Библиотека :)

Покоренная Хвороком (пер. Dream Team Т/К) 488K - Каллия Силвер (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Каллия Силвер Покоренная Хвороком

Тропы

Украдена. Продана. Выбрана.

Межгалактический аукцион — и он покупает её без слова.

Молчаливый, маскированный, опасный инопланетянин.

“Он не говорит… но смотрит так, будто уже владеет тобой.”

Пленитель × пленница, но с заботой, а не жестокостью.

Вынужденная близость на корабле, от которой не сбежать.

Одержимость без слов. Желание без разрешения.

Он не снимает маску — но раскрывается перед ней.

Хищная нежность: жесткий с миром, мягкий с ней.

“Тебя украли — но я не отдам.”

Он опасный. Она упрямая. И искра между ними — смертельная.

Погоня. Охота. Опасность в космосе.

“Ты должна бояться меня… но почему ты смотришь так?”

Тёмный космо-романс: страх, притяжение и судьба.

Он разрушает миры — но держит её как самое хрупкое сокровище.

Она — его выбор. Его одержимость. Его неотпускаемая.

Глава 1

Шипение стейка и плач измученного малыша всё ещё звенели у неё в ушах.

Сильвия скинула туфли на краю песчаной полосы, и тёплый песок послушно протёк между пальцами, мягкий, как шёлк. Позднее летнее солнце застилало океан золотом, превращая волны в расплавленную медь. Пляж Кронулла расстилался перед ней — широкий и почти пустой.

Как она любила.

Ей повезло ускользнуть из «Арчи» до того, как начался хаос во время ужина. Дневная смена и так была безумной: одна из официанток снова позвонила и взяла больничный, а кухня отставала примерно на каждый второй заказ. Но ужинная ротация выглядела куда хуже, и впервые за долгое время она не была той, кто останется допоздна.

Маленькая милость, но всё же милость.

Её квартира была всего в паре кварталов отсюда — скромная двушка в одном из тех низких кирпичных домов семидесятых годов, с узкими балконами и перилами, проржавевшими от солёного морского воздуха. В квартире пахло старым ковром и морской пеной — и ей это нравилось. Ничего роскошного, но это было её.

Она намеренно осталась жить рядом с тем местом, где выросла. Ей здесь было спокойно. Да и дом престарелых, где теперь жили её родители, был неподалёку. Оба… старели куда быстрее, чем кто-либо из них был готов признать.

Энтони, старший брат, держал небольшую, но загруженную строительную фирму. Крис, средний, работал терапевтом на Норт-Шоре. Оба женаты. Оба с детьми. Оба добрые — и одинаково удушающе заботливые.

Она любила их.

Она просто нуждалась в пространстве.

Особенно после Марка.

Грудь болезненно сжалась при этой мысли. Вначале он казался таким милым — добрым, щедрым, тем мужчиной, что открывает двери и присылает цветы просто так. Но потом всё изменилось. Сначала едва заметно, затем резко. Ревность. Бесконечные сообщения. Правила — кого ей можно видеть, куда можно идти, что можно надевать. Последняя ссора закончилась криками. Предыдущая — слезами.

Теперь — только тишина.

Она нарочно оставила телефон в машине.

Никаких сообщений.

Никаких уведомлений.

Никаких срочных вопросов от младших сотрудников.

Никакого искушения проверить соцсети или ответить на звонки, которых она не хотела.

Только она и океан.

Сильвия выдохнула, подняла лицо к небу и вдохнула солёный воздух. Это был её путь к спасению, её ритуал снятия напряжения. От входных дверей самой шумной в Австралии сети стейк-хаусов до вот этого: открытое небо, бесконечное море и далёкий, ритмичный шорох волн.

Сегодня она ушла дальше обычного.

Мимо знакомых дюн.

Мимо последних бегунов.

Розовый закат темнел, уходя в густеющие сумеречные синие тона. С каждым шагом её плечи расслаблялись, и океанский бриз уносил напряжение, которое сжимало шею с полудня.

Пляж становился тише.

Безлюднее.

Прекрасным — но в одиночном, почти печальном смысле.

И именно тогда она увидела это.

Фигуру в воде.

Сначала ей показалось, что это коряга. Большой тёмный обрубок, лениво покачивающийся у берега. Но он не покачивался. Он поднимался.

Сильвия остановилась, нахмурилась. Сердце забилось быстрее. У объекта был блеск — металлический отлив, который ловил умирающий свет. Куполообразная форма — гладкая, симметричная. Никакого всплеска. Никакого звука. Никакого следа в воде.

Он просто… возникал из океана так, будто это было его естественное состояние.

Она шагнула назад.

Это было не похоже ни на что, что она видела раньше. Ни лодка. Ни буй. И уж точно не военная субмарина — разве что теперь их делали в форме инопланетных грибов.

До её ушей донёсся низкий, пульсирующий гул.

Он прошёл вибрацией по коже.

Она сглотнула.

Что-то не так.

Взгляд метнулся влево, вправо. Пляж пуст. Ни свидетелей. Ни помощи. А телефон — специально оставленный в машине.

И тогда что-то шевельнулось.

Фигуры — несколько. Они вырвались из воды вокруг купола, быстро и целенаправленно. Сначала она не поняла, что видит — слишком стремительно, слишком неестественно — но потом её мозг догнал картинку.

Не люди.

Боже.

Они были гуманоидными по форме, да. Но коренастее. Их движения — резкие, пугающе плавные. На них была какая-то броня — тёмная, блестящая, сегментированная. Шлемы без лицевых пластин, только тонкие светящиеся линии там, где должны быть глаза.

Она отшатнулась, едва веря своему зрению.

Паника выстрелила в груди. Она ещё не закричала. Не могла. Мозг всё ещё пытался придать происходящему хоть какое-то логичное объяснение.

Но она не могла объяснить то, как они двигались.

И то, как быстро они сокращали расстояние.

Она развернулась, чтобы бежать…

Но они уже были рядом.

Железная хватка обхватила её запястье, резко дёрнув в сторону. Другая фигура возникла справа, вбивая тяжёлую ладонь ей в плечо и швыряя на песок. Воздух вырвался из её лёгких резким, болезненным выдохом.

Она попыталась закричать — но рот лишь приоткрылся.

У одного из них в руке было тонкое устройство — длинное, гладкое, как игла. Вспышка серебра — и…

Острая боль впилась в бок шеи.

— Нет… — сорвалось у неё.

Тело предало её. Руки и ноги стали каменными. Зрение поплыло. Звук провалился в глухой, подводный гул. Пляж завертелся вокруг неё. Пульс сначала ускорился, потом замедлился. Пальцы едва дёрнулись в песке. Над ней в темнеющем небе зажглись первые звёзды.

А затем мир распался на чёрный.

Глава 2

Стены не были стенами.

Они дрожали, будто над раскалённым асфальтом, переливаясь иридисцентным сиянием, от которого у Сильвии начинали ломить глаза. Ни углов. Ни стыков. Только гладкие вогнутые поверхности, пульсирующие мягким голубым светом.

Она сидела на полу, спиной к прохладной изогнутой стене. От кожи всё ещё пахло солью и океаном, но теперь этот запах смешивался со стерильным, химическим привкусом чего-то резкого. Руки крепко обхватывали колени. Она не произносила ни слова уже много часов.

Хотя, возможно, она просто забыла, как это делается.

С тех пор как свет забрал её, не было неба.

Только белая вспышка на пляже. Трескучий гул. Ощущение, будто гравитацию перевернули вверх ногами. Потом — тьма. Теперь — это.

За изогнутой перегородкой раздался металлический щелчок.

Сильвия резко подняла голову.

Стена перед ней снова задрожала, словно поверхность плавящегося стекла, складываясь внутрь. Она вскочила, босые ступни чуть скользнули по гладкому полу.

Вошли трое.

Первый был низким и коренастым, кожа — густо-зелёная, блестящая под светом камеры, словно масло на камне. Он переваливался вперёд на крепких ногах, мощные руки свободно раскачивались, когти тихо постукивали при каждом шаге. Его глаза были чёрными провалами. Холодными. Без веков.

Дыхание комком встало у неё в горле. Это был не страх. Не сначала. Это был инстинкт. Первобытный.

Существо не было человеком. И ему было плевать, что она — человек.

— Н-не подходи, — прохрипела Сильвия.

Оно не отреагировало. Даже не замедлилось.

Лишь слегка наклонило голову, издало сухую серию щёлкающих звуков и коснулось устройства на своём широком поясе.

Боль.

Мгновенная. Обжигающая. Неописуемая.

Она взорвалась в её шее, как молния. Ноги подкосились. Она рухнула на пол, пальцы отчаянно пытались сорвать с горла ошейник, о существовании которого она даже не подозревала. Крик вырвался из неё прежде, чем она смогла остановить его — сорванный, рваный, полный шока.

И вдруг всё прекратилось.

Она задыхалась, кашляла, всё тело дрожало, зубы стучали. Металл на её шее пульсировал один раз — предупреждение.

Сквозь расплывшееся зрение она увидела, как следом входят ещё двое.

Высокие. Тонкие. Грациозные.

Чужие.

Их лица полностью скрывали гладкие пластины тёмного, зеркального стекла. Они двигались, как вода — бесшумно, пугающе точно. Длинные пальцы рассекали воздух при их приближении, словно они не шли… а скользили.

— Нет… — хрипнула она. — Не надо...

Они схватили её. Холодные, жёсткие пальцы. Ни реакции на её сопротивление, ни на удары ногами. Она закричала, попыталась вырваться, но ошейник снова зашипел — и боль пронзила всё тело.

Конечности отказались ей подчиняться.

Они раздели её.

Без усилий.

Так, будто она — не человек. А объект.

Слёзы текли по её щекам, но она прикусила губу, не позволяя себе разрыдаться. Она не даст им этого. Не сейчас.

Её потащили в другую камеру. Наверху раскрылись сопла, и на неё обрушился туман — тёплый, плотный, с тем же стерильным, резким запахом. Она стояла обнажённая под потоками, дрожа, пока невидимые струи очищали кожу.

Сильвия сжала кулаки.

— Я вам не какое-то, блядь, животное, — прошептала она.

Но никто её не услышал.

Когда туман исчез, ей протянули одежду — если это вообще можно было назвать одеждой.

Ткань скользнула между пальцами, будто была живой. Гладкая, тёмно-фиолетовая, с серебристыми вставками. Верх плотно обтягивал грудь, оставляя руки и живот открытыми. Нижняя часть была хуже — высокая, узкая, показывающая куда больше, чем скрывающая.

Стыд бился в груди вместе с яростью.

Её готовили. К чему-то. Она попыталась спросить: «Где я? Что это за место? Чего вы от меня хотите?» Но рот не слушался. В горле все пересохло от страха и не понимания что происходит.

Её вернули в камеру.

Зелёный вернулся следом, остановился в проёме и снова издал то резкое щёлканье на своём неприятном языке. Затем указал на ошейник.

Повинуйся.

Она не двинулась.

Существо какое-то время смотрело на неё, потом развернулось и ушло.

Когда стена вновь сомкнулась, сбоку выдвинулась панель, и оттуда тихо выехал лоток. Серая паста. Стакан воды. Она не пошла к ним. Пока нет.

Сильвия сползла вдоль дальней стены и подтянула колени к груди. Одежда прилипала к коже, словно вторая оболочка, от которой невозможно избавиться. В камере было тихо — лишь низкий, стабильный гул систем вокруг.

Всё внутри неё кричало.

Сильвия всегда считала себя сильной. Упрямой. Из тех, кто не отступает, не бежит от драки.

Но сейчас она чувствовала себя крошечной.

И что бы ни было это место — и что бы ни ожидало её дальше — это была не драка, правила которой она понимала.

Пока.

Но она разберётся.

Она должна.

Глава 3

Она проснулась от света. Яркого, искусственного, слишком белого, чтобы быть настоящим.

И везде были стекла. Или что-то, похожего на стекло. Прозрачные стены со всех сторон. Она была заключена. Выставлена напоказ.

Сильвия рывком села, хватая воздух.

Контейнер, в котором она находилась, был прямоугольным, гладким, бесшовным. Прозрачным, но слегка светящимся по краям, будто его материал пронизывали тончайшие нити. Ни дверей. Ни стыков. Только замкнутое пространство. Она могла двигаться, да — но всего на пару шагов. В любом направлении её встречало невидимое сопротивление.

Она вытянула руку, её дыхание оставило запотевший след на поверхности…

И она отдёрнула ладонь, будто обожглась.

Её выставили на витрину. Как товар.

Пульс застучал в ушах. Рот пересох.

Нет. Нет. Нет.

Она резко повернулась, всматриваясь в рынок вокруг. Другие существа — пришельцы, создания всевозможных форм и размеров — двигались по огромному залу под купольным потолком, уходящим высоко вверх. Странные символы мерцали на подвешенных панелях. Над головами жужжали дроны. Воздух вибрировал от голосов — щелчков, рычаний, певучих трелей — ни один звук не был человеческим.

Ни один не был понятным.

Этого не может быть.

Но это было.

Её пальцы дрожали, когда она коснулась собственной кожи, лица. Не сон. Не галлюцинация.

Она здесь — где бы «здесь» ни было.

Одежда, в которую её заставили облачиться, липла к телу проклятием: два куска скользкой, переливающейся ткани, которые едва что-либо скрывали. Живот открыт. Руки, ноги — почти полностью. Она машинально скрестила руки на груди, сердце билось острым, первобытным гневом.

Как они смеют?

Как они смеют нарядить её так и выставить, как породистое животное?

Она прижалась лбом к стеклу.

— Этого не происходит, — прошептала она.

Но происходило.

Один за другим существа подходили ближе.

Первый был тонким, серокожим, с массивной головой и длинными трёхпалыми руками. Его голос звучал, будто колокольчики, зажатые в буре. Оно смотрело на неё, не мигая, пальцы подрагивали, пока оно обращалось к дрону рядом. В воздухе вспыхивали глифы, меняясь с бешеной скоростью. Затем существо протянуло руку, словно что-то выбирая.

К её ужасу, секция контейнера раздвинулась с тихим шипением.

— Нет! — она отпрянула, но оно уже тянулось внутрь.

Его рука коснулась её кожи — холодная, сухая, липкая. Оно провело по её руке медленно, деловито, как покупатель, ощупывающий фрукт на рынке.

Она смахнула эту руку прочь.

— Не трогай меня!

Существо лишь моргнуло — один раз — наклонило голову и отошло.

Следующим был другой.

Краснокожий. Огромный. В броне. Он коснулся панели когтистой рукой. Секция снова зашипела, и его рука проникла внутрь. Пальцы скользнули по её щеке, опустились к плечу. Она дёрнулась и ударила по его руке, чувствуя, как в животе поднимается волна омерзения.

Они не видели её. Не как личность. Не как Сильвию Руссо, двадцати семи лет, из Кронуллы, работающую на двух работах, разорвавшую помолвку, которую пыталась убедить себя принять.

Нет. Для них она была мясом.

Экзотикой.

Редкостью.

Ценностью.

Кожа ползла от отвращения. Душа отступала от ужаса. Это происходило. Нереальный, чудовищный кошмар — наяву.

Подходили новые. Десятки — может, больше. Она сбилась со счёта.

Одни просили разрешения коснуться её, другие просто смотрели. Один вообще, казалось, делал снимки на какое-то странное устройство. Она хотела кричать, биться, царапать стены. Но ошейник пульсировал на её шее каждый раз, когда она повышала голос, и она быстро поняла — сопротивление только больнее.

А хуже всего — хуже рук, прикосновений, унижения — была беспомощность.

Бежать некуда. Нет Земли, куда можно вернуться.

Нет помощи.

Нет никого.

Глаза защипало. Горло сжалось. Слёзы поднимались.

Но она отказалась.

Нет. Не здесь. Не перед ними.

Она сцепила зубы, сжала челюсть так сильно, что заболели мышцы, и уставилась сквозь стекло на очередного, кто подошёл слишком близко.

Они не увидят её плачущей. Они не увидят, как она ломается.

Её страх стал льдом под гневом — и оба держали её на ногах.

Пусть смотрят. Пусть трогают.

Пусть задаются вопросом, что они на самом деле покупают.

Потому что она — не дрожащее существо с забытой богом планеты.

Она — Сильвия. Она — человек.

И она выживет. Она обязана.

Глава 4

Всё началось со звука: пронзительного, металлического, разлетевшегося эхом по всему рынку.

А потом появились глифы.

Они вспыхнули над её прозрачной капсулой: светящиеся формы, инопланетные цифры, которые она не могла понять. Они пульсировали в воздухе, меняясь с каждым новым предложением.

Сильвии понадобилось несколько секунд, чтобы осознать.

На неё делали ставки.

На неё.

Живот скрутило.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Но процесс не остановился.

Перед платформой толпились существа — десятки, возможно сотни. Создания всевозможных форм и размеров, размахивающие устройствами, выкрикивающие команды в плавающие консоли. Голоса накладывались друг на друга в испуганную какофонию: щелчки, рычания, трели, механические сигналы.

Она отшатнулась назад, ударившись о заднюю стену витрины.

Высокий серокожий инопланетянин с чёрными блестящими глазами и тонкими, как лезвия, конечностями начал торг. За ним — краснокожий громила, тот самый, что трогал её раньше, — выкрикивал ставки на своём гортанном языке, когти сверкали при каждом жесте.

Следующим подключилось толстое, слизнеобразное создание; его голос был мокрым, липким месивом из гласных, от которых её вывернуло. Потом — другое, целиком состоящее из наложенных друг на друга пластин и хитина, с постоянным движением рта, соединённого с переводящим модулем, вживлённым прямо в челюсть.

Все они смотрели на неё.

Все соревновались.

Соревновались за право владеть ею.

Пульс Сильвии громыхал в ушах. Она едва могла осознать происходящее. Каждый жест, каждая поднятая консоль, каждый вспыхнувший глиф над её клеткой отламывал ещё кусок её реальности.

Она забилась в угол, дрожа.

И внезапно её сознание… соскользнуло. Чуть-чуть.

Она почувствовала себя далёкой. Отстранённой. Будто парила над собственным телом и смотрела, как этот кошмар переживает кто-то другой.

Может, она просто ломалась. Может, её мозг больше не мог выдержать.

Она наблюдала, как краснокожий громила выкрикивает очередную ставку — победную, напряжённую.

А потом это произошло.

Голос.

Одно слово.

Произнесённое на языке, которому не требовался перевод, потому что оно отдавалось в её костях, будто треск раскалывающейся горы.

Низкое. Глубокое. Размеренное.

Рынок затих за один вдох.

Глифы замерли в воздухе. Огни приглушились.

И толпа сдвинулась. Не потому что их толкали. А потому что они знали.

Они расступились так, как расступается добыча при виде хищника. Волна тревоги прошла по собравшимся: приглушённые шёпоты, щелчки недоверия, вибрирующие предупреждения. Даже красный громила отшатнулся, его рык оборвался, а черты лица исказились в нечто похожее на страх.

Сильвия не понимала… пока не увидела его.

Он шёл через расходящуюся толпу без спешки, без слов.

И мгновение, когда она увидела его, стало моментом, в который из воздуха будто вытянули кислород.

Он был огромным. Высоким и широкоплечим, каждый дюйм его тела был заключён в чёрную броню — настолько чёрную, что она поглощала свет. Никаких сигилов, никаких украшений, никаких знаков ранга. Только чистая, бесконечная тьма — как если бы сама пустота обрела форму. Броня двигалась, как жидкий металл, бесшовная, гибкая и словно… неправильная. Как будто её создали не для этого мира.

Его голову закрывал шлем: гладкий, острый, угловатый. Без глаз. Без рта. Лишь единственный, жестокий визор, не выдающий ничего.

Оружие покрывало его тело. Толстые тяжёлые пушки за спиной. Зубчатый клинок на одном бедре. Странные устройства — на другом. Технологии, которые Сильвия даже не могла начать понимать. Всё молчаливое. Всё смертельное.

И за его спиной, плотно сложенные…

Крылья.

Не перьевые. Не деликатные.

А массивные. Бронированные. Сегментированные. Из того же чёрного, бездонного материала. Они едва шевелились при каждом его шаге — зловещий шорох, больше похожий на биологическое движение, чем на механическое.

Он больше не говорил.

И не нужно было.

Аукционист — парящий сфероид с механическими конечностями — издал низкий, подтверждающий тон. Ставка была сделана. Принята.

Остальные участники отвернулись — кто-то с недовольным ворчанием, кто-то просто растворяясь в тени. Даже красный громила будто съёжился, его победа — украдена. Страх висел в воздухе плотным дымом. Никто не рискнул возразить.

Сильвия не могла дышать.

Её капсула начала медленно опускаться со сцены, прозрачные панели складывались назад с тихим шорохом.

Она застыла.

Чёрный гигант шагнул вперёд, навстречу её спуску. Его поза не изменилась. Намерения — непостижимы.

Она смотрела на него — на своего нового владельца — и чувствовала, как её лицо лишается крови.

Эта… сущность. Эта сила в облике мужчины.

Нет.

Не мужчины.

Инопланетянина.

Ему не нужно было кричать. Ему не нужно было поднимать оружие.

Он сказал одно слово.

И победил.

Она не знала, кричать ли ей… или падать в обморок.

Когда капсула коснулась пола, она шагнула вперёд на дрожащих ногах.

Существо ждало. Неподвижное. Безмолвное. Он не приблизился.

Но Сильвия знала.

Сопротивление бессмысленно.

Побега нет.

Он потребовал её одним словом.

И у неё не было способа бороться с этим… существом.

Теперь она принадлежала ему.

Глава 5

Клетка скользила беззвучно, паря в нескольких сантиметрах над металлическим полом, отбрасывая бледную тень под мерцающими путеводными огнями станции. Сильвия сидела внутри, поджав ноги, обняв колени руками. Инопланетянин, который купил её — тот, кто оборвал аукцион одним-единственным словом — шёл рядом. Безмолвный. Грозный. Абсолютно неразгаданный.

С тех пор, как торговля завершилась, она не услышала от него ни звука. Он даже не взглянул в её сторону. Будто она была грузом. Собственностью.

Но она была не одна.

Куда бы они ни шли, существа смотрели.

Пока не замечали его.

Тогда взгляды исчезали. Головы склонялись. Плечи напрягались. Жужжание разговоров затихало в тех местах, где он проходил. Ему не нужно было ничего делать — одного взгляда хватало, чтобы заставить других пришельцев отвести глаза или поспешно отойти в сторону, прижимая к себе спутников, напитки или свёртки с чужеземными товарами.

Они прошли через переполненную зону, напоминавшую Сильвии фуд-корт. По крайней мере, на это она была похожа: из вентиляционных отверстий поднимался дым, в воздухе висели странные запахи, а столы были расставлены по широкому атриуму. Но стоило ему войти — всё изменилось. Приборы с грохотом упали на столешницы. Огромное, покрытое шерстью создание схватило поднос и поспешило прочь. Разговоры обрывались на середине фразы.

Толпа раздвигалась перед ним, как вода перед лезвием.

Сильвия наблюдала за ним сквозь изогнутое стекло своей клетки.

Если бы она не была так напугана, её, возможно, даже восхитило бы это — то, как каждый здесь его боялся.

Он был самым опасным существом на станции. Но она должна была догадаться об этом по его виду ещё раньше.

Его броня не была похожа ни на что, что она видела — глубокая, пустотная чернота, поглощающая весь свет вокруг. Никаких светящихся символов. Ни рун. Ни украшений. Только чистая, молчаливая угроза. Гибкие пластины двигались, как мышцы, обтягивая высокий, мощный корпус с той выверенной грацией, которая принадлежит лишь тем, кто знает собственную силу. Его шаги не издавали ни звука. Не было ни тяжёлых ударов подошв, ни механических щелчков.

Слишком плавно.

Слишком точно.

А за спиной…

Те крылья. Плотно сложенные. Огромные. Сегмент за сегментом — то же странное чёрное вещество, что и броня. Он действительно мог летать? Что это вообще за вид?

Он выглядел скорее как демон, чем как инопланетянин.

Сильвию пробрал холодок; она отвела взгляд, сердце колотилось. Но через мгновение её глаза снова сами нашли его. Она не хотела смотреть. Но не могла иначе.

Любопытство боролось со страхом в груди.

Он молчал. Не признавал её присутствия. Не смотрел на неё.

И это пугало её ещё сильнее.

Теперь они спускались в более тёмные коридоры. Свет тускнел с каждым уровнем, стены становились всё более гладкими, более зловещими. Существ попадалось меньше, и те, что всё же встречались, ныряли в ближайшие дверные проёмы или исчезали в боковых проходах, склонив головы и перешёптываясь приглушёнными голосами.

И наконец они вошли в огромный зал: кольцеобразный, просторный, с рядами доков и кораблями дюжины разных рас.

И там она увидела его.

Его корабль.

Он был не самым большим. Но… захватывающим в своей пугающей красоте. Обтекаемый. Угловатый. Чернее ночи, точно как он сам. Без названия. Без знаков. Без опознавательных символов. Он стоял там, как спящий хищник, готовый к прыжку.

Её парящая клетка остановилась перед ним.

Он поднял одну бронированную руку. Ни видимых кнопок. Ни панели управления. Только низкий, гортанный приказ, сказанный на языке, который она не могла даже попытаться понять.

Корабль ответил.

Люк разошёлся с шипением.

Плавно и бесшумно — будто сам корабль ждал его.

Капсула снова двинулась, втягиваемая в зияющую тьму внутреннего отсека.

Дыхание Сильвии сбилось. Стены поглощали свет, и её отражение исчезло.

Никто не собирался её спасать.

Она летела с ним. Куда бы он её ни вёл.

И она всё ещё даже не знала его имени.

Глава 6

Комната была холодной.

Не ледяной — стерильной. Резкий, клинический свет лился из узкой полосы под потолком, отбрасывая длинные тени на гладкие металлические стены. Её прозрачная капсула — клетка — тихо парила в центре помещения, не издавая ни звука. Даже не слышалось жужжания двигателя.

Он оставил её там.

Без взгляда. Без слова.

Просто развернулся и ушёл, его чёрные, плотно сложенные крылья двигались с идеальной точностью. Он растворился за бесшовной дверью, закрывшейся без шороха. Ни гидравлики. Ни замков. Ничего.

Он просто… исчез.

Сильвия сидела неподвижно, мышцы напряжены от смешанного жара страха и злости. Её босые ступни прижимались к скользкому стеклу пола, каждая нервная клетка — натянутый провод. Она всё ждала, что кто-то войдёт следом. Ещё один инопланетянин — чтобы уставиться, отдать приказ, объяснить хоть что-то.

Но никто не пришёл.

Тишина была абсолютной. Давящей.

Она ждала. Минуты текли. Или это был час? Два? Время расползалось, как рваная ткань. Единственное, что удерживало её в реальности, — сердце, бьющееся глухо, ровно.

Она снова оглядела помещение. В нём не было ни углов, ни панелей, ни мебели… только полоска холодного света вверху и плавная дуга идеально гладких стен. Даже пол казался подвешенным над пустотой, словно в любой момент мог раскрыться и сбросить её в бездну.

Он просто ушёл.

Будто она не стоила его внимания.

Она сглотнула. Страх, который сжимал её в аукционном зале, никуда не исчез, но теперь поверх него легло другое — горькое, распухшее ощущение унижения. Он купил её как вещь. Да, она боялась его — но она была человеком. Личностью. А он даже не удостоил её намёком на интерес. Ни слова. Ни единого взгляда.

Пальцы Сильвии сжались в кулаки.

Ладно. Если он хочет безмозглую питомицу — придётся разочароваться. Она разберётся, что ему нужно от неё. И когда поймёт…

Сквозь стены прошла низкая вибрация.

Сильвия застыла.

Резкий толчок. Ещё один — глубже. Вибрация, похожая на биение гигантского сердца.

Капсула чуть дрогнула.

Она прижалась ладонями к стеклу, всматриваясь в потолок, словно тот мог дать ответ. Вибрация усилилась — превратилась в движение. Медленный, плавный подъём. Никаких рывков. Никакого крена. Только отчётливое ощущение ускорения.

Они поднимались.

Корабль взлетал.

Крик протеста рвался из груди — но слова высохли, не успев родиться. Её дыхание заполнило стекло белой дымкой.

Она была не просто похищена. Не просто продана самому страшному существу, какое когда-либо видела. Теперь она улетала.

Земля осталась позади — уже недостижимая. Её мир. Её пляж. Её семья. Её жизнь.

Всё.

Она опустила лоб на стекло и закрыла глаза. Тело дрожало.

Она не знала, куда они летят. Не знала, кто он — или что он. Не знала даже, осталась ли она в той же солнечной системе.

Некому позвонить. Некому кричать.

Только она.

И существо, которому она теперь принадлежала.

Глава 7

Она ждала.

Время превратилось в туман — расплывчатую полосу пустоты, размываемую тишиной и холодным стерильным светом. Парящая капсула стояла неподвижно, подвешенная в центре металлической комнаты. Стены были гладкими, без швов, без дверей. Освещение — тусклое, синеватое, как слабое свечение открытого холодильника в ночной кухне.

Ни звука.

Даже не слышалось тихого гула механизмов.

Только давящая пустота.

Горло сжалось, и слёзы подступили в глазах. Не рыдания — тихие, медленные, будто собирающиеся в глубине отчаяние. Она моргала резко, не позволяя им упасть. Она не сдастся. Не снова. Не после того, что с ней сделали на торговой станции. Не после тех липких, чужих рук, которые трогали её, как какую-то вещь.

Но дело было не только в страхе.

В унижении.

В ярости.

В ощущении, что её стерли — превратили из человека в товар.

Она всё ещё была в том обнажающем, унизительно откровенном наряде, в который её затолкали. Кожа вспоминала каждое прикосновение. Каждую секунду.

Сильвия сжала кулаки и уставилась в потолок.

Тишина была худшим. Никто так и не пришёл. Ни охрана. Ни слуги. Даже он — тот, кто купил её. Тот в чёрной броне, с оружием и крыльями, чей шаг заставлял других существ отводить взгляды. Он не сказал ни слова. Не взглянул на неё ни разу после того, как корабль взлетел. Просто оставил её — как забытый предмет в холодной комнате.

Она думала позвать. Закричать. Ударить кулаками по стенкам капсулы. Она даже мельком подумала причинить себе вред — лишь бы заставить его отреагировать. Но потом представила его реакцию.

Она не знала, кто он.

Что он.

На что способен.

Но она помнила, как воздух будто каменел, когда он двигался. Как существа смотрели на него… и тут же отворачивались.

Рисковать было нельзя. Поэтому она ждала. И пока ждала, её мысли вернулись домой.

Кронулла. К мягкому шуму волн. К друзьям. К семье. К работе в кафе «У Марины». К маминым надоедливым сообщениям. К отцовскому смеху. Она представила, как они проснутся и поймут, что её нет. Без записки. Без объяснения. Просто исчезла.

Подумали бы, что она утонула?

Пропала?

Сбежала?

Перестали бы когда-нибудь искать?

Эта боль была почти хуже страха. Почти. Потому что при отсутствии всего остального у неё оставалось одно. Последнее. Хрупкое, но цепкое.

Надежда.

Надежда, что она сможет вернуться. Что это — не конец её истории, а лишь зигзаг в темноту, из которой можно вырваться.

Она вдохнула медленно, сдержанно, напоминая себе, что она жива. Что выбор у неё всё ещё есть — пусть маленький, пусть почти нулевой, но есть.

И тогда воздух изменился. Звук. Мягкий. Как если бы воздух отодвинули рукой. Она резко выпрямилась. Фигура шагнула сквозь стену. Не через дверь. Сквозь стену — будто материала вообще не существовало. Будто тот всё это время был иллюзией.

Это был он.

Существо в чёрном.

Тот, кто купил её.

Он двигался без звука, его бронированная фигура поглощала свет, словно тьма обрела форму. Его присутствие заполнило помещение мгновенно — тяжёлой тенью, касающейся мыслей, дыхания, сердца. Он не говорил. Не смотрел на неё. Присутствовал — словно шторм, затаившийся перед разрядом.

Пульс Сильвии взметнулся, как удар.

Она не была готова.

Но он был здесь.

Глава 8

Он стоял перед ней — огромный, молчаливый.

Оружия не было. Это было первое, что она заметила, когда он вернулся. Зубчатые клинки, шипастая винтовка за спиной, непонятные устройства в кобурах… исчезли. Сняты и будто брошены бездумно, словно они были ему не нужны вовсе.

И, возможно… действительно не были.

Потому что даже без арсенала он был пугающим.

Броню он не снял: гладкую, бесшовную, чёрную, как пустота во вселенной. Ни одного символа. Ни единого светящегося знака. Только матовая чернота, повторяющая линии тела, слишком большого и слишком сильного, чтобы быть созданным природой. Его руки — толстые, мощные, переплетённые мускулами, сжатыми под пластинами брони, которая сидела на нём как живая кожа. Грудь — широкая, непоколебимая. Ноги, расставленные для устойчивости, создавали впечатление невероятной тяжести — существа, которое невозможно сдвинуть.

Крылья оставались сложенными за спиной: огромные, бронированные, смертоносные. Даже в покое они выгибались вверх, как крылья гигантского насекомого, созданного для войны.

И он смотрел на неё.

Неподвижный. Молчаливый. Совершенно беззвучный.

Шлем скрывал его лицо — гладкий, лишённый черт, абсолютно чёрный. Но она чувствовала его взгляд. Как он пронзает. Холодный. Исследующий. Вычисляющий.

Дыхание Сильвии застряло в горле. Воздух в помещении стал тоньше, будто из него вытянули кислород. Живот сжался.

Чего он ждёт?

Она обхватила себя руками, стоя в центре прозрачной клетки, внезапно болезненно осознав каждую открытую полоску кожи под унизительным нарядом, в который её облачили. Сердце стучало так громко, что отдавалось в ушах.

Он не двигался.

Не говорил.

Казалось, он даже не дышит.

Нервы натягивались всё сильнее… пока она не выдержала.

— Чего ты от меня хочешь?! — сорвалось с её губ. Голос был хриплым — от страха, от злости.

Никакого ответа. Только тишина — тяжёлая, непробиваемая.

Она ударила ладонью в прозрачную стену клетки.

— Выпусти меня!

И снова — ничего.

Но затем он двинулся.

Это было похоже на то, как оживает тень. Слишком плавно. Слишком быстро. Слишком тихо для существа его размеров. Он не шагал — он скользил, как хищник, в совершенстве владеющий собственным телом. Сильвия отшатнулась, сердце взметнулось.

И в этот момент — с тихим шипением — клетка исчезла.

Стена, удерживавшая её, растворилась в воздухе. Она оказалась открытой, незащищённой, безоружной. Инстинкт кричал: беги. Рвись прочь.

Но она не побежала. Не смогла. Потому что он приближался. Вблизи он был ещё более ошеломляющим.

Он возвышался над ней. Его присутствие заполняло всё помещение, как надвигающаяся гроза — тяжёлая, тёмная, давящая. Она чувствовала тепло, исходившее от его брони, странное, неживое тепло, которое коснулось её кожи и ослабило ноги.

Он поднял руку.

Сильвия вздрогнула.

Пальцы его перчатки разжались: шесть длинных, изящных, но заканчивающихся острыми, угрожающими когтями. Он жестом подозвал её.

А затем он заговорил.

Одним словом.

Инопланетным. Глухим. Резонирующим.

— Ра'ашурр.

Она не знала, что это значит, но звук прошёл через её грудь, как далёкий гром. Это было не просто слово — приказ, обёрнутый в рычание. Что-то первобытное. Древнее.

Она поняла.

Инстинктивно.

Иди сюда.

Каждое волокно её тела протестовало. Мышцы были натянуты от страха. Ноги дрожали. Но ступни двинулись сами — короткие, неуверенные шаги по холодному металлу.

Она вышла из клетки.

И вошла — в его мир.

Он стоял совсем близко. Никогда раньше он не подходил так близко. Его голова чуть наклонилась, как будто он рассматривал её.

И она поняла: если бы он захотел причинить ей вред, ему не понадобилось бы даже усилие. Он мог бы переломить её пополам. Сжать, как куклу. И никто бы его не остановил.

Мысль пробежала по позвоночнику ледяной дрожью.

Но он не коснулся её.

Пока нет.

Она остановилась всего в шаге от него. Достаточно близко, чтобы дотронуться. Достаточно, чтобы ощутить слабое тепло, поднимающееся от его тела. Она подняла взгляд на гладкий, безликий шлем.

И он смотрел на неё.

Без слов.

Без жестов.

Только его присутствие — тяжёлое, властное, обволакивающее, как тиски.

Она была свободна от клетки.

Но не от него.

И почему-то… это пугало её сильнее.

Глава 9

Она застыла.

Не от холода — от страха.

Сырого, первобытного страха, который поднимается из глубины горла и обвивает позвоночник ледяными тентаклями. Она не могла дышать. Не могла моргнуть. Не могла даже мыслить.

Как кролик перед волком… или чем-то куда хуже.

Существо возвышалось над ней — неподвижное, молчаливое. Она не знала, что делать. Что сказать. И могла ли она сказать что-то, что он поймёт? И главное — будет ли ему хоть немного до этого дело?

Потом он пошевелился.

Медленно. Преднамеренно.

Одна его рука поднялась, броня на предплечье двинулась вверх. Сильвия вздрогнула, ожидая удара. Но удар не последовал. Броня… расслоилась, начала растворяться в воздухе, отступая плавно, будто тень, соскальзывающая с поверхности. Сегменты уходили, раскрывая кожу под ними.

Она затаила дыхание.

Его рука была огромной — нечеловечески большой. Пальцы длиннее, изящнее, но опасные. Его кожа… Глубокий, насыщенный синий оттенок. Гладкая. Без единого изъяна. С лёгкой, почти эфирной иризацией, улавливающей слабый свет корабля.

И затем… Он коснулся её.

Чуть выше плеча.

Касание было мягким — почти невесомым. Но ощущалось так, будто разряд пробежал по её коже, впитываясь в кровь. Нервы вспыхнули. Она почти отпрянула. Почти.

Но не сделала этого.

Потому что он… не причинял ей вреда.

Нажим был мягким. Почти… почтительным.

Его пальцы скользнули по её коже так, будто он прикасался к чему-то драгоценному. Хрупкому.

Своему.

Его рука медленно прошла по её ключице. Опустилась вдоль изгиба руки. От этого лёгкого, тёплого движения её пробрала дрожь, и она ненавидела, как её тело отреагировало — как кожа согрелась под его прикосновением, несмотря на ужас, сжимающий грудь.

Потом он потянулся к её лицу.

Она задержала дыхание.

Его пальцы скользнули по её щеке, медленно переходя к линии челюсти. Она чувствовала текстуру его кожи — немного шершавую, чужую, но тёплую. Настоящую. Слишком настоящую для существа, которое должно было существовать только в фантастике. Воздух вырвался из её груди рваным звуком.

Она не смела двигаться.

Он не сказал ничего. Ни звука.

Вместо этого он коснулся её волос.

Сильвия стояла неподвижно, когда он взял прядь между пальцев. Начал изучать её — пропуская медленно, лениво, любопытно. Каждое движение было обдуманным. Целенаправленным.

Она не могла оторвать взгляд от его кожи. Этой синевы. Этой чуждой красоты.

И затем — сквозь гладкую маску его шлема — он вдохнул.

Резко.

Глубоко.

Как будто втягивал её. Силуэт. Запах. Саму её. Её желудок болезненно сжался.

Он был как коллекционер, оценивающий редкую находку. Как будто она — экзотический экземпляр. Что-то для изучения. Для наслаждения… Для хранения.

По телу прокатилась волна холода.

Он не произнёс ни слова. Не издал ни единого звука. Но эта спокойная, размеренная инспекция была хуже любых угроз. Потому что она сказала ей всё.

Он обращался с ней как с чем-то ценным.

Дорогим.

А значит… Он не собирался отпускать её.

Никогда.

Глава 10

Кихин не двигался — огромная тень в тусклом синеватом свете корабельной камеры, наблюдающая за человеческой девочкой, стоящей перед ним. Её имени он не знал. Вид — люди, происходящие с далёкой, незначимой планеты под названием Земля. Примитивное место, насколько он понял из обрывочных сведений. Изолированное. Не ведающее о галактике, что вращается и горит вокруг него.

И всё же, каким-то образом, оно породило это.

Её.

Она была маленькой: светлая кожа, на щеках оттенок — страха или злости. Или всё сразу. Её золотистые волосы ловили слабый свет и сияли, будто что-то драгоценное. Тонкие конечности, выпрямленная спина, всё тело — напряжено. Она боялась — он чувствовал запах страха — но в линиях её челюсти, во взгляде из этих невозможных голубых глаз было ещё нечто.

Непокорность.

Это пробудило в нём что-то. Тепло. Дискомфорт. Чувство, которое он не смог назвать. Он едва заметно сместил тяжесть тела, мышцы перекатились под гладкой бронёй, всё ещё облегавшей его фигуру. Она дрожала. Такая хрупкая… такая мягкая. Самое мягкое существо, что он видел во всей вселенной.

Он не знал, что с ней делать.

Он никогда раньше не покупал живых существ. Ему это было не нужно. Но что-то на аукционе… Он видел, как остальные смотрели на неё — как на мясо. И прежде чем успел подумать, прежде чем что-то спланировать, он произнёс слово.

Присвоил её.

Просто так.

Поблажка. Его первая.

Его народ бы посмеялся. Если бы кто-то из них ещё был жив.

Вокар.

Воспоминание ударило в него, словно лезвие под рёбра. Его дом — исчез. Разрушен до обугленного камня и радиоактивной пыли. Его род — воины, короли, убийцы — убит собственными ошибками, собственной гордыней. Они обратились друг против друга, утонули в междоусобицах, цепляясь за смертоносное оружие, как дети за ядовитые игрушки. И когда эти игрушки вспыхнули… спасать было нечего.

Его там не было.

Он заканчивал контракт. Простая работа на Крёлле — устранение торговца, ставшего осведомителем повстанцев. Когда он вернулся, Вокар уже был пеплом.

Он мог быть последним хвроком.

И теперь он стоял здесь — перед напуганной человеческой самкой, не знающей ничего о галактике, не понимающей его языка, с огнём в глазах, который ясно говорил: покорность даётся ей нелегко.

Хорошо.

Он не хотел плаксивого питомца. Но и бунта допустить не мог. Не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда у него нет ни времени, ни терпения, ни второго шанса.

Ему придётся обучить её.

Научить.

Да. Так он и поступит.

Теперь она принадлежит ему. Она его.

А значит — забота… и дисциплина. Он будет мягким. Нежным, если понадобится. Но твёрдым. Человеческая самка должна будет узнать своё место. Она поймёт правила цивилизованной вселенной — и его правила, стоящие над всеми.

Он шагнул вперёд. Броня под ногами не издала ни звука.

Она вздрогнула — но не отступила.

Это ему понравилось.

Он поднял руку, позволяя броне отступить по его воле. Наноструктура скользнула обратно в кожу, оголив ладонь.

Осторожно, медленно, он коснулся её плеча.

Она застыла. Её кожа — тёплая. Хрупкая. Он почувствовал легкую дрожь, пробежавшую по её телу, услышал, как ускорилось её сердце. Не только страх. Было что-то ещё.

Его пальцы скользнули вверх — по шее, по линии челюсти, по щеке. Затем — к её волосам. Он пропустил золотистые пряди между пальцев, словно воду.

Она пахла Землёй. Солёным ветром и чем-то ярким, живым, что он не смог определить.

Он вдохнул через вентиляционные щели шлема.

Низкий, гортанный звук поднялся из его груди.

Он будет хранить её.

Будет держать рядом.

Но она будет учиться.

Начать нужно прямо сейчас.

Глава 11

Тишина в комнате не была пустой.

Она пульсировала невысказанным.

Сильвия стояла прямо у порога камеры, ступни босых ног холодили гладкий инопланетный пол. Пульс стучал в горле, когда она пыталась выровнять дыхание. Тёмные металлические стены слегка изгибались вовнутрь, будто она находилась в брюхе какого-то живого существа. Встроенные в потолок огни мерцали слабым голубоватым светом — достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

И он.

Существо, которое купило её.

Которое забрало её с ужасного аукционного помоста — лишь затем, чтобы заточить здесь.

Он стоял у дальней стены, безмолвный монолит в чёрной броне. Широкий, высокий, невероятно мощный, с присутствием, вытягивающим воздух из комнаты. Она не услышала ни единого звука, когда он двигался, не почувствовала даже намёка на вибрацию пола под его весом. Он был слишком контролируем. Слишком точен.

Пальцы Сильвии бессознательно коснулись края ошейника на её шее. Того, что надели работорговцы. Неудобного. Слишком тесного. Он впивался, когда она поворачивала голову, а странный металл пощипывал кожу, оставляя зуд и лёгкое жжение. Она ненавидела его. Ненавидела то, что он означал. Но снять не решалась — не знала как, да и в прошлый раз, когда кто-то попытался использовать его для контроля, последовала боль.

Теперь её похититель протянул ладонь к стене — не касаясь её, просто… нависнув над поверхностью. Панель с шипением раскрылась, словно откликнувшись на невысказанную команду.

Он достал что-то изнутри.

Что-то маленькое. Компактное.

Ещё один ошейник.

Но не такой, как тот, что был на ней сейчас.

Этот был… красивым.

Чёрный и серебристый, усыпанный бледными камнями — будто звёзды, заключённые под поверхностью. Аквамариновые вставки мягко мерцали, отражая свет далёких звёзд за окном. Он был сформирован так, чтобы обхватывать горло с инопланетной элегантностью, больше похожий на царское украшение, чем на оковы.

Сильвия застыла.

Желудок болезненно сжался.

Он повернулся к ней, держа ошейник в руках. Его пальцы — снова обнажённые, с синей кожей — обтекали его, как что-то священное.

Она отступила на полшага.

Ни слова.

Ни вопроса.

Просто молчаливая демонстрация новой цепи.

Она не смогла сдержать взрыв возмущения, поднимающегося в груди.

Ещё один ошейник? Да какая разница, насколько он красивый? Он что, думал, что блестящие камни превратят собственность в украшение?

Челюсть Сильвии резко напряглась.

И всё же… он не приблизился. Не попытался надеть его силой. Просто держал — рассматривая её через непроницаемый чёрный визор.

Она не могла его прочитать. Не знала, понимает ли он её язык вообще. Но что-то в этой паузе… вытянулось, застыв как хрупкое перемирие. Странная, натянутая, заряженная тишина.

Наконец, он повернулся и аккуратно положил новый ошейник на низкий стол.

Выбор.

Это ошеломило её.

Сильвия сглотнула, не зная, что делать со сплетением эмоций в груди.

Тот факт, что он не снял рабский ошейник и не защёлкнул свой собственный без спроса… что остановился, задумался, показал ей его… значил что-то.

Но что?

Он снова повернулся к ней, неподвижный, как статуя.

Она не видела его лица. Не могла понять — он сердится? Ждёт? Думает? Его броня не выдавала ничего. Только одна рука оставалась открытой — синяя, чужая, пугающе живая. Этой рукой он уже касался её — волос, щеки. Странно нежно, словно пытался узнать её прикосновением.

Сильвия отвернулась.

Её взгляд упал на окно.

Звёзды. Так много звёзд. Где-то там — за бесконечностью тьмы — была Земля.

Дом.

Её родители. Друзья. Коллеги. Её жизнь.

Она прикусила нижнюю губу, чтобы не дрожала. Ошейник на шее вдруг ощущался тяжелее. Будто сжал её в ответ на мысли. Она хотела его снять. Навсегда. Но принять новый? Даже красивый?

Она не готова.

Звёзды поплыли в её взгляде, но слёзы не пролились. Пока нет.

Она выпрямилась. Подняла подбородок.

— Я тебе не принадлежу, — прошептала она, хотя знала, что он не поймёт.

Он не шелохнулся.

Она подошла к окну и села на узкую скамью под ним, обхватив себя руками.

Позади, на столе, ждал сверкающий ошейник.

Но сейчас она его игнорировала.

Потому что она ещё не готова выбирать.

И, по какой-то причине, он позволял ей подождать.

Глава 12

Она стояла перед ним, будто статуя, высеченная из самого упрямства.

Кихин не двигался. Пока нет. Он давным-давно понял — на сотне полей битвы, на сотне планет, пропитанных кровью, — что неподвижность куда сильнее грубой силы. И теперь, здесь, в тихой камере его корабля, он владел этой неподвижностью так же искусно, как любым оружием.

Голубые глаза человеческой девушки были широко раскрыты, но не метались и не отводили взгляд. Они фиксировались на ошейнике в его руке, затем — на нём, словно вызывая его объяснить, что всё это значит.

Ей это не нравилось. Это он видел отчётливо.

Текущий ошейник — рабский, наложенный работорговцами — грубо впивался в её кожу, созданный лишь для боли и подчинения. Он уродливо смотрелся на её мягкой, хрупкой шее. Даже сейчас, когда она стояла напряжённая, настороже, она всё равно оставалась самым мягким созданием, которое он видел во вселенной, полной клинков и плазмы.

Новый ошейник был другим. Преднамеренно.

Встроенные в чёрный сплав бледные камни ловили свет, пробивающийся из смотровой панели, и бросали по стенам мягкие голубые блики. Он выбрал его в инвентаре торговца-дуккара сразу же, как увидел. Не из-за красоты — хотя он и был красив, — а из-за того, что он символизировал.

Власть. Принадлежность. Защиту.

А теперь человек стоял перед ним, дыша прерывисто, с сжатой челюстью. Он видел, как мысли носятся за её яркими, как океан, глазами. Ярость, непонимание… и страх.

Но не ужас. Не тот, к которому он привык.

Он задумался, понимает ли она, как выглядит сейчас — босиком на гладком тёмном полу, волосы спутаны от напряжения, руки напряжены по бокам, кожа подрагивает от эмоций. Её присутствие пробуждало в нём что-то старое, глубокое, инстинктивное. То, что он не испытывал со времён гибели своего народа.

Он позволил тишине тянуться.

Хвороки всегда знали цену молчания. Слова были оружием более слабых рас. Молчание — это команда. Молчание — это вызов. Молчание разрушало стены быстрее, чем любая угроза.

И теперь тишина проникала в человеческие кости. Он видел, как она слегка меняет стойку, как приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать… и снова закрывает. Люди её вида были шумными, беспокойными. Но этому придётся научиться.

Он сделал медленный, предельно ясный жест: одной рукой коснулся своей шеи под бронёй; другой поднял новый ошейник. Затем едва заметно пожал плечами, наклонив голову.

Простой месседж: один или другой. Ты выбираешь.

Её лицо исказилось. Не страхом. Яростью.

Она заговорила — резким, грубым звуком на своём языке. Вероятно, проклятие. Он не понимал слов, но тон был совершенно прозрачен.

А затем — без единого колебания — она указала на ошейник в его руке. Подняла подбородок. Выпрямила плечи. Вызов.

Ему это понравилось.

Низкий смешок вырвался прежде, чем он успел остановить его — глубокий, глухой, с примесью чего-то первобытного. Её реакция была до смешного человеческой. До смешного живой.

С ней будет непросто. Но он и не ожидал покорности.

Он шагнул вперёд — бесшумно, как смерть, всё ещё держа ошейник. И когда приблизился, она не отступила. Её упрямство стояло в стойке так же крепко, как страх — в её дыхании. Но теперь в её взгляде появилось ещё кое-что.

Любопытство.

Хорошо. С этим он мог работать.

Он обучит её. Мягко — если она позволит. Жёстко — если нет.

Но одно уже стало очевидно.

Она принадлежит ему.

И каждый во вселенной узнает это.

Глава 13

Это было… неправильно.

Совершенно, чертовски неправильно.

Сильвия смотрела на изысканный ошейник в его руке — красивый, чужой, усыпанный мягко светящимися голубыми камнями, которые переливались в свете космоса за окном. Он выглядел так, будто должен храниться в королевской сокровищнице, или в музее, или — быть надетым на шею какой-нибудь инопланетной аристократки.

Но никак не на неё.

И всё же… именно туда он и собирался попасть.

Он давал ей выбор. Самым извращённым способом из всех возможных.

Либо это — либо уродливый, тяжёлый, слишком тесный ошейник, который всё ещё натирал кожу и напоминал о работорговцах. Она могла продолжать носить символ своего пленения… или добровольно принять то, что он предлагал — вещь, кричащую о принадлежности уже на другом уровне.

Ей не нравился ни один из вариантов.

Чёрт возьми, кем этот ублюдок себя возомнил?

Ей хотелось плюнуть, выругаться, швырнуть что-нибудь — хоть что-нибудь, чтобы показать, что она не ручной питомец, которого можно украшать по прихоти. Но одного взгляда на него хватило, чтобы остудить этот порыв. Он стоял, как статуя, вырезанная из тени. Его мощная фигура излучала спокойствие… но не доброту.

Контроль.

Силу.

Сдержанность.

Едва-едва.

Она не хотела узнавать, что случится, если эта сдержанность сорвётся.

И всё же… когда он усмехнулся, в её животе закрутилось что-то горячее и непривычное. Будто всё происходящее его забавляло. Будто её злость, её сопротивление доставляли ему удовольствие.

Так вот что это?

Его заводило это?

Самодовольный ублюдок.

Но… в ней было и что-то ещё. Что-то предательское. Крошечная, отвратительная искра тёмного влечения. Потому что, несмотря на всё — его пугающее молчание, броню, чудовищную силу — в самой идее быть выбранной было нечто опасно притягательное. Быть… присвоенной.

Она ненавидела эту мысль.

Ненавидела, что вообще почувствовала это.

А потом он двинулся.

Быстро. Так быстро, что она едва успела осознать происходящее. Только что он стоял в другом конце комнаты — и вот он уже перед ней. Огромный. Давящий. Сильвия вздрогнула, инстинктивно отступая, сердце бешено колотилось.

Но он не поднял руку. Не так.

Вместо этого он потянулся к ошейнику у неё на шее — старому, тому самому, который был с ней с момента захвата.

С отвратительным хрустом он раздавил его.

Техника заискрилась, метал смялся под бронированной рукой, превратившись в хлам. Ошейник лопнул с шипением и рассыпался у её ног искорёженным мусором.

Сильвия ахнула, судорожно сглатывая.

И тут — к её удивлению — он смахнул осколки с её кожи. Осторожно. Аккуратно. Его прикосновение, даже через броню, было выверенным и точным. Будто он… берёг её.

Будто она была хрупкой.

Потому что она такой и была.

Дыхание снова сбилось, когда он поднял украшенный драгоценностями ошейник. Медленно, почти почтительно, он сомкнул его вокруг её шеи.

Он подошёл идеально.

Слишком идеально.

Тёплый. Гладкий. Невероятно лёгкий — и пугающе интимный.

Она ненавидела его. Ненавидела, каким мягким он был. Как ложился на кожу, будто шёлк. Ненавидела мысль о том, что его сделали для неё. Подогнали под неё.

Что он был красивым.

Что он смотрелся… правильно.

Что казалось, будто он всегда там и должен был быть.

Он сказал что-то на своём языке. Одно слово. Глубокое, глухое, вибрирующее где-то в груди. Она не знала, что оно означает.

Но она знала, что оно чувствуется как…

Окончательно.

Потом его взгляд — если у него вообще был взгляд под этим шлемом — скользнул по ней. Медленно. Оценивающе. Собственнически. Она почувствовала это, как клеймо.

Обнажённая.

Он больше не прикасался к ней. Ему и не нужно было. Он просто отвернулся. Сделал жест. Тот самый. Следуй.

Ошейник на её шее слабо переливался в звёздном свете.

И она пошла.

Не потому, что хотела.

А потому что теперь… она больше не понимала, что вообще значит выбор.

Глава 14

Комната была словно операционная.

Это поразило её в первую очередь — неестественная чистота всего вокруг. Слишком ярко. Слишком выверенно. Ни теней. Ни швов. Ни малейшего изъяна. Ослепительно белые стены, глянцевый пол, от которого её кожа казалась чужой, бледной, почти не своей. Свет словно сдирал с неё слой за слоем, обнажая — даже не требуя снять одежду.

Кихин шагнул в сторону, как всегда — грациозно, пугающе плавно для существа таких размеров. Его шестипалая рука беззвучно указала в центр помещения.

Она проследила за жестом.

В углублении у дальней стены поблёскивала ниша. Из невидимых отверстий лениво струился туман, закручиваясь в воздухе призрачными пальцами. Капли воды висели на гладких вертикальных панелях — серебро на серебре. Ни кранов, ни насадок. Только странная металлическая красота. Минимализм. Чуждость. Холодная стерильность.

Душ.

Желудок ухнул вниз.

Потом — его взгляд. Острый. Прямой.

И движение руки.

Вниз.

Без слов. Они были не нужны.

Разденься.

В ней что-то щёлкнуло.

Руки дёрнулись и резко сомкнулись вокруг тела, дыхание вырвалось из груди резким толчком.

— Ты серьёзно?

Он не ответил.

— Абсолютно нет. — Голос сорвался громче, чем она хотела. Сырой. Злой. Шероховатый. — Я этого делать не буду.

Его голова наклонилась — едва заметно, на долю секунды, — но ощущение было такое, будто её ударили. Будто он искренне не понимал, почему она сопротивляется. Словно её отказ был переменной вне его логики.

Или он понимал… и просто не считал нужным учитывать.

— Я сказала нет, — бросила она резче, вцепляясь пальцами в собственные руки. — Нет. Я понятия не имею, какие больные ожидания у тебя в этой блестящей мёртвой башке, но я не твоя игрушка. Ты не можешь просто… махнуть на меня рукой, будто я чёртова кукла, и ждать, что я начну раздеваться.

За его спиной крылья едва заметно дрогнули.

А потом он сделал шаг к ней.

У Сильвии пересохло во рту. Паника прошлась дрожью по конечностям, но на этот раз она не отступила.

— Думаешь, я тебя боюсь? — выплюнула она, дрожа. — В этом всё дело? Ты давишь — и я сломаюсь, как одна из твоих красивых покупок? Думаешь, я не вижу, что ты делаешь?

Он молчал.

Просто продолжал идти.

Шаг.

Потом ещё один.

Медленно. Осознанно.

Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Под кожей кипела ярость — горячая, мутящая, ослепляющая. Не страх. Злость. Она ненавидела его молчание. Его недосягаемость. Его нечитаемость за этой тёмной, безликой бронёй. Она не видела его лица. Не могла уловить реакцию. Не могла найти ни одной трещины в стене, которую он выставлял.

Ей хотелось кричать.

— Покажи своё лицо, — резко бросила она, дыхание рваное. — Если уж ты собираешься унижать меня вот так, имей хоть каплю порядочности смотреть мне в глаза.

Ответа не было.

Воздух изменился, когда он сократил последние сантиметры дистанции. Он остановился совсем рядом — достаточно близко, чтобы она чувствовала тихую вибрацию его присутствия, достаточно близко, чтобы утонуть в нём.

Её трясло целиком. Адреналин хлынул в тело.

Грудь Сильвии вздымалась. Горло жгло. Слова, которые она швыряла в него всего мгновение назад, всё ещё звенели в ушах — бесполезный, отчаянный шум.

Ничто из этого его не задело.

Даже тени реакции.

Он смотрел на неё — нечитаемый, безликий за обсидиановой бронёй и глухим шлемом. Она не видела его глаз. Не видела ничего человеческого, ничего мягкого. Только жестокую геометрию его тела, его невозможную массу, бронированные пластины, которые слабо мерцали под слишком ярким светом.

Ей хотелось, чтобы он что-нибудь сделал.

Сказал хоть что-нибудь. Даже приказ был бы лучше этого всепоглощающего, давящего молчания.

Но он не сделал ничего. Он просто ждал. И каким-то образом это было хуже всего.

Сильвия сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Всё тело дрожало — от адреналина, от ярости, от сырой, хаотичной боли. Ей хотелось снова закричать, толкнуть его, вцепиться в эту броню, пока под ней не появится что-то настоящее.

Но она не сделала этого.

Не смогла.

Потому что даже без слов, даже без движения от него исходило сообщение, яснее любого приказа:

Если ты прикоснёшься ко мне — я разорву тебя пополам.

Это была не метафора.

Это была истина. Факт. Закон природы — как гравитация или огонь. Ему не нужно было угрожать. Его присутствие и было угрозой.

И всё же… он позволял ей злиться. Позволял гореть. Позволял рассыпаться у него на глазах.

Будто знал, что ей это нужно.

Будто и это тоже было частью его плана.

Её голос надломился, когда она снова начала говорить — яростно, бессвязно, сквозь слёзы. Она проклинала его, эту комнату, ошейник на своей шее, всю галактику, которая украла у неё жизнь. Она рассказала ему всё. Что она из Кронуллы. Что управляла рестораном. Что у неё мама в доме престарелых, отец, который в хорошие дни всё ещё помнит её имя, два старших брата, которые убили бы любого, кто причинил бы ей боль.

Она говорила всё это, зная, что он не понимает ни слова.

Может быть, от этого было легче.

В конце концов слова перешли в рыдания. Грубые, срывающиеся, такие, которые невозможно контролировать. Колени подогнулись, и она поймала себя, расставив ноги, ссутулив плечи. Она не упала.

Но была близко.

И всё это время он не двигался.

Она ненавидела его.

Боже, как же она его ненавидела.

И всё же… ещё больше она ненавидела эту ноющую, бездонную потребность внутри себя.

Потребность быть обнятой. Почувствовать кого-то. Человеческое тело. Человеческое лицо. Запах маминого парфюма. Поддразнивающий смех брата. Запах соли, солнцезащитного крема и раскалённого асфальта летней Кронуллы. Свою квартиру. Свою машину. Свой телефон. Что угодно.

В тот момент она отдала бы всё, лишь бы почувствовать знакомые руки вокруг себя.

Но перед ней стояла только стена инопланетной брони.

Холодная. Непоколебимая. Ужасающая.

Он наблюдал за ней так, как наблюдают за погодным фронтом — изучая бурю, ожидая, когда пройдёт её эпицентр.

И в конце концов он прошёл.

Дыхание стало поверхностным. Тело обмякло.

Она была выжата. Она не подняла голову, когда он двинулся.

Но она почувствовала это.

Мягкий гул смещающихся пластин. Шёпот движения по стерильному полу. Сильвия подняла взгляд как раз в тот момент, когда он оказался рядом. Обе руки — теперь в перчатках. Чёрные, бронированные, безличные.

Не та тёплая, синекожая ладонь, которой он касался её раньше. Сейчас в этом не было мягкости. Он положил обе руки на её плечи — осторожно, почти почтительно.

И хотя давление было лёгким, смысл был предельно ясен.

Если ты не разденешься сама… это сделаю я.

Дыхание перехватило.

Ошейник на её шее вспыхнул теплом — не от устройства, а от крови, бешено бегущей по венам.

Он не сжал пальцы. Не потянул.

Он просто стоял.

Снова ожидая.

Сообщение было таким же ясным, как солнечный свет сквозь стекло.

Выбор всё ещё был.

Но уже ненадолго.

Глава 15

Она сломалась.

Не молчанием. Не слезами.

Яростью.

Кихин оставался неподвижным, пока её прорыв обрушивался на него — голос рвался вверх, хриплый, сорванный, резкий. Поток спутанных, колючих звуков вырывался из её горла на этом странном, запинающемся языке. Никакого перевода до него не доходило. Ошейник был пассивным — предназначенным лишь для удержания, не для общения. Смысл её слов застрял внутри, запечатанный в языке, которого он не знал.

И всё же… он понимал.

Эмоцию.

Её было слишком много. Дикой, неотфильтрованной, выливающейся из неё, как кровь из раны.

Она вибрировала ею. Лицо пылало, тело было натянуто, как тетива, глаза горели яростью. Кулаки сжимались, будто хотели ударить. Поза — вызывающая. Она не отступала. Она просто стояла перед ним и кричала.

Он не дрогнул.

Будь она хвороком — она уже была бы мертва.

Он казнил воинов за куда меньший вызов, чем тот, что сейчас эхом бился из её лёгких. Неподчинение. Неуважение. Дерзость. В его народе это были не слова. Это был приговор.

И всё же…

Он смотрел на неё.

И не чувствовал злости.

Только интерес.

Звуки, которые она издавала, — громкие, хаотичные, скоростные — были лишены смысла. Но в то же время… они были живыми. Настоящими. Она кричала голосом, слишком высоким для того, чтобы его слух мог полностью к нему привыкнуть, — резкий шквал гласных и согласных, сталкивающийся со стерильной тишиной камеры, как оружие, которым она не умела пользоваться.

Это было абсурдно.

Недостойно.

По-человечески.

И что-то внутри него откликнулось.

Она не понимала своего положения. Не осознавала оскорбления, которое наносила ему каждым неуправляемым жестом, каждым словом, брошенным в его сторону. Она не знала законов галактики. Того, что её жизнь принадлежит ему — забрать или оборвать. Того, что она стоит перед оружием, заключённым в имя.

Он не был обязан терпеть её.

И всё же… терпел.

Потому что она была его. И потому что она не знала лучше.

Пока что.

Запах торговой станции всё ещё держался на ней — кислый, вязкий. Хуже того — следы дуккаров. Они ползли по её коже, впитавшись в ткань этого оскорбительно тонкого наряда. Кихин чувствовал их — каждую руку, что подходила слишком близко, каждый след их липких феромонов. Смрад аукционной клетки ещё не выветрился.

Он хотел, чтобы этого не было.

Одежды. Запаха. Памяти о том, что касалось её до него.

Её нужно было очистить. Раздеть. Смыть до основы, если потребуется.

Этот наряд — если его вообще можно было так назвать — оскорблял его. Не потому, что обнажал слишком много. А потому, что говорил о слабости. О мире, который не ценит своих.

Он сжёг бы его в тот же миг, как только снимет с неё.

Он представлял её вымытой, с правильным запахом, одетой в одежду, выбранную им. Тёмную. Острую. Достойную.

Она этого не заслужила.

Но он дарует это всё равно.

Она продолжала бушевать, тело вздрагивало с каждым вдохом. Её голос — звук без формы, смысла и логики — бил по нему, как штормовой ветер. Громкий. Бесполезный. Прекрасный.

Она пыталась сражаться с ним.

Звуком.

Она не понимала.

Но поймёт.

Это было испытание.

Для неё — да.

Но в большей степени — для него.

Сможет ли он заставить её уступить, не сломав? Сможет ли вынудить принять то, что ей никогда не победить? Сможет ли удержать этот мерцающий, иррациональный огонь в своих руках — не погасив его?

Он не двигался.

Не говорил.

Просто ждал.

Она устанет. Рано или поздно. И когда это случится… начнётся урок.

Потому что она — человек.

И совсем скоро она поймёт, что это значит.

Глава 16

Дыхание у неё сбилось, но она не двинулась.

Он стоял перед ней — молчаливый, в броне, его руки всё ещё лежали на её плечах, словно груз, от которого невозможно избавиться. Не больно. Не жестоко.

Просто неизбежно.

Кожа зудела под одеждой — не её собственной, а той, что дуккары надели на неё после аукциона. Полупрозрачной. Оскорбительно тонкой. Созданной, чтобы выставлять напоказ, а не защищать. Она ненавидела каждую её нить.

Это было не её.

Как и всё остальное.

В горле жгло упрямство.

— Если ты так хочешь видеть меня голой, — прошептала она хрипло, — тогда сделай это сам.

На мгновение — дикое, безрассудное — ей показалось, что он может отреагировать. Что, может быть… может быть, он ответит как живое существо.

Но нет.

Лишь едва заметный наклон шлема. Почти незаметное движение.

Молчаливое согласие.

Ну что ж.

Тогда он начал.

Его пальцы в перчатках скользнули с её рук к краю тонкого топа — скорее вуали, чем одежды. Он поднимал его медленно, будто эта прозрачная тряпка весила что-то значимое. У неё перехватило дыхание, когда прохладный воздух коснулся кожи, когда ткань отлипла от соли высохшего пота и напряжения.

Она не помогала ему.

Но и не сопротивлялась.

Пусть.

Пусть он сам снимет с неё последнее, что хоть как-то можно было назвать своим.

Он уронил верх безо всякой осторожности. Тот мягко лег на пол бесформенной лужей. Ничтожный. Как мусор. Потом его руки вернулись — ниже. К юбке. К этой жалкой тряпице, которую дуккары повязали у неё на бёдрах, будто упаковку для продажи.

Он начал медленно. Возможно, пытаясь сохранить иллюзию контроля. Но она быстро исчезла. Ткань запуталась. И без колебаний — без терпения — он рванул ее.

Звук рвущейся ткани прозвучал в тишине, как выстрел. Она едва заметно вздрогнула.

Ещё рывок.

Ещё треск.

Последние полосы материи поддались под его руками, разлетаясь клочьями, как мокрая бумага.

Из её груди вырвался короткий вздох. Она тут же его подавила.

Не от боли. Не от ран. А от пугающей, жестокой лёгкости происходящего. Будто всё, что было на неё навязано — всё, что она не выбирала, — значило для него меньше, чем ничто.

И вот… Всё закончилось.

Она была обнажена.

Полностью.

Воздух ощущался чужим на коже. Слишком ярким. Слишком острым. Будто сам свет мог резать. Ей хотелось прикрыться. Провалиться сквозь пол. Исчезнуть. Но она не сделала этого. Она стояла.

Спина прямая. Кулаки сжаты. Тело дрожит — но остаётся на ногах.

Он стоял перед ней, всё ещё полностью закованный в броню. Неприкосновенный. Скрытый. Она была единственной обнажённой. Единственной уязвимой. И он даже не моргнул.

Ни намёка на кожу.

Ни тени лица. Только чёрный металл. Высокий. Безликий. Давящий.

Её голос сорвался, когда вырвался наружу:

— Ублюдок.

Он не отреагировал.

Не ответил.

Не дал ни малейшего знака, что её нагота хоть что-то для него значит.

Он просто смотрел.

И это — каким-то образом — было хуже всего.

Глава 17

Впервые он увидел её.

По-настоящему.

Не одетую. Не наполовину скрытую грязью торговой станции. Не размахивающую яростью и не укутанную в гордость.

Просто её.

Человека.

Обнажённую.

Он, разумеется, видел этот вид прежде. В досье. В контейнерах. На аукционах. Он изучал их скелеты, физиологию, пределы выносливости. Но ни один документ, ни одно сканирование, ни один поток данных не мог подготовить его к реальности той человеческой самки, что стояла сейчас перед ним.

Она была маленькой. Мягкой. Округлой там, где хвороки были угловаты. Уязвимой до почти немыслимой степени.

Никакой брони. Никакого панциря. Ни защитных гребней, ни чешуи. Ни когтей. Ни клыков. И никаких крыльев.

Она была абсолютно беззащитна.

И всё же — она стояла прямо.

С вызовом.

Самое открытое, самое незащищённое существо в галактике — и она смотрела на него, не отводя глаз. Будто здесь у неё была сила.

Мужество без брони.

Это противоречило логике.

Он сканировал её, не двигаясь, отмечая каждый изгиб, каждую деталь. Её кожа была тёплого, мягкого оттенка — гладкая, податливая, без изъянов, если не считать бледных следов от ошейника и пут. Грудь — полная и высокая, округлая, упругая, совсем не такой, какой он ожидал. Между бёдер — тонкая полоска светлых волос. Ноги, живот, бёдра — формы, которых у его вида не существовало. Не так.

Самки хвороков создавались для боя. Жёсткие мышцы. Плотные кости. Функция важнее формы.

А эта человеческая самка?

Она была создана для мягкости.

Для прикосновений.

Золотые волосы липли к плечам и шее, растрёпанные, влажные от пота и слёз. Цвет поразил его снова — золото. Не бледное, не выцветшее, а насыщенное, тёплое. Как звёздный свет.

Он никогда не видел такого оттенка в племенных клетках.

Редкость.

Ценность.

Красота.

Мысль возникла неожиданно.

Красивая.

Он захотел прикоснуться к ней.

Не только из любопытства.

И даже не только из доминирования.

Ему хотелось провести руками по её мягкой, странной коже. Обвести изгибы бёдер. Почувствовать форму её груди под ладонями. Узнать, как она реагирует.

А потом пришла ещё одна мысль — непрошеная.

Испытает ли она удовольствие, если я прикоснусь к ней?

Вопрос ошеломил его.

Он, конечно, рассматривал её как источник собственного удовольствия. Это было естественно. Он — доминирующий. Она — его. Её тело существовало, чтобы служить ему, а сопротивление было лишь фазой.

Но её удовольствие?

Почему это должно иметь значение?

Почему сама мысль об этом задела его?

Её запах снова отвлёк его — напоминание о станции, о дуккарской грязи, о плене и страхе. Он облеплял её, как масло. Оскорблял. Она пахла неправильно. Её тело, её кожа — его собственность — всё ещё несли следы других.

Так быть не должно.

И всё же… она продолжала смотреть на него с вызовом.

Кулаки сжаты по бокам. Подбородок приподнят. Глаза пылают.

Будто она не была обнажена.

Будто она не принадлежала ему.

Какие же странные эти люди.

Какие невозможные.

И внезапно — пугающе — он почувствовал это: первый, крошечный сдвиг в собственной собранности.

Интерес стал чем-то более острым. Он терял ту холодную дистанцию, которой всегда гордился, ту отстранённость, что делала его непоколебимым.

Он сделал шаг назад.

Вне досягаемости.

Вне зоны брызг.

Контроль. Вернуть контроль.

Он поднял руку и негромко отдал команду на родном языке.

Душ зашипел, оживая.

Из стен вырвались потоки откалиброванного тумана, автоматически подстроенные под её физиологию — прохладнее, чем требовалось бы хвороку, рассчитанные на температуру её тела. Чистые. Стерильные. Мягкого давления.

Вода обрушилась на её тело сплошными потоками.

Она вздрогнула — а потом медленно её плечи опустились. Глаза закрылись. Она подставила лицо струям и глубоко вдохнула, и вода скользила по её щекам, по шее, по ключицам и груди.

Он смотрел, как она стекает по изгибу живота, по внутренней стороне бёдер.

На одно мгновение — всего одно — она забыла о нём.

Гнев отступил.

Вызов остановился.

И на его месте возникло нечто более простое.

Покой.

Наслаждение.

Всего вдох. Миг. Но он увидел это.

И почувствовал — глубоко, в самой сердцевине чего-то безымянного внутри себя.

Это завораживало.

Она всё ещё могла испытывать удовольствие. Даже здесь. Даже под его взглядом. Даже после всего.

Возможно… в этом и был ключ.

Возможно, удовольствие приведёт её к покорности быстрее, чем страх.

Возможно, если он узнает, что доставляет ей наслаждение, она сломается красивее.

Но пока он просто смотрел.

Маленькая.

Мягкая.

Скользкая от воды и упрямства.

И к собственному удивлению, он подумал:

Великолепная.

Глава 18

Вода была тёплой.

Это стало первым сюрпризом.

Не обжигающей. Не ледяной. Просто… приятной. Такой, что проникала в кожу, на мгновение растворяла напряжение и заставляла забыть, где она находится. Почти позволяла снова почувствовать себя человеком.

И были запахи.

Не резкие химические испарения и не жгучий антисептик, а мягкие, сладкие, странно знакомые ноты — что-то вроде ванили и цитрусов. Почти как тот дорогой шампунь, на который она однажды потратилась в особенно тяжёлую неделю. Жидкости сами собой появлялись у неё в ладонях — какое-то мыло, густое, щедро пенящееся, — а затем смывались очередным потоком тепла.

Она мылась.

Под его взглядом.

Она старалась делать вид, что его нет. Закрыла глаза. Сосредоточилась на ощущении воды, на запахе, на скользком, чистом прикосновении к коже. Представляла свою квартиру в Кронулле. Маленькую ванную с голубой плиткой. Подставку для шампуней, ржавеющую в углу. Окно, приоткрытое, чтобы впустить солёный морской воздух.

На один удар сердца — на один вдох — это сработало.

Она была не здесь.

Она не была обнажённой и закольцованной ошейником на космическом корабле в какой-то невозможной части галактики.

Она была дома.

А потом вода выключилась.

И момент рассыпался.

Со всех сторон на неё хлынул поток тёплого воздуха — какая-то система сушки. Эффективная. Безупречная. Кожа покалывала, волосы уже были сухими и едва уловимо пахли теплом и пряностями. Тело ощущалось чистым, лёгким… слишком лёгким.

Она открыла глаза.

Он всё ещё был там.

Ждал. Смотрел.

Всё в той же беспощадной чёрной броне. Всё такой же безликий. Всё тот же он. И теперь в его руках было нечто новое.

Одежда.

Синяя.

Почти кобальтовая. Глубокая, насыщенная, на пару оттенков темнее её глаз. Её любимый цвет. Сердце пропустило удар. Совпадение. Должно быть. Не мог же он знать. Не мог. Он не умел читать мысли. Правда ведь?

Её пробрала дрожь.

Нет. Он просто играл. Вот и всё. Очередной ход в его тихой, выверенной войне. Психологический манёвр. Каждое движение — способ направить её туда, куда он хотел.

Он слегка приподнял одежду в руках.

Жест.

Подойди.

Она замешкалась, стиснув челюсти, но… какой у неё был выбор?

Она была голой. И он знал, как это её мучает. Знал, что это ранит глубже любого оружия. Ублюдок. Он использовал против неё её же стыд, её человечность.

Сильвия заставила себя шагнуть вперёд. Один шаг. Потом ещё. Каждый — как капитуляция.

Он не коснулся её сразу.

Подождал, пока она не подошла ближе. И только тогда двинулся — с той же медленной точностью, которую она начинала узнавать как его норму. Выверенно. Осторожно. Он накинул одежду ей на плечи — не дёргая, не заставляя. Просто… одевая её. Словно куклу.

Это была не просто накидка.

Это было платье.

Ткань — или чем бы это ни было — легла на её тело, как жидкость, а затем изменилась. Обняла плечи, скользнула по торсу, повторила линию бёдер так, будто была сшита специально для неё.

Тихий вздох сорвался с её губ, когда платье сомкнулось на спине — без молний, без застёжек, просто с мягким гулом, будто материал сам себя запечатал. Она не понимала, как это работает. Это было неважно.

Оно было на ней.

Плотное, но мягкое. Гибкое. Где-то между кожей и шёлком, но тем и не другим не являлось. Оно двигалось вместе с ней, как вторая кожа.

Красивая вторая кожа.

Её руки сами скользнули по ткани. Странно… но удобно. Оно облегало грудь, талию, бёдра — но не пошло. Не так, как наряд дуккаров. В нём была… элегантность.

Она всё ещё была босая. Ошейник всё так же обнимал её горло.

И теперь — это платье.

Она ненавидела, что оно ей шло. Ненавидела, что на мгновение ей стало тепло. И спокойно. И безопасно. Потому что это не был подарок.

Это был поводок.

Знак собственности.

Она принадлежала ему. И он одел её соответственно.

Сильвия сглотнула, заставляя ком в горле исчезнуть.

А потом он развернулся, будто между ними ничего не произошло.

И она пошла за ним.

Чистая. Одетая.

И снова идущая по пятам того, кто забрал у неё всё.

Глава 19

Она пошла следом.

Теперь — одетая.

Чистая. Пропахшая свежестью. Закутанная во что-то куда более подходящее, чем та грязь, в которой она прибыла.

Он позволил себе медленный, выверенный вдох — отфильтрованный через респиратор шлема.

Она выглядела хорошо.

Платье-футляр — глубокого кобальтового цвета, гладкое, сидящее точно по фигуре — было изготовлено из мидхиновой ткани, поставляемой напрямую из архивов дуккаров. Он выбрал его ещё во время сделки, зная, что подобные варианты будут предложены. Они всегда предлагались. Экипировка новоприобретённых была одной из множества статей дохода — целая индустрия, построенная на том, чтобы угодить владельцу: тонко выполненная одежда, экзотические аксессуары, подобранные ароматы.

Именно этот предмет сразу привлёк его внимание.

Сдержанный. Лаконичный. Элегантный. Он обнимал изгибы человеческого тела с почти деликатной точностью. Гибкий, адаптивный, достаточно мягкий, чтобы успокаивать — и при этом достаточно структурированный, чтобы напоминать о её месте. Цвет — синий, всего на тон темнее её глаз — доставлял ему глубокое удовлетворение.

Она была… приятна для глаза.

Это будило в нём нечто, чему он не до конца доверял.

Её запах всё ещё ощущался сквозь фильтры шлема. Его респиратор был настроен на подавление внешних раздражителей — запахов, перепадов давления, молекулярного шума. Но её аромат пробился сквозь всё это. Тонкий. Чистый. Теперь — с примесью одного из нейтральных финишных масел дуккаров: ваниль и что-то цветочное.

Но под этим…

Она.

И это было опьяняюще.

Опасно опьяняюще.

Он держался на расстоянии. Не из страха.

Из дисциплины.

У его вида была крайне чувствительная обонятельная система. Особенность биологии хвороков, делавшая эмоции, феромоны и химические колебания смертельно сильными при близком контакте. Именно поэтому большинство его сородичей редко находились рядом с другими без масок.

Броня оставалась на нём.

Шлем — тоже.

Это был единственный способ мыслить ясно.

Он повёл её по Ликсаи — своему кораблю. Личному стелс-крейсеру. Без экипажа. Без систем наблюдения, кроме тех, что он контролировал лично. Все механизмы — ручные. Все цепи откалиброваны под его биоритмы. Он летал на нём, обслуживал его, жил в нём.

Один.

Так было много циклов. Ему это нравилось. Другие мешали. Замедляли. Сомневались. Загрязняли воздух.

А теперь…

Теперь появилась она.

Он оглянулся один раз — всего один — и снова отметил её осанку: прямая, настороженная, напряжённая от сдерживаемой ярости. Это упрямство снова было с ней, теперь плотно свернувшееся внутри, будто второй пульс. Она больше не кричала, не бросалась словами. Но оно было — под поверхностью.

Ему это показалось… трогательным.

Её можно было контролировать, да — но она умела учиться. Её эмоциональные вспышки были хаотичны, непредсказуемы. Но когда они сходили на нет, она собиралась. Адаптировалась. Это было… умнее, чем он ожидал.

Возможно, она была умнее среднего человека.

Он остановился у запечатанной двери её отсека. Коридор здесь был приглушённо освещён — узкие линии биолюминесценции в стенах. Тихо. Безопасно. В этих помещениях не было окон. Они запирались снаружи.

Он приложил ладонь к панели. Дверь разошлась с шёпотом.

Одна кровать. Блок гигиены. Модуль питания. Климат-контроль, настроенный под земные стандарты. Ни острых предметов. Ни доступа к навигации. Только необходимое.

Он указал жестом.

— Враль'ин сэ.

Ты останешься здесь.

Она не двинулась.

Он подождал.

Затем указал снова — на этот раз жёстче — вглубь помещения.

— Враль'ин.

Она поняла интонацию, если не слова. И подчинилась. Медленно. С неохотой. Напряжение в её спине было видно с каждым шагом. Босые ступни не издавали ни звука на мягком покрытии. Платье облегало её, как вторая кожа.

Он смотрел на неё. Отмечал линию плеч, упрямую посадку головы, вызов в приподнятом подбородке. Она снова злилась.

Хорошо.

Это означало, что в ней ещё оставался огонь.

Он остался в дверном проёме, не заходя следом. Пока — нет.

Он не мог.

Её запах был слишком близко. Даже подавленный, даже отфильтрованный — он будил внутри него что-то низкое и горячее. Нежелательное. Отвлекающее.

Его рука сжалась в кулак.

Соберись.

Он отдал последний приказ — на этот раз тоном, не оставляющим сомнений.

И дверь сомкнулась между ними.

Он постоял ещё мгновение в коридоре, снова один.

Только… это ощущалось уже не так, как раньше.

Глава 20

Дверь закрылась с тихим шипением.

Она осталась внутри — одна, изолированная, принадлежащая ему.

Он — снаружи.

Поначалу он задержался лишь затем, чтобы прислушаться. Всего на миг.

И тогда он услышал.

Сначала — почти ничего. Лёгкий шорох ткани. Мягкие шаги босых ног по композитному полу. Один вдох… затем второй.

Но этот вдох сорвался.

За ним последовали странные, тихие звуки — прерывистые, ритмичные. Частое дыхание. Стоны.

Кихин застыл.

Его тело замерло так, как умеет замирать только воин хвороков: полностью, без остатка. Дыхание остановилось, чувства обострились до предела, каждый сигнал анализировался с холодной, боевой точностью.

Что она делает?

Сквозь запечатанную дверь прорвался тихий, надломленный всхлип. Затем — приглушённое всхлипывание. Потом снова стон… но уже не такой, как раньше.

Это не было похоже на удовольствие. Нет.

В этом звучало нечто иное. Более глубокое. Тяжёлое.

Боль.

Звук усилился — сырой, рваный, наполненный тем, что невозможно скрыть.

Потом ослаб.

Растворился.

И, наконец, исчез.

Кихин стоял неподвижно, пульс оставался ровным. Он пытался осмыслить бурю, только что разразившуюся по ту сторону стены.

Это была… печаль?

Вот так она звучит у людей?

Он никогда не слышал, чтобы кто-то скорбел подобным образом.

Даже на аукционных платформах, где продавали тела, ломали разумы и гасили жизни цифрами и ставками. Он видел крики. Видел ярость. Видел слёзы.

Но это…

Это отзывалось болью.

В этом было что-то резонирующее, цепляющее — то, чему он не мог дать названия.

Она не была в опасности. Он бы почувствовал это сразу. Она больше не боялась.

Она горевала.

Переживала. Перерабатывала.

И внезапно — почти нелепо — в нём возникло желание пойти к ней.

Открыть дверь. Войти внутрь. Положить руку ей на плечо. Заговорить тихо, даже понимая, что она не поймёт слов.

Утешить её.

Это слово застряло в груди, чужеродное, тяжёлое.

Ни одно существо прежде не вызывало в нём подобного импульса — ни соратник, ни союзник, ни любовник.

Никто.

И всё же…

Его ладонь почти коснулась панели.

Нет.

Он стиснул челюсть.

Так не должно быть.

Он — её хозяин, не утешение. Он не причинит ей вреда, но и мягкость не станет подменой порядка. Она должна понять: дисциплина и подчинение дают устойчивость. Безопасность.

Он не был жесток.

Но он был твёрд.

И всё же мысль вернулась вновь...

Пойди к ней.

Коснуться ее. Дать понять, что она не одна.

Кихин задержал взгляд на двери, застыв в этом мгновении.

И тут...

В шлеме резко прозвучал сигнал связи.

Приоритетный код.

Он моргнул, заставляя себя сосредоточиться.

По визору пробежал мигающий знак.

Кроллы.

Преследующие суда. Немедленно.

Он сделал один глубокий выдох через респиратор, очищая фильтры от едва уловимого, тёплого запаха её кожи.

Воздух снова стал холодным.

Стерильным.

Наполненным долгом.

Кихин развернулся.

И направился к рубке управления.

Глава 21

Кабина пилота закрылась за ним с мягким шипением.

Кихин двигался точно и выверенно — каждый шаг отточен, каждое движение доведено до автоматизма инстинктом и многократным повторением. Воздух внутри был прохладным, отфильтрованным, пропитанным стерильным запахом сплавов и топлива.

Он опустился в командное кресло и прижал ладонь к консоли.

Голографический дисплей вспыхнул, поднимая над интерфейсом полупрозрачные символы и объёмные проекции — словно призрачный свет. За кормой Ликсай зажглись красные сигналы противника, сходясь широкой дугой и стремительно сближаясь.

Перехватчики Кроллов.

Дюжина.

Его нашли.

Это могло означать только одно.

Орокины — ублюдки, заплатившие ему за устранение посла Эркина, — продали его. Слили координаты Кроллам за более высокую цену. Кихин всегда знал, что Орокины — бесчестные торговцы наживой, но не ожидал предательства так скоро. Тем более — пока он всё ещё находился в той же галактике, что и торговая станция.

Он стиснул бронированный кулак на рычаге тяги.

Неважно.

Умирать сегодня он не собирался.

Ликсай не был боевым кораблём. Это был скрытный крейсер — созданный для проникновения, эвакуации и ухода от преследования. Лёгкий. Быстрый. Почти невидимый — в правильных руках.

А руки у него были именно такие.

Он отключил автопилот и полностью перешёл на ручное управление. Корабль откликнулся мгновенно, мягко завибрировав под ним, словно живое существо.

Погоня началась.

Кихин резко увёл корабль вниз, направляя его к изломанному пространству ближайшего астероидного поля. Это был риск — необработанный металл и дрейфующие обломки могли разорвать их так же легко, как и плазменный луч. Но это было лучше, чем открытый космос.

Ликсай содрогался, лавируя между вращающимися глыбами, прокладывая тонкий, словно лезвие, путь сквозь хаос. Кроллы не отставали. Адаптивные. Упрямые. Он чувствовал, как они сжимают строй позади него, словно тиски.

Он отдал голосовую команду:

— Перенаправить всю мощность на гиперпривод. Начать зарядку.

Подтверждающий импульс отозвался в шлеме.

Гиперпривод начал прогреваться, вытягивая энергию из всех резервов, из всех вспомогательных систем. Освещение в кабине потускнело, пока корабль собирал всё, что мог, для одного — побега.

Нужно было всего несколько ударов сердца.

Но эти секунды тянулись, как вечность.

И тут...

Удар.

Корабль резко тряхнуло, когда плазменный заряд врезался в кормовую обшивку. Из консоли вырвались искры. Сирены взвыли.

Кихин стиснул зубы и увёл корабль влево. Следующий выстрел задел нижние стабилизаторы — сильнее, резче. Щиты рухнули. Предупреждающие сигилы вспыхнули по всему голографическому дисплею.

Повреждения критические.

Слишком серьёзные.

Ещё одно попадание — и ядро могло дать трещину.

Давай же.

Гиперпривод был почти готов. До завершения зарядки оставались считанные секунды.

Последний залп прошёлся мимо кабины — так близко, что опалил внешние пластины.

А затем...

Консоль вспыхнула.

Гиперпривод: ГОТОВ.

Кихин ударил по активации.

Ликсай рванул вперёд, когда включилось гиперпространство. Пространство исказилось. Свет согнулся. Время дрогнуло.

И в одно мгновение Кроллы исчезли.

Он медленно выдохнул.

Они ушли.

Пока что.

Но когда корабль вышел из гиперпространства и вернулся к обычной скорости, голодисплей заполнился новыми оповещениями. Критические повреждения систем. Нарушение целостности корпуса. Системы охлаждения работают на пределе.

Опасность миновала — но цена была высокой.

Он быстро, чётко считывал показатели.

Ликсай был ранен.

Тяжело.

В таком состоянии он не смог бы уйти от преследования во второй раз.

Выбора не было.

Кихин вызвал звёздную карту и задал фильтр по обитаемым мирам.

Одна точка тут же выделилась пульсирующим маркером.

Анакрис.

Затенённая, опутанная штормами планета на краю Пространства Корта. Плотная атмосфера. Жёсткий ландшафт. Враждебная среда.

Обитаемая.

Налгары.

Он знал их.

Кровопийцы. Воинственная раса. Чрезвычайно опасная. Вид, созданный для выносливости и войны, с племенной иерархией, жестокими внутренними конфликтами и тягой к насилию, почти ритуальной по своей природе.

Его там не ждали.

Но был шанс, что они не станут задавать лишних вопросов — если он сам их не спровоцирует.

Анакрис обладала пригодным для дыхания воздухом, пресной водой и, что важнее всего, достаточной изолированностью, чтобы в ней можно было исчезнуть — хотя бы на время.

Он задал курс.

Когда Ликсай развернулся в сторону тёмной планеты, окутанной туманами и грозами, Кихин позволил себе одну — последнюю — мысль о человеческой девушке, всё ещё запертой в своих покоях за его спиной.

Она не имела ни малейшего представления, на какой мир они спускались.

Впрочем… он тоже.

Не до конца.

Он подтвердил маршрут последней командой.

Корабль лёг на траекторию, направляясь к тёмно-синему шару вдалеке.

Кихин откинулся в кресле, и его мысли снова, против воли, вернулись к человеку, запертому в каютах позади него.

Она будет напугана. Дезориентирована. Возможно, ранена после ударов.

Но жива.

А теперь они летели к миру, столь же опасному, как тот, что остался позади. А может — и куда более опасному.

Это не имело значения.

Он был Хвороком.

И не просто Хвороком.

Он был Искари — элитным воином, чьё имя вызывало страх по всей галактике. И… вполне возможно, последним из своего рода.

Среди Искари за ним давно закрепилась репутация одержимого и упрямого. Искари с рождения были жесткими, независимыми, выточенными для выживания. И из всех них он был одним из самых опасных.

Именно поэтому правящий совет снова и снова выбирал его для самых смертельно опасных заданий — отправляя на удалённые миры, где выживали лишь те, кто сочетал в себе изобретательность и беспощадность.

Теперь его навыки вновь должны были пройти проверку.

Для этого он и был создан.

Чтобы защищать.

Чтобы убивать.

Оказавшись на поверхности, он не сомневался ни в своей способности выжить… ни в том, что сможет защитить свою человеческую самку.

Оставалось лишь одно.

Добраться туда живыми.

Глава 22

Она лежала на чём-то, отдалённо похожем на кровать, уставившись в сплошную плоскость металлического потолка над собой.

Комната была тихой.

Слишком тихой.

Никакого гула движения. Ни далёкого шума города. Ни мягкого шороха деревьев за окном — окон здесь, разумеется, не было. Только тишина… и редкий, глухой пульс систем корабля, механическое сердцебиение, смысл которого она не могла распознать.

Платье, которое дал ей инопланетянин, облегало тело, словно вторая кожа. Слишком мягкое. Слишком тёплое. Слишком… чертовски удобное — и от этого злилась ещё сильнее.

Она ненавидела, как приятно оно ощущалось. Ненавидела, что ткань не царапала, не жала, не душила. Она двигалась вместе с ней. Переливалась, словно жидкость.

Сильвии хотелось сорвать его с себя — хотя бы затем, чтобы почувствовать, что у неё всё ещё есть выбор.

Стены были цельными, гладкими. Ни ручек. Ни панелей управления. Ни единой щели. Только плавные изгибы и мягкий, ровный свет — как внутри бесконечной, спокойной машины.

Она была одна.

Запертая, как вещь.

Спрятанная.

Принадлежащая.

Желудок неприятно сжался при мысли о нём — о той высокой, закованной в броню фигуре, которая излучала опасность и контроль, не произнося ни слова. Он не бил её. Даже не поднял руку. И по сравнению с теми другими существами — теми, кто вырвал её с Земли, кто лапал, оценивал, выставлял на торги — он обращался с ней почти… хорошо.

Но это не означало, что он видел в ней равную.

Даже близко — нет.

Никакой попытки говорить. Ни жеста понимания. Только молчаливые приказы и этот пугающий взгляд из-за шлема. Ему нужно было подчинение — и только. Очередной объект, который следовало контролировать, кормить, одевать, перемещать по своему усмотрению.

Сильвия сжала кулаки, впиваясь пальцами в поверхность ложа. Злость под кожей пульсировала уже сильнее страха.

Хорошо. Хочешь бой? Ты его получишь.

Она не позволит этому сломать себя.

Она приспособится. Научится. Выстоит — как всегда делала. Она была практичной. Рациональной. Умеющей держаться за реальность. Даже если её мир треснул и швырнул её в звёзды, она всё равно переживёт это.

Инопланетяне существуют. Целые цивилизации.

Всё это — правда.

Мысль всё ещё казалась невозможной. Но происходящее не оставляло сомнений.

Ей нужно будет найти способ общаться. Дать понять, что она — не просто тело. Не просто существо, которое можно кормить, одевать и удерживать под контролем.

Она изменит правила игры.

Как-нибудь.

Это первое слабое пламя решимости только начало собираться в её груди, когда корабль содрогнулся.

Ложе под ней завибрировало. Пол дёрнулся. Через стены прокатился глубокий, протяжный стон — словно что-то древнее, огромное разрывали на части.

Она резко приподнялась.

— Что за…

Корабль рванул сильнее.

А потом...

Кровать ожила.

Из корпуса беззвучно выскользнули фиксаторы, обхватив запястья, щиколотки, талию. Гладкие. Холодные. Совершенно бесшумные. Инопланетная технология — без острых краёв, без видимых замков.

Просто захват.

Плотный. Абсолютный.

Она закричала.

— Эй! Нет — нет-нет-нет! Отпустите меня! Что это вообще такое?!

Ответа не было.

Ограничители держали крепко. Не больно — но полностью лишая тела подвижности. Она не могла даже повернуть запястья.

Это он? Он это сделал?

Но нет — он не появился. Ни тёмной фигуры. Ни тихого шага за дверью. Она была одна.

Тогда почему?

Корабль снова простонал. Где-то над ней что-то глухо ударило. Металл зазвенел — звук нагрузки, напряжения… возможно, разрушения щитов.

— О боже…

Она дёрнулась, паника прорезала мысли острым лезвием.

— Так я умру?

Никто не ответил.

Она была одна. Пристёгнутая к инопланетной кровати. Не понимая, что происходит. Не зная, развалится ли корабль на части. Не зная, догадывается ли вообще этот бронированный монстр, что она сейчас зафиксирована вот так.

Только что она злилась.

Теперь — ей было по-настоящему страшно.

Сильвия рвалась из ограничителей — отчаянно, бесполезно. Горло сжалось, и следующий крик сорвался уже на изломе:

— Пожалуйста… кто-нибудь…

Но вокруг не было никого.

Только дрожь корабля.

И тошнотворное осознание, что контроля у неё больше нет совсем.

Глава 23

Ликсай умирал.

Дым с шипением вырывался из треснувшей панели, пока Кихин бился с управлением, его закованные в броню руки мелькали над интерфейсом, перенаправляя системы, которые рушились быстрее, чем он успевал их стабилизировать. Освещение кабины мигало резкими вспышками, отбрасывая ломаные тени на изогнутый чёрный металл.

За обзорным стеклом заполнял пространство Анакрис — огромный, нависающий, враждебный. Его плотная атмосфера бурлила фиолетово-серыми штормовыми облаками, а внизу тянулся разломанный вулканический лабиринт: пепельно-чёрный камень, зазубренные горные хребты и острые пики. Красное солнце стремительно уходило за горизонт, и его злой, кровавый свет растекался по небу, как финал давно проигранной войны.

Голографическая проекция захлёбывалась предупреждениями:

Структурный отказ, пробой ядра двигателей, слишком крутой вход в атмосферу.

Он игнорировал их все.

Правый двигатель горел. Плазменный остаток проел основной контур щитов. Аварийные маневровые двигатели закашлялись — и окончательно погасли.

Кихин чувствовал, как корабль ускользает из-под контроля.

Он зарычал — низко, глухо — активируя вспомогательные демпферы и переводя стабилизаторы в режим перегрузки. Ликсай дёрнулся так резко, что металл застонал, свет вспыхнул, а корпус задрожал, будто сам корабль пытался разорваться в воздухе.

Слишком быстро. Слишком горячо. Слишком низко.

Он ударил по реверсным двигателям — без ответа.

— Отстыковка, — рявкнул он, вдавливая аварийную команду.

С оглушительным треском горящий двигатель оторвался, закручиваясь в огненном шлейфе. Через несколько секунд он взорвался высоко над атмосферой, вспыхнув ослепительной вспышкой — словно второе солнце на мгновение разорвалось в небе.

Но даже без отказавшего двигателя спуск оставался адским.

Корабль задел край горы, прорезая камень, сдирая обшивку в истошном визге металла. Искры и дым заполнили кабину. Ликсай резко повело в сторону, и Кихин с силой впечатался в фиксаторы кресла, пока сирены выли у него в шлеме.

Стиснув зубы, он вырвал корабль обратно под контроль, задирая нос с такой силой, что вся конструкция заскрипела от напряжения.

Снаружи земля мчалась навстречу — чёрные обрывы, узкие расщелины, каменные шпили, тянущиеся вверх, как когти.

Времени думать не было.

Только действовать.

Он ввёл корабль в контролируемое вращение — каменные лезвия царапали корпус — и нацелился на самый ровный участок, который смог найти: каменную чашу между двумя утёсами. Посадочные опоры он выпустил вручную; наполовину расплавленные механизмы протестующе застонали.

А затем...

Удар.

Корабль врезался в землю с сокрушающей силой, заскользил, задёргался, сопротивляясь поверхности. Металл взревел. Из пробитой панели вырвалось пламя. Одна из передних опор сломалась, и весь корпус резко накренился, едва не перевернувшись.

Но удержался.

Едва.

Дым клубился в кабине. Системы погасли одна за другой.

Единственным звуком оставался глубокий, пульсирующий стон остывающего ядра — и наконец корабль, почти милосердно, застыл в неподвижности.

Тишина.

Кихин оставался пристёгнутым в кресле, мышцы напряжены, сердце билось в такт тусклым аварийным огням. Сквозь дымную пелену и треснувшее лобовое стекло он видел Анакрис во всей его полноте: тёмную поверхность планеты, уходящую в адскую, окутанную туманом даль. Где-то вдали прокатился гром.

Ликсай был уничтожен.

Возможно — безвозвратно.

И теперь они находились на Анакрисе.

Он знал этот мир лишь по репутации. Территория налгаров. Кровопийцы. Воинственные. Чрезвычайно опасные. Существа, передвигающиеся стаями и разрывающие на части всё, что не признавали своим.

Он не питал иллюзий.

Если они заметили падение — они придут. Сначала из любопытства. Потом — из голода.

Пусть приходят.

Он уничтожит каждого, кто сделает хотя бы шаг к его кораблю.

К ней.

Мысли резко вернулись к человеческой девушке. Которая всё ещё заперта в своих покоях. Всё ещё зафиксирована аварийными удерживающими полями. Хрупкая. Мягкая. Её страх сейчас наверняка поднимался волной — острый, горячий, разливающийся по воздуху, как сигнальный огонь.

Она была совершенно беззащитна.

Но она принадлежала ему.

И он убьёт любого, кто коснётся её.

Она будет напугана. Она будет плакать. Но он придёт к ней. Успокоит. Коснётся бережно. Даст понять — бояться ей нечего. Потому что самое опасное существо на этом мире уже заявило на неё свои права.

Он отстегнул крепления и поднялся из командного кресла, когда пол под ногами застонал от перегрузок.

Он отправит сигнал. Свяжется с самым надёжным из своих. Предложит целое состояние — за эвакуацию и молчание.

А до тех пор…

Они выживут.

И никто — никто — не отнимет её у него.

Глава 24

Мир закончился с воплем металла.

Ещё мгновение назад она свернулась на инопланетной кровати, кипя от злости и бормоча проклятия себе под нос. А в следующий — корабль содрогнулся так, будто на полном ходу врезался во что-то огромное и беспощадное.

Фиксаторы сжались сильнее.

Не раздавливая. Не причиняя боли.

Просто — безжалостно надёжно.

Они подстраивались под её тело, гнулись вместе с ним, но удерживали крепко, пока всё вокруг выло и тряслось. Огни бешено замигали — красным и белым, вспышки резали глаза, а кровать дёргалась под силой удара. Где-то за стенами раздался глубокий скрежет — словно что-то древнее разрывали пополам. Потолок над ней задрожал, воздух сделался густым, вязким, неправильным.

Она ничего не видела.

Ничего не могла сделать.

Только лежала, связанная и беспомощная, пока пространство вокруг сходило с ума.

Сердце пыталось вырваться из груди.

Мы падаем. Мы разбиваемся.

Дыхание сорвалось.

— Чёрт!

Она дёрнулась в удерживающих полях, повинуясь чистому инстинкту, даже понимая — проклятие, — что именно они спасают её от того, чтобы её не швырнуло по комнате, как тряпичную куклу. Гладкая инопланетная система удержания поддалась движению, удержала позвоночник, зафиксировала тело, когда корабль врезался… во что-то.

Удар был сокрушительным.

Она закричала.

Грохот был оглушающим.

А потом — не сразу, но резко — всё остановилось. Корабль, как смертельно раненый зверь, со стоном замедлился, металл жалобно пел, свет мигнул и погас.

И наступила тишина.

Настолько полная, что у неё зазвенело в ушах.

Сильвия лежала, задыхаясь. Глаза распахнуты, сердце колотилось так сильно, что причиняло боль.

Мы приземлились?

Это авария? Отказ систем? Атака? Что, чёрт возьми, происходит там?

Она не знала. Не видела. Не могла пошевелиться. Паника начала распускаться внутри — медленно, но неумолимо.

Он не пришёл.

Бронированное чудовище. Её похититель. Молчаливый мучитель, сотканный из тени и власти.

Он жив?

Холод медленно расползся по конечностям.

А если нет?

Если корабль рухнул на враждебную планету, а он — единственное существо, способное удержать её в живых — погиб? Если его выбросило наружу? Если он застрял под обломками?

Или… Если он просто бросил её?

Если её никогда не найдут?

Ужас поднялся волной. Горло сжалось, дыхание стало рваным — слишком быстрым, слишком поверхностным. Грудь вздымалась, лёгкие горели.

— Нет… — выдохнула она, извиваясь в фиксаторах, каждый инстинкт кричал о выживании. — Отпустите… отпустите меня!

Она билась. Кричала. Звуки отскакивали от металлических стен, возвращались к ней, тесные и давящие. Воздуха не хватало.

Она не хотела умереть здесь.

Не так.

Не на инопланетном корабле, в клетке, в одиночестве.

Дыхание сорвалось в первобытные, некрасивые всхлипы. Пальцы сжались в кулаки, мышцы дрожали, кожу бросало то в жар, то в холод.

Никто не знает, где я.

Никто не придёт.

И как раз в тот миг, когда разум подошёл к краю окончательного срыва…

Он появился.

Стена слева разошлась волной — плавно, как вода. Ни звука. Ни предупреждения.

Просто — он.

Пришелец.

Всё ещё в броне. Всё ещё молчаливый. Крылатый и пугающий, как прежде.

И… живой.

Она уставилась на него, дрожа, грудь всё ещё судорожно вздымалась.

И без единого слова…

Фиксаторы отпустили.

Они мягко зашипели, втянулись обратно в корпус кровати, оставив её обессиленной, раскрасневшейся, с тяжёлыми, непослушными конечностями.

Она ничего не сказала.

Не смогла.

Просто смотрела на него — на эту молчаливую, массивную тень в проёме её темницы.

И впервые… злость не пришла сразу. Хотя она всё ещё считала его ублюдком.

Вместо этого первым накрыло другое чувство. Голое. Неотфильтрованное.

Облегчение.

Он жив.

А значит — как бы ни было…

У неё тоже есть шанс выжить.

Глава 25

Она вскочила мгновенно — в ту же секунду, как фиксаторы ушли.

Тихое шипение, с которым удерживающие поля втянулись обратно, почти не достигло сознания. Она уже стояла на ногах, сердце грохотало в груди, тело всё ещё дрожало от удара и пережитого напряжения. Дыхание было рваным, слишком быстрым, слишком поверхностным. Мышцы ныли — память о том, как её удерживали, не отпускала.

А он просто стоял.

Неподвижный.

Молчаливый.

Словно статуя, выточенная из чёрного металла и кошмаров.

Страх. Беспомощность. Замкнутое пространство. Всё это вдруг лопнуло, словно перетянутая струна. Тугая пружина контроля, которую она держала с того самого мига, как очнулась в этом аду, наконец разорвалась — и хлынула наружу чем-то более горячим. Более диким.

Она закричала на него.

— Ты ублюдок! Чёртов ты мудак! Что с тобой вообще не так?!

Она знала — он не понимает. И, возможно, ему всё равно. Он не двинулся. Не издал ни звука.

— Тебе это нравится?! Тебе весело, да?! — голос сорвался, горло саднило от крика.

Он даже не дрогнул. Не наклонил голову. Не изменил позу. Просто стоял. Смотрел.

Всё было как всегда. Этот молчаливый, давящий взгляд. Контроль. Холод.

И что-то в ней надломилось.

Она бросилась на него.

Без мысли. Без паузы. Прежде чем та часть её, что ещё умела быть осторожной, успела вмешаться, кулаки уже обрушивались на его грудь.

С силой.

Снова. И снова. И снова.

Ладони с глухим, бесполезным стуком били по матовой чёрной броне.

— Скажи хоть что-нибудь! — кричала она. — Скажи что-нибудь!

Она ударила ещё раз — сильнее. Боль резанула запястье. Ей было всё равно.

— У тебя вообще есть голос?! Чувства?! Кто ты, чёрт возьми… робот?!

Ещё один удар.

И сразу — боль. Острая, яркая, стреляющая вверх по предплечью.

Она ахнула и перестала колотить это существо.

И тогда он заговорил.

Одно слово.

Низкое. Гулкое. Чужое.

Инопланетное.

И всё же… она поняла.

Хватит.

А потом она увидела его руки.

Голые.

Большие, с синей кожей, шестипалые. Брони на них не было — она даже не заметила, когда он снял перчатки. Пальцы заканчивались тёмными, когтеобразными ногтями — такими, которые должны были пугать.

Но то, как он к ней прикоснулся…

Его ладони сомкнулись вокруг её запястий с медленной, выверенной точностью. Не грубо. Не жестоко. Крепко.

Она не могла пошевелиться.

И всё же — ей не было больно.

Дыхание застряло в горле, когда она опустила взгляд на его руки — настоящие руки — удерживающие её так, словно она была чем-то ценным, а не опасным.

Тепло его кожи проходило сквозь её собственную. Сила в захвате была колоссальной. Она не могла даже дёрнуться. Но именно мягкость этого удержания сломала её окончательно.

Он не сжимал.

Даже близко нет.

Он… удерживал. Спокойно. Без суеты.

И впервые… Она замерла. Перестала кричать.

Ярость сложилась внутрь себя, осела под тяжестью шока, усталости, слишком многих чувств, которые она ещё не успела разложить по местам.

Это был срыв. Грандиозный, по всем меркам. После всего, через что она прошла, он даже казался странно сдержанным.

Она должна была быть яростнее. Безумнее.

Если бы не он.

Сильвия подняла взгляд.

Он всё так же не двигался.

Не произнёс больше ни слова.

Но его прикосновение… Говорило куда больше, чем молчание.

И впервые с того момента, как её забрали… Она почувствовала нечто странное.

И ей вдруг пришло в голову — тихо, почти против воли, — что, возможно, он не так уж плох.

Глава 26

Он держал её, пока буря не прошла.

Пока дрожь в её теле не начала утихать. Пока дыхание не перешло от рваных, панических всхлипов к неровным, хриплым выдохам. Пока её кулаки — такие нелепо маленькие на фоне его нагрудной брони — не перестали безуспешно бить и просто… не повисли, бесполезные и тяжёлые.

Реакция была чрезмерной.

Почти тревожащей.

Он видел страх прежде — ощущал его запах, узнавал его вкус в воздухе во время боя и аукционных залов. Но это… этот беспорядочный, необузданный выплеск — был чем-то иным. Чем-то исключительно, до безумия человеческим.

Полный крах самоконтроля.

Сначала это вызвало у него отторжение. Почти отвращение.

Мысль о том, что существо может так легко развалиться изнутри. Что у неё столь мало власти над собственными эмоциями. Над собственным разумом.

Слабость.

Хрупкость.

Но затем…

Он её не остановил.

Хотя должен был.

Любой другой, кто осмелился бы прикоснуться к нему — ударить — был бы сломан за такое оскорбление. Обезглавлен. Без колебаний.

Но это была не «любая».

Это была она.

И что-то в нём распознало её действия не как угрозу, а как вспышку отчаяния.

Ей нужно было выгореть.

И он позволил.

Он не знал почему.

До сих пор не знал.

Теперь же он понимал: её страх был не просто шумом. Она не знала о крушении. Не знала, где они. Не понимала ни корабль, ни планету, ни его самого. Её удерживали в темноте, пока мир вокруг буквально разрывался на части.

Возможно… именно так страх действовал на подобных существ.

Ему не обязательно было это принимать. Но когда всё закончилось, она изменилась.

Стала тише.

Спокойнее.

Её тело всё ещё слабо дрожало в его руках, но она не отстранялась. Кожа была тёплой. Пульс трепетал под тонкими костями её запястий. И сквозь фильтры шлема до него дошёл ещё один оттенок её запаха — едва уловимый, но настойчивый, словно отголосок, который не желал исчезать.

В ней всё ещё звучал страх — тонкий, цепляющий, не исчезнувший до конца.

Но под ним…

Было что-то ещё.

Что-то сладкое. Тёплое.

Она была красивой — по-своему, по-чужому. Золотые волосы, светлая кожа. А глаза… тревожно яркие. Голубые, с глубиной оттенков, будто в них переливался свет — мягче, чем у него, но не менее притягательно.

Он никогда прежде не прикасался ни к чему подобному ей.

Она была мягкой. Податливой. Вся — из округлых линий, тепла и хрупкости.

И теперь… она позволяла ему держать себя.

Не сопротивлялась.

Не отталкивала.

Не кричала.

Ему это нравилось… больше, чем следовало.

Его пальцы сомкнулись на её запястьях чуть крепче — не из стремления к власти и не как предупреждение, а просто ради самого прикосновения. Ради связи. Тихого, почти незаметного жеста поддержки. Он не знал, способна ли она прочесть это именно так, но… она не вздрогнула.

Часть его хотела большего.

Снять оставшуюся броню.

Снять шлем.

Посмотреть на неё — по-настоящему, без преград между ними.

Но это… это было бы опасно. Он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не здесь.

Всё изменилось.

Они оказались на Анаκрисе — враждебном, хищном мире. Корабль был повреждён. Ресурсы ограничены. Налгары могли обнаружить их в любой момент. А Кроллы всё ещё могли идти по следу.

Выживание было важнее всего.

Он медленно, осознанно отпустил её запястья. Руки опустились, тяжёлые после эмоционального срыва. Теперь она смотрела на него иначе — уже не с яростью. В её взгляде было что-то другое. Неуверенность. Настороженность. Возможно, дрожащая искра доверия, хотя он не решался назвать это вслух.

Ему нужно было, чтобы она оставалась спокойной.

Пока он уйдёт на разведку.

Еда. Вода. Всё, что можно спасти. Запасы Ликсай долго не продержатся. И пока не придёт помощь — если она вообще придёт — они одни.

Ему придётся снова запереть её.

Это не было жестокостью.

Это была необходимость.

Он не мог рисковать тем, что она снова сорвётся — навредит себе, повредит то немногое, что осталось от инфраструктуры корабля. И взять её с собой он тоже пока не мог. Не сейчас. Она стала бы целью. Якорем.

А если Налгары найдут её одну…

Нет.

Этого не случится.

Они не прикоснутся к ней.

Он разорвёт эту планету на части раньше, чем позволит этому произойти.

Но ей нужно было понять. Ей нужно было начать ему доверять. И ему… нужно было научиться говорить с ней.

Его взгляд задержался на её лице в последний раз.

Я защищу тебя, — подумал он. — Даже если ты пока этого не знаешь.

Но на этот раз он не оставил её.

Вместо этого он полностью отпустил её руки, сделал шаг назад и жестом велел следовать за ним.

С ним.

Он повёл её по коридору в тишине — к рубке, к сердцу корабля. Туда, где он впервые собирался показать, а не приказывать. Проверить, способен ли навигационный модуль выдать хоть кроху перевода. Хоть что-то, что поможет ей понять.

И пока они шли, он слышал всё.

Её шаги — мягкие, неуверенные, почти неслышные на полу коридора. Тихий шорох странной ткани, облегающей её тело. Неровное, осторожное дыхание за его спиной — сдержанное, но настороженное.

Она боялась.

Он чувствовал это по запаху. Но всё равно шла.

Он признал — для такого беззащитного существа она была… смелой. Не безрассудной. Не отчаянной. Но и не сломленной. Даже сейчас — с ошейником на шее, в плену, застряв на враждебной планете — она держалась прямо. Продолжала идти. Продолжала наблюдать за ним этими настороженными, драгоценного оттенка глазами.

Это было неожиданно.

И странным образом… вызывало уважение.

При других обстоятельствах — в предсказуемости спокойного, стабильного пути — он уже начал бы её обучение. Не силой, а мягкой коррекцией. Контролируемым привыканием к его требованиям. Позволяя ей постепенно адаптироваться, пока они не добрались бы до Ивокки — его дома.

Планеты, забытой большинством. Дикой. Нетронутой.

Где его жилище, встроенное в ландшафт, скрывалось среди зелёных лугов и низких каменных холмов. Укреплённое. Незаметное.

Безопасное.

Но теперь… всё это не имело значения.

Теперь они были заперты на Анакрисе.

Ему нужно было, чтобы она подчинялась. Но не слепо. И не из страха. Страх позже обернётся паникой — в тот момент, когда его не будет рядом, чтобы удержать её.

Она должна была понять.

Никакого бегства.

Никакого вызова.

И главное — никакого страха, который вытолкнет её в дикость, где Налгары учуют её кровь прежде, чем прекратится снегопад.

Низкое рычание прокатилось в его груди — слышное лишь ему самому под шлемом.

Это было нелепо. Незапланированно. Неэффективно.

Она не должна была значить для него так много.

Они дошли до кабины управления.

Дверь открылась с сухим шипением, открывая тусклый командный отсек, залитый пульсирующим янтарным светом аварийных индикаторов. Над консолью дрожали голографические проекции — отказы питания, истощённые резервы, десятки систем вне сети.

Он отступил в сторону, позволяя ей войти, внимательно наблюдая, как она замерла у порога, словно не решаясь сделать шаг.

А затем она шагнула вперёд… и увидела это.

Окно.

Мир снаружи.

Заснеженные пики тянулись во все стороны без конца, острые горы поднимались, словно белые ножи, вонзённые в небо. Меж скал медленно стелился туман — густой, тяжёлый, живой. И сквозь него красное солнце клонилось к горизонту, заливая ландшафт кроваво-алым светом.

Он просачивался сквозь пар, как открытая рана, окрашивая снег в оттенки ржавчины и тёмного багрянца.

Свет умирал.

Тени удлинялись в рубке. Небо за обзорным окном темнело, уходя в чёрно-фиолетовые глубины, поглощая солнце медленно — удар сердца за ударом.

Надвигалась тьма. Ночь на пропитанной кровью планете.

Он услышал, как воздух вышел из её лёгких.

— Крушение… — прошептала она.

Слово прозвучало глухо. Смиренно. Без истерики — как приговор.

Он не понял самих звуков.

Но понял интонацию.

Она осознала.

Этот крошечный момент понимания задел в нём что-то глубоко внутри — тихо, но ощутимо.

Он указал на навигационную панель, стараясь показать, что вообще произошло. Внутренний скан. Ограниченный радиус. Энергосетка нестабильна. Сильные помехи. Никаких точных координат. Никакой ясности, где именно на Анакрисе они находятся и насколько близко территории Налгаров.

Ему нужны были пища. Вода. Источники тепла.

Нужно было разведать местность.

Срочно.

Он снова повернулся к ней и жестом указал на сиденье у стены. Затем медленно, осознанно, коснулся ладонью собственной груди — и после этого её груди.

Останься.

Здесь ты в безопасности.

Он не знал как сказать ее словами безопасность. Но надеялся, что она почувствует смысл.

Её выражение изменилось. Она всё ещё была насторожена. Всё ещё напряжена.

Но… Она кивнула.

Едва заметно.

Почти незаметно.

И это — это — вызвало в нём реакцию, к которой он не был готов.

Её запах изменился снова. Стал мягче. Теплее. И даже через фильтры шлема он проникал в сознание, сворачиваясь внутри, как тепло подо льдом. Его зрачки сузились. Ладонь сама собой сжалась в кулак.

Тело предательски отозвалось внизу, в районе члена.

Он напрягся.

Нет.

Не сейчас.

Но её близость. Её запах. Этот краткий проблеск понимания, её готовность довериться ему — хотя бы на миг…

Это сводило с ума.

Кахин принял решение. Когда они выберутся из этого, он, без сомнений, возьмёт её для собственного удовольствия.

Он отступил на шаг, заставляя дистанцию вернуться.

Корабль нужно было спрятать. Замаскировать под камень и лёд. Заблокировать люки. Если Налгары были поблизости, они учуют металл, энергию, тепло.

Её.

Времени не было.

Но прежде всего он должен был быть уверен, что она не сорвётся снова. Она должна оставаться спокойной, пока он не вернётся. И если для этого придётся показать ей больше. Объяснять.

Прикасаться — чтобы успокоить, а не подчинить… Он сделает это.

Глава 27

Он прикоснулся к ней.

Не толчком и не хваткой, а ладонью. Своей голой рукой.

Тёплой. Тяжёлой. Спокойно прижатой между её лопатками, направляя её по коридору обратно — туда, где он уже запирал её прежде.

Это прикосновение прошло по позвоночнику током.

Не болью.

Не страхом.

Чем-то куда более странным.

Она вздрогнула. По рукам побежали мурашки, несмотря на ровное тепло корабля. Дыхание перехватило. Потому что в том, как он её касался, было нечто особенное: твёрдость — без жестокости, мягкость — без нежности.

Это не была ласка.

Это был контроль.

Он хотел, чтобы она шла.

И она шла.

Потому что давление его ладони говорило об этом ясно и тихо. И потому что в нём без слов звучало предупреждение: если она не послушается — будут последствия.

Она не была готова проверять, какие именно.

К тому же… она больше не боролась с ним.

Не сейчас.

Как она могла — после того, что увидела? Мир острых снежных хребтов, огненный свет, сочащийся сквозь туман, и осознание того, что они застряли. Здесь не было дорог. Не было кораблей на горизонте. Не было помощи.

Никакой надежды.

Только она. И он.

Она даже не говорила на его языке. Даже не знала, на какой планете находится, пока он не показал ей. Она была полностью — беспомощно — отрезана от всего, что когда-то знала. Любое сопротивление внутри неё висело в пустоте, не находя опоры.

Поэтому она шла.

Она чувствовала его за спиной. Слышала шаги. Ощущала вес его присутствия — высокого, бронированного, безмолвного. Но его руки… его руки были без перчаток.

Почему?

Она не видела его пальцы без брони с того самого момента, как он надел на неё ошейник. Шестипалые. Глубокого синего цвета. Сильные — и странно красивые. Чужие и пугающие… и в то же время необъяснимо успокаивающие.

Именно этими руками он держал её, когда она сорвалась. Держал так, словно не хотел сломать.

Как он знал?

Что ей было нужно именно это?

Не команды. Не взгляды. Не холодная тишина.

Просто… прикосновение.

Это было единственным, что удерживало её сейчас.

Дверь в её отсек разъехалась с тем самым низким механическим шипением. Комната выглядела так же — без окон, гладкая, нечеловеческая. Но её восприятие изменилось. Теперь она понимала: её держали здесь не только ради контроля.

Это была защита.

Да, клетка.

Но клетка, призванная удерживать монстров снаружи.

Она шагнула внутрь.

Он вошёл следом.

Она повернулась, ожидая, что он отступит, исчезнет за этой бесшовной дверью, как всегда. Но он не сделал этого.

Он остался.

Его руки всё ещё были обнажены.

Она смотрела на них дольше, чем следовало, странно зацепившись взглядом за форму, за линии, за тёмные ногти. За то, что он не надел перчатки обратно. За то, что не отошёл сразу, как только мог.

Это что-то значило.

Правда?

Она не могла спросить. Не могла обратиться к нему словами, которые он бы понял. Но держалась за эту деталь так, будто она имела вес. Будто она доказывала, что он — не просто броня и жестокая сила, а нечто большее.

Нечто способное учиться.

Он смотрел на неё — без движения, без звука. Только этот пристальный, непроницаемый взгляд из-под шлема.

И всё же… он не уходил.

Прошла секунда. Потом ещё одна. И каким-то образом, в этой странной, натянутой тишине, она не чувствовала страха.

Не совсем.

Потому что он не оставлял её одну.

И, возможно… просто возможно… именно это ей сейчас было нужнее всего.

Она стояла, затаив дыхание, пока он оставался в дверном проёме.

Наблюдая за ней. Он всё ещё был в шлеме. Всё так же непроницаем.

А потом… он сделал шаг ближе.

Инстинкт велел ей отступить — но она не отступила. Не смогла. Ноги словно приросли к полу, мышцы напряглись, а разум завис в странном промежутке между тревогой и чем-то, чему она не могла дать имя.

И тогда… он прикоснулся к ней.

Не грубо.

Не чтобы управлять ею — а чтобы успокоить.

Его руки — обнажённые, тёплые, чужие — поднялись к её плечам и медленно скользнули вниз по рукам. Размеренно. Спокойно. Снова. И ещё раз. Плавно. Бережно. Пальцы слегка расходились, двигаясь по мягкой ткани платья, почти не нажимая, словно шёпот по коже.

Это не было сексуально.

Это не было насилием.

Это было… непривычно.

И всё же — очевидно осознанно.

Жест уверенности.

Заботы.

Её тело напряглось, не зная, как это воспринимать. Первой вспыхнула обида.

Что он вообще себе позволяет?

Считает, что может вот так её «успокоить»? Приручить парой правильно выверенных движений, словно она испуганный котёнок, которого достаточно погладить, чтобы тот замурлыкал?

Она стиснула челюсть. Гордость поднялась внутри острым уколом.

Но этот огонь быстро погас.

Потому что реальность навалилась снова: холодный образ кабины управления, погасшие системы, ледяные горы и кровавый свет солнца, исчезающего за штормовыми склонами.

Это была не Земля.

И он был не человеком.

Он мог снова запереть её — без колебаний. Мог просто игнорировать, как в самом начале.

Но он этого не сделал.

Он показал ей повреждения. Дал увидеть мир снаружи. Попытался — действительно попытался — дать ей почувствовать безопасность.

А теперь… касался её так, словно она была чем-то важным. Тем, что стоит успокоить.

Дыхание дрогнуло в груди, эмоции спутались плотным узлом под рёбрами.

Она не отодвинулась.

Не заговорила.

Просто позволила ощущать тихое тепло его рук, когда они снова прошлись по её рукам. Не удерживая. Не заявляя право. Просто — присутствуя.

И когда он наконец отступил, она подняла на него взгляд.

Шлем оставался на месте. Никакого лица. Никакого выражения. Только гладкая чёрная маска и приглушённый звук дыхания за фильтрами.

Она кивнула. Тихо сказала:

— Я буду ждать.

Она знала, что он не поймёт слов.

— Но что бы тебе ни нужно было сделать там… ты должен вернуться.

Потому что несмотря ни на что — несмотря на страх, ярость, беспомощность — он был её единственной надеждой.

Последней нитью связи с чем-то устойчивым. С чем-то живым.

Он не ответил.

Не заговорил.

Даже не кивнул.

Он просто развернулся — и двинулся к двери тем же невозможным, бесшумным шагом, быстрее любого человека, несмотря на броню.

И затем… Исчез. Скользнул сквозь стену, как тень, проглоченная тишиной.

Она смотрела на гладкую поверхность, где он только что был, сердце глухо стучало в пустоте.

Она снова осталась одна.

Запертая.

Но теперь всё было иначе — потому что теперь она держалась не только за страх.

Она держалась за уверенность.

В том, что он вернётся.

И что, пока он возвращается, с ней ничего не случится.

— Только попробуй не вернуться, железяка, — прошептала она, одновременно ненавидя его и испытывая благодарность.

И впервые она по-настоящему задумалась — как он выглядит под этой зловещей чёрной маской.

Глава 28

Ветер в горах вгрызался в броню — тонкий, острый, он находил щели и резал, как зубы. Здесь было холоднее, чем он предпочитал… но холод он принимал охотно. Холод оттачивал чувства. Обострял восприятие. Делал всё ясным, чистым.

Он стоял на краю изломанного утёса. Ликсай был скрыт за его спиной — замаскирован камнем и тенью. Шлем подстроил спектр зрения под сгущающуюся темноту, переводя вечер в слои цвета, тепла и движения. Внизу долины уже тонули в ночи. Туман лип к камню, как старая кожа.

Одной мыслью он развернул крылья.

Они раскрылись с механическим шипением: бронированные панели разошлись, поднялись на мощных гидравлических сочленениях. Под металлом — туго свернутая, защищённая истинная структура: кожистая, перепончатая, невероятно сильная. Созданная для манёвров в вакууме, для рассечения неба, словно лезвие.

Он прыгнул.

Ветер подхватил его мгновенно — знакомый, почти родной рывок. Он подтянул ноги, расправил крылья, поймал поток, ушёл в пикирование, затем накренился и снова поднялся на восходящем воздушном потоке. Тело двигалось с отработанной лёгкостью, расчёты сливались в одно. Крылья тихо шипели, сужаясь, когда он выравнивал траекторию.

Спокойно.

Ровно.

Решительно.

Он делал это тысячи раз. Над Вокаром. В чужом небе. Во время кровавых заданий над мирами Глубокой Зоны.

Это была всего лишь разведка.

Внизу ландшафт переходил в редкие гряды и рассечённый лес. Уединённо. Глухо.

Благословение.

Меньше шансов быть замеченным. Меньше налгаров.

Поселение показалось впереди — наполовину врезанное в камень. Угловатые, брутальные строения. Квадратные окна слабо светились изнутри — жёлтый, дрожащий свет. Примитивные лучистые катушки, не плазменные. Технология грубая, по галактическим меркам.

Он увеличил изображение.

Двое налгаров двигались по открытому двору — быстро, целенаправленно. Длинные конечности, широкие, скрытые накидками фигуры. Их скорость была пугающей. В каждом движении — свернувшееся насилие.

Но он не боялся.

Он был хвороком.

Одним из немногих видов, способных сражаться с налгарами на равных.

Когда-то их народы были заклятыми врагами — жестокие войны за кровавые ритуалы и торговые пути. Но это было до падения Вокара. До того, как его собственный вид не уничтожил себя в последнем акте безумия.

Теперь хвороки и налгары существовали в напряжённом нейтралитете. Молчаливом перемирии.

Он снизился, слегка втянув крылья, затем опустился на поле на краю поселения и сложил их плотно за спиной.

Он двигался, как тень.

По камням. В узкий переулок.

На охоте.

Здешние жилища не были герметичными. Зачем? Налгары не боялись вторжений. Их слух был острее любой сигнализации. Их жажда крови делала попытки проникновения бессмысленными.

Но Кихин был не «большинством».

Он скользнул в пустое строение — бесшумно.

Сенсоры брони прошлись по помещению: ничего. Ни тепла, ни движения. Только тихий гул лучистой катушки в углу. Каменные стены. Металлические ставни. Аскетичная спальня и грубая общая комната.

Еды не было. Конечно. Налгары пили кровь — питание в прямом смысле.

Но там — на крюке у входа — висел плащ. Толстый, светлый, с меховой подкладкой. Слишком большой для неё… но ненамного. Сгодится.

Он снял его.

Может быть… ей понравится.

Он не позволил себе задержаться на этой мысли.

Он повернулся к выходу.

И тут — голоса.

Низкие. Смех. Двое налгаров. Мужчина и женщина. Приближаются.

Он замер.

Затем — шаги. Лёгкие. Осторожные.

Человеческие.

Его ноздри раздулись под маской. Этот запах. Безошибочный.

Человек.

Налгары держат здесь людей? В качестве источника крови?

Он позволил этой мысли вспыхнуть — и вместе с ней вспыхнула ярость. Они были близко — десять пролетов, не больше. Он мог убить их прежде, чем они закричат.

Но потом — что?

Придут другие. Это не Вокар. У него не было поддержки. Не было второго корабля для отхода.

А она всё ещё была наверху и ждала его.

Сильвия.

Он сжал кулаки, каждый инстинкт требовал насилия. Но разум удержал.

Он выскользнул через задний выход — в переулок. Метнулся в тени. Взобрался на стену, снова опустился и прошёл вдоль окраины поселения.

Когда он оказался в безопасности, он снова развернул крылья.

Металл и мембрана раскрылись с шипением.

Он рванулся ввысь, поймав ветер мощным толчком, взмывая в ночь.

Внизу закружилась снежная пыль. Ветер выл над склонами.

Но мысли его уже были не о холоде.

Не теперь.

Они снова — против воли — возвращались к ней.

К небольшой фигуре, завернутой в синее. К драгоценным глазам, в которых мелькнула тень доверия. К запаху её кожи. К пульсу под его пальцами. К тому, что она не отстранилась.

Он должен был быть сосредоточен.

Это было выживание.

И всё же…

Когда Ликсай снова показался впереди — прижатый к тёмной скале, наполовину скрытый туманом и тенью — он почувствовал, как внутри поднимается жар.

Ему хотелось вернуться.

Не к кораблю.

К ней.

И он вернётся.

Он сложил крылья и резко пошёл вниз, исчезая в тумане.

Глава 29

Тишина была громче любого крика.

Она сидела, сжавшись на странной инопланетной кровати, обхватив колени руками, стараясь не думать о худшем. Стены вокруг были слишком гладкими, слишком цельными — будто её проглотила машина. Ни звука. Ни тиканья часов. Ни привычного гула энергии.

Только неподвижность.

И холод.

Сначала он подкрался незаметно, словно между делом. Та мягкая, почти незаметная теплота, что раньше наполняла помещение, исчезла. Технология, поддерживавшая здесь условия для жизни, дала сбой, и температура начала падать — сначала едва ощутимо, затем всё быстрее.

Она потёрла руки.

Платье — если это вообще можно было назвать платьем — было тонким, созданным для красоты, а не для защиты. Для демонстрации, а не для тепла. Оно липло к коже, не задерживая воздух, который с каждым её выдохом становился всё холоднее.

Мысли закручивались вместе с этим холодом.

А если он не вернётся?

Она говорила себе, что ей всё равно.

Говорила себе, что ненавидит его.

И всё же…

Её память снова — против воли — возвращалась к ощущению его рук. Голых. Сильных. Тёплых. К тому, как они скользили по её плечам, словно она была чем-то ценным. Тем, что имеет значение. Не вещью. Не собственностью.

Она помнила это слишком отчётливо — сильнее, чем хотела бы признать.

Эту мягкость.

Этот странный всполох спокойствия, который он вызвал в ней — пусть всего на мгновение.

Нет. Нет.

Она не могла позволить себе думать так. Не могла романтизировать прикосновение существа, которое купило её. Которое смотрело на неё на аукционе. Которое надело на неё ошейник. Которое вырвало её с родной планеты и так и не сказало ни слова.

Она должна была злиться. И она злилась.

Она сжала кулаки.

— Я ненавижу его, — прошептала она стенам.

Но стенам было всё равно.

А холод становился сильнее.

На выдохе дыхание превращалось в пар. Руки дрожали. Пальцы на ногах сначала жгло, потом они начали неметь. Челюсть болела от бесконечной дрожи зубов. Она свернулась плотнее, пытаясь удержать тепло, но это не помогало.

— Чёрт бы тебя побрал, — прошипела она. — Ты, неуязвимый, жуткий ублюдок. Ты даже не знаешь, каково это, да? Ты ведь даже не мёрзнешь…

Чувствительность в пальцах начала пропадать.

Зрение слегка плыло.

Это и есть переохлаждение?

Комната закружилась, когда она попыталась выпрямиться, быстро заморгав, заставляя себя не терять сознание. Если он не вернётся… если он не знает… если ему просто не пришло в голову...

Стена замерцала.

Она вздрогнула.

Он был там.

Высокий. В броне. И что-то держал в руках.

Плащ.

Но не просто плащ.

Он выглядел невероятно мягким — светлый, золотистый, густой, роскошный. Тёплый. Боги, какой же он выглядел тёплым.

Она не знала, какое существо отдало жизнь за такой мех. И не хотела знать.

Потому что он протянул его ей — без слов, приглашая.

И она, дрожащая и наполовину онемевшая, поднялась на неустойчивых ногах и подошла к нему.

Он накинул плащ ей на плечи молча — осторожно, бережно, почти почтительно. Закрепил его у груди и пригладил мех вдоль её рук.

На мгновение — в том, как он двигался, в том, как касался — ей почудилось…

Нет. Не думай.

Она не королева. Она ничто. Всего лишь пленница.

Дрожащая. Беспомощная. Благодарная пленница.

И это было хуже всего.

Даже укутанная в мех, она продолжала трястись. Кожа горела ледяным огнём возвращающейся чувствительности, и дрожь никак не проходила.

Она подняла на него взгляд, желая снова обругать его, закричать.

Но не смогла выдавить ни слова.

И тут — без всякого предупреждения — он наклонился и подхватил её на руки.

Она охнула, вздрогнув от неожиданности.

Его хватка была надёжной. Огромной. Лёгкой. Её вес не значил для него ничего.

Он нёс её без усилий — одна рука под коленями, другая поддерживала спину.

Она моргнула, оглушённая. Что… что он делает теперь?

И тут его броня начала убираться.

С шипением и тихими щелчками она складывалась, исчезая в скрытых панелях, сжимаясь внутрь, словно живая. Гладкая чёрная жёсткость уходила с груди, рук, ног.

Оставляя тёмно-синюю кожу. Открытую. Мускулистую. Излучающую тепло.

Шлем, однако, остался.

По-прежнему без лица.

По-прежнему нечитаемый.

Она не знала, что ей делать — плакать, кричать или раствориться в его тепле.

Пока что она не могла сделать ничего из этого.

Потому что он держал её.

И вопреки всему — вопреки всем причинам, по которым она должна была его ненавидеть....

Она позволила ему это.

Глава 30

Он не мог поверить в то, что только что сделал.

Стоило ему прошептать древнюю команду — короткую, почти инстинктивную — и его броня начала втягиваться пласт за пластом, складываясь сама в себя, словно жидкая сталь. Система тихо загудела, питаясь накопленной кинетической энергией полётов и боёв, а металлические сегменты аккуратно сместились в компактный узел у основания позвоночника, прямо там, где крепились крылья.

Это был инстинкт.

Глупый. Безрассудный инстинкт.

И теперь…

Его обнажённая кожа прижималась к её.

Он чувствовал её.

По-настоящему.

Мягкую. Тёплую. Хрупкую.

До невозможности хрупкую.

Накидка из золотистого меха лежало на её плечах, но перед — тело под тонким, почти невесомым платьем — оставался открытым. И эта маленькая преграда значила для него ничтожно мало. Её тепло, дрожь, бешено скачущий пульс… всё это он ощущал отчётливо.

Его организм, всегда работавший на более высокой температуре, мгновенно адаптировался, поднимая тепло, чтобы согреть её. Он был уверен, что его базовая температура намного превышает человеческую. Она нуждалась в тепле. И он мог это дать.

Но она всё равно дрожала.

Всё ещё сжималась в его руках, словно осенний лист, пойманный бурей.

Почему?

Он скорректировал хватку, крепче прижимая её, пытаясь забрать холод с её кожи на себя. Биологической необходимости в этом не было. Никаких протоколов выживания.

Это было… что-то другое.

Он заключил её в объятия так осторожно, как будто внутри него существовала часть, о которой он даже не подозревал. Такая маленькая. Такая лёгкая. Он мог бы раздавить её без малейшего усилия. Но сейчас каждый нерв его тела был сосредоточен на том, чтобы защищать. Успокаивать.

Он никогда не чувствовал ничего подобного. Даже по отношению к своим.

Она слегка шевельнулась, постучав по его груди — едва заметным, слабым касанием.

Затем указала вниз.

Он проследил за её жестом.

Её ноги.

Голые.

Ранее стоящие на промёрзшем полу.

Разумеется.

Внутренние климатические регуляторы корабля перешли в режим минимального энергопотребления, перераспределив питание на критические системы. И она — хрупкая, теплокровная, человеческая женщина — ощутила последствия первой.

Не раздумывая, он приподнял её выше, забирая полностью на руки. Подоткнул мех так, чтобы укутать её ноги, спрятал ступни в тёплые складки и прижал их ближе к своему боку.

Она свернулась в нём, как в коконе.

Он прижал её крепче.

И постепенно… она начала успокаиваться.

Дрожь стала слабее.

Дыхание — ровнее.

Из её губ сорвался тихий вздох — облегчение, может быть, благодарность. Он не знал, что значат человеческие звуки. Пока не знал.

Но она чувствовала себя лучше.

Не согрелась полностью, нет — но холод отступал.

Хорошо.

Он выдохнул за маской.

И снова уловил это.

Её запах.

Он лип к ней, как вторая кожа: теперь согретый, немного пряный от прошедшего выброса адреналина, но всё такой же — уникально её. Что-то цветочное. Что-то человеческое. И что-то, что начинало выжигать след в его памяти, как метка охотника.

Он должен был переключить фильтры, чтобы заглушить аромат.

Но не сделал этого, потому что… на каком-то уровне он хотел его.

Хотел больше.

Он закрыл глаза всего на миг, позволяя запаху окутать его чувства, скользнуть внутрь, как дурманящий дым. Где-то в глубине живота что-то сжалось — едва контролируемое, первобытное.

Стоило лишь одного движения.

Одной команды — и шлем отстегнулся бы.

Он мог увидеть её.

Почуять её полностью.

Узнать её.

Но…

Что, если он потеряет контроль? Она слишком хрупкая. Он мог бы сломать её слишком легко.

Он распахнул глаза.

Нет. Не сейчас.

Нужно действовать логично.

Сдержанно.

Нужно оставить барьер.

Потому что если он снимет шлем и позволит полному потоку её запаха обрушиться на него… Он не был уверен, что сможет остановиться.

А если он причинит ей вред… Он не мог.

Он не позволит себе.

Он не хотел потерять свою драгоценную человеческую женщину.

После разрушения Вокара он потерял всё, что знал. Всю жизнь.

Её — он не хотел потерять. Она была чем-то иным. Обещанием чего-то большого. Нежности и тепла — в бесконечной холодной, жестокой вселенной.

Он знал, что такое честь. Знал дисциплину. Даже знал привязанность — раньше, до того, как стал Искари.

Но ничего подобного — никогда.

Возможно, последствия аварии нарушили его рассудок. Обычный он стал бы холодным, рациональным, расчётливым.

Но сейчас он был один.

И если всё это было неправильным… Ему было всё равно.

Её тело постепенно расслаблялось, мышцы мягко отпускали напряжение. Секунда за секундой. Теплее. Спокойнее.

Вот так. Отдыхай, маленькая. Я не причиню тебе вреда.

Она принадлежала ему, да, и это значило одно: он обязан сохранить её здоровье и жизнь, даже среди самых жестоких условий.

И он сделал то, что должен.

Он держал её.

Укутанную в золотой мех, прижатую к его обнажённой груди, пока её сердцебиение медленно не подстроилось под ритм его собственного.

Но шлем он оставил. Пока что.

Глава 31

Инопланетянин держал её до тех пор, пока дрожь не исчезла окончательно.

Пока мышцы, сжатые, казалось, целую вечность, наконец не разжались. Пока холод перестал кусать кожу, пока он не ушёл из кончиков пальцев — рук и ног. Пока она снова не согрелась — согрелась полностью, до самой глубины костей.

Он был горячим.

Не просто тёплым — горячим, как раскалённая печь. Как существо, выточенное из плоти и огня. Его тепло пробивалось сквозь меховую накидку, сквозь тончайшую ткань её платья. Оно переходило на неё ровными, устойчивыми волнами. Он был живым источником тепла — сделанным из мышц, молчания и невообразимой силы.

Она рискнула посмотреть.

Только мельком. Только немного.

Броня на нём всё ещё была свёрнута, и в мягком оранжевом свете кабины она увидела его — по-настоящему увидела — впервые.

Он был широким.

Невероятно широким.

Его грудная клетка была огромной, грудные мышцы — мощными и чётко очерченными, словно высеченными. Плечи были широкие, дельтовидные мышцы — густыми и сильными. Руки… Боже, руки… мощные, рельефные, как будто высеченные из цельного камня. Гладкая кожа глубокого синего цвета — цвета вечерних сумерек — мерцала под светом. На ней лежал едва уловимый блеск, как масло… или шёлк.

Чужой.

Безупречный.

А его запах...

Она уловила его, когда вдохнула, на секунду прикрыв глаза.

Пряный. Тёплый. Землистый. Безоговорочно мужской.

Он окутывал её, как тонкий наркотический туман — мягкий, странный и до пугающего успокаивающий.

Что же, чёрт возьми, со мной происходит?

Она распахнула глаза и заставила себя смотреть прямо вперёд.

Не на него. Не снова. Не сейчас. Потому что это — безумие.

Он купил тебя, напомнила она себе, прикусывая щёку изнутри. Он заковал тебя. Ты здесь только из-за него. Он хочет владеть тобой — и только. Не смей думать иначе. Не смей поддаваться этому.

Но сердце не хотело слушать.

Не после того, как он держал её вот так.

Не после того, как согревал её молча — без силы, без грубости, без жестокости.

Не после того, как она сидела — какого чёрта — у него на коленях несколько минут назад, дрожа в его руках и находя в этом утешение.

Это сводило её с ума.

Но злость становилось всё труднее удерживать, когда он касался её так, будто она хрупкая. Когда нёс её так, будто она важна.

И хуже всего...

Хуже всего было признаться себе: Быть прижатой к нему, окружённой его теплом и силой, вдохнув этот запах....Это… возбуждало.

О Боже.

Даже со шлемом на лице — даже когда она не видела выражения, не могла угадать, что скрывается за чёрной маской — её тело реагировало на него. И это пугало куда сильнее всего остального.

Ей хотелось, чтобы они могли говорить. Просто говорить. Спросить, почему. Спросить, что это было. Что изменилось.

Но между ними не было языка. Только жесты и короткие звуки. Тишина и близость.

И, странно, это казалось более интимным, чем слова.

По крайней мере он не был жестоким. Пока что. Не таким, как остальные.

Когда он наконец поднялся — всё ещё обнажённый по торс, всё ещё молчаливый — он поднял её с собой, словно она ничего не весила, одной рукой поддерживая спину, другой — подхватывая под колени.

Она не сопротивлялась.

Не могла.

Он принёс её в кабину.

Здесь было чуть теплее. Над головой тихо потрескивали повреждённые лампы. Передняя панель мерцала, показывая предупреждения и показатели, которые она всё равно не могла понять.

Он усадил её в командное кресло — то самое, где сидел раньше.

Затем сделал короткий жест ладонью.

Подожди.

Она кивнула, моргнув.

И он снова стоял рядом — высокий, неподвижный, в полураспавшейся броне, открывающей тело, созданное для мощности и выживания.

Она попыталась не смотреть.

Провалилась с треском.

Он был не просто мускулистым. Он был колоссальным. Талия — узкая, переходящая в мощные ноги, всё ещё частично покрытые бронепанелями. Живот… Господи. Там было десять кубиков. Десять. Она пересчитала дважды, потому что мозг отказывался верить.

И его тело было покрыто шрамами.

Длинные узкие рассечения. Рваные следы. Круглые ожоги. Старые, серебристые, бледные на фоне тёмной кожи. Повсюду — на груди, на животе, на руках. Следы насилия. Следы выживания.

Он не был красивым в привычном смысле.

Но он был… внушительным.

Сколько времени прошло? Минуты? Или больше?

Он исчез в одном из задних отсеков, всё ещё с голым торсом, его массивная фигура растворилась в затемнённых коридорах корабля. Меховая накидка осталась на её плечах — мягкая, тёплая, пахнущая теперь едва уловимой ноткой его запаха.

Она ненавидела, как это её успокаивало.

И потом… он вернулся.

В руках он держал что-то. Канистру. Металлическую. Гладкую. Чужую.

Еда?

Он поставил её на консоль рядом с ней и активировал боковую панель. Раздалось лёгкое шипение. Крышка отъехала. Тепло поднялось в воздух.

Вместе с ним пришёл запах.

Её желудок мгновенно скрутило.

Она знала этот запах.

Это была та самая жидкая бурда, которой её кормили, пока держали в том ужасном месте. Пресная, кислая и желеобразная, будто кто-то сварил старые носки и тоску, а потом запечатал всё это в вакуум «для свежести».

Он, должно быть, прихватил её с собой.

Неужели он думал, что люди это едят?

Её лицо невольно скривилось. Воспоминание ударило слишком сильно. Тело среагировало раньше, чем мозг успел что-то понять.

Она покачала головой.

Резко.

— Нет, — сказала она твёрдо, отталкивая контейнер тыльной стороной ладони. — Я это есть не буду.

Голос сорвался. Горло пересохло. Но слова были абсолютно ясными. Окончательными.

Реакция последовала мгновенно.

Он застыл.

От одного вдоха к другому воздух в кабине словно уплотнился. Натянулся. Его тело не двигалось, но что-то внутри него — какое-то скрытое течение, сдвиг энергии — изменилось. Он навис. Мышцы на обнажённой груди едва заметно напряглись, будто готовясь к чему-то.

Она замерла.

Её пальцы вжались крепче в меховую накидку.

На секунду она подумала: Чёрт. Я зашла слишком далеко.

Он мог заставить её. Схватить за челюсть. Впихнуть еду силой.

А что если так он и решает проблемы?

Сердце забарабанило о рёбра. Дыхание перехватило.

Но он не двинулся.

Не ударил.

Не отреагировал.

Вместо этого он издал низкий звук — грубый, вопросительный хрип из глубины горла, а затем произнёс несколько медленных слов на своём странном, рычащем языке.

И тогда, впервые, она увидела это — по-настоящему увидела.

Он не пытался доминировать над ней в этот момент.

Не пытался заставить её подчиниться, наказать или «победить» её.

Он просто… хотел, чтобы она поела.

Вот и всё.

Он что-то спросил. Она поняла это по интонации — лёгкий подъём в конце фразы. Это был вопрос.

Но ответить она не могла.

Не так, чтобы он понял.

Господи, если бы они просто могли говорить.

Объяснить.

Показать.

Дело было не в том, что она не ценит жест.

И не в упрямстве.

Но эта еда — эта еда — она не могла её вынести. Она стала символом. Всего, что сделали те зелёные твари. Её плена. Её боли.

«Я не могу,» прошептала она — скорее себе, чем ему.

«Я не могу есть это.»

Она снова подняла на него взгляд.

Его поза изменилась.

Напряжение исчезло.

Он просто… смотрел на неё. Внимательно. Так, будто пытался прочесть её лицо. Её тело. Её дыхание.

Как будто хотел понять.

Это совершенно выбило её из колеи.

Он не отвернулся.

Не сунул контейнер обратно ей в руки.

Не сдался.

Он просто стоял. Молчал. Думал.

И самое странное — он не был зол.

Ни капли.

Он не пытался заставить её.

Не рявкал.

Не нависал сильнее.

Не подталкивал контейнер.

Он просто стоял там — по-прежнему без рубашки, огромный, спокойный — словно ждал её решения.

И в этом было что-то, что треснуло внутри её упрямства.

Потому что он мог заставить её. Так легко.

Но не сделал этого.

И впервые она увидела — по-настоящему увидела. Он не пытался доминировать. Не пытался подчинить её, наказать или «победить».

Он просто… хотел, чтобы она поела.

Вот и всё.

Чтобы она не умерла.

Потому что они оказались в ловушке на враждебном, ледяном мире. Потому что её человеческое тело долго не выдержит. И потому что — несмотря на его пугающий размер и тот факт, что он, вероятно, способен разорвать врага голыми руками — он старался.

Она вздохнула.

— Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Ты стараешься. Я тоже попробую.

Она сильнее закуталась в мех и снова взглянула на контейнер, подавив гримасу.

От него всё ещё пахло смертью и отчаянием, но живот уже ныл от голода.

Ей нужна была еда.

Она была бы дурой, отвергни она всё, что могла получить.

Она подняла руку.

Жестом позвала его.

Он двинулся сразу — плавно, бесшумно, послушно её сигналу. Это тоже удивило её.

Она ожидала, что он просто подаст контейнер или поставит его на колени. Но вместо этого он сделал то, чего она никак не ожидала.

Он опустился на колени.

Прямо перед ней — огромный, тёмный, странный. В золотом свете кабины его синяя кожа мерцала, а старые шрамы поблёскивали, крылья висели как тени из металла и плоти.

Затем он зачерпнул из контейнера ложкой — длинной, трёхзубой и довольно-таки функциональной.

И поднял порцию ко рту.

Она моргнула.

Уставилась.

— Ты… — голос застрял.

Он собирался её кормить?

Как будто она… беспомощна?

Или…

Нет.

Не беспомощна.

И не унижаема.

В его позе не было насмешки.

Это было… что-то другое.

Забота.

Она ощутила это прямо в груди — как удар.

Не то кормление, которое дают скоту. Или пленникам. Или игрушкам.

Нет. Это было мягко.

Осознанно.

Он… ухаживал за ней.

Шок пригвоздил её к сиденью, горло пересохло.

Она посмотрела на его шлем — на безликую маску, которая скрывала его от неё даже сейчас. Но его тело — тепло, неподвижность, абсолютная сосредоточенность, с которой он держал эту странную инопланетную ложку — говорило гораздо громче любых слов.

Он кормит меня.

Она должна была отказаться. Отпрянуть. Покачать головой. Показать характер. Но она не сделала ничего из этого.

Она открыла рот. И позволила ему кормить себя.

Будто в трансе, она подалась вперёд и приняла первый кусок.

Вкус ударил мгновенно — слегка металлический, клейкий, с едва уловимой овощной ноткой, но в основном это была слизь. Не отвратительная — просто пустая. Как будто ела чьи-то воспоминание. Как будто глотала призрака.

Но происходило ещё кое-что. То, чего она не понимала.

Потому что он стоял на коленях.

На коленях. Рядом с ней.

Такого она не ожидала. Не ожидала, что он снизойдёт до неё по собственной воле, уменьшит разрыв в их силе. Она думала, он всегда будет возвышаться, приказывать, напоминать ей, что она ниже. Вещь. Питомец.

Но это?

Это было чем-то другим.

И это должно было казаться унизительным.

Но не казалось.

Это было… завораживающе. Запретно.

Она взяла ещё один кусок. И ещё...

В его действиях была настойчивость — почти сила — в том, как он подносил ложку к её губам. Не поспешно, не грубо — но уверенно. Словно он решил, что она будет есть, и вот как это будет происходить.

Иного варианта просто не существовало.

Но даже это — его настойчивость — не ощущалась жестокостью.

Это было… защитой. Намерением.

И, чёрт возьми, она позволила ему продолжать.

Постепенно еда стала менее отвратительной. Вкус притупился. Текстура перестала раздражать. Может, дело было в тепле, что разливалось по животу, или в том, что голод отпускал. А может — в том, что он ни на мгновение не давал ей почувствовать себя меньше, даже когда кормил её, ложка за ложкой, будто она значила для него что-то.

Постепенно те ужасные, зелёные, торгующие рабами твари отступили в её памяти.

Постепенно она заново обрела сам акт еды.

Когда контейнер опустел, она почувствовала себя… сытой.

Сытой — не только едой, но и тем, чего у неё не было много дней.

Силой.

Теплом.

Надеждой.

Она медленно выдохнула, лишь сейчас замечая, как сильно была напряжена каждая часть её тела. Плечи опустились. Голова чуть склонилась, тяжёлая от усталости.

За окном — лишь тьма. Солнце, или то, что здесь называлось солнцем, давно исчезло. Мир погрузился в глубокую, абсолютную ночь. Горы больше не были видны — только слабое отражение её самой в стекле, да редкие искры снега в порывах ветра.

А ветер…

Он выл сейчас.

Низко, протяжно, поднимаясь в тональности так, что кожа покрывалась мурашками.

Без него рядом она бы до ужаса боялась.

Но он был здесь.

И не выглядел обеспокоенным.

Он поднялся, собрал контейнер и с той же плавной, безупречной грацией прошёл к панели. Избавился от него бесшумно — ни звука, ни лишнего движения. Всё безукоризненно.

Потом он повернулся.

Подал знак.

Встань.

Она медленно поднялась, тело всё ещё затянуто в мех, всё ещё ломкое от холода — не понимая, чего он хочет, пока он не сел.

В командное кресло.

А затем… протянул к ней руки.

Она не сопротивлялась, когда он посадил её к себе на колени. Этот странный ритуал между ними — мягкость, сдержанность и отказ от власти — полностью размягчил её сопротивление так, как она никогда бы не ожидала.

Она снова подумала, что сходит с ума.

Но какая теперь разница?

Её прежняя жизнь всё равно закончилась.

Сердце гулко ударило раз — но тело подчинилось само, и она свернулась у него на коленях. Он устроил её, прижал к себе, его грудь стала стеной тепла у её спины, его руки сомкнулись вокруг неё без малейшей паузы. Рядом с ним она казалась маленькой, утопающей в его силе, в его тишине, в том, чему она ещё не знала названия.

Боже, какой же он тёплый.

Она чувствовала себя кошкой. Будто он хотел её ближе. Свернувшейся.

Кошкой на коленях у злодея. Ха.

Она должна была сопротивляться. Должна была вернуть границы.

Но не сделала этого.

Потому что в этом было что-то дьявольски притягательное. Что-то подрывное и странное. Что-то такое, что земная Сильвия отвергла бы мгновенно, с усмешкой.

Ни один человек не вызвал бы в ней такого.

Но она больше не была на Земле.

И здесь, в этой мёртвой, ледяной ночи, в руках безликого монстра, который только что накормил её, одел её, согрел её…

Она позволила себе это.

И подумала:

Может… может, так даже легче, чем бороться.

Может, заставить его быть нежным — быть таким — это тоже своего рода сила.

Глава 32

Она поела.

Неохотно, вынужденно — но поела. Всё.

Он наблюдал за каждым движением её рта, за каждым изменением выражения лица — как она проглатывала эту безвкусную белковую жижу, и за тем моментом… когда в ней что-то изменилось. Когда воспоминания уступили место необходимости. Когда инстинкт выживания перевесил отвращение.

Хорошо.

Это впечатлило его. А вместе с новой оценкой пришло странное чувство гордости. Она — разумное существо. И она — его.

Она была умнее, чем он думал. Согласно рассудку. Её эмоции вспыхивали ярко, но она адаптировалась. Держалась. Боялась, да — но страх её не парализовал. И она была не настолько горда, чтобы отказаться от необходимого.

Её не пришлось ломать.

Он был этому рад.

И когда вернётся свет — если у этой планеты вообще есть утро, если Анакрис хоть как-то подчиняется нормальному световому циклу — он добудет ей еду получше. В горах должны быть животные. Сканирование отметило тепловые сигнатуры — быстрые, четырёхлапые, теплокровные. Добыча.

Он принесёт ей мясо, обжаренное над открытым огнём. Подрумяненное, как готовили его народ. Это насытит её. А может, ей даже понравится.

А теперь…

Она лежала свернувшись у него на коленях.

Мягкая.

Тёплая.

Удовлетворённая.

Её дыхание стало ровным. Тело расслабилось. Меховой плащ укутывал её, но держало его вниманием другое — её запах.

Не насыщенный полностью, не такой, чтобы запустить физиологическую спираль, которой он опасался. Шлем всё ещё фильтровал большую часть. Но достаточно проходило, чтобы в нём что-то шевелилось.

Лёгкая вспышка жара.

Медленное, плотное давление внизу живота.

Он не смотрел на неё — он смотрел в окно, в чёрную, рваную бурей пустоту, где снег кружился, как пепел.

Но его внимание всё равно было на ней.

На периферии чувств.

На инстинктах.

Какая она маленькая. Какая хрупкая. И… какое странное удовольствие приносило её присутствие.

Это было… непривычно.

Не похоть. Пока нет. Ну, возможно, едва-едва.

Но тепло. Опасное своей мягкостью.

Он никогда не знал такой тишины внутри себя. Такого спокойствия, которое приходило не от превосходства, не от победы, а просто… от того, что она у него в руках.

Он слегка сжал её бедро, ощутил мягкий отклик, почувствовал, как она не отпрянула.

Ей нравилось, когда он прикасался к ней.

Он почувствовал это. Знал.

И, что хуже, хотел узнать больше.

Хотел исследовать её реакции.

Но сдержался, потому что понимал: если он снимет шлем, если вдохнёт её запах без фильтра — если позволит чувствам полностью поглотить его — есть высокая вероятность, что он войдёт в жар. И тогда он не был уверен, что сможет остановиться.

Потому что эта человеческая женщина…

У неё были феромоны.

Как — он не понимал.

Ни один вид, кроме хворок, не мог запускать биологическую спираль. Но его тело уже реагировало. Слабо. Едва. Но реагировало.

И этого было достаточно, чтобы насторожиться.

Он слегка изменил положение, удерживая её одной рукой, а другой — дотянулся до панели. Запустил систему звонков.

Главная энергосеть мигнула.

Корабль оказался раскрыт — видим для любого, кто окажется рядом.

Он ожидал этого.

Запаса энергии не хватало на маскировку.

Была вероятность, что Налгар найдут их. И если найдут — он будет готов.

Он всегда готов.

Но сейчас была самая важная задача.

Он открыл канал: низкочастотный, зашифрованный.

Его голос был тих и точен, когда он передавал сигнал: цепочки идентификационных кодов, старые пароли, теневые пинги, предназначенные только тем, кто знал, кто он такой. Что он может предложить. Что он сделал.

Такого наёмного убийцу, как он, не вывозят бесплатно.

Он предложит нечто ценнее награды за его голову.

Он предложит богатство.

Настоящее.

Не кредиты в публичных реестрах, а то, что он скрывал — глубокие чёрные хранилища в его крепости в Ивокке. Никто не знал о тех местах. Даже его враги.

Сообщение отправилось.

Ответа не было.

Пока.

Он и не ждал его сразу.

Он подождёт. Они придут.

А пока…

Он посмотрел вниз.

Она всё ещё лежала тихо, мягко, её дыхание касалось его обнажённой груди. Её пальцы слегка сжимали мех на коленях.

За окном бушевала буря, но здесь, в кресле, в его руках, она была спокойна.

А он… Он был любопытен.

Она больше не боялась. Её тело привыкло к его прикосновениям. Её разум затих.

Возможно, сейчас он мог бы развлечь её. Возможно… он мог бы посмотреть, какие ещё реакции способен из неё вызвать.

Не потому что должен.

А потому что впервые…

Он хотел.

Глава 33

Его рука двинулась — медленно, намеренно.

Сначала это было всего лишь лёгкое давление ладони на густой мех у её бока. Спокойный, заземляющий вес. Но затем его пальцы изменили положение, скользнув чуть выше — едва коснувшись задней части её шеи, прямо под воротником.

Она напряглась — не от страха, а от неожиданности.

Потому что его прикосновение не было грубым. Не несло угрозы. Его пальцы были крупными, сильными, покрытыми мозолями тысяч сражений… но само прикосновение? Было мягким. Словно он точно знал, на что способен человеческий — или нечеловеческий — организм. Словно каждое его медленное касание по её коже было замером, калибровкой её реакции.

Может, ей уже и не стоило удивляться. Он так же прикасался к ней тогда, в её комнате — когда пытался согреть, успокоить. Похоже… но всё же иначе.

Что он делает?

Она не отстранилась.

Не смогла.

Он снова пошевелился — едва заметно — и его костяшки скользнули по стороне её горла, медленно проходя по тонким волоскам, вызывая дрожь, пробежавшую по всему позвоночнику.

На мгновение она закрыла глаза, захваченная ощущением.

Он думал, что это её успокаивает.

И это было так.

Не должно было успокаивать. Но успокаивало.

Это было странно — почти инопланетно. И всё же… он касался её почти по-человечески. Как тот, кто хочет утешить, а не подчинить. Она ожидала чего-то холодного, механического, бесчувственного. Но это… это было почти нежностью.

И что хуже…

То, какое удовольствие дарило его прикосновение… его рука там — было лучше, чем у любого мужчины, которого она знала. Лучше, чем пальцы — слишком мягкие, слишком эгоистичные или слишком неуверенные. В его прикосновении не было ни капли неуверенности. Только сила. Владение. Осознанность.

Её дыхание сбилось, когда он провёл линию от изгиба её шеи вниз — к плечу.

— Ты и правда что-то особенное, не так ли, — прошептала она, голос чуть сорвался. Она покачала головой, уголки губ дрогнули в неверии. — Ты, мать его, огромный металлический псих. Придурок. Чего ты вообще от меня хочешь?

Она рассмеялась.

Не потому что было смешно.

А потому что всё это было безумно.

И потому что он не понимал ни единого слова. Она могла сказать сейчас что угодно — и он всё равно ничего бы не уловил.

В её смехе звучало напряжение и освобождение, осознание всей абсурдности происходящего — того, что она сидит, свернувшись, на коленях безликого инопланетного воина, посреди бури, на далёкой, неизвестной планете, где небо окрасилось кроваво-красным.

Она не кричала. Не плакала.

Она смеялась.

И растворялась.

Что, чёрт возьми, со мной?

Это сон? Галлюцинация?

Может, она всё ещё на Земле — без сознания на пляже, а её мозг просто заполняет пустоту этим нелепым, вычурным фантазийным видением? И что это говорит о ней самой, о её психике?

Она позволила мысли повиснуть… и исчезнуть, потому что его рука всё ещё двигалась.

Вниз.

Медленно.

Выверенно.

Она снова напряглась, но не остановила его.

И не хотела.

В его прикосновении было что-то почтительное. Исследующее. Но уверенное. Он понимал, что пересекает границу — но не то чтобы спрашивал разрешения. Скорее, он считывал её согласие по ритму её дыхания, по отсутствию сопротивления в её теле.

Его ладонь дошла до края её платья — странного инопланетного материала, обтекающего её как жидкая ткань. Пальцы очертили верхнюю дугу её груди.

Вот так просто.

Без малейшего колебания.

Знал ли он вообще, чего касается?

Есть ли у его вида что-то подобное? Похожи ли их самки на человеческих женщин?

Она не знала.

И ей было всё равно.

Потому что его большой палец скользнул по линии её соска — всё ещё скрытого, всё ещё защищённого гладким материалом — и её тело предало её.

Чувствительная точка напряглась. Сжалась.

Из её губ вырвался тихий, непроизвольный звук — почти неразличимый стон. Она пожелала бы, чтобы он его не услышал, не потому что стыдилась, а потому что не хотела показывать слабость, не хотела отдавать что-то, что он мог бы обратить против неё.

Но она знала, что он услышал — потому что он замер.

И она почувствовала, как он слушает её — каждое движение, каждый вздох — их переплетённые тела будто затаили дыхание вместе, а мышцы его тела напряглись, как у хищника, уловившего малейшее движение.

Он слышит всё, не так ли?

И всё же его рука продолжала двигаться вниз, по мягкой инопланетной ткани, что обнимала её кожу, будто второй слой мыслей. Материал был не похож ни на что земное — порой он ощущался прохладным и текучим, как вода, дрожащая под давлением. Сейчас, под его ладонью, он казался тёплым, откликающимся. Почти живым.

Она готова была поклясться, что ткань смещалась под его прикосновением.

По её телу прошла странная дрожь — смесь ожидания и непонимания.

Его рука была такой тёплой.

Слишком тёплой. Не человеческой.

От этого её передёрнуло, дыхание застряло в горле.

Она хотела ненавидеть всё это. Хотела вернуть себе праведную ярость, ясность морального возмущения.

Но не могла.

Просто… не могла.

Не с холодной бурей, терзающей корпус корабля. Не с чёрной пустотой за окнами, давящей, будто ночной океан. Не когда она свернулась на коленях у пришельца, заключённая в объятия, способные убить и приласкать одним движением.

В этот момент, в этой кабине, полной тишины и странности, она жаждала одного.

Близости.

Утешения.

Даже от него.

От того, кто купил её.

От того, кто забрал её из её мира.

От того, чьё прикосновение теперь заставляло её живот сжиматься, а кожу — гореть.

Это безумие.

Она смотрела в затемнённую кабину пустым взглядом, наблюдая, как снег кружится перед стеклом, словно пепел. Сердце колотилось так сильно, что она боялась — он тоже это чувствует.

Её пугало, что всё это значит.

Что она может потерять, если позволит себе наслаждаться мгновением.

Свою автономию. Свою силу. Своё «нет».

Это было опасно — пугающе — представить, что она уступит.

Позволит ему забрать этот последний дюйм свободы.

Но это было ещё и…

Боже, помоги ей.

Соблазнительно.

Потому что он не просто прикасался к ней.

Он изучал её.

Его рука медленно прошла по её животу, пальцы скользнули по мягким изгибам талии.

Она снова напряглась — но не в попытке сопротивления. Скорее, в рефлексе.

Он скользнул ниже, по линии её бедра, его большой палец прошёл вдоль выступа тазовой кости. Каждое движение было точным и обдуманным, будто он хотел почувствовать каждую деталь. Запомнить её.

А потом…

Его рука достигла округлости её бедра.

Её дыхание сорвалось, запутавшись в горле.

Он не торопился.

Не хватал.

Он — гладил.

Пальцы прошли по чувствительной коже там, где ткань встречалась с плотью, его прикосновение скользило по границе запретного и интимного.

Она крепче сжала меховое покрывало на своих плечах — не чтобы спрятаться, а чтобы удержаться в реальности.

Её глаза дрогнули и закрылись.

И впервые она не думала о бегстве.

Не думала о Земле.

Она думала только об этом.

И как-то так — прежде чем она сама поняла, что делает — она раздвинула ноги.

Совсем немного — лишь лёгкое движение коленей.

Но он заметил.

В тот же миг, как она пошевелилась, его пальцы последовали за этим движением.

Они скользнули между её бёдер — твёрдые и горячие, настолько горячие, что она поклялась бы: под этой кожей он сделан из расплавленного металла.

Ткань её странного, инопланетного платья растянулась под его прикосновением — податливая и принимающая, будто материал желал этого так же сильно, как и её тело.

И он нашёл её.

Нашёл то мягкое, ноющее место между её нога.

Он надавил — ровно настолько, чтобы её дыхание сбилось, а грудь приподнялась.

Как он знает?

Как существо вроде него — немое, безликое, не из этого мира — может так точно понимать, что её разорвёт от желания?

Его пальцы не дрожали. Не замедлялись.

Он касался её так, будто знал её. Будто изучил хрупкое искусство удовольствия и применял его с абсолютной точностью.

И её тело…

Полностью её предало.

Сильвия закрыла глаза и ахнула.

Жар распустился внутри неё, сворачиваясь внизу живота, растекаясь по конечностям. Кожа покалывала под платьем. Соски затвердели, уже чувствительные после его прежних прикосновений. Она сжала меховое пальто крепче — наполовину как щит, наполовину как якорь.

Но ничто уже не могло удержать её на земле.

Не тогда, когда сама чистая сила касалась её так бережно, что она начинала дрожать.

Она застыла.

Совсем застыла. Застряла в состоянии натянутого ожидания.

Наслаждения.

Сознание опустело.

Вой ветра снаружи стих. Чёрное стекло кабины исчезло для неё, будто растворилось. Во всём мире не осталось ничего, кроме жара его пальцев, медленного, невыносимого скольжения его ладони, когда он поднимал её платье всё выше, выше...

От подола, обнимавшего её колени.

Ткань сдвинулась, текучая, как вода, откликаясь на его руки будто по зову. Она поднялась, обнажая её бёдра.

И всё равно он ничего не сказал.

Не издал ни звука.

Просто держал её.

Касался её.

Владал ею в тишине.

Какого чёрта это такое? Что, блядь, я вообще делаю?

Боже, всё это было как сон. Кошмар и экстатическое наваждение одновременно.

Его руки — шестипалые, напомнила она себе в внезапной вспышке головокружительной ясности — скользили вверх по её голым бёдрам.

Голым.

Потому что под этим странным, облегающим платьем на ней ничего не было. Ни нижнего белья. Ни защиты. Ничего между ней и ним — только дыхание воздуха и черта, которую она даже не заметила, как перешла.

Он возвышался позади неё, массивный, твёрдый как камень, его голая грудь — словно стена мышц, высеченная из тёмно-синего мрамора. В нём всё было чрезмерным — слишком большим, слишком сильным, слишком чуждым.

— О боже… — прошептала она, сглатывая.

Сейчас не имело значения, что она не видела его лица.

Не имело значения, что она не понимала ни слова из того, что он говорил.

И даже то, что он купил её, — тоже не имело значения.

Значение имело только чувство от его руки — мозолистой, широкой, горячей как лава и невозможной в своей точности — скользившей всё выше.

Пока он не нашёл её.

И всё так же он не говорил.

Просто дышал.

Он только прикоснулся.

И она…

Она позволила ему это.

Потому что не знала, как иначе реагировать. Это ощущалось хорошо. Очень хорошо. Лучше, чем всё, что она когда-либо испытывала с мужчинами на Земле.

Он отвечал на её вздохи.

На то, как она выгибалась навстречу его прикосновениям, на приглушённые вздохи, которые она не могла сдержать, на то, как её дыхание сбивалось каждый раз, когда его пальцы скользили по более чувствительным местам.

Он подстраивался.

Дразнил.

Его движения были мучительно медленными, словно он играл на ней: каждое изменение давления, каждый плавный проход его пальцев будто были выверены так, чтобы вызвать новую дрожь, новый вздох — как будто она была инструментом, и он уже знал, как заставить её «звучать».

И когда его пальцы наконец нащупали эту самую чувствительную точку, когда его подушечки коснулись, закружились, нажали с сокрушительной точностью, её тело предало её окончательно.

Она ахнула.

Тихо. Надломленно.

Сдалась.

Боже.

Она хотела что-то сказать. Протестовать. Ругаться. Стонать. Что угодно. Блядь.

Но ничего не смогло сорваться с её губ, потому что всё её тело гудело, дрожало, настроенное на ритм его руки и на устойчивое, неотвратимое тепло его тела за её спиной.

Она была так уязвима. Так беспомощна.

Но это больше не пугало её.

Только не с ним.

Он мог бы уничтожить её. Мог бы отдать приказ. Сломить её волю.

Но вместо этого он извлекал из неё нечто совершенно иное.

Наслаждение.

И она позволила ему.

К чёрту законы Земли.

К чёрту стыд.

Это было хорошо. Невероятно, невозможно хорошо.

Он знал.

Она ощущала это в его движениях, в том, как он выдерживал паузу, достаточную для нарастания напряжения, а затем вновь успокаивал её. Словно он слышал каждый пульс её дыхания. Чувствовал каждое изменение ритма её сердца. Улавливал каждый импульс её реакции.

Он знал.

И когда это произошло, когда всё внутри неё сжалось до предела, а затем разорвалось, проносясь сквозь неё волна за волной...

Она просто позволила себе распасться на атомы в его руках.

Глава 34

Она пережила кульминацию в его объятиях.

Этот тихий, прерывистый звук всё ещё резонировал в пространстве между ними: едва слышный, но впечатавшийся в его сознание, словно клеймо. Её тело обмякло под ним, стало податливым и дрожащим, напряжение растаяло, сменившись теплом. Её дыхание было неровным. Пульс слабо трепетал под его кончиками пальцев.

Он ощутил это.

Всё до конца.

И это изменило нечто.

Не в ней — в нём.

Он начинал без всякого умысла, кроме любопытства. Игра. Тест. Небольшая симуляция для удовлетворения собственного интереса.

Он наблюдал за тем, как она реагировала на его прикосновения там, в её комнате, когда она металась, когда он использовал ощущение своих рук на её коже, чтобы стабилизировать её.

Его удивила её реакция, с какой готовностью она подалась навстречу теплу. Тишина, когда он держал её, трепет её вздохов. И он задался вопросом... на что ещё она может откликнуться?

Если его цель заключалась в том, чтобы она оставалась послушной, спокойной и согретой, то, возможно, он мог бы также научить её ассоциировать эти ощущения с наслаждением. Награда, а не наказание. Никакого страха.

Такова была его логическая матрица.

Но логика покинула его где-то между моментом, когда она раскрыла бёдра, и моментом, когда она разрушилась в его руках.

Потому что теперь...

Теперь им овладело нечто иное.

Он смотрел вниз на неё — эту маленькую, мягкую особь, окутанную мехом, теплом и трепетом пост-космического сияния — и он более не мог убедить себя, что она просто артефакт для изучения. Просто собственность.

Она была изысканной.

Её волосы, золотые и густые, раскинулись по его предплечью, словно шелковые волокна. Её кожа, тёплая и раскрасневшаяся от ощущений, тускло светилась в слабом освещении кабины. Её глаза, хотя и закрытые, но он мог их видеть — похожие на самоцветы осколки синевы. Чистые. Уникальные. Гипнотизирующие.

Её аромат тоже изменился.

Всё ещё приглушённый его маской, но становящийся сильнее.

Более насыщенным.

Притягательным.

Он напряг пальцы на её бедре, не в силах удержаться от прикосновения даже сейчас. Её мягкость была безумием. Привыканием. Контраст между ней и холодным, жестоким миром, откуда он пришёл, был разителен — и успокаивающий.

Он никогда не знал ничего, подобного ей.

Никогда не думал, что сможет.

И всё же...

Она позволила ему.

Даже когда она проклинала его шёпотом — тихий, резкий гнев, смятение, неверие — она не сопротивлялась. Не отстранилась. Не боролась.

Она напряглась. На мгновение.

Он ощутил её колебание.

Он уловил враждебность. Трещину в её доверии.

И всё равно... она позволила ему продолжить.

Потому что она этого хотела.

Это знание осело глубоко в его груди. Тяжёлое. Удовлетворяющее.

И опасное.

Потому что он не просто наслаждался этим. Он жаждал этого.

Он наслаждался её близостью. Звуком её дыхания. Ритмом её сердцебиения. Тем, как она сворачивалась рядом с ним, словно он был зоной безопасности.

А теперь... теперь, когда он коснулся её так — дал ей это — он хотел большего.

Не просто её тела.

Её присутствия. Её внимания. Её мыслей.

Он хотел увидеть, как эти подобные драгоценным камням синие глаза снова откроются и посмотрят на него. На его лицо, обнажённое, беззащитное.

Никаких барьеров между ними.

Больше никаких.

Но он всё ещё был в шлеме.

Он не снимет его. Ещё нет.

Потому что если он это сделает, если позволит её полному аромату достичь его, если он полностью разоблачит себя перед ней... он больше не был уверен, что сохранит контроль, а сейчас контроль был нужен ему больше всего.

Когда они здесь, запертые в горах, в надвигающейся тьме, на холоде.

Когда Налгар может появиться отовсюду, может напасть жестоко, стаями — он должен быть готов.

Когда коммуникация может достигнуть его в любой момент, и он должен быть в здравом уме, чтобы его не обманули.

Ему нужно быть бдительным, а не обезумевшим от похоти.

Пока что было достаточно того, что она доверилась ему настолько.

Достаточно, что она дала ему это.

И он...

Он защитит её, не потому, что она хрупка... но потому, что она его.

Ни одно существо ни в одной системе теперь не отнимет её у него.

Пока он спокойно продолжал изучать её, она подняла на него взгляд.

Он не ожидал, что она посмотрит на него.

Не так скоро.

Не таким образом.

Её лицо всё ещё было раскрасневшимся — щёки с оттенком пост-кульминационного жара, губы слегка приоткрыты, кожа тёплая там, где прижималась к его груди. Но её взгляд, когда он поднялся к его шлему, не был мягким. Не робким.

Он был вызывающим.

Устойчивым. Ясным.

Теперь в её выражении было знание. Молчаливый вызов. Огонёк, который говорил: Я знаю, что я делаю с тобой. Как долго ты сможешь сопротивляться мне?

Он слегка напрягся.

Потому что её аромат снова изменился.

Он больше не был просто приятным или интригующим. Теперь он был опьяняющим. Насыщенным. Сильнодействующим. Слой удовлетворённости и чего-то более глубокого — чего-то первобытного. Химические последствия наслаждения цеплялись к её коже, как второй пульс.

Через фильтры шлема он улавливал лишь фрагменты, и даже этого было почти слишком много.

Он не знал, что люди могут быть такими.

Столь летучими. Столь реактивными. Столь сильнодействующими.

Она потянулась вверх, рука дрожала лишь слегка, её пальцы скользнули по твёрдой плоскости его груди, вверх по центру его грудины — любопытно, исследующе.

А затем...

Её прикосновение нашло край его шлема. Место, где кожа встречается с металлом. Уязвимый шов между его воротником и горлом.

Он замер.

Она произнесла что-то на своём языке, её слова были мягкими, почти уговаривающими.

Он не мог понять слов, но в этом не было нужды. Её смысл был очевиден.

Она просила его снять это.

Показать ей своё лицо.

Он мягко покачал головой.

И за маской, впервые за то, что казалось эонами...

Он улыбнулся. Потому что она хотела его увидеть. Она не знала, что он такое — не полностью, не на что он способен... но она должна была что-то почувствовать.

И всё же, она хотела узнать его.

Если бы только...

Но не сейчас. Ещё нет.

Не тогда, когда небо снаружи чернеет кровью, и ветры воют, как хищники, за пределами скал. Не тогда, когда Налгары охотится во тьме.

Вместо этого он поднял руку, позволяя ей опуститься на затылок. Её волосы были невероятно мягкими, словно звёздный свет, пойманный в пряди. Он погладил их нежно, медленно.

И прошептал слова, которые давно не произносил вслух. Его голос был низким, почти благоговейным, на его родном языке.

Ка'лаа кахан.

«Отдыхай теперь».

Она замерла.

Её глаза расширились. Она не поняла слов — не по-настоящему — но, казалось, она поняла его.

Она медленно моргнула, словно пыталась удержать сознание, но истощение тянуло её вниз. Теперь он видел это ясно: слабые тени под её глазами, бледность под румянцем, то, как её тело тяжелее оседало на нём с каждым мгновением.

Как долго тебе не позволяли отдыхать, малышка?

Эта мысль скрутила что-то холодное и тихое в его груди.

Он знал, кем были дуккары. Что они делали.

Что они делали с самками.

То, как они держали её — с ошейником, на всеобщее обозрение, осквернённую — заставляло его кровь стынуть.

Они обращались с ней, как со скотом.

А он приобрёл её с намерением использовать для своего развлечения, своего удовольствия, не задумываясь о том, есть ли у неё свободная воля.

Он приобрёл её как объект, игрушку, нечто, чем можно обладать и дорожить.

А теперь...

Теперь она лежала в его объятиях, тихо дыша. Больше не дрожа. Больше не сопротивляясь.

Больше не просто собственность. Теперь он понял, что она живое, дышащее, разумное существо, и он хотел доставить ей удовольствие снова.

И снова.

Видеть её реакцию, видеть, как она смотрит на него.

Внезапно ему пришло в голову, что он даже не знает её имени.

Он мог бы дать ей имя, на языке хвороков, как планировал ранее — но теперь сама мысль об этом казалась отвратительной.

Он не мог понять, как она так быстро добралась до него — как она вызвала в нём такой сдвиг, до такой степени, что он хотел уничтожить тех, кто причинил ей вред.

Он разберётся с дуккарам. Со временем.

Но не сегодня ночью.

Сегодня она дала ему нечто гораздо более ценное, чем покорность — доверие.

Он крепче обнял её, пока её дыхание углублялось. Её веки дрогнули раз, другой...И затем она заснула.

В безопасности.

В его объятиях.

И это радовало его больше, чем он когда-либо мог бы признать.

Глава 35

Она просыпалась медленно, будто всплывала через толщу бархатной воды, ощущая тепло, густоту и странную мягкую тяжесть в теле. Оно казалось невесомым и тяжёлым одновременно: расслабленные конечности, податливые мышцы — такое ощущение она помнила только с тех редких ночей, когда спала глубоко и безопасно, ещё до всего этого.

Первое, что она уловила — тепло.

Она всё ещё была закутана в толстый мех, который он набросил на неё. Мех окутывал её, будто кокон, преграждая путь холоду, мягкий, как облако, непостижимо пушистый — и пахнущий им. Под ней кресло пилота поддерживало тело, и, несмотря на чуждую конструкцию, было удивительно удобным.

Она была одна.

Её веки дрогнули и приподнялись.

Кабина была залита мягким янтарным светом — не дневным, а внутренним, от систем корабля. За стеклом — только чёрная пустота, горы, спрятанные под тяжёлым слоем снега и тумана; порывы ветра иногда оставляли на стекле туманные следы — словно невидимая рука провела по поверхности.

Его не было.

Его огромной, всепоглощающей, постоянно напряжённой фигуры — ни следа. Ни тихого гудения брони, ни едва слышимого щелчка механизмов при каждом движении. Пусто.

Но она всё равно чувствовала его.

На коже.

В костях.

И глубже.

Лёгкая дрожь пробежала вдоль внутренней стороны бёдер — память возвращалась стремительно, разгораясь в теле жаром: его пальцы, чертившие на её коже дорожки огня; беззвучная власть его прикосновений; то, как он разрушил её оборону с пугающей легкостью. Как будто он знал её тело лучше, чем она сама.

Щёки вспыхнули мгновенно.

Господи.

Она сильнее прижала мех к себе, зарываясь в него лицом.

Ей хотелось бы думать, что всё это было сном.

На какое-то дикое, мимолётное мгновение — почти поверила в это.

Но нет.

Её тело помнило.

Слишком ясно.

И тяжёлое, тёплое эхо между ног, слабый ноющий отклик в мышцах бёдер, тонкая вибрация где-то глубоко — всё выдавало правду.

Это действительно произошло.

И теперь она была… здесь.

На корабле пришельца.

На чёрт знает какой планете.

Закутанная в шкуру неизвестного зверя.

И всё ещё ощущавшая послевкусие прикосновений существа, которое даже не было человеком.

Она сглотнула.

Что вообще теперь происходит с моей жизнью?

Она медленно села, не выпуская мех из рук, позволяя тяжёлому теплу удерживать её мысли от хаоса.

Вид за окном изменился.

Снег больше не падал мягкими ленивыми хлопьями — теперь он ревел.

Белые вихри носились с бешеной силой, полностью закрывая обзор. Тех гор, что она видела до сна, не было и следа — лишь скрученные туманом силуэты, едва различимые в буре. Воздух был тяжёлым от ледяных потоков.

Настоящая буря.

Чёрт.

Она наклонилась ближе, вглядываясь в бушующее белое месиво за стеклом.

Ветер выл непрерывно, низким давящим звуком, от которого по её коже снова пробежали мурашки. Где-то под мехом её руки снова похолодели.

И она всё ещё была одна.

Где он?

Мысль пришла тихо, почти неосознанно.

И… нежелательно.

Она не должна беспокоиться о нём.

Совершенно точно — НЕ должна.

Но беспокойство уже поселилось в груди, тихое, упругое, как натянутая струна.

Где этот чёртов железноголовый?

Она огляделась в кабине, всё ещё ожидая — может быть — увидеть его стоящим в тени, как всегда, молчаливым, неподвижным, наблюдающим из темноты.

Но его не было.

Ни брони. Ни шагов. Ни присутствия. Только пустота.

Предательские, тонкие нити тревоги начали протягиваться через мысли.

Он был огромным. Смертельным. Укреплённым оружием и шрамами. Живой бастион. Этот здоровенный, тупой, раздражающий железноголовый.

Его ничто не могло ранить. Наверное.

Но всё же…

Даже он не был неуязвим перед стихией… или перед тем, что бродило по этой проклятой планете.

Она ещё крепче прижала мех.

Он ушёл на охоту? Разведать? Она помнила голограмму — столько мигающих предупреждений, система почти кричала о повреждениях.

У него был какой-то план: она помнила, как он отправлял сообщение — запрос, сигнал.

Но что если что-то случилось?

Эта мысль охладила её быстрее, чем буря снаружи.

Не будь дурой. С ним всё в порядке. Он построен как танк. Он, наверное, переживёт что угодно.

Он сейчас, вероятно, там, рассекает крыльями бурю, тёмная тень среди теней.

И всё же...

Сильвия смотрела в бурю.

И впервые с того момента, как она рухнула в его объятия — согретая, утолённая и слишком уставшая, чтобы думать — она снова почувствовала себя маленькой.

Уязвимой.

И очень, очень одинокой.

Потом она увидела это.

Сначала — только размытое пятно. Тени, двигающиеся внутри других теней, снег, бьющий о стекло, режущий пространство белыми вспышками.

Потом — он.

Высокий.

Огромный.

Силуэт, прорезающий метель, даже сквозь хаос узнаваемый: крылья плотно сложены, огромные шаги уверенно несут его вперёд. Казалось, буря сама расступалась перед ним, словно природа боялась его.

У неё перехватило дыхание.

Он вернулся.

Облегчение вспыхнуло в груди — дикое и неожиданное — но растаяло в одно биение сердца.

Потому что он был не один.

Позади него возникали фигуры — сначала смутные, как помехи в снежном вихре. Потом — резче. Яснее.

Фигуры.

Много.

Перемещались стремительно, почти бесшумно, низко к земле, с хищной пластикой.

Серебристая броня. Безликие шлемы. Движения слаженные, быстрые, опасные.

Её пульс ломался в груди, страх расползался холодом по сосудам.

Кто они? Откуда? Местные? Или преследовали корабль с орбиты? Те, кто атаковали?

Их было много — десять, двенадцать, возможно, ещё больше, скрытых снежной завесой.

И они не просто шли за ним.

Они охотились.

Сближались быстро. С флангов. Замыкали круг. В руках — клинки, вспыхнувшие голубовато-белым светом, как шипящие лезвия молний, освещающие бурю.

Энергетические мечи?

Страх сжал её грудь.

Она искала его взглядом в хаосе, отчаянно пытаясь увидеть хоть что-то. Хотела крикнуть. Предупредить. Броситься наружу.

Но не могла.

Шторм бы разорвал её в клочья. А эти существа — убили бы ещё быстрее. Да и корабль… она даже не уверена, что смогла бы открыть дверь.

И… того, кого она хотела предупредить…

Она даже не знала его имени.

Абсурд до дрожи.

Но серебристые бойцы уже были близко, и он… он уже знал.

Она увидела это по тому, как изменилось всё его тело — молниеносно.

Стойка. Напряжение мышц. Широкая, основанная на опыте поза. Крылья раскрылись резко, с мощным взмахом, превращая его в силуэт древнего бога войны, готового к разрушению.

Это был не тот тихий страж, который держал её на руках, гладил по коже, защищал своим телом.

Нет. Это было что-то первобытное.

Опасное.

Хищное.

Её сердце в панике забилось быстрее, когда она увидела, как он — её немой, пугающий, странно нежный гигант — превращается в существо чистой смерти.

Его броня вспыхнула, раскрывая оружие, которое она даже не замечала: клинки, блеск стволов, устройства, которые вибрировали от энергии. Он поднял одно — большое, чёрное, длинное — оружие, и оно зашипело силой.

Она похолодела.

Боже… что происходит?

Одно его крыло резко выстрелило в сторону, словно боевой клич.

И серебристые атаковали.

Они рванулись вперёд единым смертоносным строем. А он… он не отступил.

Не дрожа. Не думая. Он бросился навстречу.

Красные энергетические выстрелы разверзлись из его оружия, вспарывая бурю. Две фигуры упали сразу: шлемы раскололись, тела отброшены назад.

Она вскрикнула, потрясённая скоростью и силой.

Но бой не остановился.

Один из нападавших поднял своё оружие — голубые всполохи раскатились, электрические дуги ударили в его броню. Два разряда подряд — яростные, звенящие.

Её защитник пошатнулся.

Отступил на шаг.

И сквозь вой ветра она услышала — почти услышала — его сдавленный, низкий рык боли.

— Нет!

Её крик утонул в буре.

И всё же он ринулся обратно в бой.

Но так же быстро он восстановился, выпрямившись, будто ожогов на его броне вовсе не было. Его крылья распахнулись шире, резким хлестким движением, разметав вокруг волну снега и льда.

Он вновь пошёл вперёд — ярость исходила от каждого его шага, тяжёлого, смертельного.

Сразу несколько бойцов вырвались из завесы снежной бури — четверо, двигаясь с ужасающей скоростью, их силуэты расплывались в вихре снега. Они атаковали одновременно, слаженно, удар с фронта и с тыла.

Он встретил их мгновенно.

Его крылья стали оружием — взметнулись, как лезвия, ударив сзади подступающих врагов, швырнув их в снег. В то же мгновение он выстрелил в тех, что атаковали спереди, красные заряды резали бурю и падали точно в цель.

Это было похоже на битву богов. Или демонов. Он был один, но его жестокость, скорость, точность — они были пугающими.

Сердце Сильвии бешено колотилось, когда до неё дошла ужасная мысль: Если такие существа когда-нибудь найдут Землю, у человечества не будет ни единого шанса.

Её семья.

Друзья.

Все люди, не подозревающие о том, что скрывается во тьме космоса.

Беспомощность ударила по ней ледяной волной.

Но среди страха родилось и другое чувство — яркое, резкое:

Он сражался, чтобы защитить её.

А она ничего не могла сделать — только смотреть, как её судьба висит на острие клинка существа, чьего имени она даже не знала.

Эти странные, безмолвные нападавшие… было очевидно: они были смертельно опасны. Они хотели убить его — и, скорее всего, её тоже. Или хуже.

Но теперь он переламывал ход боя.

Его крылья давали преимущество, его огромный корпус двигался так же быстро, как и их. Их клинки не могли прорезать его броню — чересчур прочную, чересчур совершенную.

Из чего она была сделана? Почему она была такой неуязвимой? И почему он никогда не снимал шлем?

Кто он вообще?

Убийца.

Там, в снежной буре, облачённый в чёрный металл, он и вправду был воплощением смерти.

И вдруг он выхватил меч — длинный, бледно-серебряный, почти неотличимый от снега. По лезвию прошла алая вспышка, будто кровь отразилась в металле.

И он ринулся вперёд.

Его атаки были невероятны — плавные, смертоносно точные. Меч рассекал броню врагов так, будто та была сделана из бумаги.

Он был безжалостным.

Кровь взлетала в воздух — ярко-красная, почти человеческая — летела дугами и падала на снег. Нападавшие отступали, но он не останавливался.

Не моргал.

Не колебался.

Сильвию прошиб озноб.

Насколько же он опасен? Что он ещё умеет?

Неудивительно, что он был один — ему не нужна была армия.

Но бой кончался. Последний враг рухнул лицом в снег.

Мёртв. Все мертвы.

Сильвия застыла, сердце стучало так громко, что она почти не слышала бушующую бурю. Губы распухли от кусаний, дыхание рваное.

Инопланетянин — её инопланетянин — повернулся к кабине.

Прямо к ней.

Силуэт из тьмы и снега. Снежинки танцевали вокруг него, а там, где должны были быть глаза — слабый, зловещий красный отблеск.

Он одним плавным движением убрал меч в ножны.

И… её сердце ударило сильнее.

Тело нагрелось.

Сейчас?

Серьёзно?

Ни место, ни время. Но её реакция была очевидной.

Неудержимой.

Она была обречена.

Он пошёл к кораблю.

Сильвия смотрела, не в силах оторваться, зачарованная мощью, исходящей от него.

И вдруг перед ней вспыхнула консоль.

По экрану побежали чужие символы, панели загорелись тревожным, пульсирующим светом.

Такого не было раньше.

Сильвию пронзило напряжение. Это было важно? Он должен был увидеть? Может, это — связь? Шанс на спасение?

Она замерла, глядя наружу. Его нигде не было видно. Она не знала, что делает. Она не знала, можно ли это делать.

— Эй! — выкрикнула она.

Ответа не было.

Сердце бешено стучало.

Тогда она сделала то, что сделала бы любая отчаявшаяся живая душа: Она нажала мигающие кнопки.

Экран мигнул.

И изображение проявилось.

Сильвия застыла.

Перед ней появилось лицо.

Чужое.

Строгое.

Совершенно незнакомое.

Глава 36

Сильвия ошеломлённо уставилась на фигуру, появившуюся на экране; дыхание резко перехватило.

Инопланетянин, смотревший на неё, был непохож ни на одно существо, которое она когда-либо видела. Определённо самец. Грозный. Его черты напоминали… нет, не человека — скорее, что-то из фильмов. На мгновение, совершенно абсурдно, она подумала о Чубакке, но это существо было куда более пугающим. Выразительно-волчьим.

Длинная морда. Острые белые зубы. Плотная тёмно-коричневая шерсть, блестящая, ухоженная, обтягивающая сильный, хищный череп. Умные, опасные глаза сузились от подозрения. На макушке — острые, подвижные уши, нервно дрогнувшие, подчёркивая хищную настороженность, исходившую от него.

На нём был гладкий, высокотехнологичный костюм тускло-серого цвета, идеально облегающий мощное тело. А за его спиной виднелся интерьер корабля: холодный, стерильный, футуристичный. Он сидел в кресле с высокой спинкой — уверенно, властно.

Сначала инопланетянин моргнул — явно удивлённый её появлением. Но внезапная растерянность мгновенно сменилась опасной враждебностью.

Он заговорил — резким, хрипло-рычащим потоком звуков, от которых по её коже пробежали мурашки. Язык был полностью чужим, но настроение в его голосе было безошибочно: злость.

Она уловила только одно повторяющееся слово:

Кихин.

Пульс сорвался в бешеный ритм.

Кихин? Это… его имя? Имя того, кто держал её?

Оно будто вибрировало от силы.

Грозное. Правящее. Опасное.

Она хотела, чтобы это было его имя.

— Ты… говоришь по-английски? — дрожащим голосом попыталась она.

Естественно, никакой реакции. Только ещё большее подозрение.

Она отчаянно попробовала снова — ткнула пальцем в окно кабины и повторила:

— Кихин.

Потом указала на экран, сделала резкий жест, максимально понятный:

Приходи. Сюда. Помоги.

Наверняка этот волкоподобный — союзник. Кихин же не стал бы оставлять открытую связь врагу? Верно?

И всё же — хищное сомнение, холодное и липкое, скользнуло под рёбра.

А вдруг — враг?

Волк-инопланетянин наклонился ближе к камере, чуть оскалил зубы и снова заговорил — отрывисто, яростно, требовательно. Его длинные тёмные когти постукивали по поверхности вне кадра, и этот нелепо громкий клик-клик-клик вызвал у неё дрожь.

И тут Кихин возник бесшумно.

Просто… оказался позади неё.

Сильвию окутал резкий запах свежего снега, гари и меди — такой же медный, как человеческая кровь. Она рефлекторно подумала: Как это возможно? Они же инопланетяне…

Оружие на нём было убрано, но вся его сущность всё ещё сияла угрозой. Тёмной. Пугающей. Непревзойдённой. Но инстинктивно она чувствовала: для неё он не опасен.

Он шагнул вперёд, заслоняя её собой, и заговорил с волчьим инопланетянином низким, холодным голосом — тем самым, который она уже узнавалa: в нём звучала власть.

На экране чужак мгновенно смягчился. Опустил взгляд. Коротко кивнул — знак подчинения, понятный на любом языке.

И Сильвию накрыло волной облегчения.

Он не враг.

Кихин поставил его на место.

Экран мигнул и погас.

Кихин медленно повернулся к ней.

Стоял высокий, могучий, в черной броне, покрытый оружием… но теперь она увидела то, чего раньше не замечала: он был ранен.

Тонкие трещины прорезали пластины. Края доспеха были обожжены. Дымился участок на его груди. А по нижнему краю шлема — там, где прежде всё было идеально гладко — теперь была видна вмятина, линия повреждения.

Он пострадал.

В бою.

За неё.

Сильвия плотнее завернулась в меха, тело дрожало — от холода, от усталости, от дикой смеси эмоций. Но стоило ей поднять взгляд — и всё внутри вспыхнуло жаром.

Её сердце колотилось.

Жар стягивал низ живота.

Каждая клетка тела реагировала на него — огромного, тёмного, испачканного чужой кровью… и всё равно — её.

Она выдохнула, почти шёпотом, вопрос, который мгновенно окрасил воздух между ними:

— Кихин?

Глава 37

Кихин застыл, поражённый до глубины.

Его имя мягко сорвалось с её губ — таким хрупким, таким человеческим, таким дрожащим от дыхания звуком. Оно проникло в самое его ядро, как вибрация, разбивающая броню изнутри. Она произнесла его с надеждой, почти как просьбу… как молитву, шепчущуюся в темноте.

Никто и никогда прежде не говорил его имя так.

И это разрушило что-то внутри него.

То, что он запирал с яростью и упрямством.

Он застыл, напряжённый, до мучения сознательный о трещине на шлеме — тонкий разлом вдоль края, который делал его опасно уязвимым.

И тогда...

Её запах.

Наконец-то он ударил в него во всей полноте, просочившись в трещины шлема.

И едва не свёл его с ума.

Густая, опьяняющая сладость обрушилась на его чувства, поднимая на поверхность что-то первобытное, яростное, требовательное. Его пульс подскочил, а желание — дикое, свирепое — полоснуло по инстинктам, разрывая остатки самоконтроля.

Ему не стоило приходить сюда.

Не сейчас.

Не в таком состоянии.

Но выбора у него не было.

Он услышал её голос — испуганный, отчаянный — сквозь стенки корабля. И услышал другой голос — мужской — звучащий из консоли связи.

Ровокский наёмник откликнулся на его закодированный вызов быстрее, чем ожидалось. Конечно — сумма, которую предлагал Кихин, могла привлечь кого угодно. Он доверял Дулаахату; ровоки славились честностью и соблюдением контрактов. Их лояльность держалась на клятве и оплате.

Но Дулаахат увидел Сильвию.

Его Сильвию.

Закутанную в мех, ранимую, хрупкую, болезненно чистую в своей человеческой невинности.

И этого одного хватило, чтобы в нём вспыхнула ярость, похожая на взрыв звезды.

Никто не должен смотреть на неё. Никто не должен знать о ней. Она — только моя.

Дулаахатовская удача заключалась лишь в том, что связь была не очной. Будь он рядом — Кихин разорвал бы его без раздумий.

Человеческая девушка не понимала, что сделала. Не понимала, на какую панель нажала, когда тронула консоль. Не понимала, что едва не изменила ход всего. Но в своей отчаянной попытке связаться хоть с кем-то она… спасла их.

Она удержала Дулаахата на связи достаточно долго, чтобы Кихин успел вернуться.

Налгарская охотничья группа нашла их первой — и устроила засаду, которую он кроваво разорвал в клочья. Но это были не последние. Они знали местоположение. Они придут.

Им нужна была срочная эвакуация.

И если бы она была обучена, если бы не прикоснулась к панели — он мог бы пропустить жизненно важный вызов.

Может быть… может быть, лучше просто позволить ей быть собой.

Но сейчас — в этой разогретой, напряжённой точке времени — всё рациональное исчезло в потоке запаха её кожи и следов боя, пульсирующих в его венах. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, неровно дышала, а её лицо было розоватое с тем же румянцем, что сводил его с ума.

И то, как она сказала его имя…

Это почти повалило его на колени.

Он больше не мог сопротивляться.

Кихин шагнул к ней ближе — огромный, грозный, тёмный. Он видел, как румянец на её щеках усилился. Как её дыхание дрогнуло.

Жажда внутри него взвилась, распаляясь, становясь неукротимой.

Медленно, намеренно, он поднял руку.

Снял повреждённый шлем.

И отбросил его в сторону с низким, хищным рыканием.

Теперь она увидит его.

Всего его.

Глава 38

Воздух внутри корабля был холодным, пропитанным лёгким запахом металла, дыма и чего-то более тёмного — возможно, крови. Сильвия сидела неподвижно в кресле пилота, всё ещё укутанная в меха, которые он ей дал. Её тело было напряжено, каждая мышца натянута, как струна.

И затем, не произнеся ни слова, он снял шлем.

Её дыхание резко сорвалось; лёгкие будто перестали работать.

Ничто не могло подготовить её к тому, что она увидела.

Его кожа — насыщенного, глубокого синего цвета — ловила низкий свет, словно тень, пропитанная шёлком. Его глаза — горящие красные — сияли устойчивой, тревожащей интенсивностью. Они не моргали. Не дрогнули. Его волосы — длинные, чёрные как обсидиан — спадали на плечи, взъерошенные ветром, удивительно мягкие на вид несмотря на суровость всего, что было в нём.

А лицо… было одновременно элегантным и жестоким. Резкие линии, острые углы. Слишком чужой. Слишком поразительный.

Её взгляд упал на лёгкое размыкание его губ — там блеснули клыки. Настоящие. Острейшие. Его ноздри вновь раздулись, будто он втягивал запах её кожи, словно ему было мало, грудь поднималась и опускалась в медленных, контролируемых вдохах.

Он выглядел как существо из сна — или кошмара.

В каждом сантиметре его тела чувствовалась опасность и едва сдерживаемая ярость.

Его броня — потрескавшаяся, обожжённая, всё ещё дымящаяся в отдельных местах — делала его ещё более внушительным. И всё же он не бросился вперёд. Не закричал. Он просто стоял и смотрел на неё.

Он сердился? Она сделала что-то не так?

Она сказала его имя. Может быть, слишком мягко. Слишком лично.

Но затем он медленно — намеренно — поднял руку к своей груди и прижал ладонь.

Жест, означающий: это я.

— Кихин, — произнёс он.

Тон — хриплый, чуть сорванный — прокатился по её телу, будто ток. Это был не просто звук.

Это была волна.

Кихин.

Заявление. Намерение. Признание.

Так она и надеялась.

Это его имя.

Кихин.

Он указал на неё.

Она моргнула, запоздало поняв.

— О, — выдохнула она, поднимая руку, повторяя его жест. — Сильвия.

Он повторил. Медленно. Его низкий голос вывёл каждую букву так, будто пробовал их на вкус.

— Силь-ви-я.

То, как он произнёс её имя… в этом звучало не просто узнавание. Это было почти почитание.

Её кожу пронзили мурашки. Тепло вспыхнуло низко в животе.

Шлем громко ударился о пол — окончательный разрыв дистанции.

И он двинулся.

Медленно.

Бесшумно.

Как буря, которую удерживали лишь тонкие, рвущиеся нити.

Каждый шаг к ней был обдуманным, ровным, будто он давал ей шанс — убежать… или уступить.

Она не шевельнулась. Не могла.

С дыханием, застрявшим между рёбрами, взглядом прикованным к нему, Сильвия приготовилась.

Что-то изменилось.

Стоя напротив неё, с широкими плечами, поднимающимися и опускающимися на едва уловимой частоте, он глубоко вдохнул. Резко. Сильно.

Его ноздри раздулись. Глаза закрылись. И сильная дрожь прошла через всё его тело.

Она прокатилась волной, разламывая его привычную выученную неподвижность. Для того, кто всегда был воплощением абсолютного контроля — молчание, тайна, броня — эта внезапная уязвимость была ошеломляющей.

Сильвия смотрела, потрясённая величиной его реакции.

Между ними что-то сдвинулось — огромное, тектоническое. Они не могли разговаривать, но язык их тел был предельно ясен.

Его алые глаза снова открылись — чуть прищуренные, едва светящиеся. Он всё ещё втягивал воздух, ноздри едва дрожали, по телу бежала слабая вибрация. Это было инстинктивно. Животно. Как у хищника.

Как у волка.

И вдруг её осенило. Вот почему он носил маску? Чтобы защититься от неё?

По телу пробежала новая дрожь. Страшно было даже предположить: могла ли её человеческая химия… воздействовать на него?

Потому что теперь он был другим.

Оголённым.

Неудержимым.

Всё ещё опасным — но более… живым. И то, как он теперь смотрел на неё, заставляло её сердце бешено колотиться.

Теперь он знал её имя. А она знала его.

Её тело отозвалось быстрее мысли, вспомнив прикосновения прошлой ночи — то, как он довёл её до дрожи… Это отпечаталось на ней, как ожог.

Собирался ли он продолжать?

Мысль должна была испугать.

Но почему-то… не испугала.

Это казалось неизбежным.

Как шагать по краю сна.

Это существо — этот воин, который только что уничтожил дюжину безжалостных нападающих, будто они были бумажными — смотрел на неё так, словно она была единственным, что существует во всей Вселенной.

Напряжение растягивалось между ними, наматывалось всё туже и туже, смешиваясь с пульсирующим предвкушением.

Это была безумная ситуация — но ей уже было всё равно.

Она ушла слишком далеко от прежней жизни. От Земли. От всего, что было знакомо. И не знала, сможет ли когда-нибудь вернуться.

Всё, что она знала — это то, что этот самец, этот инопланетянин… стоял перед ней, и прямо сейчас он был самым прекрасным существом, которое она когда-либо видела.

Жёсткие черты лица, жестокий взгляд, такие отчуждённые и совершенные черты, что он мог бы быть богоподобной статуей; скулы — острые, как лезвия; кожа — чистейшего лазурно-синего оттенка.

Мифические крылья.

Странная, инопланетная броня, которая не только защищала его, но и подчёркивала его красоту: контраст яркой кожи и резких черт с тёмной, повреждённой поверхностью делал его нереальным.

И… он смотрел на неё с чистым, ничем не сдерживаемым голодом.

Так, будто хотел её сожрать.

Он выглядел так, будто балансировал на самой грани контроля, будто вот-вот потеряет его.

Он причинит мне боль?

Но даже когда этот вопрос проскользнул у неё в голове, она уже знала ответ.

Нет. Не ей.

Это знание только усилило напряжение внутри неё. Оно свилось в жгучее, настойчивое желание.

Он хотел её, и что-то внутри неё жаждало быть желанной именно так.

Он сделал шаг ближе, произнося что-то низкое и гортанное на своём языке; в его голосе звучали хрип, напряжение, жар.

И внутри неё вспыхнуло странное осознание.

У неё была власть. Над ним.

Он боролся с собой — из-за неё.

Её запах. Её присутствие. Она.

И, поддавшись внезапному безрассудству, она поступила.

Приподнялась, совсем чуть-чуть, чтобы встретить его взгляд.

— Иди сюда, — прошептала она, зная, что он не поймёт слов.

Но тон… смысл…

Они были абсолютно очевидны.

Некоторые вещи универсальны.

И именно тогда это произошло.

Что-то внутри него треснуло.

Рык, сорвавшийся из его горла, был не человеческий.

И не нежный. Грубый. Властный. Безошибочно его.

И затем он оказался рядом — резко, но не грубо: поднял её на руки с отчаянной, стремительной грацией. Прижал крепко к своей груди, его странная броня всё ещё была тёплой на ощупь.

Она ахнула, вцепившись пальцами в его плечи, когда он понёс её по кораблю — быстрыми, широкими шагами, через тёмные коридоры, пока двери не разошлись, а затем не сомкнулись за ними.

Комната была тихой. Спартанской.

Холодный свет падал из узкого окна, выходящего на бушующую пургу.

В углу стояла кровать. Ни простыней, ни подушек — лишь тонкий матрас, созданный скорее для необходимости, чем для удобства.

Это не имело значения.

Этого было достаточно.

Он опустил её бережно. Пол был холоден под её босыми стопами, но меха согревали кожу.

Она подняла взгляд.

Воздух между ними пульсировал жаром.

Она подняла руку и положила её ему на грудь.

— Сними, — произнесла она, жестом показывая: всё.

Он понял. Должен был понять. Потому что короткая команда слетела с его губ, и его броня вновь начала втягиваться — как живая оболочка, отслаиваясь слой за слоем, открывая перед ней всю, невозможную правду о нём.

И увидев его снова, так близко, она ахнула — так он был ещё прекраснее, чем в её памяти.

Она пила его взглядом: резные мышцы, тело одновременно пугающее и красивое. Даже его крылья теперь были обнажены: без смертельно-опасного металлического слоя, и она увидела, что они покрыты мягкими, кожистыми перьями, тысячами перьев.

Его крылья были плотно сложены за спиной — такие же напряжённые, как и остальная часть его тела.

Какое великолепие.

Какое чудо.

Мягкие, несовершенные реалии Земли казались теперь далекими, как будто из другой жизни.

А потом… она посмотрела вниз — и её дыхание сорвалось.

Она увидела его. Всего его.

Он был огромным. Твёрдым.

И… его член был покрыт крошечными, шевелящимися, щупальцеобразными отростками, которые двигались со странной, гипнотизирующей грацией: сокращались, ждали.

О боже.

Её щёки вспыхнули жаром, когда в голове возник образ его — в ней.

Она была уверена, что покраснела до корней волос. А сознание заполнилось ослепляющим жаром.

Своей большой, дрожащей рукой он коснулся её лица. Провёл шестью пальцами по её волосам — медленно, благоговейно.

Вдохнул её запах.

Раз.

Два.

Затем он коснулся своим лбом её лба.

Прошептал что-то низкое, яростное, на своём языке.

И затем...

— Сильвия.

Только её имя. Обещание — завернутое в жажду и почтение.

И она поняла — она принадлежит ему. Это существо намерено забрать её целиком. Он всегда этого хотел.

Бороться было бессмысленно. Она могла влиять на него — понемногу, мягко, менять его решения, обучать его тому, как ей хотелось бы, чтобы он к ней относился…

Но чтобы он отпустил её?

Вернул на Землю?

Этого никогда не будет.

И сейчас, глядя на него — такого, какой он есть… Она уже не была уверена, что хочет, чтобы он отпускал.

Глава 39

Он обхватил её руками, притягивая к себе, и она растаяла в его жаре. Он был горячее человека — почти пылающий, она это уже знала, — но это не было неприятно. Его мускулы были твёрдыми, как гранит, под его гладкой, покрытой шрамами кожей, она чувствовала гудение сдерживаемой силы под своими ладонями. Опасное, смертоносное живое оружие, и всё же он держал её, словно она была чем-то драгоценным.

Она не сопротивлялась, когда он снова поднял её, без усилий унося в своих руках. Рядом с ним она была маленькой. Хрупкой.

И всё же она никогда не чувствовала себя более присвоенной.

Он отнёс её к ложу, и когда уложил, его движения не были грубыми. Они были намеренными. Обладающими. Почтительными.

Меха соскользнули с её плеч первыми, и он расстелил их под ней, словно гнездо. Затем его руки двинулись к чужеродному платью, прилипшему к её коже. Сначала оно сопротивлялось — податливое, странное, почти живое — но он медленно снял его, стягивая с её груди, рёбер, бёдер, его прикосновение было горячим и сводящим с ума.

Платье соскользнуло с её ног, и он отбросил его.

Она была обнажена под ним. Открыта.

И он просто смотрел.

Смотрел на неё, как будто она была самой невозможной вещью, которую он когда-либо видел.

Затем он двинулся вперёд, и его руки — эти шестипалые, мозолистые руки — пронеслись по её телу, скользя по плечам, достигая груди. Он задержался там, дразня медленными, намеренными поглаживаниями, извлекая из неё прерывистые, тихие звуки, когда играл с её сосками, поглаживая, кружа, слегка щипая.

Её живот. Бёдра. Бёдра. Каждое движение было актом присвоением.

Она не могла говорить, и в этом не было нужды. Его намерение было высечено в каждом движении, каждом вдохе.

Он владел ею.

И затем он улыбнулся.

Мрачная, дикая гримаса: знающая, доминирующая, окаймлённая жаром.

Она едва успела перевести дыхание, прежде чем он опустился ниже и прижался лицом между её бёдер.

Первое движение его языка заставило её выгнуться над кроватью.

Горячий. Шёлковый. Искусный.

Он пожирал её медленно, тщательно, и она не могла остановить беспомощных стонов, слетавших с её губ. Его рот был неумолим — пробующий, дразнящий, присваивающий — и он точно знал, что делать. Точно знал, как двигаться.

Давление нарастало быстро. Слишком быстро.

Она вцепилась в меха под собой, всё её тело дрожало, беспомощное под натиском наслаждения.

И когда пришёл разряд...

Он заставил разбиться её на мелкие части.

Бело-горячий жар.

Проникающий до костей.

Её крик эхом отразился от холодных стен, и он зарычал над ней — низкий, первобытный звук мужского удовлетворения.

Она лежала там, беспомощная, задыхаясь, трепеща.

И затем он поднялся над ней.

Он собрал её в свои объятия. Прижал к своей груди.

И вошёл в неё одним медленным, властным толчком.

Её дыхание прервалось. Её разум опустел.

Он не торопился. Он наполнил её полностью, абсолютно, и замер там, неподвижно на мгновение, прижавшись лбом к её лбу.

Шторм снаружи бушевал.

Но в этой комнате были только они.

Он всё ещё был внутри неё, глубоко погребён, пока её кульминация продолжала пульсировать сквозь неё, дрожь волнами прокатывалась по её коже.

А затем он начал двигаться... сначала лишь слегка.

И экстаз обрушился на неё снова.

Потому что он не был похож ни на что, что она знала — не был человеком. Его длина была покрыта этими чужеродными, извивающимися щупальцеобразными отростками: множество их, мягких и податливых, но при этом твёрдых и настойчивых. Они ласкали её изнутри, растягивая её, поглаживая каждую часть её тела, когда-либо знавшую наслаждение, и места, к которым не прикасались прежде.

Вожделение взорвалось в ней. Она не знала ничего, кроме него. Его прикосновения. Его жара. Его плотной, совершенной длины, когда он начал двигаться.

Он владел ею.

Он присвоил её.

И её тело ответило без колебаний, спиралью поднимаясь в другую серию кульминаций: сильнее, быстрее, нарастая с каждым толчком, каждым импульсом ощущения. Наслаждение достигало пика снова и снова, пока она не вскрикнула его имя — Кихин — безмолвно, беспомощно.

Он зарычал, низко и грубо, его руки крепко сжали её талию, удерживая её на месте, неумолимо.

Он брал её снова и снова — без колебаний, без пощады — только чистое доминирование, подавляющее и свирепое.

Она потеряла счёт времени.

Она потеряла себя.

Звук шторма снаружи, холодные стены, её собственные мысли — всё исчезло. Было только его тело. Его жар. Его ритм. Шокирующее наслаждение от этих извивающихся щупалец, сводившее её с ума.

Он двинулся ещё быстрее — нечеловечески быстро — врезаясь в неё с ритмом, который был сокрушительным и точным. Каждый толчок поднимал её выше, в царство за пределами всего, что она когда-либо представляла.

Её тело содрогнулось. Ещё одна кульминация. Затем ещё одна.

Она не могла дышать. Не могла думать. Она была его.

И затем... наконец, он замер.

Долгий, гортанный стон вырвался из его горла. Глубокий. Неприкрытый. Первобытный.

И он присвоил её полностью.

Сильвия вскрикнула, её руки обхватили его, когда её финальная кульминация разбилась, увлекая её в сладкое, совершенное забвение.

Она не знала, где кончается она и начинается он.

Только то, что она никогда, за всю свою жизнь, не была настолько одержима.

Глава 40

Сильвия спала.

Её щека покоилась у него на груди, тёплое дыхание касалось его кожи. Кихин лежал неподвижно, обнимая её, его крылья были небрежно наброшены поверх мехов, словно тени. Спальная каюта была тусклой и тихой, буря снаружи наконец начала стихать, исчерпав свою ярость.

И всё же он не мог в это поверить.

Эта человеческая девушка.

Это хрупкое, прекрасное создание.

Он собирался обучить её. Приручить. Его первая мысль была о том, что он сможет сформировать её характер, сделать послушной, возможно — забавной, в лучшем случае.

Вместо этого она разрушила его.

Наверное, это было неизбежно. Какой самец — какое существо вообще — смогло бы устоять перед её запахом? Он был опьяняющим, сводящим с ума, словно наркотик, впитывающийся в кожу и мысли. Дар, которого он никогда бы не ожидал от вида, который считал смехотворно примитивным.

И она была готова. Даже жаждала. Её тело отзывалось на него, принимало всё, что он давал… и просило большего.

Теперь, когда её тепло было прижато к нему, он понятия не имел, что будет дальше.

Он её хозяин?

Или что-то другое?

Он повторял её имя про себя.

Сильвия.

Всего лишь человек. И всё же она повергла его на колени. На проклятой планете.

Когда он был уязвим, с треснувшей бронёй, без гарантии спасения.

Она даже обеспечила им путь отсюда.

Каким-то образом она смогла включить связь и выйти на Дулаахат — ровокского наёмника, которому он задолжал достаточно, чтобы тот ответил. Кихин доверял ему больше, чем большинству. Ровоки были жестоко честны и безусловно верны, если им заплатили, а Дулаахат знал: Кихин расплатится.

Теперь им оставалось только выжить до прибытия.

Налгар придут снова. Он знал это нутром. И когда они придут — он будет готов. Но прежде он вытащит её в безопасное место.

Сильвия была его.

Его сладостью. Его добычей. Его наградой.

И он снова возьмёт её. Снова и снова. Он заставит её петь для него, стонать, как прежде, ломаться в его руках, полностью принадлежать ему.

Он даст ей дом. Свой дом.

Он построит пространство, которое будет радовать её, наполнит его вещами, от которых она будет улыбаться. Он научит её своему языку — хватит догадок, хватит тишины между ними.

Пока что он достанет переводчик, возможно от торговцев мажаринцев, но в итоге она будет говорить на его языке. Свободно. Чётко.

И он поймёт каждое мягкое слово, шепчущееся в темноте.

Он лежал совершенно недвижимо, медленно, почти почтительно гладя её по волосам. Спокойный. Победивший. Битва снаружи поблекла до пустого шума по сравнению с триумфом обладания ею.

И всё же…

Её запах всё ещё окружал его, пронизывая каждый нерв огнём. Он мог бы снова взять её. Легко. Но она вымотана, и он не станет ломать то, чему желает поклоняться.

Так что он ждал.

Пусть спит.

Он будет её щитом. Её мечом. Её постелью тепла.

Она больше не боялась его. Это его радовало.

Она не сопротивлялась ему. Ещё лучше.

Он покажет ей, что ей больше никогда не придётся тосковать по далёкой Земле. Не когда у неё есть он.

Они лежали так долго, достаточно, чтобы он начал синхронизировать своё дыхание с её. Даже когда она ворочалась, прижимаясь к нему ещё сильнее.

И тогда едва слышно прозвучал сигнал от системы корабля.

Входящий вызов.

Он сначала не пошевелился.

Только слушал.

Да.

Ровокская частота.

Дулаахат прибыл.

Облегчение скользнуло по его лицу.

Они покинут этот проклятый мир.

И когда она будет в безопасности на Ивокке, в его крепости, в его владениях…

Он уничтожит любую угрозу, которая когда-либо посмела прикоснуться к ней.

Дуккаров. Кролл. Налгар. Все они сгорят.

Она пробудила бурю внутри него.

И он станет богом мести ради неё.

Глава 41

Сильвия пошевелилась от лёгкого касания тёплых пальцев по её щеке.

Кихин.

Он стоял на коленях рядом с ней, всё ещё благословенно нагой, и жестом торопливо подозвал её, резкость его движения прорезала туман после последовательного изнеможения, которое всё ещё держало её тело. Она моргнула, сонно, но послушно. Его срочность не нуждалась в переводе.

Им нужно уходить.

Разумеется. Они потерпели крушение на неизвестной зимней планете посреди чёрт знает чего — почему бы ей спорить?

Он двигался с жестокой, безупречной эффективностью, помогая ей одеться. Та же странная инопланетная одежда снова обтянула её кожу, затянутая его ловкими руками. Затем он вновь завернул её в меха — с неожиданной нежностью, будто облачал в броню что-то бесценное.

И затем она наблюдала.

Как он поднялся и активировал свою броню.

Даже повреждённая, она была завораживающим зрелищем.

Она вспыхнула по его телу кусками, тёмные пластины сдвигались и защёлкивались, обнимая его мощную фигуру. Он стоял перед ней, словно бог войны: смертельно опасный, собранный, прекрасный.

Чёрт.

Этот самец был воплощённым убийством.

И он решил направить всю эту поразительную инопланетную ярость только на неё.

Она покачала головой, дыхание перехватило. Он повернулся и снова поднял её на руки, и на этот раз она даже не подумала возражать.

Почему бы?

Её тело всё ещё мерцало остаточными послевзрывными толчками удовольствия, и внутри неё клубилось ленивое, тёплое, совершенно довольное ощущение. Несмотря на резкую смену темпа и тревожную жёсткость в его движениях, она чувствовала себя в безопасности.

Вот это и было проблемой.

Она чувствовала себя слишком в безопасности.

Она должна быть настороже, мыслить критически, оценивать риски, тревожиться о страшных вещах, над которыми у неё нет никакого контроля.

Но она не тревожилась.

Потому что рядом с этим самцом казалось, что ничто во вселенной не сможет до неё дотянуться.

Она пыталась напомнить себе, что он — не её спасение. Что страсть и удовольствие — не то же самое, что доверие.

Что он всё ещё мог причинить ей зло.

В конце концов… он владел ею.

Но — чёрт — ей приходилось признать… ей это нравилось. Нравилась вся эта чёртова изломанная фантазия.

Всё ещё была часть её, тоскующая по Земле: по людям, по привычному миру, по вещам.

По её прежнему «я».

Но теперь появилась другая частица — дикая, сырая, безымянная — о существовании которой она не знала. Та часть, что пряталась годами, пока она сглаживала себя в нечто практичное и удобное.

Кихин разбил её.

И теперь занял пустоту, которую она не замечала.

Они дошли до кабины. Экран ожил, заливая панели странным светом.

Она увидела корабль, снижающийся с небес: угловатый силуэт, весь в острых линиях и тяжёлой броне. Не гладкий, как корабль Кихина. Нет — этот был построен как крепость.

Она поняла сразу: они оставят его разбитый корабль.

А потом…

Она увидела это.

В снегу, подсвеченное кровавым розовым светом странного красного солнца.

— О боже… — выдохнула она.

Это была целая армия. Фигуры в серебристой броне, марширующие в чётком строю. Сто человек, как минимум.

— Охренеть… — прошептала она.

Кихин не дрогнул.

Он шагнул вперёд — тихо, уверенно — и вновь надел шлем. Чёрная лицевая пластина скрыла его странную, устрашающую красоту. Он сказал ей что-то на своём языке — слова незнакомые, мелодичные, но интонация была сталью.

Окончательной.

Затем он начал двигаться по комнате, собирая оружие со стен: пушки, клинки и другие вещи, названий которым она не знала — огромные инструменты войны, созданные для таких, как он.

И потом — неожиданно...

Он вернулся к ней.

Коснулся её лица перчаткой брони — осторожно, нежно, будто против воли. Шепнул что-то низкое, глубокое.

Она не понимала слов. Но понимала смысл.

Он защитит её.

Она кивнула, хотя горло сжалось так, что говорить было невозможно.

И она будет ждать.

Ждать, пока корабль спустится, чтобы увезти их с этой мёртвой планеты.

Куда?

Она не знала.

И ей было всё равно. Потому что теперь её прежний мир был разрушен. Потому что она сама была разрушена.

Глава 42

Холод впивался в открытую кожу, когда Кихин шагнул через пробоину в корпусе, ветер резал, будто ножами, проходя сквозь искорёженные остатки его некогда величественного корабля. Его броня плотно сомкнулась вокруг тела, шлем на месте, системы мигали, работая на половине мощности. Дыхание оставалось ровным.

Он не был уставшим. Любые следы усталости стерлись триумфом от того, что он нашёл её.

И яростью — яростью от одной только мысли, что кто-то посмеет попытаться отнять её у него.

Красноватый снег хрустел под его тяжёлыми шагами. Каждый шаг — намеренный, весомый, наполненный целью. Впереди приближались Налгары — серебристая броня, чёткий порядок, идеальная синхронность. Армия.

Они думали, что смогут взять его? Кто знает зачем. Налгары по своей природе жестоки и кровожадны. Возможно, они хотели забрать награду за его голову. Возможно — убить ради развлечения, ради мести. А может, какой-нибудь высокопоставленный Налгар просто хотел попробовать кровь Хворока.

Его предыдущая оценка их благоразумия — надежда, что они оставят его в покое — оказалась полностью ошибочной.

Эти Налгары были куда глупее, чем он предполагал.

Он — Хворок. Или они забыли?

И они посмели претендовать на то, что принадлежит ему?

Это было немыслимо.

Его зрение обострилось. Кровожадность поднялась. Но на этот раз это было не просто выживание. Не месть. Не кредиты. Не гордость, не честь, не выцветшая память о родине, давно обращённой в пепел.

Это было ради неё.

Сильвии.

Она пробудила в нём то, о существовании чего он и не подозревал. Решимость, превосходящую всё, что он чувствовал за все циклы службы в рядах Хвороков. Больше, чем когда он сражался рядом со своими братьями. Больше, чем когда прорубал себе путь через ряды врагов ради выполнения контракта.

Это было иное.

Это было его.

То, что нужно защищать.

Мысль о её лице — мягком, открытом, дрожащем от доверия — о том, как она тянулась к нему, шептала ему, цеплялась за него… разжигала в груди огонь. Он должен защищать её. Будет. Любой ценой.

Налгары посмели вмешаться. Посмели приблизиться. Посмели бросить вызов.

Его руки сжались в кулаки.

Голос треснул в шлеме, ослабленный повреждением системы связи.

— Похоже, у тебя гости, — хрипло отметил Дулаахат, бесстрастный даже сейчас. Значит, Ровок видел, в каком он положении. — Удержи их, пока я не войду в зону обстрела. Если кто и сможет… то ты, Хворок.

Кихин не стал отвечать любезностями.

— Принято.

Слово прозвучало льдом.

Он шагнул дальше, под красный свет, солнце окрашивало снег в оттенки ржавчины и крови. Ветер выл вокруг него, хлестал его плащ и крылья.

И это было правильно.

Он собирался устроить резню.

Его оружие ожило: пистолет в одной руке, клинок за спиной, импульсные заряды на бёдрах. Тело вибрировало от готовности.

Они не подойдут к ней.

Он зальёт снег кровью Налгаров, прежде чем позволить им приблизиться к его кораблю на десять шагов.

Он пошёл вперёд.

В красный свет.

В шторм.

В войну.

В то, для чего он был создан.

Глава 43

Сильвия прижала ладони к стеклу в кабине, сердце яростно колотилось о рёбра, пока Кихин шагал по залитому кровавым отблеском снегу.

Он выглядел как ожившая тень, его чёрная броня едва мерцала под странным красным солнцем. Один-единственный силуэт перед лавиной серебра.

Враг.

Она не знала, кто они. Да ей было плевать. Они двигались с пугающей слаженностью — слишком быстро, их было слишком много. И они пришли за ним.

Или за ней.

Горло перехватило. Она сглотнула, подавляя панику, поднимающуюся, как рвота.

Он идёт прямо к армии.

Она уже видела, как он сражается — как разрывал на части десяток вооружённых противников, будто они тренировочные манекены. Но со сотней? Или ещё больше?

Он не сможет. Он не выдержит. Они убьют его.

И мысль, от которой её желудок болезненно сжался, была не только о том, что её могут забрать.

Она боялась потерять его.

Этого жестокого, прекрасного существа.

Она не хотела признавать этого вслух. Но теперь это было очевидно.

Кихин стал для неё чем-то большим. Это было безумием — она почти ничего о нём не знала: ни кто он, ни откуда… но она заботилась о нём. О странном, крылатом, инопланетном самце.

Армия двинулась. Рванула вперёд. Серебристые фигуры на белом снегу, выбивая облака инея, безмолвные и стремительные.

Кихин расправил крылья и взмыл вверх.

Она ахнула, когда он взлетел, выхватив оружие — стремительный, смертоносный. Налгар открыли огонь, выстрелы трещали в небе, но он поднялся выше, за пределы их досягаемости, превращаясь в чёрное пятно на кроваво-красном горизонте.

Что он делает? Он пытается атаковать сверху?

И тогда она увидела это.

Часть серебристых фигур резко изменила направление, вырвалась из общего строя.

Направляясь к кораблю.

К ней.

Страх полоснул её острым, ледяным рывком.

Бежать? Спрятаться в его комнате? Запереться и надеяться?

Но прежде чем она успела двинуться, сверху сорвалось нечто чёрное и стремительное.

Кихин.

Он падал, как снаряд, — чёрная крылатая ярость с двумя клинками в руках, двигался так быстро, что расплывался в воздухе.

Он ударился о землю, и одна голова взлетела в сторону. Затем другая.

У неё сорвался с губ хриплый, ужасный звук. Она отшатнулась от стекла, прижимая руку ко рту.

Кровь брызнула на снег алыми дугами.

Он снова взмыл вверх, крылья резанули воздух, прежде чем он снова нырнул вниз.

Смерть. Точность. Ярость.

Он не останавливался. Не колебался.

И она могла только смотреть, как её защитник — её похититель — превращается во что-то ещё более ужасающее и восхитительное, чем она могла представить.

Ангел войны… или демон.

Он уничтожил всех, кто посмел приблизиться к кораблю. Ни один не подошёл ближе чем на десять метров. Он сделал это с такой жестокой яростью, что послал остальным очевидное предупреждение.

Снег был исполосован кровью, усеян фрагментами тел.

И это — его свирепость — заставило остальных замереть.

Орда колебалась, их натиск ослаб.

Кихин воспользовался этим.

Он поднялся выше, набирая высоту, крылья расправились широко, превращая его в тёмное пятно на тускнеющем небе. Налгары снова атаковали — синие вспышки пронизывали воздух, пытаясь достать его, — но он уже был выше их огневой линии.

Оттягивая взгляд врагов. Оттягивая их внимание.

Отвлекающий манёвр?

Осознание пронзило её, как молния.

Он не просто сражается.

Он выигрывает время.

Для корабля — того чужого корабля, который приближался за ними.

Теперь она видела его: он стремительно опускался сквозь облака, прямоугольный, грубый, тяжело бронированный. Совсем не похожий на изящный корабль Кихина.

Надежда вспыхнула в груди, смешиваясь с ужасом.

Держись, Кихин. Ещё немного.

Пожалуйста.

И вдруг корабль-спасатель открыл огонь.

Взрывы взметнулись по полю, столбы огня и обломков взрывались, словно гейзеры. Земля дрожала от силы ударов, небо вспыхивало красными и оранжевыми всполохами.

Серебристая армия рассыпалась, как муравьи.

Кихин резко отклонился в сторону, избегая зоны поражения, отлетая от эпицентра огня, уводя последние залпы за собой.

А затем… он развернулся.

С невозможной скоростью он рванул обратно к кораблю.

К ней.

Её сердце подпрыгнуло, когда он снизился, крылья сложились, и он исчез в клубах дыма, скрываясь из вида.

Он возвращался.

Глава 44

Кихин ворвался в кабину с ошеломляющей стремительностью, от каждого его движения исходила отчаянная, острая срочность. Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он подхватил её на руки, крепко завернул в шкуры. Не было возможности спорить. Не было смысла сопротивляться.

Она понимала.

Он собирался забрать её с этой планеты.

Она вцепилась в него, прижалась лицом к тёплому металлу его брони, пока он нёс её к выходу. Снаружи воздух был ледяным, снег окрашивался розовым от чужого красного солнца, а поле боя было почерневшим и изрытым там, где огонь корабля-спасителя выжигал огромные кратеры в земле.

У люка он замер.

Прижал её ближе.

Потом произнёс что-то своим хрипло-глубоким голосом — низкие слова, неразборчивые под его шлемом, но они действовали на неё, как колыбельная. В них звучало что-то яростное, непоколебимое. Обещание.

Страшное в своей абсолютной уверенности.

И самое успокаивающее, что она когда-либо слышала.

Внезапно он расправил крылья — и прыгнул.

Они взмыли в воздух с ошеломляющей скоростью. Она едва не закричала, дыхание вырвало из лёгких порывом ветра, но его руки были вокруг неё, как стальные обручи. Падение было невозможным.

Был только полёт.

Сердце встревожено подпрыгнуло к горлу, но она всё же рискнула посмотреть вниз.

Мир раскинулся под ними: заснеженные равнины, зубчатые горы вдали, реки — серебряные ленты под угасающим солнцем. Поле боя внизу ещё дымилось, тела лежали в снегу.

Это было странно.

Нереально, как сон.

И красиво — самым пугающим образом.

Как она вообще сюда попала?

С пляжа на Земле… в это. В тёмную сказку, ставшую реальностью.

Кихин поднялся выше, направляя их к кораблю, зависшему в небе. Ветер хлестал её по лицу, трепал волосы, но шкуры защищали от холода. Его тепло удерживало её в безопасности.

Он приземлился тяжёлым ударом на поверхность спасательного судна.

Люк под ними со свистом открылся.

Тёплый воздух вырвался наружу.

Убежище.

Спасение.

И она позволила ему отнести себя вниз, в этот свет.

Глава 45

Внутренние помещения корабля ровокского наемника были утилитарными и тускло освещёнными, наполненными едва ощутимой вибрацией силовых полей и низкочастотных приводов. Кихин быстро шёл по коридорам, всё ещё держа Сильвию на руках, не желая отпускать её ни на мгновение.

Он нашёл Дулаахат в переднем отсеке: торговца-наёмника, стоявшего, скрестив руки, среди своих членов экипажа — массивных созданий в костяках белоснежной брони, увешанных оружием, но достаточно умных, чтобы не тянуться ни к одному из своих клинков.

— У тебя всегда была склонность к театральности, Кихин, — сухо произнёс Дулаахат на уртии — общем языке торговцев. — Но даже для тебя это перебор.

Кихин не ответил на подкол. Он лишь крепче перехватил Сильвию в своих руках.

— Ты привёз то, что я просил, — сказал он.

Дулаахат кивнул один раз, и тяжёлые бусины, вплетённые в его грубую гриву, мягко звякнули.

— Да. Ни одного корабля Кролл в орбите. Они теперь обходят территории Налгаров стороной. Система Анакрис — для них кладбище. Повезло тебе, как ни крути. Упал далеко от крупных поселений. Налгары здесь? Ничто по сравнению с настоящими военачальниками.

Челюсть Кихина напряглась под шлемом.

— Они пришли за мной. Или за ней.

Взгляд Дулаахата скользнул к Сильвии, и на мгновение его бровь удивлённо дёрнулась.

— Она… человек? Я думал, это была просто байка.

Кихин не ответил.

И не нужно было.

Он просто зарычал — низко, глубоко.

— Она моя. Это всё, что тебе нужно знать.

Тон был окончательный. Смертельный.

— Любой, кто попытается причинить ей вред, — сказал Кихин, — или забрать её, узнает, что значит быть добычей Хворока. До самых краёв Вселенной, Дулаахат.

Ровок поднял руки в притворной капитуляции, усмехнувшись краем рта.

— Понял.

Его команда благоразумно промолчала.

— Я распорядился подготовить для неё комнату, — сказал Дулаахат. — Чистая вода. Еда. Одежда. Это платье на ней… выглядит так, будто его ткали из декоративных лоз.

— Я пойду с ней, — холодно бросил Кихин, сверкая визором на наёмника. Обычно он не стерпел бы такую дерзость от Ровока, но Сильвия была здесь, и он не хотел показывать эту свою сторону — больше не хотел.

Слишком много насилия было уже вокруг неё.

Она должна быть защищена от жестокости Вселенной — всегда.

Дулаахат слегка наклонил голову.

— Разумеется.

Кихин сменил стойку.

— У вас есть переводчик?

Дулаахат хмыкнул.

— Ты хочешь поговорить с ней. Как следует.

Кихин не подтвердил и не опроверг.

Просто смотрел.

— Новейшая модель с торгового поста Маджарин, — добавил Ровок. — Дорогая. Я добавлю её к твоему и без того абсурдному счёту.

— Делай.

— Член экипажа принесёт прибор в ваши комнаты в течение часа.

Кихин кивнул.

Остальные Ровоки спешно расступались, когда он повернулся.

Он чувствовал их страх. Видел его в том, как их взгляды скользили к Сильвии, а затем поспешно отводились.

Хорошо.

Пусть боятся.

Страх оставит их в живых.

И теперь, когда его человеческая самка была прижата к его груди, Кихин собирался показать ей, что на самом деле значит принадлежать Хвороку.

Что значит быть его.

Глава 46

Отсек был утилитарным, без украшений, но достаточно просторным. Чистые металлические стены, привинченные крепления, большое ложе с простым покрывалом. Освещение было тёплым, почти удивительно приятным — мягкие золотистые тона, рассеянные по потолку и стенам, что больше напоминало Землю, чем ожидала Сильвия.

Почти знакомо.

Там был умывальник со свежей водой. Пар поднимался от подноса на приставном столике. Еда. Она не узнала её, не совсем, но она была горячей и ароматной. Какое-то мясное рагу в густой, тёмной подливке и белый, крахмалистый субстрат рядом, дымящийся и мягкий. Это выглядело почти как картофельное пюре. Инопланетное картофельное пюре.

Казалось... достаточно съедобным. Будем надеяться, что оно её не отравит.

Кихин внёс её и осторожно поместил в широкое, мягкое кресло.

Он подошёл к еде и принёс поднос.

Затем, к её лёгкому веселью, он взял один из столовых приборов — полированный металлический инструмент, нечто среднее между ложкой и вилкой. Ложковилка. Конечно. У инопланетян тоже были ложковилки.

И, с полной серьёзностью, он опустился на колени перед ней и предложил ей первый кусочек.

Снова это, — подумала она. Кормит её. Он настаивал на этом.

Тепло распустилось в её животе: не от еды, а от самого действия. От нежности, погребённой в его доминировании. От того, как он контролировал этот момент, но заставлял его казаться словно поклонением.

Тем не менее, она подняла руку. Указала на его шлем.

— Сними его, — прошептала она. Её голос был мягким, уговаривающим.

Он слегка наклонил голову и хмыкнул.

Это было... веселье?

Затем, послушно, он снял его.

В то мгновение, когда шлем отщелкнулся, он вдохнул, и она увидела, как его ноздри широко раздулись. Его зрачки расширились. По нему прокатилась дрожь. Его грудь поднялась от резкого вдоха.

Его губы скривились в ухмылке. Знающей. Обладающей. Восхищённой.

Помоги ей Боже.

Эта реакция. Он впитывал её и показывал ей, что её аромат делает с ним.

Он точно знал, что этот маленький спектакль делает с ней.

Затем он покормил её.

Кусочек за кусочком.

Рагу было насыщенным и пикантным, крахмалистый субстрат — бархатистым. Инопланетным, да, но питательным, заземляющим. Она позволила ему контролировать темп — медленный, преднамеренный — но он ждал её сигнала, чтобы двигаться дальше, никогда не давя.

Такой терпеливый. Так сводяще с ума нежен.

Когда она закончила, по комнате раздался тихий звон. Она подняла взгляд.

У двери стоял один из членов экипажа Ровок, сгорбленный и неловкий. Он ничего не сказал, только протянул предмет в ожидающую руку Кихина.

Затем он исчез.

Дверь задвинулась.

Кихин повернулся и подошёл, демонстрируя, что доставил экипаж.

Гладкий серебряный объект лежал на его ладони. Круглый, размером с крупный камень, отполированный до зеркального блеска. Он слабо пульсировал, почти органически.

Сильвия уставилась на него, озадаченная.

Он протянул его ей.

— Что это? — спросила она вслух, английские слова мягко слетали с её языка.

К её шоку, сфера пульсировала и отозвалась эхом её голоса, но теперь она накладывала на него нечто иное, другой язык, звуки странные и резкие, проецируемые на Кихина.

Перевод её слов в реальном времени.

Вот это да, чёрт возьми.

Он ухмыльнулся, глаза вспыхнули удовлетворением.

Затем он заговорил. Транслятор сместился и ответил на безупречном английском.

— Теперь я могу понять тебя, — сказал он, тоном, жутко соответствующим его глубокому, командующему голосу.

— О, Боже мой, — прошептала она.

— Не Бог, — ответил он без иронии. — Но некоторые боятся меня как такового. И я буду хранить тебя в безопасности. Я клянусь.

Её сердце пропустило удар.

— Тебя зовут... Кихин, — произнесла она с благоговением. — Кто ты, собственно?

— Я Хворок. Вероятно, последний из моего вида. Остальные мои соплеменники были уничтожены — по их собственной вине.

Она дала этим словам осесть. Вес его слов. Как одиноко это должно быть.

— Почему ты купил меня?

Он пожал плечами, не извиняясь.

— Прихоть. Я подумал, ты прекрасна. Я хотел обладать тобой.

— О. — Это укололо. Простота. Эгоизм этого поступка. — И ты собираешься держать меня... как своё существо, для своего развлечения.

Он встретил её взгляд твёрдо.

— Так было начало. Но это изменилось. Теперь я вижу, кто ты. Ты драгоценна. Я никогда не позволю тебе нуждаться в чём-либо. Ты будешь в безопасности. Получишь наслаждение. Будешь любима. Ты будешь моей королевой.

— А что, если всё, что я хочу, — это вернуться домой? — спросила она, её голос слегка надломился.

Впервые его выражение изменилось.

Удручённое.

И, о боги, это сжало её сердце.

— Этого ты получить не можешь, — тихо сказал он. — Но я могу дать тебе контакт. С другими людьми. Даже визиты, если пожелаешь. Я буду сопровождать тебя. Охранять тебя. Я использую голографическую маскировку. По звёздам разбросаны люди — похищены, как и ты. Я могу найти других. Ты не будешь одинока.

Её мир накренился.

Другие?

Её разум закружился. И всё же... она поверила ему.

Она также знала, глубоко внутри, что возврата нет. Не по-настоящему. Пляж. Её работа. Монотонность её старой жизни. Она не была прежней.

Она никогда не будет прежней. Она никогда не сможет вернуться к тому, кем была.

Но она могла сохранить эти связи, эти нити со своим прошлым... если он позволит.

— Тогда пообещай мне, — сказала она. — Что я снова увижу свой народ. И что я не буду запертым питомцем. Мне нужна цель. Что-то реальное. Я не буду существовать только для того, чтобы ублажать тебя.

Он наклонился вперёд, его голос был тихим.

— А что, если я желаю существовать только для того, чтобы ублажать и защищать тебя?

Она открыла рот, чтобы ответить, но ничего не вышло. Ответило только её тело, жаром, расцветшим глубоко внутри, предавая её.

Она встряхнула головой в досаде.

Снова эта мысль закружилась в ней: о том, чтобы быть его.

И снова, она не ненавидела этого.

Он легонько указал на ошейник, всё ещё обвивающий её горло.

— Мне снять его?

Её пальцы поднялись, прослеживая прохладную, украшенную драгоценными камнями поверхность.

Бесценный. Чужой. Символ его присвоения.

— Нет, — прошептала она, встречая его взгляд. — Оставь. Теперь это моё.

Глава 47

«Оставь. Теперь это моё».

Переведённые слова эхом отдавались в сознании Кихина, острее любого клинка, которым он когда-либо владел. Она коснулась ошейника с каким-то почтением, с чувством собственности, и что-то в нём раскололось.

Он владел ею... или она владела им?

Эта мысль ударила сильно, сокрушая его.

Его возбуждение пришло быстро, как всегда в её присутствии, усиленное полным потоком её аромата, густого в воздухе, нефильтрованного, сладкого.

Конечно, ему потребуется ремонт его брони. Но, возможно... возможно, он навсегда модулирует респиратор, чтобы пропускать её запах. Жить в нём. Дышать им, как кислородом.

Теперь это была часть его самого.

Она была частью его.

И он сделает всё, что она потребует, чтобы она была счастлива...

Кроме как вернуть её.

Но она и сама этого не хотела. Она сказала это. Она присвоила ошейник.

Его.

Её великолепная шея была обвита символом его притязания. Её голос, её аромат, её взгляд... всё сладкое. Невинное. Смелое. Слишком сладкое для такого существа, как он, чтобы владеть им.

И всё же, она была его.

Он подумал об Анакрисе. О том, как она доверилась ему там. Прильнула к нему. Поверила в него.

И он осознал...

Она дала ему цель.

Жизнь наёмного убийцы была пустой. Циклами он дрейфовал, охотился, убивал, просто... существовал.

Но теперь он горел направлением. Намерением.

Ею.

Это осознание захватило его. Поглотило все связные мысли. Похоть, благоговение и нечто более глубокое — что-то почти священное — поднялось и разрушило его контроль.

Его броня развернулась по его команде, сегмент за сегментом, даже раскладываясь от его крыльев, и он опустился на колени.

— Пожалуйста, — сказал он хрипло, транслятор уловил слово, вторя ей. — Ты нужна мне прямо сейчас.

Она встала.

Подошла к нему, медленная и грациозная.

Одетая только в это проклятое платье — его выбор. Она была изысканной. Неприкосновенной.

Но она была его.

И он собирался разрушить её снова.

Он протянул руку и разорвал платье с неё, словно оно было ничем.

Её вдох был резким, глаза широкими. И он увидел это там: желание. Жар. Голод.

Это существо хотело его.

Это разбило его окончательно.

Он жестом приказал ей встать. И пока она стояла, он наклонился и поцеловал её там: в её мягких складках, источнике её сладости.

Он вдохнул.

Позволил её аромату уничтожить его ещё раз.

Затем он лизнул. Дразнил. Прошёлся языком по её самой чувствительной точке, именно так, как знал, ей нравится. Её пальцы вцепились в его волосы, и он обхватил её тонкую талию, поглаживая вверх и вниз по её изгибам, почтительно и жадно.

Он пробовал её.

Снова.

И снова.

У неё наступила кульминация. Она тряслась. Стонала.

К его глубокому удовлетворению.

Но он не закончил.

Он даст ей больше.

Пока её ноги не задрожали. Пока её голос не надломился. Пока её наслаждение не пропитало его рот и его руки.

И как только она снова достигла края, он поднялся, без усилий поднимая её. Она была такой лёгкой. Такой совершенной.

Он скользнул внутрь неё с медленной, мучительной точностью.

Его крылья — теперь обнажённые, без брони — обвили её, заключая их в тень и тепло.

И они двинулись.

Вместе.

Он присвоил её.

Полностью.

И знал, что никогда не будет прежним.

Но ему было всё равно.

Так было предназначено.

Она была его.

Его человек.

Его Сильвия.

Эпилог

Она стояла на балконе, купаясь в золотом свете, глядя на лес, который никогда не мог бы существовать на Земле.

Инопланетные деревья тянулись к двум лунам над головой, их листья — светящиеся, зелёно-синие — мерцали, даже в тени. Птицы порхали в кроне — существа с крыльями, гребнями и странными, изящно изогнутыми хвостами — их пение было похоже на привычное щебетание, и всё же совершенно иное. Воздух пах густо и живо, полон чуждой пыльцы и чего-то сладкого под ней.

Это было красиво. Уединённо. Совершенно нетронуто.

Никаких городов. Никаких людей. Никакого шума.

Лишь крепость позади — крепость Кихина. Теперь и её тоже.

Грубая структура из какого-то инопланетного материала, похожего на бетон, усыпанная жилами минералов, которые ловили свет, как звёзды. Холодная и непреклонная прежде, но с её прибытием она изменилась. Немного. Едва заметные детали: ткани, привезённые со всего космоса. Тёплый свет. Даже вещи с Земли, выторгованные на рынках и у торговцев. Проигрыватель. Войлочные пледы. Настоящий кофе.

Кихин приносил что-то каждый раз, когда возвращался — а он всегда возвращался.

Иногда она оставалась здесь одна, окружённая технологиями, в которых ничего не понимала, защищённая системами, которые, вероятно, могли бы обратить в пепел целую армию. Сначала это одиночество было невыносимым.

Но больше — нет.

Не тогда, когда она знала: он вернётся с подарками. С сюрпризами. С его теплом, его руками и низким, хриплым голосом, который теперь принадлежал только ей.

Со временем она узнала о нём много… через переводчик, его всё более уверенный английский, а теперь — и через её растущее владение его языком.

Когда-то он служил империи. Был одним из элиты Хвороков, клинком во тьме, инструментом возмездия. А когда Хворoки обратились друг против друга, когда их наследие было уничтожено собственными руками, Кихин остался без цели — лишь с инстинктом выжить.

Убийца без предназначения.

Пока не нашёл её.

Мысль об этом пронзила её снова — острая, интимная, почти болезненная.

Теперь она была его целью.

И если кто-то попробует отнять её…

Она подумала о Земле. О семье. О братьях. О родителях: стареющих, хрупких. Всё ещё живых, надеюсь. Всё ещё ждущих. Всё ещё гадающих, что случилось.

Она исчезла с пляжа. Без следа. Машина осталась на парковке. Наверное, есть какое-то дело. Фото, приколотое к доске, под пометкой: Пропала без вести.

Боже. От этой мысли сжималось сердце. Как она могла оставить свою семью и друзей в боли незнания?

Но Кихин обещал. Они вернутся. Скоро. Как только корабль будет готов. Как только его маскировка будет идеальной.

Она долго обдумывала это. Планировала. Ложь.

История о похищении. О побеге. О загадочном мужчине, который помог ей. Она обучит Кихина всему: имени, акценту, предыстории.

Они справятся. Как-то.

А потом она скажет «прощай». Снова. Но правильно.

И вернётся сюда.

К нему.

План? Хлипкий, да. Но какой у неё был выбор? Она не могла вернуться к своей старой жизни. Она уже не та женщина. Эта жизнь ей не подходит — не после всего.

Не после него.

Того, кто никогда не отпустит её.

Позади неё воздух дрогнул… и тёплые руки обхватили её. Большие. Нечеловеческие. Знакомые.

Кихин.

Она не вздрогнула. Не напряглась.

Просто откинулась назад, на него.

— Что-то не так? — мягко спросил он, переводчик слабым светом мерцал в его ладони.

— Просто думаю, — сказала она чуть скованно, но на хворoкском.

Он тихо рассмеялся. Тот низкий, довольный звук, который она так хорошо узнала. Каждый раз, когда она говорила на его языке, он выглядел до смешного счастливым.

— Если тебя что-то тревожит…

— Я знаю. Ты передвинешь звёзды, чтобы это исправить. — Она слегка улыбнулась. — Я просто думала о Земле. О том, что я скажу. Это… будет сложно.

— Ты могла бы сказать им правду.

— Правда бы их сломала, — тихо ответила она. — Они бы не поверили. А если бы поверили… это преследовало бы их всю жизнь. Так — лучше будет.

— Ты лжёшь из сострадания, — задумчиво сказал он, пытаясь понять.

— Иногда это необходимо.

— Ты солгала бы мне? — его голос был мягким, но под ним звучала сталь.

Она чуть повернула голову.

— Нет. Это невозможно.

— Хорошо. — Он поцеловал её в шею, медленно, горячо, и у неё перехватило дыхание. — Тебе никогда не нужно лгать мне.

— Я знаю. — И странным образом, это было правдой. Он был единственным, с кем она могла быть полностью, абсолютно честной. Единственным, кто видел её — всю — и хотел ещё больше.

— Есть один мaджарин, — сказал он почти смущённо. — Он связан с человеческой женщиной. Я вышел с ним на связь. Если хочешь… я могу устроить встречу.

Её сердце вздрогнуло.

— Другой… человек?

— Да. Я подумал… это могло бы порадовать тебя.

— Да, — выдохнула она. — Спасибо.

Он выглядел так, будто готов сиять от удовольствия, и её снова поразило, как много радости приносит ему её счастье. Жгучей радости. Жадной радости.

Его крылья — обнажённые сейчас, всегда обнажённые в этом убежище — сомкнулись вокруг неё. Тёплые, кожистые, надёжные.

Она почувствовала, как его возбуждение прижимается к её спине. Твёрдое. Горячее.

Но он не торопил.

Никогда.

И она была ему благодарна. Благодарна ему за то напряжение, которое он позволял накапливать, за власть, которую она ощущала, заставляя его ждать.

Она была возбуждена, да. Сердце трепетало. Тело покалывало. Но она была довольна этим ожиданием.

Потому что этот момент — эта тишина — значили что-то.

Они стояли так долго. Прижавшись друг к другу. В окружении инопланетного птичьего пения и ветра, шелестящего в светящихся листьях.

И впервые с тех пор, как её вырвали из её мира, она почувствовала…

Что это место — её.

Их.

Принадлежность.

Вместе навсегда.

Об авторе

Каллия Силвер пишет любовные истории об инопланетянах, потому что ей нравится исследовать, что происходит, когда сталкиваются два совершенно разных мира. Её увлекают силовая динамика, эмоциональное напряжение и идея любви в самых неожиданных местах. Когда она не пишет, скорее всего она катается на велосипеде, смотрит криминальные драмы или обдумывает свой следующий сюжет.

Оглавление

Тропы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Эпилог

Об авторе