

Лицо Виски становится ещё краснее.

— Это не так, — настаивает он, но голос предательски дрожит. — Я уважаю Чуму, вот и всё. Он умный, он опытный...

— Он опасный, — мурлычет Валек. — Признайся, именно это тебя и заводит. Острые ощущения. Игра с огнём.

Виски уже настолько красный, что я почти ожидаю, что у него сейчас пар из ушей пойдёт.

— Да твою мать, Валек, да отъебись ты уже!

— О, а мы только к самому интересному подошли, — тянет Валек, глаза сверкают злым удовольствием. — Скажи-ка… когда он проверяет тебе простату, он использует палец или член?

— Я, блядь, клянусь, я тебя сейчас...

— Что? — дразнит Валек. — Побежишь плакаться Доктору-Папочке? Уверен, он с радостью тебя утешит.

Моя голова мечется между ними, будто я смотрю какой-то извращённый теннисный матч. Что за херня тут вообще происходит?

Валек вдруг переводит взгляд на меня.

— А ты что скажешь, маленькая омега? — спрашивает он с усмешкой. — Как тебе всё это?

Я моргаю, застигнутая врасплох.

— Всё это — это что?

Он лениво взмахивает рукой в сторону Виски.

— Ну… насчёт того, что у двух твоих альф есть, скажем так… побочное соглашение?

Я хмурюсь, искренне не понимая.

— О чём ты вообще говоришь?

Брови Валека взлетают в показном изумлении.

— О боже, только не говори, что ты не в курсе? — Он наклоняется вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота. — Видишь ли, когда два альфы очень сильно любят друг друга...

— Заткнись нахуй, Валек! — рычит Виски, угрожающе делая шаг вперёд.

Но Валек лишь смеётся — явно наслаждается происходящим.

— Что такое, здоровяк? Боишься, что наша маленькая омега вдруг приревнует?

Я качаю головой, пытаясь осмыслить происходящее.

— Я не… альфы не могут… — фраза обрывается, я даже не знаю, как её закончить.

— Дай угадаю, — давит Валек. — Тебе сказали, что альфы спариваются только с омегами? Что всё сводится к размножению и продолжению рода? — Он ухмыляется. — Альфы трахают друг друга. И бет тоже. А некоторые даже предпочитают именно так.

У меня отвисает челюсть.

— Но… это невозможно. Феромоны… — Я смотрю на Виски, но он лишь пусто пялится на Валека.

Улыбка Валека становится шире.

— О, поверь, возможно. Более того, я с радостью устрою тебе практическую демонстрацию.

Он спрыгивает с ящика — всё ещё слегка шатаясь после вполне заслуженного удара по голове — и, покачиваясь, направляется к Виски.

— Ты что, блядь, делаешь, брат? — рявкает Виски, быстро отступая. Его спина упирается в стену, глаза расширяются от растерянности.

— Да ладно тебе, Виски, — мурлычет Валек, упирая ладонь в стену рядом с его головой. — Не нужно стесняться.

Я быстро моргаю, пытаясь переварить увиденное. Всё, что я думала знаю об альфах и омегах, рассыпается прямо на глазах.

Виски судорожно сглатывает, кадык дёргается.

— Валек, ну… это же не...

— Не что? — тянет Валек, наклоняясь ещё ближе, так что между их лицами остаётся всего пару сантиметров. Я улавливаю едва заметную дрожь, пробегающую по телу Виски. — Неестественно? — Он отстраняется, впиваясь в Виски хищной ухмылкой. — А ведь тебе это кажется естественным, правда? Хотеть и омег, и альф?

Зрачки Виски расширены, а по шее ползёт румянец, совсем не от смущения.

— Я… Валек, я не…

— Да? — мягко подталкивает Валек, его пальцы скользят под рубашку Виски, касаясь голой кожи. Бёдра Виски дёргаются вперёд сами собой, с губ срывается низкий стон, живот напрягается под прикосновением.

— Блядь, — выдыхает он.

Валек тихо смеётся — тёмно, насыщенно.

— Вот именно.

Щёки у меня горят, но я не могу отвести взгляд.

Я не хочу отводить взгляд.

Жар скапливается внизу живота, когда я вижу, как рука Валека опускается ниже, играя с поясом штанов Виски и его тактическим ремнём. Дыхание большого альфы сбивается, становится коротким и резким, грудь вздымается и опускается, но он не делает ни малейшей попытки остановить Валека.

— Валек, — хрипит Виски, когда костяшки пальцев задевают его живот. — Нам не стои...

Но его бёдра снова подаются вперёд, требуя большего. С губ срывается глухой стон — и этот звук ударяет по мне электрическим разрядом.

— Блядь…

Я прикусываю губу.

Валек смеётся снова — густо, темно.

— Видишь? Вот чему вас не учат. Альфы — не просто безмозглые машины для размножения. Мы не рабы биологии больше, чем ты. — Он отступает, отпуская Виски. Тот выдыхает разочарованно. Валек лишь усмехается. — Зато мы знаем, как устроить хорошее шоу.

И вот так — всё обрывается.

Виски моргает, выглядит ошарашенным и откровенно злым.

— Какого хрена, чувак?

Валек пожимает плечами без капли раскаяния.

— Просто дал нашей омеге немного сексуального образования.

Виски проводит рукой по влажным волосам, лицо всё ещё пылает.

— Ты конченый мудак, ты в курсе?

— Мне это уже говорили, — весело отвечает Валек. — Но я с радостью устрою для нашей омеги более… практическую демонстрацию, если ты настаиваешь. — Он прищуривается. — Или, конечно, ты можешь сам поставить шоу с Чумой.

Я судорожно сглатываю, надеясь, что по мне не видно, что мне немного хочется это увидеть.

Виски сверлит Валека взглядом, челюсть сжата.

— Я не знал, что тебя тянет к другим альфам. Или вообще к мужикам.

Губы Валека растягиваются в порочной улыбке.

— О нет. Вовсе нет. — Он склоняет голову. — Но если нашей маленькой омеге это нравится… и мне не придётся тебя трогать…

Он с характерным клац выщёлкивает нож из ножен на бедре — Виски дёргается. Но Валек лишь задумчиво разглядывает лезвие.

— Хотя… пожалуй, пистолет будет безопаснее.

— Держись, блядь, подальше от моей жопы, братан! — рявкает Виски, и голос у него предательски срывается.

Валек мурлычет:

— Такая хрупкая маскулинность.

— Чувак, ты только что угрожал засунуть мне оружие в задницу!

Валек убирает нож и лениво плюхается в кресло-реклайнер, его длинные конечности небрежно свешиваются через подлокотники.

— Я ни слова не говорил про твою жопу, братан. Это всё ты, чувак. Сын ебучий, ты вообще когда-нибудь говоришь про что-то другое?

— А куда ещё, блядь, их засовывать?! — возмущается Виски.

— В разные места, — лаконично отвечает Валек.

— Я скажу Чуме, чтоб он тебя кастрировал, когда будет проверять тебе мозги на повреждения, — бормочет Виски, направляясь к мини-холодильнику. Он открывает банку пива, почти всю залпом выпивает, а остатки выливает себе на голову, будто это должно его охладить.

Валек хрипло смеётся.

Я сползаю по стене, внезапно ощущая слабость в ногах. Что, чёрт возьми, только что произошло? Сердце колотится, кожа будто стала слишком тесной, а между бёдер ноет настойчивая тяжесть, которую я отчаянно пытаюсь игнорировать.

Я должна была разозлиться на эту демонстрацию доминирования альфы и агрессии. Но раздражение сейчас точно не входит в список странных, сбивающих с толку чувств, прокатывающихся по моему телу.

Это всё… Меня возбудило?

— Знаешь, а жаль, — драматично вздыхает Валек. — Видимо, тогда придётся заняться чем-то скучным. Например, посмотреть кино. — Он переводит взгляд на меня. — Ты вообще когда-нибудь смотрела фильмы, маленькая омега?

Его вопрос застаёт меня врасплох. Я снова моргаю, пытаясь переключиться. Голова всё ещё гудит от произошедшего.

— Нет, — отвечаю я хрипло. Откашливаюсь. — Ну… еще в детства. Мы с мамой… — я замолкаю, не уверенная, хочу ли делиться этим воспоминанием. Но что-то внутри толкает меня продолжить. — Мы однажды смотрели кино в лесу. Был какой-то мультфильм с говорящими животными.

Картинка вспыхивает в памяти: мы с мамой прячемся в кустах, я напрягаю слух, пытаясь разобрать писклявые реплики из старых динамиков. Огромный экран, мерцающий в темноте, больше жизни. Мы делили между собой банку сладкой кукурузы. Тогда это казалось настоящим чудом.

Лицо Виски озаряется.

— О, блин, это срочно надо исправить! Смотрим «Bros, Hoes, and Foes 3». Самый культурно значимый фильм всего грёбаного апокалипсиса.

Валек фыркает:

— Это не так.

— Так! — настаивает Виски с раздражением сильнее, чем следовало бы. — Это последний фильм, который сняли там, откуда я родом, до того как цивилизация рухнула и всё пошло по пизде. — Он ухмыляется. — И вообще, это феминистское кино, потому что лучший персонаж — баба. Бабы могут быть бро, а мужики — шлюхами.

Я приподнимаю бровь, сомневаясь. Но не успеваю ничего сказать — Виски уже копается в каком-то древнем чёрном ящике, подключённом к потрёпанному экрану.

— Я схожу за пледами и жрачкой. Устроим нормальный киновечер!

Когда он выходит, Валек поворачивается ко мне и кивает на кресло.

— Садись, маленькая омега. Оно удобнее пола. Особенно с учётом того, что дивана у нас больше нет… благодаря нашему недавнему разногласию.

Я сверлю его взглядом, стискивая челюсти.

— Я лучше сяду на битое стекло.

Брови Валека взлетают, на губах играет ухмылка.

— Ого. Всё ещё злишься из-за нашей маленькой стычки?

— Да. Злюсь. Ты был жесток с Призраком без причины.

Ухмылка медленно сползает с его лица. Он смотрит на меня слишком долго, и в этом взгляде что-то меняется. Злобная насмешка и холодное серебро в глазах смягчаются… почти до раскаяния.

— Прости.

Я моргаю.

— Что?

Лицо Валека искажается, будто он откусил что-то кислое. Слова явно даются ему с физической болью, когда он выталкивает их наружу.

— Я сказал — прости. Не заставляй меня повторять.

Я смотрю на него, ожидая подвоха. Насмешки. Удара ниже пояса.

— Почему? — спрашиваю я, и в голосе звучит недоверие.

Он вздыхает, проводя рукой по своим костяно-белым волосам.

— Просто… я не уверен, что ты понимаешь, во что ввязываешься.

— Эй, девчонке нравится то, что ей нравится, — доносится голос Виски из коридора. Я слышу, как он роется в шкафах, как медведь. — Может, она просто монстроёбка.

Я ощетиниваюсь.

— Он не монстр.

Глаза Валека сужаются, в глубине мелькает что-то тёмное.

— Он монстр, — бормочет он. — И чем раньше ты это примешь, тем лучше.

Я сверлю его взглядом, ярость снова вскипает.

— Ты нихуя о нём не знаешь.

— А ты знаешь? — бросает Валек, наклоняясь вперёд. — Скажи-ка мне, маленькая омега… что ты на самом деле знаешь о самом смертоносном Призраке нашей стаи?

Я открываю рот, чтобы ответить… И слова умирают на языке. Что я знаю о Призраке? Он дикий. Как и я. Он рвёт вражеских солдат и охрану так, будто они сделаны из бумаги. Мне не нужно видеть его лицо без маски, чтобы понимать — под ней он изуродован. Сильно. Может, он и вовсе уже не выглядит как человек. Но…

— Ничто из этого не имеет значения, — бормочу я. — Он не...

— Ты его любишь, да?

Слова бьют меня под дых. Я вздрагиваю, уставившись на Валека широко раскрытыми глазами.

— Что?

Валек отвечает мне понимающей ухмылкой.

— Я вижу. По тому, как ты его защищаешь. По ярости. По преданности в твоих глазах.

Я трясу головой, пытаясь это отрицать, но сердце колотится так быстро, что мне не хватает воздуха.

— Нет. Это… это бред. Я никого не люблю.

Валек откидывается назад, изучая меня своим пронзительным взглядом.

— Тогда почему ты не попыталась сбежать? — надавливает он. — В чём настоящая причина?

Живот сводит. Я отворачиваюсь, не в силах выдержать его взгляд. Я больше не понимаю, что чувствую — ни к чему, ни к кому из них. Всё внутри спуталось: страх, злость и… что-то ещё. Что-то, что пугает меня до чёртиков. То, что я поклялась себе никогда, никогда не чувствовать и даже не допускать.

— Я не… я больше не хочу об этом говорить, — бормочу я, обхватывая себя руками. — И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь ещё говорил такое. Про Призрака… что он монстр. Это не просто тупой трёп альф, это жестоко. И это неправда. Даже если бы это было правдой — это не то, что он может изменить. Понял?

Валек долго смотрит на меня, его серебряные глаза нечитаемы. Между нами повисает плотная, тяжёлая тишина. Я ёрзаю под его взглядом, борясь с желанием отвести глаза.

— Мне нужно кое-что прояснить, — наконец говорит он низким серьёзным тоном.

Я напрягаюсь, готовясь к очередной шпильке или жестокой насмешке. Но в его голосе что-то другое. Тяжесть, к которой я не привыкла.

— Когда я говорю, что Призрак — мон...

— Да ради всего святого, Валек! Я сказала, прекрати!

Валек поднимает ладони в примирительном жесте.

— Дай мне закончить, — говорит он неожиданно мягко. — Пожалуйста.

Я стискиваю челюсть, удерживая поток злых слов. Через мгновение резко киваю.

— Когда я говорю, что Призрак — монстр, — продолжает Валек, не отводя от меня взгляда, — я не пытаюсь быть жестоким. Я констатирую факт. Он — машина для убийства. Не до конца человек. Тебе нужно мне поверить — хотя бы ради твоей безопасности.

Я фыркаю, скрещивая руки на груди.

— И откуда ты можешь это знать? Отец Тэйна нашёл его в лесу, так? Ты ничего не знаешь о том, откуда он взялся и почему он такой.

Когда Валек лишь спокойно смотрит на меня, я продолжаю:

— Вообще-то, мне кажется, вы все почти ничего друг о друге не знаете. Тэйн и Призрак росли вместе, как братья, но вы остальные были чужими, прежде чем стали стаей, разве нет? Я не знаю ни одной из вашей историй. Ну, кроме того, что ты — чёртов серийный убийца.

Он чуть склоняет голову.

— Я думал, тебе это нравится.

— С чего ты вообще решил, что мне это нравится?! — срываюсь я. — Нет! Ты можешь быть серьёзным хоть пять минут?!

Выражение лица Валека меняется — в его глазах мелькает что-то тёмное, призрачное, почти больное. На мгновение мне кажется, что он сейчас начнёт защищаться, но вместо этого он отворачивается и смотрит вдаль, за горный хребет за северным окном.

— Мы можем не знать наверняка, это правда, — тихо говорит он. — Но я подозреваю, что у нас с Призраком может быть общее происхождение. В этом мире есть вещи, маленькая омега, которые ты даже представить себе не можешь. Ужасы за гранью твоих самых диких кошмаров.

Моя злость ослабевает, уступая место холодному узлу ужаса в животе.

— Что ты имеешь в виду?

Валек замолкает, его лицо становится каменной маской. Тишина тянется, с каждой секундой становясь всё тяжелее. Я слышу, как в ушах гулко стучит моё сердце, чувствую холодный пот на затылке.

— Валек, — настаиваю я почти шёпотом. — Что ты имеешь в виду?

Дверь резко распахивается — Виски вваливается обратно в комнату, нагруженный пледами, подушками и кучей снеков.

— Киновечер, сучки! — орёт он, сваливая всё на пол.

Момент рушится. Лицо Валека захлопывается, призрачная тень исчезает за привычной маской саркастичного веселья. Я сдерживаю раздражённое рычание. Что бы он ни собирался сказать — это потеряно.

Виски суетится, раскладывая пледы и подушки в подобие гнезда на полу. Воздух наполняется запахом масла и соли, когда он вскрывает пакет попкорна. Аромат бьёт по мне, как удар, унося обратно в ту ночь в лесу с мамой. Писклявые голоса мультяшных животных, мерцающий свет экрана автокинотеатра, сладкие зёрна кукурузы, лопающиеся на зубах…

— Ну что, Ваше Величество омега, — произносит Виски с театральным поклоном. — Ваш трон готов.

Я колеблюсь, глядя на гнездо из пледов и подушек. Оно выглядит мягким, даже заманчивым, но после разговора с Валеком я вся на взводе.

— Давай, — говорит Виски, похлопывая по месту рядом с собой.

Против собственного здравого смысла я опускаюсь в гнездо. Пледы оказываются мягче, чем я ожидала, и я невольно немного утопаю в них. Виски торжествующе ухмыляется и плюхается рядом — его массивное тело заставляет всё гнездо сдвинуться.

Прежде чем я успеваю себя остановить, я сворачиваюсь у него под боком. Он такой сильный, но его мягкий, защищённый живот тёплый, под рубашкой от него идёт жар. Я придвигаюсь ближе, тянусь к этому теплу и осторожно укладываю голову ему на грудь.

Валек ведёт себя непривычно тихо. Его прежняя игривость сменилась отстранённым, почти мрачным молчанием. Я вытягиваю шею, чтобы взглянуть на него, но его лицо непроницаемо, серебряные глаза уставились куда-то далеко, будто сквозь стены этой комнаты.

По позвоночнику пробегает холодок, когда я вспоминаю его слова.

В этом мире есть вещи, маленькая омега, которые ты даже представить себе не можешь. Ужасы за гранью твоих самых диких кошмаров.

Что, чёрт возьми, он имел в виду?

И какое это имеет отношение к Призраку?

— Ну что, поехали! — голос Виски выдёргивает меня из мыслей. Он возится с каким-то огромным пультом, направляя его на экран напротив. После пары секунд помех изображение оживает.

Появляются вступительные титры под дребезжащий гитарный рифф, от которого я невольно морщусь. Затем вспыхивает название:

«BROS, HOES, AND FOES 3: THE RECKONING».

— Что это вообще за кино? — бормочу я.

Виски ухмыляется, закидывая в рот целую горсть жирного попкорна.

— Величайший шедевр постапокалиптического кинематографа, — говорит он с набитым ртом. — Тебя ждёт незабываемый опыт, мелкая.

Я кривлюсь от прозвища, но всё же устраиваюсь поудобнее. Фильм начинается с пыльной дороги, прорезающей выжженную солнцем пустыню, усыпанную искорёженным металлом и руинами разрушенного города. В кадр с рёвом влетает побитый маслкар, поднимая за собой облако песка. Камера показывает панораму водителя — мускулистого мужика в кожанке со шипами и с маллетом, из-за которого он похож на наполовину побритого льва. Из потрескавшихся губ торчит сигара.

— Это Брик МакСлэм, — объясняет Виски с благоговением. — Самый крутой ублюдок, который когда-либо жил. В первом фильме он встал прямо на пути самой первой ядерной бомбы с нашим флагом в руках, чтобы это было последним, что она увидела. Всем нам тогда реально показалось, что мы выиграем войну...

— У бомб нет глаз, — сухо вставляет Валек.

— Тсс, — шикает на него Виски. — Смотри молча.

— А не логичнее было бы начать с первого фильма? — спрашиваю я.

— Его нет, — отвечает Виски и слегка сжимает меня. — Но я найду его однажды. Когда всё это закончится.

По мере развития сюжета меня разрывает между недоверием и странным, упрямым интересом. Это абсурд. Гипертрофированный, чрезмерный, на грани пародии. У меня даже возникает ощущение, что это и есть пародия — просто Виски этого не понял. Брик МакСлэм и его команда абсолютно одинаковых накачанных белых мужиков с такими же одинаковыми маллетами против полуголых женщин, которые, очевидно, не могли найти подходящую одежду, но каким-то образом раздобыли невероятный арсенал оружия.

Диалоги — чудовищные, усыпанные такими слащавыми однострочниками, что меня передёргивает. Но во всём этом есть какая-то странная притягательность, маниакальная энергия, из-за которой я продолжаю смотреть.

А потом из теней выходит женщина. На ней самый откровенный бикини из всех возможных, а вместо рук — два массивных штурмовых автомата, вживлённых прямо в плечи.

— Это и есть лучший персонаж? — спрашиваю я с усмешкой.

— Мила Молотова, — вздыхает Виски с ностальгией, пока она кружится в изящном пируэте, поливая всё вокруг огнём. Взрывы, кровь и песок летят во все стороны. — Моя первая любовь. У меня даже разворот с актрисой висел в спальне.

— Ну и набор стереотипов, — сухо замечает Валек.

Виски оглядывается на него.

— Тогда мы думали, что вы штампуете мутантов-суперсолдат. Так что… да. Сорян.

Валек фыркает.

— Не я.

Я уставляюсь в экран, загипнотизированная этим абсурдом, поедая куда больше попкорна, чем следовало бы. Мила Молотова вышагивает по пыльному пейзажу после того, как выкосила половину людей Брика, её «пушки-руки» раскачиваются в такт каждому преувеличенному шагу. Это настолько нелепо, что я невольно фыркаю.

— Чего ты смеёшься? — спрашивает Виски, не отрывая взгляда от экрана.

— Ничего, — бормочу я, сдерживая улыбку. — Просто… неужели люди правда думали, что будущее будет вот таким?

— Похоже, тогда мы были оптимистами, — смеётся он. — Кажется более трешовым, чем я помнил. Но круто же, да?

И, как ни странно, я действительно увлечена. Фильм плох — откровенно плох, — но в его нелепости есть что-то утешающее. Он настолько чрезмерный, что на какое-то время я могу забыть о реальности нашего мира.

Может… я смогу к этому привыкнуть.

Я зарываюсь глубже под бок Виски, перекидывая руку через его мягкий живот и вдыхая его запах. От него пахнет порохом и пивом. А позади — холодный, дымный аромат Валека, словно иней на камне. Он так тих, что я начинаю сомневаться, не заснул ли он. Когда я оглядываюсь, чтобы проверить, понимаю — он вовсе не смотрит фильм.

Он смотрит на меня. А на губах — странный, призрачный намёк на улыбку.

Глава 17

ЧУМА

Рёв двигателя заглушает мысли, пока мы несёмся по горной дороге. Тэйн за рулём — костяшки пальцев побелели на руле. Призрак сутулится на заднем сиденье, его голубые глаза поблёскивают в зеркале заднего вида.

Я не могу выбросить из головы Айви — ту, как она стояла там. Такая маленькая. Такая яростная. Это отвлекает. А я не имею права отвлекаться. И всё же мысли снова и снова возвращаются к ней.

К её взгляду, когда мы уходили.

К обещанию поговорить, когда вернёмся.

Если вернёмся.

Машину резко дёргает — Тэйн вписывается в крутой поворот, выдёргивая меня обратно в реальность.

— Мы подходим к аванпосту, — рычит он. Его голос едва пробивается сквозь вой двигателя и всё ещё воющие сирены.

Я киваю и в последний раз проверяю снаряжение. Пальцы скользят по подсумкам, я безошибочно опознаю содержимое на ощупь. Шприцы. Бинты. Яды. Клинки. Инструменты моего ремесла — одинаково подходящие и для исцеления, и для вреда.

Аванпост вырастает впереди — приземистое укреплённое здание на краю обрыва. Мы тормозим с визгом, и масштаб происходящего становится очевиден. Внизу полыхает долина — оранжевые языки огня лижут небо. Пустая военная база Совета, когда-то символ их власти, недавно брошенная ради «лучшего вида», теперь превратилась в тлеющие руины.

— Блядь, — бурчит Тэйн, глуша двигатель. — Кто был настолько туп, чтобы ударить по пустому аванпосту?

Я выхожу из машины. Едкий запах дыма пробивается даже сквозь фильтры маски.

— Кто-то, кто посылает сообщение, — отвечаю я, голос глухой, искажённый. — Или расставляет ловушку.

Призрак появляется у меня за спиной, его массивная фигура отбрасывает тяжёлую тень в отблесках пламени. Из его груди вырывается низкое, глухое рычание, не требующее перевода. Он жаждет боя.

К нам присоединяется Тэйн. Белизна его черепной маски светится в огне, делая его похожим на настоящего призрака — не только по имени.

— Ловушка или нет — мы обязаны проверить. Это наша работа.

Я киваю, но в животе скручивается тревога. Что-то здесь не так. Слишком демонстративно. Слишком очевидно. У Совета хватает врагов, да. Но ни один из них не стал бы так открыто заявлять о себе.

Разве что если хочет, чтобы его нашли.

Мы двигаемся к аванпосту строем. Годы совместной работы сделали наши движения текучими и синхронными. Тэйн идёт первым, винтовка наготове. Я прикрываю левый фланг. Призрак — правый. Его огромные ладони сжимаются и разжимаются, готовые рвать и крушить.

Я не боюсь смерти.

Заражения — да. Смерти — нет.

Но сейчас мне не по себе. Непривычно. Почему? Потому что что-то может пойти не так? Потому что я могу больше никогда не увидеть Айви? Я был на десятках операций, где меня могли разобрать на части, и мне было плевать. Сейчас — нет.

Даже Призрак, который обычно влетает в любую ситуацию как звериный таран, совершенно не заботясь о собственной безопасности, заметно напряжён. Его поза жёсткая, взгляд мечется, а не уходит в пустоту. Он более собран. Более осторожен. И это тревожит меня сильнее всего.

Дверь аванпоста приоткрыта, медленно покачивается на горном ветру. Тэйн поднимает кулак, давая знак остановиться. Потом — молчаливый жест. Я киваю, понимая план без слов. Достаю из подсумка маленькое устройство — кастомный дрон размером с ладонь. Пара касаний по микрокомпьютеру на запястье — и он оживает, тихо жужжа.

Камера передаёт изображение прямо на наши дисплеи. Картинка вспыхивает. Аванпост пуст. Пугающе пуст. Никаких следов борьбы. Никакой крови. Никаких тел. Только пустые столы и брошенное оборудование.

— Чисто, — бормочу я, возвращая дрон. — Но это не значит, что безопасно.

Тишина аванпоста давит. Каждый инстинкт кричит, что это ловушка, но мы всё равно идём дальше. Наши шаги гулко отдаются от голых стен — каждый звук усиливается пустотой.

Я сканирую пространство на биологические следы — кровь, волосы, клетки кожи — но не нахожу ничего. Такое ощущение, будто это место вычистили до стерильности.

Слишком чисто.

Краем глаза улавливаю движение. Я резко разворачиваюсь, уже сжимая шприц — готовый вогнать мощный нейротоксин во всё, что осмелилось подкрасться к нам.

Но это всего лишь лист бумаги, подхваченный сквозняком из разбитого окна. Я опускаю руку, злясь на собственную дёрганость. Что со мной, блядь, не так?

В комм-связи трещит голос Тэйна:

— Чума, проверь медблок. Призрак — офис безопасности. Я беру командование.

Я киваю, хотя он меня не видит, и иду по коридору. Дверь медблока с тихим шипением отъезжает в сторону, открывая комнату — такую же безупречно пустую, как и весь аванпост.

Я перерываю шкафы и ящики, выискивая хоть что-то не на месте. Но всё разложено аккуратно, подписано, отсортировано. Это неправильно. Всё здесь неправильно.

Тишину разрезает тихий смешок. Я мгновенно разворачиваюсь, рука уже тянется к одному из клинков.

— Полегче, собрат-ворон. Так ты встречаешь старых друзей?

В дверях развалился Ворон — ухмылка играет на губах. Длинные светлые волосы убраны назад, голубые глаза искрятся озорством. Он выглядит как падший ангел, светящийся на фоне дымящихся руин аванпоста.

Я не опускаю оружие.

— Какого хуя ты здесь делаешь?

Он отталкивается от косяка и неторопливо заходит внутрь — так, будто это его территория.

— Ну-ну. Так разговаривают с человеком, который только что подкинул тебе золотой шанс?

Мои глаза сужаются за маской.

— Это ты устроил?

Ухмылка Ворона становится шире — почти как у Валека, хищная.

— Виновен по всем пунктам. Ты же не думал, что я просто заявлюсь к вам в крепость который под контролем правительства? — Он чуть склоняет голову. — У меня есть информация, которую вы искали.

Слышны тяжёлые шаги. В дверях появляется Призрак, его массивная фигура перекрывает тусклый свет. Из груди вырывается низкое рычание.

Самоуверенность Ворона на миг даёт трещину.

— А, — тянет он. — Молчаливый и сильный. Очаровательно.

Голос Тэйна врезается в напряжение:

— Начинай говорить, Ворон. Какая информация?

Глаза Ворона бегают между нами, улыбка не сходит с лица.

— Информация о вашей маленькой проблеме с омегами. О том, кто на самом деле дёргает за ниточки в этом грёбаном мире.

Я сильнее сжимаю кинжал.

— Где доказательства?

Ворон цокает языком, покачивая пальцем.

— Не так быстро. Это будет не так просто. Вам придётся добыть их самим.

Тэйн делает шаг вперёд. Его черепная маска кажется ещё белее в тусклом свете, отбрасывающем его самого в тень.

— Ты ожидаешь, что мы поверим тебе без каких-либо доказательств?

Ворон лениво пожимает плечами.

— Верите — не верите. Но можете ли вы позволить себе не проверить?

Я смотрю на Тэйна и вижу собственные сомнения в его напряжённой позе. Мы не можем доверять Ворону — но и выбора у нас нет. За спиной я чувствую, как Призрак смещается, рычание нарастает у него в груди.

— Ладно, — сдавленно говорит Тэйн. — Говори дальше.

Ухмылка Ворона возвращается, но до глаз не доходит.

— Я, кажется, ясно сказал: я даю вам возможность добыть всё самим.

— Что это, блядь, значит? — рычу я, делая шаг вперёд. Ворон не отступает, но я замечаю лёгкое дёрганье его руки — к спрятанному ножу или пистолету.

— Это значит, — тянет он, как ребёнку, — что я знаю, где вы можете найти одного из членов Совета, по уши увязшего в торговле. Типа, который продаст и родную кровь — или даже собственную омегу — лишь бы спасти свою шкуру.

— Кого? — жёстко спрашивает Тэйн.

— Монти Филч, — произносит Ворон, растягивая слова с самодовольной улыбкой.

Имя мне ни о чём не говорит, но взгляд Тэйна каменеет.

Ворон выглядит чересчур довольным собой — почти прихорашивается.

— Монти Филч — бета с… особыми вкусами. Он частенько заглядывает в бордель во Внешних Пределах. Такой, для тех, кого заводит доминирование со стороны женских альф. Его самый любимый фетиш — когда по нему ходят. Если, конечно, в этот момент он не смотрит, как альфы трахают его омегу.

Я не удерживаюсь и фыркаю.

— Бета из Совета с фетишами? Как оригинально.

Глаза Тэйна сужаются от отвращения.

— И ты знаешь, когда он будет там?

— Через три дня. За пятнадцать минут до полуночи. Монти Филч пунктуален до занудства, — отвечает Ворон. — Местечко называется «Альфа над Альфами». Тонко, знаю.

Тэйн скрещивает руки.

— Ага, слышал. Там полно наёмников и отбросов.

— Не говоря уже о том, что никто из нас, мягко говоря, не вписывается в местную публику, — сухо добавляю я.

— Не скажи, — задумчиво тянет Тэйн. — Ты у нас самый симпатичный Призрак.

Я стискиваю челюсть, раздражение колет кожу.

— Ты сейчас серьёзно?

Глаза Тэйна чуть морщатся за маской — он явно улыбается.

— В чём дело, Чума? Не думаешь, что тебе пойдёт платье?

— Я отравлю твою следующую еду, — рычу я, рука дёргается к одному из шприцов. Желание воткнуть в него что-нибудь особенно неприятное слишком велико.

Призрак издаёт низкое урчание — возможно, это смех. Предатель.

— Как бы ни развлекал этот образ, — встревает Ворон, — сомневаюсь, что даже внушительное обаяние Чумы смогло бы провернуть такой обман.

Я впиваюсь в него взглядом.

— Ты всё ещё здесь?

Он поднимает руки в показной сдаче.

— Просто делюсь экспертным мнением. Но я умею чувствовать, когда мне не рады. — Он пятится к двери, ухмылка ни на секунду не меркнет. — Удачи, мальчики. Она вам понадобится. И да… помните — я потребую оплату, когда придёт время.

И он исчезает, оставляя нас одних в стерильном медблоке.

— Ебучий ад, — бурчит Тэйн, проводя рукой по маске. — Это была не совсем та разведка, на которую мы рассчитывали.

Я фыркаю.

— Ты про ту информацию, которую он обещал? Про доказательства, которые, по его словам, у него есть? Да, это явно не дотягивает.

Призрак рычит, его огромные кулаки сжимаются и разжимаются. Мне не нужно понимать его жесты, чтобы знать: он мечтает догнать Ворона и выбить из него всё нужное прямо сейчас, своими кулаками.

— Хоть что-то, — говорит Тэйн, но уверенности в голосе нет. — Больше, чем было.

— Нам надо валить отсюда к чёртовой матери, — бурчу я, в последний раз окидывая комнату взглядом. — Это место меня напрягает.

Тэйн кивает, черепная маска качается в тусклом свете.

— Согласен. Выходим.

Мы возвращаемся по зловеще тихим коридорам. Наши шаги гулко отражаются от голых стен. Пустота аванпоста давит, словно физический груз. Меня не покидает ощущение, что за нами наблюдают, даже если я понимаю — это иррационально.

Когда мы выходим наружу, едкий запах дыма снова бьёт в нос, даже сквозь фильтры маски. Внизу по-прежнему полыхает долина, оранжевые языки огня заливают всё потусторонним светом. Наглядное напоминание, как быстро в этом ебанутом мире всё может пойти по пизде.

Мы забираемся в машину, Тэйн снова за рулём. Когда мы отъезжаем от аванпоста, я краем глаза улавливаю движение. Резко оборачиваюсь — но там ничего. Только тени и дым.

— Ты в порядке? — спрашивает Тэйн, глянув на меня в зеркало заднего вида.

Я киваю, не доверяя своему голосу. Сердце колотится, под маской на лбу выступает пот. Что со мной, блядь, происходит?

Мы несёмся по горной дороге, оставляя пылающую долину позади, и я чувствую, как напряжение начинает отпускать. Только сейчас я понимаю, насколько был сжат. Насколько близок к срыву.

Я откидываюсь на спинку сиденья, закрывая глаза за маской. Рёв двигателя и тихое шипение фильтров противогаза Призрака сзади — единственные звуки.

Почти… спокойно.

И тут меня накрывает, будто удар под дых.

Мы выжили.

Мы вошли в потенциальную ловушку, столкнулись с этим самодовольным ублюдком Вороном — и вышли целыми.

Облегчение накатывает внезапно и так сильно, что у меня кружится голова.

— Ты точно в порядке, Чума? — голос Тэйна врывается в мысли. — Дышишь так, будто марафон пробежал.

Я заставляю себя сделать медленный, глубокий вдох.

— Я в порядке, — рычу, наполняя голос максимально возможным раздражением. — Просто думаю, как мы вообще собираемся провернуть твой идиотский план.

Тэйн усмехается, звук приглушён маской.

— А что, не думаешь, что из тебя вышла бы убедительная женская альфа?

— Я тебя прикончу, — шиплю я, голос сочится ядом. — Медленно. Больно. С использованием чего-нибудь такого, что заставит тебя пожалеть, что ты вообще родился.

Призрак издаёт низкое урчание — возможно, снова смех. Он вообще когда-нибудь смеялся раньше? Новость. Я бросаю на него мрачный взгляд через плечо.

— Даже не поощряй.

Смех Тэйна заполняет салон, и мы снова погружаемся в относительно комфортную тишину, пока машина петляет по горной дороге. Но мысли не унимаются.

У меня никогда не было омеги, к которой можно было бы возвращаться. Кого-то, кому было бы не всё равно, если я не вернусь.

Это пугает.

И дальше будет только опаснее.

В голову лезет Виски. С чего бы ему переживать, вернусь я или нет? Не станет. Совершенно очевидно, что то, что произошло между нами, для него было разовой историей. Чёрт, он такой тупица, что, небось, вообще думает, будто это ему приснилось.

И, наверное, это нормально. В половине случаев я его ненавижу сильнее, чем мне он нравится.

Хотя… Уверен, Айви чувствует ко мне ровно то же самое.

Глава 18

АЙВИ

Мила Молотова в последний раз проходит по экрану, её оружейные руки раскачиваются при каждом шаге. Камера отъезжает — оказывается, она уходит прямо в закат, оставляя за собой полосу разрушений.

Вдруг экран делится надвое, и появляется лицо Брика. Он ухмыляется, ослепительно белые зубы сверкают.

— Ты выиграла этот раунд, Молотова, — рычит он, — но война ещё не окончена. И близко нет.

Мила разворачивается прямо к камере. С демонстративным клик-клик взводит обе оружейные руки.

— Давай, сладенький. В этих детках у меня хватит патронов до следующего тысячелетия.

Титры начинают ползти снизу вверх — и безо всякой причины Мила с Бриком принимаются сосаться, а из динамиков орёт самая ужасная синти-поп песня, которую я когда-либо слышала. Я едва улавливаю отдельные строки вроде «вкус свободы, стекающий по моему горлу» — что бы это вообще ни значило.

Я моргаю, пытаясь переварить весь этот абсурд.

— Это… это так заканчивается? — спрашиваю я, отрывая голову от груди Виски и недоверчиво глядя на него.

Виски разражается громким смехом, от которого меня слегка трясёт.

— Ага! Оставили простор для «Bros, Hos, and Foes 4: The Reckoning of the Reckoning.».

— Ты шутишь.

— Неа. Но его не существует. На следующий день после выхода этого фильма мир закончился. — Он сжимает мои плечи. — Но ничего. Думаю, у него всё равно счастливый финал, даже если мы так и не узнаем, отомстила ли Мила своим кибер-ковбой-ниндзя.

— Понятия не имею, как я теперь усну, — поддразниваю я, позволяя себе ещё глубже устроиться в его тепле.

Это… приятно.

Комфортно — так, как я никогда не ожидала почувствовать рядом с альфой. Ритмичное вздымание его широкой груди, контрастирующее с мягкостью живота, убаюкивает, создавая ощущение безопасности, в которое мне вообще-то не стоит погружаться. Хотя, если честно, его будто в лаборатории создавали максимально пригодным для обнимашек.

— Ну и как тебе, Валек? — бросает Виски через плечо, его голос гулко разносится по тихой комнате. — Так же круто, как ты помнил?

Тишина.

Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть альфу позади нас. Он всё ещё там — тёмная, внушительная фигура на краю нашего «гнезда». Но по уровню жизненных признаков он скорее статуя.

— Да ладно, — подначивает Виски. — Не говори, что ты уснул.

Ещё тишина.

И наконец — тихое бормотание:

— Было… сносно.

Я не могу сдержать фырканья.

— Высшая степень похвалы.

Смех Виски проходит сквозь меня вибрацией, но при этом я ловлю себя на беспокойстве из-за Валека. Он правда мог серьёзно пострадать раньше? Обычно он — неуёмная стихия, сплошное насилие и хаос.

А сейчас он просто… тихий. Отстранённый. И это по-своему пугает.

— Я же говорил, что фильм охуенный, — говорит Виски. — Нет ничего лучше старого доброго боевика, чтобы выбить всё из головы.

И он прав. Пару часов я думала только о взрывах, идиотских однострочниках и человекообразной медвежьей печке, прижимающей меня к себе в гнезде из пледов и подушек.

Я потягиваюсь, осознавая, насколько затекла от долгого сидения в одной позе. Мышцы протестуют — я не привыкла к такому уровню расслабленности. Когда я шевелюсь, до меня доносится запах Валека. Он всё ещё здесь — холодный, дымный, но уже слабее.

Я поворачиваюсь, заглядывая за край гнезда.

Валека нет. И я даже не заметила, когда он ушёл.

— Когда он ушёл? — хмурюсь я.

Виски пожимает плечами.

— Не знаю. Ты же знаешь, какой он.

— Наверное, — бормочу я.

Но на самом деле — нет. Я вообще их не знаю.

И в этом вся дикость ситуации. Несмотря на то, как отчаянно я сопротивлялась привязанности к этим альфам, как старалась закалить себя против их странного, необъяснимого уюта, чтобы не было больно, когда я уйду… я начинаю чувствовать, что они — моя стая. И при этом я не знаю о них почти ничего — кроме обрывков, которые случайно удалось собрать по пути.

Я запрокидываю голову, чтобы взглянуть на него.

— А у тебя какая история?

Он смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови.

— В смысле?

Я перекатываюсь, и моё куда более маленькое тело без труда устраивается на широкой груди Виски. Его мягкий живот служит подушкой, когда я укладываюсь поудобнее, упираясь предплечьями в твёрдую поверхность его груди. Подпираю подбородок рукой и смотрю прямо в его тёплые, медово-карие глаза. Моё тело поднимается и опускается вместе с его глубокими вдохами, подчёркивая разницу в размерах между нами. Я чувствую себя куклой.

— Я имею в виду… я ничего о тебе не знаю. Да и вообще ни о ком из вас, если честно, — говорю я, изучая линии и углы его лица. Контраст между грубыми чертами и мягкостью в его взгляде завораживает. — А я хочу знать.

По его лицу скользит удивление — брови слегка приподнимаются.

— Хм. Если честно, мы и сами друг о друге знаем немного.

Он чешет подбородок, щетина мягко шуршит под короткими ногтями. От этого движения я чуть смещаюсь, и меня снова накрывает осознание, как легко он мог бы отшвырнуть меня — даже случайно. Но вместо этого одна из его огромных ладоней ложится мне на поясницу, удерживая и поддерживая.

— Да и рассказывать особо нечего, — продолжает он. — Обычный солдат из-за моря.

Я провожу кончиком пальца по звёздчатому шраму на его груди.

— Всё равно расскажи, — настаиваю я, любопытство берёт верх. — Откуда ты?

Свободная рука Виски поднимается и начинает играть с прядью моих волос, аккуратно накручивая её на толстые пальцы.

— Колумбия, — говорит он после паузы. — Ну… то, что от неё осталось.

Я наклоняю голову.

— Никогда не слышала.

Он смеётся, и звук проходит через меня целиком.

— Не удивлён. Сейчас это бардак — куча враждующих городов-государств. Страной это уже не назовёшь. У каждого своё мнение, как её «исправить», но нихрена не выходит.

Я хмурюсь, пытаясь представить.

— Значит, ты ушёл из-за войны?

Виски коротко ржёт.

— Неа. Война — это всё, что я знал. А ушёл, потому что облажался. — Он ухмыляется, в глазах мелькает озорство. — Хочешь узнать, как я получил своё имя?

Я киваю.

— Я был зелёным рекрутом, едва достаточно взрослым, чтобы держать пушку. Вообще-то соврал про возраст, чтобы взяли. Мы были под обстрелом в порту, где я служил, и у меня заклинило оружие. И тут мне в голову пришла «гениальная» идея — сделать коктейль Молотова из бутылки виски. — Он усмехается. — Оказалось, я херово бросаю. Промахнулся на милю и поджёг наши же казармы.

Мои глаза округляются.

— И что ты сделал?

— То, что сделал бы любой уважающий себя солдат, — подмигивает он. — Дал дёру как чёрт. Решил, что в Колумбии подумают, будто я сделал это специально — саботаж и всё такое. Командир меня и так терпеть не мог. Так что я тайком пробрался на грузовое судно и свалил в Райнмих, добровольцем в большую войну, что шла здесь. Я умел только драться, так что… почему бы не применить это умение где-нибудь ещё?

— И так ты стал одним из Отряда Призрачных Альф? — спрашиваю я, складывая картину.

Он кивает.

— Типа того. Наверное, увидели во мне потенциал. Или просто нужен был кто-то, кто умеет взрывать всё к чертям и задавать вопросы потом.

Я фыркаю.

— Звучит как полезный набор навыков.

Смех Виски снова прокатывается по мне, и я не могу не улыбнуться. В его добродушии есть что-то заразительное — даже несмотря на всё дерьмо в его прошлом. Мне хочется знать больше. Не только о нём — обо всех них.

— А как тебя зовут на самом деле? — спрашиваю я, продолжая лениво выводить узоры на его груди.

— Виски, — отвечает он с ухмылкой. — Тот, прежний я, давно умер.

— Понимаю, — тихо говорю я. — А остальные?

Он мягко целует меня в лоб, щетина царапает кожу.

— Почему бы тебе не спросить их самой? Готов поспорить, им бы понравилось рассказать тебе свои истории — даже если о них трудно говорить. Может, так тебе будет проще их понять.

— Может быть, — бормочу я, не обещая ничего.

В голову закрадывается озорная мысль, и прежде чем я успеваю её остановить, слова вырываются сами:

— А у тебя правда что-то было с Чумой?

Глаза Виски распахиваются, и, клянусь, я вижу, как румянец поднимается по его шее. Он прочищает горло и вдруг начинает смотреть куда угодно, только не на меня.

— Э-э… ну… это… сложно.

Я приподнимаю бровь, заинтригованная его реакцией.

— Насколько сложно?

Он вздыхает, проводя рукой по волосам. Несколько прядей падают обратно на его медовые глаза, когда он отводит взгляд.

— Не знаю, хочу ли я вдаваться в подробности, — признаётся он с неловкой улыбкой. — Но это было… один раз.

Я не могу ничего поделать с жаром, который разливается по телу, когда воображение подсовывает картинки: перчатки Чумы на широкой груди Виски, их губы, сталкивающиеся друг с другом…

— Расскажи ещё, — шепчу я, мои пальцы скользят по ткани его рубашки, с каждым движением опускаясь ниже.

Виски ёрзает подо мной, дыхание сбивается, когда моя ладонь ныряет под его тактический ремень.

— Не уверен, что это хорошая идея, — бормочет он.

Но я чувствую, как он твердеет под моей рукой.

Он прав.

Это плохая идея.

Всё это — плохая идея.

Последнее, что мне сейчас нужно, — это захлёбываться этими странными привязанностями к альфам и тем, что всё это для меня значит. Но моя рука не останавливается. Пальцы обрисовывают твёрдую линию его члена сквозь ткань штанов, и жар сгущается между бёдер.

Я хочу этого.

Я хочу его.

И это не имеет ничего общего с течкой, биологией или всей этой ебаной чепухой. Я просто хочу чувствовать себя хорошо. Хочу ещё немного забыть обо всём остальном.

И я хочу узнать, что именно было между ним и Чумой.

— Уверен? — мурлычу я, прижимая ладонь к нему плотнее. — Потому что по ощущениям ты очень даже заинтересован.

Виски стонет, его бёдра едва заметно подаются навстречу моей руке.

— Блядь, Айви… ты меня убиваешь.

Я ухмыляюсь, наслаждаясь властью, которая у меня есть в этот момент. Это опьяняет — знать, что я могу превратить эту гору мяса и мышц в дрожащую развалину одним лишь прикосновением.

Я смотрю на него из-под ресниц, прикусывая губу.

— А если я сделаю так, что оно того стоит?

Его глаза распахиваются, зрачки расширяются, когда он улавливает мой запах.

— Ты… ты сейчас возбуждена?

Я киваю, чувствуя, как жар заливает щёки.

— Я даже не знала, что альфы могут делать такое друг с другом до сегодняшнего дня, — признаюсь я. — И это… чертовски заводит. Особенно ты и Чума.

Виски тяжело сглатывает, кадык дёргается.

— Э-э… почему?

Щёки вспыхивают ещё сильнее, пока я подбираю слова.

— Просто… вы такие разные. Чума — застёгнутый на все пуговицы, понимаешь? Всегда контролирует себя, всегда собран. А ты… — я неопределённо машу рукой. — Ну, совсем нет.

Виски нервно усмехается.

— Ага. Наверное, мы и правда полные противоположности.

— И он такой худой, а ты такой… большой, — продолжаю я, понижая голос до шёпота, пока моя рука скользит ниже, лаская основание его просто невозможного по размерам члена. Это всё, до чего я могу дотянуться в этом тесном положении — он и так уже каменно твёрдый.

Дыхание Виски сбивается.

— Айви, я...

— Я хочу знать, что было, — настаиваю я с лёгкой улыбкой, второй рукой возясь с его ремнём. — Просвети меня.

Он стонет, когда я освобождаю его член, и толстый ствол тут же выпрямляется между нами. Я обхватываю его ладонью, поражаясь тому, что пальцы едва сходятся.

— Это было в медблоке, — начинает Виски, голос напряжённый. — После того как Призрак раздолбал мне плечо.

Моя рука скользит вверх и вниз по его толстому стволу, подбадривая его, чувствуя, как член пульсирует и дёргается в ладони. Его дыхание рваное, прерывистое, он подаётся в мою руку, и я не могу не отмечать контраст — моя ладонь не в состоянии полностью обхватить его толщину, моё тело теряется на фоне его массивности.

— Продолжай, — шепчу я низко и хрипло. — Что было дальше?

Виски стонет, бёдра дёргаются сами собой.

— Чума, он… блядь, Айви, нам обязательно это делать?

Я замедляю движения, дразня его.

— Хочешь, чтобы я остановилась?

— Нет! — выпаливает он, потом спохватывается. — То есть… чёрт.

Я ухмыляюсь и ускоряюсь снова.

— Тогда говори.

Он выдыхает дрожащий вдох.

— Ладно, ладно. Чума предложил помочь… сказал, что с таким плечом я даже подрочить нормально не смогу…

— И ты согласился? — спрашиваю я, искренне заинтересованная.

Виски кивает, глаза зажмурены.

— Да. Я… мы оба были на взводе. Твой запах был повсюду, сводил нас с ума.

По мне пробегает дрожь от его слов. Я и не подозревала, насколько сильно влияю на них.

— И что он сделал?

— Н-ну… ты тогда не хотела иметь с нами ничего общего…

— И? — подгоняю я.

— Он, э-э… — Виски снова сглатывает. — Он взял нас обоих в руку. Вместе.

— Оба члена? — уточняю я, склоняя голову. — Объясни.

Он снова стонет, запрокидывая голову на край подушки кресла.

— Блядь… — хрипит он, снова подаваясь вперёд. — Он сжал нас обоих. Наши члены были прижаты друг к другу, и он просто… водил рукой. Как ты сейчас, только… чёрт…

Моё воображение взрывается картинкой, жар густо собирается внизу живота. Я наклоняюсь, высовываю язык и пробую предэякулят, выступивший на головке Виски. Он дёргается подо мной, из горла вырывается задушенный звук.

— Продолжай, — шепчу я, касаясь губами его чувствительной плоти. — Я хочу больше подробностей.

Его член дёргается на моём языке, пока я обвожу толстую вену по нижней стороне.

— Блядь, Айви, — задыхается он. — Что ты хочешь ещё знать?

— Всё, — выдыхаю я. — Как это ощущалось? Что делал Чума?

Огромные ладони Виски впиваются в пледы под нами, костяшки белеют.

— Это было… жёстко, — выдавливает он. — Рука Чумы едва умещалась вокруг нас обоих. Но у него длинные пальцы…

— Ммм, — мурлычу я, принимая его в рот и мягко посасывая.

Толстые пальцы Виски путаются в моих волосах — не толкая, просто удерживая, будто ему нужен якорь. Голос выходит сорванным, рваным:

— Чума, он… блядь… начал медленно… дразнил. Ты же знаешь, какой он… тот ещё мудак…

Я отрываюсь с влажным чмок — он рычит от разочарования.

— Да неужели? — шепчу я.

— Только не ты тоже, — стонет он.

Я провожу кончиками пальцев по нижней стороне его члена.

— Скажи, как это ощущалось.

Он кивает, зажмурившись.

— Ладно… ладно. Это было… по-другому. Хорошо по-другому.

Я наклоняюсь и облизываю его сосок прямо через ткань рубашки. Он дёргается подо мной, из горла вырывается задушенный звук. Я ухмыляюсь и делаю это снова.

— Говори дальше, — подталкиваю я, подтягивая его рубашку вверх, чтобы получить лучший доступ, продолжая работать рукой по его стволу.

Он стаскивает её через голову и швыряет в сторону — и тут же вскрикивает от неожиданности, когда я впиваюсь зубами ему в бок.

— Какого хуя, Айви!

Я откидываюсь, разглядывая красный след, уже проступающий на загорелой коже.

— Прости, — мурлычу я. — Немного увлеклась. Немного… одичала.

— Д-да, я, блядь, уже понял, — отвечает он настороженно, всё ещё тяжело дыша.

Я веду губами вниз по груди Виски, наслаждаясь вкусом его кожи. Зубы скользят по ней, и каждый раз, когда я слегка прикусываю, у него вырывается резкий вдох. Я улыбаюсь, уткнувшись в него, пьяная от власти над этим огромным альфой.

— Говори дальше, — шепчу я, моё дыхание обжигает кожу. — Расскажи ещё про руки Чумы.

Виски стонет, его массивное тело дрожит подо мной.

— Блядь, Айви… его руки… они грубые. В мозолях. Но при этом мягкие. Такие, будто он может сломать тебя или разрезать на части, если захочет — но не хочет.

Я тихо мычу, продолжая лизать, пробовать, покусывать. Его мышцы вздрагивают под моими прикосновениями, и я наслаждаюсь тем, как тело реагирует на меня.

— А потом? — настаиваю я, прикусывая сильнее внизу живота — там, где его сильное тело самое мягкое. Этот контраст завораживает.

Дыхание Виски становится прерывистым, рваным.

— Он… он начал двигать рукой быстрее. Проворачивал запястье наверху. Это было… блядь, это было слишком.

Я вознаграждаю его откровенность, снова принимая его в рот, обводя языком толстую головку. Мне приходится упираться в его мощные бёдра, чтобы не подавиться, когда он подаётся вперёд. Даже так мне едва удаётся вместить в рот хотя бы половину.

Свободная рука скользит под пояс моих штанов и между собственных ног — туда, где уже отчаянно ноет. Я стону вокруг члена Виски, когда пальцы находят клитор — набухший, чувствительный, залитый влагой. Его член ударяется о заднюю стенку моего горла, и я борюсь с рвотным рефлексом. Виски издаёт сдавленный стон, кулаки снова вжимаются в пледы, а затем его руки возвращаются к моей голове, вцепляясь в волосы.

Я двигаю головой, беря его глубже с каждым движением. Челюсть ноет от растяжения, но мне плевать. Я думаю только о тяжести его члена на языке, солёно-мускусном вкусе кожи, о том, как толстый ствол пульсирует у моих губ.

Пальцы яростно работают по клитору в такт моему рту. Жар скручивается внизу живота, нарастает с каждым движением. Я стону вокруг него, вибрация заставляет его дёргаться и стонать.

— Блядь, Айви, — задыхается Виски. — Твой рот… он охуенно хорош…

Я отвечаю глухим мычанием и беру его ещё глубже. Его живот напрягается у меня на лбу, когда я сглатываю вокруг него, нос задевает жёсткие волосы у основания. Я остро осознаю, насколько я мала по сравнению с ним — как его мускулистые бёдра обрамляют мои плечи, как одна его рука могла бы обхватить всю мою талию.

Эта разница в размерах должна бы пугать.

Вместо этого она заводит меня.

Я отрываюсь, задыхаясь, тонкая нить слюны тянется от моих губ к его члену.

— Расскажи ещё, — требую я хрипло. — Что Чума сделал потом?

Грудь Виски ходит ходуном — он с трудом подбирает слова.

— Он… блядь, Айви, я даже не знаю… он просто дрочил нам, выкручивал кисть и… и был той ещё грёбаной угрожающей мразью, а я… чёрт…

Я награждаю его, снова беря глубоко — втягиваю щёки и сосу жёстко, без пощады. Пальцы ускоряются на моём клиторе, удовольствие нарастает с каждым движением. Я уже почти там — так близко, — но мне нужно услышать ещё.

— А потом? — спрашиваю я, отрываясь лишь на секунду, чтобы сказать это, и тут же снова опускаясь вниз.

Бёдра Виски дёргаются, его головка с силой упирается в заднюю стенку моего горла. Я слегка давлюсь, но не отступаю.

— Я кончил, — выдыхает он хрипло. — Я кончил ему в руку. Мы… мы оба. Одновременно.

От его слов по мне бьёт разряд жара. Образ Виски и Чумы, трущихся друг о друга, борющихся за доминирование, пока делают нечто настолько нехарактерное для альф, вспыхивает в голове. Я стону вокруг члена Виски, пальцы ещё быстрее работают по набухшему бугорку.

— Блядь, Айви, — стонет он. — Я сейчас…

Я отстраняюсь в самый последний момент, прежде чем он кончает, и на моём лице расползается хищная улыбка, когда я вижу, как он корчится, полностью в моей власти. Его широкая грудь тяжело вздымается, кожа блестит от пота в тусклом свете.

Он рычит от чистого, животного разочарования — выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание, сорвётся в ярость или и то и другое сразу.

— Какого хуя… почему ты остановилась?

— А если… — начинаю я, снова проводя пальцами по толстой вене на нижней стороне его подрагивающего члена, — ты устроишь для меня маленькое шоу? С Чумой?

Глаза Виски распахиваются, дыхание сбивается.

— Ч-что? — заикается он, лицо заливает ещё более густой румянец. — Я не… я имею в виду, это не…

Я приподнимаю бровь, моя рука замирает на его члене.

— Нет? Ну, значит, на этом и закончим.

— Нет! — выпаливает он, тут же осекаясь. — То есть… блядь, Айви, ты не можешь вот так меня оставить…

Я пожимаю плечами, начиная отстраняться.

— Могу.

Виски стонет, откидывая голову на подушку.

— Блядь. Ладно, ладно. Хорошо. Я… я поговорю с Чумой. Но ничего не обещаю. Я даже не уверен, что он вообще захочет.

По мне проходит дрожь возбуждения — я не ожидала, что он сдастся так быстро.

— Хороший мальчик, — мурлычу я и наклоняюсь, награждая его долгим, медленным облизыванием от основания до самой головки.

Бёдра Виски дёргаются так сильно, что его твёрдый член шлёпает меня по лицу, а из горла у него вырывается сдавленный стон. Я кидаюсь на него, как зверь, и ловлю его ртом — зубами, — заставляя Виски рявкнуть от боли, прежде чем он понимает, что я осторожна. Его руки тут же взмывают к моей голове, пальцы запутываются в волосах, будто это может остановить меня от слишком сильного укуса.

— А-Айви, пожалуйста, осторожнее, блядь...

Я поворачиваю голову и втягиваю его член обратно в рот так глубоко, как только могу. Втягиваю щёки, сосу сильно, и он срывается на поток ругательств, от которых покраснел бы любой моряк.

И вдруг его хватка в моих волосах усиливается — и меня поднимают, переворачивают. Из моего горла вырывается приглушённый вскрик, когда он без усилий переворачивает моё тело, укладывая меня вверх ногами на себя: его тёплое дыхание на моей киске, а бёдра оседлали его голову. В таком положении кровь приливает к голове, мир слегка плывёт. Уже одурманенная, я упираюсь ладонями в его бёдра.

Я пытаюсь спросить, что он делает, но с его членом во рту могу издать лишь удивлённый всхлип, когда его язык проводит по моей щели. Бёдра дёргаются сами собой, я начинаю соскальзывать вперёд, но его руки сжимают мои бёдра, удерживая на месте, пока он ныряет глубже, его язык исследует мои скользкие складки, а широкое тело с лёгкостью удерживает мой вес.

Он настолько выше и массивнее меня, что в этом положении удерживать его член во рту почти невозможно — мне приходится бороться, чтобы он не выскользнул. Но когда его узел начинает набухать у меня во рту, растягивая челюсть до предела, отстраниться или становится невозможно — даже если бы я захотела.

А я не хочу.

Дикая, первобытная часть моего сознания наслаждается этой полнотой, тем, как его толстый ствол и узел пульсируют о мой язык и нёбо.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы доставлять ему удовольствие, но это почти невозможно, когда его язык творит магию у меня между ног. Глаза закатываются, бёдра сами начинают тереться о его лицо. В ответ он жёстко втягивает мой клитор, и по позвоночнику пробегает электрический разряд.

Из меня вырывается приглушённый крик — вибрация расходится вокруг его члена. Виски рычит и мурлычет одновременно, звук отдаётся в его груди и проходит прямо в меня. Эти двойные ощущения — его рот на моей киске и его член у меня во рту — слишком сильные.

Я тону в чистом, абсолютном экстазе.

Его язык быстро порхает по моему клитору, и я вижу звёзды. Спина выгибается, зад поднимается выше. Виски пользуется новым углом — его язык погружается глубже. Одна его рука покидает моё бедро, и я чувствую, как толстый палец скользит между складок, собирая влагу… чтобы размазать её вокруг моей задницы.

Я отчаянно всхлипываю вокруг его члена, и тело инстинктивно сжимается, когда он проникает в меня. Я даже не могу спросить, что он делает, не могу попросить быть осторожнее. Всё, что мне остаётся — задыхаться и стонать вокруг его члена, язык прижат узлом, не дающим вырваться.

— Ш-ш-ш, расслабься, дикая кошка, — шепчет он у моей киски, прежде чем снова сосредоточиться на моём клиторе горячим языком.

Я стараюсь подчиниться, сосредотачиваясь на дыхании — медленно, через нос, заставляя мышцы расслабиться.

Свободная рука Виски разминает мою ягодицу, его ладонь такая большая, что закрывает почти половину моей задницы. Это помогает. И помогает то, как его большой палец отводит щёку в сторону, облегчая ему вход, удерживая меня в реальности, пока я привыкаю к ощущению его толстого пальца, который медленно сгибается и проталкивается внутрь.

Я стону и беспомощно мурлычу вокруг его члена, когда он двигается глубже. Растяжение жжёт — больно и одновременно странно приятно. Мои бёдра снова дёргаются сами по себе, я трусь о его лицо, жадно и отчаянно ища больше трения по клитору, пока корчусь и извиваюсь на нём, дыхание сбивается до коротких, рваных вдохов, и у меня начинает кружиться голова. Не помогает и то, что дышать я могу только носом. Он хрипло стонет, когда мои ногти впиваются в его влажную от пота кожу, и я смутно осознаю, что, возможно, причиняю ему боль — но остановиться всё равно не могу.

Он, кажется, вовсе не возражает. Наоборот — моя отчаянная жадность только подстёгивает его. Его язык и палец становятся настойчивее, движения — быстрее вокруг моего клитора, и я ощущаю, как меня накрывает волна ощущений, от которых невозможно спрятаться. Невозможно спрятаться от этого альфы.

К первому пальце в моей заднице присоединяется второй, наполняя меня еще больше. Жжение усиливается, и я не сдерживаюсь — жалобный звук сам срывается с губ, в уголках глаз выступают слёзы. Но Виски не отступает ни на мгновение. Он продолжает движения, уверенно и методично, доводя меня до предела, пока каждое движение, каждое ощущение тянет меня всё глубже, раскрывая, лишая опоры и оставляя без шанса на передышку.

Я не могу дышать полноценно. Не могу думать. Весь мир сужается до ощущений, до дикого ритма внутри меня. Моё тело дёргается само по себе, беспорядочно, жадно, я сильнее прижимаюсь к его лицу, теряя контроль, гонясь за разрядкой. Каждое его движение, каждое касание царапает нервы до искр, доводя меня до предела. Я уже на краю — балансирую над пропастью, зависшая в этом мгновении.

Ещё чуть-чуть… совсем немного…

Его пальцы сгибаются внутри меня — и перед глазами снова вспыхивают звёзды. Он прижимается губами так тесно, что у меня перехватывает дыхание, его движения становятся быстрее, настойчивее, не давая ни секунды на осознание происходящего.

И вдруг я падаю.

Волны накрывают одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Моё тело содрогается, мышцы судорожно сжимаются, а удовольствие разливается по нервам так, будто в кровь впрыснули чистый огонь.

Но он не останавливается.

Если уж на то пошло — он только усиливает натиск. Движения становятся быстрее, настойчивее, беспощаднее. Разрядка снова поднимается — выше, острее, невыносимее. Я смутно осознаю, что издаю звуки, которых никогда раньше не слышала от себя. Хриплые, отчаянные, звериные — и в них я едва узнаю собственный голос.

Мои ногти прочерчивают его бока, оставляя за собой жгучие красные следы. Он рычит, и эта вибрация ударяет по мне волной, разносится по телу так остро, что я теряюсь в ощущениях. Это слишком много. И одновременно — катастрофически мало. Мне нужно ещё. Нужно, чтобы он остановился. Нужно, чтобы он никогда не останавливался.

Новая волна оргазма накрывает меня — сильнее, яростнее прежней. Взгляд меркнет, всё вокруг растворяется в белом свете, тело выгибается, моя задница прижата к его груди. Его узел расширяется у меня во рту, и я успеваю немного оттянуть голову назад, прежде чем его узел разбухнет внутри меня.

Его рука крепко держит меня за бедра, не давая исчезнуть, пока я бьюсь и дрожу, захлёбываясь ощущениями. Он не даёт передышки — наоборот, ведёт меня сквозь остаточные волны своими ловкими пальцами, всё дальше, всё выше, пока я не начинаю рыдать, раздавленная, ошеломлённая этим напором.

— Вот так, дикая кошка, — мурлычет он у моей кожи. — Отпускай. Я с тобой.

Его слова словно что-то разблокируют внутри меня. Я сдаюсь — полностью, без остатка, позволяя этому поглотить меня целиком. Волна накрывает за волной, чувства захлёстывают, сливаются, накладываются друг на друга, пока я перестаю считать. Время распадается, теряет форму, а Виски ведёт моё тело, как инструмент, извлекая из меня звуки и ощущения, о существовании которых я даже не подозревала.

Он рычит — хрипло, низко, на пределе. Мгновение — и всё выходит из-под контроля. Я могу лишь держаться, подчиняясь, не имея ни шанса отступить, ни желания это делать. Если бы я попыталась — меня бы просто затопило.

Я не знаю, сколько это длилось. Минуты? Часы? Вечность? Я знаю только одно: когда всё наконец заканчивается, я обессиленно оседаю на Виски — дрожащая, пустая, без костей в теле. Он отпускает меня, и внутри остаётся странное ощущение пустоты, будто тело всё ещё пытается догнать то, что только что пережило.

Долгое время в комнате слышно лишь наше рваное дыхание.

Потом он осторожно двигается, его узел начал опадать. Виски медленно опустил свои бедра обратно из-за чего его член выскользнул у меня изо рта. Я стону, наконец делая первый полноценный, дрожащий вдох за, кажется, бесконечно долгое время. В его руках я совершенно размякла — тело не держит форму, руки и ноги вялые, послушно расползаются по его груди, пока он осторожно поворачивает меня, устраивая так, чтобы я оказалась лицом к нему.

— Ты в порядке? — спрашивает он хрипло, с тревогой в голосе и глухим, низким урчанием, от которого меня снова накрывает волной тепла.

Я моргаю, глядя на него, всё ещё потерянная, оглушённая. Пытаюсь ответить, но из горла вырывается лишь сорванный, сиплый звук. Оно саднит, будто я кричала часами. Возможно, так и было. Поэтому я просто киваю.

Виски ухмыляется, в уголках глаз появляются морщинки.

— Какая же ты умница.

Я едва улыбаюсь в ответ, прижимаясь к его руке, и это тихое одобрение разливается по мне чем-то тёплым и успокаивающим. Меня должно бы это раздражать — альфа, называющий меня «умницей», будто я чей-то питомец. Но сейчас… сейчас мне всё равно.

— Вы закончили?

Голос Валека звучит резко и неожиданно.

Виски вздрагивает подо мной, его мышцы напрягаются.

— Ёб твою мать, Валек! — рявкает он, инстинктивно сжимая меня крепче. — Ты сколько тут стоишь?

Я тяну шею, пытаясь разглядеть второго альфу. Валек стоит в дверном проёме, неподвижный, как статуя. Его лицо — непроницаемая маска. Холодные, расчётливые глаза скользят от меня к Виски и обратно.

— Достаточно долго, — ровно говорит он. — Подумал, вам не помешает выпить.

Виски заливается красным.

— Ёбаный извращенец, — бурчит он себе под нос.

— Я не могу пить, — хриплю я. Голос срывается, еле слышный.

— Эй, дикая кошка, — мягко говорит Виски, опуская на меня взгляд и заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Ты теперь можешь делать всё, что захочешь. Помнишь?

Губы Валека дёргаются — почти улыбка, но до глаз она не доходит.

— Да. И я крайне сомневаюсь, что сейчас стоит беспокоиться о каких-то там законах об алкоголе для омег.

Я моргаю, всё ещё заторможенная, и удивлённо смотрю на него.

— Ты… ты правда позволишь?

— Конечно, — отвечает Виски, чуть двигаясь подо мной.

Я пытаюсь сесть, но тело меня не слушается. Я беспомощно плюхаюсь обратно на его грудь, раздражённо простонав.

— Я тебя держу, — шепчет Виски.

Одним плавным движением он подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу.

От резкой смены положения у меня кружится голова. Я цепляюсь за его шею и утыкаюсь лицом в плечо, пряча смущение от того, что меня несут вот так.

Виски относит меня к барной стойке, Валек идёт следом. Холодный воздух касается разгорячённой кожи, и я невольно вздрагиваю. Виски аккуратно усаживает меня на высокий барный стул, его руки задерживаются на моей талии, помогая удержаться, а потом он накидывает мне на плечи куртку.

Его куртку. Я узнаю запах сразу.

Я зеваю и кутаюсь в неё, сонно прижимая ткань к себе. После тепла Виски в комнате кажется прохладно.

Валек заходит за бар, ловко достаёт бутылки и бокалы.

— Что будешь пить? — спрашивает он, и акцент у него звучит сильнее обычного.

— Виски. Очевидно, — ухмыляется Виски.

Валек закатывает глаза, щедро наливает янтарную жидкость в стакан и пододвигает его Виски. Потом поворачивается ко мне.

— А для маленькой омеги? — спрашивает он тихо, почти бархатно.

Я сглатываю, внезапно чувствуя себя неловко под его взглядом.

— Я… я не знаю, — признаюсь я. — Я никогда раньше не пила алкоголь.

— Никогда? — он приподнимает бровь. — Ну, так не пойдёт, верно?

Он берёт бутылку с прозрачной жидкостью и наливает немного в бокал.

— Водка, — поясняет он.

— Эй, бро, это крепкая хрень, — предупреждает Виски.

— Она справится, — отвечает Валек, глядя прямо на меня. — Ведь так?

Я колеблюсь, с подозрением глядя на прозрачную жидкость. И начинаю медленно брать бокал в руку. Стекло холодное, по нему скатываются капли конденсата. Я подношу его к губам и вдыхаю резкий, чистый запах.

— Давай, — подбадривает Виски, его тёплая ладонь ложится мне на поясницу. — Всё нормально. Только… ну, сделай глоток.

Я делаю маленький глоток и сразу же морщусь. Жидкость обжигает горло, оставляя за собой огненную дорожку. Я закашливаюсь, на глаза наворачиваются слёзы.

— Это… — выдыхаю я. — Это отвратительно!

Валек тихо смеётся — низко, темно, и от этого смеха у меня по спине пробегает дрожь.

— Первый глоток всегда такой, — говорит он. — Попробуй ещё раз.

Против здравого смысла я делаю второй. Теперь я была готова к жжению. И оно… уже не кажется таким ужасным. Наоборот — тепло медленно расползается по груди, оседая где-то внизу живота.

— Ну как? — спрашивает Виски, внимательно наблюдая.

Я облизываю губы и с удивлением понимаю, что улыбаюсь.

— Вообще-то… неплохо.

Валек кивает, явно довольный.

— Вот видишь. Я же говорил.

Он наливает себе и поднимает бокал.

— За новые ощущения, — произносит он, не отводя от меня взгляда.

Мы с Виски поднимаем бокалы, отвечая на тост. Стекло звенит — резко и чисто в тишине комнаты.

Делая ещё один глоток, я замечаю, как Виски и Валек снова скатываются в своё привычное препирательство. И это… почти успокаивает. Знакомый ритм, знакомые уколы.

Я слишком сонная и разбитая после всего произошедшего, чтобы вслушиваться, но замечаю одно — они снова поддевают друг друга, несмотря на все попытки Тэйна это остановить.

И странным образом это кажется… нормальным.

Водка прокладывает огненную дорожку по моему горлу, согревая изнутри. Я делаю ещё глоток, смакуя непривычное ощущение. Мир вокруг словно теряет чёткость, края размываются.

Голоса Виски и Валека растворяются в отдалённом гуле, как будто я проваливаюсь в мягкий туман. Их слова сливаются в ровный поток оскорблений и подколок, накрывающий меня, как белый шум. Я опираюсь на стойку, подпирая голову ладонью, и чувствую, как веки с каждой секундой становятся тяжелее.

Глухой удар резко возвращает меня в реальность.

Стакан Виски падает на пол и разбивается на тысячу сверкающих осколков. Он наваливается на барную стойку своими мясистыми предплечьями, глаза мутные, расфокусированные, стеклянные.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, тянусь к нему, пытаясь поддержать.

Будто у меня вообще есть шанс удержать альфу, который в пять раз больше меня.

Где-то на задворках сознания начинают орать тревожные сирены. Я видела Виски пьяным. Не раз. Но такого — никогда.

Виски моргает, на лице проступает растерянность.

— Я… я н...знаю, — бормочет он, слова слипаются. — Я ж т. к один…

Валек наблюдает за происходящим с отстранённым интересом, его серебристые глаза холодно поблёскивают в полумраке.

Виски поднимается с барного стула и делает нетвёрдый шаг вперёд. Его массивное тело опасно качается.

— Мне… мне хреново, — бормочет он, цепляясь за край стойки.

Медленно он поворачивается к Валеку, из горла вырывается низкое рычание. Руки дрожат, пытаясь удержать вес тела, ноги подгибаются, словно становятся ватными.

— Что ты… — бормочет он. — Что ты, блядь, со мной сделал, ты больной ублюдок?

— Ничего, — ровно отвечает Валек. — Похоже, ты просто слабый на выпивку.

— Нет… ты… — Виски стонет, злость и предательство мелькают у него в глазах, прежде чем из них окончательно уходит борьба.

Время растягивается.

Я смотрю, как Виски падает.

Глаза закатываются, веки бессильно трепещут и закрываются. Колени подламываются, и он падает на пол с тошнотворным ударом, от которого содрогается вся комната.

— Виски! — кричу я, соскакивая со стула.

Мои босые ноги хрустят по битому стеклу, но я не чувствую боли. Я падаю на колени рядом с ним, руки беспомощно зависают над его неподвижным телом.

— Виски, очнись!

Он не шевелится.

Даже не дёргается.

Грудь поднимается и опускается неровно, поверхностно, но глаза остаются закрыты.

— Что с ним?! — требую я, поднимая взгляд на Валека.

Но впервые Валек не ухмыляется. Не шутит.

Его взгляд пуст. В нём нет света. Он смотрит сквозь меня, лицо — безжизненная каменная маска.

Мой голос падает до шёпота.

— Что ты сделал?

Он не отвечает.

Но ему и не нужно.

Пустота в его глазах даёт ответ лучше любых слов.

Он отравил нас

Валек, сука, что-то подсыпал нам.

Глава 19

ПРИЗРАК

Машина гудит подо мной, металлический корпус вибрирует.

Тесно.

Слишком мало места.

Сжимается вокруг моего огромного тела.

Я двигаюсь. Неловко.

Мышцы ноют после задания — хорошая боль.

Напоминание, что я жив.

Что я снова её увижу.

Айви. Айви. Айви.

Её имя эхом звучит в голове.

Успокаивает.

Гасит хаос, который обычно там царит.

Мысли яснее.

Острее.

Менее безумные.

Менее дикие.

Закрываю глаза.

Вижу её лицо.

Сине-зелёные глаза.

Полные губы.

Рыжие волосы — как пожар.

Сердце ускоряется.

Слова Ворона крутятся в голове.

Я могу спасать таких омег, как она.

Освобождать их.

Мысль пускает корни.

Растёт с каждым мгновением.

А вдруг?

Смогу?

Спасти их

от альф хуже нас?

В памяти вспыхивает задание.

Страх.

Впервые.

Не за себя.

Мне всегда было плевать, выживу ли я.

Иногда я даже хотел умереть.

Но мысль о том, что я больше никогда не увижу Айви…

Никогда не обниму её.

Никогда не защищу…

Это пугает.

Если я умру — я попаду в ад.

Для таких, как я, рая не существует.

Айви — единственный рай, который я когда-либо попробую.

И единственный, который мне нужен.

Но могу ли я защитить её от ада?

Могу?

Я просто хочу снова держать её.

Держать всегда.

Поклоняться ей.

Целовать её.

Пальцы скользят по газовой маске.

Я почти не помню, как выгляжу.

Ненавижу своё лицо.

Ношу маску всегда.

Избегаю зеркал.

Отражений.

Воды.

На всякий случай.

Но я помню достаточно.

Я не могу прижаться губами к её губам.

Почувствовать её сладость.

Я причиню ей боль.

Зубы.

Кость.

Мышцы.

Слишком острые зубы.

Я мог бы лизать её.

Если ей не будет противно.

Провести языком по её шее…

Ниже…

По телу…

Между её ног…

Голод накрывает меня от одной мысли.

Машину трясёт на кочке.

Меня дёргает.

Я тихо рычу.

Инстинкт.

Тэйн смотрит в зеркало заднего вида.

Следит за мной.

Он думает, что я монстр.

Почти не контролируемый.

Он не ошибается.

Но Айви…

Она видит дальше моих шрамов и ярости.

Касается меня без страха.

Смотрит на меня как на мужчину, а не как на зверя.

Ради неё я хочу стать лучше.

Я хочу научиться контролю.

Сосредотачиваюсь на дыхании.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Напряжение в теле немного спадает.

Я смогу.

Я могу быть тем, кто ей нужен.

Защитником, а не разрушителем.

Глухой голос Тэйна доносится назад.

Тактика.

Скучно.

Отключаюсь.

Думаю об Айви.

Её улыбка.

Редкая.

Драгоценная.

Как загораются её глаза, когда она видит меня.

Нет страха.

Нет отвращения.

Это любовь.

Иначе быть не может.

Невозможно — но должно быть правдой.

Ради неё я могу попытаться быть больше, чем монстр.

Могу попытаться быть её альфой.

Могу попытаться быть её мужчиной.

Глава 20

ВАЛЕК

— Что ты сделал?

Голос Айви дрожит, её запах жимолости киснет от ужаса. И на мгновение я чувствую… что-то новое. Непривычное сжатие в груди.

Вину?

Невозможно. Я не чувствую вины.

— Расслабься, маленькая омега. С твоим напитком всё в порядке, — говорю я спокойно, ровно.

— Виски… он умрёт? — её голос срывается, поднимаясь выше.

Я не удерживаюсь от ухмылки.

— У меня не было столько яда.

Она начинает захлёбываться собственным дыханием, грудь судорожно поднимается. Я закатываю глаза и скриплю зубами:

— Я, разумеется, не убил его. Только потому, что ты явно… привязана к нему. По какой-то не понятной причине.

Смущение морщит её лицо. Я тянусь к ножу — она тут же дёргается, готовая сбежать. Вместо того чтобы напасть, я протягиваю нож ей, рукоятью вперёд.

— Быстрее. Время уходит, — бросаю, кивая на без сознания валяющегося Виски. — Я не знаю, насколько его вырубило и когда остальные твои… «бойфренды» вернутся домой.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, нерешительно беря нож.

— Тебе нужно вырезать мой чип. Он в основании шеи, — я поворачиваюсь, обнажая затылок. — Мне нужно уйти. Я знаю, чем всё закончится — верёвкой на шее и камерой в тюрьме.

Я хмыкаю мрачно.

— И, подозреваю, Призрак выбил у меня что-то жизненно важное, когда я пытался отстоять твою честь. Если я не вырежу чип сейчас, он может продолжить выливать яд в кровь.

Что делает меня, вероятно, лицемером.

— Почему ты не можешь сделать это сам? — спрашивает она.

Я скалюсь натянуто:

— Я… своеобразно отношусь к своей шее. — Перед глазами вспыхивает верёвка, гнилые доски эшафота. — Поверь, я пытался. Много раз. Просто не могу.

Она просто смотрит на меня. Как оленёнок, застигнутый светом фар.

Я встречаю её взгляд.

— Если ты действительно хочешь сбежать — это твой единственный шанс. Нужно спешить. Я даже отвезу тебя в безопасную зону. Туда, где ты будешь по-настоящему свободна. И если после этого ты не захочешь иметь со мной ничего общего… — я пожимаю плечом. — Это будет твой выбор.

Когда слова слетают с языка, я понимаю: я не уверен, что способен отпустить её. Хотел бы думать, что способен. Хотел бы верить, что во мне есть хотя бы один бескорыстный поступок.

Возможно… она бы и не захотела уходить.

Я позволяю себе мгновение фантазии. Представляю Айви рядом со мной — как мы охотимся, как рвём этот прогнивший мир изнутри.

Если она действительно хочет изменить этот грёбаный порядок, её шанс — не с Тэйном. У того слишком болит сердце из-за папочки. Папочкиного верного песика узнаю издалека.

Но даже теперь, когда я предлагаю свободу, — я вижу колебание в её глазах.

Интересно.

Она думала, что хочет уйти… но столкнувшись с реальной возможностью, она сомневается. Её это потрясает. Я наблюдаю за ней, думая: может, её инстинкты омеги, связавшие её с нашей стаей, сильнее, чем голод по свободе.

Она знает, что здесь свободы ей не будет. Неужели не знает?

Потом её челюсть напрягается. Решение принято.

— Ладно, — шепчет она едва слышно.

Я нахожу бутылку водки на кухне, возвращаюсь к ней и оседаю на пол. Делаю большой глоток, затем опускаю голову вперёд, белые волосы падают на лицо.

— Давай, маленькая омега. Не промахнись.

Первое прикосновение лезвия отправляет по позвоночнику разряд электричества. Я сжимаю зубы, заставляя себя сидеть неподвижно, пока она начинает резать.

— Твою мать… — шиплю, делая ещё один глоток.

— Прости, — шепчет она, и её тёплое дыхание касается моей кожи.

И впервые за долгое время я не знаю, что именно жжёт сильнее — сталь в плоти или её близость.

— Не извиняйся. Просто сделай это.

Она думает, что мне больно. Отлично. Лучше так, чем если бы она узнала правду о том, что она делает со мной… даже — нет, особенно — когда держит нож у меня под кожей.

Она работает молча несколько секунд, затем спрашивает:

— Ты говорил… раньше… что вы с Призраком… что у вас общее прошлое. Что ты имел в виду?

Я напрягаюсь. Память накрывает волной — та, которую я годами пытался утопить в крови и водке.

Но, возможно, разговор отвлечёт меня от боли. Удержит от того, чтобы сорваться. Или, что куда хуже… возбудиться.

— Меня выращивали во Вриссии для программы суперсолдат, — начинаю я, чувствуя, как от наплыва воспоминаний акцент густеет. — Отбирали лично. С рождения экспериментировали.

— Как ты сбежал? — спрашивает Айви, прижимая лезвие глубже.

Я усмехаюсь мрачно:

— В свой сладкий шестнадцатый день рождения. Лаборатория взорвалась. Я бежал, пока ноги не отказали.

Вспышки огня, запах горелой плоти, крики. Я отбрасываю память.

Фокус — на настоящем.

— Я иногда думаю, сколько ещё беглецов выжило, — продолжаю. — Маловероятно, но, возможно, это единственное объяснение безумной силы Призрака. И его… внешности. Что бы с ним ни делали — было неестественно.

Руки Айви ненадолго замирают.

— Что ты имеешь в виду?

Я помню тот мимолётный взгляд на его разрушенное лицо, когда на операции маска Призрака соскользнула.

Как он мгновенно напал на меня, щёлкая зубами.

— Он похож на другой эксперимент, — слова вырываются сами, прежде чем я успеваю остановить себя. — На того, кто сидел в камере напротив меня.

Айви снова принимается за работу, теперь ещё осторожнее.

— Другой эксперимент?

Я киваю, морщась от боли.

— Он не был похож на человека. Ни внешне, ни по поведению. Гораздо агрессивнее Призрака. Громадная, изуродованная тварь, известная лишь под номером 3686. — Я делаю глоток водки. — Его называли Рыцарем.

Живые, чёткие картины встают перед глазами.

Гигантский, намного выше любого учёного, даже несмотря на то, что был моим ровесником. Мышцы перекатывались под кожей, испещрённой шрамами — гротескным гобеленом хирургической точности и самонанесённых увечий. Густые белые волосы спадали на железную маску с узкими синими прорезями глаз. Правая рука — механическое чудовище из почерневшего металла и жестокой инженерии.

Звук цепей.

Клацанье железа при каждом движении — а двигался он мало. Он мог часами стоять, как статуя, уставившись сквозь коридор на мою камеру. Толстые цепи на шее, руках и ногах удерживали его у укреплённой стены.

Я встряхиваю головой, отгоняя образ.

— Когда лаборатория взорвалась, Рыцарь ушёл в хаосе. Последнее, что я видел — как он рвёт учёных на части. Ломает стены, двери. Ревёт в огне, как железный демон из ада.

Нож Айви натыкается на что-то твёрдое — меня пронзает резкая боль.

— Это ужасно, — шепчет она.

— Для Рыцаря или для учёных? — спрашиваю я, заранее зная её ответ.

— Для Рыцаря, очевидно.

Я тихо фыркаю.

Её бесконечное сострадание к чудовищам и изгоям — вроде меня — всегда будет удивлять и… очаровывать.

— Аккуратнее, — бурчу, чувствуя, как острие что-то нащупывает. Вполне может быть мой позвоночник.

— Кажется, я нашла чип… — говорит она.

— Хорошо, — выдыхаю. Уже немного кружится голова. — Теперь обрежь вокруг него. Осторожно.

Пока она работает, Айви продолжает:

— Почему ты стал… серийным убийцей? — тихо спрашивает. — Ты… причинял вред омегам?

Я застываю. Потом смеюсь — резко, горько.

— Нет. Я не трогаю омег. И девушек. Ни невиновных. В этом мире они всегда невиновны по определению. Всё, что они делают, — ради выживания. — Делая ещё глоток, добавляю: — А вот шестерёнки этой машины обязаны получить самые мучительные смерти, которые можно им подарить.

— Но почему? — настаивает Айви, голос дрожит между страхом и любопытством.

Я закрываю глаза.

Иголки.

Скальпели.

Боль.

Крики.

— Потому что они заслужили, — рычу. — Заслужили хуже любой естественной смерти.

Нож Айви срывается — резкая вспышка боли заставляет меня рыкнуть. Рука сама тянется за оружием, которого здесь нет.

— Прости! — она вскрикивает, отдёргивая нож.

Я заставляю себя расслабиться, разжимая кулаки.

— Всё нормально. Продолжай.

Она медлит, затем спрашивает:

— Сколько… сколько ты убил?

Я чуть пожимаю плечами.

— Сбился со счёта. Десятки. Может, сотни.

— Как ты их находишь? — тихо спрашивает Айви.

Я усмехаюсь, мрачно, безрадостно:

— Я очень хорош в охоте. Я буквально рождён и выращен для этого.

Айви какое-то время работает молча, затем:

— Ты когда-нибудь… чувствуешь вину?

Вопрос повисает в воздухе. Вину? Я на секунду действительно задумываюсь. Перед глазами вспыхивают лица тех, кого я убивал. Тот миг, когда они понимали, кто я и что с ними сейчас будет. Их крики. Мольбы о пощаде.

Первого я помню особенно ясно. Член совета, похожий на маслянистую кротовую тушку, отвечавший за «гуманное обращение» с экспериментами. Он работал из своего приморского особняка всего в нескольких милях от лабораторий, где творился ад. Я выслеживал его неделями — изучал распорядок, привычки. А когда загнал его в угол у него же в саду, он обделался и обоссался — одновременно.

Меня это позабавило до глубины души. Иронично: свои экзотические растения он растил с заботой, о которой нам и мечтать было нельзя. Разве что если кто-то из нас был достаточно «красив», чтобы провести с ним ночь в постели. Маленькое утешение, что я был тогда слишком накачан препаратами, чтобы помнить детали.

— Пожалуйста, — умолял он. — У меня есть семья.

Я улыбнулся тогда. Так же, как улыбаюсь сейчас.

— Она была и у меня.

Я не торопился. Я заставил его почувствовать каждый порез, каждый надрез. Хотел, чтобы он понял боль, которую причинял нам. Чтобы хотя бы на мгновение прочувствовал долю той агонии, которую мы пережили. Его приглушённые крики, когда я душил его собственной отрезанной плотью, были музыкой.

— Нет, — наконец говорю. — Я не чувствую ничего.

И это чистая правда.

Если уж на то пошло — я чувствую, что сделал недостаточно.

Айви долго молчит. Потом едва слышно произносит, её тёплое дыхание касается моей изувеченной шеи:

— Почти… достала.

Она продолжает резать, а я сосредотачиваюсь на жжении спирта, пытаясь вытеснить всплывающие воспоминания. Лаборатории. Иглы. Боль.

Она на мгновение замирает, прежде чем продолжить. Лезвие уходит глубже, и я сжимаю зубы, подавляя стон. Но пока она работает, я ощущаю ещё кое-что. Знакомый жар, поднимающийся из глубины тела, расползающийся по нервам.

Чёрт. Только не сейчас.

— Что случилось? — спрашивает Айви, приостанавливаясь.

— Ничего, — рычу. — Продолжай.

Она снова берётся за нож, и я закрываю глаза, пытаясь подавить нарастающее возбуждение. Бесполезно. Каждое её лёгкое касание, каждый выдох возле моей кожи только разогревают меня сильнее. С каждой секундой становится труднее игнорировать то, как тело реагирует на неё — на её запах, на её пальцы, на её голос.

Мой член дёргается, и я ругаюсь сквозь зубы, неловко ёрзая и надеясь, что она не заметит. Но, конечно, она замечает.

— Ты... ты возбуждаешься от этого? — спрашивает она, в её голосе смешались неверие и отвращение.

Я резко смеюсь.

— Это боль.

Это не совсем ложь. Боль всегда была для меня триггером, стирающим границы между агонией и экстазом. Но дело не только в этом. Это её запах, её прикосновение, уязвимость, с которой я подставляю ей шею.

Руки Айви замирают.

— Мне остановиться?

— Нет, — рычу я. — Нам нужно это закончить.

Она колеблется мгновение, затем продолжает. Я чувствую, как нож проникает глубже, и я шиплю сквозь стиснутые зубы. Боль посылает толчок прямо в мой член, и мне приходится сдержать стон.

— Думаю, я достала, — шепчет Айви. — Ещё чуть-чуть...

Я киваю, не доверяя своему голосу. Всё моё тело напряжено, зажатое между болью и возбуждением. Теперь я мучительно твёрд, мой член выпирает из тактических брюк.

Айви делает последний надрез, и я чувствую, как что-то маленькое и твёрдое выскакивает наружу.

— Получилось! — восклицает она.

Меня наводняет облегчение, за которым быстро следует волна головокружения. Я слегка шатаюсь, и Айви удерживает меня рукой за плечо.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я киваю, поворачиваясь к ней лицом. Наши взгляды встречаются, и на мгновение всё остальное исчезает. Её глаза цвета морской волны широко распахнуты, зрачки расширены. Её губы слегка приоткрыты, и я вижу быстрое поднятие и опускание её груди.

Это тоже затронуло ее, осознаю я. То ли страхом, то ли чем-то другим, я не уверен.

Я протягиваю руку, обхватывая её лицо ладонью. Она вздрагивает, но не отстраняется. Мой большой палец очерчивает её нижнюю губу, и я чувствую, как она содрогается.

— Валек, — шепчет она, её голос дрожит. — Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Вместо этого я наклоняюсь, прижимая свои губы к её. Она ахает, и я пользуюсь моментом, чтобы углубить поцелуй, мой язык исследует её рот.

На мгновение она застывает. Затем, к моему удивлению, она отвечает на поцелуй. Её руки запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе. Я стону ей в рот, мой член мучительно пульсирует.

Я прерываю поцелуй, опуская губы по её шее. Она запрокидывает голову, открывая мне больше своей чувствительной шеи. Это жест покорности, который вызывает во мне трепет.

— Нам не следует, — задыхается она, даже когда прижимается ко мне ближе.

— Нет, — соглашаюсь я, покусывая её пульсирующую точку. — Нам не следует.

Но я не останавливаюсь, и она тоже. Мои руки блуждают по её телу, исследуя каждый изгиб. Она такая мягкая, такая тёплая. Так отличается от насилия, к которому я привык.

Я толкаю её назад, на пол, накрывая её своим телом. Она обвивает мои бёдра ногами, притягивая ближе к себе. Я чувствую жар её сердцевины сквозь нашу одежду, и это сводит меня с ума.

— Валек, — стонет она, когда я трусь о неё. — Пожалуйста...

Я протягиваю руку между нами, нащупывая пуговицу на её брюках. Но прежде чем успеваю расстегнуть, сквозь пелену похоти прорывается звук.

Стон. С другого конца комнаты.

Мы замираем, оба поворачиваемся, чтобы посмотреть. Виски шевелится на полу, его веки еле дрожат.

— Блядь, — ругаюсь я, быстро отталкиваясь от Айви. Она поспешно поднимается на ноги, её лицо раскраснелось, волосы растрёпаны.

Реальность обрушивается обратно.

О чём, чёрт возьми, я думал?

Я протягиваю руку, ладонью вверх, и она вкладывает окровавленный чип в мою руку. Твёрдое стекло с синей микросхемой и медными проводами. Мой билет к свободе.

Наш билет к свободе.

Я раздавливаю чип между грубыми кончиками пальцев и тру осколки, пока не выделяю медно-серебряный провод в его сердцевине.

— Повернись, — говорю я Айви, хватая её за плечо и заставляя подчиниться прежде, чем она успевает со мной спорить. Я поднимаю её каштановые локоны, обнажая тонкий серебряный ошейник, который так мило и жестоко украшает её тонкую шею.

— Что ты делаешь? — спрашивает она настороженно, её рука взлетает, словно она думает, что я собираюсь её зарезать.

— Стой смирно, — рычу я, зажимая тонкий провод между кончиками пальцев.

Айви напрягается, когда я вставляю провод в замок её ошейника. Серебряный обруч блестит в тусклом свете, постоянное напоминание о её неволе. Меня раздражает, как естественно он смотрится на ней, как мало она, кажется, замечает его вес.

Я работаю проводом, нащупывая сердцевину замка. Навык, выученный давным-давно, в другой жизни.

Щёлк — замок поддаётся, и ошейник падает на пол.

Рука Айви рывком поднимается к горлу, пальцы скользят по бледной полоске кожи, где секунду назад был металл. Её глаза расширяются — в них вспыхивает смесь ужаса и… восторга.

— Как ты… — начинает она.

— Не сейчас, — перебиваю я, уже двигаясь на кухню. Приседаю, поддеваю ладонью расшатавшуюся половицу и вытаскиваю спрятанный тайник. Оружие, деньги, поддельные документы. Всё, что нужно, чтобы исчезнуть за считанные минуты.

Взгляд Айви следует за каждым моим движением. В её лице проступает понимание.

— Ты… ты планировал это, — шепчет она.

Я киваю, даже не пытаясь отрицать.

— Неделями.

Она делает шаг назад, покачивая головой.

— Я… я не могу пойти с тобой.

Я замираю. Поднимаю взгляд.

Её лицо — маска. Но в глазах — твёрдость. Решимость. И моё сознание будто проваливается в пустоту.

Я не ожидал этого. Совсем.

— Ты… не хочешь уйти? — слова выходят глухо, будто чужие. — Я думал, свобода — это всё, чего ты желала. Больше всего.

Айви отводит взгляд, обнимая себя за плечи, словно пытаясь удержать собственные эмоции. Её запах — мёд и жимолость — горчит, наполняя воздух.

Я продолжаю давить, уже чувствуя растущее раздражение.

— Значит, пара узлов способна полностью изменить твою судьбу?

Её голова резко поднимается.

— А разве ты не делаешь то же самое? — срывается она. — Все пытаются меня контролировать. Даже ты.

Удар точный. И болезненный. Гораздо болезненнее, чем я ожидал.

Я сжимаю зубы, стараясь говорить ровно.

— Это твой единственный шанс сбежать, — говорю тихо и резко. — Быть свободной. Вкусить настоящий мир.

Слова ложатся на язык непривычно. Я не умею умолять.

Но, чёрт возьми, именно этим я и занимаюсь. Почти стою на коленях перед крошечной омегой, которая понятия не имеет, как сильно меня ломает одна только мысль уйти без неё.

Я сглатываю.

— Пожалуйста, — вырывается, едва слышно.

Айви зажмуривается, внутренний бой мелькает в зелёных глазах, как буря за стеклом. Я почти чувствую, как она склоняется в мою сторону…

Но потом её челюсть напрягается. Решение принято.

— Нет.

Одно слово. Твёрдое. Как удар.

Что-то внутри меня хрустит. Это не было частью плана. А времени нет. Совсем. Виски скоро проснётся. Остальные скоро вернутся. Если я не уйду сейчас — всё кончено. И для неё тоже.

Решение приходит мгновенно.

— Похоже, мне придётся сказать это сегодня дважды, — бормочу я и тянусь в тайник, пальцы нащупывают мягкую ткань.

Айви хмурится.

— Что?

Я рывком бросаю на неё чёрный капюшон. Она вскрикивает — яростно, обиженно — руки взлетают, чтобы сорвать ткань. Она бьёт меня коленом между ног, почти вырываясь. Почти.

Но я был готов.

Укол шприцем в бок шеи — заранее подготовленный седатив — и всё кончено.

Она оседает, ещё цепляясь за меня, когтями царапая кожу на лице. Её слабые удары стихнут через секунду.

Я наклоняюсь ближе, почти касаясь губами ткани у её уха.

— Прости.

И, к своему собственному удивлению, понимаю, что говорю искренне.

Глава 21

ПРИЗРАК

Мы уже почти у базы.

Так близко к ней.

Но что-то не так.

Что-то свербит.

Давит в затылке.

Колет.

Чем ближе мы подъезжаем — тем сильнее.

Что-то случилось.

Что-то не так.

Но что?

Паранойя?

Или инстинкты зверя?

Машина скрежещет и останавливается на грязи и гравии.

Тэйн и Чума тихо переговариваются впереди.

Не замечают.

Слишком доверяют Валеку и Виски.

Я вылетаю, не дожидаясь полной остановки.

Тэйн что-то кричит.

Похоже, хочет увидеть её первым.

Почувствовать запах.

Обнять.

Игнорирую.

Мне нужно увидеть Айви.

Сейчас.

Ботинки бьют по земле, потом по бетону.

Каждый шаг отдаётся эхом.

Слишком громко.

Сердце колотится.

Пульс гремит в ушах.

Что-то не так. Чувствую. Слышу. Чую.

Знаю.

Ладонь хлопает по считывателю.

Загорается синим.

Скан отпечатков.

Дверь с шипением открывается.

Голос Тэйна сзади:

— Сбавь, блядь, темп!

Не могу.

Не буду.

Врываюсь внутрь.

Глаза обшаривают комнату.

Сердце останавливается.

Виски.

На полу.

Распластан.

Без сознания.

Айви — нет.

Валека — нет.

Нет. Нет. НЕТ!

Ярость взрывается.

Зрение заливает красным.

Руки дрожат.

Срываю маску.

Нужно лучше чувствовать её запах.

Нужно найти её. Немедленно. К чёрту всё.

Фильтров больше нет.

Воздух бьёт в лицо.

Я открыт.

Плевать.

Больше ничего не имеет значения.

Вдыхаю глубоко.

Ничего.

Её запах… исчез.

Запах Валека… тоже.

Он, блядь, забрал её.

Забрал.

Этот ебаный змей...

Тэйн и Чума входят.

Смотрят на меня.

Смотрят на моё открытое лицо.

Шок на их рожах.

К чёрту их.

К чёрту всё.

Хватаю Виски.

Трясу изо всех сил.

Нет реакции.

От него разит алкоголем.

Швыряю его обратно на пол.

Из горла вырывается рык.

Его глаза резко распахиваются.

Ужас.

Хорошо.

Рычу ему в лицо.

Вся моя ярость.

Весь мой страх.

Надеюсь, он хотя бы на крупицу так же напуган, как я.

— Какого хрена, чувак! — он мычит, наполовину пьяно, наполовину орёт.

Слабые удары.

Толчки.

Пытается отползти.

Хватаю его за ногу.

Швыряю в кресло.

Тело летит.

Грохот.

Не могу говорить.

Рычу.

Ору.

Руки мечутся, лихорадочно показываю жесты.

ГДЕ

ГДЕ

ГДЕ

АЙВИ

ГДЕ

Тэйн встаёт между нами.

Страх написан у него на лице.

Голос Чумы режет хаос:

— Где Айви?

Глаза Виски мечутся.

Он растерян.

— Не понимаю, из-за чего ты бесишься. Мы просто бухали...

Лицо брата темнеет.

— Ты нажрался, и теперь Валек и Айви пропали?

— Что? Нет! — орёт Виски. Проводит рукой по волосам. — Что ты, блядь, говоришь «пропали»?!

Провожу руками по лицу.

По шрамам.

По острым зубам.

Рычу.

Стону.

Хриплю.

Никогда не было так страшно.

Нет.

Нет.

Нет.

Тэйн толкает Виски.

Виски толкает Тэйна.

Чума встаёт между ними.

Пытается удержать Тэйна.

Прикрывает Виски.

Говорит, что чувствует яд.

Яд в дыхании Виски.

— Я, блядь, говорю правду! — орёт Виски.

Он шатается, но теперь полностью в сознании.

— Валек, должно быть, забрал её, — говорит Чума.

Я это уже знаю.

Я уже на два шага впереди.

Они слишком медленные.

Я не могу здесь оставаться.

Мне нужно найти её.

Я должен спасти её.

Прорываюсь мимо них.

К двери.

Наружу.

Ночной воздух.

След запаха.

Слабый.

Но он есть.

Айви.

Валек.

Снег и грязь, перемешанные там, где шаркали ботинки.

Маленький босой след в снегу.

Айви сопротивлялась.

Пыталась вырваться.

Следы волочения от ног.

А потом — только следы ботинок.

Он поднял её здесь.

Перекинул через плечо, как трофей.

Кровь грохочет в ушах.

Мышцы сжимаются.

Готов рваться.

Готов убивать.

Образы вспыхивают.

Айви ранена.

Айви напугана.

Айви…

Нет. Соберись.

Иду по следу.

Охочусь, как зверь.

Разорву Валека на куски.

Он боится виселицы?

Я задушу его его собственными кишками.

Глава 22

АЙВИ

Солнечные лучи пробиваются сквозь изумрудную листву, играя тенями на моей коже. Лесная поляна дышит покоем — убежище, не тронутое жестокостью мира. Я вытягиваюсь на мягкой траве и впервые за… я даже не помню, сколько времени… чувствую себя по-настоящему свободной.

Моё внимание привлекает искрящийся водоём — кристально чистая вода манит. Я подползаю к краю, складываю ладони и пью. Прохлада скользит по пересохшему горлу — сладкая, чистая.

Шёпот ветра заставляет меня замереть. Я поднимаю голову, вглядываясь в линию деревьев. Там, на гребне холма. Тёмные фигуры.

У меня перехватывает дыхание.

Призраки.

Мои уши вздрагивают, откликаясь на их зов.

Погодите. Мои уши?

Я смотрю вниз, в воду, и ищу отражение. На меня смотрит рыжевато-бурая лань, глаза распахнуты от растерянности. Я моргаю — и она моргает тоже. Это не может быть правдой. Я...

Вой разрывает воздух. Призраки больше не люди — это волки, мчащиеся с холма с убийственной грацией. Паника захлёстывает меня. Я вскакиваю на ноги — четыре тонких копыта подо мной — и срываюсь с места.

Лес смазывается, пока я бегу. Моё новое тело движется с текучей точностью: я перепрыгиваю поваленные стволы, ныряю между деревьями. Тяжёлое дыхание волков всё ближе, горячий пар почти касается моих пяток. Сердце колотится, адреналин поёт в венах.

Я должна быть в ужасе.

Я должна бороться изо всех сил, чтобы уйти.

Но пока я мчусь и прыгаю, на меня накатывает странное спокойствие. От чего я бегу? Это же мои Призраки. Моя стая.

Что за свобода без моей стаи?

Я замедляюсь, позволяя преследователям сократить дистанцию. Делаю последний прыжок — перелетаю ручей так легко, будто лечу.

Белый волк вырывается вперёд.

Он бросается с рычанием, оскалив клыки, глаза — расплавленное серебро.

Его зубы впиваются мне в горло.

Предательство.

Они не должны были причинять мне боль.

Я дёргаюсь и просыпаюсь с задушенным всхлипом, дезориентированная, задыхаясь. Меня со всех сторон сжимает тьма. Сердце несётся вскачь, шея жжёт, словно меня ударили ножом.

Требуется мгновение, чтобы реальность вернулась. Удушающая темнота… Капюшон. Он всё ещё на мне, перекрывает любой свет. Я не в лесу. Я не лань.

И Валек…

События, приведшие к этому моменту, вспыхивают во мне чистой яростью, выжигая последние клочки сна. Этот ёбаный ублюдок меня похитил. Я дёргаюсь, пытаясь освободиться, но запястья и щиколотки стянуты тугими полосами. Стяжки? Чем больше я бьюсь, тем сильнее они впиваются в кожу.

Я заставляю себя замереть. Думать. Мне нужна информация.

Где я?

Чего Валек от меня хочет?

Воспоминания накатывают быстрее, кровоточа. Я вырезала чип из задней части его шеи. И замешкалась, когда он сказал уйти с ним. И что он сделал? Накачал меня, как накачал Виски, и похитил?

О чем я, блять, вообще думала, помогая ему?

Я знаю только одно: я в каком-то транспорте. Постоянная дрожь, которая не прекращается ни на секунду, и периодический, раздирающий уши визг стали о сталь сразу выдают — я в поезде.

А холодный запах Валека, просачивающийся сквозь затхлость капюшона, подтверждает, что источник тепла рядом со мной — этот грёбаный мудак. Мне хочется кричать, биться, кусаться — сделать что угодно, лишь бы быть от него подальше.

Но я заставляю себя лежать тихо.

Дышать.

Думать.

Ритмичный грохот поезда заполняет уши — постоянное напоминание о моём положении. Я цепляюсь за любые ощущения: шершавую ткань капюшона у лица, холодный деревянный пол подо мной, ноющую боль в мышцах от того, что меня связали чёрт знает на сколько. За что угодно, лишь бы отвлечься от тошнотворного осознания, подбирающегося изнутри.

Я не смогла уйти.

Мысль бьёт под дых, выбивая воздух. Почему? Почему я просто не побежала, когда был шанс? Я так долго мечтала о побеге, строила планы, ждала идеального момента.

И когда этот момент наконец пришёл, когда свобода была у меня в руках, я замешкалась.

Нет. Не совсем так.

Я не просто замешкалась.

Я выбрала остаться.

Истина накрывает меня тяжёлым, удушающим пластом. Я выбрала остаться, потому что… впервые в жизни я хочу чего-то сильнее, чем снова быть свободной и дикой.

Я хочу Призраков.

Всех. Даже Валека.

Блядь.

Мне хочется смеяться. Кричать. Плакать. Вместо этого я лежу неподвижно, грудь сжимает клубок чувств, которые я даже не пытаюсь распутать.

Осознание выворачивает что-то внутри — смесь самоненависти и горького веселья. Как же это жалко. Как же это чертовски, тупо жалко. После всего, что они сделали, после всего, что они собой олицетворяют, я умудрилась влюбиться в своих похитителей.

То, как они иногда смотрят на меня, будто я — самое ценное на свете… Всё это фальшь. Обязательно фальшь. По-другому быть не может.

Но, Господи, как же я хочу верить, что это правда.

Поезд дёргается, и меня толкает в бок Валека. Его запах накрывает меня — холодный зимний воздух, оружейная сталь, камень — и моё предательское тело на долю секунды расслабляется, прежде чем я успеваю опомниться. Я напрягаюсь, ненавидя себя за то, что нахожу утешение в его присутствии.

Особенно после того, что он сделал. После выбора, которого он меня лишил, нашёптывая сладкие слова о свободе и праве выбирать.

Какой ёбаный фарс.

— Я знаю, что ты не спишь, — его голос с акцентом прорезает ритмичный стук поезда. — Нет смысла притворяться, маленькая омега.

Это прозвище бьёт во мне вспышкой ярости. Я поворачиваю голову в сторону его голоса, жалея, что не могу прожечь его взглядом сквозь капюшон. Приходится довольствоваться рычанием.

— Пошёл нахуй.

Он не смеётся и не отпускает ядовитую реплику, как сделал бы обычно. Вместо этого — тишина. И от этого у меня на задней части шеи встают волоски.

Молчание тянется, натянутое, как колючая проволока. Кожа зудит от желания сорваться, ударить, сделать ему больно так же, как он сделал больно мне. Но я заставляю себя лежать спокойно, дышать сквозь ярость. Ответы мне сейчас нужнее, чем месть.

— Чего ты от меня хочешь? — выплёвываю я слова, словно кислоту.

Валек шевелится рядом. Тепло его тела просачивается сквозь мою одежду, заставляя кожу покалывать.

— Я хочу, чтобы ты выслушала, — говорит он низко и размеренно. — Ты сделала неправильный выбор.

Из меня вырывается резкий, горький смешок.

— О, да ну? От тебя это особенно смешно слышать. Ты вообще не дал мне выбора.

— Нет. — Его голос твердеет. — Ты сделала не правильный выбор.

Мои руки, стянутые стяжками, сжимаются в кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони.

— И что, блядь, это должно значить?

Он вздыхает — звук настолько усталый, что застаёт меня врасплох.

— Ты слишком связана с этой стаей, чтобы уйти сама. Даже если бы ты сбежала, часть тебя всегда бы оглядывалась назад. Спрашивала бы себя, правильно ли ты поступила.

Правда его слов жалит, как соль в открытую рану. Мне хочется отрицать, кричать, что он ошибается. Но перед глазами вспыхивает сон — то спокойствие, которое накрыло меня, когда я замедлилась, позволяя волкам догнать себя.

Я тяжело сглатываю, отталкивая воспоминание.

— И что? — огрызаюсь я. — Ты решил выбрать за меня? Накачать меня и утащить, как какой-то трофей?

— Нет. — В его голосе появляется кромка, острая, как ножи, которые он так любит. — Я хочу, чтобы ты помогла разрушить это фальшивое общество. Сверху донизу. Так же, как я делал до того, как меня схватили и бросили гнить в тюрьме.

Я замираю, его слова медленно оседают во мне.

— Что?

Они повисают в воздухе, тяжёлые, с подтекстом. Мой разум мечется, пытаясь связать точки.

— Разрушить… общество? — повторяю я почти шёпотом. — Ты имеешь в виду...

— Да. — Голос Валека холоден и твёрд. — Эту систему нельзя спасти. Тэйн захочет починить её изнутри. Но некоторые вещи слишком сломаны, чтобы их чинить.

По спине пробегает холодок — и не только от страха.

— Тогда каков твой план?

— Сжечь мир. — Его дыхание скользит у моего уха сквозь тонкую ткань капюшона, заставляя кожу покалывать. — Сжечь всё к чёрту и начать заново.

Сердце грохочет в груди, по венам несётся смесь ужаса и возбуждения. Разве не этого я всегда хотела? Увидеть, как эта жестокая система рассыпается?

Его слова висят в тишине. Какая-то часть меня — та, что так долго была заперта и забита, — хочет заорать «да» и смотреть, как всё идёт прахом. Но есть и другая часть.

Та, что хочет Призраков.

— И что потом? — спрашиваю я почти шёпотом. — Когда останется один пепел, что будет со мной?

Валек шевелится рядом, тепло его тела резко контрастирует с холодом его слов. Я чувствую — он не знает, что ответить. Он об этом не думал.

Из меня вырывается горький смешок.

— Ты ведь даже не хотел меня освободить, да? Ты просто хотел меня себе.

— Неправда, маленькая омега. — Его голос режет темноту. — Я хочу освободить тебя. Это не значит, что мои инстинкты позволят мне это сделать или что я достаточно хороший человек для этого. Но я хочу.

Я поворачиваю голову к его голосу, желая увидеть его лицо.

— И от этого должно стать легче?

— От этого становится честно, — отвечает он, сдержанная злость окрашивает слова. — Ты заставляешь меня хотеть поступить правильно. Возможно, я за это тебя и ненавижу.

Его признание застаёт меня врасплох. Я никогда раньше не слышала, чтобы Валек говорил так откровенно. Это выбивает почву из-под ног — словно земля вдруг сдвинулась.

— Но твои шансы выбраться куда выше со мной, если ты этого захочешь, — продолжает он. — А если, когда всё закончится, ты останешься рядом со мной, я покажу тебе всё, что ещё осталось в этом мире. Есть места...

— Мне это неинтересно, — обрываю я его, голос жёсткий. — Я хочу Призраков.

Слова удивляют меня саму — и, судя по тишине, его тоже. Валек замирает рядом, и единственный звук — постоянный гул поезда.

— Ты хочешь… Призраков? — медленно повторяет он, будто пробуя слова на вкус. — После всего?

Я тяжело сглатываю, сдерживая эмоции, которые грозят меня задушить.

— Да, — шепчу я. — Я хочу свою стаю.

Рука Валека внезапно сжимает мою руку, пальцы впиваются в кожу.

— Они тебе не стая, — рычит он. — Они могут шептать тебе более красивые слова, но они всё равно твои похитители.

Я пытаюсь дёрнуться, но стяжки и его хватка держат меня на месте.

— А ты тогда кто? — огрызаюсь я. — Мой спаситель? Рыцарь в окровавленных доспехах?

На миг его хватка усиливается, а потом он резко отпускает меня. Я слышу, как он глубоко вдыхает, будто пытаясь успокоиться.

— Я предлагаю тебе шанс на настоящую свободу, — говорит он низко, сдержанно. — Не иллюзию выбора в позолоченной клетке.

— Настоящую свободу? — фыркаю я. — Ты меня накачал и похитил. С каких это пор так выглядит свобода?

— Это начало, — настаивает он. — Первый шаг на долгом пути.

— Если это начало, — медленно говорю я, — сними с меня эти стяжки и этот капюшон.

Стяжки щёлкают — их перекусывают. Следом исчезает капюшон. Я быстро моргаю, глаза болят, пытаясь привыкнуть после долгой темноты. Лицо Валека постепенно выныривает из расплывчатости, серебряные глаза блестят в тусклом свете вагона.

Он протягивает мне нож — рукоятью вперёд.

— Возьми, — говорит он, акцент становится гуще, чем когда-либо. — Ты хочешь выбора. Хочешь меня убить? Сделай это. Грузовой поезд остановится на Райнмихском аутпосте, ближайшем к границе с Вриссией, к западу от Безопасной зоны во Внешних Рубежах. Если сойдёшь с поезда, когда аутпост будет в пределах видимости, и пойдёшь строго на восток — дойдёшь. Убьёшь меня — ты свободна. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Я смотрю на нож, разум мечется. Очередная уловка? Очередное испытание?

— Или, — продолжает Валек, — мы сожжём этот мир вместе.

Мои пальцы дёргаются, зудят от желания схватить клинок. Но я медлю, вглядываясь в его лицо, ища хоть намёк на обман. Его выражение нечитаемо — маска спокойной решимости.

— Выбирай, маленькая омега, — рычит он. — Но ты должна сделать свой выбор.

Я даже не успеваю осмыслить его слова, как над нами раздаётся оглушительный грохот. Крыша вагона прогибается внутрь, металл визжит, и вагон разрывает, как ёбаную консервную банку.

Гигантский силуэт заслоняет лунный свет, хлынувший через новую прореху. Нос наполняет знакомый запах кожи и леса после дождя, но сердце узнаёт его раньше всего.

Призрак.

Сердце подскакивает к горлу.

Всё происходит в одно мгновение: рука Призрака выстреливает вниз, пальцы вонзаются Валеку в череп, сжимая его, как шар для боулинга — по пальцу в каждую глазницу. Валек не медлит ни секунды, даже когда Призрак отрывает его от пола. Он взмывает вверх с рычанием и вонзает клинок глубоко в предплечье Призрака.

Леденящий кровь рёв заполняет вагон. Призрак отпускает Валека и с глухим ударом швыряет его на пол. Его лицо скрыто тенью, но пронзительные голубые глаза вспыхивают в лунном свете.

Вагон взрывается хаосом. Огромное тело Призрака обрушивается через дыру в потолке, как карающий ангел. Он — размытое пятно движения, когда падает на Валека. Удар сотрясает весь вагон, металл стонет от силы столкновения.

Голова Валека дёргается в сторону за долю секунды до того, как кулак Призрака врезается в пол. Доски трескаются, щепки летят во все стороны, звук ломающегося дерева тонет в рёве ветра и грохоте колёс о рельсы, видимые через зияющую дыру.

Вагон резко дёргается, меня швыряет в сторону. Я хватаюсь за что попало, лишь бы устоять, пока Призрак и Валек рвут друг друга, как бешеные звери. Их рычание и рёв разрывают воздух, перемежаясь визгом рвущегося металла и треском дерева.

Нож Валека вспыхивает в лунном свете серебряной полосой, когда он полосует по массивному телу Призрака. Но Призрак — сила природы, неостановимая и беспощадная. Его кулаки обрушиваются, как кувалды, каждый удар сотрясает вагон целиком. Чёрные волосы, мокрые от пота, падают ему на лицо.

Вагон опасно раскачивается на рельсах. Я поднимаюсь на ноги, цепляясь за стены. Призрак и Валек сцеплены в смертельном танце, кулаки и лезвия мелькают в лунном свете. Их бросает в стены, вагон ходит ходуном.

Поезд начинает опасно вилять. Мне нужно что-то сделать. Срочно.

— Хватит! — кричу я, но мой голос тонет в какофонии боя.

Они меня не слышат. Они дерутся так яростно и так слепо, что не понимают — ещё немного, и мы пустим под откос весь поезд. Если бы они хоть осознавали это, они бы никогда не подвергли меня опасности.

Мне нужно остановить этот поезд, пока мы все не погибли.

Я рвусь к двери — пальцы смыкаются на ручке как раз в тот момент, когда очередной яростный толчок едва не швыряет меня на пол. Ледяной металл, обжигающе холодный под кожей, когда я дёргаю дверь и распахиваю её. Ветер тут же хлещет мне в лицо, волосы летят в глаза.

Снаружи мир — сплошное месиво теней и лунного света. Мы высоко в горах: рельсы прижаты к краю обрыва, уходящего вниз в непроглядную тьму. Желудок сжимается от вида, но я заставляю себя сосредоточиться.

За спиной Валек сдавленно стонет от боли — Призрак вбивает его в стену. Весь вагон содрогается, сцепка между этим и следующим вагонами опасно выворачивается и сыплет искрами.

Думать некогда.

Я хватаюсь за холодную металлическую лестницу, ведущую на крышу следующего вагона, и подтягиваюсь, пока воющий ветер лупит по телу. Если доберусь до головы поезда — смогу включить аварийный тормоз. Эти грузовые поезда почти никогда не обслуживаются людьми. Управление идёт через спутники, сопровождение — дронами. Впереди нет никого, кто понял бы, что что-то пошло не так, и нажал бы на тормоза, чтобы мы смогли сбежать.

Я поднимаю взгляд — и сердце уходит в пятки.

Шесть дронов держат скорость поезда, выстроившись клином. Их брюха вспыхивают красным, когда они закладывают вираж, и на мгновение я вижу флаг Райнмиха. Этот ебучий багровый крест с двойными перекладинами на чёрном поле. Символ, который годами преследовал мои кошмары.

Для кого-то он означает свободу и безопасность. Но не для меня. И уж точно не сейчас. Сейчас все шесть нацелены на этот поезд.

Блядь.

На брюхе ближайшего дрона мигает красный огонёк, и кровь стынет в жилах. Это не просто камера. Это оружейная система, выходящая на боевой режим. Секунды — и нас сотрут.

Нужно двигаться. Сейчас же.

Но я понимаю — до головы поезда мне не успеть.

И тут я замечаю кое-что. В движениях дронов есть ритм. Крошечная задержка, доля секунды, когда они корректируют строй, подстраиваясь под извилистую горную колею.

Если поймать момент…

Нет. Это безумие. Чистое самоубийство.

Но очередной грохот из вагона за спиной, за которым следует леденящий кровь рёв Призрака и треск выворачиваемого металла, даёт мне понять — выбора нет.

Я глубоко вдыхаю, выжидая эту крошечную щель во времени.

Вот.

Я бросаюсь в пустоту. Моё тело выгибается дугой в ледяном ночном воздухе. На один останавливающий сердце миг я зависаю между мчащимся поездом и краем обрыва — подо мной только тьма.

А потом мои руки смыкаются на холодном металле, и я висну под брюхом одного из дронов. Сердце колотится так, что кажется — оно сейчас стряхнёт меня.

Дрон проседает под моим внезапным весом, двигатели визжат, пытаясь компенсировать нагрузку. Я стискиваю зубы, борясь с ветром, который норовит сорвать меня, пока дроны отрываются от поезда и начинают преследовать тот, на котором я висну.

Ветер воет в ушах, мышцы горят от напряжения. У меня есть считанные секунды, прежде чем остальные дроны вычислят, что я болтаюсь под одним из них. Я впиваюсь взглядом в локомотив впереди — приземистую металлическую тварь, изрыгающую дым и искры.

Я раскачиваю тело, используя инерцию, чтобы направить дрон к голове поезда. Двигатели визжат в протесте, но я стискиваю зубы и толкаю ещё сильнее.

Ещё чуть-чуть…

Остальные дроны выстраиваются за нами, красные огни мигают зловеще. Я почти физически чувствую, как на меня наводятся их системы прицеливания — тонкие волоски на затылке и руках встают дыбом.

Сейчас или никогда.

Я разжимаю пальцы и падаю. Желудок подскакивает к горлу, когда я лечу вниз. На миг — только воздух подо мной. Потом ноги с грохотом врезаются в крышу локомотива, удар встряхивает каждую кость в теле.

Я перекатываюсь, едва успев ухватиться, прежде чем меня не уносит к краю. Ветер рвёт одежду, пытаясь сорвать меня, но я вгрызаюсь пальцами в шов металла и держусь изо всех сил.

Надо мной дроны открывают огонь по месту, где я стояла секунду назад.

Ночь взрывается хаосом. Лазерные очереди прошивают воздух и с убийственной точностью врезаются в локомотив. Металл визжит и выворачивается, двигатель вспыхивает пламенем.

Поезд подо мной бьётся и содрогается. Я рискую оглянуться — и сердце замирает. Последние вагоны уже сошли с рельсов, колёса искрят и визжат по металлу. С этого ракурса я даже не могу понять, остались ли Призрак и Валек на поезде вообще. Может, они уже сорвались вниз, на заснеженный склон горы под путями.

Я знаю только одно — времени больше нет.

У нас есть секунды. Может, десять. Прежде чем поезд влетит на мост, перекинутый через глубокую долину между этой горой и следующей. Полусошедший с рельсов состав не пройдёт следующий поворот.

И тогда мы рухнем вниз — на сотни метров — насмерть.

Локомотив стонет, дым валит из искалеченного двигателя. Мы замедляемся… но недостаточно. Впереди путь резко уходит в поворот, а за ним — бездна, готовая проглотить нас целиком.

Я вваливаюсь в пылающую кабину, пальцы в крови от того, как я вгрызалась в ледяной металл. Жар от двигателя опаляет лицо, но сквозь пламя я вижу его — аварийный тормоз. Он частично расплавлен, перекошен от температуры.

Да пошло оно всё.

Я сую руку прямо в ад, пальцы смыкаются на раскалённом металле. Боль — такая, какой я никогда не испытывала, — прошивает руку до самого плеча. Я стискиваю зубы и тяну из последних сил.

Тормоз сдаётся с визгом истерзанного металла.

Мир кренится набок, когда поезд наконец проигрывает битву с гравитацией. Меня выбрасывает прочь — я лечу, кувыркаясь в воздухе, пока земля несётся навстречу.

Снег. Так много снега.

Я врезаюсь в склон и кочусь вниз, мир превращается в ослепляющую мешанину белого и боли. Рёв сходящего с рельсов поезда оглушает, перемежаясь глухими ударами вагонов, влетающих в горный склон.

Я останавливаюсь внизу, тело — сплошная боль и холод. Несколько секунд я просто лежу, хватая воздух ртом. Снег тает на моей обожжённой коже, чуть притупляя уже онемевшую, но всё равно колющую боль.

Механический вой разрезает воздух.

Я резко поднимаю голову, сердце колотится ещё сильнее, когда я вижу три дрона, кружащие надо мной. Они частично оплавлены жаром уничтоженного поезда, но их красные прицельные огни всё ещё прочерчивают снег вокруг меня, фиксируя моё положение.

Вот и всё. Мне конец.

Я зажмуриваюсь, стискиваю зубы, готовясь к обжигающему удару лазеров. Но вместо смерти из дронов раздаётся искажённый, перегретый механический голос:

— ОМЕГА. ОГОНЬ НЕ ОТКРЫВАТЬ. ОМЕГА. ОГОНЬ НЕ ОТКРЫВАТЬ.

Я распахиваю глаза. Какого хрена? Как они...

Оружейные системы дронов с тихим урчанием отключаются. На долю секунды меня накрывает облегчение. А потом реальность обрушивается — дроны снижаются, окружая меня.

Нет. Нет-нет-нет.

Ужас вцепляется в горло. Я лучше сдохну, чем позволю снова себя забрать. Тело действует на инстинктах — я бросаюсь к поваленному стволу, наполовину занесённому снегом. Пальцы смыкаются на шершавой коре как раз в тот момент, когда первый дрон пикирует.

Я бью изо всех сил. Удар — с удовлетворяющим хрустом металла и снопом искр. Дрон уходит в штопор, дымя и истерично пища.

Второй бросается на меня. Я ныряю и перекатываюсь, вскакиваю и снова бью. Ствол попадает, но на этот раз ломается у меня в руках.

Блядь.

Дрон, которого я только что задела, снова оживает, щёлкая и попискивая, пока перенастраивается.

В горах гремит далёкий взрыв, а за ним — безошибочный, леденящий кровь рёв Призрака. Металл визжит, рвётся. Несмотря ни на что, в груди вспыхивает искра надежды. Он жив. Он добрался до кого-то из них?

И тут я слышу это.

Хруст шагов по снегу.

Кровь стынет, когда из-за линии деревьев выходят фигуры и открывают огонь по дронам, сбивая их один за другим из штурмовых винтовок.

Вриссийские солдаты.

Их ослепительно белая форма и белые волосы сливаются со снегом — словно призраки, материализовавшиеся из леса. От одного их вида по венам пробегает лёд, холоднее любого горного ветра.

Воздух разрывает рычание, затем — панические крики.

— Святое дерьмо!

Начинается стрельба, рваный ритм выстрелов перемежается леденящими рёвами Призрака. Я хочу бежать к нему, помочь хоть как-то, но тело отказывается слушаться. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени в снег.

Солдаты оказываются рядом за считанные секунды. Грубые руки хватают меня, выкручивая руки за спину. Холодный металл вгрызается в запястья — на меня защёлкивают наручники.

— Цель захвачена, — рявкает один из них в рацию. — Омега, женщина, возраст около двадцати. Начинаем эвакуацию.

Я бьюсь в их хватке, но это бесполезно. Моё тело выжато досуха, вытолкнуто далеко за пределы возможного. По краям зрения пляшут чёрные пятна, когда меня поднимают на ноги.

— Отпустите… меня… — выдыхаю я, голос едва слышен. — Или… убейте.

Один из солдат смеётся — сухо, скрежещуще.

— Даже не надейся, малышка. Ты слишком ценная.

Ценная.

Слово эхом отзывается в голове, наполняя меня новым, липким страхом.

Крик разрывает воздух, за ним следует тошнотворный хруст ломающихся костей.

— К чёрту возврат актива. Просто убейте его, — резко бросает другой солдат. — Он рвёт наших людей, как папиросную бумагу.

Актив? Возврат? Они говорят о Призраке. Значит, Валек был прав. Они из той же лаборатории.

О, боже, нет.

Они собираются забрать его обратно.

— Призрак! — кричу я, голос срывается, рвётся. — Призрак! Беги!

— Так ты называешь эту тварь? — глумится один из солдат.

Меня тащат к зависшему над снегом транспортнику. Четыре вентилятора под его танкообразным стальным корпусом взбивают снежную пыль, оголяя мёртвую траву. Я упираюсь пятками в снег, сопротивляясь из последних сил. Их почти не осталось.

Ответом мне служит рёв — на этот раз ближе. Надежда взмывает в груди… и тут же разбивается, когда из транспорта вываливаются новые солдаты с поднятым оружием.

— Огонь на поражение! — орёт кто-то. — Уложить его!

Воздух наполняется запахом озона — энергетическое оружие открывает огонь. Сердце подскакивает к горлу. Призрак почти неубиваем, но даже у него есть предел.

Я дёргаюсь снова, изо всех сил подаваясь назад. Это застаёт солдат врасплох, и на миг мне кажется — я вырвусь.

А потом взрыв боли разрывает затылок.

И мир гаснет.

Глава 23

ПРИЗРАК

Кровь брызжет.

Кости хрустят.

Крики отзываются эхом.

Мои кулаки вминают плоть.

Зубы рвут горла.

Ботинки дробят черепа.

Солдаты прут.

Ещё.

Ещё.

Бесконечная волна белой формы и чёрного оружия.

Я реву.

Звук рвётся из моего искалеченного горла.

Сырой.

Первобытный.

Они боятся.

Хорошо.

Так и должно быть.

Раздаётся стрельба.

Пули звякают о тактическое снаряжение.

Некоторые находят плоть.

Мне плевать.

Боль — ничто.

Старый друг.

Я иду вперёд.

Тела летят.

Конечности ломаются.

Я должен добраться до неё.

Айви.

Моя омега.

Моя пара.

Они забрали её.

Трогали.

Они заплатят.

Солдат замахивается шоковой дубинкой.

Электричество трещит.

Я хватаю его руку.

Проворачиваю.

Кость ломается.

Его крик обрывается, когда я вбиваю его в ствол дерева.

Раз.

Два.

Он обвисает.

Отбрасываю.

Идут ещё.

Всегда ещё.

Красные трассирующие дротики торчат из меня.

Зрение плывёт.

Красное.

Всё красное.

Руки хватают.

Стряхиваю.

Зубы скрежещут.

Мышцы рвутся.

Я пру дальше.

Шаг.

Ещё шаг.

Пуля находит щель в броне.

Огонь расцветает в боку.

Неважно.

Двигайся.

Крюки впиваются в плоть.

Цепи вьются, как змеи.

Холодные.

Жёсткие.

Неподатливые.

Цепь на шее дёргает голову вперёд.

Я падаю на колени.

Цепи фиксируют.

Руки прижаты к бокам.

Мышцы скручены.

Ярость кипит.

Звериная буря, запертая в коже и костях.

Беспомощный.

Слабый.

Жалкий.

Пойман, как бешеный пёс.

Из меня торчат шипастые иглы с красными оперениями.

Седативы уже работают.

Но в воздухе — запах Айви.

Она боится.

Она дерётся.

Она жива.

Её ещё можно спасти.

Я не усну.

Не сейчас.

Солдаты окружают.

Лица перекошены от отвращения.

Глаза распахнуты — страх и восхищение.

Их тошнит.

Но отвести взгляд они не могут.

Один подходит.

В руке устройство.

Он морщится, поднимая его, как оружие.

Полоса синего света скользит по моему лицу.

Сканирует изуродованные черты.

Устройство щёлкает.

Солдат резко отшатывается.

— Говорит, что это актив номер 0663.

— Тот самый, что разнёс лабораторию Витоскик?

— Блядь. На него выписан ордер.

— Думаешь, за него награда?

Смех. Жестокий. Издевательский.

Солдат подходит слишком близко.

Рывок.

Острые зубы щёлкают.

Я отрываю руку от тела.

Кровь льётся по моему искалеченному горлу.

Солдат орёт.

Воет.

Захлёбывается криком.

Другой бьёт меня дубинкой по голове.

Мир крутится.

Ботинок врезается в рёбра.

Боль взрывается.

Воздух вылетает.

Не могу вдохнуть.

Ещё удар.

И ещё.

— Заткните его, пока он кому-нибудь глотку не вырвал.

Руки хватают.

Я дёргаюсь.

Рычу.

Скрежещу острыми зубами.

Промах — на считанные сантиметры.

Холодная металлическая клетка смыкается на челюсти.

Щёлк.

Заперто.

Не могу кусать.

Не могу защищать.

Бесполезен.

Удар в спину валит меня вперёд.

Щёлк.

Вспышка.

Камеры.

Солдаты позируют.

Ухмыляются.

Охотники со своим трофеем.

Их мутит, когда они смотрят на меня.

Отвращение.

Зелёные лица.

— Вот пусть пацаны дома увидят этого уродливого ублюдка.

— Вблизи он ещё хуже.

— Как эта хрень вообще жива?

Существую.

Не должен.

Ошибка.

Аномалия.

Чудовище.

Один солдат наклоняется ближе.

Молодой.

Красивый.

Идеально ровные, гладкие зубы сверкают в ухмылке.

— Ну что, рад вернуться домой, урод?

— Скучал по тестам и экспериментам?

— Не то чтобы у кого-то ещё была причина захотеть тебя тронуть.

Нет. Нет. НЕТ.

Дом — это Айви.

Только Айви.

Я никогда туда не вернусь.

Никогда.

Снова — нет.

Сердце колотится.

Кровь ревёт.

Зрение заливает красным.

Я тяну цепи.

Металл скрипит.

Кожа рвётся.

Кровь сочится.

Мало.

Слишком слаб.

— Ого, он взбесился, — говорит солдат.

— Думаешь, он нас понимает?

— Да не. Это не та тварь, что думает.

Другой солдат.

Постарше.

Лёгкая ухмылка.

Мёртвые глаза.

— Надо бы его здесь разобрать. Посмотреть, что внутри.

Дыхание сбивается.

Слишком резкое.

Слишком частое.

И я вдруг ловлю себя на том, что не хочу смерти.

Не хочу быстрой пули.

Пусть заберут меня.

Пусть сделают со мной что угодно.

Потому что пока они забирают меня живым…

Я могу спасти Айви.

Мышцы расслабляются.

Воздух выходит со свистом.

Я заставляю себя успокоиться.

Стать покорным.

Тихим.

— Командование по связи сказало — нужен целым.

В его голосе — разочарование.

Он хотел бы вскрыть меня прямо здесь.

Возможно… они все этого хотят.

— Как думаешь, что с ним сделают в лаборатории?

Этот звучит встревоженно. Молодой.

— Кого это ебёт? Это не человек.

Солдаты болтают.

Слова плывут.

Пустые.

Бессмысленные.

Пока...

Крики вдалеке.

Рычание.

Визг.

— Стой!

— Актив брать живым!

— Усыпить его!

Голос Валека перекрывает гул.

— Уберите от меня свои грязные руки!

Актив?

Валек — как я?

Валек — брат?

Ещё крики.

Глухие удары кулаков по плоти и костям.

Потом — тишина.

Солдаты расслабляются.

Успокаиваются.

— Хорошая работа, парни. Целый поезд груза, который нам даже не пришлось пускать под откос самим, — и в придачу два сбойных актива и миленькая омега.

Хлопки по ладоням.

Свист.

Удары кулаками.

— Может, нам ещё и трахнуть её дадут, — глумится солдат.

Кровь стынет.

Как они смеют говорить о ней так?

Хочу рвать.

Крушить.

Уничтожать.

Но нет.

Лежать.

Тихо.

Спокойно.

Выжить.

Ради неё.

— Грузите их! Выдвигаемся!

— Куда везём?

— В лабораторию Царвичк, сразу за границей.

— Омегу-суку там подержим для обработки.

Айви.

Какого хрена они смеют так её называть.

Мышцы напрягаются.

Но я лежу.

Спокойно.

Выжить.

Ради неё.

Цепи тянут.

Мир кренится.

Меня швыряют в темноту.

Металлический пол.

Холодный.

Жёсткий.

Двигатель гудит.

Вентиляторы ревут.

Мы движемся.

Едем в ад.

Но Айви будет там.

И я её спасу.

Больше ничего не имеет значения.

Глава 24

АЙВИ

Я прихожу в себя рывком, голова раскалывается. Кажется, прошли всего секунды, но гул двигателей, рёв вентиляторов и ощущение движения сразу говорят мне — я в одном из ховеркрафтов (военно штурмовая/транспортная машина). Пытаюсь пошевелиться и понимаю: руки и ноги скованы металлическими наручниками.

Блядь.

Я заставляю глаза раскрыться полностью, моргаю, щурясь от жёсткого флуоресцентного света. Я в грузовом отсеке транспорта, вокруг — мрачные вриссийские солдаты. Их белая форма забрызгана кровью. Где-то — их собственной. Где-то… не их.

Желудок скручивает, когда воспоминания обрушиваются разом.

Поезд.

Дроны.

Призрак.

— Где он? — хриплю я, горло саднит. — Что вы с ним сделали?

Один из солдат поворачивается ко мне, губы кривятся в усмешке.

— Скоро узнаешь, омега.

Лёгкое, пренебрежительное безразличие в его тоне заставляет мою кровь вскипеть. Я оскаливаюсь, мечтая вырвать ему ёбаную глотку.

— Я задала вопрос, мудак.

Его рука дёргается к оружию, но другой солдат хватает его за предплечье.

— Не надо, — предупреждает она. — Командование хочет её целой.

Первый солдат хмурится, но отступает. Я откладываю это в памяти. Им нужна я живая. И невредимая. Это даёт мне хоть какой-то рычаг.

А Валек…

Может, он ушёл. Он бы не стал оставаться и драться. Я уверена, он растворился в лесу, как тень, в тот момент, когда понял — спасти меня невозможно.

Но не Призрак.

Призрак никогда бы не позволил им забрать меня, если бы был жив.

Я это знаю.

Сердце ухает куда-то в живот. Мне кажется, я сейчас потеряю сознание, меня вырвет — или всё сразу. И не только из-за боли в голове. Разговоры солдат то всплывают, то тонут в шуме, пока я изо всех сил пытаюсь не отключиться. Голова пульсирует, каждое их слово отдаётся ударами в черепе.

— …самый крупный улов…

— …поезд был битком…

— …Командование будет довольно…

Я заставляю себя сосредоточиться, ловя любой намёк на Призрака.

Но эти ублюдки осторожны. Они знают, что я слушаю. А значит — он может быть жив. Им не было бы смысла быть такими аккуратными, если бы они его убили.

По крайней мере, так я убеждаю себя.

Мне нужно держаться за надежду.

Сердце просто не позволяет думать иначе.

Слова Валека эхом звучат в голове, издеваясь. То, как он сказал, что я люблю Призрака. Я не думала, что люблю кого-то из них. Но после всего, что случилось… и сейчас, когда я боюсь за него больше, чем за себя…

Теперь я думаю, что люблю его.

Думаю, я люблю всю стаю.

Даже Валека. Именно поэтому его предательство так больно ударило.

Конечно, я осознаю это именно тогда, когда, возможно, больше никогда их не увижу. Жизнь жестока. Всегда была такой и будет — столько, сколько мне ещё осталось.

А осталось мне, возможно, совсем немного.

Если эти твари снова попытаются меня подчинить, продать, если попробуют ко мне прикоснуться… я откушу себе язык и захлебнусь собственной кровью.

Они думают, что смогут меня удержать?

Мило.

Ховеркрафт начинает снижаться, перепад давления закладывает уши. Я напрягаюсь, когда мы приземляемся с ударом, пробирающим до костей.

— На ноги, омега, — приказывает альфа-солдатка, дёргая меня за руку.

Я спотыкаюсь, когда меня толкают к выходу — связанные ноги мешают идти. Люк с шипением открывается, и передо мной возникает ослепительно белый коридор. У меня сводит желудок.

Словно я снова в Центре Перевоспитания.

Меня ведут по бесконечным коридорам, каждый — точная копия предыдущего. Запах антисептика жжёт нос, вытаскивая наружу воспоминания, которые я так отчаянно пыталась похоронить.

Меня тащат дальше, по очередному бесконечному белому тоннелю, ступни едва касаются пола. Голова кружится, сознание мутное от того дерьма, которым меня накачали. Я пытаюсь сосредоточиться, запомнить маршрут, но всё сливается в одно — голые стены и беспощадный флуоресцентный свет.

Лабиринт, созданный, чтобы дезориентировать.

Чтобы сломать.

Мы проходим мимо двойных дверей, и я успеваю заметить за ними что-то похожее на медицинскую лабораторию. Едкий запах химикатов жжёт нос, меня подташнивает. Один из солдат усмехается.

— Что, омега? Учуяла что-то, что тебе не нравится?

Я плюю в него, целясь в глаза. Он дёргается назад, матерясь, и поднимает руку, чтобы ударить меня. Альфа-солдатка перехватывает его, сжимая запястье.

— Да ради всего святого, возьми себя в руки, — шипит она. — Хочешь потом объяснять Командованию, почему актив повреждён?

Актив.

Вот и всё, чем я для них являюсь.

Вещь, которую используют и выбрасывают.

Мы сворачиваем за угол, и из открытого проёма доносятся голоса. Я замираю полностью — даже дыхание останавливаю, натягивая слух в отчаянной попытке уловить хоть что-нибудь.

— Актив, который выглядит как мутировавший ёбаный зомби, в изоляторе. Понадобилось девять транк-дротиков, чтобы его уложить.

Сердце подпрыгивает, несмотря на жестокость в голосе.

Призрак. Это должен быть он.

Он жив.

— Чёрт, как он вообще ещё дышит после такого количества седатива?

— Хрен знает. Но Командование хочет его живым. Говорят, слишком ценный. Так что больше пока нельзя — риск передоза.

Облегчение накрывает меня волной — и тут же сменяется холодным ужасом. Если им нужен Призрак живым, значит, ничего хорошего его не ждёт. А значит, Валек был прав насчёт его происхождения. Сердце сжимается от боли за него. Что он сейчас чувствует?

Но он жив.

Я могу лишь надеяться, что он знает — я тоже.

Меня заталкивают в небольшое помещение, напичканное сканерами и медицинским оборудованием. Там ждёт бета в лабораторном халате, с жёстким лицом, нетерпеливо постукивая ногой.

— Наконец-то, — огрызается она. — Готовьте её. Мы выбиваемся из графика.

Меня швыряют на холодный металлический стол и фиксируют толстыми кожаными ремнями. Я бьюсь и кричу, но это бесполезно.

Бета подходит со шприцем, и я оскаливаюсь.

— Попробуй, сука. Я вообще-то умею откусывать пальцы.

Она закатывает глаза.

— Очаровательно. Лежи спокойно. Небольшой укол…

Игла входит в руку, и я шиплю от боли. То, что она вводит, жжёт, растекаясь по венам. Зрение плывёт, комната начинает кружиться.

— Что… что ты со мной сделала? — бормочу я, язык словно чужой во рту.

— Просто небольшой коктейль, чтобы ты была покладистой, — отвечает она, голос доносится будто издалека, эхом. — Не можем же мы позволить тебе устраивать проблемы, правда?

Я пытаюсь сопротивляться препарату, но бесполезно. Конечности тяжелеют, мысли вязнут. Я смутно осознаю, как у меня берут кровь, как водят по телу разными устройствами. Кто-то разжимает мне челюсти, проводя тампоном по внутренней стороне щеки. Кто-то другой обрабатывает ожоги на руке, покрывая их жидкостью, которая застывает второй кожей. Я смутно понимаю, что могу сжать и разжать пальцы по команде — и это всё.

Время теряет всякий смысл. Проходят ли минуты или часы — не знаю. Когда меня наконец освобождают от ремней, ноги подгибаются, и я оседаю на солдата, который тащит меня вверх.

— Смотрите-ка, сука наконец-то стала дрессированной, — ухмыляется один из них.

Мне хочется зарычать, ударить, но тело не слушается. Меня наполовину тащат, наполовину несут по очередным одинаковым коридорам. Мы проходим мимо других камер — большинство пустые. Но в одной я успеваю заметить спутанные волосы и блестящие глаза. Какой-то несчастный, доведённый до звериного состояния пленом и бесконечными экспериментами.

Наконец мы добираемся до моей камеры. Маленькая, голая — только тонкий белый матрас на полу и унитаз в углу. Меня закидывают внутрь, как мешок мусора. Я падаю, не успев выставить руки.

Дверь закрывается с резким шипением.

Я одна.

Я лежу так, кажется, целую вечность, ожидая, когда препарат начнёт отпускать. Медленно, мучительно, чувствительность возвращается в тело. Туман в голове рассеивается. Я приподнимаюсь на дрожащих руках, сдерживая тошноту.

Камера примерно восемь на десять футов. Гладкие белые стены. Один потолочный светильник, который не гаснет и даже не мигает. Стена, выходящая в коридор, — сплошное стекло в несколько дюймов толщиной. Ни капли приватности.

Это место создано, чтобы дезориентировать.

Чтобы ломать.

Но я уже была в таких местах. Они не сломали меня тогда — и не сломают сейчас.

И на этот раз у меня есть больше, чем раньше. У меня есть стая, которая меня ищет. Я знаю это. Мне не нужно гадать. В этом у меня нет сомнений. Как бы я ни ненавидела своё сердце за предательство, Призраки — мои пары.

И один из них находится здесь. За этими самыми стенами.

Стенами, которые не удержат нас вечно.

Я ползу к матрасу и валюсь на него со стоном. Всё тело ноет, обожжённая рука жжёт и покалывает, голова гудит. Если я не отдохну хоть немного, я не смогу думать.

Не смогу планировать.

Не смогу сбежать.

Крики и вой где-то дальше по коридору должны бы сделать невозможным даже мысль о том, чтобы закрыть глаза. Но веки всё равно тяжелеют — усталость просачивается в кости. Я борюсь со сном, зная, что должна оставаться настороже, но тело меня предаёт.

И как раз в тот момент, когда я почти проваливаюсь, краем глаза улавливаю движение.

Я моргаю, заставляя себя сфокусироваться на камере напротив. Сначала там лишь тени, но когда зрение проясняется, я различаю массивную фигуру, прикованную цепями к стене.

У меня перехватывает дыхание.

Зверь передо мной не похож ни на что, что я когда-либо видела. Под два с половиной метра ростом, жгуты мышц перекатываются под кожей, исполосованной шрамами. Самое жуткое — Y-образный шрам от ключицы до пояса его рваных серых штанов. Такой, будто ему сделали нечто вроде вскрытия… пока он был жив. Некоторые другие рубцы напоминают следы когтей, и мне требуется мгновение, чтобы понять — скорее всего, он оставил их сам. Они совпадают по форме и размеру с изогнутыми стальными когтями на железной перчатке его правой руки. Шипастые пластины тянутся вверх по всей руке до самого плеча, врастая в изуродованную мышцу.

Железные стержни пронзают его верхнюю часть спины, торчат, как гротескные копья. Любое движение должно разносить по его огромному телу волны боли — и я не могу не думать, что именно поэтому он стоит неестественно неподвижно. Его лицо — если оно у него вообще есть — скрыто за железной маской. Гладкая, безликая плита металла, лишь два отверстия для глаз, которых я не вижу.

Желудок скручивает, когда я представляю постоянную боль, в которой он живёт. Как он вообще ещё дышит?

Словно почувствовав мой взгляд, глазницы маски внезапно оживают. За ними вспыхивает жуткий, бледно-голубой свет, лишь частично скрытый неровными прядями белых волос, падающих на маску и задевающих широкие плечи.

Он смотрит на меня.

Я замираю, не в силах отвести взгляд. В этом взгляде есть такая сила, что она пригвождает меня к месту — даже сквозь безличную преграду маски. Осталось ли там хоть что-то человеческое, за этими светящимися глазами? Или то, что с ним сделали, выжгло всё, оставив лишь ярость и боль?

Между нами тянется тишина — тяжёлая, давящая. Мне хочется сказать хоть что-нибудь, что угодно, но горло сжимается.

— Привет, — наконец выдавливаю я, устало улыбаясь. Это почти ничего. И, возможно, для него — совсем ничего. Но это всё, что у меня есть.

Он слегка шевелится — и это движение запускает цепную реакцию. Железные стержни в его спине скребут по стене с леденящим душу визгом. Цепи, обвивающие его мощную шею и торс, глухо звякают и гремят. Поршни в механической руке шипят и щёлкают, когда он сжимает когтистые пальцы железной перчатки. Каждый коготь длиной с моё предплечье, зловеще изогнутый и острый, как бритва.

Но он не бросается на стекло.

Не бьётся в цепях.

Он просто… смотрит. Ждёт.

Чего — я не знаю.

Мой взгляд снова возвращается к этим ужасным копьям, торчащим из его спины. Я пытаюсь представить разум, способный придумать такую пытку — не говоря уже о том, чтобы воплотить её. Даже слухи об экспериментах в этих местах не идут ни в какое сравнение с реальностью передо мной.

Слова Валека всплывают в памяти, накрывая разом.

Это должен быть Рыцарь. Он выглядит именно так.

Я должна бы быть в ужасе. Всё в этом существе кричит об опасности. Но, глядя в эти светящиеся глаза, я чувствую что-то знакомое. Ярость. Боль. Одиночество. Я видела те же эмоции в глазах Призрака. В своих собственных — отражённых в стерильных зеркалах и металлических поверхностях Центра Перевоспитания.

Низкое, гулкое рычание зарождается в груди Рыцаря. Сначала это вибрация, которую я чувствую через пол. Потом звук нарастает, заполняя пространство между нами. Угроза в нём несомненна. Но под агрессией я улавливаю ещё кое-что.

Боль.

Растерянность.

Может быть… даже страх.

Он в ловушке так же, как и я. А может, и сильнее. По крайней мере, я могу свободно двигаться в своей камере. Он же прикован к стене, как зверь, и каждое движение для него — мука.

Несмотря на усталость, я делаю нерешительный шаг ближе к стеклу, игнорируя каждый инстинкт, вопящий мне отступить. Его рычание усиливается — глухой звук из самой преисподней, — но я заставляю себя не отступать.

Я прижимаю ладонь к стеклу. Открытой рукой. Универсальный жест мира.

— Меня зовут Айви, — продолжаю я, говоря медленно и отчётливо. — А тебя?

Долгую секунду — никакой реакции.

Потом, с мучительной медлительностью, он поднимает человеческую руку. Сантиметр за сантиметром она движется к стеклу, разделяющему нас. У меня перехватывает дыхание, когда его огромная ладонь прижимается к преграде, зеркаля мою.

И тут начинается ад.

Сирены взвывают, их вой врезается прямо в череп. Вспыхивают красные аварийные огни, заливая всё инфернальным светом. Но хуже шума, хуже света — то, что происходит дальше.

Скрытые в потолке сопла в камере Рыцаря с шипением раскрываются. В считанные секунды оттуда хлещет мутно-зелёно-жёлтый газ, заполняя пространство вокруг него. Тело Рыцаря каменеет, мышцы сковывает, как только газ касается кожи. Он отшатывается от стекла с искажённым от боли рёвом, броня гремит при каждом тяжёлом шаге, механическая рука хлещет по стенам, вырывая в них борозды. Копья в его спине скрежещут о кости, пока он корчится.

Кислота подступает к горлу. Я прижимаю ладонь ко рту, сдерживая рвоту, когда в вентиляцию просачивается вонь газа — едкая, химическая.

— Прекратите! — кричу я, колотя кулаками по стеклу. — Вы его убиваете!

Но никто не приходит.

Никто не слушает.

Рыцарь падает на колени. Пол дрожит подо мной, я отшатываюсь, едва не падая, хватаюсь за край матраса. Цепи на его шее и торсе натягиваются с металлическим визгом, дёргая его назад, как марионетку на жестоких нитях. Голова опускается, подбородок падает на грудь. Жуткое голубое свечение за маской мерцает… и гаснет.

Но я всё ещё вижу, как поднимается и опускается его огромная грудь. Всё ещё слышу тяжёлое дыхание. Я не могу отвернуться. Не могу закрыть глаза. Каждый инстинкт орёт — отвернись, свернись в углу, притворись, что этого нет.

Но я заставляю себя смотреть.

Смотреть.

Быть свидетелем этого ужаса.

Потому что кто-то должен. Потому что никто не должен страдать в одиночку.

Газ продолжает литься, безжалостно. Дыхание Рыцаря становится всё более рваным, каждый вдох — влажный, хриплый, от которого по коже бегут мурашки. Сколько они ещё будут держать это, прежде чем он умрёт?

— Пожалуйста, — шепчу я, прижимаясь лбом к стеклу. — Пожалуйста, остановитесь.

Словно в ответ на мою мольбу, сопла в потолке с шипением закрываются. Сирены резко обрываются, оставляя после себя звенящую тишину. Аварийные огни гаснут, возвращая нас под беспощадный флуоресцентный свет.

Долгую секунду ничто не движется. Рыцарь остаётся на коленях, удерживаемый вертикально только цепями. Я задерживаю дыхание, вслушиваясь, ловя любой признак жизни из камеры напротив.

— Давай… — шепчу я. — Дыши. Пожалуйста, дыши.

И словно он меня услышал, грудь Рыцаря резко расширяется в судорожном вдохе. Цепи гремят, когда он кашляет.

Он жив.

Блядь, он жив.

— Я вытащу тебя отсюда, — говорю я тихо. — Я ещё не знаю как, но вытащу. Клянусь.

Это не пустые слова.

Призраки идут за мной.

И когда они придут — за всё придётся заплатить.

Глава 25

ВИСКИ

Двигатель квадроцикла ревёт подо мной, когда я выжимаю из него всё до последнего, рву по снегу и грязи. Глаза без остановки сканируют местность — мы всё ещё держимся по следу Призрака. Холодный ветер хлещет по лицу, но я почти не замечаю этого.

Я думаю только об одном — найти Айви.

А потом я разорву Валека на ёбаные куски.

— Есть что-нибудь? — голос Тэйна трещит в комме у меня в ухе.

— Пока нихрена, — рычу я, злость распирает грудь. — Какого чёрта Призрак так быстро двигается пешком?

— Он не думает, — вклинивается Чума, голос холодный и клинический, как всегда. — Он просто следует инстинктам. Чистый звериный альфа-драйв. Он приведёт нас прямо к ней.

Я сжимаю зубы, ненавидя, насколько Чума прав. Призрак может быть диким зверем, но сейчас его инстинкты работают лучше всей нашей навороченной техники. Руки сильнее сжимают руль, когда в голове всплывает момент, как я повёлся на трюк Валека.

Тупо. Так блять тупо.

— Там! — окрик Тэйна выдёргивает меня из мыслей.

Я следую за его жестом и вижу это. Огромные отпечатки армейских ботинок в снегу, ведущие к железнодорожным путям вдалеке.

Мы вжимаем газ, сокращая дистанцию. Подъезжая к путям, я с неприятным чувством понимаю — направление слишком знакомое.

— Эти рельсы, — бормочет Чума, озвучивая мои мысли. — Они ведут к аутпосту у границы с Вриссией.

— Ну конечно, блядь, — выплёвываю я, ярость закипает в животе.

Голос Тэйна натянут до предела.

— Валек никогда раньше не питал любви к Вриссии. С чего вдруг сейчас? Есть шанс, что он вёз её к безопасной зоне у границы.

— Да мне насрать на его мотивы! — огрызаюсь я, резко поворачиваясь к нему. — У него Айви — и это всё, что имеет значение. Прости уж, что я не доверяю его сраному змеино-ублюдочному заду после того, как он меня отравил.

Мы замолкаем, напряжённо следуя по следам. Единственные звуки — рёв моторов и хруст снега и грязи под колёсами. Мысли несутся вскачь, снова и снова прокручивая момент, когда я ослабил бдительность. Я был слишком занят Айви, слишком доволен собой.

А Валек играл мной, как на чёртовой скрипке.

— Ты слишком себя грызёшь, — голос Тэйна врывается в поток самоненависти, будто он читает мои грёбаные мысли. — Валек обвёл нас всех.

Я хохочу — резко, горько.

— Ага, но именно я — тот идиот, что повёлся на его «связь» и прочую херню. Я должен был понять. Должен был знать, что ему плевать на кого угодно, кроме себя.

— Нам всем следовало это понять, — добавляет Чума, неожиданно мягко. — Валек всегда был дикой картой. Мы расслабились.

— Охуенно это ей сейчас помогает, — бурчу я и ещё сильнее выжимаю газ.

Мы едем дальше молча. Пейзаж размывается, след тянется бесконечной линией через дикую местность. Постоянная вибрация квадроцикла делает мышцы деревянными, яд всё ещё жжёт и ноет в животе, но мне плевать. Физическая боль — ничто по сравнению с узлом вины и ярости внутри.

Рельсы выводят нас к краю долины, и я резко бью по тормозам, увидев, что внизу. Сердце почти останавливается.

Поезд сошёл с рельсов. Дым и пламя валят из искорёженных вагонов.

Но не это приковывает взгляд.

Вриссийские солдаты кишат вокруг, как муравьи на рассыпаном сахаре. Их зимний камуфляж почти сливается с белизной ландшафта. Гладкие ховеркрафты, созданные для такой местности, носятся туда-сюда, вздымая тучи снега.

— Ебать меня… — выдыхаю я, живот сводит узлом.

Тэйн уже достал бинокль и сканирует хаос внизу. Его челюсть сжимается — я понимаю, что всё хреново, ещё до того, как он открывает рот.

— Они их взяли. Айви, Призрака и Валека.

Я вырываю бинокль из его рук, игнорируя раздражённый звук. Руки дрожат от чистой, неразбавленной ярости и адреналина, пока я отчаянно ищу Айви среди этого ада.

Вот она.

Кровь леденеет, когда я вижу, как её безвольно грузят в один из ховеркрафтов. Длинные рыжевато-каштановые волосы свисают, скрывая лицо. Она не шевелится.

— Эти ёбаные сукины дети! — рычу я, швыряя бинокль обратно Тэйну. Я газую, готовый сорваться вниз в долину и устроить ад.

Рука Тэйна сжимает моё плечо — железно, намертво.

— Стоять, Виски.

Я разворачиваюсь к нему, оскалившись.

— Ты охуел? «Стоять»? У них Айви! Наша ёбаная омега!

— Я знаю, — отвечает Тэйн тихо, сдавленно. — Но мы не можем просто ломануться туда сломя голову… Нам нужно держаться на расстоянии, идти по следу. Понять, куда они её везут.

— Ты совсем ебанулся?! — шиплю я, бешено размахивая рукой в сторону долины. — Они грузят её прямо сейчас! Нам надо действовать!

Холодный голос Чумы разрезает мою ярость.

— Тэйн прав. Если атакуем сейчас, рискуем потерять их окончательно. Лучший вариант — проследить до точки назначения.

Мне хочется спорить. Послать их обоих нахуй. Каждая клетка тела орёт, требуя рвануть вниз и вытащить Айви. Но рациональная часть мозга — маленькая, злая, но всё ещё живая — понимает: они правы.

— Ладно, — рычу я, сжимая и разжимая руки на руле квадроцикла. — Но как только узнаем, куда они направляются, все договорённости идут к чёрту.

Тэйн кивает, снова поднимая бинокль.

— Согласен.

Мы наблюдаем в напряжённой тишине, как вриссийцы заканчивают погрузку пленных и оборудования. Ховеркрафты поднимаются в воздух строем, взметая снег, и уходят глубже на территорию Вриссии. Мы даём им фору, прежде чем двинуться следом, держась на безопасной дистанции.

Путь тянется бесконечно. Каждая секунда — ещё одна секунда, когда Айви в опасности. Ещё одна секунда, когда эти вриссийские ублюдки могут причинять ей боль. Воображение разгоняется, подсовывая такие картины, от которых меня начинает мутить.

Наконец, спустя, кажется, часы, ховеркрафты замедляются. Вдалеке вырастает массивное сооружение, торчащее из снежного ландшафта. Острые углы, усиленные стены, сторожевые башни по периметру.

— Какая-то исследовательская база, — бормочет Чума, голос напряжён.

Живот ухает вниз, когда я вижу, как ховеркрафты снижаются к зданию. В боку конструкции раздвигается огромная дверь, открывая зев ангара. Один за другим аппараты исчезают внутри.

Мы загоняем квадроциклы за каменистый выступ, получая хоть какое-то укрытие, и продолжаем наблюдать. Тэйн снова вцепился в бинокль.

— Начали выгрузку, — докладывает он сухо. — Я вижу Призрака и Валека. Они… они выглядят паршиво.

Я снова вырываю бинокль, сердце колотится. Я вижу, как из одного ховеркрафта вытаскивают массивное тело Призрака. Он едва в сознании, движения вялые, несогласованные. Что бы они ему ни вкололи, это было адски мощно. Он выглядит… сломленным.

Следом тащат Валека, и по моему лицу расползается хищная ухмылка, когда я вижу, в каком он состоянии. Лицо — сплошная каша из синяков и крови, он сильно хромает.

Так ему и надо.

Надеюсь, Призрак успел разорвать его на части, прежде чем их скрутили.

Но удовлетворение быстро гаснет — я смотрю, как их уводят вглубь комплекса. Через несколько мгновений из другого ховеркрафта выходит новая группа солдат.

И вот она.

Дыхание застревает в горле, когда я вижу, как они наполовину тащат, наполовину несут Айви к входу. Голова безвольно свешена, и я успеваю разглядеть лицо. На щеке расползается злой синяк, когда она спотыкается в снегу.

— Айви… — шепчу я, грудь сжимает боль, которой я не могу дать имя.

Я беспомощно смотрю, как её уводят внутрь. Огромная дверь сдвигается и захлопывается за ними с такой окончательностью, что кровь стынет в жилах. Бинокль выскальзывает из онемевших пальцев и с грохотом ударяется о квадроцикл.

— Блядь, — бормочу я, проводя рукой по волосам. — БЛЯДЬ.

Мне хочется орать. Хочется рвануть туда и разнести это место голыми руками. Но я знаю — это самоубийство. Нас меньше, у них лучше оружие, и мы понятия не имеем, что нас там ждёт.

— Каков план? — спрашиваю я, поворачиваясь к Тэйну. Ненавижу, как отчаянно это звучит. Но мысль о том, что Айви там, одна и напуганная, и с ней делают чёрт знает что, разрывает меня изнутри.

Лицо Тэйна жёсткое, взгляд холодный, когда он оценивает комплекс.

— Нам нужна информация. Мы не можем идти вслепую.

— И что, просто сидеть тут, засунув большие пальцы в жопу? — рычу я, снова вскипая.

— Нет, — вмешивается Чума, пугающе спокойный. — Мы собираем данные. Изучаем маршруты патрулей, ищем слабые места в охране. Снимаем пару солдат, забираем форму. Потом проникаем внутрь и планируем штурм.

Тэйн коротко кивает.

— Это единственный вариант.

Я кривлю губы, глядя на нашего «лидера». Глухое, опасное рычание поднимается в груди. На мгновение мне хочется вырубить его к чёрту. Кулаки сжимаются, ногти впиваются в огрубевшие ладони. Он бы отлично смотрелся с аккуратной вмятиной размером с кулак там, где сейчас его тупая пасть.

Но Айви мы нужны живыми.

Если мы полезем туда прямо сейчас — мы умрём.

А нашей омеге может достаться участь хуже смерти.

— Ладно, — выдавливаю я, заставляя себя дышать, а не вбить Тэйну лицо внутрь черепа. — Но давайте побыстрее. Мне не нравится оставлять её там дольше, чем необходимо.

Тэйн кивает, выражение лица чуть смягчается.

— Мы вернём её, Виски. Клянусь. Даже если это будет последнее, что мы сделаем.

Я снова смотрю на комплекс, глаза впиваются в холодные, безжалостные стены. Где-то там Айви. Ждёт нас. Боится. Наверняка думает, не бросили ли мы её.

— Держись, малышка, — бормочу себе под нос. — Мы идём.

Глава 26

ВАЛЕК

Игла выскальзывает из руки, оставляя за собой огненную дорожку. Я стискиваю зубы, не давая им удовольствия услышать мой крик. Учёные бормочут друг с другом на скоростном вриссийском — слова сливаются в кашу из медицинского жаргона и возбуждённых восклицаний.

— Поразительно, — говорит один из них, наклоняясь слишком близко. От него воняет кофе и сигаретами. — Болевая устойчивость субъекта выросла экспоненциально с момента последнего испытания.

Мне хочется плюнуть ему в лицо, почувствовать, как хрустит его нос под моим кулаком. Но мышцы не слушаются. То дерьмо, которым меня накачали, оставило меня почти полностью парализованным — узником в собственном теле.

— Запускаем вторую фазу, — объявляет другой.

Жгучая боль от ещё одной толстой иглы — на этот раз прямо в яремную вену — почти не цепляет. Боль — старый знакомый. Мы с ней танцуем уже много лет.

Но это… это другое.

Препараты, бегущие по венам, ощущаются как жидкий огонь, выжигающий последние остатки человечности, за которые я ещё цепляюсь. Мне хочется орать, рваться из фиксаторов и размазать кровь этих ёбаных ублюдков по стенам.

Но тело не подчиняется.

Я в ловушке. Узник собственной плоти и костей.

— Фантастика, — бормочет один из учёных с тяжёлым акцентом. — Скорость клеточной регенерации тоже выросла.

Я поворачиваю голову, преодолевая паралич. Наши взгляды встречаются. Он вздрагивает и делает шаг назад.

Хорошо. Он должен бояться.

Они все должны.

— Ну-ну, 9633, — говорит ещё один халат, похлопывая меня по руке, будто я ручная зверушка. — Расслабься. Скоро всё закончится.

Лжец.

Ничего никогда не заканчивается. Не для меня. Не с тех пор, как они впервые пристегнули меня к такому же столу там, в Витоскике. Я был тогда мальчишкой — кричал, звал мать, пока меня резали и сшивали обратно.

Теперь я — их монстр.

Их идеальная машина для убийств.

Но что-то изменилось.

Когда препараты тянут меня вниз, утаскивая в мутную жижу обрывочных воспоминаний и горячечных видений, я не вижу привычный парад насилия и крови.

Вместо этого я вижу её.

Айви.

Её дикое рыже-каштановое пламя волос. Эти яростные глаза — цвета моря, горящие непокорством. Линию губ. Мягкость кожи. Летний запах жимолости. То, как она смотрит на меня — как кролик, зажатый в волчьих челюстях. На миг именно так я и представляю нас в плоти: она — кролик, лань, дикая кошка, всё сразу — дикое, яростное, прекрасное.

И теперь она здесь из-за меня.

Здесь.

В этой адской дыре.

Препараты тянут глубже, но я сопротивляюсь течению. Мне нужно оставаться в сознании. Нужно помнить, зачем я здесь.

Зачем здесь она.

Смех поднимается из горла — с привкусом меди и сожаления. Айви. Моя маленькая дикая кошка. Она, должно быть, ненавидит меня сейчас. А как иначе? Её притащили в это гнездо гадюк и лабораторных халатов — по моей грёбаной вине.

Я дал ей подарок.

Шанс сжечь всё дотла.

Перекроить мир.

Стать по-настоящему свободной.

А она выбрала плен.

Если бы я знал, что она выберет это, я бы вообще не давал ей выбора. Это и не должно было быть выбором. Дай дикой омеге красную таблетку и синюю — и она пойдёт за яйцами.

Я редко лажаю.

Но если уж облажаюсь — то по-крупному, блядь.

Мышцы дёргаются, борясь с фиксаторами. Один из учёных отпрыгивает назад, глаза сверкают страхом за защитными очками, из-за которых он выглядит как ёбаный идиот.

Умный ход.

Он видел, что бывает, когда я вырываюсь.

— Увеличить дозу! — рявкает кто-то. — Мы не можем допустить ещё одного инцидента.

Я фыркаю, усмехаясь. Недосказал, ублюдок. На самом деле они не могут допустить убийства ещё одного учёного высшего уровня, которого я свернул, как крендель, и задушил его же собственными ногами.

Ещё одна игла.

Ещё огня в венах.

Но это уже не имеет значения. Ничто из того, что они со мной делают, больше не имеет значения. Я выдерживал куда худшее.

Я сам — куда хуже.

Скальпель вгрызается в плоть, и спина выгибается дугой над столом. Крик рвётся из горла — сырой, звериный. Но даже когда боль разрывает меня изнутри, разум цепляется за образ Айви.

Её запах.

Её тепло.

То, как она идеально ложится мне под бок.

— Расскажите нам о Призраках, — требует один из учёных. — Каковы оборонительные системы Райнмиха?

Я их игнорирую, утонув в своём маленьком мире.

А потом я вижу её — она нависает надо мной, со скальпелем в руке. Её яростный взгляд впивается в мой, когда она режет меня — медленно, намеренно.

Я знаю, что это галлюцинация.

Мне похуй.

— Вот так, малышка-омега, — рычу я, ухмыляясь ей навстречу. — Режь глубже. Сделай это по-настоящему.

Один из других учёных склоняется надо мной, её глаза расширяются за этими идиотскими защитными очками, которые они все так любят. Где, блядь, мои защитные очки?

— У него галлюцинации, — говорит она, голос напряжён от страха. — Увеличьте дозу ещё раз. Он становится сильнее, когда с ним это происходит.

Очередная игла входит в руку. На этот раз по венам несётся ледяной холод, но он не гасит пламя внутри. Наоборот — подливает масла в огонь. Я снова смеюсь — хрипло, зверино.

— Думаешь, это больно? — я сплёвываю кровь на халат учёной. — Да у меня бумажные порезы были хуже, ты, ёбаный дилетант.

Она смотрит на меня с отвращением.

— Ты чудовище.

— Да. Чудовище, которое ты создала, — отвечаю я с ядовитой ухмылкой. — Не забудь об этом, когда я буду рвать тебя на куски.

Образ Айви мерцает — и становится чётким. Теперь она сидит на мне верхом, скальпель блестит в руке. Дикое рыже-каштановое пламя волос обрамляет лицо, а яркие аквамариновые глаза вонзаются в мои.

— Вот так, малышка-омега, — рычу я, ухмыляясь ей снизу. — Покажи мне, на что ты способна.

Она наклоняется ближе, её летний запах жимолости накрывает меня с головой. Скальпель ведёт линию по груди, раздвигая плоть с хирургической точностью. Я выгибаюсь навстречу, наслаждаясь укусом лезвия.

— Блядь, — шиплю сквозь сжатые зубы. — Ещё.

Учёные что-то говорят, их голоса — далёкий гул. Мне насрать, что они там бормочут. Имеет значение только Айви — сидящая на мне, как мстительная богиня, вырезающая жертву.

Она снова режет — и на этот раз я не сдерживаю стон. Член рвётся в штанах, каменно твёрдый, болезненно напряжённый. Жаль, что они дали мне что-то менее презентабельное, чем серые спортивные штаны.

— У субъекта наблюдаются признаки сексуального возбуждения, — сухо отмечает один из халатов. — Любопытно. Похоже, боль действует как стимулятор.

Мне хочется сказать ему, чтобы он сам пошёл и попробовал, раз ему так интересно, но Айви в этот момент вонзает скальпель глубже. Спина снова выгибается дугой над столом, из горла рвётся сдавленный крик.

— Да, — задыхаюсь я, не отрывая взгляда от её глаз. — Да. Сделай больнее. Заставь меня чувствовать.

Она улыбается, обнажая заострённые клыки. В глазах вспыхивает зелёный свет, ярче обычного. Как у лисицы в человеческом теле. Скальпель танцует по коже, оставляя за собой огненные дорожки. Каждый порез, каждая капля крови делает меня только твёрже. Я дёргаюсь в фиксаторах, отчаянно желая коснуться её, почувствовать её кожу на своей.

— Ещё, — требую я, голос грубый от нужды. — Ёбать, вскрой меня, Айви. Заставь меня истекать кровью ради тебя.

Она склоняется к уху, дыхание горячее.

— Ты это заслужил, — шепчет она, голос — мёд и яд одновременно. — За то, что ты со мной сделал. За то, что запер меня здесь.

Скальпель снова вгрызается в плоть, и я кричу — боль и экстаз сплетаются воедино. Бёдра дёргаются сами собой, ища трения, ища разрядки.

— Да, — шиплю я. — Я заслужил всё. Каждый ёбаный порез. Каждую каплю крови. Она твоя, Айви. Забери её.

Учёные теперь в исступлении — строчат заметки, крутят регуляторы на своих машинах. Я почти не замечаю их. Существует только Айви — её вес на мне, скальпель в руке.

Она проводит лезвием вдоль моей челюсти — ровно настолько, чтобы выступила кровь, но не задеть ничего жизненно важного. Даже сейчас она проявляет ко мне милосердие. Милосердие, которого я не заслуживаю.

— Ты чудовище, — говорит она тихо и опасно. — Убийца. Психопат.

Я смеюсь — глухо, утробно.

— Ты права, малышка-омега. Я чудовище. Твоё чудовище.

Хорошо, что ты так любишь монстров.

Скальпель вонзается мне в плечо, и я ору, звук отражается от стерильных стен лаборатории. Член пульсирует, предэякулят пропитывает ткань штанов.

— Блять, — стону я, закатывая глаза. — Не останавливайся, Айви. Даже, сука, не смей останавливаться.

Она наклоняется, ее губы касаются моих. На мгновение мне кажется, что она меня поцелует. Вместо этого она сильно кусает, до крови.

Боль изысканна, симфония агонии и экстаза. Я стону ей в рот, ощущая вкус меда и жимолости, самую восхитительную смесь. Только ее киска может быть еще вкуснее.

— Покажи мне, — задыхаюсь я, когда она отстраняется. — Покажи, как сильно ты меня ненавидишь. Как сильно хочешь моей смерти.

Глаза Айви вспыхивают чем-то темным и опасным. Скальпель прослеживает путь вниз по моей груди, пропуская живот, пропуская брюки. Она стягивает их, освобождая мой ноющий стояк. Я бьюсь, сдавленный крик вырывается из моего горла, когда лезвие ласкает всю длину моего члена, такое острое, такое восхитительное, заостренный кончик звенит о мой пирсинг.

— Чертовски да, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Еще. Выгравируй, блядь, свое имя на нем.

Она соглашается, вырезая замысловатые, нежные узоры на моем самом жизненно важном органе. Каждый порез — это произведение искусства, свидетельство ее ярости и моей порочности. Кровь течет свободно, окрашивая белые простыни подо мной в багровый цвет. Я не смею дернуть бедрами, боясь испортить ее работу.

— Пожалуйста, — молю я, это слово кажется чужим на моем языке. — Айви, пожалуйста. Мне нужно…

Она заставляет меня замолчать еще одним укусом, на этот раз в шею, скальпель сворачивает с пути и скользит по моему внутреннему бедру. Ее зубы впиваются глубоко, и я чувствую, как мой пульс стучит о ее губы и язык.

— Заткнись, — рычит она, отстраняясь, чтобы встретиться со мной взглядом. — Ты не имеешь права умолять. Не после того, что ты сделал.

Я киваю, не в силах произнести слова.

Она права.

Я не заслуживаю милосердия.

Не заслуживаю разрядки.

Все, что я заслуживаю, это эти восхитительные муки.

Рука Айви обхватывает мой член, скользкий от крови. Боль чертовски невероятна, каждый толчок посылает удары агонии через мое тело. Я стискиваю зубы, борясь с путами, пока она работает со мной.

— Умница, — рычу я, голос хриплый и изорванный.

— Тебе это нравится, да? — шипит Айви, ее хватка усиливается. — Ты больной ублюдок.

Я смеюсь, звук резкий и гортанный.

— Ты понятия не имеешь.

Ее рука движется быстрее, кровь обеспечивает скользкое, горячее скольжение. Боль прекрасна, симфония агонии, которая грозит разорвать меня на части. Я никогда не чувствовал себя таким живым, таким чертовски присутствующим в своей собственной шкуре.

— Посмотри на себя, — усмехается Айви, ее аквамариновые глаза сверкают от отвращения и голода. — Большой, плохой волк, которого все боятся, низведен до этого жалкого, извивающегося куска дерьма.

Я обнажаю зубы в дикой ухмылке.

— Только для тебя, маленькая омега. Только для тебя.

Она крутит запястьем, и я кричу, звук эхом отдается от стерильных стен лаборатории. Ученые все еще здесь, я знаю, но они могли бы быть на другой сраной планете, пока они там вдалеке бормочут, ноют и жалуются о том, что они меня сломали, и я, вероятно, буду бесполезен для них теперь.

Но они ошибаются.

Я не сломан.

Я создан заново.

Все, что существует, это Айви, ее рука на моем члене, скальпель поблескивает в резком флуоресцентном свете, пока она пишет свое имя по всему мне.

Оргазм настигает меня, как чертов товарный поезд, пронзая мое тело с жестокой интенсивностью. Я могу только кричать, пока мой член пульсирует в хватке Айви. Сперма смешивается с кровью, покрывая ее руку и мой живот липкой багровой кашей.

Айви не останавливается, ее рука все еще движется, выдаивая из меня каждую последнюю каплю. Чрезмерная стимуляция — это агония, и я бьюсь в путах, разрываясь между мольбой, чтобы она остановилась, и просьбой о большем.

— Вот так, — шипит она, ее глаза сверкают хищным светом. — Отдай мне все.

И я отдаю. Я отдаю ей всё, блять, что у меня есть, каждую каплю боли и удовольствия, каждый крик и стон, и мычание, и рычание, и шипение. Мое зрение затуманивается, черные пятна танцуют по краям, но я борюсь, чтобы держать глаза открытыми. Мне нужно видеть ее, нужно запечатлеть этот образ в своем мозгу.

Айви, дикая и яростная, покрытая моей кровью и спермой. Ее рыжие волосы — спутанный беспорядок, ее аквамариновые глаза пылают триумфом и отвращением.

Так прекрасна.

Моя богиня.

Мой дьявол.

Глава 27

ПРИЗРАК

Жёсткий белый свет выжигает глаза.

Ослепляет.

Стерильный.

Холодный.

Металл впивается в плоть.

Фиксаторы врезаются глубоко.

Выхода нет.

Голоса гудят вокруг.

Клинические.

Отстранённые.

Жестокие.

— Зафиксировать конечности.

— Проверить жизненные показатели.

— Подготовить к первичному сканированию.

Мышцы напрягаются сами собой.

Каждый инстинкт орёт — драться.

Рваться.

Вырваться.

Но я не могу.

Не буду.

Ради неё.

Только ради неё.

Надо мной склоняется лицо.

Мужчина.

Пожилой.

Соль с перцем в волосах.

Глаза — как у дохлой рыбы за толстыми стёклами очков.

Этот — из Райнмиха.

Акцент выдаёт.

— Снимите намордник. Я хочу осмотреть ротовую полость.

Паника вспыхивает в груди.

Горячая.

Острая.

Нет.

Только не это.

Пожалуйста, нет.

Что угодно — но не это.

Холодный металл скользит по коже, когда намордник снимают.

Воздух ударяет по изуродованному лицу.

Уязвим.

Оголён.

Медсестра быстро отступает. Лицо белеет.

— О боже… — шепчет она.

Поворачивается, прикрывая рот рукой.

Учёный цыкает.

— Возьмите себя в руки, — резко говорит он. — Это редчайшая возможность. Мы должны задокументировать всё.

Он наклоняется ближе.

Слишком близко.

Его дыхание накрывает меня.

Застоявшийся кофе.

Мята.

Меня тянет блевать.

— Откройте рот, — приказывает он.

Я не двигаюсь.

— Я сказал — открой рот.

Я по-прежнему не подчиняюсь.

Раздражённый вздох.

И тут боль взрывается — пальцы вонзаются в шарнир челюсти.

В оголённые сухожилия.

Раздвигают силой.

Я рычу низко, из груди.

Предупреждение.

Учёный игнорирует.

Запихивает металлический клин между острыми зубами, чтобы разжать челюсть.

Я хочу укусить.

Рвать.

Уничтожить.

Но я не двигаюсь.

Нельзя рисковать.

Нужно вытерпеть.

Хотя так трудно не вонзить зубы в плоть.

— Поразительно, — бормочет он. — Масштаб лицевых повреждений исключительный. Повреждения уходят глубоко в ротовую полость. Но зубы… безупречные. Необычайно острые.

— С-сэр… — заикается медсестра. Она напугана. Мне… стыдно. — Седатив… он, кажется, не действует как ожидалось. Частота сердцебиения у этого… этого существа…

Учёный отмахивается.

— Невозможно. Мы ввели дозу, достаточную, чтобы уложить слона.

Если бы он знал.

Транквилизаторы едва меня задели.

Моё тело сжигает их слишком быстро.

Но они не должны об этом знать.

Нужно играть роль.

Нужно выжить.

Ради неё.

Если я начну драться, если сорвусь — они могут меня убить.

Скорее всего — нет.

Им нужно меня использовать.

Но могут.

Вокруг собирается больше учёных.

Тычут.

Щупают.

Берут кровь и образцы кожи.

Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет.

Будто я — вещь.

Не человек.

Что, в общем-то, правда.

Я не человек.

Знакомые слова заполняют голову.

Чудовище.

Демон.

Аномалия.

И ощущения знакомые тоже.

Холодный металлический стол.

Беспощадный свет.

Укус скальпелей.

Бесконечные тесты.

Боль.

Так много боли.

Сердце колотится быстрее.

Пот выступает на коже.

Нет.

Загнать это внутрь.

Запереть.

Не дать им увидеть.

Не дать им понять.

Я сжимаю глаза.

И так достаточно слышать отвращение в их голосах.

Видеть — не нужно.

— А что с когнитивными функциями? — спрашивает другой учёный. — Есть ли высшая мозговая активность?

Главный пожимает плечами.

— Сложно сказать. Он выполняет базовые команды, но дальше… кто знает? В нём больше зверя, чем человека.

— Хорошо. Приступайте к сканированию. Хочу посмотреть, что у него внутри черепа.

Меня закатывают в большую машину.

Она оживает вокруг.

Щёлк.

Жужжание.

Писк.

Звуки вытаскивают новые воспоминания.

Тёмные комнаты.

Иглы.

Провода.

Электрошок.

Боль. Всегда боль.

Тогда хотя бы меняли помещение.

Хоть что-то, кроме камеры.

Но теперь я знаю, что за стенами.

Я пробовал это.

Пробовал свободу.

Пробовал свет.

Свет Айви.

Айви…

Дыхание учащается.

Грудь сжимает.

Нет.

Спокойно.

Тихо.

Но это всё сложнее.

Гораздо сложнее.

Где моя пара?

Что они с ней делают?

Нельзя об этом думать.

Нельзя туда идти.

Сознание сломается.

Рассыплется.

Рухнет.

Паника вцепляется в горло.

Грозит задушить.

Я закрываю глаза. Пытаюсь выровнять дыхание.

Думаю об Айви.

О её запахе.

Об улыбке.

Только это.

Только она.

Делаю вид, что это её руки на моём лице.

Не их.

Её руки на моей коже.

Время расплывается.

Минуты?

Часы?

Не знаю.

Ещё тесты.

Ещё боль.

Берут кровь.

Образцы тканей.

Даже костный мозг.

Я стискиваю зубы.

Душу рёв, который рвётся наружу.

Крики.

Они думают, что я под седативами.

Наконец — пауза.

Учёные отступают.

Переговариваются вполголоса.

Я напрягаюсь, пытаясь услышать.

— Он в сознании, — бормочет один. — Полностью.

— Сканирование мозга показывает полную активность.

— Чёрт. Он не под седативами?

— Тогда почему он позволяет нам всё это делать?

— Наверное, хочет умереть.

— Значит, бесполезен.

Рычу низко, из груди.

Не бесполезен.

Я сделаю всё, что вы хотите.

Убью, кого скажете.

Что угодно — только не «бесполезен».

Бесполезных утилизируют.

Та же участь, что и «слишком опасных».

Я не могу говорить.

Руки зафиксированы.

Знаками не объяснить.

Учёные замолкают.

Смотрят.

Я чувствую их взгляды.

Слишком много глаз.

Ненавижу, когда на меня смотрят.

— Проведём ещё тесты, — говорит один.

— Найдём, на что он отреагирует.

— Что-нибудь должно.

Глава 28

ЧУМА

Стерильные белые коридоры выжигают глаза. Без янтарных линз маски жёсткий флуоресцентный свет вонзается в сетчатку, как иглы. Я часто моргаю, сдерживая желание прикрыть лицо.

Нельзя привлекать внимание.

Не сейчас.

Тэйн и Виски идут по бокам. Они тоже без масок, а в украденной вриссийской форме выглядят убедительно. Почти идеально. У Виски дёргается указательный палец — тянется к спрятанному оружию при каждом отзывающемся эхом шаге. Я бросаю на него предупреждающий взгляд. Один неверный жест, одна ошибка — или его убогий фальшивый акцент — и нам конец. Он знает: ни слова. Даже вздох лишний.

Украденный лабораторный халат сидит на мне неправильно. Слишком лёгкий. Слишком открытый. Я скучаю по весу тактического снаряжения, по знакомому стерильному запаху фильтров в маске.

Но сейчас это не важно.

Я фиксирую каждую деталь, когда мы сворачиваем за очередной угол: камера наблюдения в верхнем левом углу — мёртвая зона прямо под ней. Панель доступа по карте у третьей двери. Потенциальная слабая точка — вентиляционный короб сверху. Мысли несутся, собирая маршруты отхода, вычерчивая карту этого лабиринта из белого и хрома.

Мимо проходят двое охранников. Я коротко киваю. Идём дальше. Не вступать в контакт. Челюсть Тэйна сжата так, что, кажется, я слышу, как скрипят зубы. Я знаю, о чём он думает. Где-то в этом проклятом месте держат Айви. И Призрака.

И этого психа — Валека.

Мысль о Валеке заставляет кровь вскипеть. Садист. Предатель. Мы знали, что ему нельзя доверять, но похитить Айви — это уже безумие. Если я до него доберусь, не уверен, что смогу себя остановить. Хочется верить, что я не стану пытать его до смерти вне зависимости от ответов… но со скальпелем в руке я другой человек.

Представление о том, как я бы обнажил каждый нерв, пока он не сорвёт горло криком, выбрасывает адреналин в кровь. Пальцы дёргаются — мышечная память вспоминает точный хват для самых изящных разрезов.

Я загоняю это глубже.

Соберись.

Из-за угла выходит учёный в безупречно белом халате, уткнувшись в планшет. Я напрягаюсь, готовый нейтрализовать угрозу, но он проходит мимо, даже не подняв взгляд. Эти ублюдки так привыкли к собственному превосходству, что не считают нужным смотреть по сторонам.

Их высокомерие их и погубит.

Мы продолжаем осторожно продвигаться по комплексу, и в голове отзываются обрывки подслушанных разговоров — кусочки пазла, который я собираю с момента нашего прибытия. Шёпоты о «двух возвращённых активах» и «сбежавший эксперимент из лаборатории Вытоскик».

Становится всё яснее: у обоих альф с этим местом общее тёмное прошлое. Картина складывается — и она куда страшнее, чем я предполагал.

Я бросаю взгляд на Тэйна, гадая, понял ли он уже всё. Знает ли масштаб страданий своего брата? Те ужасы, которые сделали его тем диким зверем, которого мы знаем?

Сейчас не время копаться в этом. У нас задание. Но ощущение не отпускает: мы идём не просто на спасение. Это глубже. Темнее. Опаснее.

Правда о происхождении Валека и Призрака — само по себе оружие. И, возможно, нам придётся пустить его в ход до конца.

Я замечаю движение. Бета-ассистентка в безупречном халате, светлые волосы стянуты в строгий пучок, подчёркивающий резкие черты.

Идеально.

Я прочищаю горло, включая чёткие согласные вриссийского акцента. В отличие от Виски, мой звучит убедительно.

— Простите.

Она останавливается, поворачивается к нам.

— Да?

— Я прибыл по приказу командования для осмотра двух вышедших из-под контроля активов, находящихся у вас, — говорю я. — Где их можно найти?

Её глаза сужаются, но в них нет подозрения — лишь скучающее раздражение человека, которого оторвали от «важных дел».

— Они в высокозащищённом блоке. Уровень B3.

Я киваю, будто именно этого и ожидал.

— Отлично. Проводите.

Она вздыхает — явно недовольна, но не решается перечить старшему.

— Следуйте за мной.

Идя за ней, я изучаю планировку. Больше камер. Больше закрытых дверей. Но и больше возможных выходов. Если доберёмся до B3 — будем близко к обоим целям и к нижним уровням. Там проще раствориться.

Каблуки беты отстукивают по полу, пока она ведёт нас к лифту и проводит картой. Лифт идёт вниз — этаж за этажом, глубже в недра этого стерильного ада. Когда двери открываются, коридоры темнее, воздух тяжелее — пропитан антисептиком и ещё чем-то.

Страхом.

Кожа под украденным лабораторным халатом зудит, но лицо я держу неподвижным. Годы практики и работы в поле научили меня закапывать эмоции глубоко, показывая миру лишь холодный расчёт.

Но эти знакомые запахи возвращают меня в другое время.

Тогда я был моложе. Идеалистом. Только что после медицинского — с мечтами спасать жизни на поле боя. Стать боевым медиком. В этом было что-то благородное. Я видел себя маяком надежды в хаосе войны: вытаскивать раненых солдат и отправлять их домой, к семьям.

Реальность, как всегда, решила иначе.

Лицо пленника всплывает в памяти без спроса. По сути — мальчишка. Едва достаточно взрослый, чтобы бриться, не то что воевать. Его глаза были безумными от боли и страха, когда его вкатывали в импровизированную операционную. Я до сих пор помню, как желудок скрутило, когда я увидел масштаб повреждений.

Ожоги. Рваные раны. Переломы, неправильно сросшиеся — а потом намеренно сломанные снова. Классические признаки длительных, систематических пыток в плену за линией фронта.

Я знал — умом — что война — это ад. Что зверства случаются.

Но увидеть всё это, вырезанное в плоти этого мальчишки… это что-то во мне сломало.

Руки у меня не дрожали, когда я пытался его спасти. Они были спокойны. Точны. Я вложил всё своё мастерство и упрямство, собирая его по кускам. Час за часом — мучительно долгие — я боролся с тем, что сделали с ним люди, считавшие его мусором.

В конце концов — этого оказалось недостаточно.

Он умер у меня на столе. Его изломанное тело просто сдалось. И пока я смотрел на него — мёртвого — что-то внутри меня затвердело. Окаменело. Миру, в который я шагнул, был не нужен ещё один целитель. Ему нужны были воины, способные остановить чудовищ вроде тех, кто сделал это с этим мальчиком.

И оказалось, что убивать у меня получается хорошо.

Переход был не мгновенным, но неизбежным. Мои медицинские знания стали оружием. Я точно знал, где резать, чтобы убить быстрее всего. Или причинить самую мучительную боль. Человеческое тело не скрывало от меня тайн — только уязвимости.

Я ожидал, что почувствую… что-нибудь. Вину. Отвращение.

Но было лишь холодное удовлетворение. Каждый убитый означал на одного монстра меньше в этом мире.

Хотя… монстром стал и я сам, не так ли?

— Мы на месте.

Голос беты возвращает меня в настоящее.

Перед нами тянется коридор — галерея из толстых стеклянных стен, за которыми выставлены «активы» комплекса. Заключённые в серой форме мечутся по камерам, как звери в клетках. Взгляд у них пустой, расфокусированный. На груди у каждого — белой краской выведен идентификационный номер. Последнее унижение. Даже имена у них отняли.

И тут сквозь антисептическую вонь пробивается знакомый запах.

Жимолость.

Айви.

Ноздри расширяются сами собой. Она близко. Но где?

Голос беты тонет в белом шуме, пока я просматриваю ряд камер. Взгляд цепляется за пустую — на двери ярко-красный символ омеги. Краска свежая, глянцевая. Запах Айви всё ещё здесь… но её самой уже нет.

Чёрт.

В груди Виски поднимается глухое рычание. Я прожигаю его взглядом, способным расплавить сталь, прежде чем он успевает раскрыть рот. Он скалится, но молчит. Пусть злится. Потом разберёмся.

Когда вернём нашу омегу.

Движение по ту сторону коридора привлекает внимание.

Дыхание замирает, когда я вижу гигантскую фигуру, прикованную к стене камеры напротив двери с омега-символом. Это существо даже больше и страшнее Призрака. Лицо скрыто железной маской — гладкой, без черт, кроме двух отверстий, из которых льётся жуткий голубой свет. Правая рука — кошмарное слияние металла и плоти, заканчивающееся массивной перчаткой с бритвенно-острыми когтями. Из спины торчат железные стержни.

Грудь чудовища тяжело вздымается при каждом хриплом вдохе, цепи натягиваются на мышцах. И несмотря на очевидные страдания, от него исходит аура первобытной силы, от которой по коже бегут мурашки.

Это существо может стать нашим козырем.

И, судя по тёмному блеску в глазах Тэйна, он думает о том же.

Если каким-то образом освободить его, разрушения будут катастрофическими. Сирены. Паника. Учёные в бегстве. Охрана, отчаянно пытающаяся сдержать хаос.

А в этой неразберихе мы сможем ускользнуть с Айви — оставив это место тлеющими руинами позади.

Это чертовски соблазнительно. До безумия.

Проходя мимо поста охраны, я замечаю стойку с временными ключ-картами, развешанными на стене. Эти самоуверенные ублюдки иногда делают всё слишком просто.

Я стягиваю одну и вешаю себе на шею. Может пригодиться. Бета, сопровождающая нас, даже не замечает. Конечно не замечает. Голова у неё так же глубоко засунута в собственную задницу, как и у остальных долбоёбов, работающих здесь.

— Вот первый «беглый актив», — говорит бета, останавливаясь в конце коридора и указывая на камеру. — Но, как видите, он совсем не такой, каким его описывали солдаты. Почти не двигается.

Я не самый большой поклонник Призрака, но сердце неприятно сжимается при виде того, как его держат прикованным к стене, как животное. Его массивное тело обмякло, сломленное, руки разведены и закованы над головой. Количество цепей и кандалов выглядит избыточным, учитывая его состояние. Влажные чёрные волосы свисают вперёд, скрывая лицо, и если не считать ровного подъёма и опускания широкой груди, он совсем не двигается. На серой форме расплывается опасное количество крови, поверх которой выведен идентификационный номер. 0663.

Он вообще жив?

Я никогда не видел его таким… разбитым.

Кадык Тэйна дёргается, но лицо остаётся маской холодного безразличия. Хорошо. Сейчас нельзя ломать образ.

Но даже мне хочется хоть как-то дать Призраку понять, что мы здесь. Хоть что-то.

Нет. Лучше, чтобы он не знал. Лучше, чтобы он не смог нас выдать — даже непреднамеренно.

По коридору разносится знакомый маниакальный смех, и бета заметно вздрагивает. Валек. Его крики эхом отражаются от стерильных стен, с характерным врисским акцентом. Похоже, наш местный психопат отлично проводит время.

Ничего удивительного.

— Благодарю. Вы свободны, — говорю я бете. По её виду понятно, что она предпочла бы быть где угодно, только не здесь.

Она коротко кивает.

— Я оставлю вас за работой, — сухо говорит она и почти бегом уходит обратно по коридору, прежде чем я успею передумать.

— Простите, доктор?

Я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с другим учёным в белом халате. Он хмурится, внимательно разглядывая меня.

— Кажется, мы не знакомы. Вы новенький в комплексе?

Я тут же вхожу в роль, придавая голосу резкую вриссианскую интонацию.

— Да. Я прибыл, как только узнал, что вы доставили двух беглых активов из лаборатории Витоскик. Это идеальная возможность изучить, как годы бегства влияют на физиологию наших активов.

Учёный сужает глаза.

— Понимаю. А ваша ключ-карта?

Чёрт. Заметил.

Я дёргаю головой в сторону Виски, позволяя презрению капать с каждого слова.

— Этот идиот умудрился её погнуть. Нам всегда присылают самых бесполезных варваров в охрану, не находите?

Лицо учёного смягчается — понимание. Он кивает, явно сочувствуя.

— Ах да… Качество персонала действительно… снизилось. Это постоянная проблема.

В груди Виски глухо поднимается рычание.

— Тише, мальчик, — бросаю я ему. — А то кастрирую.

Глаза Виски вспыхивают раздражением, но он молчит. Умно.

Учёный усмехается, явно наслаждаясь демонстрацией доминирования.

— Что ж, не буду вас задерживать. Активы находятся в камерах повышенной безопасности. Чтобы открыть эти двери, потребуется уровень допуска выше, чем у нас с вами.

Я приподнимаю бровь.

— Мы вообще-то врачи, — говорю с недоверием.

— Да, но учитывая, что один из беглых активов ответственен за полное уничтожение лаборатории Витоскик, командование не рискует, — отвечает он ровно.

Я киваю, уже просчитывая варианты. Придётся искать обход.

— Благодарю за помощь. Я обязательно укажу ваше имя в отчёте для командования. Доктор…?

— Колавев, — подсказывает он, заметно расправляя плечи.

— Доктор Колавев, — повторяю я, запоминая имя. Может пригодиться. — Ценю вашу профессиональность.

Когда он уходит, я глубоко выдыхаю.

Мы на шаг ближе к цели.

Но настоящие трудности только начинаются.

Где-то в этом лабиринте боли и страдания ждёт Айви.

И мы её найдём.

Любой ценой.

Глава 29

ТЭЙН

Я почти чувствую вкус стерильной вони дезинфектанта, пока мы крадёмся по ослепительно-белым коридорам лаборатории. Мои ботинки шепчут по отполированному полу — каждый шаг выверен и бесшумен. Тень Чумы мелькает на краю поля зрения, а Виски тяжело тащится позади, его массивная фигура резко контрастирует с хрупким оборудованием вдоль стен.

Мой взгляд на мгновение цепляется за камеру наблюдения в углу потолка — красный огонёк лениво мигает. Я чешу затылок и едва заметно дважды касаюсь виска, напоминая команде быть начеку. Мы не можем позволить себе говорить лишнего — не тогда, когда каждое слово может быть записано и использовано против нас.

Чума кивает, понимая мой немой приказ. Его движения текучи и точны: он проводит ключ-картой и скользит в контрольную. Если временная карта сработала, я искренне сомневаюсь, что здесь найдётся что-то действительно полезное, но проверить всё равно стоит. Я перевожу внимание на окна вдоль дальней стены. Усиленные, но не непробиваемые. Я отмечаю их расположение. Потенциальные пути отхода, если всё пойдёт по пизде.

А в нашей работе всё всегда идёт по пизде.

Глухой грохот раздаётся в комнате. Я резко разворачиваюсь, рука инстинктивно тянется к оружию. Виски застыл, а у его ботинок по полу рассыпалась опрокинутая стопка чашек Петри. Я сверлю его взглядом, челюсть сжимается от с трудом сдерживаемого раздражения. Его неуклюжесть может похерить всю операцию.

Но Чума не теряет ни секунды. Он налетает на Виски, и в голосе — чистое презрение, когда он обрушивается на него:

— Ты, абсолютный болван! Ты что творишь, своими грязными лапами трогаешь тонкое оборудование?

Речь резкая, отрывистая — идеальная копия раздражённого учёного.

Глаза Виски расширяются, по лицу пробегает вспышка паники. Он открывает рот, но ни звука не выходит. Я вижу, как у него в голове крутятся шестерёнки — он отчаянно пытается придумать ответ, который нас не спалит.

Чума не даёт ему шанса. Он резко поворачивается ко мне.

— Вот почему нам не нужны эти мускулистые пещерные люди, шляющиеся по лабораториям. Посмотрите на этот бардак, — шипит он, взмахивая рукой в перчатке в сторону чашек у ног Виски.

Я стискиваю зубы, загоняя обратно рычание, которое рвётся наружу. Каждый инстинкт орёт поставить Виски на место. Но нельзя. Не под камерами. Не когда вся миссия висит на волоске.

Я глотаю гордость и подыгрываю.

— Прошу прощения, доктор, — выдавливаю я вриссианским акцентом. Он у меня хуже, чем у Чумы, и это мягко сказано. — Мы будем осторожнее.

Чума фыркает — слишком уж натурально.

— Уж постарайтесь. Эти эксперименты слишком важны, чтобы их ставили под угрозу такие… неуклюжие олухи.

Он проскальзывает мимо нас обратно в коридор.

— Уберите это.

Я приседаю, собирая рассыпавшиеся чашки Петри, едва скрывая раздражение. Лицо Виски налилось краской, челюсть сжата так сильно, что на шее пульсирует вена. Он уже не играет роль. Он реально взбешён.

— Полегче, — бормочу я себе под нос, достаточно тихо, чтобы услышал только он. — Это спектакль.

Виски хмыкает и с силой швыряет пригоршню битого стекла в утилизатор рядом.

— Ёбаный мудак, — рычит он. — Всегда надо зайти слишком далеко.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд. Сейчас не время позволять его задетому эго угробить наше прикрытие.

— Заткнись и сосредоточься.

Честно говоря, я его понимаю. Хоть я и более расчётлив, чем Виски, мои инстинкты альфы тоже ревут, требуя разнести всю эту лабораторию к чертям и разбираться с последствиями потом.

Мы работаем в напряжённой тишине, собирая последние осколки. Я чувствую, как от Виски волнами идёт злость — едкий запах альфы на грани. Он заставляет и мои зубы скрипеть, инстинкты встают дыбом, принимая вызов.

Я делаю глубокий вдох, заставляя мышцы расслабиться. Мы не можем позволить себе сорваться. Не здесь. Не сейчас.

Когда мы заканчиваем, я замечаю движение краем глаза. Чума прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и с хищной ухмылкой наблюдает за нами. На секунду мне хочется стереть это самодовольное выражение с его лица к чертям. Он слишком глубоко вжился в свою роль — если это вообще роль. Всё выглядит настолько убедительно, что я уже и сам не уверен.

Но это не миссия.

Я выпрямляюсь, принимая скованную, неуклюжую позу солдата, играющего в лабораторного разнорабочего.

— Всё убрано, доктор, — говорю я, и вриссианский акцент чуть срывается. — Куда дальше?

Чума наклоняет голову, раздумывая. Я вижу — ему нравится этот маленький спектакль власти.

— За мной, — наконец говорит он, его акцент безупречен. — И постарайтесь больше ничего не сломать.

Мы выстраиваемся за ним, тяжёлые шаги Виски гулко отдаются в стерильном коридоре. Я держу чувства на пределе, отмечая каждую дверь, каждый возможный выход. Лаборатория — это лабиринт из белых коридоров и усиленного стекла, и за каждым поворотом — очередной идентичный участок клинической эффективности.

Навстречу выходит группа учёных — белоснежные халаты резко контрастируют с нашими утилитарными формами. Я напрягаюсь, готовясь к столкновению, но они едва удостаивают нас взглядом. Для них мы просто безликие рабочие, не стоящие их драгоценного времени.

Почти оскорбительно, насколько легко мы растворяемся среди них.

Грохот раздаётся где-то впереди, за ним — лязг цепей и тяжёлый топот. Моё тело каменеет, каждый мускул натянут, пока я вслушиваюсь. Звук становится громче — какофония металла и плоти.

И тогда я вижу его.

Призрак.

Мой брат.

Он вваливается в коридор — гора мышц, превращённая в шаркающий обломок. Толстая цепь обвивает шею, как собачий ошейник, звенья гремят при каждом натужном шаге. Его руки — те самые, что рвали людей на части, — закованы за спиной.

Грудь сжимает так, будто тиски дробят рёбра. Я хочу взреветь, рвануться вперёд и разорвать эти цепи голыми руками. Но я не могу. Не могу двигаться. Не могу дышать. Не могу сделать ничего, кроме как смотреть, как его тащат мимо, словно сломанное животное.

Голова Призрака опущена, подбородок почти касается груди. Даже отсюда я вижу поражение в осанке его плеч, в том, как он волочит ноги. Это не тот яростный воин, которого я знаю. Это пустая оболочка — выжженная, выброшенная.

— Шевелись, урод, — рычит один из охранников, дёргая цепь. Призрак спотыкается, и из груди вырывается низкое рычание. Жалкий звук. Ничего общего с теми землетрясущими рёвами, что я слышал от него в бою.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. В ладонях выступает кровь — горячая, липкая. Боль заземляет, напоминает, зачем мы здесь. Почему я не могу сорваться и всё разнести.

Но, блядь, это трудно помнить, когда каждый инстинкт орёт действовать.

— Думаешь, в этот раз он отреагирует? — спрашивает другой охранник, тыкая Призрака прикладом винтовки. — Прошлый тест был провалом.

— Кого это ебёт? — смеётся первый. — Пока нам платят за то, чтобы тыкать в зверя, я доволен.

Они проходят в пределах вытянутой руки. Я мог бы дотянуться и сломать им шеи раньше, чем они поняли бы, что происходит. Это было бы так легко. Так чертовски приятно.

Я не двигаюсь.

Голова Призрака не поднимается. Его изуродованное лицо и нос залиты кровью — видимо, поэтому он даже не чувствует наш запах. Он не видит меня. Не знает, что я стою здесь, в нескольких шагах. Не знает, что его стая так близко. Что мы пришли за Айви. И за ним тоже.

И я не могу ему сказать.

Охранники уводят его за угол, их голоса затихают, пока они обсуждают новые пытки, которые его ждут. Каждое слово — нож в живот, проворачивающийся всё глубже с каждым шагом.

Я хочу разнести эту ёбаную лабораторию голыми руками.

Но не делаю этого. Не могу.

Потому что у нас есть миссия. Потому что у нас есть омега, которую нужно защитить. Потому что если мы сейчас сорвём прикрытие, Призрака ждёт участь ещё хуже.

Логика ни хрена не облегчает это.

— Солдат, — голос Чумы прорезает туман ярости в моей голове. Холодный. Профессиональный. Идеальный учёный. — Нам следует продолжить осмотр.

Я поворачиваюсь к нему, изо всех сил удерживая нейтральное выражение лица. Его бледно-голубые глаза ничего не выдают. Но я чувствую напряжение, идущее от него волнами. Он видел. Он знает.

— Разумеется, доктор, — выдавливаю я.

Чума коротко кивает и направляется в следующий коридор, в противоположную сторону. Я иду за ним, Виски замыкает. Каждый шаг — как по зыбучим пескам, ботинки налиты свинцом.

Мы поворачиваем за угол, оставляя эхо цепей Призрака позади. Но звук не отпускает. Он гремит у меня в голове с каждым ударом сердца.

Я его подвёл.

Теперь он страдает, а я играю в переодевания.

К горлу подступает желчь. Я проглатываю её, заставляя лицо оставаться каменным. Сейчас нельзя ломать роль. Не когда мы так близко.

Но, блядь, как же это больно.

Глава 30

АЙВИ

Я заставляю себя дышать глубоко, подавляя подступающую панику, пока сижу на холодном металлическом смотровом столе. Всё тело ноет после ночи, проведённой в метаниях на тонком матрасе в камере — я спала урывками, по минуте-две, не больше. Стерильные белые стены будто сдвигаются ближе, давя со всех сторон, напоминая, что я в плену.

Но мне нельзя терять голову. Нельзя.

Если я хочу выбраться отсюда, мне нужно оставаться спокойной и собранной.

Дверь открывается, и в помещение входит группа врачей и учёных — белые халаты безупречно чистые, лица — маски профессионального любопытства. На этот раз все женщины. И все до странности похожи друг на друга. Один тип красоты. Высокие скулы, чёткие линии, полные губы, изогнутые брови.

Вообще-то здесь почти все красивые. Но как-то… неестественно. Будто они все ходили к одному и тому же пластическому хирургу.

И при этом они смотрят на меня, изучают, словно странная здесь я. Будто я — редкий образец.

Ну, если подумать… как омега, я, наверное, и есть образец.

— Доброе утро, омега, — говорит одна из врачей с фальшиво-бодрым тоном. — Как вы себя чувствуете сегодня?

Я с трудом подавляю желание зарычать на неё. Вместо этого надеваю нейтральное выражение лица.

— Нормально, — отвечаю ровно.

Врач кивает и делает пометку на планшете.

— Отлично. Сегодня мы проведём ещё несколько тестов, если вы не возражаете.

Это не вопрос. Мы обе это знаем. У меня нет выбора. Но я, пожалуй, даже ценю эту иллюзию вежливости. Это больше, чем я когда-либо получала в Центре Перевоспитания.

— Как скажете, — говорю я, выдавливая улыбку, которая не доходит до глаз.

Учёные кружат вокруг меня, как пчёлы, движения точные, отработанные. Высокая блондинка с резкими чертами подходит с иглой.

— Сейчас я возьму образец крови, — говорит она сухо. — Можете почувствовать лёгкий укол.

Я стискиваю зубы, когда игла входит в вену. Это ни хрена не «лёгкий укол», но я переживала и не такое. Я смотрю, как кровь заполняет пробирку, и думаю, какие тайны они надеются из неё вытащить.

— Когда у вас был последний цикл течки? — спрашивает более молодая учёная, держа ручку над планшетом.

Я подумываю солгать, но отказываюсь от этой идеи. Скорее всего, у них есть способы это проверить.

— Точно не помню, — бормочу уклончиво.

Она что-то быстро записывает, глаза загораются интересом.

— А вы помните, сколько он длился?

— Несколько дней, — отвечаю я, не желая вдаваться в подробности моего времени с Призраками.

Другая учёная — пожилая женщина с сединой — делает шаг вперёд со стетоскопом.

— Глубокий вдох, пожалуйста, — говорит она, прижимая холодный металл к моей груди.

Я подчиняюсь, стараясь игнорировать дискомфорт от вторжения в личное пространство.

— Пульс учащён, — отмечает она, слегка хмурясь. — Вы чувствуете тревогу?

Я едва не смеюсь от абсурдности вопроса.

— А вы бы не чувствовали? — огрызаюсь я, не сумев скрыть колкость в голосе.

Учёная лишь негромко мычит и делает ещё одну пометку.

Несмотря на клиническую сухость осмотра, я не могу не заметить, что персонал здесь относится ко мне с долей… «доброты» — не то слово.

Скорее, уважения.

Это нервирует. Особенно по сравнению с тем, что я пережила в Центре Перевоспитания. Я всё время настороже, жду, когда всё это закончится и проявится настоящая сущность.

В каком-то смысле так даже хуже.

Во время короткой паузы одна из молодых учёных наклоняется ко мне ближе, глаза сияют плохо скрываемым восторгом.

— Я никогда раньше не видела омегу так близко, — шепчет она. — Это правда, что вы сожгли собственную метку?

Я напрягаюсь, рука инстинктивно тянется прикрыть изуродованную кожу на плече.

— Да, — отрезаю я, не желая ничего объяснять.

Глаза учёной распахиваются ещё шире.

— Невероятно, — выдыхает она. — И… разве это не было больно?

Я смеюсь — резко, горько.

— Конечно, было больно.

Девушка отшатывается, явно смутившись. Отлично. Я здесь не для того, чтобы удовлетворять её болезненное любопытство.

По мере того как тянется день, я начинаю складывать в голове карту комплекса. Учёные, увлечённые изучением меня, выбалтывают больше, чем следовало бы. Я узнаю, что мы находимся в исследовательском комплексе не так уж глубоко на территории Вриссии. Огромное место, с несколькими уровнями, каждый из которых отведён под разные эксперименты и «содержание активов».

От последнего у меня по коже бегут мурашки.

Я думаю о Призраке и Валеке. Где они в этом лабиринте стерильных коридоров и запертых дверей? Они вообще живы? От этой мысли холод пробирает до костей.

— Омега, — мягко говорит одна из врачей. Имени я им так и не сказала. Похоже, они до сих пор не выяснили, кто я такая. А если и выяснили — мне об этом не сообщили. — Мы хотели бы провести ещё несколько более специализированных тестов.

Я тут же напрягаюсь.

— Каких именно?

Врач обменивается взглядом с коллегами.

— Ничего инвазивного, уверяю вас. Нас просто интересует ваша уникальная физиология.

Сердце начинает колотиться. Чего они на самом деле хотят?

— Зачем? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ваше генетическое разнообразие поразительно, — вмешивается другая учёная, глаза у неё блестят от восторга. Я сразу понимаю: это научный код для «вы не такая скучная, как омеги из наших племенных программ». Такие же, как та, из которой сбежала моя мать в Райнмихе. — Мы считаем, что вы можете стать ключом к прорывным исследованиям.

В голове начинают выть сирены.

Мне это совсем не нравится.

Учёные снова переглядываются, их восторг слегка гаснет.

— Мы понимаем ваше сомнение, — успокаивающе говорит первая врач. — Но уверяю вас, всё абсолютно безопасно. И кто знает? Результаты могут принести пользу омегам повсюду.

Я едва не смеюсь от их прозрачности. Они в отчаянии — это очевидно. Но почему? Чего им на самом деле от меня нужно?

— А мне с этого что? — спрашиваю я ровно.

Одна из них прочищает горло.

— Ну… у вас есть какие-то особые пожелания? Я уверена, вам не нравится находиться через коридор от того… того монстра. Смотреть на него всю ночь, должно быть, неприятно. Неудивительно, что вы плохо спали.

Они серьёзно?

Они думают, он — проблема?

— Я соглашусь, — говорю я тихо и твёрдо. Я и сама не понимаю, зачем они вообще делают вид, будто им важно моё согласие, когда могли бы просто заставить, как всех остальных. Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, пугает сильнее их открытой жестокости.

Им не всё равно.

Они ведь учёные. Некоторые — врачи. Наверное, они искренне верят, что делают это ради помощи людям.

— Но я хочу кое-что взамен.

Учёные наклоняются ближе, глаза блестят плохо скрываемым возбуждением. Я их поймала.

— Отпустите меня, — говорю я, наблюдая, как их лица вытягиваются. Лучше начать с невозможного — тогда второй запрос будет казаться разумнее. — Или, если это слишком, просто скажите мне о двух других, которых привезли вместе со мной. Они живы?

В комнате повисает тишина. Учёные переглядываются, между ними проходит безмолвный разговор. Сердце колотится у меня в груди, но лицо я держу спокойным.

— Мы не можем разглашать информацию о других активах, — наконец говорит старшая, голос сухой.

Слово обжигает.

— Это люди, — рычу я. — Не собственность.

— Боюсь, это всё, что мы можем сказать, — добавляет другая, извиняющимся, но твёрдым тоном. — Так вы будете сотрудничать? Или станете сопротивляться?

Вот оно.

— К чёрту ваш «раппорт», — огрызаюсь я. — И к чёрту вас.

Губы врача истончаются, но она сохраняет самообладание.

— Я понимаю, что вы напуганы и растеряны. Но уверяю вас, мы не желаем вам зла. Омеги — очень особенные, знаете ли.

Я смеюсь — жёстко, зло.

— Ага, это я уже слышала. Забавно, как «особенность» всегда означает, что тебя запирают и ебут мозги.

Ей хватает порядочности выглядеть неловко.

— Я знаю, что вам сейчас тяжело. Но постарайтесь понять… то, что мы делаем здесь, может изменить мир. К лучшему.

— Для кого? — требую я. — Для омег? Или для альф и каждого беты, который лижет им сапоги?

Они переглядываются — и затем одновременно делают шаг ко мне, окружая.

Что-то внутри меня ломается.

В одно мгновение я уже на ногах, руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Вы не можете держать нас здесь вот так! — кричу я. — Мы вам не лабораторные крысы!

Учёные отступают, глаза расширяются от тревоги. Одна тянется к интеркому на стене — но я быстрее. Я бросаюсь вперёд, хватаю её за руку и выкручиваю за спину. Она вскрикивает от боли, а я использую её как щит, отступая к двери.

— Выпустите меня, — рычу я, сжимая её руку сильнее. — Или я...

Договорить мне не дают.

Дверь с грохотом распахивается, и в комнату врывается группа охраны. Они на мне через секунды, вырывая учёную из моих рук. Я брыкаюсь и дерусь, успеваю влепить одному охраннику мощный удар в челюсть, прежде чем они наваливаются числом.

— Уберите от меня руки! — ору я, кусая всё, до чего могу дотянуться.

Так уж получилось, что это пальцы охранника. Везучий день.

Я сжимаю челюсти почти инстинктивно, когда их суют мне в рот, и продолжаю кусать, пока не чувствую знакомый, отвратительно приятный хруст, а затем — брызги крови, заливающие горло и заставляющие меня захлебнуться.

Стоило того.

Я выплёвываю оторванные пальцы и на секунду наслаждаюсь его криками боли — ровно до того момента, как приходит расплата.

Ублюдки не смогут сказать, что я их не предупреждала.

Меня швыряют обратно на смотровой стол, прижимая руки и ноги. Я извиваюсь, выгибаюсь, но это бесполезно. Их слишком много. И они слишком сильные.

— Вколоть ей седатив! — кто-то кричит сквозь хаос.

— Нет! — рычу я, удваивая усилия. — Не смейте!

Игла вонзается в руку, и почти сразу конечности наливаются свинцом. Мир начинает расплываться по краям, но я борюсь с надвигающейся тьмой изо всех оставшихся сил.

— Пош… вы… — бормочу я, пытаясь сфокусироваться на лицах надо мной.

Мир плывёт, проваливается, возвращается — калейдоскоп размытых форм и приглушённых звуков. Тело тяжёлое, непослушное. Я пытаюсь двигаться, сопротивляться туману в голове — бесполезно. Оно мне больше не подчиняется.

Голоса доносятся сквозь дымку, искажённые, далёкие. Я напрягаюсь, пытаясь уловить смысл, понять, что происходит.

Но слова ускользают, как дым. Я хочу закричать, потребовать ответов, но язык тяжёлый, мёртвый во рту. Паника сжимает грудь, но даже она приглушена, задавлена тем, что они в меня вкололи.

Время теряет значение. Я то всплываю, то тону, застряв между сном и бодрствованием. Обрывки воспоминаний мелькают за закрытыми веками. Лес, где я выросла. Лицо матери. День, когда пришли солдаты.

Холодная рука касается моего лба, и я инстинктивно дёргаюсь.

Или, по крайней мере, пытаюсь. Тело едва вздрагивает.

Я заставляю себя открыть глаза, щурясь от яркого флуоресцентного света. Мир медленно фокусируется — стерильно-белый потолок. Всё ещё та же смотровая, судя по всему.

Я поворачиваю голову, игнорируя волну тошноты, и вижу группу врачей у панели мониторов. Они настороженно смотрят на меня.

Говорить я не могу.

Но средний палец поднять — ещё могу.

Одна из врачей вскидывает брови от шока и возмущения, открывает рот, чтобы что-то сказать, но другая зовёт её. Я напрягаюсь, пытаясь расслышать их приглушённый разговор, но в ушах слишком сильно звенит. До меня доходят только обрывки: «дикая», «тесты», «актив».

Я закрываю глаза, сдерживая слёзы злости и бессилия. Седатив всё ещё действует, потому что, несмотря на ярость и страх, я снова начинаю проваливаться.

Я борюсь. Цепляюсь за сознание всем, что у меня есть.

Но тьма всё равно накрывает меня целиком.

Глава 31

АЙВИ

Холодно. Пиздец как холодно.

Веки будто склеены, но я заставляю их открыться. Огромная ошибка. Ослепляющий красный свет вонзается мне прямо в мозг, и я со стоном зажмуриваюсь снова. Боль такая, будто кто-то работает отбойным молотком у меня в черепе.

Медленно. Осторожно. Я пробую ещё раз.

На этот раз мир фокусируется — резкие углы, блестящий металл. Хирургические столы с кожаными ремнями. Поддоны с сияющими инструментами, вспыхивающими в стробирующем красном свете. Баки с бурлящей жидкостью, от которых тянет едкой химической вонью.

Я в какой-то… лаборатории?

Камере пыток?

Скорее всего — и то, и другое.

Какого хрена я вообще здесь оказалась?

Я пытаюсь приподняться, но руки тут же подламываются. Бесполезно. Комната идёт кругом, и я сдерживаю подкатывающую тошноту. То, чем они меня накачали, всё ещё гуляет по крови, превращая мышцы в желе. Конечности тяжёлые, как свинец, а каждое движение простреливает нервы искрами боли.

— Чёрт… — хриплю я, голос едва слышен.

Горло будто я полоскала его битым стеклом — саднит и жжёт. Я вообще ни хрена не чувствую запахов и не могу дышать носом. Я втягиваю воздух, чувствую вкус крови — тёплый, металлический. Сплёвываю её на пол и смотрю, как она расплёскивается по холодному металлу.

Где-то за моей спиной раздаётся смех. Я вздрагиваю. Звук царапает уши, заставляет сжаться зубы.

— Похоже, дикая омега очнулась, — говорит мужской голос, сочащийся издёвкой. — Как думаешь, монстр отреагирует на её запах?

— Просто убейте его, если слишком дёрнется.

Смех.

Я стискиваю зубы, ярость прожигает остатки седативного тумана. Злость — это тепло. Единственное тепло, которое у меня есть. Я заставляю себя распахнуть глаза шире.

Мигающий красный свет от какой-то системы безопасности выхватывает из темноты крепления, цепи, крюки на стенах — и снова утаскивает их в тень. От этого стробоскопа мутит, желчь поднимается к горлу. Я сглатываю.

Я не дам им увидеть мою слабость.

Пол подо мной мокрый. Ледяной. Он жжёт кожу везде, где я его касаюсь. Конденсат собирается на металле, превращая поверхность в скользкую ловушку. Я смотрю на себя — и понимаю, что меня раздели, оставив лишь в тонкой больничной рубашке, которая с таким же успехом могла быть бумажной салфеткой. Ткань липнет к коже, влажная, мерзкая.

Зубы начинают выбивать дробь, когда я сворачиваюсь, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Но его здесь нет. Воздух сам по себе ледяной, он просачивается в кости. Я выдыхаю — пар клубится перед лицом. Они что, пытаются меня заморозить насмерть?

И тут я замечаю кое-что.

У дальней стены — огромная тёмная фигура, прикованная цепями. Я щурюсь, пытаясь разглядеть её сквозь расплывающееся зрение, но расстояние и мигающий красный свет не помогают. С каждым всполохом силуэт будто меняется, превращаясь в кошмарную оптическую иллюзию.

Я вижу только одно: он огромный. Чудовищно огромный.

Цепи, удерживающие его, выглядят достаточно толстыми, чтобы пришвартовать корабль. Я напрягаю зрение, пытаясь выцепить детали, но в этом адском красном свете это невозможно.

— Может, заставим её подойти поближе? — говорит кто-то за моей спиной, усмехаясь с снисходительным весельем.

— Подожди, — перебивает другой голос. — А если актив вырвется?

Снова смех.

— Ты шутишь? Эти цепи удержат товарный поезд. Даже если он захочет на неё броситься, вырваться не сможет.

— Облейте её.

Я застываю.

Воспоминания накрывают — как меня поливали из шлангов, пока кожа не сходила клочьями, как животное.

— Она же омега. Мы не можем просто...

— Кого это волнует? Она дикая.

— Всё-таки они важны. Мы не можем просто...

Ледяная струя воды врезается мне прямо в грудь — внезапно, без предупреждения. Удар выбивает из меня воздух, я задыхаюсь, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Холод такой, что он жжёт, будто в кожу вонзаются тысячи крошечных игл.

Я сжимаюсь, пытаясь укрыться от беспощадного напора. Но спрятаться негде. Вода моментально пропитывает тонкую рубашку, прилепляя её к телу. Зубы выбивают такую дробь, что кажется — сейчас треснут.

— Как утопленная крыса, — хохочет кто-то.

Вода обрывается так же внезапно, как и началась, оставляя меня дрожать на мокром полу. Я кашляю, выплёвывая воду с привкусом химии и металла.

— Ой, омежке холодно? — издевательски тянет первый голос. — Может, подползёшь поближе к тому монстру? Глядишь, быстренько согреет.

Какому ещё монстру? Той фигуре, прикованной к стене?

Я не успеваю осмыслить это, как новая струя воды ударяет мне в спину. С такой силой, что меня сносит по полу прямо к прикованному силуэту. Я вцепляюсь пальцами в шершавый металл, пытаясь остановиться, но бесполезно. Меня тащит, пока я не влетаю в стену с глухим ударом, выбивающим воздух из лёгких. Ладони и колени содраны, кровоточат.

— Хватит, — резко вмешивается новый голос.

— Скучно, — бурчит первый. Но вода прекращается, остаётся лишь звук моего рваного дыхания и лязг зубов.

Я с трудом поднимаюсь на четвереньки, руки дрожат от усилия. Вода капает с волос, ледяными ручейками стекая по лицу и шее. Рубашка липнет к телу, как вторая кожа, совершенно не защищая от холода.

Сверху раздаётся низкое, гулкое рычание — и я замираю.

Медленно поднимаю голову, следуя за звуком, к фигуре, прикованной к стене. Я уже достаточно близко, чтобы дотянуться до неё рукой, но затуманенный мозг с трудом понимает, что видят глаза. Красный свет играет тенями, и детали ускользают.

Но он тёплый.

Даже отсюда я чувствую исходящее от него тепло.

Не успев передумать, я начинаю ползти к нему. Шершавый пол скребёт уже содранные колени. Движения неловкие, несогласованные. Каждый сантиметр даётся с боем — тело плохо слушается. Но обещание тепла тянет меня вперёд.

Подожди.

Не «оно».

Он.

Мужчина.

Я замираю, моргая. Шрамы пересекают вздувшиеся мышцы, как карта боли и страданий. Одни — хирургически точные, аккуратные. Другие — рваные, жестокие. Свежая рана расползается багровым пятном на боку. Влажные чёрные волосы слиплись, закрывая глаза, свисая грязными прядями.

Из лица я отчётливо вижу только прямой нос и рот.

Скорее — челюсти.

Там, где должны быть губы и щёки, — изуродованная, изрезанная плоть и обнажённые сухожилия. Ненормально острые зубы полностью открыты в постоянном оскале, поблёскивают в красном свете. Они больше похожи на зубы чудовища, чем человека — созданные, чтобы рвать и кромсать.

Инстинкты орут: беги.

Каждая клетка тела кричит об опасности.

Но это не монстр.

Это ещё одна жертва.

Он явно альфа — даже если я не чувствую запаха — и рядом с ним я всё равно в большей безопасности, чем с этими ублюдками-учёными. А тепло… Боже, тепло. Оно манит, как песня сирены, обещая спасение от холода, который грызёт мои кости.

Я не даю себе времени передумать и прижимаюсь к его огромному телу. Из груди вырывается дрожащий вздох, когда благословенное тепло окутывает меня. Это как нырнуть в горячую ванну после метели. Я жмусь ближе, зарываюсь лицом в изгиб его шеи. Его кожа лихорадочно горячая, и я жадно впитываю это тепло.

Так тепло.

Ещё одно низкое рычание вибрацией проходит по массивной груди, к которой я прижимаюсь. Звук должен бы пугать, но вместо этого он укутывает меня, как одеяло, успокаивая остатки ледяного холода. Я не вздрагиваю даже тогда, когда его голова слегка поворачивается, а край челюсти касается моего лба с мягким рыком.

Может, ему это тоже приносит утешение.

И тут тишину разрывает лязг цепей.

Я резко отшатываюсь, внезапно остро осознавая, где мы.

Огромное тело шевелится, мышцы вздуваются под изуродованной кожей. Оглушительный треск прокатывается по камере — одно из толстых металлических звеньев ломается. Потом ещё одно. И ещё.

Звук отражается от стен, заставляя уши звенеть.

Альфа резко выворачивается, мышцы ходят волнами под изрезанной кожей — ещё одна цепь лопается с оглушительным треском. Сердце колотится в рёбра, бешеный барабан заглушает всё остальное.

Он…

Он ждал, пока я подойду ближе?

— Святое дерьмо! — визжит чей-то голос у меня за спиной. — Он вырывается!

В лаборатории вспыхивает паника. Вой сирен режет слух, перекрывая хаос. Красные аварийные огни мигают всё быстрее, отбрасывая уродливые тени, пляшущие по стенам. Учёные мечутся во все стороны — мельтешение белых халатов и перекошенных от ужаса лиц.

— Запереть его! — орёт кто-то. — Сука, срочно запереть!

Мне надо бежать. Каждый инстинкт кричит: беги, убирайся как можно дальше от этого существа. Но тело не слушается. Я застываю, прижатая к его обжигающе горячей коже, не в силах оторвать взгляд от того, как цепи рвутся, будто сделаны из бумаги.

Мимо проносится учёный, лихорадочно тыкая в какую-то панель на стене. Пальцы дрожат, лоб покрыт потом.

— Активация аварийного протокола сдерживания, — объявляет бездушный голос. — Внимание. Разрешено применение смертельной силы.

Я едва успеваю осознать слова, как воздух наполняется шипением. Я поднимаю голову — из потолка выдвигаются форсунки, изрыгая тот же густой, тошнотворно-жёлтый газ, которым заливали камеру Рыцаря. Он валит удушливыми клубами, заполняя помещение с пугающей скоростью.

Лёгкие горят, когда я вдыхаю эту едкую дрянь. Я закашливаюсь, слёзы заливают глаза, зрение плывёт. Газ мощный. Ноги и руки наливаются свинцом, края поля зрения темнеют.

Рёв чистой ярости перекрывает даже вой сирен.

Огромный альфа рядом со мной взмывает на ноги, утягивая меня за собой. Освободившись от цепей, он обхватывает меня массивной рукой за талию, вдавливая в грудь, и рвётся вперёд.

Мир переворачивается. Желудок подскакивает, когда мы движемся быстрее, чем это вообще возможно. Ветер хлещет по лицу, щиплет глаза. Я вижу обрывки — искажённые от ужаса лица, падающее оборудование, тела, которые разлетаются, как тряпичные куклы.

Мы влетаем в тяжёлые металлические двери с такой силой, что вырываем их с петель. Здесь газа меньше — я жадно хватаю более чистый воздух. Голова проясняется, адреналин выжигает остатки дурмана.

— Да убейте же его! — орёт кто-то позади.

Раздаётся автоматная очередь. Пули свистят рядом, смертоносно близко. Я зарываюсь лицом в его грудь, зажмуриваюсь. Его хватка сжимается, пока он несётся по коридору, каждый шаг пожирает невозможные расстояния.

Пуля скользит по моей руке, оставляя за собой полосу огня. Я закусываю губу, сдерживая крик, чувствую вкус крови. Альфа, несущий меня, рычит — так низко и зловеще, что волосы на затылке встают дыбом.

Он влетает за угол, едва не размазывая нас о стену. За спиной — крики и топот, но они становятся тише, чем дальше мы уходим.

Впереди — ещё одни двери. Толще. Укреплённее. По ним кричат красные надписи: ОПАСНО и ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

Альфа даже не замедляется. Наоборот — ускоряется, опуская плечо и идя прямо на преграду.

— Подожди... — начинаю я, но уже поздно.

Мы врезаемся в двери с сокрушительной силой. Его огромная рука закрывает меня, вдавливая в грудь. Металл визжит и гнётся, уступая под его мощью. С потолка сыплются куски бетона — конструкция рушится, мир трескается над нами.

На одно замершее мгновение мы в воздухе.

Инерция несёт нас вперёд — мы проламываем оборудование, разметая в панике персонал. Искры летят, оголённые кабели хлещут по воздуху.

А потом мы падаем.

Мир крутится. Ветер рвёт мокрые волосы, бросая их мне в лицо. Желудок уходит в горло, я больше не понимаю, где верх, где низ. Вокруг — грохот рушащихся конструкций. Скрежет металла. Взрывы бетона и стекла.

Я хочу закричать — но не могу. Я лишь вцепляюсь в его огромное тело, пока мы летим сквозь пустоту, оставляя за собой полосу разрушения.

Мы врезаемся в воду с оглушительным всплеском.

Ледяная вода накрывает с головой, шокируя тело. Паника вцепляется в грудь, я барахтаюсь, задыхаясь. Сильные руки обхватывают меня, вытаскивая вверх. Мы вырываемся на поверхность, и я жадно хватаю воздух, кашляя и захлёбываясь.

Альфа спокойно держится на воде, одной рукой удерживая меня над поверхностью. Моё лицо прижато к изгибу его шеи — он закрывает меня от падающих сверху обломков. Когда я пытаюсь поднять голову, он прижимает меня сильнее, заставляя отвернуться.

Мы в каком-то подземной камере глубоко под лабораторией. Фосфоресцирующие водоросли и грибы облепляют каменные стены, заливая всё жутким сине-зелёным светом. Вода тянется во все стороны, исчезая в тёмных туннелях. Куски разрушенного комплекса продолжают падать, с плеском и эхом отражаясь от стен.

Сверху доносятся крики — всё ближе. Я вытягиваю шею и вижу силуэты людей на фоне рваного пролома в потолке высоко над нами. Отверстие огромное — немое доказательство силы альфы и масштаба разрушений, которые мы оставили после себя.

— Там! — орёт кто-то, указывая вниз. — В воде!

Альфа рычит. Без предупреждения он ныряет, утаскивая меня обратно под ледяную воду. Я едва успеваю вдохнуть — и мы снова под поверхностью. Звук падающих обломков глохнет, но вибрации рушащегося комплекса всё ещё проходят сквозь тело.

Мы рассекаем воду с невозможной скоростью. Мощные гребки альфы швыряют нас вперёд. Я отчаянно держусь за него, лёгкие горят, когда мы уходим всё глубже и глубже во тьму. Позади мелькают лучи поисковых прожекторов — с каждым мгновением они тускнеют, пока расстояние между нами и преследователями не становится непреодолимым.

Когда мне кажется, что грудь вот-вот разорвёт, мы всплываем в небольшом воздушном кармане. Я жадно хватаю кислород, грудь ходит ходуном. Пространство крошечное — едва хватает на нас двоих. Наши тела прижаты друг к другу, и я остро ощущаю каждую точку соприкосновения.

Его дыхание горячо обжигает мне шею, пока он удерживает нас на воде, двигаясь бесшумно. В его массивном теле чувствуется напряжение — мышцы готовы сорваться в движение в любую секунду. Даже здесь до нас доходит глухой гул обрушения — постоянное напоминание о хаосе, который мы оставили позади.

Мы остаёмся так, достаточно долго, почти не решаясь дышать. Время от времени доносятся приглушённые крики и всплески, но они становятся всё тише и дальше. Постепенно звуки разрушения исчезают, уступая месту мягкому плеску воды о камень.

Наконец, когда остаётся только наше тихое дыхание, альфа двигается. Он чуть отстраняется, но по-прежнему отворачивает лицо, отказываясь встречаться со мной взглядом. Его изуродованная челюсть сжимается, и я чувствую, как от него волнами расходятся стыд и ненависть к самому себе.

Навязчивое ощущение цепляет меня за затылок. В нём есть что-то знакомое. В том, как он держится. В осторожности его прикосновений — несмотря на всё. Сердце начинает колотиться, когда кусочки складываются в одно целое.

Я поднимаю руку и осторожно обхватываю его челюсть, пытаясь повернуть лицо ко мне. Он сопротивляется тихим, низким рычанием — но в нём нет угрозы. Его взгляд на долю секунды встречается с моим, а затем он тут же отводит глаза, словно сам вид причиняет ему боль.

Но этого мгновения мне хватает.

Я вижу ярко-голубой.

Тот самый оттенок. Знакомый до боли.

— Пожалуйста, — шепчу я, голос дрожит от надежды и неверия.

Медленно, неохотно, он позволяет мне повернуть его лицо к себе. Его глаза наконец встречаются с моими — в них страх, смирение и отчаянная тоска.

Эти глаза. Мягкие. Добрые — несмотря на изуродованную пасть с бритвенно-острыми зубами. Я бы узнала их где угодно. Облегчение накрывает меня волной такой силы, что кружится голова.

Я могу только дышать его именем.

— Призрак.

Оглавление

Ленор Роузвуд Безумные Альфы

Тропы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31