Библиотека :)

Клан [litres][El clan] (пер. Ольга Михайловна Кулагина) 2241K - Кармен Мола (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Кармен Мола Клан

Carmen Mola

EL CLAN

El Clan © 2024, Carmen Mola

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025

Часть первая

Зря я убивал.

Люди не должны быть такими, как я.

Кампатимар Шанкария

серийный убийца-садист (более 70 жертв за 1977 и 1978 годы)

Индия

Либерия, 2003

Процессию из десяти-двенадцати человек возглавляли двое парней. На одном был красный парик с золотыми прядями и подвенечное платье, когда-то белое, но уже давно утратившее свой первоначальный вид и теперь грязное и покрытое пятнами крови, словно мазками краски; на втором – китель будто бы с генеральского плеча, но, скорее всего, маскарадный, весь в орденах и позументах. Самым примечательным в костюме этого парня было ожерелье из нанизанных на простой шнурок человеческих ушей. С одного из них – видимо, последнего трофея – капала на лацканы кровь.

Остальная компания подстраивалась под их шаг и темп и, кривляясь, изображала марширующих солдат. Но солдатами они не были, хотя и несли пулеметы размером больше себя самих – это были дети не старше четырнадцати лет. Они орали, горланили песни, и временами кто-нибудь из них стрелял, посмеиваясь, в воздух, а уж если выдавал пулеметную очередь, то смех переходил в гогот. Они играли, играли в войну, в которой сегодня убили они, а завтра, возможно, убьют их. Оба варианта их не тревожили. Когда смерть безразлична, дозволено все.

Водитель джипа, успевший по счастливой случайности заметить шествие издалека, остановил машину в самом широком месте грунтовой дороги. Он рассчитывал, что процессия его минует, не проявив к нему интереса, но на всякий случай держал под рукой, предварительно сняв с предохранителя, израильский пистолет-пулемет «Узи», с которым никогда не расставался. Здесь все уважали Сипеени, «испанца» на языке йоруба, прозванного так много лет назад, когда он только приехал в Африку. Однако невозможно было не бояться этих детишек, опьяненных кровью, а может, и одурманенных домашним спиртным и наркотиками, полученными от тех, кто превратил их в солдат. Любому из них могло прийти в голову, что к ожерелью главаря неплохо подошли бы белые уши.

С того места, где он остановился, Сипеени не мог видеть деревню, состоявшую, как он предполагал, не более чем из двух десятков хижин, скрытых сейчас от него холмом. Видел он только столбы дыма, поднимавшиеся ровно вверх. Он насчитал их шесть. Слабый ветер не мог разогнать дым, зато доносил запах огня, вернее, бензина, при помощи которого его разожгли, а также другой, легко узнаваемый запах – горелого мяса.

Когда мальчишки ушли, наступила удивительная тишина: природа, горы округа Нимба, запущенная плантация какао затаились, словно боясь возвращения банды безумных подростков. Но вдруг тишину разорвал крик, пронзительный женский вопль, донесшийся из деревни. Звучавшую в нем боль услышал и Сипеени. Жестокость этой войны, уже второй гражданской войны в Либерии, не способно было охватить воображение даже такого человека, как он, прожившего здесь много лет. Испанец знал, что война подходит к концу, но в своих последних корчах она была еще страшнее, чем в начале.

Он положил «Узи» на сиденье рядом с собой и поехал дальше. Выбоины на красной грунтовой дороге заставляли машину слегка подпрыгивать, несмотря на установленные в ней хорошие амортизаторы. Проехав по дуге, испанец увидел именно то, что предполагал: горящие хижины, пожираемые огнем, и похожие на обезумевшие факелы соломенные крыши. Эти хижины ничем не отличались от других, характерных для всего региона: низкорослые, с вылепленными из глины стенами. Рядом горами валялись трупы, десятки тел мужчин и женщин, отсеченные конечности, искаженные лица, склеивающиеся воедино по мере того, как огонь сжигал кожу и жир, превращая всю эту массу в амальгаму из плоти, в которой лишь с трудом можно было различить чью-то руку, глаза, зубы. Увиденная картина не потрясла испанца, он привык жить в этом кошмаре. Уничтожать деревни таким способом здесь было нормой. Не избежала страшной участи и эта, захваченная армией Роберта Гайнора по прозвищу «генерал Белый Глаз».

Как только Сипеени вышел из машины, снова раздался крик. Теперь он мог видеть эту женщину возле развалин сгоревшего дома – молодую, не старше двадцати лет, худую и в другое время, каких-нибудь несколько часов назад, возможно, даже симпатичную. Мальчик в желтых солнечных очках, с раскрашенной пурпурными блестками физиономией пригвоздил ее руку ножом к какой-то деревяшке. Испанец не мог определить, кричала ли она от боли, пытаясь освободиться, потому что при каждом рывке все сильней травмировала руку, или от того, на что смотрела.

Перед ней стоял солдат в черных плавках и красных сапогах. Глядя на его жилистое, испещренное шрамами тело, ему можно было дать лет восемнадцать. В то же время выглядел он немного инфантильным, как из-за висевших за спиной маленьких крыльев бабочки, больше подходивших какой-нибудь малолетней имениннице, так и из-за того, как держал за лодыжку младенца (наверное, ребенка этой женщины) и с гоготом раскручивал его, словно полоскавшееся по ветру полотенце, угрожая размозжить ему голову о стену.

Сипеени предпочел не приближаться; солдат с крылышками был довольно светлокожим, возможно мулатом, и его гладкие длинные волосы взметнулись вверх, когда он волчком завертелся на месте. Младенец в его руке летал по кругу, и женщина рванулась со звериным криком, пытаясь освободиться от ножа, но тщетно. Солдат отпустил ребенка: отброшенный центробежной силой, он, хрустнув костями, разбился о стену и, уже мертвый, шлепнулся в грязь.

Женщина не успела издать больше ни единого крика, потому что мальчик в солнечных очках выдернул из деревяшки нож и, вспрыгнув своей жертве на спину, перерезал ей горло. Когда она, истекая кровью, упала, Сипеени увидел застывший в ее открытых глазах ужас: последним видением, которое она унесла из этой жизни, было пятно крови и мозга ее ребенка на стене.

Можно ли было ждать во время такой войны хоть какого-то сострадания? Она давно уже затмила все мыслимые кошмары, но испанец привык существовать среди этих дьяволов. Мулат с крыльями бабочки поднял труп ребенка, и, точным ударом разрубив ему спину, вырвал сердце (вся процедура заняла у него не больше минуты – наверное, сказывался опыт) и вонзил в него зубы, пачкая подбородок. Мальчик в солнечных очках попытался проделать то же самое с матерью ребенка, но, не обладая мастерством своего компаньона, вытащил не сердце, а лишь какие-то бесформенные потроха, забрызгав все вокруг.

Словно желая обсудить комичную неуклюжесть мальчишки, солдат и Сипеени посмотрели друг на друга. Солдат улыбнулся и протянул руку, приглашая испанца на угощение. Сипеени знал, что такого рода каннибализм местные считали способом обретения власти и неуязвимости. Он не раз видел солдат, пожиравших сердца, мозг и половые органы побежденных врагов – но только взрослых, не младенцев. Хотя любая человечность здесь считалась неуместной, поскольку воспринималась как проявление трусости, на этот раз ему стало противно. Он опустил глаза и пошел по направлению ко второй уцелевшей хижине, над которой развевались два флага: либерийский, такой же, как у Соединенных Штатов, но только с одной звездой, и другой, черный, любимый флаг генерала Гайнора, наверное, воображавшего себя пиратом без корабля.

Хижину никто не охранял, потому что никого из врагов не осталось в живых. Генерал изучал пришпиленную к стене карту. Это был крепкий чернокожий человек лет сорока с выбритой головой, голый по пояс, одетый только в военные камуфляжные штаны. Его грудь пересекал шрам. Один глаз закрывало бельмо, из-за которого он и получил это прозвище – Белый Глаз.

– Я тебя ждал, Сипеени.

– По этой стране не так-то просто передвигаться. Что тебе нужно?

– У нас заканчиваются боеприпасы, и мне нужно больше оружия. – Генерал указал на карту, полную значков и разноцветных пометок. – Я должен выйти к границе…

– Забудь границу, забудь боеприпасы и оружие: если что и закончилось, так это война. Американцы и ООН намерены вмешаться в дела Монровии.

– Сипеени, ты должен добыть мне оружие. С ним я смогу перейти границу, прежде чем это случится.

– Оружие больше не приносит денег. А без выгоды ради чего мне рисковать?

Генерал Белый Глаз хотел возразить, но понимал, что испанец прав и что самому ему оставалось лишь уповать на будущее.

– Что бывает после войны?

– Расплата.

Произнося это слово, Сипеени не удержался и вложил в него некоторый сарказм. Однако сразу попытался исправиться, потому что много лет сотрудничал с генералом. Он и сам удивился, обнаружив в душе нечто вроде привязанности.

– Забудь, Белый Глаз, забудь эту войну и спаси то, что у тебя есть. Бросай фронт, возвращайся в свою деревню и восстанови прежнюю жизнь.

– А ты что будешь делать после войны?

Белая мембрана на правом глазу придавала теперь Гайнору не зловещий, а ущербный вид.

– Что будет с Кланом?

Сипеени понимал, что Гайнор молит его о помощи, но помогать не собирался. Пришло время перевернуть страницу, бросить всех этих уже не нужных ему людей. Он улыбался и молчал. Не станет он рассказывать, во что превратился Клан за эти годы, мутировав в предприятие такого размера, что теперь ему уже ничто не угрожало. Белый Глаз не мог даже предположить, какое будущее ожидает Клан, как не мог предположить, кем на самом деле был его собеседник, у которого он столько лет покупал оружие. От прежнего испанца, погрязшего в неприятностях и почти изобличенного полицией своей страны, ничего не осталось. Но, преодолев все подводные рифы, он стал еще сильнее. Ничего этого генерал не знал. Что такое Клан и кто такой Сипеени? Испанец не собирался отвечать на его вопросы.

Не желая ссориться, Гайнор вышел из хижины, чтобы посмотреть на горящие руины – возможно, последнюю разрушенную им деревню.

– Я не могу бросить своих людей.

– Людей? Я вижу только мальчишек, мальчишек-убийц.

– Это солдаты.

Испанец не стал возражать генералу: он видел, как малолеток в уничтоженных деревнях заставляли убивать отцов, насиловать матерей, чтобы навсегда лишить их спокойного сна и желания оставаться наедине с совестью, чтобы вынудить искать поддержку у тех, кто стер с лица земли их деревню, потому что никого другого у них не осталось. Видел, как им вскрывали раны на черепах и посыпали кокаином, чтобы они в наркотическом экстазе сами просили выдать им оружие. Сами рвались уничтожить все вокруг. Белый Глаз называл их солдатами, но это были звери. Они превратились в животных.

Глядя сейчас на стоявшего среди дыма и запаха трупов Гайнора, Сипеени больше не изумлялся генеральской жестокости, этот фасад уже не мог его обмануть, он видел перед собой только жалкого человечка, напуганного тем, что ему готовит судьба. Гайнор боялся, как все либерийские генералы этой войны. Как генерал Голая Задница, как любой из тех двух, что называли себя Бен Ладен, как генерал Принц и генерал Вашингтон. Что ожидало этих мастеров наводить ужас? Любой здравомыслящий человек сказал бы, что сам Сипеени был ничем не лучше. Он поставлял этим людям оружие, он разбогател на уничтожении Либерии, но испанец знал, что выносить ему такой приговор означало просто упражняться в лицемерии. Если бы он не снабжал их винтовками, они убивали бы друг друга ножами, камнями, голыми руками.

Солдат с крылышками за спиной смотрел на испанца. Его рот и грудь были перепачканы кровью ребенка, он улыбался и шутливо целился в Сипеени из пальца.

– Кто это?

– Хороший солдат, его зовут Фунфун.

Сипеени знал, что на йоруба это значит «белый». Белый Глаз считал его одним из лучших своих людей, поскольку не существовало такой границы, которую не готов был переступить этот мулат.

– Он со мной с девяностого года. Ему было лет пять, когда мы увезли его из родной деревни Бополу.

Испанец не сомневался, что сумел не подать виду, но название его ошеломило. Теперь он понял, почему ему было так неприятно смотреть, когда солдат ел сердце ребенка. Почти тринадцать лет прошло с того дня, как Белый Глаз стал основным заказчиком испанца. В тот момент главной целью Гайнора была находившаяся в руках генерала Вашингтона деревня Бополу. Сипеени передал ему необходимое оружие. Испанца не беспокоило, что в той деревне жила его любовница с их общим сыном, маленьким мулатом, которого они назвали Марвин. Генерал Белый Глаз не ошибся: тогда мальчику было пять лет. Сипеени думал, что в деревне никто не выжил, но теперь понял, что заблуждался: во взгляде этого солдата он увидел такой же хищный блеск, как и в своем собственном. Парень унаследовал глаза испанца, дикарскую сторону его натуры, страстную одержимость и безумие. Этот зверь был его сыном.

Глава 1

В холодной квартире жилого комплекса «Тирренское море» еды больше не было, на кухне стояли пустые консервные банки. Сарате повалился на диван, окруженный самой дешевой мебелью из «ИКЕА» и летающей в солнечном свете пыльной взвесью. Неплохо бы сходить в магазин, но во всей округе, кипевшей жизнью летом и совершенно безлюдной в остальное время, все было закрыто. Он мог бы поехать в город, но так далеко выбираться не хотелось. Его преследовало чувство, что давно искомая разгадка вот-вот будет найдена, и это действовало на нервы, буквально не давало дышать. В квартире осталось полбутылки дрянного виски, купленного накануне на заправке, – вторую половину он выпил перед сном, не найдя другого способа выкинуть из головы сцену в Лас-Суэртес-Вьехас. Едва он закрывал глаза, как мозг, словно испорченный кинопроектор, воспроизводил одну и ту же картину: умиравшего у него на руках судью Бельтрана. «Кто убил моего отца? Кто стоял за делом “Мирамар”?» – кричал Сарате. «Клан», – выдыхал судья с последним хрипом. «Что за Клан?»

Этот вопрос продолжал висеть в воздухе до сих пор.

Покинув дом в Лас-Суэртес-Вьехас, Сарате отправился на поиски Эдуардо Вальеса – того самого пенсионера, служившего когда-то в полиции Вальекаса, с которым встречалась Рейес. Вальес повторил ему то же, что рассказывала она: отец Анхеля, Эухенио Сарате, был «кротом» в бригаде Гальвеса, Рентеро, Асенсио и Сантоса. Хотя Вальесу не разрешили продолжать следствие, он был уверен, что отец Анхеля нашел доказательства коррупции в группе и убили его собственные коллеги. Однако дело «Мирамар» передали в управление внутренних дел и в итоге закрыли. Все версии смерти отца, услышанные Анхелем к тому моменту (облава на грабителей, перестрелка с наркоторговцами), были ложными. От Вальеса он узнал имя закрывшего дело сотрудника: Антонио Висиосо. Добраться до этого человека оказалось непросто. Пришлось даже прибегнуть к помощи Косты, старинного сослуживца Анхеля по комиссариату Карабанчеля. Сарате не хотел, чтобы кто-то в ОКА знал о его шагах, поскольку никто бы их не одобрил, особенно Элена. Что уж говорить о Рентеро! Сарате был уверен, что комиссар способен выдумать любую ложь (даже обвинить в убийстве судьи Бельтрана), чтобы связать его по рукам и ногам. Главное – избежать огласки.

Висиосо принял его в своем скромном жилище на проспекте Команданте Фортеа весьма радушно, предложил гостю кофе и рассказал все подробности дела. Никаких утаек и секретов, завесы открывались одна за другой, поскольку Висиосо и сам хотел разобраться в прошлом: «Иногда знаешь, что произошло, но не можешь доказать». Так было и с делом «Мирамар» – ему не хватило улик, а те немногие свидетели, которых удалось разговорить, куда-то испарились. В результате дело пришлось закрывать.

– Кое-кто из тех, кто в девяносто первом году входил в бригаду Вальекаса, теперь в больших чинах. Гальвес, Рентеро…

– Если ты боишься, то можешь быть спокоен: о том, что я здесь был, никто не узнает.

– У меня последняя стадия рака толстой кишки. Полиции я не боюсь. Уж точно не ее.

– Почему убили моего отца?

Висиосо молчал и пытался что-то отыскать в памяти, словно рылся в темном шкафу на ощупь. Наконец на его лице появилась легкая улыбка, и он произнес имя: Роберт Гайнор.

– Кто это?

– После того как судья Бельтран внедрил твоего отца в Вальекас, ему удалось узнать только то, что бригада была причастна к незаконной торговле оружием. Думаю, его поставляли с какого-то из северных заводов и через Мадрид переправляли в Африку. В Либерию. В те годы там вовсю бушевала гражданская война, и Роберт Гайнор был одним из генералов герильи. Его имя встретилось мне гораздо позже, когда в войну вмешалась ООН и выяснилось, что солдат Гайнора вооружали винтовками испанского производства. Я попытался его найти, но в Либерии тогда творился полный хаос. Позднее я решил, что он погиб, и только несколько лет назад, незадолго до моего выхода на пенсию, его имя вдруг мелькнуло в наших базах данных: он приехал сюда, в Испанию. Мне даже удалось его навестить, но от общения он отказался.

– Где он живет?

Ответ Висиосо привел Сарате в Альмерию, а точнее – в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, в эту самую квартиру жилого комплекса «Тирренское море».

Когда Висиосо отыскал Гайнора, тот начал работать в местных теплицах. Туда и отправился Анхель. Хотя имя Гайнора никому ничего не говорило, но такую примету, как бельмо на глазу, забыть обычно трудно. Нашлись рабочие, подсказавшие Сарате, на какую из плантаций устроился бывший генерал.

Сарате подошел к нему в конце смены, когда тот свернул и закурил папиросу, пока остальные расходились по домам, даже не взглянув в его сторону: возможно, они что-то слышали о прошлом этого африканца и избегали его, как заразного больного. Сарате читал о войне в Либерии. Имя генерала Роберта Гайнора по прозвищу Белый Глаз постоянно всплывало в связи с самыми дикими зверствами и самыми страшными событиями: массовой резней, каннибализмом, превращением детей в убийц при помощи пыток. Сарате представился полицейским, решил не искать симпатий генерала и сразу сообщил, что знает, кто он такой, чем занимался, что совершил, и пообещал ему неизбежную депортацию в случае отказа от сотрудничества.

– Я уже не тот человек, – устало, с протяжным либерийским акцентом сказал Гайнор.

Он выдохнул облако дыма, и его рассеянный взгляд заскользил по окружающим теплицы пустырям. Казалось, что этому человеку в его шестьдесят с лишним лет почти нечего было терять.

– Думаешь, я не сумею отравить тебе остаток жизни?

– А что, разве бывает хуже?

– Подумай о том, что бывает лучше: я мог бы помочь тебе с документами, с более подходящей для твоего возраста работой…

– И с какой стати ты стал бы для меня так расшибаться?

– С такой, что ты расскажешь мне, кто отправлял оружие в Либерию. Ты слышал когда-нибудь о Клане?

Гайнор резко встал и пошел, подволакивая правую ногу. Сарате догнал его, думая о том, что мог бы без труда уложить его на землю парой оплеух. От свирепого зверя войны ничего не осталось. Кто-то из припозднившихся рабочих задержался, чтобы на них посмотреть.

– Откуда я знаю, что тебе можно верить?

– Не знаешь, – согласился Сарате, – но у тебя нет выбора. Хочешь, чтобы я поговорил с твоим начальством? Рассказал, чем ты занимался в Либерии?

Гайнор не спешил с ответом. Он огляделся вокруг мутным, как у ведьмы, глазом, словно опасаясь, что его услышат.

– Это был бизнес, мне нужно было оружие… Ты когда-нибудь жил во время войны? Что ты можешь о ней знать? Смотришь на меня как на монстра, но продержаться в такой войне, как в Либерии, жалость не поможет. Речь шла не о выгоде, а только о выживании. Разве это грех? Делать все что угодно, лишь бы не умереть? Этим я и занимался, да! С оружием Клана, но не будь у меня оружия, я делал бы точно то же голыми руками.

– С кем ты контактировал здесь, в Испании? С Рентеро, с Гальвесом?.. – Сарате обронил эти имена, но Гайнор не отреагировал. – Ты знал, что они работают в полиции?

– Человек, с которым я контактировал? В полиции? Ты ошибаешься! Когда-то, в самом начале, у него были проблемы с каким-то полицейским в Мадриде. Он чуть все не запорол, но сумел уладить дело. Ну, ты меня понимаешь!

Сарате пришлось подавить ярость, когда Гайнор поглядел на него, осклабившись во все тридцать два зуба. Воспоминания о чудовищных выходках, в которых он принимал участие, до сих пор забавляли его, как ребенка, готового перебирать в голове свои прошлые шалости. Одной из таких выходок было убийство Сарате-старшего. Однако Анхель умел держать себя в руках.

– Кто этот человек?

– Сипеени. На йоруба это значит «испанец». Я не знаю его настоящего имени; говорили, что он работал в испанском посольстве в Либерии, там я с ним и познакомился, но, скорее всего, это вранье. Как и то, что он погиб на войне. Сипеени не погиб. Наверняка живет себе где-нибудь в Монровии в роскошном особняке и наслаждается богатствами, которые нажил с нашей помощью…

– Я должен знать, как найти этого Сипеени. Мне нужны его имя и адрес.

– А если я узнаю, ты сделаешь то, что обещал? Документы, хорошую работу…

– Все это ты получишь.

– Дай мне один день, я позвоню в Монровию, у меня там остались друзья. Потом я приду к тебе… и когда документы будут у меня на руках…

– Откуда я знаю, что тебе можно верить?

– Не знаешь, но у тебя нет выбора, – насмешливо передразнил его Гайнор.

Последняя ухмылка Гайнора, когда Сарате давал ему адрес квартиры в жилом комплексе «Тирренское море», так и стояла у него перед глазами. Он помнил этот белый, никчемный глаз и унижение, которое пришлось проглотить при виде удаляющегося либерийца. И все же он считал, что Гайнор заинтересован в сделке. Сегодня вечером он явится, как и обещал. Сарате пытался объяснить убийство отца логически, но в 1991 году Рентеро, Гальвес, даже Сантос были всего лишь районными полицейскими. Никто из них еще не успел подняться по служебной лестнице. Конечно, теоретически они могли сотрудничать с сетью нелегальных торговцев оружием, но, скорее всего, им это было не по зубам. И все-таки отец каким-то образом раскрыл такую связь, и тогда, как выразился Гайнор, Сипеени уладил дело…

Анхель предпочитал не вмешивать в свои дела Элену, но кто, как не она, мог бы помочь ему с документами для Гайнора? Человек этот не опасен, теперь уже нет, и не обязательно кому-то знать, кем он был у себя на родине, ведь сейчас он превратился в старого, убогого, дряхлого иммигранта, неспособного никому причинить зла; в то же время если он не получит обещанного, то, скорее всего, ничего не расскажет. Сарате предпочел бы позвонить Элене гораздо позже, когда найдет все разгадки, когда избавится от груза мыслей, не позволявших ему думать ни о чем другом. В голове просто не оставалось места для любви, для будущего, для собственной жизни, которую он хотел прожить рядом с Эленой. Его душила ярость, похожая на зависимость, подпитывающая самое себя и потихоньку набиравшая силу, а теперь вспыхнувшая от этого имени – Сипеени. Поэтому он чувствовал себя притворщиком, когда наконец позвонил.

– Анхель, где ты?

– Я пришлю тебе геометку. Можешь выехать из Мадрида прямо сейчас?

– Тебе незачем прятаться. Возвращайся домой, расскажи мне все, и мы придумаем, как с этим справиться.

– Если бы все было так просто!

Он представил себе, как она, сидя в кабинете, борется с собой, решая, выполнить его просьбу или проявить твердость и потребовать, чтобы он вернулся или хотя бы объяснил, что происходит.

– Я тебя люблю, – сказала она.

– Я тебя тоже, Элена. Какие же мы идиоты. Столько времени потратили на глупости, а теперь… теперь, может быть, уже слишком поздно. Мне не верится, что я смогу жить нормальной жизнью.

Хотя Элена старалась себя не выдать, Сарате понял, что она плачет.

– Что тебе сказал Бельтран?

– Я не могу повторить по телефону. Это небезопасно.

– Скажи, куда мне приехать.

Говорить больше было не о чем. Сарате прервал звонок и отправил Элене геометку. Оставалось только ждать. Если она выедет немедленно, то часов через пять будет здесь.

Горячий душ помог восстановить силы и прояснить мысли. Гайнор мог прийти с минуты на минуту, и нужно будет уговорить его дождаться Элену, пообещав, что именно она достанет ему документы. Нужно будет непременно выведать у африканца, где обитает этот Сипеени и как его найти. Сарате уже вытирался полотенцем, когда услышал на лестничной клетке шаги. Это не мог быть Гайнор: тот хромал, Анхель помнил, как он приволакивал правую ногу, а эти шаги звучали твердо. Тут же послышался грохот: кто-то ломился в квартиру. Сарате соображал и действовал так быстро, как только мог, но оружия в ванной у него не было. Он написал на запотевшем зеркале сообщение для Элены: «Клан».

От удара ногой снаружи легкая дверь разлетелась в щепки, и возможности защититься у голого и безоружного Сарате не осталось. Перед ним стояла огромная бритоголовая девица с вытатуированным на черепе орлом. Армейские штаны и облегающая зеленая майка, под которой проявлялась хорошо развитая мускулатура. В правой руке – пистолет с глушителем.

– Ждешь Гайнора? К сожалению, он не сможет прийти. Скончался. Мир твоему праху, Белый Глаз! Сказать по правде, не думаю, что кому-то его будет не хватать.

Голубые ледяные глаза, легкий акцент, характерный, скорее всего, для какой-то из стран бывшей Югославии. Не старше тридцати лет. Несмотря ни на что, даже на огромный риск, Сарате бросился на нее, но она была к этому готова и отреагировала мгновенно, отшвырнув его пинком в живот, за которым последовал резкий удар в нос.

– Не заставляй меня…

Сарате пошатнулся и, пытаясь сохранить равновесие, уцепился за занавеску, но лишь сорвал ее со штанги. Ситуация складывалась хуже некуда, но в результате судорожных размышлений он пришел к выводу, что если бы наемница собиралась его убить, то давно бы уже убила. Она не стреляла, и Сарате предпринял вторую попытку. Он снова бросился на нее, сбил с ног и побежал. Убежать далеко в таком виде, без одежды, он не мог, но до двери все-таки добрался. Перескакивая через ступеньки, пролетая целые лестничные марши, он надеялся домчаться до машины, и тогда, возможно, ему удалось бы спастись…

Он мчался во всю прыть по огибавшей здание асфальтированной дороге. Машина была уже совсем рядом, когда он почувствовал что-то вроде укуса и последовавшего за ним острого жжения в боку. Спотыкаясь от боли, он упал всего в нескольких метрах. Он свалял дурака. Решил, что наемница не намерена его убивать. Выстрел парализовал его нервную систему, в глазах помутнело, мир погружался во тьму. Сарате словно летел в колодец, но прежде, чем сознание полностью померкло, успел ощутить восторг от совершенства орлиных крыльев на черепе непрошеной гостьи.

Глава 2

Она опоздала. В квартире остались только одежда Сарате, пятно крови – возможно, его – и восстановленное паром послание на зеркале в ванной.

«Я не дам тебе умереть, Анхель», – прошептала Элена, но ее слова поглотила декабрьская ночь, успевшая охватить пустырь вокруг жилого комплекса. Редкие фонари освещали заброшенные дома, уходившие в никуда дороги.

Сердце бешено качало кровь, как перегруженный насос. Неумолимость неизбежного волнами опаляла виски, и она чувствовала себя как самоубийца, уже бросившийся вниз и ожидающий удара. Она вцепилась в ограждение террасы, чтобы не упасть. Слова «клан», написанного Анхелем на зеркале в ванной, уже не осталось – его стер ночной холод. Что такое Клан? Элена не могла забыть вкрадчивый голос Мануэлы во время их телефонного разговора, и, чем больше о нем думала, тем больше он казался ей издевательским.

– Я ожидала, что ты приедешь, – сказала Мануэла.

– Где Сарате?

– С ним все в порядке. И будет в порядке, если ты сделаешь, так, как я скажу.

Она даже не пыталась притворяться. Неужели настолько уверенно себя чувствовала?

– Мануэла, откуда ты знала, что я буду здесь?

– Я много чего знаю, но сейчас не это важно. Важно то, что мы обе хотим сохранить Анхелю жизнь, правильно я говорю?

– Он у тебя?

– Нет, я не знаю, где он, но точно знаю, что требуется от тебя. На самом деле, ничего трудного. Тебе всего лишь нужно пойти к Рентеро, подать заявление об уходе и закрыть ОКА. Когда отдел будет распущен, мы вернемся к этому разговору.

Эхо отключившегося вызова застряло в памяти, как стрекот сороки. «Я не дам тебе умереть, Анхель», – прошептала она совсем недавно. «Но как ты это сделаешь?» – с издевкой подумала она. Пора было возвращаться в скудно обставленную квартиру со следами недавней драки.

Можно позвонить коллегам в ОКА, провести криминалистический анализ, собрать отпечатки, следы ДНК. Если она это сделает, Сарате погибнет.

Можно обойти соседей – если они тут были, потому что жилой комплекс «Тирренское море» выглядел совершенно безлюдным, – или съездить в город и опросить жителей: кто-то ведь мог пересечься с Анхелем и навести Элену на мысль, что тот делал в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, что там искал. Если она это сделает, Сарате погибнет.

Список альтернатив был почти бесконечным, но все они вели к одному результату: к гибели Анхеля. Сколько страданий может выдержать человек? Элена чудом пережила смерть своего сына Лукаса. Ей удалось восстановиться, даже убедить себя, что есть причины продолжать борьбу, но эта новая Элена была уязвимой, как рисунок на песке, зависящий от дуновения ветра, от волны. Лишь столкнувшись с угрозой потерять Анхеля, она поняла, насколько сильно в нем нуждалась. Он один умел спасать от разрушения ту шаткую конструкцию, на которой держалось все ее существо.

Оставаться в квартире не было смысла. Если она в чем-то и была уверена, так это в том, что найти Сарате ей не удастся. Она вернулась к машине, старенькой «ладе», которую хранила как своеобразный якорь, приковавший ее к далекому прошлому, к тем временам, когда она верила, что может быть счастливой. Однако в ту минуту ей вдруг показалось ужасно нелепым держаться за эту плохую, неудобную машину, скорее дряхлую, чем винтажную. Возвращалась она уже ночью, под звездами, и все вокруг выглядело привлекательнее, чем при свете дня, потому что ночь скрывает вульгарные очертания действительности. Как получилось, что Мануэла стала одной из сотрудниц ОКА? Хотя Элена чувствовала, что между этой девицей и Сарате что-то было, она не хотела поднимать эту тему вслух не столько из боязни ссоры, сколько из суеверного страха, что явленная на свет божий догадка превратится в реальность и разлучит ее с Анхелем навсегда.

«Какие же мы идиоты. Столько времени потратили на глупости, а теперь… теперь, может быть, уже слишком поздно», – проговорил он перед тем, как отправить ей геометку. Но почему он никогда не рассказывал ей о Клане? Элена догадывалась, что Клан имел какое-то отношение к смерти отца Сарате и что все эти месяцы Анхелем руководила злость, заставившая его вступить в конфликт с судьей Бельтраном и даже с самим Рентеро. Сблизила ли его с Мануэлой та же причина? Элена ненавидела мышиное личико помощницы Буэндиа, ее привычку поправлять на переносице очки и этот смех наивной малолетки.

Время уже перевалило за полночь, когда Элена набрала номер телефона судебно-медицинского эксперта ОКА.

– Элена? Я уже лег спать…

Не извиняясь, она задала ему вопрос, уже давно не дававший ей покоя.

– Буэндиа, как Мануэла попала в ОКА? Откуда она взялась?

– Что-то случилось?

– Нет, просто я несколько дней мучилась этим вопросом, а сейчас вспомнила.

– У нее был хороший послужной список, хорошая рекомендация.

– Чья?

– Рентеро…

Элена замолчала. Она пыталась вспомнить, видела ли когда-нибудь Мануэлу и Рентеро вместе, были ли они знакомы, но не смогла. Какой интерес мог иметь Рентеро? Замешан ли он во всем? «Я пережил это на собственной шкуре, Элена, я знаю, о чем говорю», – сказал он ей, когда возникла тема гибели Эухенио Сарате. «Я видел, как некоторые агенты под прикрытием терпели крах, потому что вовремя не вышли из игры». Но это же абсурд, ведь Рентеро проще простого самому распустить ОКА. Если он стоит за Мануэлой, зачем давать ей такие поручения?

– Где сейчас Мануэла?

– Взяла на несколько дней отпуск. Что-то случилось?

– Нет, ничего… Поговорим об этом завтра.

Шоссе темной полосой устремлялось к горизонту. Светоотражающие элементы барьерных ограждений очерчивали его границы. Машины по дороге попадались редко и в основном – грузовики. Эти люди требовали от нее невозможного: кто она такая, чтобы распустить ОКА? Это не в ее власти. Незаметно для себя она смирилась с мыслью, что у нее остался единственный выход: поддаться шантажу Мануэлы. Но настоящий ли это шантаж или они просто с ней играют, как кот с раненой птицей? Зачем они потребовали то, чего она заведомо не сможет сделать?

Только добравшись до Мадрида и поставив машину на свою обычную стоянку, Элена поняла, насколько устала. За рулем она провела почти десять часов, проделав путь из Мадрида в Альмерию и обратно. Ей хотелось только одного: как можно скорее попасть домой и отключиться. Хоть на минуту перестать думать, потому что думать рационально она перестала давно, войдя в штопор дурных мыслей, отравленных уверенностью в том, что Сарате на самом деле мертв, что Мануэла или кто-то еще, стоявший за этим Кланом, просто развлекается за ее счет. И увернуться от этого садиста она никак не может.

Войдя в квартиру, Элена сразу поняла, что в ней кто-то побывал: балконная дверь была распахнута, а она не могла оставить ее открытой в разгар зимы. Элене подумала: вдруг этот человек еще в квартире и в следующее мгновение выстрелит в нее? Однако случилось нечто совсем другое. В гостиной включился телевизор, и весь экран заняло изображение Элены, сидящей в своем кабинете в ОКА. Кадр был со старой записи, сделанной еще до истории с цыганской невестой, потому что тогда Элена стригла волосы гораздо короче, чем теперь. Вероятно, его получили с камеры внутреннего наблюдения. Элена сделала несколько шагов к телевизору, чтобы всмотреться в детали и понять, почему именно этот снимок оказался на экране. Но его тотчас сменил другой, из комнаты допросов. Она еще не успела понять, к какому времени относился второй снимок, как за ним последовали десятки других, непрерывно сменяющих друг друга. Стремительная карусель, центром которой оставалась Элена, осветила всю ее жизнь в ОКА рядом с Буэндиа и Марьяхо, а также с Ордуньо, Ческой и Рейес, на многих фотографиях присутствовал Сарате, а на одной, полученной с камеры в зале совещаний, мелькнула даже Мануэла.

Элена нашла пульт управления и попыталась остановить неистовый поток, исчислявшийся уже сотнями изображений, но кнопки не работали. Среди снимков стали мелькать отчеты по конкретным делам, но прочесть, по каким именно, она не успевала, и вдруг лавина замерла на последнем кадре. Эта фотография была единственной, сделанной не в офисе ОКА. Сарате лежал на асфальте, кровь из раны на животе успела собраться в лужицу. Он лежал голый, с чуть приоткрытыми глазами, но определить, жив он или мертв, Элена не могла.

Вскоре экран погас. Трясущимися руками Элена нащупала на задней панели кнопки, нажала одну из них, но на включившемся канале шла передача «Телемагазин», в которой кто-то расхваливал достоинства аэрогриля. Она судорожно переключалась с канала на канал, прекрасно понимая, что тот поток фотографий ей не вернуть. И фотографию Сарате – тоже. Дрожа от бессилия, она стукнула кулаком по экрану, и он треснул. На светодиодной поверхности возникли искажающие цвет разводы. Ее отчаянию не было предела, и совершенно потеряв голову, она смела со стола все предметы, стараясь не столько все переломать, сколько сделать себе больно. Она даже не поняла, чем именно ободрала костяшки пальцев, и смыла кровь под кухонным краном. На разделочном столе стояла бутылка граппы «Нонино». Элена открыла ее и, прежде чем сделать первый глоток, плеснула немного на рану в антисептических целях…

Сколько времени прошло с того момента, она не знала, но, когда бутылка опустела, уже начало светать. В голове стоял туман. Зато алкоголь сослужил ей добрую службу, и мысли больше не впивались в мозг острыми ножами, а думала она о том, что кто-то взломал компьютерную сеть ОКА и таким образом раздобыл все эти снимки, о том, что Сарате еще жив, и представляла себе его распростертым на земле, голым, истекающим кровью, взывающим к ней о помощи, и теперь ей казалось, что она поняла смысл послания, заключенного в той последовательности фотографий и отчетов ОКА.

– Ты пьяна.

Элена не стала разубеждать Рентеро. Комиссар недавно проснулся и открыл ей дверь в надетом поверх пижамы клетчатом халате и с чашкой в руке. Который час? Она не знала. Наверное, около восьми, солнце еще не взошло, а может быть, дело было в том, что фасад здания выходил на Ретиро и потому оставался в тени.

– Пойдем, я сварил кофе. Тебе не помешает. Слава богу, Луиса ушла сдавать анализы. Избавилась от необходимости лицезреть тебя в эдаком мерзком виде. Разве ты не бросила пить?

Элена последовала за Рентеро в его кабинет. Он налил из термоса еще одну чашку кофе и подал гостье, заметившей в тот момент на чашке Рентеро фразу из старого телесериала «Блюз Хилл-стрит». Сам сериал уже никто, наверное, не помнил, но слова, которыми сержант полиции Эстерхауз каждое утро напутствовал своих подчиненных: «Осторожнее там, снаружи!», продолжали звучать почти в каждом комиссариате, почти каждое утро. Возможно, молодые полицейские даже не знали, откуда они взялись. Но как она могла думать сейчас о такой ахинее?

– Полагаю, у нас на повестке дня драма. Судя по времени суток и твоему состоянию.

У Элены пересохло во рту, язык отказывался ей подчиняться. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть. Слезы остались в прошлом, граппа помогла ей обрести решимость, убедить себя, что так она спасет Сарате.

– Я хочу уволиться и хочу, чтобы ты закрыл ОКА.

Рентеро отхлебнул кофе, словно обдумывая ответ.

– Что касается первой просьбы, то да, с твоим увольнением я согласен. Эта должность требует большого напряжения сил, и совершенно очевидно, что ты не в том состоянии, чтобы с ней справляться. Ты себя разрушаешь, и мне тяжело это видеть. Дело не только в сегодняшнем спектакле, я и сам думал тебя уволить, и как раз собирался тебе об этом сообщить.

В голове у Элены пронесся вопрос: почему Рентеро решил от нее отделаться? Разве его когда-нибудь волновало хоть что-то, кроме результатов? Никогда в жизни он не брал в расчет ее эмоции, и его фальшивая доброжелательность, замаскированная под дружбу, страшно ее разозлила, но зацикливаться на этом не имело смысла.

– Ты выполнишь и вторую мою просьбу. Распустишь ОКА.

– Кто ты такая, чтобы влиять на подобные решения?

– ОКА – это я. Я создала Отдел и превратила его в то, чем он сегодня является. Без меня его существование утратит всякий смысл.

– Теперь мне ясно, что выпила ты слишком много. Кем ты себя воображаешь? Подобием богини? Тебе следовало бы знать, что любой человек заменим. И ты – в первую очередь. Поверь: земля будет вращаться и без тебя. «Мадрид» выиграет чемпионат, политики наворуют денег, кофе останется горьким, а ОКА продолжит работу.

– Не вынуждай меня отравлять тебе жизнь.

– Элена, иди домой и проспись. Завтра ты все увидишь в другом свете.

– Никуда я не пойду!

Она сбросила со стола все, что попалось под руку: пепельницу, бумаги и лампу, повисшую на шнуре. Рентеро снова сделал глоток кофе: он не собирался обращать внимание на чьи-то вопли и легкий беспорядок.

– Я уже нашел тебе замену. Возможно, в будущем ОКА утратит актуальность, но пока он мне нужен.

– Ты ни хрена не понял, Рентеро. Отдел должен быть закрыт. Организуй новый, с другим названием, ты можешь это сделать. Вы с Гальвесом можете делать все, что вам угодно.

– Вот здесь ты права. Я могу делать все, что мне угодно. Чем, собственно, и занимаюсь.

Элена отчаянно пыталась собраться с мыслями. Голова шла кругом. Раскинувшийся за большим окном парк Ретиро в лучах рассвета походил на раскаленный камень. Элена чувствовала, что окончательно потеряла контроль, если до сих пор хоть как-то собой владела. Ей хотелось рассказать Рентеро о звонке Мануэлы, о фотографии Сарате, о шантаже, но ведь любое слово могло стать приговором для Анхеля! Она чувствовала себя потерянной в игре, которую не понимала: Клан, Рентеро, гибель отца Сарате, дело «Мирамар», Мануэла и ее ультиматум. Все эти разрозненные детали не складывались в единую картину. Ею двигала инстинктивная, почти животная потребность снова обнять Анхеля, ощутить его тепло, его запах, и она нуждалась в этом, как человек нуждается в пище.

Она провела рукой по столу, ища точку опоры. Пальцы наткнулись на стеклянное пресс-папье с крошечным домиком внутри, что-то вроде хрустального шара. Кто бы отказался жить в таком месте, защищенном толстым стеклом от любого зла на свете!

– Делай, что я говорю, или я пойду к журналистам. – Это оружие ей подсказала лавина фотографий. – Я расскажу им, сколько раз мы нарушали закон и что во всех этих случаях ты был в курсе дела. В том числе когда скрыл, что Сарате уничтожил убийц Чески. И когда похерил результаты вскрытия Виолеты, хотя отлично знал, что я убила ее в тот момент, когда она была безоружна. Тебе придет конец, Рентеро: и не знаю, угодишь ли ты в тюрьму, но парией станешь точно. Попрощайся со своими политическими амбициями и образом жизни.

– Ты сейчас просто не в себе.

Снисходительность Рентеро разожгла в ней еще большую злость. Неужели этому человеку совершенно безразлична ее боль? Элена крепче стиснула в руке стеклянный шар.

– В себе я или не в себе, не важно. – Она впилась в Рентеро красными от граппы глазами. – Сделай то, о чем я тебя прошу.

Немного подавшись вперед, Рентеро смотрел на нее даже с легкой игривостью.

– Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?

Она почувствовала нестерпимый жар, все тело ее вспыхнуло огнем, и рассудок померк.

Глава 3

Кабинет Марьяхо – «шалман», как она его называла, – представлял собой помещение, таинственное для всех, кроме нее: пучки проводов, соединенные друг с другом устройства, назначение которых понятно только хакерам, несколько экранов с мелькающими строками программного кода… Чаще всего Марьяхо сидела не в кабинете, а в общей зоне, вместе со всеми и за обычным компьютером. Если же она отправлялась в «шалман» и проводила там долгое время, это всегда означало, что она погрузилась в какие-то несусветные поиски или пишет программный код на будущее.

Буэндиа заглянул в этот кабинет, увидел Марьяхо со сползшими на кончик носа очками, что свидетельствовало о крайней ее сосредоточенности, и в очередной раз мысленно сравнил коллегу с какой-нибудь безумной изобретательницей, способной с одинаковым азартом работать над созданием межпространственного портала и автоматической чесалки для спины.

– Сколько времени ты здесь безвылазно просидела?

– Уйду, когда разберусь, каким образом они взломали нашу сеть.

– Выяснилось что-нибудь еще?

– Те, кто влез в нашу сеть, не просто скачали файлы по делу суррогатных матерей. Они скопировали записи допросов – зашифрованные файлы с максимальной степенью защиты. Но хуже всего то, что я не понимаю, как им это удалось. Впервые за двадцать лет кто-то сумел обойти все барьеры. А я-то считала нашу сеть самой надежной в мире, надежнее, чем в Пентагоне…

– Как насчет кофе?

Пока кофемашина наполняла два картонных стакана, Буэндиа пытался приободрить коллегу, хотя понимал, что шансов у него мало. Казалось, Марьяхо страдала не столько из-за кражи материалов, сколько от ощущения, что ее обошли: все преграды, воздвигнутые ею вокруг сети ОКА, рассыпались в прах.

– Ты когда-нибудь чувствовал себя полным неудачником?

– Сразу видно, что у тебя нет детей, – попробовал пошутить Буэндиа. – Будешь просить помощь у отдела киберзащиты?

– Ты тоже думаешь, что я вышла в тираж и не смогу справиться сама?

– Никто так не думает.

– А я – думаю, да. Наверное, мне следует уйти на пенсию вместе с тобой. Оставить все на какого-нибудь парнишку с пирсингом в носу, хвостиком на макушке и племенной татуировкой. Я упахиваюсь уже несколько дней и ничего не нашла: ни откуда была предпринята атака, ни как они сумели скопировать все файлы так быстро. Вошли и вышли, не оставив никаких следов.

– Ты же сама говорила, что все самое важное зашифровано.

– Буэндиа, они взломали нашу сеть, как игрушечный сейф. Они и с шифрованием справятся так же просто. Мне нужно поговорить с Эленой.

– Ты знаешь, где ее найти? Вчера она мне звонила, и звонок был очень странный. Время перевалило за полночь, и я испугался, что случилась какая-то беда.

– И?

– Ничего такого: ее интересовало, каким образом Мануэла попала в ОКА.

– Почему?

– Я и сам хотел бы знать. А Мануэла как раз взяла несколько дней отпуска и позавчера уехала.

– И ты дал ей отпуск? Ведь предполагалось, что она будет перенимать у тебя опыт, пока ты не уйдешь на пенсию.

– Отпуск ей дал отдел кадров. Меня никто не спрашивал.

Марьяхо прищелкнула языком.

– Мне никогда не нравилась эта девица. Я тебе говорила. А теперь еще этот отпуск… Если хочешь работать в ОКА, нужно думать об Отделе, а не о том, как провести несколько дней где-нибудь на природе.

– Это мы в свое время так поступали, но не кажется ли тебе, что зря? Мы упустили одну важную деталь: человеку еще нужно жить.

Подошел Ордуньо и прервал их разговор.

– Не знаете, где Элена?

– Понятия не имеем. Разве Рейес не дает сегодня показания в прокуратуре по поводу Отдела? Я думала, ты собирался ее сопровождать.

– Я тоже так думал. Но вчера она сказала, чтобы я ни в коем случае там не появлялся. Не понимаю, что с ней происходит. Честно говоря, я вообще не понимаю, что происходит в ОКА. Помните те времена, когда мы все отлично ладили и только и ждали нового дела, чтобы сразу окунуться в него с головой? Будь на то моя воля, перевелся бы в дорожный патруль. Представьте себе такую жизнь: раздаешь указания, кто за кем проезжает перекресток, выписываешь штрафы налево и направо…

– Ты для этого не годишься…

– Ты у меня спроси, гожусь я или нет.

Пока Буэндиа наливал кофе для Ордуньо, Марьяхо размышляла над словами коллеги, над их прерванным разговором: они не умели жить, они посвятили себя ОКА и забыли, что настоящая жизнь шла где-то за стенами их офиса на улице Баркильо. Она часто задумывалась о том, что коллеги для нее – настоящая семья, но в то же время – семья единственная. Был ли это ее собственный выбор? За пределами ОКА их ждало одиночество, словно, вступив в Отдел, они навсегда отрекались от личной жизни.

Ческа, Ордуньо, Буэндиа… Все они стали жертвами какого-то проклятия, особенно заметного в Сарате – что осталось от того идеалиста в полицейской форме, который присоединился к ним в деле Мигеля Вистаса? – и в Элене. Марьяхо никогда не любила жалеть себя, но сейчас речь шла о другом: нужно было здраво смотреть на происходящее. Взлом сети стал ударом по ее самооценке – тому немногому, что у нее еще осталось. Уход на пенсию, которым постоянно грозился Буэндиа, теперь выглядел самым достойным решением. Но что она будет делать на веранде в Бенедорме, окруженная сплошными немцами? Какая жизнь ее ждет, когда огни ОКА погаснут вдали?

– Добрый день…

Она с трудом узнала Рейес, похожую в строгом темно-сером костюме на зажиточную каталонку. Марьяхо давно заметила, что Рейес присуще чувство стиля, и даже экстравагантные наряды смотрелись на ней элегантно. Однако в такой официальной одежде она выглядела непривычно и казалась старше. Возможно, по ее мнению, в суд нужно было ходить именно в таком виде.

– Как прошли слушания? – с нетерпением спросил Ордуньо.

– Хорошо, все хорошо… Пойду просмотрю срочные вызовы за вчерашний день, может быть, попадется что-то интересное.

Лишив коллег возможности продолжать расспросы, она ушла, оставив их возле кофемашины со стаканами в руках.

– По-вашему, это нормально? Пришла после дачи показаний в прокуратуре с единственным комментарием: все хорошо…

– Ну, может, и в самом деле хорошо, – попытался успокоить Буэндиа возмущенного Ордуньо.

– Ну, нет, мне она расскажет все, от и до.

Ордуньо пошел вслед за Рейес. Марьяхо понимала, что делает он это зря, что нужно дать ей побыть одной, но Ордуньо, как и все мужчины, не стал бы ее слушать.

Услышав у себя за спиной шаги Ордуньо, Рейес прошла через весь офис и закрылась в туалете. Она не хотела ничего рассказывать и чувствовала себя выжатой как лимон. Нужно было взять больничный, но тогда коллеги заволновались бы еще сильнее и начали бы задавать еще больше вопросов, на которые ей пришлось бы отвечать, но отвечать она не хотела и не могла. Рейес разглядывала в зеркале молодую особу, одетую как сорокалетняя дама. Для полноты образа не хватало только очков в дорогущей оправе.

Вот уже несколько дней она сама не понимала, кто она такая и почему делает то, что делает. Об аборте она не сожалела: эта беременность была ей не нужна, – и потому, что она не знала, кто отец ребенка, Ордуньо или Фабиан, и потому, что не считала себя готовой к материнству. Однако уверенность не могла смягчить ее печали – ведь никому не пожелаешь принимать такие решения. Наверное, именно эта грусть, все больше напоминавшая чувство беззащитного одиночества, мешала ей посмотреть в глаза собственному отражению. К тому же она сомневалась, не совершила ли в суде большую ошибку.

– Тебя спрашивали про Отдел?

Ордуньо поджидал Рейес возле туалета.

– Естественно! Если тебя вызвали в прокуратуру давать показания по поводу Отдела, то тебя спрашивают про Отдел.

– Ты перечислила всех: Грегора, Номбелу, Ричи, Фабиана…

Если бы Ордуньо был немного проницательнее, он заметил бы, что ее смутило упоминание Фабиана.

– Ты когда-нибудь давал показания в прокуратуре? Первым делом тебе напоминают, что все, о чем пойдет речь, огласке не подлежит.

– Рейес, но мы же коллеги…

– Именно поэтому тебе следовало бы прекратить расспросы.

– Значит, ты мне не доверяешь? Черт, я знал, что внедрять тебя в комиссариат Вильяверде – паскудная затея, и было бы гораздо лучше, если бы Кристо не погиб, а сидел сейчас в тюрьме. Ну, не все вышло так, как мы хотели, но разве ты не видишь, что я хочу помочь тебе преодолеть этот печальный опыт?

– В этом и есть твоя ошибка: мне нечего преодолевать.

Рейес поняла, что больше слов не понадобится: Ордуньо правильно истолковал ее холодность и надменную отстраненность, которую она демонстрировала ему все последние дни. Она стала недосягаемой, он ее потерял, и почувствовал это сразу. Голос его звучал не осуждающе, а печально, как голос человека, признавшего свое поражение.

– Ты выгородила Фабиана?

Но с этого мгновения Рейес перестала понимать, что происходит, как будто неожиданный подземный толчок заставил ее усомниться в прочности всего, что казалось надежным. К ним бежал, дико крича, Буэндиа: что-то случилось, и они должны немедленно выезжать. Убийство – вот все, что ей удается разобрать из сбивчивых объяснений судмедэксперта, которого она никогда прежде не видела в таком исступлении. Она схватила пальто, но ее остановила Марьяхо. Почему Марьяхо не позволяет ей ехать вместе с ними? Ордуньо уже выскочил за дверь. На улице, захлебываясь, выли сирены, но она уже не понимала, доносились ли они с улицы Баркильо или она услышала их позже, когда, оттолкнув хакершу, выскочила наружу. «Это ее решение, оставь ее в покое», – услышала она голос Ордуньо. Наверное, он сказал это потом, когда все уже сели в машину. «Но внутрь ей лучше не заходить».

Рейес увидела, что птицы в Ретиро взлетели в небо. Землетрясение продолжалось, дрожал асфальт и стены дома, в котором она столько раз бывала. Из квартиры доносились рыдания – Рейес никогда не слышала, как плачет тетя Луиса. По дороге им встретились полицейские и криминалисты в белых комбинезонах. Рейес уже давно не воспринимала слова Ордуньо, который держался рядом. Переступая порог дядиного кабинета, она уже не смогла бы вспомнить, сколько времени прошло с их разговора в ОКА. За окном простиралось холодное, чистое небо. Вокруг мельтешили какие-то люди, полицейские и коллеги из ОКА. Видимо, Ордуньо уже отдавал первые распоряжения, а Марьяхо, судя по всему, пыталась отыскать Элену Бланко. На полу, возле рабочего стола, лежал труп ее дяди Рентеро. Кровь из раны на лбу пропитала ковер. Пол усыпан осколками стеклянного шара. Крошечные снежинки миниатюрного мирка окрасились в красный цвет. Рейес хотела заплакать, как плакала в соседней комнате тетя: безутешно, взахлеб, но она сдержала себя. Боль жгла изнутри, и излить ее слезами она не могла.

Глава 4

На углу Дос-Эрманас и Эмбахадорес ее стошнило. Какая-то старушка с собакой брезгливо на нее покосилась, и Элена подумала, что сейчас она предложит ей пакет для собачьих экскрементов, чтобы убрала за собой тротуар, но привыкшая, видимо, к таким картинам пожилая женщина прошла мимо. Элена двигалась в странном тумане, наложившийся на бессонные ночи алкоголь заставлял ее брести, словно во сне.

– Детка, милая, ты в порядке?

Рядом с ней оказалась другая старушка с карликовым пудельком. Пес был наголо обрит, облачка шерсти клубились только на голове и на кончике хвоста. Бедное животное вызывало жалость.

– Хочешь, я позвоню в скорую?

До Элены дошло, что старушка указывает на ее правую, окровавленную, как и одежда, руку. Словно в свете молнии она вспомнила дикую ярость, охватившую ее при виде фотографии Анхеля.

– Это ничего. Выглядит страшновато, но… я живу здесь рядом.

Элена не смогла бы объяснить, откуда у нее взялись силы для ответа. Шатаясь, она свернула на улицу Дос-Эрманас. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, почему она оказалась в районе Растро, и в голове возникло имя Капи – так звали дядю сестер Макайя, наверное, верховодившего среди местных цыган. Однако она тут же вспомнила, что пришла сюда не ради него, а ради Мануэлы Конте. В картотеке Отдела было записано, что она живет в доме номер двадцать. «Квартирка маленькая, каких-то шестьдесят метров, но мы обходимся», – сказала она как-то Элене, когда они пили кофе в офисе на Баркильо. Мануэла снимала квартиру вместе с какой-то медсестрой… или студенткой медучилища? Какая разница? Элена принялась звонить во все квартиры подряд, пока в одной из них не ответили и при слове «почта» не впустили в подъезд. Найдя фамилию Мануэлы на почтовом ящике, она выяснила номер квартиры, оказавшейся на втором этаже слева. Элена поднималась по лестнице, держась за перила. Накатывала тошнота, поскольку далеко не весь алкоголь выплеснулся из организма. Она не замечала, что за ее спиной по деревянным ступенькам протянулся ниткой кровавый след.

Нажав на звонок, Элена подумала, что будет забавно, если дверь откроет одетая в пижаму Мануэла, предложит войти, угостит гренками, а потом скажет, что Сарате убит. И был убит сразу же, на месте. И что свои условия она выдвинула просто шутки ради. Но на звонок никто не ответил. К счастью, Элена умудрилась не потерять бумажник, и не прошло и тридцати секунд, как дверь была открыта при помощи кредитной карты. Может быть, она еще не так плоха? Может быть, жажда мести оказалась антидотом и ослабила действие алкоголя и усталости?

«Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?» – спросил ее Рентеро. Что было потом? Как она отреагировала? Впрочем, какая разница? Она пришла сюда не для того, чтобы кого-то спасать, включая себя саму. Она пришла сюда сводить счеты.

Квартира оказалась небольшая, но чистая и аккуратная: две спальни, ванная, кухня, где на разделочной доске лежал кусок хамона с приготовленным рядом ножом, и гостиная с непомерно огромным телевизором. Книги на полках в основном относились к медицине – заядлой читательницей Мануэла явно не была. Спальни не отличались по размеру, но спальню Мануэлы Элена определила по пробковой доске с многочисленными фотографиями хозяйки, такой же, как у многих молодых девиц: она в Париже на фоне Эйфелевой башни, на площади, похожей на Пласа-де-ла-Конча, возле каких-то вроде бы испанских замков… Элена с отвращением смотрела на эту сияющую физиономию с проступившими от улыбки ямочками на щеках – радостную, полную жизни.

Она ее дождется.

Но имеет ли смысл ждать? Зачем Мануэле сюда возвращаться? После того звонка ей следовало бы избегать именно этого места.

Элена действовала отнюдь не профессионально. Она вела обыск без всякой системы, сметая с книжных полок украшения, вытряхивая содержимое ящиков на пол… В одном из них оказалась коллекция нижнего белья и секс-игрушек, отороченные розовым мехом пластиковые наручники, гели, презервативы и вибраторы. Элена не искала ничего конкретного, просто в новом приступе бессилия громила спальню Мануэлы так, как будто избивала саму Мануэлу.

Когда она, наконец, села на кровать, рука сильно болела. Элена вытерла ее о постельное белье, но кровь продолжала течь. Тогда, оторвав лоскут от простыни, она перевязала рану. В глубине души ее даже радовало это кровотечение. Оно понижало жар.

– Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате? – спросил ее Рентеро.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Клан пленных не берет.

Сколько времени прошло с тех пор, как она покинула квартиру Рентеро? Она не знала. Мозг наотрез отказывался вспоминать, что произошло после этих слов комиссара; такая пощечина окончательно вышибла ее из реальности. Единственная надежда, за которую она могла цепляться – надежда, что Сарате жив, – мгновенно испарилась. Она была наивной дурой, когда вообразила, что сумеет его спасти. Теперь она осталась одна, совершенно одна, жить дальше не имело смысла. Тогда зачем вести себя как прежняя Элена? Та Элена, которая любила Сарате, которая думала, что все еще может быть с ним счастлива, больше не существовала. В ней остались только злоба и желание наказать всех тех, кто украл у нее эту возможность.

Ее блуждающий взгляд на секунду задержался на тумбочке письменного стола, который она опрокинула. Между счетами и канцелярскими принадлежностями лежал маленький жесткий диск. В спальне Мануэлы компьютера не было, поэтому она вернулась в гостиную. Подключив к телевизору диск, Элена увидела на экране директорию с названными по датам файлами. Самая давняя из дат относилась к позапрошлому году. Все файлы были в видеоформате. Выбрав один из них наугад, Элена включила воспроизведение.

На экране под широким углом обзора появилась спальня Мануэлы с расположенной по центру кроватью. Элена на секунду вернулась в ту комнату, чтобы убедиться в своей догадке: на одном из шкафов действительно была установлена камера, замаскированная коробкой из-под одежды. Элену не удивили донесшиеся из гостиной стоны. Вернувшись, она увидела на экране Мануэлу в постели с каким-то типом. Ее партнер был примерно того же возраста, что и она, лет тридцати. Элена остановила видео и выбрала другой файл. Он мало чем отличался от предыдущего: Мануэла занималась любовью во всех возможных позах с разными мужчинами, каждый раз с новыми, иногда втроем. Элена прокрутила все ролики подряд на удвоенной скорости. Наконец дошла до последнего. На этот раз Мануэла развлекалась с двумя партнершами: коротко стриженной толстушкой и стройной, как клинок, девицей с идеально развитой мускулатурой. Через всю спину спортсменки тянулся длинный шрам, стежков на двадцать, не меньше. Волосы у нее были темные, в афрокосичках, но Элена предположила, что незнакомка пользуется париками.

За спиной вдруг хлопнула дверь. Поглощенная просмотром видеофайлов, Элена отключилась от реальности, а когда обернулась, было уже поздно, хотя открывшаяся глазам картина заставила ее невольно засмеяться: у двери стояла та самая толстушка с короткой стрижкой, а заодно – соседка Мануэлы по квартире. Застав Элену в собственной гостиной за просмотром оргии, бедняга уронила на пол сумки. Ей под ноги вывалились банки пива и упаковка лука-порея.

– Что?.. Кто ты такая?

Медсестра что-то лепетала, не зная, куда смотреть – на экран, откуда доносилось ее возбужденное дыхание, перемешанное со вздохами Мануэлы и девицы с афрокосичками, или на Элену, прекрасно понимавшую, что ее внешний вид доверия внушить не мог: перепачканные рвотой ботинки, забрызганные кровью брюки, перевязанная обрывком простыни в красных пятнах рука. Медсестра развернулась и побежала по коридору.

– Вон из моего дома! Я вызываю полицию!

Элена в три прыжка настигла ее на кухне. Схватив беднягу за шиворот, она без лишних церемоний припечатала ее к стене. С соседней полки со специями упало несколько банок. Этого хватило, чтобы медсестра разразилась слезами.

– Не трогай меня!

– Где Мануэла?

– Я ее уже три дня не видела! Я почти с ней не знакома, мы просто соседки по квартире!

– Ты это серьезно?

Элена схватила ее за горло и начала душить.

– Я не знала, что… это видео… но это было только три раза.

– Мне плевать на это, мне нужно найти Мануэлу. Где она может быть, если не здесь? Что ты о ней знаешь?

– Мне больно!

Пальцы Элены еще сильнее сдавили ей горло. Девушка уже с трудом могла говорить.

– Ничего… Мануэлу не поймешь… Иногда она милая, иногда как сухарь, вся в себе. К тому же она из полиции… Я не знаю, я не знакома…

– Она наверняка общалась с кем-то еще, кроме полицейских! Эта вторая, с косичками, я видела ее на нескольких видео, кто она?

– Не знаю…

Как далеко готова была зайти Элена? Собственная рука, сжимавшая горло медсестры, казалась ей чужой. Да и все происходящее не воспринималось как реальность. Наверное, причинить зло другому человеку проще всего, добившись такой степени отстраненности. Она разжала пальцы, и медсестра глубоко вдохнула. На шее у нее остались белые отметины.

– Как ее зовут? Ту, с афрокосичками. Или ты станешь меня уверять, будто не знаешь ее имени? Ее номер телефона!

– Кира. Ее телефона у меня нет, но живет она на улице Клаудио-Коэльо, номер дома я не знаю, там рядом с подъездом аптека. Второй этаж… Мы однажды к ней ходили.

– Не звони в полицию. И никому не говори, что я здесь была. Если скажешь, я вернусь, а мне кажется, ты бы этого не хотела.

Медсестра дрожала, по ее щекам текли слезы, и Элена поняла, насколько ей сейчас страшно. Словно мгновенно протрезвев, она почувствовала раскаяние. В кого она превратилась?

Из задумчивости ее вывел голос. Слов разобрать она не могла, но голос узнала. Голос Сарате. Неужели она сходит с ума? «Неплохая комната», – донеслось до нее на этот раз. Вернувшись в гостиную, она увидела его на экране. Он целовал Мануэлу, а та стаскивала с него одежду. Слов они больше не говорили, только прерывисто дышали. Она сорвала с него футболку, он сбросил ее платье и снял с нее бюстгальтер. Она укусила его в шею. Элена не чувствовала ни малейшей ревности, только печаль, которую испытывают люди, видя на экране тех, кого уже нет в живых. Смотреть, как Манэула вонзает зубы в шею Анхеля, было все равно что наблюдать за гиеной, пожирающей труп.

Глава 5

Улицу Менендес-Пелайо возле дома Рентеро перекрыли, нарушив спокойную жизнь всего района Ретиро. Кто-то из местных жителей пытался выяснить, что происходит, но из полицейских невозможно было вытянуть ни слова. Наверху, в квартире, работали криминалисты. Рейес видела, как какие-то люди в штатском пронесли осколки стеклянного шара в пакете для улик. Она не знала, кто эти люди и какое отношение имеют к следствию, но предположила, что они из Министерства внутренних дел. Рейес ушла из кабинета, оставив коллег работать, и уединилась в эркере, выходившем на Ретиро, – любимом уголке дяди, в котором сама столько раз сидела рядом с ним.

Ей сразу вспомнился один из вечеров детства, когда они собирались спуститься на площадь Сибелес, чтобы смотреть шествие Королей-магов. Рейес любила ходить туда с дядей, потому что он был полицейским и ему полагалось место в первом ряду, рядом с мэром и другим начальством. На этом месте никто не мог помешать ей наблюдать за процессией, никто не мог перехватывать у нее карамельки или заслонять от нее Валтасара, ее любимого волхва. В тот день дядя был очень серьезен и сказал, что собирается открыть ей важный секрет. Рейес кивнула, и они сшиблись большими пальцами – это был их условный сигнал, означавший, что других членов семьи дядя и племянница в свои дела не посвящают.

– Тебе что-нибудь рассказывали в школе о Королях-магах?

– Одна девочка из моего класса говорила, что Королей на свете нету, а подарки нам подкладывают родители.

– Ты ей поверила?

– Не знаю…

– Не обращай на нее внимания. Многие одноклассники захотят тебя обмануть, а все потому, что сами не верят в хорошее. Но ты продолжай верить, и увидишь, что тебе волхвы принесут самые лучшие подарки. Что ты у них просила?

– Велосипед.

– Так вот, я уверен, что ты получишь гоночный.

На следующий день в дядиной квартире появился детский гоночный велосипед. Он был завернут в подарочную бумагу и перевязан красивой лентой. Рейес подумала, что ее одноклассница права, но только частично: волхвов действительно нет, а подарки дарят не родители, а дядя – ну, разве что с помощью тети Луисы.

Теперь она уже не так наивна, как в детстве. И дядю Рентеро пришлось низвести с пьедестала, когда ее внедрили в комиссариат Вильяверде к полицейским Отдела и она узнала, что дядя был замешан в весьма сомнительных делишках. Она не могла утверждать этого точно, но предполагала, что непогрешимый комиссар Рентеро причастен ко всему тому, о чем ей говорили, – к Клану.

И все-таки он был ее дядей, вспыльчивым с другими, но добрым и веселым с ней. Ей следовало прийти к нему, стукнуть большим пальцем по его большому пальцу и спросить: «Скажи, ты как-то связан с Кланом?» Он не смог бы ей солгать. А еще ей следовало хотя бы раз признаться ему, как она его любит, но в их семье это было не принято.

– Я только что разговаривал с твоей тетей. – Ордуньо подошел к Рейес, чтобы ее обнять. Она приняла его ласку, потому что сейчас в ней нуждалась. – Труп обнаружила она. Сегодня утром ей пришлось рано уйти из дома на медицинское обследование – где-то около семи. Потом она встретилась с подругами за завтраком в ресторане VIPS на улице О’Доннелл, а когда вернулась около одиннадцати…

– Как она?

– Можешь себе представить.

– Дай мне… пять минут, и я приду. Боюсь расклеиться у нее на глазах.

– Не переживай. С ней рядом психолог. Может быть, тебе лучше забрать ее к себе. Полиция пробудет здесь до тех пор, пока не выяснит, что произошло. Сюда едет Гальвес, а кое-кто из министерских уже здесь. Им нужно хоть что-то сообщить журналистам.

– Как будто в наших силах действовать так быстро…

– Как знать. В квартире установлены камеры наблюдения. Возможно, твой дядя был одержим манией или… ну, ты знаешь, люди такого уровня на всякий случай записывают каждый свой шаг. Твоя тетя дала нам доступ к компьютеру с записями с камер.

– Вы нашли Элену?

– Пока нет, но ждать больше не можем.

Какой-то незнакомый женский голос отдавал распоряжения криминалистам и предлагал покинуть квартиру кому-то из наводнивших ее людей в штатском, но очень скоро его обладательница появилась в эркере, где стояли Рейес и Ордуньо. Незнакомке было лет сорок пять, хотя в давно вышедшем из моды костюме она казалась старше. Нашпигованный шпильками пучок натягивал кожу у нее на лице, излишне яркий макияж не позволял рассмотреть его черты. Возможно, она была симпатичной, но Рейес почему-то вспомнила учительницу катехизиса.

– Ведь вы из ОКА, не так ли?

– Да, с кем имеем честь?

– Инспектор Мириам Вакеро. Ваш новый начальник, с сегодняшнего дня я возглавляю ОКА.

Она не ждала ответа, но ей хватило их ошеломленных лиц, чтобы не сдержать улыбку, которую она, впрочем, тут же подавила, сознавая ее неуместность.

– Вчера Рентеро сообщил мне эту новость по телефону, и… сегодня утром я получила назначение в министерстве, когда… короче… Тебя зовут Рейес Рентеро? Прими мои соболезнования. Тебе не обязательно быть здесь. Я понимаю, что ты хотела бы находиться рядом с родными…

– Я хотела бы находиться здесь, а еще я хотела бы знать, что случилось с инспектором Эленой Бланко.

– Не думаю, что положение инспектора Бланко сейчас у нас в приоритете. Меня лично оно вообще не касается. Не хотелось бы никого обижать, но все мы знаем, что первые минуты после преступления критически важны. Убийца Рентеро и так обогнал нас на несколько часов. Если вы очень беспокоитесь об инспекторе Бланко или если, скажем, чувствуете себя не в состоянии работать, я предпочла бы, чтобы вы ушли.

К ним присоединилась Марьяхо. Вероятно, она уже познакомилась с новой начальницей ОКА, потому что ограничилась отчетом: доступ к записям с камер наблюдения получен. Рейес и Ордуньо пошли вслед за Мириам. Пройдя длинный коридор, они оказались в постирочной, где за шкафами были спрятаны жесткие диски. Хакерша подключила к ним ноутбук. Буэндиа отодвинулся немного в сторону, чтобы дать место коллегам у экрана, в то время как Марьяхо объясняла, что охранная фирма копирует информацию также и в облачное хранилище. Обычно ее не стирают семьдесят два часа, но пользователь – в их случае Рентеро – имеет право попросить какие-то записи оставить.

– Управляющий, с которым я поговорила, сказал, что Рентеро ни разу не пользовался этой возможностью.

– Буэндиа, в котором часу наступила смерть?

Судмедэксперт задержался с ответом на какую-то долю секунды: его смущало, что приказы ему отдает эта посторонняя особа – именно так все они воспринимали Мириам. Марьяхо не переставала гадать, почему Рентеро решил заменить Элену, но поскольку на звонки та по-прежнему не отвечала, вопросы оставались без ответа.

– Между семью тридцатью и девятью утра. Разыскиваемый нами субъект пришел сразу после ухода Луисы.

– Ты можешь воспроизвести видео в этом интервале времени? С той камеры, что в кабинете.

Марьяхо включила запись, предварительно напомнив, что она ведется без звука. Когда на экране появился пустой кабинет Рентеро, Рейес почувствовала озноб и сжала кулаки, боясь увидеть то, что ей предстояло увидеть, и понимая, что должна себя подготовить. Мириам на секунду обернулась – с единственной целью убедиться, что та в порядке. Ордуньо тоже не сводил с нее глаз с того самого момента, когда на экране показался Рентеро – в пижаме, халате и с чашкой кофе в руках. Подойдя к столу, он взял термос и налил вторую чашку.

– Но это же бред!..

Слова, которые прошептала Марьяхо, пронеслись в голове у всех, кроме Мириам, потребовавшей тишины громким «тсс!». Вслед за Рентеро в кабинет вошла Элена. Она пошатывалась и выглядела ужасно. Ей пришлось схватиться за письменный стол, чтобы не упасть.

– Она пьяна?

Мириам нарушила собственный приказ молчать. Сотрудники ОКА пытались найти хоть какое-то объяснение тому, что видели на экране. Зачем Элена явилась к Рентеро в такую рань? И почему в таком виде? Почему весь день не отвечала на их звонки? Они не слышали ее разговора с Рентеро, но по выражению ее лица понимали, что она заводилась все сильней и сильней. Вдруг, потеряв над собой контроль, она смахнула со стола все, что оказалось под рукой. Настольная лампа повисла на шнуре. Даже после этого поведение комиссара не изменилось. Он невозмутимо сидел со своей чашкой кофе, и Рейес даже смогла прочитать на ней цитату из того сериала, который дядя столько раз советовал ей посмотреть. Элена снова ухватилась за стол. Сколько же она выпила? Коллеги хорошо ее знали и не сомневались, что напоить ее допьяна было непросто.

– О боже!

Буэндиа вскрикнул, не успев осознать того, что увидел: инспектор Бланко схватила со стола стеклянный шар, который Рентеро использовал в качестве пресс-папье. Последовал очередной обмен репликами, Рентеро сохранял полнейшее спокойствие, зато Элена кричала, даже плакала, и вдруг бросилась на комиссара и ударила его стеклянным шаром по лбу. Атака была мгновенной, он не защищался, просто упал возле стола. Расположение камеры не позволяло видеть его тело, зато они могли наблюдать, как Элена опустилась на колени и нанесла еще два удара, после чего встала и бросила на пол стеклянный шар, который разлетелся на тысячу осколков. Кровь подбиралась к ее ногам, и она сделала шаг назад, чтобы не испачкать ботинки. Через секунду она уже вышла из кабинета, оставив Рентеро лежать на полу.

Глава 6

На улице Клаудио-Коэльо была только одна аптека, и Элена не сомневалась, что медсестра (спросить ее имя ей даже в голову не пришло) не посмела бы солгать или что-то нарочно напутать, поэтому смело подошла к ближайшему подъезду. Из надписей на домофоне следовало, что на втором этаже находились две квартиры. Воспользовавшись тем, что из подъезда выходил курьер, Элена проскользнула внутрь.

Пока она поднималась по лестнице, ее мобильный телефон звонил беспрерывно. Отвечать на звонки она не собиралась – пока еще нет, особенно на звонки Марьяхо. То, что она сейчас делала, делается в одиночку. Физически ей стало лучше, силы понемногу возвращались. Казалось, она сумела выбраться из того тумана, который сгустился вокруг нее в Альмерии. На площадке второго этажа Элена оглядела обе двери, выбрала одну и нажала на звонок. Руку, замотанную куском простыни, она спрятала в карман и попыталась немного привести себя в порядок, чтобы никого не напугать.

Ей повезло, и дверь открыла любительница париков. Правда, сейчас вместо афрокосичек Элена увидела бритый череп. Босая, в коротких штанах и майке, девушка была мокрой от пота. Когда раздался звонок, она, судя по всему, тренировалась.

– Привет, извини за беспокойство. Ведь ты Кира, верно? Мануэла о тебе рассказывала. Я понимаю, что это выглядит странно, но я волнуюсь: Мануэла пропала несколько дней назад, и я уже не знала, где ее искать, пока… одним словом, я вспомнила о тебе. Мануэла говорила, где ты живешь.

Девушка любезно улыбнулась и жестом предложила Элене войти.

– Мне до смерти любопытно узнать, что говорила обо мне Мануэла. А тебя как зовут?

– Элена. Говорила только хорошее, правда!

Кира вытерла потное лицо краем майки, оголив при этом твердый живот со скульптурно прорисованным прессом.

– Элена Бланко? Ее начальница, верно? Стало быть, у нас уже есть что-то общее. Мануэла мне тоже о тебе говорила. Я тренировалась, хочешь что-нибудь выпить? Я собиралась приготовить себе изотоник. Нужно восстанавливать соляной баланс…

Элена чувствовала себя неуверенно, поскольку привыкла держать ситуацию под контролем, а на этот раз не знала даже, кто такая эта Кира. Пришлось пойти по коридору вслед за хозяйкой. Спина у спортсменки была могучая, бритый череп украшала татуировка – два орлиных крыла.

– Ты совершенно зря беспокоишься. Мануэла всегда была такая: пропадает, не предупредив. А через несколько дней объявляется снова.

Они прошли в гостиную. Обстановка здесь больше напоминала спортивный зал, чем обычное жилье. В центре стояла скамья с противовесами и тяжелые гантели. Маленький телевизор и больше почти ничего, так что Элене вдруг показалось, что в квартире постоянно никто не живет.

– Знаешь, Элена? Меня удивляет, что Мануэла обо мне говорила. Обычно она этого не делает – наверное, стесняется.

Кира говорила и одновременно добавляла в стакан миксера разные ингредиенты: подсоленную воду, сок двух апельсинов, которые выжала рукой, имбирь, ложку меда и банан. Включенный миксер взвыл так, что им пришлось на несколько секунд замолчать.

– Скажу тебе честно. Я видела тебя в нескольких роликах…

Кира попробовала коктейль и, улыбаясь, вытерла рот ладонью.

– Тебя она тоже записывает?

– Нет, меня… Ты знала, что она записывает все, что происходит в спальне? У нее там скрытая видеокамера.

– Мне наплевать. – Кира поставила стакан на разделочный стол и подошла к Элене. – А тебе – нет? Ты, я гляжу, постарше, но стесняться тебе, наверное, тоже нечего. Как там в поговорке? Старое вино лучше молодого.

Элена немного отстранилась, ощущая неловкость. Она не хотела спугнуть Киру, ей нужно было найти Мануэлу. Хозяйка квартиры не стала скрывать разочарование.

– Правильно ли я тебя понимаю: посмотрев наши видео, ты настолько вдохновилась, что узнала мое имя и адрес. А теперь даешь задний ход, так что ли?

– Я же говорю, что просто волнуюсь за Мануэлу. Уже несколько дней не могу ее найти.

– А с чего ты взяла, что мне о ней что-то известно? Мануэла вправе делать со своей жизнью все, что ей заблагорассудится.

– Послушай, Кира, может быть, она в опасности. Если ты знаешь, где она, или знаешь кого-то, кто с ней общается ближе, чем ты, лучше скажи мне об этом.

Кира с игривой улыбкой оглядела Элену с ног до головы. Затем сделала шаг вперед.

– Элена, золотце…

И тут Кира ударила ее под дых. Элена согнулась пополам, задохнувшись, и не успела опомниться, как хозяйка квартиры вынула из кухонного ящика пистолет. Удар коленом в подбородок свалил Элену с ног. Во рту появился привкус крови – наверное, прикусила язык. Кира опустилась рядом с ней на колени и приставила к виску пистолет.

– Делай то, что тебе велела Мануэла: подавай заявление об уходе и закрывай ОКА.

– Заявление я подала, но закрыть ОКА не в моей власти.

– Придется тебе найти способ, как это сделать.

– Зачем?! Чего я добьюсь, закрыв ОКА?

Элена зашевелилась на полу, понимая, что дела ее плохи, что Кира вооружена и в любой момент может выстрелить, но ей было все равно.

– Тебя не волнует, что будет с Сарате?

– Я знаю, что он убит!

Кира встала, отошла на несколько шагов назад, ни на секунду не выпуская из поля зрения раздавленную отчаянием, корчившуюся от боли Элену.

– С чего ты это взяла? Сарате жив. Пока что. Но если ты не сделаешь того, что тебе велели, считай, что на спусковой крючок нажмешь ты сама.

– Докажи, что он жив. Возьми телефон. Позвони ему, дай мне его услышать.

– Этого я сделать не могу.

Элена захохотала. Так хохочут люди, когда сходят с ума. Они поставили на карту жизнь Сарате, пытаются сломить ее волю, и все ради чего? Чтобы закрыть ОКА? Им действительно это надо?

– Убила бы ты меня сразу! Или тебе не разрешили? Мануэла или кто там еще не дал тебе права нажать на спусковой крючок – я угадала?

– А ты сообразительная, дорогуша.

Кира ударила ее ногой в лицо. Элена снова упала как раз в тот момент, когда начала приподниматься. Туман, от которого она недавно избавилась, снова заволок все вокруг, но теперь он был густой и черный. Кира схватила ее за волосы и зашипела в самое ухо:

– Убить тебя я не могу, но никто не запрещал мне над тобой поиздеваться.

– Оставь меня в покое.

– Только после того, как выполнишь свою часть договора. Тебе нужно доказательство, что Сарате жив? Ты получишь его сегодня вечером, в восемь, на площади Олавиде.

С этими словами она схватила Элену за волосы и оттянула ее голову назад только для того, чтобы с размаха ударить лбом об паркет.

Глава 7

У двери кабинета, который теперь занимала Мириам, стояла картонная коробка с вещами Элены. Их было не так уж много: инспектор Бланко не любила окружать себя большим количеством предметов – то ли потому, что защищала свою личную жизнь, то ли потому, что никакого мира за пределами офиса на Баркильо для нее не существовало. Из коробки высовывалось горлышко бутылки, какая-то одежда, которую она хранила, видимо, для тех случаев, когда приходилось ночевать в ОКА, но Рейес не отрывала глаз от рисунка, вернее, от желтых карандашных каракулей. Она знала, что их нарисовала Малютка Михаэла, и думала о том, что девочке повезло. Элена не смогла ее удочерить, и Михаэла вернулась в Румынию к своему биологическому отцу.

Поведение коллег бесило Рейес не меньше, чем эти сложенные у дверей пожитки. Они шептались между собой, словно не хотели допускать ее до своего отчаяния. «Нет, Элена не такая», – сказала Марьяхо, и Буэндиа, а за ним и Ордуньо принялись тихонько ее утешать, как будто хакерша была здесь главной жертвой. А как же она, потерявшая дядю в результате зверского убийства? Основная теория, выдвинутая Мириам Вакеро еще на месте преступления, заключалась в том, что записанная на видео ссора вспыхнула из-за решения Рентеро убрать Элену из ОКА. А для чего обычно нужны мотивы убийцы? Для того чтобы его поймать, а не оправдать, как пытается оправдать Элену Марьяхо своими жалобными – даже с нотками сомнения – причитаниями. «Когда Элена была такой бесчеловечно жестокой?»

Рейес тошнило от царившего вокруг нее дьявольского наваждения. Хакерше, видимо, мало было записей с камер наблюдения. Она ни на секунду не задумалась над первыми выводами криминалистов: Рентеро умер не сразу, полученные им удары привели к черепно-мозговой травме и кровопотере, но, если бы ему вовремя оказали помощь, он мог бы выжить. То ли они так околдованы Эленой, то ли Марьяхо настолько слепа, что не может разглядеть звериную натуру подруги.

А тут еще это барахло в коробке. Эти проклятые вещи вызывали у нее позывы к рвоте: одежда, рисунок, бутылка… потому что напоминали ей, как она сама восхищалась Эленой, сделав из нее кумира. Наверное, похожую тошноту испытывает ребенок, который всегда обожал отца, но вдруг обнаружил, что тот – насильник.

Из кабинета со стопкой документов в руках вышла Мириам и попросила Марьяхо объяснить, каким образом была взломана информационная сеть ОКА. Хакерша отвечала односложно, словно не видела причин углубляться в эту тему.

– Если ты не в состоянии понять, что произошло, я могу обратиться за помощью в Отдел по расследованию киберпреступлений.

– Систему безопасности сети разработала я лично, и никто лучше меня не разберется в том, каким образом ее взломали.

– Даже если выяснится, что за атакой стояла Элена? Мне известно, что она была не только твоей начальницей, но и подругой. Возможно, тебе лучше не участвовать в этом расследовании.

– Элена ни черта не смыслит в компьютерных технологиях. Предположить, что она взломала сеть, абсурдно.

Рейес с трудом сдерживала злость. Ей хотелось закричать, чтобы Марьяхо прекратила выгораживать Элену, словно какую-то жертву. Убит ее дядя, неужели хакерша не понимает, что только это теперь важно? Мириам Вакеро предпочла не спорить, а вместо этого принесла стул, села напротив агентов ОКА и спокойно объяснила, что они сейчас в центре всеобщего внимания. Рентеро был крупной фигурой в национальной полиции. Новостные выпуски начнутся с сообщений о его убийстве. И Гальвес, и министр внутренних дел требуют немедленных результатов. И они смогут их предоставить, нужно только арестовать Элену Бланко.

– Ордуньо, у нас уже есть ордер?

– Его отправили в суд и, думаю, доставят в ближайшее время.

– Позвони им и поторопи. Нам нужны ордер на арест и разрешение на отслеживание ее мобильного телефона.

– Суд иногда реагирует не сразу…

Мириам уже не скрывала, что сыта всем этим по горло, но ей не хотелось в первый же рабочий день ссориться с подчиненными, однако Рейес не выдержала и с грохотом вскочила со стула.

– Нет, Ордуньо, сразу! Не реагирует, если мы хотим, чтобы не реагировал. Вы думаете, я идиотка? Ты нарочно даешь Элене время, чтобы она скрылась или учинила еще какую-нибудь мерзость! Тебе безразлично, что она убила близкого мне человека! Вы продолжаете защищать ее, как бараны. Вам наплевать, что она совершила убийство на ваших глазах.

– Достаточно, Рейес, успокойся, – вмешалась Мириам Вакеро.

– Они способны отрицать очевидное, даже если кровь брызжет им в лицо. Я хочу видеть Элену Бланко в тюрьме. Она убийца.

– Никто этого не отрицает, – возразила Мириам. – Мы ее арестуем, я тебе обещаю.

Уверенный тон новой начальницы приободрил Рейес. Неожиданно они оказались союзницами, объединенными общим делом, которое остальные поддержать не смогли: ни Ордуньо, ни Буэндиа, ни Марьяхо – притихшие, погруженные в свои мысли, оцепеневшие от растерянности, похожие на жертв кораблекрушения, положившихся на судьбу.

Глава 8

Элена прекрасно знала площадь Олавиде и считала весь Чамбери районом своего детства, хотя дом ее родителей на улице Сурбано находился немного в стороне. Обычно людная площадь в тот холодный декабрьский вечер пустовала. На качелях уже не осталось детей, и немногочисленные посетители открытых веранд жались поближе к обогревателям.

Элена добралась до площади по улице Раймунда-Луллия – одной из восьми прилегающих к Олавиде. Она старалась держаться у края людского потока, поближе к подъездам. Хотя в Мадриде уже давно никто ни на кого не обращал внимания, она понимала, что выглядит ужасно: грязная, с засохшей и превратившейся в черные пятна кровью на одежде, с синюшным, избитым Кирой лицом. Любой прохожий в порыве гражданской сознательности мог сообщить о ней в полицию.

После восьми часов прошло уже несколько минут, Элену томило ощущение безысходности. Сумбур бесконечного дня, наступившего после ее возвращения из Альмерии, постепенно сменился пустотой, бездонной пропастью, от которой она пыталась отойти, но теперь поняла безнадежность своей затеи: как она могла быть настолько наивной, чтобы поверить Кире? Пообещав Элене доказательство того, что Сарате жив, Кира выволокла ее из дома. Элена пребывала в тяжелом дурмане, как человек, неспособный отличить сон от реальности. Усталость, похмелье и боль предельно понизили ее уровень восприимчивости. В чувство ее привел уличный шум на Пасео-де-ла-Кастельяна. Кира затолкала ее за ограду дома, в котором проводился ремонт. Сначала Элена хотела вернуться в квартиру на Клаудио-Коэльо, но тут же сообразила, что это бессмысленно, потому что Киры там все равно уже нет. Тогда она решила смешаться с уличной толпой и попробовать привести в порядок мысли. Ей хотелось пойти в офис на Баркильо и рассказать коллегам все, что с ней произошло, но сумеет ли она это сделать? Сумеет ли сложить воедино все разрозненные части сегодняшнего дня? Она позвонила матери, но повесила трубку прежде, чем та успела подойти. Что она ей скажет? Элена сама не понимала, откуда взялся этот порыв, похожий на желание проститься. «Я в гостинице “Интерконтиненталь”. Приходи меня повидать, детка», – говорилось в полученном от матери сообщении. Элену удивило обращение «детка». Совершенно не свойственный матери стиль.

Она уже собиралась уходить с площади, когда увидела, как Мануэла вошла на веранду ресторана «Мадридский» и села за столик. К своему удивлению, вместо ненависти Элена почувствовала только облегчение. Если Мануэла здесь, значит, они собираются выполнить обещание, значит, Сарате жив. Она сделает все возможное, чтобы ОКА испарился. Этого они хотят? Она найдет какого-нибудь журналиста, и завтра же на первых полосах газет появится история отдела, регулярно нарушающего закон и совершавшего убийства при молчаливом попустительстве вышестоящего начальства. Она подумала о том, что для Клана Сарате, ОКА и она сама были всего лишь пешками в гораздо более крупной игре, потому что в случае такой публикации пострадают многие лица из высших политических кругов. Но это не имело значения. Сейчас она пеклась не о политике. Сейчас она боролась за Сарате.

Элена пошла через площадь к ресторану «Мадридский», и в ту же секунду зазвонил ее мобильный телефон. Мануэла успела ее заметить и заулыбалась. На экране телефона высветился очень странный, чересчур многозначный номер. Элена подумала, что это очередная шутка Киры, и только поэтому ответила на звонок, но к своему удивлению, услышала голос Марьяхо.

– Элена? Я не знаю, что произошло. Ничего мне не объясняй, мне лучше этого не знать, но они отслеживают твой телефон. Им известно, что ты на Олавиде, они едут за тобой.

– За мной? Почему?

– У них есть запись убийства Рентеро…

Элена потеряла дар речи и замерла посреди площади.

– Уходи оттуда, Элена!

Она подняла глаза к небу: стрекот вертолета предвосхитил его появление над площадью Олавиде. Две полицейские машины с завывающими сиренами выскочили со стороны Трафальгар и резко затормозили. За столиком ресторана «Мадридский» Мануэла о чем-то говорила с официантом – наверное, делала заказ.

Рентеро. Воспоминания о визите в его кабинет по-прежнему были затянуты туманом. «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Клан пленных не берет». Она крепко держит в руке пресс-папье, стеклянный шар с миниатюрным миром внутри. Ее охватывают ярость и отчаяние.

– Стоять!

Элена замешкалась всего на несколько секунд, но инстинкт самосохранения заставил ее очнуться раньше, чем ее успели схватить. Она бросилась бежать, понимая, что представляет собой легкую мишень, но не допускала мысли, что в нее будут стрелять, – ни один полицейский не станет стрелять в другого. Она метнулась на улицу Гонсало-де-Кордоба, но сразу свернула на Карденаль-Сиснерос, а затем на Олид. Впереди виднелась строительная площадка, и Элена на нее очень рассчитывала, приметив еще издалека. Отодвинув ограждение, она пробежала площадку насквозь и выскочила с другой стороны на улицу Палафокс. К счастью, рядом стояло такси, и она в него села.

– На Серрано, пожалуйста.

Вероятно, полицейские отстали еще на улице Олид и не успели заметить, что она села в такси, поэтому машина беспрепятственно тронулась с места, увозя Элену от опасности.

Рентеро убит. Так сказала Марьяхо, и, как только до ее сознания дошла эта мысль, к горлу подкатила тошнота. Недалеко от площади Чамбери она попросила остановить машину.

– Извините, я передумала, выйду здесь. Возьмите, сдачи не надо.

Она протянула водителю купюру в десять евро – достаточно, чтобы таксист не остался в обиде, но не достаточно, чтобы он ее запомнил.

Элена торопливо вернулась на площадь Олавиде. Она не знала, спугнуло ли Мануэлу появление полиции, но надеялась, что нет. Если Мануэла исчезла, то вряд ли у нее будет другой шанс убедиться в том, что Сарате жив и что все ее мытарства имеют хоть какой-то смысл. Но как же так? Почему она не могла вспомнить, что с ней происходило до прихода на улицу Дос-Эрманас? Как и когда она вышла из кабинета Рентеро? Бешеная злоба – вот все, что она помнила в связи с квартирой комиссара. Или только это и хотела помнить?

На площади она уже не застала ни полиции, ни кружившего в небе вертолета. Однако Мануэлы на веранде тоже не было. Заглянув в ресторан через стекло, Элена не увидела ее и внутри. На стене висел телевизор, и, хотя звуки до нее не доносились, она могла рассмотреть мелькавшие на экране кадры из архивных съемок Рентеро. Затем появились кадры пресс-конференции и полицейских мероприятий. Элена достала из кармана телефон, чтобы найти в интернете дополнительные подробности, но, вспомнив слова Марьяхо о том, что его отслеживают, выбросила в урну и ушла.

Она укуталась в пальто; ей было холодно, каждый шаг стоил невероятных усилий, и, хотя она и пыталась думать о том, что делать дальше, как восстановить связь с Мануэлой или Кирой, как раздобыть доказательство того, что Сарате жив, и обещание отпустить его на свободу, что-то внутри камнем тянуло к земле. Кабинет Рентеро, ее ужас, когда она осознала, что комиссар знает о Сарате, пленнике Клана, и преспокойно говорит, что сделать для него ничего нельзя и что теперь он уже наверняка мертв. Все ее бессилие, сконцентрированное в сжимающей стеклянный шар руке, и – да, почему бы этого не признать? – острое желание раскроить Рентеро череп. Причинить ему боль, расколошматить его на куски, как разбивают все, что попадается под руку, с единственной целью приглушить бушующее внутри отчаяние.

Глава 9

Элена берет со стола пресс-папье, бросается на комиссара и бьет его в висок. Стеклянный шар трескается, и заключенные в нем снежинки взлетают на воздух, в то время как у Рентеро подкашиваются ноги и он без сознания падает на пол. Элена опускается рядом с ним на колени и наносит еще два удара, которые камера не фиксирует, потому что тело закрыто столом. Потом она встает. Спустя несколько секунд разжимает окровавленный кулак, и осколок стеклянного шара летит на пол. К ее ногам течет кровь, потому что Рентеро теряет ее очень быстро. Элена выходит из кабинета твердой походкой, гораздо более спокойно, чем входила.

Марьяхо не могла вспомнить более ужасных минут за все годы службы в полиции. Смерть Чески выбила ее из колеи, как и остальных членов Отдела, но увидеть собственными глазами лучшую подругу, совершающую убийство, – это было невыносимо. Марьяхо уже потеряла счет просмотрам. Она воспроизводила запись в цикле, посекундно, кадр за кадром. Сама не зная, что ищет, она надеялась, что поймет, когда найдет. В голове крутилась одна и та же мысль: должно же быть какое-то доказательство того, что это фальсификация. Она увеличивала каждый кадр в поисках разрывов, отражений в стекле, теней, чего угодно, и ей с каждым часом становилось все труднее убедить себя в том, что она не занимается ерундой. Произошло именно то, что она видела в записи. Элена убила Рентеро.

Уже светало, когда Мириам пригласила их в зал совещаний. В течение ночи они собирались каждые два часа, чтобы обмениваться новостями. Однако с тех пор, как Элена убежала с площади Олавиде, больше ничего выяснить о ней не удалось. Буэндиа предоставил отчет всего на двух страницах: предварительные результаты аутопсии.

– Рентеро находился в хорошей физической форме, никаких лекарственных препаратов не принимал. Один из нанесенных ударов послужил причиной вдавленного перелома левой теменной кости, что вызвало внутричерепное кровоизлияние, позднее приведшее к летальному исходу. Собранные криминалистами отпечатки пальцев и образцы волос принадлежат инспектору Бланко.

Марьяхо знала, почему Буэндиа назвал Элену по фамилии: это была попытка дистанцироваться, начать воспринимать ее не как близкого человека, а как обвиняемую в преступлении. Сама хакерша, вопреки всем видео и обнаруженным фактическим уликам, продолжала сопротивляться такой смене перспективы, но, глядя на Ордуньо и Буэндиа, понимала, что они уже пересмотрели свое отношение к Элене и скорбят по ней, как по заблудшему другу. Совсем не так вела себя охваченная ненавистью Рейес, но Марьяхо не могла ее винить: боль по умершему дяде, конечно, подавляла ее былое восхищение Эленой.

– Кто ей позвонил, когда она находилась на площади Олавиде? В списке звонков этот вызов есть, он прозвучал как раз в тот момент, когда на площадь прибыла полиция, чтобы ее задержать.

– Ей звонили по VoIP, – вмешалась Марьяхо. – То есть через интернет, а это значит, что источник обнаружить невозможно, поскольку его IP-адрес замаскирован несколькими зеркалами. Это равносильно звонку из даркнета.

Все молчали, и Марьяхо надеялась, что, удовлетворившись ее объяснениями, коллеги не станут копать глубже. Она только не была уверена, что убедила Мириам Вакеро. Новая начальница ОКА с первой минуты усомнилась в ее способностях и, скорее всего, попросит второе мнение в отделе по расследованию киберпреступлений. Марьяхо разглядывала инспектора, пытаясь отгадать ее намерения, но суровое лицо Вакеро оставалось непроницаемым. Несмотря на бессонную ночь на работе, она была все так же аккуратно причесана и одета, как в тот момент, когда они увидели ее в квартире Рентеро. В поведении инспектора чувствовалось что-то благостное, некая умиротворенность, уверенность в себе, возвышавшая ее над другими. И этим она внушала страх, какой способен внушить игрок в покер, играющий краплеными картами, а потому не сомневающийся в победе.

– Тот, кто ей звонил, сообщил, что мы за ней едем.

– Ты выдвигаешь недоказуемое предположение.

– Ордуньо, подумай сам: до этого момента никому не было известно, что мы подозреваем Элену Бланко. Почему она сразу бросилась бежать, увидев полицию? Почему вскоре избавилась от телефона? – Мириам ответила ему спокойно, как учительница ученику, ляпнувшему глупость, но которого она тем не менее не хочет унижать. – Из-за этого звонка мы лишились преимущества. Но кто это сделал? Или лучше спросить: кто ей помогает? Кто способен оказывать ей такую безоглядную поддержку?

– Анхель Сарате.

Всем членам ОКА ответ Рейес показался предательством. Она заметила неодобрительные взгляды коллег, но отступать не собиралась.

– Они жили вместе, то есть я не знаю, пара они или нет, но очевидно, что между ними что-то было. Что-то очень серьезное.

– Рейес, ты не заметила, что разглагольствуешь о том, о чем ни хрена не знаешь? Откуда тебе известно, что было между Сарате и Эленой? Она тебе никогда об этом не рассказывала.

– Зато тебе, Марьяхо, рассказывала точно! Поделилась бы своими знаниями с нами!

Марьяхо удержалась от соблазна устроить скандал. Вмешался Буэндиа, не желавший, чтобы возникшее напряжение нарушило доверие внутри группы.

– В любом случае мы уже давным-давно ничего не знаем о Сарате. Как не знала и сама Элена.

Мириам принялась рыться в бумагах, которые принесла с собой на совещание, и наконец нашла то, что искала.

– Я читала, что он исчез после гибели судьи Бельтрана на ферме Лас-Суэртес-Вьехас. Никакого отчета о случившемся Сарате не представил.

– Криминалисты установили, что судью убила Виолета Аламильо. Она обошлась с ним так же, как и с остальными жертвами: вспорола ему живот и…

Рейес фыркнула, Ордуньо осекся.

– Забавно, что иногда результаты криминалистической экспертизы оказываются бесспорными, а иногда – неубедительными. Если ты так уверен в том, что касается Сарате, то почему не веришь, что дядю убила Элена?

– Попробуй думать объективно, Рейес, – вмешалась Марьяхо. – Ты действительно веришь, что Элена способна совершить нечто подобное?

– Ты забыла, кто мы такие. Мы полицейские. Нам нет дела до веры, нас интересуют факты. Не пора ли прекратить терять время на поиски причин невиновности Элены?

– Успокойся, Рейес. – Легким взмахом руки Мириам попросила подчиненную сесть: порыв ярости снова заставил Рейес вскочить со стула. Так же спокойно Мириам обратилась к остальным: – Я, безусловно, не знаю Элену так, как знаете ее вы, но именно этот факт позволяет мне иметь другую точку зрения, не замутненную личными впечатлениями. Если изучить психологический портрет инспектора Бланко, нетрудно заметить, что она действительно способна переходить определенные границы. У нее была сложная личная жизнь, я прочитала все материалы дела, касающиеся исчезновения ее сына Лукаса, знаю о ее проблемах с алкоголем и о ее порой неустойчивом поведении. Тут есть темные пятна, и думаю, никто из вас не будет этого отрицать. А в последнем деле, – сказала она, потрясая в воздухе документами, – в деле суррогатных матерей, практически невозможно оправдать смерть Виолеты Аламильо.

– Элена действовала в целях самозащиты: мексиканка была опасной преступницей, повинной в множестве смертей, – возразил Буэндиа.

– Здесь не говорится, что она была вооружена, впрочем, оставим. – Мириам махнула рукой. – У нас еще будет время это выяснить, когда найдем Элену. А потому, я думаю, нам нужно также искать Анхеля Сарате; решение Рентеро поставить меня во главе ОКА накануне его смерти удивляет меня не меньше, чем вас. Это всего лишь гипотеза, но что, если комиссар решил расследовать все невыясненные обстоятельства? А Элена и Сарате были готовы на все, чтобы не позволить ему это сделать?

– У нас нет ни малейшего представления о том, где может находиться Сарате.

Признав это, Буэндиа мысленно согласился с тем, что выдвинутое Мириам предположение может оказаться единственным разумным объяснением, позволяющим хоть как-то увязать улики с имевшимся у них представлением об Элене. Все они знали, что кипевшие в ней страсти могли, в определенном смысле, быть разрушительными для нее самой.

– Элена звонила мне ночью, накануне смерти Рентеро, – решил признаться судмедэксперт. – Ее интересовала моя помощница, Мануэла Конте. Сама она сейчас в отпуске, думаю, что в Италии. Элена хотела узнать, как та попала в ОКА. Я ответил, что благодаря хорошему послужному списку и рекомендации самого Рентеро. Ничего такого, но разговор был странный.

– Я постараюсь связаться с Мануэлой Конте, – сказала Мириам, давая понять, что совещание закончено, и собрала со стола документы. – А вы попытайтесь отыскать Сарате.

Все вышли из зала, не скрывая своей подавленности. Никаких аргументов, кроме веры, как заметила Рейес, в защиту Элены у них не имелось. «Только она сама могла бы все объяснить», – успел сказать Буэндиа Марьяхо, прежде чем та скрылась в своем «шалмане». Ордуньо пошел вслед за Рейес и в кухне сумел преградить ей дорогу.

– Зря ты ведешь себя с нами так, как будто мы тебе враги.

– Инспектору Вакеро следовало бы отстранить вас от этого дела. Вы не выполняете свою работу должным образом.

– Ты ошибаешься. Нам тошно, но мы делаем все именно так, как нужно. Элена в розыске, мы обмениваемся всей полученной информацией. Если ты думаешь, что мы такие же, как ты, то глубоко ошибаешься. Нам хоть и больно, но мы делаем то, что положено.

– К чему это ты клонишь, Ордуньо?

– Я говорил с прокурором. В суде над Отделом ты свалила всю ответственность на Кристо. А прочих оставила в сторонке. Я говорю о Фабиане.

Рейес попыталась выйти из кухни, но Ордуньо ее удержал.

– Это ты не делаешь того, что должна. Ты выгораживала убийцу.

– Иди к черту.

Рейес пришлось толкнуть его, чтобы пройти. Оставшись один, Ордуньо стукнул кулаком по шкафу. ОКА разваливался на куски, это было так же заметно, как заметен процесс гниения мяса. Если когда-то они и считались одной семьей, то те времена давно миновали.

Глава 10

– Элена, проснись!

Она не могла понять ни где находится, ни который теперь час, только видела, что в окно льется свет, и чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Через несколько секунд она вспомнила, что пришла к матери в гостиницу «Интерконтиненталь». После площади Олавиде она долго скиталась по улицам в бесплодных раздумьях. Как ей снова связаться с Кирой или Мануэлой? Не ускорила ли она смерть Сарате тем, что привлекла к себе внимание полиции? Что случилось в доме Рентеро? Если новость о его гибели дошла до средств массовой информации, то в самое ближайшее время они опубликуют ее фотографию вместе с обращением к гражданам помочь в ее задержании. Ей ли не знать полицейские протоколы: наблюдение на вокзалах, контрольные посты на основных дорогах, патрулирование на вертолетах, рейды в ночлежки, в места скопления бомжей, везде, где можно провести ночь, не предъявляя документов. Ее дом, дома ее друзей стали теперь запретной зоной, а ей так нужно было время, чтобы привести в порядок мысли! И тут она вспомнила сообщение матери: гостиница «Интерконтиненталь».

– Мне нужно где-то укрыться.

Исабель – Белита, как ее называли близкие друзья, – ожидала увидеть за дверью кого-то из служащих гостиницы, но не свою дочь, подурневшую, провонявшую алкоголем, в грязной одежде.

– О чем они все толкуют? Я случайно оказалась в Мадриде и… мне позвонила Луиса, рассказала о своем муже и о том, что ты…

– Клянусь тебе, я не трогала Рентеро! Не знаю, что все это значит, но…

Элене трудно было обосновать утверждение, в которое она сама не очень верила. Однако обычно не свойственное Исабель сочувствие к дочери на этот раз заставило ее не задавать больше вопросов. Она дала Элене свою пижаму и отправила в душ. Перед тем как уснуть, Элена призналась матери, что все, происходившее в доме Рентеро, видится ей сейчас очень смутно. Она пришла к нему, много выпив. Они поругались, это она помнила точно.

– Но я бы никогда не подняла на него руку…

Произнося эти слова, Элена не сдержала слез. Исабель почувствовала, что дочь отрицает вину не столько убеждая, сколько умоляя.

Сейчас, разбудив ее, она положила рядом с ней джинсы и майку. Элена не смогла бы сказать, достала Исабель их из чемодана или с утра уже посетила магазин: подобная одежда никогда не входила в гардероб ее матери.

– Она ждет тебя в гостиной.

– Кто?

– Луиса. Ты же сама вчера сказала, что тебе нужно с ней поговорить.

Сердце Элены сильно забилось. И пока она одевалась, успокоиться ей не удалось. Накануне она действительно сказала матери, что должна поговорить с женой Рентеро и попытаться прояснить кое-что из его слов. Тогда она, наверное, смогла бы понять, что произошло в кабинете. Но сейчас нервы сдали, ведь ей предстояло встретиться с вдовой Рентеро, наверняка считавшей ее убийцей своего мужа.

– Что это за?.. Исабель, что она здесь делает?

– Луиса, дай ей шанс! Ей нужно с тобой поговорить, а потом, если хочешь, вызывай полицию!

– Она убийца, я не буду… Есть запись!

Элена почувствовала, что, несмотря на бурные протесты, Луиса не столько возмущена, сколько совершенно разбита. Смерть Рентеро навалилась на нее невыносимым грузом; за всю ночь она, скорее всего, не спала ни минуты, и темные круги у нее под глазами стали заметней.

– Какая запись? Ты ее видела?

– Я не буду с тобой разговаривать!

Луиса бросилась к двери, но Исабель ее остановила.

– Луиса, я понимаю, как тебе тяжело, но ради нашей дружбы, ради наших добрых отношений и твоей любви к мужу, выслушай меня! Сколько лет мы знакомы? Элена выросла на твоих глазах.

– От этого мне еще больнее!

Луиса разрыдалась, а Исабель подвела ее к дивану и усадила. Элена ждала, когда сможет заговорить. Ей хотелось подойти, обнять Луису, но она понимала, что беднягу это только напугает.

– Луиса, о какой записи ты говоришь?

– У нас в квартире установлено видеонаблюдение. В кабинете есть камера, и… Я этого не видела, но полицейские сказали, что… как ты могла такое совершить? Такое зверство… Возможно ли так обойтись хоть с кем-нибудь? Ты била его этим шаром, пока он…

– Я этого не помню.

Только сейчас, пытаясь защищаться, Элена осознала всю безвыходность своего положения. Она не помнила, что произошло. В памяти остались лишь какие-то обрывки. «Клан пленных не берет», – сказал Рентеро. Она спросила, что такое Клан, но он не стал отвечать. Она настаивала до тех пор, пока он не пригрозил ей полицией. «Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся», – заверил ее Рентеро. Элена отчетливо помнила, как взяла стеклянный шар, помнила, как ушла. В тот момент она еще подумала, что, угодив в полицию, окажется связанной по рукам и ногам и точно не сможет помочь Сарате.

– Ты когда-нибудь слышала такое название: «Клан»?

Луиса беспокойно шевельнулась на диване. Она не знала, отвечать ей или уйти. Исабель решила оставить их вдвоем, потому что так жене Рентеро будет легче говорить.

– Клан… Я не знаю, что это такое… Может быть, когда-то слышала это слово от Мануэля… когда он говорил по телефону…

– Попробуй вспомнить. Это важно.

– Он не имел привычки посвящать меня в свои дела. Наверное, не хотел волновать, оправдывался тем, что работа у него скучная и он не любит о ней говорить, но… мы много лет прожили вместе, и я всегда замечала, когда он чем-то обеспокоен. И в последнее время… с ним было что-то не так.

– В чем это проявлялось? Он сказал, что ОКА должен для него что-то сделать… Может быть, здесь есть какая-то связь?

– Может быть… Однажды мы встретились за ужином с одним его другом, профессором медицинского факультета, и потом он пару раз зашел к нам домой. Не исключено, что я ошибаюсь, но мне кажется, с тех пор Мануэль стал плохо спать.

– Ты знаешь имя этого профессора?

– Да, Хуан Чаварриас, мы знакомы много лет. Как-то раз… Не знаю, можно ли тебе это рассказывать.

– Я понимаю, тебе трудно мне поверить, но клянусь, я хочу выяснить правду.

– Недавно ночью, буквально дня три назад, я проснулась и увидела, что Мануэля нет рядом. Я заволновалась и встала. Он сидел в эркере… Ему очень нравилось это место, нравилось наблюдать, как солнце садится в Ретиро… Я спросила, все ли у него в порядке, а он сказал, что его собираются обвинить в таких вещах, которые мне даже трудно себе представить, но ничего объяснять не захотел. На следующий день он вообще отказался обсуждать эту тему и попросил меня забыть наш разговор.

Неожиданно среди всех вариантов, которые перебирала в голове Элена, ярко, как луч среди ночи, вспыхнуло одно предположение. Немного фамильярный тон, которым Рентеро говорил о Клане, его уверенность в том, что они способны на все, в сочетании с упомянутым Луисой страхом… Что, если Рентеро был частью Клана, а потом решил лишить их своей поддержки?

Глава 11

На мессу в десять тридцать она не успела. Церковь Санта-Барбара была практически пуста. Пара туристических групп бродила по боковым приделам, мальчишка лет восьми, устав от изобилия Дев и святых, шумно носился взад и вперед, но никто из взрослых не пытался его унять. У одного из туристов зазвонил мобильный телефон. Мириам Вакеро старалась не обращать внимания на посторонние звуки. Она пришла сюда за прибежищем и покоем, пытаясь как-то справиться с лавиной, обрушившейся на нее как на начальницу ОКА. Но она никак не могла сосредоточиться на молитве, и ее уже давно бесило, что храмы превратились в туристическую достопримечательность, что люди наводняют их, как древние руины, лишая свойственной им трансцендентности, превращая их в рудимент минувших эпох. Мириам закрыла глаза и снова попробовала помолиться Деве Марии, одновременно слыша, как несносный мальчишка носится мимо скамьи, на которой она преклонила колени. Пришлось просить прощения у Бога за острое желание схватить негодника за ухо и вытащить вон из церкви.

Новая работа ей совсем не нравилась, но волей-неволей приходилось ее выполнять. ОКА разваливался на куски, и не только из-за совершенного Эленой Бланко преступления, но и из-за того, что методы его сотрудников граничили с беззаконием, если не сказать больше. В некотором смысле они исполняли роль не полицейских, а скорее судей и палачей. Это один из самых распространенных людских соблазнов: уверовать в свое превосходство и считать себя неподсудным.

Адольфо прислал утешительное сообщение о том, что с детьми все в порядке, что за ужином они о ней спрашивали, но ведь она и раньше оставалась на работе ночью. Сейчас они уже в школе. Сообщение завершалось стикером «я тебя люблю», на который Мириам ответила «сердечком». Она всегда ценила, что у нее есть столь надежное убежище, как семья и церковь. Иногда она даже жалела тех, кто лишен опоры, кто без веры бредет по жизни беззащитный, в вечном страхе. Возможно, Элена была из таких.

Выйдя из церкви, Мириам увидела стоявший на площади Салесас автомобиль с государственными номерами. Его сопровождали две машины охраны. Гальвес знаком попросил Мириам подойти, и они вместе шли по парку, храня молчание, пока он не решил его нарушить.

– Ты знаешь, что мы с Рентеро почти всю жизнь работали бок о бок? Начали в восемьдесят первом в бригаде Центрального района. Потом нас перевели в Вальекас. Это был уже восемьдесят девятый. Там мы оставались до тех пор, пока в девяносто втором не начали подниматься по служебной лестнице. Если бы нам в академии кто-то сказал, что мы доберемся до таких высот! Я говорю это не для того, чтобы похвастаться нашими достижениями, нет. Просто мы никогда не думали, что наши жизни будут такими. И что Мануэль свою закончит вот так…

– Элену Бланко он тоже знал долгие годы.

– У Мануэля были хорошие отношения с Исабель Майорга, ее матерью. Элену он видел еще ребенком и, думаю, относился к ней почти как к дочери. Наверное, поэтому столько ей прощал.

– Многие расследования ОКА, если предать их огласке, обернутся большим скандалом.

– После того как Элена потеряла сына, ей так и не удалось прийти в себя. Бомба замедленного действия. Но Мануэль продолжал на нее полагаться до тех пор, пока…

– Пока не назначил меня.

– Возможно, в конце концов он понял, что ошибся в Элене. Что тебе удалось узнать у ее людей? Если кто-то и может помочь в ее задержании, так это они.

– Задача непростая. Им трудно принять, что инспектор Бланко совершила то, что совершила. Только для Рейес все было очевидно с самого начала. Думаю, кто-то из них предупредил Элену, когда она находилась на площади Олавиде. Возможно, Марьяхо. И все-таки мне кажется, что потихоньку все стало меняться. Слишком неоспоримы улики, невозможно отмахиваться от них вечно.

– Ты проделала отличную работу.

– Я хотела попросить у тебя содействия в одном вопросе: Мануэла Конте. Это ассистентка Буэндиа. Элена спрашивала о ней в ночь перед убийством, но я никак не могу ее отыскать.

– Я этим займусь.

Гальвес плотнее запахнул пальто. С гор задул ледяной ветер, сильно похолодало. В декабре, когда деревья стоят голые, а небо покрыто грязными тучами, Мадрид становится особенно серым. Только рождественские огни немного оживляли впавший в спячку город. То ли из-за усталости после бессонной ночи, то ли по вине столь нелюбимого ею климата Мириам чувствовала себя какой-то одеревеневшей, ей словно не хватало сил, чтобы заставить себя двигаться.

– Все кончится гораздо быстрее, чем ты думаешь, – успокоил ее Гальвес, заметив пессимистичный настрой своей подчиненной.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Думаю, ты понимаешь, что ОКА не единственный отдел, который вовлечен в расследование. Министерству необходимо завершить это дело как можно скорее. Ты и представить себе не можешь, какое давление оказывают на нас средства массовой информации… По этому делу работает несколько инспекторов.

– Из Национального разведывательного центра?

– Но это не значит, что тебе не доверяют.

– Я понимаю. И все-таки для того, чтобы выполнять свою работу, я хочу получить полную информацию.

Гальвес поглядел на охранников, с некоторого расстояния следивших за его передвижением по парку.

– Элена провела ночь в гостинице «Интерконтиненталь». В номере своей матери. Сегодня рано утром вдова Рентеро ходила с ней встречаться. Она не знала, что там окажется инспектор Бланко, но… они поговорили. Элена поклялась, что невиновна… бедную Луису этот разговор окончательно добил… Она не знала, что делать. В результате позвонила мне и все рассказала.

– Надо полагать, Элены в гостинице давно уже нет. – Молчание Гальвеса заставило Мириам предположить, что он чего-то недоговаривает. – Ты ее обнаружил?

Глава 12

Номер люкс в гостинице «Интерконтиненталь» не был надежным убежищем. Вскоре после встречи с Луисой Элена ушла, почти ничего не объяснив матери. Она понимала, что вдова Рентеро непременно поговорит с полицейскими, а те, в свою очередь, придут допрашивать Исабель, поэтому чем меньше она будет знать, тем лучше.

Элена бродила по самым широким проспектам Мадрида между Пасео-де-ла-Кастельяна и Куатро-Каминос. Хотя солнечные очки и пуховик частично скрывали ее лицо, она опасалась проезжавших мимо патрулей. Все это время она никак не могла разгадать навязанную ей игру: с одной стороны, Клан требовал ее отставки и закрытия ОКА, а с другой – каким-то образом превратил ее в подозреваемую по делу об убийстве Рентеро и заставил скрываться. А что, если их шантаж был ловушкой? Хитроумным способом отправить ее в кабинет Рентеро? По спине Элены пробежал холодок: если ее рассуждения верны, значит, Рентеро не ошибся, когда сказал, что Клан пленных не берет. Но в таком случае фотография, на секунду мелькнувшая на экране ее домашнего телевизора, запечатлела труп раздетого догола Сарате. «Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся», – эта фраза была последним, что она помнила о встрече с Рентеро.

Но почему Клан? Кто в него входит кроме Мануэлы и Киры? Элена не сомневалась, что эти две особы были лишь звеньями в длинной цепи, но куда вела сама цепь? Каким-то образом вся эта структура пустила корни в полиции – Сарате обнаружил это, когда начал вникать в дело «Мирамар», связанное с гибелью его отца.

Неожиданно Элену напугал автомобильный гудок. Сама того не замечая, она начала переходить улицу на красный свет, и водителю пришлось резко затормозить. Она отступила обратно на тротуар. Приближался полдень, и на Браво-Мурильо стало очень людно: кто-то заходил в супермаркеты, кто-то – в универмаги, и вся уличная толпа гудела. Элена почувствовала на себе слишком много взглядов и поспешила свернуть на улицу Художников. Ей не к кому было обратиться, у нее не осталось даже мобильного телефона, и теперь, когда она снова убедила себя в том, что бороться за жизнь Сарате бессмысленно, логичнее всего казалось сдаться. Ведь этого хочет от нее Клан? Единственной зацепкой оставалась Кирина квартира на Клаудио-Коэльо. Вернуться туда означало признать свое поражение, отдать себя в руки тех, кто управлял ее судьбой, согласиться стать их марионеткой, но выбора у нее не было.

Сорок минут спустя она вошла в расположенный рядом с аптекой подъезд на Клаудио-Коэльо, придержав дверь за кем-то из выходивших жильцов, и поднялась на второй этаж. На ее звонок никто не ответил, но вскрывать дверь тоже не пришлось, так как она была открыта.

Гостиная почти опустела, исчезли гантели и скамья, не вынесли только маленький телевизор и потертый диван. В спальне она увидела неубранную постель. Во всем доме не осталось ничего, даже те немногие вещи, которые принадлежали Кире, исчезли, но на кухне она заметила прикрепленный магнитом к двери холодильника конверт с надписью: «Элене».

Внутри лежал ключ от машины с наклейкой «12». Элена спустилась на лифте в подземный гараж. Когда она нажала кнопку на ключе, на двенадцатом парковочном месте включила фары белая «Тойота Ярис». Выглядела машина так, словно недавно покинула автосалон. Немного поколебавшись, Элена села за руль. Она заглянула за щиток, порылась в бардачке, но нигде ничего не нашла. Казалось бы, какие-то инструкции о том, что делать дальше, должны были находиться в машине. Элена вставила ключ в замок зажигания, и сразу загорелся экран навигатора. На карте был задан маршрут.

Следуя голосу навигатора, Элена выехала на М-30 и по нему добралась до Андалусийского шоссе А-4. Примерно час она, как автомат, вела машину, стараясь не думать о том, что ожидает ее в конце пути. Приходилось беспокоиться только о том, чтобы ее не остановила дорожная полиция, но этого не произошло. Позади остались Вильяверде, Хетафе, Пинто, Вальдеморо… В Аранхуэсе она свернула на N-400. Здесь навигатор сообщил, что маршрут завершен, и Элена припарковала машину на стоянке придорожного ресторана «Эль Ринкон Каса Маркос». Едва она вышла из машины, ее пронизал ледяной ветер. Он дул с яростной силой. Во всей округе не было ничего примечательного. Помимо хостела где-то за холмом виднелось красное, видимо, недостроенное здание, а чуть дальше возвышались корпуса цементного завода. Вокруг, куда ни глянь, простиралась плоская, безжизненная местность.

Вдруг ее внимание привлек звук мотора, и на площадку перед хостелом выехала с подъездной дороги цементного завода еще одна машина, такая же белая «Тойота Ярис», как та, на которой добралась сюда Элена. Она затормозила немного в стороне. Из нее вышла Мануэла и, застегивая на ходу пальто, одарила Элену улыбкой.

– Кира была уверена, что ты вернешься в квартиру и найдешь ключ. Лично я в этом сомневалась: я всегда подозревала, что ты выглядишь умнее, чем есть на самом деле.

Элена оценила свои возможности. Она могла бы броситься на Мануэлу, обездвижить ее и бить до тех пор, пока та не выложит все, что знает. Идея настолько ее увлекла, что она уже не сомневалась: начав бить, остановиться не сможет. Будет крушить ее лицо, пока не убьет.

– Мы с тобой не одни. – Отгадав ее мысли, Мануэла улыбнулась, как улыбаются хорошей подруге при долгожданной встрече, и ямочки на ее щеках проступали резче, пока она поправляла на носу очки. – Можешь не сомневаться, Кира – меткий стрелок.

Элена посмотрела на окна хостела, на заброшенное здание. Невозможно было догадаться, где могла засесть снайперша, но, скорее всего, Мануэла не солгала, предупредив, что Элену держат на мушке.

– Тогда почему она не стреляет?

– Тебе дали несколько попыток, так что жаловаться грех. Конечно, мы не ожидали, что ты убьешь Рентеро, но, может, оно и к лучшему.

– Я не убивала Рентеро, – сказала Элена со злостью, словно отгоняя от себя худший из своих кошмаров.

– Ты уверена? Элена, золотце, говорят, там есть видео…

– Это ложь, – защищалась Элена, теперь боясь, что это все-таки правда. Боясь себя самой.

– Не важно, мне не хочется спорить. Сдавайся, а из тюрьмы пригласишь кого-нибудь из тех журналистов, которые готовы на все ради эксклюзивного интервью. Убийства, совершенные отделом криминалистического анализа, – это же просто конфетка! Судья Бельтран…

– Сарате не убивал судью.

– А убийцу Чески? А Антона? Ему он тоже ничего плохого не сделал? Или возьмем тебя: что случилось с Виолетой Аламильо? Зачем ты ее застрелила, если она была безоружна? Элена, любые поступки имеют последствия, мы это знаем с детства. Так что пришла пора принять эти последствия.

– И заодно – со скандалом закрыть ОКА.

– Разве ты не хочешь, чтобы Сарате остался жив?

– Докажи мне. Дай с ним поговорить.

Ветер остудил слезы на ее щеках. Она не знала, когда начала плакать, наверное, сейчас, когда поняла, что они и не собирались предъявлять ей никаких доказательств. Все ее мысли заняла картина лежащего на асфальте мертвого Сарате, бледного, с тусклыми глазами, потому что за ними больше не было души. Элена с трудом держалась на ногах, теперь уже ничто не отделяло ее от пропасти: жизнь без Сарате невыносима. Наверное, проявленная ею слабость растрогала Мануэлу, потому что она внезапно оказалась рядом и подхватила под руку готовую упасть в обморок Элену. Заглянув Мануэле в лицо, та вдруг увидела нечто похожее на эмпатию, которой никогда прежде не замечала. Мануэла заговорила шепотом, словно боясь, что их услышат.

– Забудь обо всем, Элена. Не пытайся закрыть ОКА и не пытайся что-то выяснять. Мы не можем сопротивляться Клану. На самом деле ты им не нужна. – Ее голос на секунду прервался, она сглотнула слюну, подавляя всхлип. Почти прижавшись губами к уху Элены, добавила: – Им никто не нужен. Знаешь, зачем они тебя сюда заманили? Сейчас приедет полиция. Тебя арестуют.

Элена попыталась снова посмотреть Мануэле в глаза, чтобы узнать, нет ли в ее словах лжи, но та, не выдержав ее взгляда, стала озираться по сторонам, возможно, боясь, что сейчас ее подстрелит Кира.

– Что с Сарате? – Элена зажала лицо Мануэлы в ладонях и заставила ее смотреть себе в глаза. – Пожалуйста, Мануэла, скажи мне, что с Сарате?

– Сарате убит.

Элена уронила руки и опустилась на колени. Силы ее покинули. Наверное, ей следовало их найти, взять где угодно, чтобы броситься вслед за Мануэлой, не позволить ей сесть в машину и умчаться по автостраде. Но у нее все горело внутри, от рыданий трудно было дышать. Острый, металлический свист пронизывал голову, как холодная сталь. Она не знала, сможет ли вытерпеть такую боль, рвавшую ее на куски. Стрекот лопастей вертолета, красно-синие сполохи, облизывающие фасад хостела и цементную площадку, на которой она стояла на коленях, тоже не смогли вывести ее из оцепенения. Не удалось вернуть ее к реальности и незнакомой женщине, подходившей к ней твердым шагом. Она представилась инспектором Мириам Вакеро и, не применяя силы, защелкнула на Элене наручники.

Глава 13

По радио звучала часто повторяемая песня Адриано Челентано «Azzurro». Мануэла криком подпевала, пытаясь отогнать дурные мысли, – эта песня каким-то чудесным образом всегда приводила ее в хорошее настроение. Именно то, что сейчас нужно: петь и не думать, как до этого дошла. Она всегда была честолюбивой, но что в этом плохого? Всегда старалась получать высшие баллы и стала первой в своем выпуске. Разве грешно стремиться к хорошей жизни? Соглашаясь на работу в ОКА, она рассматривала ее как удачный трамплин. И не только из-за солидности, которую добавляла такая строчка к ее послужному списку, но также и потому, что она сопровождалась определенными бонусами, от которых никто бы не отказался. Что плохого было в том, что Мануэла обеспечивала утечку кое-каких документов?

Шоссе номер А-3 вело ее в Мурсию. Первый раз она остановилась только через несколько километров после Лорки, да и то потому, что нужно было заправить машину. В кассе она расплатилась наличными. Надо было бы что-нибудь съесть, но ей не терпелось добраться до места, а потому она только зашла в туалет и снова села за руль.

Когда ее попросили подобраться поближе к Анхелю Сарате, сделать это оказалось проще простого. Он ей понравился сразу, едва Мануэла переступила порог офиса на Баркильо. Она с удовольствием ела вместе с ним грибы с фуа-гра в «Синем лебеде». Впрочем, ей всегда казалось, что шансы у нее нулевые, потому что он сох по инспекторше Бланко, но судьба подарила ей одну-единственную ночь. Она часто вспоминала, как они в сильном подпитии пришли в ее квартиру на Дос-Эрманас. Вспоминала его кожу, его ласки. Сколько раз она пересматривала ту запись! Никогда прежде она не радовалась так своей привычке – кому-то, возможно, казавшейся нездоровой – записывать на скрытую камеру все свои интимные свидания.

Добравшись до Куэвас-дель-Альмансора, она свернула с автострады и выехала на шоссе, ведущее в Олулу-дель-Рио. По пути между Олулой и Макаэлем она выбрала проселочную дорогу, начинавшуюся в нескольких метрах от одной из многочисленных местных фабрик по обработке мрамора. А через пару минут она уже подъезжала к заброшенному складу.

Встретивший ее в дверях охранник проворчал:

– Что-то ты припозднилась, я ждал тебя вчерашним вечером.

– Тебя не предупредили?

Он хохотнул в насмешку над собой, поскольку в расчет его никто и никогда не принимал. Мануэла вошла в помещение склада. На столе рядом с парой картонных упаковок вина и тарелкой с объедками лежал пистолет. Мануэла взяла его и убедилась, что он заряжен. В полу, возле одной из стен, был проделан люк. Она подняла крышку и спустилась в подвал по плохо освещенной лестнице, имевшей форму латинской буквы L. Внизу было очень холодно, на несколько градусов холоднее, чем на улице. Мануэла взвела курок и подошла к стоявшей в глубине подвала кровати. Дремавший на ней человек устало обернулся: на нем были потертые брюки неимоверного размера и старая футболка. Очевидно, его мучил жар, но он все-таки слегка улыбнулся, когда увидел наведенный на него пистолет. Мануэла глубоко вздохнула, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок.

– Прости меня, Анхель.

Глава 14

Элена сидела, уронив скованные руки на колени, а голову – на стол. Она не знала, сколько времени провела в комнате допросов ОКА, и не помнила, встретила ли здесь Марьяхо или кого-нибудь еще из коллег. Только сейчас, когда она, наконец, заметила, что арестовавшая ее инспекторша проделывает с ней то же самое, что сама она проделывала столько раз, оставляя задержанных «дозревать», перемалывать в голове одно и то же, не предлагая им ни воды, ни возможности сходить в туалет, вынуждая чувствовать себя в полном одиночестве… да, только сейчас она осознала, что почти вырвалась из круга боли, сковавшей ее в тот момент, когда Мануэла сказала, что Сарате мертв. Она думала, что непоправимая определенность ее уничтожит, и не рассчитывала, что какая-то сила сообщит ей новый прилив энергии, но этой силой оказалась злость. Потребность заставить всех, кто стоял за смертью Анхеля, расплатиться по счетам. Возможно, достигнув цели, она сама обратится в прах, как подставивший себя солнечным лучам вампир, но до тех пор ее ничто не сможет остановить.

В зал вошла женщина, прежде назвавшаяся Мириам Вакеро, и, хотя она была одета в строгий костюм и старалась сохранять самообладание, в ее лице читалась усталость, связанная, наверное, с многочасовыми поисками Элены. Вакеро положила на стол ноутбук и толстую папку – еще один полицейский трюк, заставляющий задержанного думать, что полиция уже собрала на него тонну изобличающих документов.

– Элена Бланко Майорга… Это ваше полное имя? Вам известно, какие вам предъявлены обвинения?

– Проинформировать меня об этом должны вы. В присутствии моего адвоката.

– Вы хотите, чтобы мы вели эту беседу в присутствии адвоката?

Раздумывать надо было быстро. Кто сообщил этой особе ее местонахождение? Как связана Мириам Вакеро с Кланом?

– Не нужен мне никакой адвокат. Это вас Рентеро назначил на мое место?

– Совершенно верно. Не расскажете, о чем вы говорили с Мануэлем, когда пришли к нему домой?

Она неплохо справляется с работой, Элена не могла этого отрицать, но все трюки допроса были ей хорошо известны. Назвать жертву по имени, а не по фамилии, максимально ее очеловечить, чтобы заставить убийцу ощутить тяжесть содеянного.

– Я разговаривала с Луисой, его вдовой, – продолжала Мириам. – И знаю, что вы виделись с ней в номере вашей матери в «Интерконтинентале». Зачем вы подвергли ее такому испытанию? Эта женщина потеряла любимого человека. Тридцать лет брака. Жестоко так играть с ее болью. Смерть заслуживает уважения, а ты, Элена, – не возражаешь, если я перейду на ты? – его не проявила. Мануэль и Луиса считали тебя чуть ли не членом семьи, твоя мать и Луиса знают друг друга много лет. Потеря близких всегда тяжела для оставшихся в живых, но в данном случае, помимо всего прочего, виновным в этой потере стал человек, которого Луиса по-настоящему любила. Ты.

– Я пришла поговорить с Рентеро. Мы поругались.

– Потому что он сообщил, что намерен тебя заменить.

– Послушай, Мириам, я тебя совершенно не знаю – ведь я могу тоже обращаться к тебе на ты? – так вот, я тебя совершенно не знаю, но мне кажется, что я не такая, как ты: должности мне безразличны.

– Однако ты не отнеслась бы так же безразлично к пересмотру дел, которые вел ОКА. Я говорю о Виолете Аламильо, Антоне Колладо…

В эту игру ее посвятила Мануэла: в распоряжении Клана было достаточно информации, чтобы запереть ее в тюрьме на долгие годы. Она пока не знала, как этого избежать, но точно знала, что добраться до них сможет только на свободе. А Мириам наверняка была очередным зубцом все той же шестеренки.

– Дела, которые вел ОКА, уже пересматривали, и действия всех агентов признали правомерными.

– Ты знаешь, что это не так, но мы находимся здесь не по этой причине. Пока. Так почему бы тебе не рассказать, что произошло с Мануэлем Рентеро, и тем самым избавить его вдову от лишних страданий? Поставим точку в этой истории.

– Из всего сказанного права ты только в одном: Рентеро и Луиса любили меня как родную дочь. А я – их. Никогда в жизни я не причинила бы им вреда.

– На месте преступления мы нашли отпечатки пальцев и следы ДНК.

– Потому что я находилась в его доме. Когда я ушла, Рентеро был жив и здоров. Ты обвиняешь не того человека, хотя мне кажется, что эта ошибка тебя не тревожит.

– Лично против тебя я ничего не имею.

– Было бы забавно, если бы имела. Мы с тобой незнакомы. Впрочем, хватит ломать комедию: ты хотела повесить на меня убийство Рентеро. Такова была ваша цель с самого начала.

– Извини, Элена, но кого ты подразумеваешь под «ваша»?

Демонстрируя изумление, Мириам выглядела вполне естественно – вероятно, в этом состоял еще один ее талант: в умении лгать.

– Можешь объяснить, как ты меня нашла? Я была в богом забытой глуши, возле никому не известного хостела, и вдруг появляешься ты. Истинное чудо! Кто нашептал вам на ушко?

– Не хотелось бы тебя огорчать, Элена, но никакого заговора против тебя не существует: это был результат работы полиции. Тебя узнал один из сотрудников дорожной полиции при помощи камеры на шоссе А-4. А затем вертолет дорожного патруля помог нам отыскать твою машину.

– Поздравь от меня этого сотрудника, ведь у него феноменальное зрение! Я-то знаю, какое качество изображения обеспечивают дорожные камеры. Для идентификации водителя нужно иметь выдающиеся данные. Если бы это сказал кто-то другой, а не ты, я бы не поверила!

Несколько секунд Мириам выдерживала ее взгляд, и казалось, хотела что-то сказать, но слова заменила легкая гримаса, что-то вроде детского «ну, ты у меня получишь!», буркнутого себе под нос. Она открыла ноутбук и поискала файл. Нажав на пробел, повернула экран к Элене, чтобы та увидела изображенный на нем кабинет Рентеро. А вот и она сама: опирается о стол и держит в руке пресс-папье. Рядом он, в пижаме и халате, с чашкой из «Блюз Хилл-стрит» в правой руке. В замутненной алкоголем памяти Элены всплывали сказанные ими обоими слова, но на немой записи они не звучали: «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Откуда ты знаешь?», «Клан пленных не берет. Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся». Затем она увидела, как бросается на Рентеро и разбивает пресс-папье о его голову. Он падает на пол, она опускается на колени. Изо всех сил бьет его еще пару раз и лишь после этого встает. Кровь течет ей под ноги. Элена хотела что-то сказать, откреститься от увиденного. Но даже сама мысль об этом казалась абсурдной: вот же она, уходит из кабинета, только что убив Рентеро! Она взглянула на свою правую руку, вспомнила, как долго из нее шла кровь… Неужели она лгала самой себе? Хотела убедить себя в том, что их встреча закончилась ссорой, но теперь… увиденное не оставляло места для дискуссий.

Весь тот день растворился в алкогольном тумане, отчетливо вспоминалась только ярость, ненависть, возникшая в ответ на слова Рентеро. Как она могла дойти до такого? Стать убийцей.

Глава 15

Первый выстрел охранника склада не обеспокоил. Он продолжал невозмутимо жевать бутерброд с колбасой и запивать его вином. Обеспокоил его второй выстрел. Сам он не так уж хорошо знал Мануэлу, но каждый раз, глядя на эту библиотечную мышь, очень сомневался, что ей хватит духу совершить казнь. Первым выстрелом она, конечно, его не убила, и пришлось добивать. Естественно, у этой соплячки нет его закалки: уволившись из спецназа испанской армии, он стал наемником в Мозамбике, где и оставил всякое притворство. Конечно, ему было уже не двадцать лет, а все пятьдесят, и от тяжелой жизни он нахватал множество хворей, но при выполнении приказа рука у него не дрогнула бы и теперь. Он открыл крышку люка, ведущего в подвал:

– Мануэла?!

– Оставь меня в покое! Я что, просила тебя спуститься?

Ну вот, как и предполагалось: хотя разглядеть девчонку он не мог, но по ее истерическому тону сразу же понял, что она не в себе. Убить ей не по зубам. Он спустился по плохо освещенной лестнице и, повернув, увидел поджидавшую его Мануэлу. Она навела на него пистолет и ничего не сказала, дав ему время только на то, чтобы осознать, как он ошибся насчет этой вполне уверенной в себе особы. Пуля прошила ему лоб, забрызгав стену кровью.

Мануэла бегом вернулась к кровати и помогла Сарате встать.

– Тебе придется поднапрячься. У нас мало времени.

То ли по счастливой случайности, то ли благодаря меткости стрелявшей в него киллерши, пуля, которую он получил в бок, выбежав из дома в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, похоже, не задела ни один внутренний орган, но рана заживала очень плохо. Врач к нему не приходил, и Сарате боялся, что она загноилась. Ноги ему не подчинялись, лоб горел от температуры. Хотя Мануэла почти тащила его на себе, подниматься по ступенькам было сущей пыткой. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце возле его ребер, и понимал, что разогнала его не тяжелая ноша, а страх. Сарате изо всех сил старался не быть чрезмерной обузой, но состояние ему не позволяло. Рана на боку открылась, и даже майка, которую он получил в застенке, стала мокрой, но остановиться он не мог: надо убираться отсюда побыстрее.

Они выбрались из подвала, и Анхель впервые увидел склад, потому что сюда его привезли с мешком на голове, который сняли только внизу.

На улице уже начало темнеть, через несколько минут должна была наступить ночь – одна из тех ночей, когда небо усыпано звездами, но заметить их можно лишь далеко от залитых светом городов. Мануэла помогла ему сесть в маленькую «тойоту», а сама бросилась за руль. Машина тронулась с места. По проселку они добрались до улиц Олулы, оттуда свернули на шоссе, ведущее в Пурчену, а с него – на дорогу, пересекавшую горный хребет. Мануэла гнала изо всех сил, но дорога была извилистая, с неровным, залатанным покрытием. Довольно долго они ехали, не произнося ни слова. Сарате чувствовал, что Мануэла нервничает, пытаясь как можно дальше уехать от склада. Он ждал, чтобы она заговорила первой.

– Ты в порядке?

– Не помешал бы, конечно, врач или хоть какие-нибудь антибиотики.

Дорога повернула на девяносто градусов, справа остался обрыв.

– Почему ты это сделала? – решил спросить Сарате. – Ты подвергаешь себя опасности.

– Неужели?! Да я просто подписала себе смертный приговор! А твой уже давно подписан…

– Но ты не выстрелила.

Мануэла крепче вцепилась в руль. Сарате сначала подумал, что она сосредоточилась на дороге, но тут же заметил, что она дрожит.

– Что это значит?

– Такие объяснения мне плохо даются, Анхель. Ты не можешь облегчить мне задачу? Разве и без того не ясно?

Ответное молчание Сарате все-таки заставило ее облечь свои чувства в слова.

– Я в тебя втюрилась. Ты меня считал подстилкой на одну ночь, а я… вот такая я идиотка! Влюбилась. А… что касается остального кошмара, то как я могла его предвидеть? Твою мать! Ведь я собиралась только сливать им кое-какие отчеты…

– Кому?

– Не знаю. Мне за них платили, а потом, когда велели подобраться поближе к тебе…

– Кто, Мануэла? Кто тебе велел? Люди из Клана?

– Да, но что я, на хрен, знаю про этот Клан? Знаю только этого недоумка со склада и девицу, которая была со мной на связи. Ее зовут Кира. Прости меня, Анхель, правда! Я не знала, что они хотели с тобой сделать.

– Ты когда-нибудь слышала про некоего Сипеени?

Мануэла отрицательно покачала головой. Они продолжали мчаться по серпантину, которому не было конца. Вокруг царила беспробудная ночь, и фары машины оставались единственным источником света на многие километры вокруг.

– Нам придется исчезнуть, Анхель. Клан повсюду. Если ты хоть раз позвонишь по телефону, тебя схватят, если останешься в Испании, тебя схватят. Их щупальца везде. Единственное, что мы можем сделать, – это исчезнуть… Думаю, тебе такая перспектива кажется самой отвратительной на свете.

Взглянув на него, она убедилась, что его глаза влажны от слез.

– Я не предлагаю тебе никаких отношений. Может, я и дура, но не слепая и знаю, что ты никогда не будешь ко мне относиться так же, как к Элене. Но нам необходимо бежать, в Индию, к черту на рога, на Северный полюс, не знаю, но чем дальше, тем лучше, потому что, если мы этого не сделаем, нас убьют! Обоих.

Сарате хотел было ответить «да», потому что, когда он посмотрел на Мануэлу, она показалась ему беззащитным ребенком, но уже ничего не успел. Раздался хруст, как будто в стекло ударили камнем, Мануэла напряженно дернулась, и из ее лба вылетело что-то вместе с брызгами крови. Пуля, попавшая в заднее стекло, пробила не только ее голову, но и лобовое стекло тоже. Мануэла выпустила руль и рухнула замертво на него лицом. Сарате попытался выровнять машину, но было поздно: она съехала с дороги и покатилась под откос. Ремень и воздушная подушка едва смягчали удары. При одном из переворотов кузов вдавился внутрь, стекла вдребезги разлетелись.

Наконец грохот стих, но оглушенный Сарате не был уверен, что машина не продолжает падать. Мало-помалу в голове что-то прояснилось. Он отстегнул ремень и, выглянув в разбитое окно, понял, что машина лежит на крыше. Внутри все превратилось в мешанину из стекла и крови. Рядом с ним лежал труп Мануэлы. Кое-как извиваясь, он сумел частично вытащить себя наружу. Ему с трудом удавалось дышать, боль раздирала каждую клетку его тела, и он не мог определить, получил ли новые раны, сломал ли какие-то кости. Вокруг пахло бензином и соснами. Он лежал пластом и спрашивал себя, спускается ли сейчас по откосу убийца, чтобы прикончить и его тоже. Но пока стояла нереально мертвая тишина. Сарате дал себе еще три секунды, а затем встал и пошел прочь. Усыпанное звездами небо немного разгоняло темноту.

Часть вторая

Я – тот ужас, который заставляет людей жить по-другому.

Анатолий Оноприенко

серийный убийца

(52 жертвы между 1989 и 1996 годами)

Украина

Мадрид, 1991

Аурелио Гальвес смотрел из окна гостиницы «Палас» на здание Конгресса. В дверях толпились репортеры с камерами в руках, внутри, скорее всего, проходило пленарное заседание, возможно даже с участием председателя правительства Испании: хотя Гальвес и не видел, чтобы он входил, но для этого существовали подъезды боковых улиц. Как-то раз, вскоре после окончания академии, ему довелось пожать руку самому Фелипе Гонсалесу. Теперь, когда он стал претендовать на ответственные должности в Корпусе, которые обычно достаются отнюдь не самым успешным полицейским, но тем, кто успешнее всех вращается в нужных кругах и меньше всех смущается, шагая по мягким, предназначенным для настоящего начальства коврам, – теперь он мог рассчитывать на новые встречи.

Он открыл холодильник и достал миниатюрную бутылку «Чивас». Вылив ее содержимое в стакан и не добавив ни льда, ни чего-либо другого, он закурил «Дукадос». Гальвес обещал жене бросить курить, но сегодняшний день для этого явно не годился. Он снова подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на действо, разворачивающееся в дверях Конгресса, – на тот мир, к которому он постепенно приближался, частью которого почти стал. Однако этот желанный мир раздражал его фальшивым пафосом, игрой политиков и журналистов, наводнивших страницы газет бесплодными дискуссиями, постоянно толкующих о моральном превосходстве демократии с позиции более развитых, прогрессивных и гуманных граждан, чем жители третьего мира.

В Африке он был только один раз, сопровождая по делам Сипеени, но пыль и грязь улиц Монровии, война и четыре тысячи трупов, плававших в лагуне рядом с аэропортом, показались ему честнее, чем фарс демократии в Европе. Обоими мирами правила жажда денег и власти, но не методы достижения этих целей отличали Испанию от Либерии: просто в Африке все делалось при свете дня, а в Испании, да и во всей Европе – украдкой. Именно туда и привели их всех обстоятельства: на задворки, в подвал. И там же обрел величие человек, которого сейчас дожидался Гальвес, – величие такого рода, что его больше боялись в Европе, чем в Монровии. В Африке он считался военным вождем, в Испании – обычным человеком, отцом семейства и законопослушным гражданином, но под этой личиной скрывался монстр.

Наконец раздался долгожданный стук в дверь. На пороге стоял он, Сипеени. Гальвес и не помышлял произносить его имя вслух, запретив себе это раз и навсегда, чтобы оно случайно не сорвалось у него с языка в присутствии тех, кому его знать не полагалось. Они дружески обнялись, и Гальвес предложил гостю сесть и выпить виски, но тот отказался. Благодаря отличному костюму, дорогим часам и идеально выбритым щекам Гальвес больше напоминал депутата Конгресса, чем полицейского, каковым на самом деле являлся. Сипеени же, наоборот, выглядел как рядовой обитатель спальных районов Мадрида: джинсы, застиранная ковбойка, неаккуратная, давно не стриженная шевелюра. Невозможно было догадаться, что главный из них – этот замухрышка и что он сказочно богат.

– Фабрика в Алаве с поставками не подвела, – поспешил отчитаться Гальвес, прежде чем Сипеени успел что-то спросить. – Товар прибыл в Мадрид, мы держим его на складе в Вальекасе, но перемещать дальше пока небезопасно.

– Война в Либерии не может ждать; эти боеприпасы и оружие нужны им срочно… Генералы уже в отчаянии, а когда они в отчаянии, то готовы платить больше, и я не могу откладывать поставку.

Сделав последний большой глоток, Гальвес осушил стакан. Ему стало жарко, капли пота проступили на лбу. Сипеени на некоторое время впал в задумчивость, не произносил ни слова и почти не шевелился.

– Я надеюсь на твою интуицию, Гальвес. Обеспечь отправку оружия.

– Но как это сделать, не подвергая риску весь бизнес? Судья продолжает копать…

– Мы им займемся. Может, это даже к лучшему. Дай мне подумать, и я тебе сообщу. Мы же одна семья, Клан, не забывай об этом.

Гальвес плотнее запахнул пальто: погода была не холодная, но он дрожал. Практически через час, как раз перед его уходом в «Общество изящных искусств», Сипеени уже сообщил ему свое решение. Гальвес пытался его отговорить, но безуспешно.

– В Либерии идет невообразимая война. Им так же требуется убивать друг друга, как нам с тобой – каждый день обедать. Такая вот, почти физиологическая, потребность. И хотя это кажется враньем, но деньги у них есть: благодаря деревням, которые они грабят, благодаря алмазам Сьерра-Леоне… а вот оружия не хватает. И мы его поставляем. И занимаемся этим уже несколько лет, без всяких проблем. Выигрывают все: вы, я и либерийцы, которые получают возможность и дальше убивать друг друга. Остановить все это нереально. Знаешь, о чем я жалею? Что ты не можешь передать от моего имени судье Бельтрану, что он имеет дело с Кланом и что разрушить Клан ему не по зубам.

– Неужели это необходимо?

– Это необходимо, чтобы я мог продолжать свободно работать. Эухенио Сарате должен умереть.

У Гальвеса перехватило дыхание. Теперь он знал, что нужно делать, но лучше от этого не стало. На улице Маркес-де-Кубас он ускорил шаг. Раньше приятели встречались в бильярдной под кинотеатром «Кальяо», но с тех пор, как она закрылась, перебрались в бильярдную «Общества изящных искусств». Все скучали по огромным залам на Гран-Виа, где игроки самых разных уровней занимали целых тридцать два стола, зато в «Обществе изящных искусств» они обрели интимность обстановки. Весь бильярдный зал принадлежал только им одним.

Когда он вошел, Асенсио потешался над манерой Сантоса держать бильярдный кий.

– Смотри, это ж проще простого!.. С большим апломбом, ни на кого не глядя, напрягаешь жопу и… о-па!

– Следи за языком, здесь дети… – одернул его Эухенио Сарате. – Ты, Строптивец, не слушай этих сеньоров и держи кий как следует. Оставь фанту на потом.

В тот день он пришел в бильярдную со своим сыном Анхелем, которого называл Строптивцем. Анхель пил фанту за крайним столом и не очень интересовался игрой. Этот парнишка с озорными глазами любил держаться в тени отца, словно тот был самым большим и красивым деревом в лесу.

Гальвес взял у официанта заказанный еще при входе виски и ушел в дальний угол, подальше от Эухенио Сарате и его сына. Сантос уселся перед маленьким Анхелем и стал смешить его неуклюжими фокусами. Зажав зажигалку в одном кулаке, он извлекал ее из другого.

К Гальвесу подошел Рентеро и предложил ему кий, но тот отказался. Он понимал, что не сможет сделать ни одного карамболя и тем выдаст себя с головой. Ни прогулка по улице, ни второй стакан виски не помогли унять бешеный стук в груди, начавшийся сразу же после того телефонного звонка.

– Ты поговорил с Сипеени?

Гальвес кивнул. Ни сам Рентеро, ни Сантос, ни другие члены группы никогда не разговаривали с шефом. Они даже не знали, как он выглядит. Гальвес был единственным из всех, кто с ним встречался, знал, когда Сипеени прибывает из Африки и когда уезжает обратно, сам заключал сделки, проводил платежи и отдавал приказы остальным, но гордиться этим ему не приходилось.

– Он хочет, чтобы мы отправили оружие сейчас же.

Как частенько бывало в последнее время, Мануэль недовольно скривился. Он считал, что они слишком далеко зашли и что пора остановиться. Но Гальвес, а в глубине души и сам Рентеро понимали: это невозможно, и роковую ошибку они совершили тогда, когда согласились на первую пустяковую взятку, поскольку, однажды поддавшись соблазну, отрезали себе все пути назад. Мораль похожа на карточный домик: тронь его, и он рухнет целиком.

– Вчера я видел передачу о войне в Либерии… Какое варварство! Мне стыдно думать, что мы отправляем им оружие, чтобы мальчишки убивали целые семьи, – прошептал он, страдая от отвращения к самому себе.

– Мы все это уже обсуждали, – отмахнулся от его возражений Гальвес. – Я иду домой, в девять вечера встречаемся на складе в Вальекасе.

– Мы идем туда все?

– Да.

– Сарате тоже?

– Тоже.

Направляясь к выходу, он не осмелился поднять глаза на Эухенио Сарате и его сына, постарался проигнорировать взгляды Асенсио и Сантоса, и даже Рентеро не объяснил своего решения позвать Сарате на склад, где хранилось оружие из Алавы. Рентеро сам одно время опасался, что судья заслал к ним Эухенио в качестве «крота», а теперь наивно думал, будто Гальвес мог об этом забыть.

Когда машина Гальвеса добралась до промышленной зоны Ормигерас в Вальекасе, было уже девять тридцать. Эухенио Сарате терпел праздную болтовню Асенсио, которому пришло в голову рассказывать им с Сантосом о том, откуда произошло название полигона – что-то связанное со старинными печами и их особой формой, а приехавший на «Форде Орионе» Рентеро так и остался в нем сидеть. Улица пустовала. Хотя на ней располагалось не так уж много предприятий, в дневное время она, возможно, была даже оживленной, но ночью совершенно вымирала. Сарате обратил внимание на ветхий ангар, на котором мигающая флуоресцентная лампа освещала выцветшую вывеску: «Запчасти “Мирамар”».

Судья Бельтран дорого бы дал за адрес этого склада, ведь в первую очередь ради него он и внедрил Сарате в эту группу. Но судье следовало бы знать, что дружба превыше всех законов, и расследовать действия тех, с кем ты дружил еще в академии, было нелегко. Сарате подумал о сыне. Он оставил Анхеля в постели с небольшой температурой, поднявшейся вскоре после их возвращения из бильярдной. Болея, мальчик любил, чтобы отец полежал с ним рядом – так ему было спокойней. Эухенио Сарате и сам дорожил такими минутами, но работа оставляла ему очень мало времени для семьи.

Асенсио продолжал разглагольствовать про коническую форму печей, не обращая внимания на то, что ни Сарате, ни Сантосу его рассказ не был интересен. Он не замолкал до тех пор, пока Гальвес не вышел из машины, дав знак Рентеро выйти из своей. Оба подошли к коллегам. Приближаясь, Гальвес старался на них не смотреть. Сарате не понравилось смущенное и испуганное выражение на его лице.

– Эухенио, у них тут в конце склада есть подсобка. Нам нужно взять там со стола пакет.

– Что это значит, Гальвес? – встревоженно спросил Рентеро.

– Мы дружим много лет и не хотим, чтобы у нас были от него тайны, – ответил Гальвес звенящим от напряжения голосом. – Думаю, нет смысла объяснять, что работа в полиции сложна, поэтому иной раз, чтобы достигнуть цели, приходится кое-что и проглотить.

– Ты говоришь о деньгах? – спросил Сарате.

– Гальвес говорит о будущем, – вмешался Асенсио. – Или ты хочешь весь остаток жизни проторчать в комиссариате Вальекаса?

От Сарате не ускользнуло, что Рентеро и Сантос смотрели на него так, будто не хотели, чтобы он входил в ангар; они по-прежнему считали его другом, своим человеком, но не собирались обсуждать приказы Гальвеса.

– Хорошо, я пойду с тобой.

Тишина овладела всей группой после того, как Гальвес перестал скрывать свои намерения. Зачем он привез Сарате на склад? Что он задумал?

Они шли к ангару, их шаги отзывались гулким эхом. Металлическая дверь была приоткрыта, и, прежде чем переступить порог, Гальвес обернулся – Асенсио, Сантос и Рентеро смотрели на него с тревогой в глазах. Они уже поняли, что сейчас произойдет, но изменить ничего не могли.

Склад «Запчасти “Мирамар”» представлял собой просторное помещение, у стены которого стояло шесть больших деревянных ящиков без маркировки. Ангар был таким чистым, что скорее напоминал лабораторию, чем склад. В глубине виднелся небольшой застекленный кабинет. Он был освещен. Сарате шел вслед за Гальвесом. В центре кабинета стоял стол, на нем – коробка, бутылка виски и три стакана. За столом сидел смуглый молодой человек приблизительно того же возраста, что и Сарате. По его одежде – брюки карго и черная футболка – невозможно было определить, бродяга это или авантюрист, но Сарате, заметив его остекленевшие глаза, когда тот ему улыбнулся, сразу понял, что парень уже выпил не один стакан виски.

Звук выстрела прогремел на всю промышленную зону, и Сантос выронил из рук сигарету, которую только что зажег.

– Что за чушь?..

– Спокойно, Сантос. Гальвес выстрелил, чтобы его припугнуть. Сарате к нам заслали.

Всем было ясно, что выстрел означал совсем другое. Гальвес вышел из ангара и направился к своим.

– Это приказ Сипеени. – Никаких других оправданий он не привел. – Сарате был агентом под прикрытием. Нам нужно как-то оправдать смерть своего сотрудника. Можно сослаться на облаву, но в таком случае вам нужно будет оставить здесь немного наркотиков. Или мы можем сказать, что преследовали банду грабителей. Мне все равно. Оружие нужно отправить в аэропорт уже завтра утром. Что вы так заволновались? Забыли, что мы – Клан? Никакого расследования не будет. Я вам обещаю.

Рентеро заметил, что у него дрожат колени. В животе все сжалось от тоски. На складе «Мирамар» они оставляли тайну, которую никогда не смогут открыть, которую не смогут даже обсудить между собой. Из коррупционеров они превратились в убийц.

Глава 16

Дома она распечатала и три раза перечитала результаты аутопсии, но так и не смогла сделать каких-то определенных выводов.

– Мириам!

Изумленно улыбаясь, Адольфо щелкнул пальцами чуть ли не у нее под носом, словно пробуждающий пациента гипнотизер. Его всегда восхищала способность жены отключаться от внешнего мира.

– Честно, я не понимаю, как тебе удается думать о своем, когда они скандалят. Ты ничего не хочешь им сказать?

На столе творился сущий кошмар: пролитое молоко, крошки кекса и мокрые салфетки, которыми Адольфо пытался ликвидировать этот свинарник. Их старшая дочь Мария невозмутимо жевала тост, сидя в наушниках, далекая от всего происходящего, вероятно унаследовав от матери способность игнорировать хаос, творившийся у них за завтраком каждый день. Алонсо и Паула развлекались тем, что подстрекали близнецов и разжигали их распри. Над ними Мириам еще могла проявить власть, оставив Алонсо без карманных денег, а Паулу – без мобильного телефона. Впрочем, и она, и Адольфо отлично понимали, что дни такого рода оружия сочтены. Когда они достигнут возраста Марии, которой уже исполнилось двадцать, кто сможет лишить их денег или телефона? Катышки из хлопьев полетели через стол: используя ложку в качестве катапульты, Карлота целилась в лицо брата-близнеца, но Уго увернулся, и катышек рассыпался, ударившись о настенный календарь.

– Карлота, прекрати! Что здесь происходит?

– Уго врет.

– Я не вру! Просто ты ничего не знаешь!

– Вы можете мне объяснить, в чем дело?

– Уго говорит, что Ю Ень Чхоль, убийца в дождевике, делал из кожи своих жертв абажуры. А это вранье. Он ел их печень, а абажуры, диванные подушки и все остальное делал из кожи и костей Эд Гин.

– Карлота думает, что ее Эд Гин делал все на свете! Потому что он ее любимчик и…

Скрестив руки на груди, Адольфо ждал, что жена осознает вину. Мириам отпила кофе с молоком, обнаружив, что он уже остыл.

– Карлота права, пусть даже Эд Гин ее любимчик. Ю Ень Чхоль заявлял, что убил двадцать шесть человек в Сеуле, хотя приговорили его за убийство двадцати, и что он съел печень некоторых жертв, но он никогда не украшал свой дом останками тел. Конец дискуссии.

Карлота скорчила Уго торжествующую рожу, выскочила из-за стола и побежала за ранцем. Школьный автобус должен был скоро подойти. Мириам собрала листки отчета об аутопсии: время уже поджимало, но Адольфо задержал ее в гостиной.

– Я серьезно, Мириам! Им только по десять лет, неужели ты считаешь нормальным, что вместо альбома с покемонами они завели себе альбом с серийными убийцами?

– Важно, что они чем-то интересуются, чем-то увлечены, верно? Потом станут подростками и будут целыми днями пялиться в идиотские видео в Тик-Токе.

– Увлечение серийными убийцами тебе кажется здоровым? Хотелось бы мне знать мнение отца Агустина.

– Отцу Агустину гораздо важнее, что ты уже три воскресенья не приходил к мессе.

– Уверен, что он печется о моей душе, а не скучает по мне во время сбора пожертвований.

Он улыбнулся, когда Мириам ударила его в грудь и засмеялась. Ее всегда смешило, когда Адольфо называл священника скрягой, но сам он больше всего на свете любил, когда его жена смеялась. Он обнял ее за талию и поцеловал. Если бы дома не толклась орава детей, он предложил бы ей подняться в спальню.

– Солнышко, мне пора.

Мириам еще раз поцеловала Адольфо и поискала на столе портфель с ноутбуком. Он лежал под альбомом с серийными убийцами, который вели близнецы, – предметом ее тайной гордости. Каждая страница была тщательно оформлена: количество жертв, modus operandi, известные фразы убийц, произнесенные на суде и в интервью, их уникальные особенности. В отличие от остальных детей, которых интересовали только падел-теннис, музыка и флирт, младшие унаследовали ее страсть.

– Ты очень поздно вернешься?

Это не был упрек. Адольфо не относился к тому типу мужчин, которые чувствуют себя уязвленным, если жена делает карьеру. Мириам понимала, что, взвалив на себя такую ответственность, как руководство ОКА, неизбежно отдалится от семьи, но, к счастью, рядом с ней был Адольфо, всегда готовый ее поддержать.

– Думаю, что да.

Мириам спустилась в гараж их таунхауса. Жизнь в микрорайоне Монтекларо имела свои преимущества: достаточно большая для такой семьи квартира, зеленые зоны, хорошие школы. Картину портила только неизменная пробка на выезде между Посуэло и Махадаондой. Работавший недалеко от Боадильи Адольфо с такими трудностями не сталкивался. Мириам завела двигатель и задала в навигаторе адрес пенитенциарного центра Алкала-Меко.

Она подтолкнула к Элене через стол судебно-медицинское заключение. Та не сразу решилась его открыть. Неделя в тюрьме не улучшила ее внешнего вида: сиреневые круги под глазами свидетельствовали о том, что она все ночи не спит, думая… о чем? Мириам хотелось бы заглянуть в голову инспектора Бланко, чтобы узнать, какие варианты изучает ее мозг, поскольку, хоть она и задержала Элену и судья вынес постановление о предварительном аресте, ей так и не удалось почувствовать себя с ней уверенно, словно та была большим хищным зверем, запертым в клетке, но способным в любую минуту нанести удар.

– Она погибла? – спросила Элена, открыв, наконец, отчет и увидев фотографию Мануэлы Конте.

– Похоже, ты этому рада.

Сделав вид, что не слышит, Элена продолжала листать отчет криминалистов, просматривая его по диагонали. Мириам решила кратко изложить его суть, поскольку выучила уже наизусть.

– Хуан Хосе Сехудо, проживающий в населенном пункте Сенес в Альмерии, обнаружил на склоне Волчьего ущелья разбитую «Тойоту Ярис». Судя по всему, она съехала с шоссе, которое пересекает холмы Филабрес. Тебе знакомы эти места? Не важно. Он сумел добраться до машины, но водитель уже была мертва. Он сообщил гражданской гвардии, они идентифицировали труп. При жертве была сумка со всеми документами и четырьмя тысячами евро. Мы получили от них уведомление. Не знаю, что Мануэла делала в Альмерии. Буэндиа говорил мне, что она попросила отпуск и, согласно его сведениям, должна была находиться в Италии. Ее мать родом из Пату, деревни на самом «каблуке сапога». Мы отправили в Альмерию бригаду криминалистов, и в предварительном отчете они подтвердили, что речь идет об убийстве. Пуля, выпущенная с достаточно близкого расстояния, прошила правую теменную кость Мануэлы. Криминалисты собрали все отпечатки и следы ДНК в ее машине. Вижу, что ты уже дочитала до этого места…

Подняв глаза от отчета, Элена не скрывала улыбки. Просто не могла ее сдержать. Столько дней она корила себя за ошибки, вынашивала планы мести, видя в них единственное средство против невыносимой боли, а этот документ возродил в ней надежду, зажег в душе теплый луч, которым она уже не надеялась согреться.

– В машине обнаружили следы крови Анхеля Сарате. Передняя пассажирская дверь была открыта, из чего мы сделали вывод, что Сарате аварию пережил. Мы также предположили, что это он застрелил Мануэлу. Ордер на его арест уже выдан, но я подумала, что ты могла бы нам помочь. Твое положение незавидно, и содействие следствию было бы для тебя полезным.

– Вы его не поймаете.

Элена закрыла отчет и оттолкнула его к Мириам. Она не собиралась скрывать радости от того, что, по крайней мере, Анхелю удалось обмануть Клан и скрыться.

– Ты прекрасно знаешь, что поймаем.

– У вас был шанс, но теперь, когда вы его упустили, он сумеет не попасть в зону действия вашего радара.

– Что значит: у нас был шанс? Я тебя не понимаю, почему ты не хочешь выражаться яснее?

Некоторое время Мириам молчала. Она заметила, как резко изменилась Элена. Это была уже не раздавленная горем женщина, которая вошла в комнату допросов тюрьмы Алкала-Меко. Теперь она не отводила глаз, смотрела надменно, даже угрожающе, и Мириам снова вспомнила пум и пантер, разглядывающих туристов через решетку зоопарка.

– Пока я многого не понимаю. Что делали Мануэла и Сарате вместе? Почему оказались в Альмерии? Почему он ее убил? Как не возьму в толк, в какой момент ты потеряла голову и решилась убить Рентеро, однако понять тебя и Сарате для меня не так уж важно. Вы убийцы, и моя единственная цель – отправить вас в тюрьму. И чем больший вам дадут срок, тем лучше.

– И долго ты еще будешь разыгрывать этот фарс? Смешно смотреть, как ты пытаешься изобразить из себя полицейского по призванию. Ведь ты всего-навсего сантехник, которого вызвали устранить протечку, и этим ты и будешь заниматься. Ничего общего с работой полицейского твои действия не имеют.

– Я расследую гибель Рентеро, гибель Мануэлы. Я здесь во имя жертв.

– Не делай из меня дуру. Меня ты уже поймала, так что в этом нет необходимости. Ты здесь ради Клана. Интересно, как далеко вы способны зайти?

Мириам молча убрала отчет в портфель. Элена ждала, что занявшая ее место инспектор отбросит наконец маску: зачем продолжать игру, когда Элена уже оказалась там, где они хотели? В тюрьме. Вне игры. Однако Мириам встала и вызвала охранника, сообщив, что допрос окончен. Когда она взяла свое пальто, Элена заметила, что оно выглядит таким же дорогим, как пальто ее матери. Дверь комнаты допросов открылась. Стоявший на пороге охранник должен был отвести Элену в камеру.

– Я могла бы спросить тебя, что такое Клан, – обернулась к ней у двери Мириам, – но не хочу идти у тебя на поводу. Могу представить: какой-нибудь заговор или международный преступный синдикат. Угадала? Секретные замыслы разведывательной службы? Ты ошибаешься, Элена. Хочешь, чтобы мы поладили? Расскажи всю правду о Сарате и где его искать, и тогда я тебя выслушаю. Я пришла сюда не для того, чтобы терять время.

Элена услышала, как по тюремному коридору застучали, удаляясь, ее каблучки.

Глава 17

Поля были затоплены, дороги непроходимы, кругом грязь, а растворенная в воздухе пыль не только превратила город в размытое, похожее на смутное воспоминание пятно, но окрасила в серо-бурый цвет машины и дома. В этой пыльной, влажной дымке, от которой першило в горле, поблекли даже ярко-желтые, красные и зеленые вывески над дверями.

По счастливой случайности Сарате удалось нанять водителя старого внедорожника, когда-то относившегося к марке «шевроле», но теперь состоявшего из деталей еще как минимум трех других автомобилей. Водителя звали Том, и, несмотря на дьявольский акцент, он довольно сносно изъяснялся по-английски. К тому же он оказался расторопным и за те шесть часов, что Сарате провел в Монровии, успел раздобыть ему жилье и местный мобильный телефон.

Едва выйдя из самолета, Сарате почувствовал себя беззащитным ребенком, словно все, что он знал и умел в Мадриде, здесь не могло пригодиться и нужно было заново изучать, как вести себя с людьми и как ориентироваться в городе, существовавшем по своим таинственным правилам. Все тело Анхеля продолжало болеть, но обращаться в больницу он не собирался. Медики сразу сообщат куда надо, как только станет ясно, что рана у него на боку – огнестрельная. «Если хоть раз позвонишь по телефону, тебя схватят… Останешься в Испании, тебя схватят». Предостережение Мануэлы, ее стремление побыстрее исчезнуть, ее отчаянный страх помогли ему осознать масштабы Клана. Сарате не хотел бросать ее в машине, но ранение было смертельным, и помочь ей он уже не мог. С трудом передвигая одеревеневшее тело, с израненными ногами и руками, он ковылял на юг, пока не стемнело, и к тому времени добрался до окраин Сенеса. Переночевав на каменной скамейке возле пригородного ресторана, он утром снял в банке все свои деньги – их было не так уж много, около восьми тысяч евро – и купил в городской аптеке антисептики, анальгетики и бинты. С помощью всех этих средств он, как мог, обработал раны. Оставаться в городе было небезопасно: машину Мануэлы скоро обнаружат, и тогда его начнут активно искать, но куда ему деваться? Он очень хотел позвонить Элене или кому-нибудь из коллег в ОКА, но предупреждение Мануэлы звучало в голове, как мантра. К тому же он понимал, что не только подвергнет риску себя, но и поставит в сложное положение Элену. Нужно продолжать действовать в одиночку. Но как? Где?

Из разговора с Гайнором он вынес только имя – Сипеени – и место – Монровия. А еще он знал, что, как только будет идентифицирован по оставленным в разбитой машине следам, его паспорт заблокируют во всех аэропортах, поэтому действовал быстро. Из Альмерии он на автобусе доехал до Мадрида, забежал домой за документами и купил за наличные деньги билет на самолет. За шестнадцать часов, с двумя пересадками в Лиссабоне и Аккре, он благополучно добрался до Монровии.

Улица, по которой ехала машина Тома, напоминала муравейник: лавирующие мотоциклы, передвижные лотки с овощами и фруктами, мальчишки в майках европейских футбольных клубов и женщины в ярких, разноцветных платках.

Несмотря на усталость, Сарате предпочел сразу отправиться в испанское консульство. Оно находилось на Броуд-стрит, в жилом микрорайоне, напоминавшем архитектурой южные штаты США. При выходе из машины неприятно стрельнуло в боку. Рана от пули начала затягиваться, и он надеялся, что она не воспалится, потому что купить антибиотики ему не удалось.

Изнурительное, липкое пекло и повышенная влажность – если это был не его собственный жар – заставляли обливаться потом. Посольства Испании в Монровии уже не существовало, его функции передали посольству в Кот-д’Ивуаре. К счастью, в Либерии еще оставалось консульство, призванное оказывать поддержку немногим приехавшим в страну испанцам. В тот день консул находился в Абиджане, но Сарате принял секретарь, деликатно не придавший значения нездоровой бледности посетителя.

– Сипеени? Вам известно только это имя?

– Я знаю, что на йоруба оно означает «испанец». И знаю, что он работает или, по крайней мере, работал здесь в девяностом году, когда на посольство было совершено нападение.

Секретарь ответил, что из работников того периода в консульстве никого не осталось, но назвал имя одного человека:

– Хуан Альдекоа. Он служил в посольстве привратником вплоть до того памятного дня, а потом… посольство так и не открылось. Но он остался в Монровии, и, когда мы, испанцы, собираемся здесь на какой-нибудь праздник, он приходит вместе с женой. Он женился на либерийке и живет в Нью-Кру-Тауне.

Перед тем как отправиться в указанный район, Сарате решил поспать. Том предупредил его, что для туристов Нью-Кру-Таун небезопасен. Конечно, это не самый худший район, но вообще-то всем белым рекомендуют придерживаться более спокойных мест, таких как Броуд-стрит, где находилось консульство, как Конго-Таун – район университета, и Мамба-Пойнт, где располагались посольства других стран, а также найденная Томом для Сарате гостиница.

В гостинице Сарате упал на кровать, даже не открыв окно, выходившее на замкнутый внутри здания бассейн. Силуэты пальм и красное закатное небо покрывали занавески разноцветными пятнами. Сарате включил кондиционер на полную мощность. Приняв две таблетки обезболивающего, он закрыл глаза. В полусне ему виделись картины долгого бегства: орлиные крылья на бритой голове киллерши, плачущая Мануэла, генерал из овощной теплицы, его мутный глаз… Но убаюкала его, согрев своим теплом, последняя картина: вечер, он еще маленький и лежит в кровати с температурой, а рядом с ним примостился отец.

Анхель был здесь ради него.

Из-за осенних ливней река Месурадо вышла из берегов и смыла самые бедные кварталы. Илистую пустыню размечали пунктиром пластиковые бутылки, консервные банки, целлофановые пакеты и словно выросшие из грязи тряпки.

– Самое худшее, осень, уже позади, – проинформировал Том. – Зима будет сырой, но без дождей.

Внедорожник ехал по улицам с разными коммерческими лавками и ларьками; кругом сновали пестро одетые люди, на многочисленных мотоциклах седоки без шлемов и других средств защиты передвигались по большей части вдвоем и втроем. Утро еще только наступало, а в Монровии уже кипела жизнь.

Дом Альдекоа в Нью-Кру-Тауне выглядел солидно, даже роскошно на фоне всего, что творилось вокруг, хотя в Испании он казался бы заурядной, лишенной всякого обаяния деревенской постройкой. На стуле у дверей сидел белый европеец с огромным пузом. Одет он был только в короткие штаны и пил что-то похожее на домашний тростниковый ром. Бывшему привратнику испанского посольства было не меньше семидесяти лет, и его белые волосы контрастировали с загорелой кожей. Сарате предпочел представиться журналистом, готовящим репортаж о первой гражданской войне в Либерии.

– Кому сейчас охота ее вспоминать? Здесь – никому: тогда, во время первой и второй гражданских войн, казалось, что уничтожены все нормы, делающие нас людьми. Позволено было все. В результате больше двухсот тысяч убитых. И чего они достигли? Страна по-прежнему живет все в той же нищете.

Сарате слушал его не перебивая. Пока Альдекоа вспоминал записанную телевидением расправу над президентом Сэмюэлем Доу, воюющих детей и каннибальские ритуалы, сопровождавшие каждую бойню, до Сарате доносился смех резвившегося в доме ребенка. Вскоре жена Альдекоа, либерийка не старше тридцати лет, вышла из дома с девочкой на руках. Пятилетняя Дороти – так ее звали – хотела поиграть с отцом. Омраченное воспоминаниями лицо Альдекоа сразу прояснилось, и он пообещал дочери, что сходит с ней на пляж. Если бы Сарате мог так же легко отбросить прошлое! Похоронить его и просто жить сегодняшним днем, без воспоминаний, но это было не в его силах, а потому, прежде чем уйти, он перевел разговор на декабрь девяностого года, когда толпа ворвалась в посольство.

– Мы знали, что рано или поздно это произойдет. Кроме работавших у нас либерийцев в посольстве скрывались еще человек двадцать. Говорят, что ворота беснующейся толпе открыл какой-то сосед-либериец, но точно сказать не могу. Выжили только двое: Крамо и Мохаммед. Они догадались спрятаться за фальшпотолком. Остальные… Это была жуткая резня.

– А испанцы? Я знаю, что в посольстве работал сотрудник по прозвищу Сипеени.

Альдекоа снова наполнил стакан и изобразил на лице нечто вроде улыбки. Прежде чем ответить, он глотнул рома.

– В Испании до сих пор интересуются этим фантомом?

– Вы его знаете?

Девочка снова потребовала внимания отца. Сарате подавил тоскливую тревогу. Приходилось ждать, пока Альдекоа сходит с дочерью в дом. На какое-то мгновение он испугался, что хозяин воспользуется задней дверью и уйдет, лишив его возможности установить личность этого Сипеени, но тот снова появился на пороге, застегивая на ходу рубашку.

– Вы не первый, кто пришел узнать про Сипеени. Ходили слухи, что именно Сипеени вложил оружие в руки либерийцев, но кто он такой? В день нападения на посольство здесь работал один испанский чиновник. Довольно своеобразный тип: он единственный из всех жил в том же районе, что и либерийцы. После нападения мы не нашли его труп, но и о нем больше не слыхали. Через год президент дал интервью каналу «Антенна-3», уверяя, будто правительство делает все возможное, чтобы прояснить судьбу этого человека. Некоторые говорили, что он связался с герильей и разбогател на торговле оружием, но достоверно установить ничего не удалось. Хотите знать мое мнение? Аркади Ортис погиб, а тело его выбросили… скажем… в какую-нибудь лагуну.

– Аркади Ортис и есть Сипеени?

– Так говорили люди. Мне пора идти, я обещал дочке, что отведу ее на пляж.

– Вы сказали, что я не единственный, кто им интересовался. Кто еще его искал?

– Заходил такой же журналист, как вы. Где-то в начале двухтысячных. Субигарай. Сказал, что собирает свидетельства людей, видевших Аркади живым, а еще сказал, что Аркади поставлял оружие таким генералам, как Белый Глаз. Он приходил вместе с Мосесом Ка, тогда еще бойким подростком. Теперь ему уже лет сорок… Не лучшая компания.

– Где я могу найти этого Мосеса?

– Вам хочется рискнуть жизнью? Быть европейцем и шляться в районе Уэст-Пойнта значит испытывать судьбу. Африка вообще опасное место, а Уэст-Пойнт – самое поганое из всех.

Глава 18

В первый раз это был просто плевок, когда она проходила мимо, но в то утро арестантка умышленно спровоцировала их столкновение плечами и пригрозила, что отучит ее улыбаться. Следующей на нее нападет другая – та, что всегда ходит в красном тренировочном костюме. Элена не боялась, но не хотела осложнять свое процессуальное положение дракой. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы скрывать улыбку, не выглядеть счастливой и изображать смиренную покорность.

Она прошла через тюремный двор, не обращая внимания на взгляды других заключенных. В Алкала-Меко содержалось более пятисот женщин, и нельзя исключить, что кто-то из них попал туда в результате расследований ОКА, поэтому теперь, когда Элена оказалась в их власти, они могли ей отомстить. Администрация тюрьмы не приняла никаких мер безопасности, касавшихся арестованных полицейских, – их помещали в специальный модуль, предназначенный только для сотрудников государственных органов, – отговорившись лживым утверждением, будто там не было мест. Элену также ограничили в общении, разрешив свидания только с адвокатом. Ее мать наняла для этой цели Хоакина Пальяреса, специалиста по уголовному праву из юридической фирмы, всегда занимавшейся делами их семьи. Однако Элене до сих пор не удалось с ним поговорить, и она почти не сомневалась, что ему умышленно создают преграды, оттягивая его визит. Они хотели заставить Элену страдать, но у них ничего не выйдет. После разговора с Мириам Вакеро душа Элены праздновала триумф. Сарате сумел сбежать от Мануэлы, то есть от Клана.

Она присмотрела себе относительно спокойное место во дворе. Терять бдительность нельзя было ни на минуту. Пять арестанток окружили свою приятельницу в красном тренировочном костюме и то и дело поглядывали на Элену. Она опустила голову, изображая страх, но в душе понимала, что помогать это будет недолго. Пока они на нее не набросились, нужно было придумать способ их остановить. Элена стала присматриваться к разным группам, к их перемещению по двору, пытаясь определить, кто верховодит в этой тюрьме. Защита таких уголовниц ей очень бы пригодилась.

Душу омрачало только одиночество. Запертая в тюрьме, она ни к кому не могла обратиться не только для спасения себя, но и для того, чтобы хоть чем-то помочь Сарате. Ее информация о Клане ограничивалась какими-то обрывками, отдельными фразами Мануэлы и Рентеро, не позволявшими сложить полную картину. Не сомневалась она лишь в том, что имеет дело с чем-то многоликим, просочившимся в полицейские, а может быть, и во властные структуры. Пятна гнили обнаруживались буквально повсюду. Такое ощущение оставила у нее встреча с Мириам Вакеро, готовой засадить Сарате в тюрьму, даже не задумываясь над его мотивами, и ее столь своевременное появление во главе ОКА. Почему Рентеро выбрал именно ее?

Растерянность, охватившая Элену при просмотре видео, на котором она убивала Рентеро, уже прошла. Хотя воспоминания того утра по-прежнему тонули в тумане и подробности их разговора стерлись из ее сознания, и похоже, навечно, она была уверена, что не причинила Рентеро никакого вреда. Но откуда в таком случае взялось это видео? Ответа она не находила и не могла придумать, как разгадать эту тайну.

В то утро Рентеро сказал ей, что ОКА ему еще нужен. А Луиса говорила, что в последнее время он плохо спал, и связала этот факт с профессором медицинского факультета Хуаном Чаварриасом. Окажись Элена сейчас на свободе, первым делом она попыталась бы узнать, что хотел расследовать Рентеро вместе с этим Чаварриасом? Какую последнюю работу он хотел поручить ОКА? Предположение о том, что Рентеро решил отделаться от Клана и за это поплатился, переросло в уверенность. Мануэла, Кира, Мириам Вакеро и были теми зловещими пятнами, которые появились в жизни комиссара.

– Тебе лучше попроситься в камеру изолятора. Они намерены тебя жестоко избить.

Элена перестала обращать внимание на остальных заключенных, но, предупрежденная незнакомкой, подняла глаза и убедилась, что враждебное к ней отношение уже распространилось по всему двору. Теперь за ней наблюдали уже несколько групп, и кто-то все время переходил от одной группы к другой, словно сговариваясь сообща отомстить арестованной полицейской.

– Не уверена, что меня переведут.

– Тогда иди в медпункт и скажи, что у тебя панические атаки или суицидальные мысли и что, если они не поместят тебя в камеру изолятора, ты опубликуешь статью о жестоком обращении с заключенными в этой тюрьме. Они знают, что это в твоих силах, и, уж поверь мне, самое последнее, чего хотела бы любая тюремная администрация, это засветиться в неприглядном виде в прессе.

Глядя на собеседницу, Элена улыбалась. Последний раз она видела ее в комнате допросов на Баркильо, но все попытки стереть воспоминания о «Пурпурной Сети» не могли заставить ее забыть это лицо. Марина похудела и обросла мускулатурой – наверное, все эти годы в тюрьме тренировалась, но сохранила мягкие черты лица и ясность голубых глаз, много лет назад заставивших ее сына довериться этой женщине, а позднее – внушивших любовь Ордуньо.

– Я думала, что ты в Сото-дель-Реаль.

– Они закрыли женский модуль, и меня перевели сюда. Как поживает Ордуньо?

Элена ответила кратким «хорошо». Марина встала. Она казалась смущенной. Хотя она подошла предупредить Элену, но была уверена, что ее компания той неприятна и что инспектор Бланко никогда не поверит, будто нынешняя Марина не имеет ничего общего с той женщиной, которая увезла ее сына Лукаса с Пласа-Майор. Но она ее не винила: какая мать способна такое простить?

– Марина, подожди, не уходи. – Элена взяла ее за покрытое застарелыми шрамами запястье. – Мне нужна твоя помощь.

Глава 19

Марьяхо так исступленно занималась взломом сети, что коллеги начали за нее беспокоиться. Буэндиа понимал ее желание решить эту загадку, но ничего, кроме жалости, к ней не испытывал. Марьяхо всю неделю по пятнадцать-шестнадцать часов не отходила от экранов, выверяя страницы непонятных цифр, кода и команд. Буэндиа считал, что ее одержимость была всего лишь попыткой справиться со своим бессилием. Элена находилась в тюрьме, процессуальные действия уже начались, и найти для нее хоть какое-то оправдание казалось невозможным. Фанатичная работа позволяла Марьяхо забыть о том, что она ничем не может помочь подруге.

Буэндиа попросил Ордуньо и Рейес проявить терпение. Гневные вспышки Марьяхо отражали обычный процесс переживания боли: отрицание, затем – ярость.

– Нас просто игнорируют! Тебе не позволили даже взглянуть на аутопсию Мануэлы, – взорвалась от злости Марьяхо, когда Буэндиа признался, что получил отказ проводившего вскрытие судмедэксперта.

– Почему Элена спрашивала тебя о Мануэле в ночь перед смертью Рентеро?

– Как ты можешь быть такой циничной? – прошипела Рейес. – Или боишься назвать вещи своими именами? Не перед смертью, а перед убийством! Твоя дорогая Элена его убила!

– Послушайте, мы же взрослые люди! Неужели мы не можем обсуждать эти темы, не забывая о хороших манерах? Марьяхо, я не знаю, почему она интересовалась Мануэлой, как не знаю, что она делала вместе с Сарате в Альмерии.

– А я не понимаю, почему до сих пор не появился Сарате, – с досадой добавил Ордуньо.

Рейес предпочла устраниться от дальнейшего разговора, но Марьяхо не унималась. Она решила взглянуть на компьютер ассистентки Буэндиа, однако выяснилось, что ее рабочее место уже успели ликвидировать.

– Неужели даже спешка, с которой они увезли все ее вещи, не кажется тебе странной?

Буэндиа решил помочь Марьяхо в ее ребяческих поисках. Бедняга много лет отказывалась признавать такую очевидную вещь, как течение времени. Ее эпоха в ОКА завершалась, и сопротивляться этому было бесполезно. Сам Буэндиа сожалел только о том, что конец ОКА оказался настолько похожим на разложение организма, в котором разрываются все объединявшие его связи.

Склад национальной полиции находился в Фуэнлабраде. Там хранили все изъятые при обысках предметы и предъявленные в суде улики. Туда попадало все, кроме конфискованных партий наркотиков, которые держали на секретном складе на одной из улиц столицы, пока судья не давал распоряжение их сжечь. В Фуэнлабраду отвезли и компьютер Мануэлы.

– У вас есть какое-нибудь разрешение, чтобы я мог вам его выдать?

Марьяхо возмущенно фыркнула. Пятидесятилетний сотрудник склада Даниэль уже много раз имел дело с хакершей и знал, что ее всегда раздражала бюрократическая волокита, и ему не раз приходилось терпеть ее гнев.

– Даниэль, конечно, у нас нет разрешения! Если бы оно у нас было, мы прислали бы сюда курьера.

– В таком случае я не могу вам его выдать.

– Да брось ты, дружище! Не заставляй нас тратить несколько дней на разрешения и подписи… Нам и нужно-то всего заглянуть в компьютер коллеги.

– Послушай, Буэндиа. Давай говорить начистоту. Ты не хочешь терять время, потому что это разрешение тебе просто не дадут, а без него я тебе не позволю ничего выносить.

– А если не выносить? – вмешалась Марьяхо. – Дай мне только на него взглянуть. Всего десять минут!

– Десять? Ни минутой больше?

– Ни минутой…

Еще полчаса ушло у Даниэля на то, чтобы найти компьютер и принести его для Марьяхо в небольшой зал, в котором сотрудники склада обычно отдыхали и пили кофе.

– Под твою ответственность, чтобы Марьяхо там ничего не стерла.

– Не волнуйся, – заверил Буэндиа.

Марьяхо подключила свой ноутбук к компьютеру Мануэлы. В углу экрана появилась таинственная маленькая консоль. Временами Марьяхо что-то печатала, и на каждую ее команду разворачивались бесконечные списки, похожие на файлы. Судмедэксперт не знал, что она ищет: то ли переписку из электронной почты, то ли сохраненные на компьютере файлы. После визита на склад он собирался пригласить Марьяхо выпить кофе и убедить ее, что она действует вслепую, что настоящая беда заключается не во взломе сети или предполагаемой неспособности хакерши обнаружить источник атаки, а в том, что ее лучшая – и, возможно, единственная – подруга совершила тяжкое преступление, но прозвучавший вдруг победный крик Марьяхо «попалась!» разрушил все его планы.

– Ты что-то нашла? Кто там попался?

В машине по дороге к Колониа-дель-Мансанарес Марьяхо объяснила коллеге, что обнаружила на компьютере Мануэлы программу «backdoor».

– Она проникла в систему защиты со своего компьютера. Такие вирусы обычно открывают «черный ход», то есть путь, по которому в систему может проникнуть, обойдя защитные алгоритмы, практически кто угодно, понимаешь? Они скопировали все наши файлы, но знаешь, что действительно поражает? Программа не оставила никаких следов! Поверь, это не так-то просто, но в целом… достаточно взглянуть на код, чтобы понять, кто это писал…

– Ты можешь определить автора кода?

– Это так же просто, как отгадать автора романа. Начитанный человек по одному фрагменту может определить, что его написал Варгас Льоса, Пол Остер или Агата Кристи. В данном случае мы имеем дело с работой Арица.

Пока они парковались в Колониа-дель-Мансанарес, Марьяхо рассказала Буэндиа, что Арицу двадцать один год и он чрезвычайно талантливый парень, лучший хакер в Европе. Пару лет назад банк выселил из квартиры его бабушку, и Ариц в отместку взломал сеть этого учреждения, устроив в нем переполох. Их убыток составил миллион евро. Арица арестовали, но выпустили под залог, и теперь он ждет суда. Прокурор намеревался запросить для него пятнадцать лет тюрьмы, но все сообщество программистов потребовало более мягкого наказания.

– Но почему он решил украсть наши файлы? Это тоже какой-то протест?

– Если бы он протестовал, то не стал бы скрываться. Почему, ты думаешь, банк сумел его поймать? Ариц не собирался никого грабить, он только хотел показать, что истинные воры – это банки и что они не имели права выселять его бабушку. Он ни от кого не прятался.

– Тогда почему он так обошелся с ОКА?

– Правильнее спросить: для кого он это сделал?

Буэндиа размышлял над тем, должен ли он уведомить Мириам и остальных членов Отдела, но в это время они как раз нашли расположенный на улице Баиа желто-бурый двухквартирный дом с бугенвиллеей во дворе, в котором проживала семья Арица, и Марьяхо не оставила ему возможности для раздумий. Она позвонила в дверь, и вскоре на пороге появилась женщина лет сорока пяти, казавшаяся старше из-за темных кругов под глазами и очень уставшего лица.

– Что ты здесь делаешь, Марьяхо?

– Привет, Алисия. Мне нужно поговорить с твоим сыном.

Пока хозяйка дома провожала их на второй этаж, Буэндиа догадался, что Марьяхо и Алисия знакомы уже давно. Они встречались на собраниях программистов, пытавшихся помочь Арицу в суде. Его мать рассказала, что на процессе все складывалось удачно. Официальный приговор еще не был оглашен, но в прокуратуре ее заверили, что будут просить гораздо меньшего срока и что, даже если Арица приговорят, сидеть в тюрьме ему не придется.

– Именно поэтому я не могу понять, что с ним происходит!

Алисия подавила вздох, прежде чем постучать в комнату сына, и сразу открыла дверь. Внутри царил полумрак, жалюзи были опущены, свет шел только от монитора. На заставке экрана голова кота летала от одного края к другому. Путаница проводов и множество устройств напомнили Буэндиа рабочий кабинет Марьяхо. Возможно, единственным отличием были покрывавшие стены постеры с какой-то Мицуки, девушкой с азиатскими чертами, которую Буэндиа принял за певицу, и странные вышитые полотнища, воспроизводившие те же постеры. На застеленной кровати лежал на спине молодой человек. Он не спал, глаза его были открыты, но он никак не отреагировал на их появление.

– И так уже почти три недели, – пояснила его мать. – У него уже очень давно не было приступов…

– У Арица расстройство аутистического спектра третьей степени, – пояснила Марьяхо коллеге, садясь на край кровати. – У тебя есть какие-то соображения? Что могло спровоцировать приступ?

Алисии хватило сил только на то, чтобы покачать головой. Она была совершенно измотана. Нетрудно представить отчаяние матери, так долго боровшейся за то, чтобы ее сын обрел нормальную жизнь, и вдруг обнаружившей его в новой пучине молчания.

– Ты не против, если я побуду с ним одна?

Буэндиа ушел вместе с Алисией. Комната снова погрузилась в полумрак. Нарисованный в шестнадцатибитной цветовой палитре кот отскакивал от краев монитора, излучая голубоватое сияние. Марьяхо погладила Арица по лбу, отодвинула с его лица красные пряди и вспомнила, как сопровождала его в парикмахерскую, когда он решил их покрасить. Ему хотелось отделить себя от образа пай-мальчика и выглядеть тем, кем он на самом деле был: бунтарем против системы.

– Кто заставил тебя проникнуть в сеть ОКА?

Ответом на вопрос Марьяхо было молчание.

Глава 20

Ордуньо разглядывал скрепленный проволокой скелет, пытаясь определить, настоящие ли это кости. К сожалению, за годы работы в ОКА ему слишком часто приходилось сталкиваться с человеческими останками, хотя лично он предпочел бы сохранять непрофессиональный взгляд человека, который видит все это только на фотографиях и в кино. Проведя пальцем по ключице, он решил, что скелет не настоящий, но так и не догадался, из какого материала он сделан.

Звонок Марины с настоятельной просьбой как можно скорее приехать его удивил. Они встретились в разделенной стеклянной перегородкой комнате для свиданий в тюрьме Алкала-Меко и разговаривали по телефону. Как сильно отличалось такое общение от возможности поговорить тет-а-тет в тюрьме Сото-дель-Реаль! Ордуньо ни разу не навестил Марину с тех пор, как ее перевели, и чувствовал себя виноватым: ведь именно Марина навела их на след проститутки Дели, убитой членами Отдела. Он ждал упреков и готов был их смиренно принять, но не хотел объяснять причину, почему не приходил. Зачем сообщать, что он полюбил другую женщину, которая теперь его отвергла? Но Марина никаких объяснений не попросила. Она всего лишь передала ему просьбу Элены Бланко.

– Элена хочет, чтобы ты поговорил с профессором медицинского факультета по имени Хуан Чаварриас. Она говорит, что Рентеро с ним общался и это может быть как-то связано с его смертью.

Ордуньо пусть и неохотно, но пообещал исполнить ее просьбу. Элена отрицала свою вину вопреки таким неопровержимым уликам, как видеозапись и следы ДНК. Какой смысл разговаривать с этим профессором? Виновница уже за решеткой.

– У тебя все нормально?

– Да, слегка устал. Как всегда, много работы.

Глупо было бы жаловаться Марине на растерянность. Он и хотел бы принять сторону Рейес, понимая, как тяжело она переживает смерть Рентеро, но не мог изменить своего отношения к Элене.

– Я зайду тебя проведать. На этот раз – гораздо быстрее.

Марина улыбнулась и поблагодарила за добрые намерения, ведь в монотонности тюремного существования каждый разговор с близким человеком служит большим утешением. Однако, глядя ей вслед, Ордуньо чувствовал, что она знала: свое обещание он не сдержит. Каким-то непонятным образом Марина научилась понимать его лучше других. Она догадалась и о его душевном смятении, и о том, что он непременно выполнит просьбу Элены.

Ордуньо пришел на медицинский факультет мадридского университета Комплутенсе, и пришел один, потому что не имел ни малейшего желания объясняться с Рейес, а тем более с Мириам Вакеро по поводу своей готовности следовать приказу Элены.

– Добрый день, мне сказали, что вы меня ждете. Извините за задержку, я был на занятиях. Чем могу служить?

Вбежав в кабинет, в котором Ордуньо оставили ждать профессора, Чаварриас застал гостя за ощупыванием скелета, и посетитель занервничал, как пойманный на неблаговидном поступке ученик.

– Меня зовут Родриго Ордуньо, я сотрудник Отдела криминалистического анализа. Не буду лгать, никакой другой информации предоставить вам я не могу и пришел лишь затем, чтобы узнать, не сможете ли вы мне кое-что пояснить. Мы расследуем события последних дней.

Чаварриас обошел стол, заваленный какими-то папками – то ли студенческими экзаменационными работами, то ли собственными научными трудами. У профессора, которому оказалось не меньше семидесяти лет, были совершенно седые волосы и глянцевая кожа, какую Ордуньо не раз замечал у медиков, словно спасение человеческих жизней омолаживало их самих. Хорошо подготовившись к визиту, Ордуньо выяснил, что Чаварриас не только преподавал в университете, но и возглавлял Институт судебной медицины в Саламанке.

– Могу я взглянуть на ваши документы?

Ордуньо вручил профессору удостоверение, и тот несколько секунд внимательно его изучал. Такая осторожность показалась Ордуньо удивительной, потому что обычно немногие сомневались в людях, представившихся полицейскими.

– В связи с моей работой в Институте судебной медицины в Саламанке я несколько раз сотрудничал с Рентеро. Мы познакомились… не знаю… году в девяносто четвертом? Недавно мы встретились в гостях, и я рассказал ему об одном беспокоившем меня вопросе. Я как раз собирался написать заявление в полицию, но Рентеро… воспринял мои слова настолько серьезно, что я сам удивился. Он попросил меня ничего не предпринимать. Сказал, что его команда, ОКА, займется этим делом и что мне следует держать эту тему в строжайшей тайне. Поэтому сейчас у меня есть ощущение, что я предаю его память.

– Вы ошибаетесь! Рентеро не успел передать нам эту информацию, но был бы рад узнать, что мы о нем не забыли.

Чаварриас встал и попросил Ордуньо следовать за ним. В коридорах факультета толпились студенты, все здоровались с профессором, но он ни разу не остановился, чтобы с кем-нибудь поговорить. Они подошли к служебному лифту, запертому на ключ.

– Куда мы идем?

– В подвал, где хранятся пожертвованные для научной практики трупы.

Ордуньо воздержался от последующих вопросов, заметив, что Чаварриас не хочет продолжать разговор при посторонних, поскольку с ними в лифте спускалась до первого этажа одна из преподавательниц факультета. Когда они вышли в коридор, Ордуньо почувствовал нервозность и сначала приписал ее своей нелюбви к осмотру трупов. Он много раз присутствовал при вскрытиях, но так и не смог к ним привыкнуть. В отличие от Буэндиа он не умел воспринимать труп как неодушевленный предмет, необходимый для того, чтобы разгадать тайну смерти, и воображал его живым человеком – со своими мечтами, успехами и неудачами, воображал его путь на этот стол, где его бесцеремонно выпотрошили, чтобы узнать про него все. Однако, спустившись в подвал и следуя за профессором, Ордуньо понял, что его нервозность вызвана отнюдь не отвращением, а предчувствием какого-то открытия, способного изменить их представление о смерти Рентеро. И так или иначе оправдать Элену.

– Трупы хранятся в холодильных камерах, и в зависимости от степени их повреждения в них закачивают различные виды спирта. Есть и другие типы камер, в которых тела замораживают при температуре минус девятнадцать градусов. Ни запаха, ни тления, ничего. Мир с каждым днем становится все более стерильным. Не знаю, хорошо это или плохо.

Ордуньо смутно вспомнил опубликованную несколько лет назад газетную статью, в которой речь шла о хранилище трупов медицинского факультета. В то время там находилось около пятисот тел в очень плохом состоянии, многие из них не были идентифицированы и содержались весьма небрежно. Вызванный статьей скандал привел к тому, что на модернизацию университетского морга выделили нужные деньги.

Им пришлось пройти еще через несколько запертых на ключ дверей. Последняя открылась лишь после того, как профессор Чаварриас набрал нужный код.

– Добро пожаловать в Центр донорских тел мадридского университета Комплутенсе.

Хранилище было большим и просторным. Сразу при входе находилась комната для инъекций, где поступивший труп обрабатывали раствором, содержавшим фенол, этанол, глицерин и формальдегид.

– Сейчас, как вы видите, помещение пустое, но обычно здесь работают люди. Там, дальше, находятся залы для проведения вскрытий: студенты приходят сюда на практику или следят за работой преподавателей по монитору… Идемте со мной.

Они вошли в огромную комнату, полную громоздких морозильных камер, похожих на те, что могли бы стоять в любом доме, только куда внушительнее. Профессор Чаварриас открыл одну из них.

– Здесь находятся уже использованные тела. Когда они становятся непригодными, их кремируют.

Ордуньо не мог так буднично относиться к смерти. В камере лежало несколько трупов, и невозможно было понять, целые они или среди них есть отделенные от тел руки, головы и ноги. Кожа мертвецов имела желтый, восковой оттенок. Раздутые вены хорошо просматривались – возможно, из-за тех жидкостей, которые, по словам Чаварриаса, в них вливали. Ордуньо пытался убедить себя, что это всего лишь безжизненные тела, что в них не заключено страдание, но лишенные глаз лица, обнаженные переплетения мышц внушали все что угодно, кроме покоя.

– Загадка находится в холодильном зале.

Профессор отвел Ордуньо в следующий зал с искусственно поддерживаемой температурой в минус десять градусов. Стены были уставлены металлическими стеллажами, и в каждом хранился труп в специальном мешке. Чаварриас подвез тележку к одной из секций, выдвинул поддон с телом и переместил его на расположенный в центре зала стол.

– Согласно реестру, на факультете хранится двести двенадцать трупов, но на самом деле это не так. Их двести семнадцать. Пять тел не имеют ни входной метки, ни идентификационной записи. Это один из них.

Чаварриас расстегнул мешок, и Ордуньо увидел труп. Помимо того что речь шла о мужчине, он не смог бы добавить никаких деталей. Только несколько разрезов длиной не менее десяти сантиметров в районе живота заставили его предположить, что на мертвеце практиковались студенты.

– Этот труп никогда не использовался в зале вскрытий. Ни этот, ни остальные четыре. Без идентификации это невозможно. Так что раны он получил при жизни.

Казалось, что лицо трупа вылеплено из коричневого, почти черного пластилина и специально так тщательно сглажено, чтобы его черты выглядели более мягкими. Между приоткрытыми губами виднелись поразительно белые зубы.

– У вас есть какие-то соображения насчет того, как эти трупы могли сюда попасть?

– Я уже сказал Рентеро: никаких. Об этом человеке я скажу вам только то, что на момент смерти ему было примерно двадцать два года и что, скорее всего, он выходец из стран так называемой Черной Африки.

Глава 21

Внедорожник Тома остановился на обочине шоссе, всего в сотне метров от трухлявых бараков. Здесь пролегала своего рода ничейная земля, занятая только мусором, но Сарате знал, что дальше Том не поедет. Тот каждый день оставлял его на этом месте, когда он отправлялся бродить по Уэст-Пойнту в поисках Мосеса Ка, хотя сегодня все было по-другому. Солнце уже садилось, и никогда прежде Сарате не отваживался ночью посещать этот район, где в трущобах проживало не менее восьмидесяти тысяч человек. И никогда еще он не ходил туда с пистолетом. Это был австрийский «Глок-18», убивший, судя по виду, немало народу, – его за сотню долларов купил для Сарате Том. К тому времени Анхель уже понял, что жизнь в Уэст-Пойнте почти ничего не стоит и что, отправляясь ночью в этот мир нищеты, наркотиков и экскрементов, разумнее прихватить с собой ствол.

Его попытки отыскать Мосеса Ка пока не увенчались успехом. Дурацкая самоуверенность европейца заставила его наивно вообразить, что сориентироваться в этом нищенском районе будет не сложнее, чем в аналогичных районах Мадрида, например в Каньяда-Реаль, но Уэст-Пойнт оказался другим. Он отличался от всего, что Сарате повидал на своем веку.

Район возник на куске отвоеванной у моря суши. В сороковых годах двадцатого века во время осушительных работ в порту Монровии здесь образовалась песчаная коса, которой очень скоро воспользовались самые нуждающиеся слои населения, чтобы застроить ее своими хлипкими жилищами. В какой-нибудь другой столице мира в таком удачном месте, расположенном между центром города и морем, власти укрепили бы почву и возвели бы фешенебельный квартал с набережной, террасами и роскошными зданиями с видом на Атлантический океан… Но здесь царили только грязь и нищета, а берег напоминал гигантскую помойку, где беднейшие из бедных устраивались во время отлива, чтобы во время прилива наблюдать, как вода уносит все. Океан стремился отвоевать потерянное пространство, и мало-помалу ему это удавалось: каждый год население Уэст-Пойнта росло, а территория сокращалась. Еще совсем недавно здесь зафиксировали самый высокий уровень заболеваемости эболой на всем Африканском континенте, а значит, и в мире. Эпидемия закончилась, но никто не ждал улучшений: на косе свирепствовали холера и туберкулез, не было чистой питьевой воды, а такие болезни, как СПИД, продолжали косить ее обитателей без разбора: рыбаков, уличных торговцев, попрошаек, преступников, проституток, беспризорных детей – забытых жертв одиннадцатилетней гражданской войны, однажды попавших в этот свинарник и превратившихся в пленников наркотических препаратов и собственных воспоминаний.

Сарате несколько дней привыкал к тошнотворному запаху трущоб. Он исходил не только от мусора, скопившегося среди моря пластика и отходов. Люди справляли нужду там, где она их заставала, и ходить по экскрементам и моче приходилось и на пляже, и в узких проулках, иногда настолько щелевидных, что в них едва мог протиснуться человек, но именно они и составляли географию Уэст-Пойнта. В одном из таких лабиринтов Сарате однажды потерялся. Он спросил какого-то мальчишку о Мосесе Ка, и тот указал ему на окрашенную в синий цвет хибару. Мальчишке было лет десять, не больше, он сидел в грязи посреди улицы и курил что-то вроде клея или крэка. Его зрачки сузились до размера булавочной головки. Сарате совершил ошибку, поверив этому ребенку. В хижине его окружили несколько либерийцев, некоторые – еще подростки. Один из них, бритоголовый, в трещавшей на его бицепсах футболке «Манчестер Сити», навел на Сарате пистолет. На корявом английском он сообщил, что его зовут Кива и что, если Сарате не даст им денег, они убьют его на месте. Сарате знал, что парень не блефует. Он обшарил все карманы и отдал им триста долларов, но пока Кива их считал, рывком распахнул дверь и бросился бежать по лабиринту переулков. Если бы он этого не сделал, то Кива взял бы его в плен или заставил идти в гостиницу за остальными деньгами, и так до тех пор, пока не вытянул бы из него все, да и то при условии, что, заскучав, не убил бы его раньше. Тогда Сарате понял, что наивность в Уэст-Пойнте неуместна. Жители трущоб воспринимали белых исключительно как копилку, которую надо трясти, пока не вытрясешь из нее последний грош. На следующий день он попросил Тома раздобыть ему пистолет.

После того случая Сарате стал ходить по торговой улице Уэст-Пойнт-Маркет с наиболее широкой, даже заасфальтированной мостовой, заполненной желтыми велотакси и переносными лотками с фруктами, рыбой и ношеной одеждой, которую привозили, скорее всего, непосредственно из уличных контейнеров европейских городов. В других лавках громоздилось и вовсе ни на что не годное барахло: старые утюги, сломанные микроволновые печи, тостер, обгоревшая кофеварка… Здания на этой улице – видимо, административные – выглядели чуть лучше остальных. Их защищали глухие заборы с колючей проволокой. Местная публика разглядывала Сарате, но тут же возвращалась к своим делам, к оживленной суете этого места, позволявшего, несмотря на экстремальные условия, некоторым выживать честным трудом.

– Спроси о нем на берегу реки, – посоветовала женщина лет пятидесяти – наверное, самая старая из всех в районе, когда он назвал имя Мосеса Ка.

В Уэст-Пойнте старики не встречались. Сарате не знал, каков средний возраст жителей трущоб, но было очевидно, что преступность и болезни уносят их молодыми.

На одной из кривых улочек возле реки он увидел лежавших на земле полуголых женщин. Они не спали, а пребывали в состоянии транса или бились в конвульсиях с отсутствующим из-за фентанила взглядом. У Сарате было такое ощущение, что он попал в какой-то постапокалиптический, разрушенный мир, в котором люди сами не знают, кто они такие. Одна из наркоманок сидела на пороге хижины, очень похожей на хлев. Внутри валялись матрасы, покрытые бурыми – то ли от крови, то ли от какой-то другой субстанции – пятнами. Несмотря на то что наркоманка была под кайфом, на вопрос Сарате о Мосесе она что-то пробормотала на непонятном языке, а когда он дал ей двадцать долларов, даже смогла произнести по-английски:

– Он приходит сюда только ночью.

Солнце скрылось за океаном. Уэст-Пойнт погрузился в темноту. Электричества здесь не существовало, и свет исходил только от некоторых имевших генераторы борделей да от фар машин и мотоциклов. Сарате заметил, что после захода солнца в трущобах началась какая-то лихорадка, темп жизни неожиданно ускорился. Машины – в основном внедорожники – и мотоциклы сновали по узким улочкам взад и вперед. Люди не запирались в своих хибарах, а чего-то ждали у дверей. Сарате не мог догадаться, чего именно: то ли каких-то операций с наркотиками, то ли клиентов для проституток. Ясно было одно: они ждали денег от более благополучного класса, приезжавшего сюда за доступными удовольствиями.

Еще двадцать долларов Сарате пришлось отдать какой-то женщине, упорно тащившей его к своей лачуге. Она обещала исполнить любую его прихоть. Не только заняться сексом. «Хочешь меня избить?» – предложила она. Сарате бережно отстранил ее, не желая нарываться на конфликт. Он заметил настороженные взгляды каких-то детишек, возможно, соглядатаев сутенера, предлагавшего таких девиц, как эта.

– Ты знаешь Мосеса Ка?

Довольная полученной от Сарате суммой, проститутка указала на желтую лачугу, украшенную гербом команды «Реал Мадрид» и намалеванной под ним надписью «Welcome to Spain»^[1]. Сарате потянулся за пистолетом, поскольку боялся, что в указанном женщиной проулке, протиснуться в который можно было только боком, его ожидает очередная ловушка. Однако никто на него не напал, и он выбрался на грязный, заваленный банками и мусором зловонный пятачок – палисадник при хижине из деревянных досок с шиферной крышей. Герб мадридской команды и надпись «Welcome to Spain» выглядели на стене лачуги совершенно абсурдно, почти сюрреалистично, словно эта развалина объявляла себя испанской территорией, своеобразным посольством страны в Уэст-Пойнте.

Подойдя к лачуге, он услышал звуки ударов и чьи-то стоны. Дверь открывалась обыкновенным пинком. Внутри он увидел белокожего блондина и голую либерийку. Они не занимались сексом, он просто ее избивал, а она принимала побои, не пытаясь убежать, хотя все лицо ее было залито кровью, а тело покрывали гематомы от ударов кулаками и ногами. Прежде чем достать пистолет, Сарате заметил, что блондин занимался онанизмом: эта пытка его возбуждала.

– Еще раз ударишь, и я стреляю!

Блондин обернулся и попытался его обезоружить, но Сарате не пришлось даже стрелять: он просто стукнул его по лбу рукояткой пистолета. Голова незнакомца окрасилась кровью, и он выругался на непонятном языке, как показалось Анхелю – голландском. В это время девушка, далекая от того, чтобы испытывать благодарность к Сарате, бросилась к ногам блондина и обняла их, словно прося прощения. Он отшвырнул ее пинком. Анхель не мог больше терпеть и выстрелил в пол. Блондин несколько секунд пристально смотрел на Сарате, словно пытаясь хорошенько запомнить его лицо.

– В следующий раз будет по-другому.

Сарате произнес угрозу по-английски. Он заметил, что блондин его понял, но не выказал ни малейшего страха. Наклонившись, он поднял брошенный на пол жилет, и Анхелю сразу все стало ясно. На спине жилета он прочитал надпись: «ООН». Ошеломленный Сарате позволил незнакомцу уйти. Он подал женщине какую-то тряпку, и та обмотала ее вокруг тела. С виду ей было не больше двадцати лет.

– Тебе нужно сходить к врачу и залечить эти раны. Они могут воспалиться.

– Оставь меня в покое! Уходи!

Сарате не хотел осложнять свое положение криками этой женщины. Выстрел и так уже привлек слишком много внимания. Он отступил назад, показывая, что не собирается ей досаждать.

– Я ищу Мосеса Ка. Ты не знаешь, где его можно найти?

– Зачем тебе мой брат?

Сарате не успел ответить. Резкий удар в спину заставил его упасть на колени. Он попытался обернуться, но либериец замахнулся и ударил его палкой по голове. Анхель рухнул на грязный пол лачуги и скорчился от боли. Прижав руки к лицу, он почувствовал, что из носа льет кровь, и попытался определить, сломан он или нет. Либериец приготовился к новому удару, но Сарате навел на него пистолет. Либериец остановился. Ему было лет сорок, и хорошей физической формой похвастаться он не мог. Он отбросил палку, но страха перед пистолетом не выказал.

– Я Мосес Ка. Зачем я тебе понадобился?

– Мне нужно с тобой поговорить. Когда-то давно ты сопровождал испанского журналиста. Его звали Субигарай, помнишь такого?

– Хавьер Субигарай, конечно, помню. Он снова приехал?

– Нет, но я хочу, чтобы ты рассказал мне, что вы с ним делали. Субигарай писал репортаж об одном испанце по прозвищу Сипеени. Он же – Аркади Ортис.

Лицо Мосеса мгновенно помрачнело. Он отвернулся от Сарате и принялся помогать сестре. Анхель встал, не переставая целиться в либерийца.

– Мы из-за тебя кучу денег потеряли.

– Ты знал, что этот негодяй из ООН ее избивает?

Мосес впился в Сарате пристальным взглядом, и тот снова почувствовал себя неуютно. Он не имел ни малейшего представления о жизни в Уэст-Пойнте.

– Скажи, где я могу найти Аркади Ортиса, и я оставлю тебя в покое.

– Хочешь знать, где его найти? Это будет стоить тебе денег. Большущих денег.

Глава 22

Они разместили пять неопознанных трупов на секционных столах там же, в Центре донорских тел университета Комплутенсе, и Чаварриас остался, чтобы помочь Буэндиа. Оба судмедэксперта пришли к выводу, что все умершие – выходцы из Черной Африки, но на этом их схожесть не заканчивалась. Дожидаясь рентгеновских снимков, позволяющих точно определить биологический возраст человека, патологоанатомы сошлись на том, что на момент смерти им было от восемнадцати до двадцати трех лет, и у всех пятерых обнаружились шрамы, свидетельствующие о прижизненном хирургическом вмешательстве. У первого они располагались на животе, у остальных – пересекали грудную клетку.

– Ордуньо, подойди на минутку с телефоном. Можешь сфотографировать его лицо?

Ордуньо исполнил просьбу Буэндиа, наведя камеру телефона на иссиня-черное лицо трупа.

– Ума не приложу, как это могло произойти!

Надевая белый комбинезон и латексные перчатки, Чаварриас продолжал переживать, что допустил такой неприятный инцидент во вверенных ему владениях.

– Клянусь, что после скандала с грудой из пятисот трупов мы провели реформу и строго соблюдаем установленный регламент.

– А помнишь бассейн с формалином, который находился здесь, когда мы учились? В те времена действительно нелегко было вести учет трупов в университетском морге.

– Для практических работ каждый студент должен был выловить свой экземпляр. Бывало, если повезет, выудишь такой, у которого почти все на месте.

Ордуньо не переставал удивляться способности судмедэкспертов шутить во время вскрытий. По знаку Буэндиа он снова подошел, чтобы сфотографировать лицо еще одного трупа. Теперь он понял, для чего это было нужно.

– Ты заметил?

Буэндиа указал на тонкие насечки, пересекающие темное лицо. Небольшие шрамы, словно от косметической операции, повторяли одинаковый рисунок у трех из пяти трупов. Три линии на каждой щеке, напоминавшие кошачьи усы.

– В некоторых районах Африки специальные насечки означают принадлежность к определенной группе людей. Что-то вроде документа, удостоверяющего этническое происхождение или место проживания человека.

Чаварриас достал мобильный телефон и начал писать сообщение.

– Анхелес Переда работает в Департаменте судебной медицины, но, кроме того, она эксперт в африканской этнологии. Возможно, ей удастся идентифицировать эти отметины. Сейчас она еще на факультете.

– Где я могу ее найти? Пока нам лучше проявлять осторожность.

Ордуньо оставил медиков одних. Ему не понадобилось уговаривать Буэндиа принять участие в расследовании, но он боялся, что, когда дело дойдет до ушей Мириам Вакеро, все станет по-другому. Как он объяснит новой начальнице свои изыскания в университете? Ведь они пока что не нашли никакой связи между смертью Рентеро и этими безымянными мертвецами.

Он поднялся на лифте на четвертый этаж. Уже вечерело, и студентов в коридорах стало меньше. Ордуньо нашел кабинет с номером, который назвал Чаварриас. Доктор Переда ждала его и внимательно рассмотрела фотографии. Затем набрала на компьютере какой-то запрос и получила результат. Когда она повернула экран к Ордуньо, он увидел на нем женщину в ярко-желтом платье и в головном платке из такой же ткани. На ее щеках отчетливо виднелись похожие на кошачьи усы тонкие черточки.

– Наносить такие отметины принято у народа кисси. Они живут в приграничной зоне между Сьерра-Леоне, Гвинеей и Либерией.

С четвертого этажа Ордуньо спустился по лестнице. Он не понимал, какую ценность может иметь полученная информация. И каким образом эти пятеро оказались в морге университета Комплутенсе? Не понимал он и таинственности, с которой Рентеро собирался вести дело. Логично было бы поручить его гражданской гвардии. Почему он хотел, чтобы им занялся ОКА? Такие расследования к ним еще не попадали. И вдруг, уже в вестибюле, Ордуньо осенила одна идея: а что, если Рентеро хотел эту историю замять? Поэтому и попросил Чаварриаса не предавать ее огласке. И по той же причине она так и не достигла офиса на Баркильо.

– Ордуньо!

Он удивился, услышав свое имя, и удивился еще больше, увидев в вестибюле Рейес и Мириам Вакеро. Кто мог им донести, что они с Буэндиа находятся здесь?

– Я предпочла бы узнать об этом от тебя, Ордуньо. Понятно, что к этому нелегко привыкнуть, но теперь ОКА возглавляю я. И нехорошо, когда мои подчиненные начинают расследование без моего согласия. Ты это, конечно, понимаешь. А если все это окажется непростительной ошибкой? Что я скажу Гальвесу, когда он потребует выдать ему виновных?

Ордуньо пробормотал какое-то бессмысленное оправдание, что-то про случайное открытие.

– Ты действительно считаешь, что тебе нужно срочно ворошить факультетские трупы? – Рейес не скрывала цинизма. Трещина между ними продолжала расти, и у Ордуньо возникло неприятное ощущение, что она смотрит на него как на чужого. – А ведь предполагалось, что мы все дружно сосредоточимся на задержании Сарате. Или ты и его собираешься выгораживать так же, как выгораживал Элену?

– Отвечу вам обеим: это выше моих сил! Извините! Сначала Элена. Теперь Сарате обвиняют в убийстве Мануэлы. Я не понимаю, что происходит… Или нам в офисе отравили воду каким-нибудь наркотиком? Сами подумайте! Как могут два хороших полицейских в одночасье превратиться в убийц? Это же идиотизм!

– Я не стану отрицать, что ситуация выглядит по меньшей мере странно, но, если тебя действительно беспокоят проблемы такого рода, то твое место не в ОКА. Возможно, тебе лучше устроиться в бригаду, занимающуюся анализом преступного поведения. Я и сама об этом много раз думала, меня тоже чрезвычайно интересует менталитет психопатов. Я могла бы тебя рекомендовать.

Ордуньо не понял, издевается над ним Мириам или говорит серьезно. Он все еще не мог определить, как относиться к этой женщине, всегда одетой так, словно она пришла с собрания католической общины, всегда улыбчивой и спокойной, даже в такие минуты, когда мир, казалось, рушился вокруг нее. Ведь именно так воспринимал Ордуньо происходящее в последние дни: чудовищное землетрясение раскололо их жизни на куски и похоронило под обломками Буэндиа, Марьяхо и его. Невредимой осталась лишь Рейес, ставшая теперь правой рукой Мириам. Она не только нашла в себе силы пережить смерть дяди, но и поучаствовала в охоте на его убийцу, Элену. И теперь готова так же обойтись и с Сарате.

– Ордуньо, давай по-хорошему! Расскажи, что тебя сюда привело, и, если я сочту нужным, ты получишь все необходимые ресурсы.

Он понимал, что лгать бесполезно. Если Мириам появилась на факультете, значит, ей известно гораздо больше, чем она говорит.

– Рентеро хотел расследовать это дело. Я знаю это от его вдовы. Она сказала, что он чем-то занимался с Чаварриасом, профессором медицинского факультета.

– Ордуньо, это наглая ложь. С какой стати Луиса стала бы тебе что-то рассказывать? Опять Эленины штучки? Это она разговаривала с тетей, а ты просто прыгаешь перед ней на задних лапках, как дрессированная собачонка. Что вы себе вообразили? Что сможете вытащить ее из тюрьмы?

– Рейес, успокойся! – вмешалась Мириам. – Давайте выясним, о чем идет речь. Где Буэндиа?

Ордуньо проводил их в подвал в гробовой тишине. Затылком он чувствовал ненавидящий взгляд Рейес, ее презрение, которое пока еще не мог пережить. Рейес озлобилась не после смерти Рентеро, а гораздо раньше, когда ее внедрили в отдел полиции Вильяверде. Она изменилась именно там, рядом с Кристо, но особенно повлиял на нее Фабиан – единственный член коррумпированной бригады, чье местонахождение оставалось неизвестным с тех самых пор, как ее расформировали. Под влиянием этих людей Рейес превратилась в другого человека и возненавидела Ордуньо.

Последнюю дверь он открыл, набрав нужный код. По стерильному коридору они дошли до зала, где Буэндиа и Чаварриас проводили аутопсию. К тому времени они успели вскрыть четыре трупа, чьи внутренности были вывернуты наизнанку, как распустившиеся цветы. Мириам обогнала Ордуньо, чтобы поговорить с Буэндиа, но тот, игнорируя ее вторжение, продолжал работать.

– Тебе известно, что за аутопсию, проведенную без решения судьи, ты можешь попасть под дисциплинарное дело?

– Я работаю в полиции почти сорок лет, до пенсии осталось несколько недель, и мне плевать, сколько дисциплинарных дел на меня заведут. Я их с интересом прочту, когда буду охранять место на первой линии Бенидормского пляжа для внуков. Ты и представить себе не можешь, как трудно втиснуть полотенце где-нибудь возле воды… – Только после этих слов Буэндиа отложил скальпель и обернулся к Мириам. – Все сорок лет я только и делал, что выполнял свои обязанности, и они заключались в том, чтобы расследовать преступления. Здесь мы имеем пять неизвестно откуда взявшихся трупов. Нам неизвестны ни их имена, ни кто их сюда привез. Единственное, что я могу сказать тебе об этих людях, это то, что перед смертью у них вырезали органы. У этого вырезали печень и почки. У этих двух, помимо почек, удалили сердце и легкие. У последнего не хватает желудка и части кишечника. Ты понимаешь, что это значит? Все органы изъяты хирургическим путем. Если ты по-прежнему считаешь, что на меня непременно нужно завести дисциплинарное дело, валяй! Я буду работать, пока меня не арестуют.

Мириам не посмела ничего сказать. Пока Чаварриас и Буэндиа молча продолжали свое дело, Ордуньо подошел к телам и долго всматривался в лица этих молодых людей, попавших в Испанию неизвестным путем, возможно, вслед за мечтой о лучшей доле, не столь печальной, как жизнь большинства населения Черной Африки, и не только нашедших здесь смерть, но и превратившихся в товар, который можно распродавать по частям, поскольку, хоть никто и не осмелился произнести это вслух, все понимали, что есть лишь одно объяснение, почему они оказались на этом столе, и лишь одна причина, почему их оперировали при жизни: подпольная торговля человеческими органами.

Глава 23

Когда она остановила такси на улице Алкала, было уже около часа ночи. Мириам Вакеро позволила Буэндиа закончить аутопсию. Она приняла дело к рассмотрению, и пока новая начальница опрашивала всех сотрудников, ответственных за прием тел в хранилище, Ордуньо и Рейес вернулись в офис на Баркильо, чтобы попробовать идентифицировать убитых, однако результатов их труды не принесли. Рейес старалась изо всех сил, но работать рядом с Ордуньо она не могла.

Легкая морось затуманила окна такси и рождественские огни на улице Веласкес, образовав нечто вроде завесы из маленьких синих точек, немного смазанных и словно парящих над стоячей водой. Таксист вел машину молча, и Рейес была ему благодарна, потому что не смогла бы поддержать разговор. Она вдруг поняла, что физически не выносит свое окружение, причем не только Ордуньо, но и Буэндиа, и Марьяхо, словно их присутствие, комментарии и взгляды вызывали в ней такое же отвращение, как кислый запах нечистот, от которого трудно дышать. Ей хотелось побороть это ощущение. Ну почему именно она должна уходить из ОКА? Конечно, они ее разочаровали, но разве Элена не сидит в Алкала-Меко? Их нежелание решительно действовать против Элены Бланко нисколько им не помогло, и убийца дяди теперь пребывала именно там, где ей и место, но в глубине души Рейес чувствовала, что ее мучает другое. Возможно, в этих беспокойных ощущениях и крылась причина ее ненависти к коллегам. Ведь на самом деле ничего удивительного в их поведении не было. Если бы не ее родственная связь с Рентеро, возможно, она и сама отреагировала бы так же: все они боготворили Элену. Тогда почему она злится? Ей вспомнился Сарате, и Рейес подумала, что ему она смогла бы открыться, смогла бы выразить все сомнения и недовольство, и вдруг, словно эта мысль разрушила внутри какую-то стену и выпустила наружу правду, ей стало понятно, что ее тяготит.

Она расплатилась с таксистом, но в дом пока не вошла. Моросящий дождь намочил ей лицо и смешался с вырвавшимися на свободу слезами. Она отказывалась увязать все концы, по крайней мере, не хотела делать этого сразу, боясь даже думать о результате, но Сарате исчез вскоре после того, как она на террасе отеля «Риу» рассказала ему о деле «Мирамар». Отчет о нем и упоминание Клана Рейес обнаружила случайно, услышав запись телефонного разговора: «Я спокоен, если ты гарантируешь, что Клан подключится, когда дело примет скверный оборот», – сказал Гальвесу начальник Отдела Кристо. Рейес предоставила Анхелю разбираться с происходящим и выяснять, почему нынешний пенсионер Эдуардо Вальес связал ее дядю Рентеро с гибелью старшего Сарате. «Никого больше не спрашивай о Клане», – предупредил ее Вальес. После той встречи, на которой она все рассказала Анхелю, разразился идеальный шторм: гибель Рентеро и Мануэлы, арест Элены, исчезновение Сарате. А в это время Рейес избегала даже думать об этом.

Не отвращение к коллегам было причиной ее страданий, а стыд за саму себя: дурноту вызывала одна только мысль о том, что ее дядя мог быть связан с этим Кланом, как мог быть связан с ним и Гальвес. И наконец сейчас, хоть и с болью и страхом, она отчетливо поняла, что ее обожаемый дядя был, скорее всего, коррупционером. Если не убийцей.

Когда Рейес вошла в дом, ей показалось, что занавески в гостиной задернуты плотнее, чем она оставила их утром, но в первую минуту ее это не насторожило. Однако затем она забеспокоилась: в доме был кто-то другой? Она заметила непривычный запах, отнюдь не неприятный, но странный. Он усиливался по мере того, как Рейес поднималась по лестнице. Она испугалась, что в дом проник злоумышленник, оставивший след – этот косметический запах, хоть и приятный, но не принадлежавший ее дому. Прежде чем открыть дверь спальни, она достала из кобуры пистолет.

– Кто здесь?

– Убери пистолет, не то убьешь меня ненароком…

За этой репликой последовал смех. Развалившись на кровати, в темной спальне ее поджидал Фабиан.

– Ты спятил? Что ты здесь делаешь? Я могла тебя застрелить…

– Боже, Рейес, неужели ты такой плохой полицейский? Чуть что – палишь налево и направо? – Фабиан похлопал ладонью по кровати, приглашая ее лечь рядом. – Я устал прятаться и решил тебя навестить.

– Ты не имеешь права входить в мой дом таким манером.

Она положила пистолет на тумбочку, и Фабиан, воспользовавшись моментом, схватил ее за запястье и притянул к себе. Рейес хотела сохранить недовольный вид, но не удержалась от улыбки: в душе она была ему рада, и он ее обнял.

– Знаешь, сколько раз я тебя вспоминал? Сколько ночей думал о том, как мы занимались любовью…

Он уткнулся губами в ее шею. Рейес попыталась отстраниться. Она с трудом скрывала возбуждение, но и сдаваться так легко не хотела. Она остановила его, когда он уже оказался сверху.

– Ты знаешь что-нибудь о Сарате?

– О ком? – Изумление Фабиана выглядело искренним.

– Об Анхеле Сарате. Это мой коллега. Он исчез, и я не знаю, может… Кристо имел дело с неким Кланом. Что ты об этом знаешь?

– О Клане? Это не моего уровня вопрос. Кристо называл его нашей страховочной сеткой, больше я ничего не знаю. Рейес, я рисковал головой, чтобы с тобой увидеться. Неужели мы будем тратить время на разговоры о всяком дерьме? Ты разве не видишь, что я хочу заняться с тобой любовью?

Фабиан вытер с лица Рейес дождевые капли – по крайней мере, так он думал, не догадываясь, что дождь смешался со слезами. Она обняла его за шею и прижалась губами к его губам. Ей нужно было почувствовать себя свободной, избавиться от страха, в котором она увязала. Ей нужен был Фабиан.

Звонок телефона разбудил ее в пять утра. Лежа голая, запутавшись ногами в ногах Фабиана, она попробовала нащупать телефон рукой и решила, что он упал на пол, но наконец ей удалось извлечь его из-под платья, и она поспешно ответила, даже не взглянув на экран. К своему удивлению, она услышала голос Ордуньо.

– Рейес, тебе надо приехать в офис. Марьяхо обнаружила кое-что… Не знаю, думаю, тебе лучше увидеть самой.

Глава 24

Как странно, что предметы, даже самые неприметные, становятся продолжением человека, а когда они исчезают, исчезает и ощущение его присутствия. Стоя на пороге бывшего кабинета Элены, Марьяхо с тоской вспоминала рисунок Малютки, разбросанные документы, торчавшие из ящика стола футболки и вечно грязный стакан из-под граппы. Отсутствие этих предметов в узурпированном пространстве, заполненном теперь семейным портретом Мириам Вакеро (пятеро улыбающихся детей и она в обнимку с мужем, похожим на вернувшегося из Греции отпускника), Библией, безупречно разложенными на столе бумагами, маркерами и скрепками, усиливало меланхолию хакерши.

Она устала, и, возможно, в этом заключалась причина ее сентиментального настроения. Последние дни она провела сумбурно, убедив себя, что важнее всего понять, кто взломал сеть ОКА. Она говорила себе, что это был тот самый взрыв, за которым последовали все остальные несчастья. В тот день, когда они с Буэндиа пришли в дом Арица, она осталась там ночевать, а затем и вовсе переехала туда на время.

– Поначалу я очень гордилась тем, что у меня такой суперодаренный сын, но скоро поняла, насколько это ужасно и что лучше бы он был нормальным ребенком, пусть даже двоечником, хулиганом или неслухом. Его отец не мог с ним справиться и ушел из дома. Первое время он заходил проведать сына чуть ли не каждую неделю, потом – раз в месяц. И вот уж полтора года, как вовсе носу не кажет. Когда я его упрекаю, он говорит, что продолжает переводить деньги, как постановил суд после развода, что Ариц уже большой и навещать его он не обязан. И что, если я этого так хочу, он готов исчезнуть по-настоящему…

Мать Арица излила ей душу в тот первый вечер, пока они вместе ели разогретый рис. Ее рассуждения были немного наивны, как будто она все еще отказывалась считаться с реальностью, а реальность состояла в том, что ее сын не такой, как другие, и что все ее добрые намерения обречены разбиваться о стену, которой он будет периодически отгораживаться от мира. Ей следовало исключить из своего словаря понятие «нормальный», потому что Ариц никогда не сможет жить нормальной – в общепринятом смысле – жизнью. Но как не посочувствовать материнскому страху? Не только из-за нынешнего приступа, погрузившего ее сына в очередное молчание, но даже в большей степени из-за будущего: о какой самостоятельности Арица можно говорить, если приступы будут повторяться? Как он выживет, когда Алисии не станет?

Марьяхо расстелила матрас на полу рядом с кроватью Арица. Стараясь возбудить его любопытство, она открыла на ноутбуке программу «backdoor», которую обнаружила на компьютере Мануэлы. Не спеша просматривая код, она не только всячески его превозносила, но и отмечала какие-то ошибки, которых на самом деле не было, надеясь задеть самолюбие Арица. Однако ей не удалось добиться от него ни слова.

Ночи проходили странно. Продремав большую часть дня, Ариц часа в три-четыре утра неожиданно вставал, ел и садился смотреть мультфильмы. Он обожал сериал «Конь БоДжек» и мог по сто раз прокручивать предпоследнюю часть финального сезона. Марьяхо пыталась заставить его говорить, но он делал вид, что ее нет, и сосредоточенно, полностью уйдя в себя, продолжал заниматься своими делами.

– Перед предварительными слушаниями мне казалось, что Ариц уверен в намерении прокуратуры уменьшить ему срок. Он считал, что ваше совместное давление, помощь всех его друзей по интернету, должно непременно возыметь действие. Так оно и вышло. Срок понизили. Ариц ликовал. А моя мать, как только об этом узнала, подарила ему одну из этих вышитых крестиком картин… Она чувствует себя очень виноватой. Во всю эту передрягу Ариц ввязался потому, что ее выселили из дома, но жертва сына ни к чему не привела. Дом мать все равно потеряла и теперь живет полгода у моей сестры в Эстремадуре, а полгода у меня.

Марьяхо пыталась узнать, что спровоцировало приступ болезни. Дата суда совпала с датой взлома сети в ОКА. Однако приступ начался позже. Кроме того, она не могла понять, что заставило Арица этим заняться и в каких отношениях он был с Мануэлой. Его мать уверяла, что, кроме виртуальных связей, никаких других он ни с кем не поддерживал.

– Симпатичные вышивки. Немного странные, правда? Наверное, это единственные в мире портреты Мицуки, вышитые крестиком.

Тканые картинки, копии постеров певицы, висели на каждой полке.

– Твоя бабушка, наверное, тебя очень любит.

Это были первые слова, которые вызвали у Арица нечто похожее на реакцию. Он посмотрел Марьяхо прямо в глаза, и какую-то долю секунды ей казалось, что он заговорит. Этого не случилось, но Марьяхо поняла, что путь эмоционального воздействия может оказаться правильным. Поэтому на следующую ночь, когда Ариц ел хлопья и в тысячный раз смотрел какую-то серию «Коня БоДжека», она завела речь об Элене. Сначала Марьяхо собиралась провести параллель между тем, насколько Ариц дорожит бабушкой, и тем, насколько она дорожит Эленой, но, едва начав, поняла, что ей давно необходимо выговориться вслух.

– Мы все странные. Когда-то в самом начале, в семидесятые годы, мы взламывали телефонные линии и перехватывали сообщения дипломатов. Помню, что все, включая мою семью, смотрели на меня как на человека с явным изъяном. Подумать только! Девица, помешанная на компьютерных технологиях! На кой черт она часами что-то «кодит»? Или занимается сборкой компьютеров на дому! Сейчас я уже старая, и, казалось бы, мне должно быть все равно, за кого меня принимают, но это не так. Никому не хочется чувствовать себя чудиком, фриком. Но именно такими нас считает большинство людей. К счастью, бывают исключения. У тебя есть твоя бабушка. Для нее ты нисколько не странный. А у меня есть Элена. Она никогда не вела себя так, никогда не обращалась со мной как с чудачкой. Она моя подруга. Может быть, единственная в жизни. И если я чему-то и научилась за все эти годы, то это умению ценить настоящую дружбу. Мы напивались, хохотали, ссорились, я даже ходила вместе с ней петь в караоке. И мы друг другу помогали. Жизнь у нее была не из легких, но она всегда знала, что у нее есть я, и я в трудную минуту знала, что у меня есть она. Но теперь… представляешь, как мне тошно? Ей нужна моя помощь, а я ничего не могу для нее сделать! Ты меня, конечно, понимаешь. Почему ты ввязался в эту историю с банком? Из-за бабушки. Ты не побоялся нарушить закон, даже угодить в тюрьму… Если бы я знала, как помочь Элене, то тоже не возражала бы, если бы меня заперли в каталажке, а ключ выбросили в море. Но я не знаю…

Марьяхо пришлось замолчать, потому что ком в горле давил так сильно, что вместо слов она смогла бы выжать из себя только всхлип. Она легла на матрас и отвернулась от Арица, чтобы он не увидел ее слезы. Засыпая, она не сомневалась, что все это было сказано зря. Ариц продолжал есть хлопья и смотреть сериал про лошадь. Около четырех утра он ее разбудил.

– Перед предварительным слушанием она сказала, что, если я дам ей доступ к сети ОКА, прокуратура скостит мне срок. Ты хорошо защитила сеть, Марьяхо, это было нелегко, но я справился, и она сдержала слово.

Ошеломленная Марьяхо не сразу поняла, что происходит. На экране компьютера Арица были не кадры из мультфильма, а длинный список файлов, в том числе видеоформата.

– Она хотела получить все. Даже записи с внутренних камер.

– Кто, Ариц? Кто просил тебя об этом?

– Какая-то женщина. Сначала она связалась со мной через Twitch, а после слушаний подошла ко мне в коридоре. Я думал, что на взломе твоей сети все закончится, но вышло не так. Ей нужно было больше.

– Что еще она хотела, Ариц?

Когда Ариц показал Марьяхо, что именно хотела та женщина, ей стала ясна причина его приступа. Он не мог справиться с чувством вины.

Войдя в зал совещаний, Рейес удивилась лицам коллег. Только Мириам Вакеро выглядела встревоженной и, не шевелясь, смотрела в какую-то точку пола, словно причина их собрания повергла ее в глубочайший ступор. Зато лица Ордуньо, Буэндиа и Марьяхо выражали совсем другие чувства. Сохраняя внешне суровые мины, они едва сдерживали радость.

– Все в сборе.

С этими словами Марьяхо взмахом руки попросила Рейес закрыть дверь в коридор. Затем нажала на клавишу пробела своего ноутбука, и на висевшем на стене мониторе начал воспроизводиться видеоролик. Узнав его, Рейес издала вздох потерявшего терпение человека, но Буэндиа осек ее резким жестом. Перед ними снова были те же кадры, на которых Элена брала со стола пресс-папье, била ее дядю по голове, а затем, встав на колени, наносила ему еще два удара.

– Зачем мы снова это смотрим? Ты для этого меня позвал, Ордуньо?

– Это видео – подделка. Марьяхо, теперь включи настоящее.

Хакерша закрыла файл и выбрала другой. Начальные кадры ничем не отличались от предыдущих: Элена точно так же взяла со стола похожее на снежный шар пресс-папье, но затем, обменявшись несколькими фразами с Рентеро, положила его обратно, развернулась и ушла. Ее дядя с серьезным выражением лица продолжал пить кофе.

– Что означает эта чертова запись? Элена не ушла. Она убила дядю!

– Нет, Рейес. Элена не убивала Рентеро. Нас заставили в это поверить, но на самом деле все было не так. Элена поругалась с твоим дядей и ушла. Через двадцать минут в дом пришел другой человек.

Марьяхо нашла и включила еще одну видеозапись. На ней Рентеро снова вошел в кабинет. Через несколько секунд появилась другая женщина. Все обратили внимание на два орлиных крыла, вытатуированных на бритой голове незнакомки. Они с Рентеро почти ничего не сказали друг другу. Теперь, как заметила Рейес, ее дядя находился немного в другой части кабинета. Незнакомка с татуировкой схватила со стола пресс-папье и резким ударом сбила Рентеро с ног, а затем, встав на колени, ударила его еще два раза. Отбросив стеклянный шар, она вышла из кабинета.

– Кто эта женщина? – это было все, что смогла произнести Рейес.

– Пока мы ее не идентифицировали, но теперь ты видишь, что все подстроили?

Ордуньо говорил так осторожно, словно шел по минному полю, не представляя, какой будет реакция Рейес. Марьяхо предоставила ей необходимые разъяснения:

– Видео, на котором Элена убивает Рентеро, создано искусственным интеллектом при помощи игрового движка «Unreal engine». Когда неизвестные взломали нашу сеть, в их распоряжении оказались многочасовые записи, на которых присутствует Элена. При помощи этих изображений они натренировали искусственный интеллект, а затем наложили настоящий визит Элены на визит истинной убийцы, этой особы с татуировкой на голове, добившись полного совпадения их движений в момент убийства. Результат получился настолько реалистичным, что мы не смогли заметить подделку.

– Откуда мы знаем, что подделка – это видео с Эленой? – заговорила молчавшая до сих пор Мириам. – Ты говоришь, что подделано видео с Эленой, но как ты можешь доказать, что запись с другой женщиной настоящая? Она тоже могла быть сфабрикована искусственным интеллектом.

– Я могу показать тебе процесс создания этого видео. Есть записи, на которых ИИ все еще делает ошибки. Все они на этом жестком диске.

– Откуда у тебя этот жесткий диск, Марьяхо?

– Я же сказала: мне прислали его домой. Кто – не знаю.

Прежде чем пригласить коллег в офис на Баркильо, Марьяхо решила, что скроет имя создателя видео. Кроме того факта, что женщина, с которой он говорил в суде, была убийцей Рентеро, Ариц ничего не смог добавить. Она же передала ему видеозапись с камеры в кабинете комиссара. Нетрудно было догадаться, какими связями обладали люди, стоявшие за всеми этими преступлениями: убит высокопоставленный сотрудник полиции, по ложному обвинению арестован инспектор, они даже сумели заставить прокуратуру понизить запрашиваемый для Арица срок. Назвать сейчас его имя означало бы толкнуть парня в центр урагана. Поэтому она попросила его на некоторое время исчезнуть из Мадрида. Возможно, они с матерью смогут пожить в каком-нибудь португальском или французском городке. Оставаться в Мадриде им было слишком опасно.

– В воздухе висит еще много вопросов, Мириам, – сказала Марьяхо. – Но одно мне совершенно ясно: нет никакого смысла держать Элену в тюрьме.

Глава 25

– Ты уверен, что тебе туда надо?

Церковь находилась в конце торговой улицы Уэст-Пойнта и представляла собой хлипкую деревянную постройку, выкрашенную в белый цвет. В дверях толпилось множество мужчин и женщин – возможно, по случаю Рождества, хотя Сарате не знал, к какой конфессии относилась эта церковь. Знал только, что проповедует в ней генерал, получивший во время второй гражданской войны прозвище Принц за то, что при нападении на очередную деревню любил включать на полную громкость запись этого американского певца. Больше всего ему нравилась песня «Little Red Corvette»^[2].

– Ведь я смогу с ним потом поговорить?

– Больше, чем от меня, ты от него все равно не услышишь.

Присутствие Сарате стесняло Мосеса. Пока они с Амирой пробирались сквозь толпу, Анхель ловил на себе взгляды прихожан, нечасто встречавших белого на местных службах, но отказаться от такой возможности не мог. Он должен был добраться до генерала. Сарате заплатил Мосесу Ка шестьсот евро за рассказ о том, как они с Субигараем разыскивали Аркади Ортиса. Сипеени оказался призрачной личностью. В Либерии о нем ходило много слухов, начиная с молвы о том, что он поселился в каком-то отдаленном племени, и заканчивая описанием его участия в каннибальских ритуалах либерийских солдат. Однако все как один утверждали, что оружие он поставлял тем, кто больше платил, хотя его союз с такими генералами, как Принц и Белый Глаз, считался довольно прочным. Некоторые даже заявляли, что Аркади Ортиса убили при нападении на испанское посольство, а под именем Сипеени скрывался совсем другой белый. Мосес и Субигарай так и не смогли добраться до него и установить его личность, уж не говоря о том, чтобы взять интервью или сфотографировать. Все собранные свидетельства испанский журналист получил от третьих лиц – либерийцев, утверждавших, что кто-то из их знакомых принадлежал к окружению Сипеени.

– Мне было жаль Субигарая. Он вернулся в Испанию расстроенный и по-прежнему уверенный в том, что Аркади и есть тот самый Сипеени. На прощание он сказал, что напечатает статью, в которой упомянет все, в чем я ему помог, и пришлет мне газету.

Общение с тем журналистом разожгло в Мосесе желание отправиться в Испанию. Он не мог забыть рассказы Субигарая об испанской кухне, о людях, о различных местах в Мадриде, поэтому превратил собственный дом в своеобразное святилище страны, в которую мечтал когда-нибудь переселиться.

– А что было после войны? Разговоры о Сипеени не возобновлялись?

Мосес ответил, что никто о нем больше не слышал, но ответил так категорично, словно торопился захлопнуть дверь от любопытных глаз, из чего Сарате сделал вывод, что он, скорее всего, лжет. В течение следующих дней Анхель приходил в Уэст-Пойнт навещать Мосеса и Амиру, и, возможно, потому, что его деньги избавили беднягу от побоев служащего ООН, Амира постепенно стала ему больше доверять. Сарате решился рассказать ей, что приехал в эту африканскую страну, чтобы найти Сипеени, которого считал виновным в смерти отца.

– Я своего не помню, – призналась Амира. – Он погиб, когда была война. И мама тоже. Все, что у меня есть, – это Мосес.

– Твой брат знал, что зверюга из ООН тебя избивает, и ничего не делал? Может быть, тебе лучше держаться от него подальше?

– Ты не понимаешь.

– А почему ты не хочешь мне объяснить?

Раны Амиры начали заживать. Анхель привез ей из аптеки антисептики, но она все еще немного хромала. Скорее всего, один из ударов повредил ей ребро.

– Мы с Мосесом много лет копим деньги, – через несколько дней призналась Амира, – чтобы уехать из Африки, нужно очень много денег. Очень. Как, по-твоему, люди вроде нас с братом могут скопить семь тысяч долларов?

– Он заставляет тебя заниматься проституцией? Так он зарабатывает на билет в один конец?

– Это мое решение. Мосес очень много для меня сделал. Думаешь, он хотел, чтобы я оставалась с этим животным? Не хотел, но отъезд уже скоро, и нам нужны деньги. Я сама согласилась. Это всего лишь побои, зато потом, очень скоро, мы будем в Испании…

Сарате хотелось охладить ее пыл, объяснить, что жизнь иммигрантов в Испании – далеко не рай, но разве скажешь такое людям после всего, через что им пришлось пройти?

– Ходят слухи, что после войны Сипеени поменял торговлю оружием на торговлю людьми.

– Почему твой брат мне об этом не сказал?

– Он боится.

– Боится Сипеени?

– Нет. Что мы потеряем место. Мы отдали генералу Принцу все свои деньги. Он обеспечивает самый безопасный путь. Нас повезут в Испанию через Алжир, а после приезда сразу обеспечат документами, чтобы нас не выгнали из страны. Есть пути подешевле, но многие гибнут в Сахаре или их ловят повстанцы… и даже если им удается добраться до Европы, их высылают обратно. Путь генерала самый надежный.

– И обеспечивает его Сипеени.

Молчание Амиры подтвердило его догадку.

Войдя в переполненную церковь, они втроем пробрались поближе к стене. Все стулья были заняты, многие ждали генерала стоя, и вскоре он появился. В алтарь, где находились только кафедра и крест, вошел толстый человек в безупречно белом костюме. Его встретили оглушительными аплодисментами, а затем тесную церковь заполнил барабанный бой. Все начали приплясывать в такт, не исключая генерала, с блаженной улыбкой поднявшего полузакрытые глаза к потолку. Сарате прикинул, что ему, должно быть, от сорока до пятидесяти лет. Генерал вытер лоб белым платком, и по его знаку барабаны смолкли.

– Аллилуйя! – закричал он.

Собравшиеся в церкви люди отозвались, как эхо, но он продолжал кричать: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!..», – и барабанный бой снова с нарастающей громкостью взвился вверх. Все прихожане, включая Амиру и Мосеса, исполняли теперь ритмичный танец в постепенно убыстряющемся темпе, приближаясь к кульминационной точке, доводя себя до экстаза. Сарате не хотел стоять столбом, когда все вокруг танцевали, и тоже попытался неуклюже топтаться под барабан, но, заметив улыбку Амиры, смирился с тем, что выглядит нелепо. Впрочем, ему было все равно. Противостоять охватившему всех воодушевлению он просто не мог. Здесь, в лабиринтах Уэст-Пойнта, он почувствовал непреодолимое желание отдаться иррациональному порыву и необузданной вере, но вдруг заметил, что генерал Принц перестал танцевать и смотрит на него. Конечно, трудно было не заметить в церкви белого, и Сарате испугался, что сейчас его выставят за дверь. Однако генерал лишь остановил барабаны и приступил к проповеди:

– Братья, вы все меня знаете! Все знают, кто такой генерал Принц. На свете не было грешника хуже меня. Я убивал, насиловал, ел человеческие сердца… Я не скрываю свое прошлое, потому что я раскаялся!

– Аллилуйя! – крикнул кто-то, и за ним последовали остальные.

– И Бог принял меня в свои объятия! Однажды он заговорил со мной. Он сказал мне: «Приди в Мой дом, и твои грехи будут прощены!» Я сомневался, мы все сомневаемся, не верим в Его бесконечную любовь, в Его готовность прощать, поэтому я не пошел в церковь, зажмурил глаза, отвернулся от Него. Я продолжал вести свою гибельную жизнь: воровал, принимал наркотики, пил, забыл жену и спал с другими женщинами… Но на самом дне моего существования светлый луч осветил мне дорогу. Аллилуйя!

– Аллилуйя! – хором отозвались прихожане.

– Это был Он, Он вернулся за мной, чтобы остановить мое падение. «Генерал, – сказал Он мне, – ты большой и жестокий человек, но в Моем доме ты будешь лишь слугой, будешь служить только Мне». – «Зачем я стал бы это делать?» – спросил я Его. «Затем, что есть нечто большее, чем человек, – ответил Он. – Затем, что ты – генерал на земле, а Я – Царь на небесах, и тот, кто верит в Меня, будет жить вечно, ибо Я есть любовь… Хочешь быть по-настоящему смелым человеком? Покайся, и ты сможешь прийти в Мой дом».

Генерал Принц замолчал, словно боль сжала ему горло и не позволяла продолжать. Сарате даже показалось, что на его потной физиономии появились слезы, как будто, вспомнив божественные откровения, он задохнулся от чувств. Но были ли они подлинными? Если бы в этот момент кто-то зашел в церковь, то увидел бы раскаявшегося грешника, чуть ли не ангела в белом. Признание, с которого он начал проповедь, лишь усилило впечатление от божественной трансформации, и это подтверждали завороженные взгляды прихожан, но под личиной смиренного ангела Анхель отчетливо видел убийцу, насильника и каннибала.

– Любовь! – снова возопил генерал и, словно подслушав мысли Сарате, обратился прямо к нему: – Любовь! Вот почему нужно служить Богу: потому что Бог нас прощает, прощает нам все, что мы творим, даже самые бесчеловечные наши деяния, поэтому мы должны прийти в Его дом и пасть перед Ним ниц, выказать смирение и воскликнуть: «Господи, я Твой слуга, делай со мной что хочешь, забери мою жизнь, когда сочтешь нужным, а до тех пор я остаюсь на этом свете только для того, чтобы Тебе служить!» И Он примет нас снова, и тогда мы поймем, что Бог есть Любовь, Радость и… Танец. Счастливого Рождества!

Снова зазвучали барабаны, и церковь превратилась в кипящий котел: мокрые от пота люди танцевали и кричали «Аллилуйя!», упиваясь духовным освобождением, которое сулил им небесный искупитель. Генерал Принц спустился с кафедры и смешался с толпой, смеясь, обнимая и целуя свою паству. Когда музыка смолкла, Сарате понял, что потерял из виду Мосеса и Амиру. Не нашел он их и за дверью, но подумал, что так даже лучше: их знакомство могло повредить делу. Он обошел церковь и увидел в переулке генерала, который все еще прощался с прихожанами. Его объятия походили на религиозное благословение. На обочине его ждал новенький внедорожник «хёндэ», выглядевший несравненно лучше, чем та колымага-«шевроле», на которой Том возил Сарате в первые дни. Генерал улыбнулся гостю и направился к нему в сопровождении двух вооруженных людей в камуфляжных брюках.

– Что делает белый в Уэст-Пойнте? – спросил он на хорошем английском и, поскольку Сарате не мог отвести глаз от его вооруженных спутников, снисходительно улыбнулся. – Война оставила здесь много незаживших ран. Бог меня простил, а вот некоторые люди – нет. Нужно быть осторожным. И тебе тоже.

– Спасибо, я умею за себя постоять. Я журналист и хочу взять интервью у твоего босса.

– Ты имеешь в виду Бога?

– Кое-кого поближе. Сипеени.

Генерал не стал скрывать, что неприятно удивлен, и Сарате засомневался, не слишком ли сильно он рискнул. За поясом у него был пистолет, но вряд ли он успел бы выстрелить хоть раз, если бы генерал приказал своим людям его убить.

– Без камер и диктофона, – поспешно добавил он. – Меня интересуют только имена. Мне хватит десяти минут.

– А ему-то зачем это нужно?

– Я располагаю интересной для него информацией. Если он расскажет, как отправляет иммигрантов в Испанию, я расскажу, какую операцию готовит против него полиция. Когда я смогу его увидеть?

– Ты многим рискуешь ради статейки. Я думал, что вам там, в Испании, африканцы больше не нужны.

– Они все равно приезжают. С твоей помощью, с помощью Сипеени или кого-нибудь другого. Я не зарабатываю на ловле людей, я продаю репортажи.

Генерал помедлил с ответом, и сердце Сарате учащенно забилось. Он чувствовал, что вплотную подобрался к убийце отца, но надменная улыбка собеседника похоронила его энтузиазм.

– Сипеени уже много лет не живет в Либерии. Он вернулся в Испанию. Ты плохо осведомлен, журналист.

Он резко развернулся и пошел к машине. Сарате попытался пойти за ним, но охранники предостерегли его от опрометчивого шага одним лишь взглядом неподкупных глаз.

Он так и не сумел привыкнуть к грязи и нечистотам Уэст-Пойнта, к тошнотворному запаху экскрементов и разлагающихся объедков. Он шел через slum в сторону хижины Мосеса и Амиры, расстроенный тем, что, оказавшись так близко от Аркади Ортиса, от Сипеени, не смог ничего добиться. Проведенные в Либерии дни выглядели теперь пустой тратой времени: этот человек давно уже жил в Испании и, скорее всего, под другим именем. Нужно срочно возвращаться, но как? Он не сомневался, что Клан продолжает его искать и что пребывание в Африке было только передышкой.

Пробегавшие мимо дети толкнули Сарате с двух сторон. Он инстинктивно проверил, на месте ли паспорт и пистолет, но мальчишки не пытались его ограбить. Возле хижины Мосеса и Амиры толпились люди. Пробираться к двери ему пришлось через оглушительно кричавших на местном языке либерийцев. Над гербом команды «Реал Мадрид» он заметил пятно крови, и у него екнуло сердце. На земле, в окружении испуганно вопивших африканцев, лежал мертвый служащий ООН. Его убили выстрелом в спину. Теперь Сарате понял причину царившего вокруг панического страха: смерть африканца в Уэст-Пойнте была обычным делом, но не шла ни в какое сравнение со смертью служащего ООН. Местные жители понимали, что их ждут большие неприятности. Сарате вошел в дом – «Welcome to Spain» – и увидел Амиру, стоявшую на коленях рядом с безжизненным телом брата.

– Что случилось?

У нее не было сил объяснять. Обливаясь слезами и всхлипывая, она смогла только прошептать, что «Мосес пытался его остановить». Находиться в этом доме было опасно. Слух об убийстве уже разнесся по всему району, и если не сами сотрудники ООН, то правительственные силы непременно появятся здесь, чтобы искать виновных. Сарате пришлось силой оттащить Амиру от Мосеса. Волоча ее за собой, он преодолел закоулки Уэст-Пойнта, нашел велотакси и дал водителю адрес своей гостиницы.

За ночь Амира смогла успокоиться и рассказала, что произошло. В церкви им сообщили, что отъезд в Испанию состоится на следующее утро. Они пошли собирать вещи, но в хижине их ждал знакомый тип из ООН. На этот раз Мосес не разрешил ему истязать Амиру, хотя сама она, боясь неприятностей, готова была согласиться. Ее страх оказался не напрасным. Олаф – так звали иностранца – пригрозил на них донести, и ее брат с ним сцепился. Первым выстрелил Олаф, но, когда он выходил, Мосес пальнул ему в спину. Это отняло у него последние силы.

– Все так несправедливо… Ты ведь знаешь, как брат мечтал уехать! Каждый день рассказывал мне все, что прочитал об Испании в интернете, рассказывал про «Реал Мадрид»… Говорил, что на самую первую зарплату купит билет на стадион «Бернабеу»… Без него я не хочу ехать. Не хочу…

– Ты должна ехать, Амира, иначе тебя обвинят в убийстве служащего ООН.

– Без Мосеса я боюсь… Без него я не прожила ни единого дня.

Автобус стоял на пустыре возле дороги, ведущей в международный аэропорт «Робертс». Рядом, в тени пальм, пряталось несколько хижин. В путешествие отправлялась полусотня человек, и некоторые из них здесь ночевали. В семь утра подъехал внедорожник генерала Принца. Вместо белого костюма на нем были такие же камуфляжные брюки, как на его охранниках, а толстый живот обтягивала футболка. Он сразу же заметил Сарате.

– А ты настырный! Рискуешь меня разозлить.

– Если я не могу поговорить с Сипеени, разреши мне, по крайней мере, поехать с вами.

– Автобус набит битком.

– Мосес Ка не поедет. Его сестра не возражает, если я займу его место.

Генерал бросил быстрый взгляд на предпочитавшую стоять в сторонке Амиру.

– Я не хочу отвечать за белого, который ищет острых ощущений.

– Я же тебе сказал, что умею за себя постоять.

Двери автобуса открылись, и пассажиры толпой хлынули внутрь. Амира не решалась последовать их примеру. Сарате отдал генералу тысячу евро, и тот, прежде чем положить их в карман, тщательно пересчитал купюры.

– Без съемки и без имен, – предупредил он.

Пообещав выполнить все условия, Сарате вошел в переполненный салон, в котором пассажиры сидели даже в проходе. Это был маленький, тесный, старый автобус, прошедший сотни тысяч километров без замены двигателя. Некоторые сиденья лишились обивки, и наружу торчали металлические каркасы. Амира приготовила Сарате место рядом с собой и, как только он сел, положила голову ему на плечо. «Спасибо», – прошептала она. Отправиться в одиночку через всю Африку в Европу она бы не решилась. Автобус рывком тронулся с места и, сосчитав все ухабы на пустыре (пассажирам пришлось упираться руками в потолок, чтобы не разбить головы), выбрался на дорогу. Впереди сидели генерал Принц и его охранники. Сарате рассмотрел остальных пассажиров. В автобусе ехали люди всех возрастов, попадались даже подростки, явно не достигшие восемнадцати лет. Одна женщина везла с собой ребенка лет восьми, позади Амиры сидела беременная чуть ли не на сносях. Внимание Сарате привлек метис, почти белокожий и не такой курчавый, как остальные. На вид ему было около сорока, рядом с ним сидел парнишка лет двадцати, который, обращаясь к нему, называл его Марвин. Парнишка улыбался, путешествие ему явно нравилось, он даже обернулся к Сарате, сияя во весь рот. На щеках у него красовались отметины: по три черточки, начинавшиеся от углов губ. Он явно был счастлив, и по мере удаления от Монровии все больше заражал своим счастьем других.

Сарате не заметил, кто начал первым, но вдруг все пассажиры предались праздничному веселью. Все пели радостную песню и отбивали такт ладонями и ногами. Этим людям пришлось жизнь положить на то, чтобы оплатить свой отъезд. И вот, наконец, они ехали в Испанию. Это был первый день сбывающейся мечты.

Глава 26

Увидев обстановку – кабинет Рентеро, каким он был в то утро, – Элена почувствовала озноб. Она отлично помнила этот клетчатый халат, в котором он ее встретил, выглядывавшую из-под него пижаму, чашку кофе с цитатой из телесериала «Блюз Хилл-стрит», пресс-папье в форме снежного шара на столе… Рентеро смотрел на дверь. Марьяхо пояснила, что эта запись была сделана через двадцать минут после ухода Элены. Услышав звук открывающейся двери, Рентеро изменился в лице. На нем застыло не удивление, а мрачная обреченность, и, увидев эту женщину, он даже не шевельнулся. Элена сразу же ее узнала: орлиные крылья на бритой голове Киры трудно было забыть. Обменявшись с Рентеро парой слов, киллерша схватила со стола пресс-папье и одним ударом сбила его с ног. Элена отвернулась от экрана, чтобы не видеть, как Кира его добивает. Нахлынувшее облегчение вызвало в ней досаду: веря в свою невиновность, она, как теперь поняла, все же сомневалась, поскольку не помнила событий того утра. Буэндиа потрепал ее по плечу, словно догадавшись, что она винит себя за неуместную радость.

– Как им удалось сфабриковать это видео?

Марьяхо объяснила, что искусственный интеллект использовал украденные из внутренней сети ОКА видеозаписи с Эленой. Компьютерные технологии продвинулись настолько, что стало невозможно отличить настоящее изображение от поддельного.

– Кто это сделал?

– Пока что у нас есть только убийца. Анонимный информатор прислал Марьяхо диск и сообщил ей, что задание он получил именно от убийцы.

Ордуньо разложил на столе несколько самых четких фотографий Киры. Элена обвела взглядом свою команду, своих друзей: Марьяхо, Буэндиа, Ордуньо. Одна только Рейес держалась немного в стороне, остальные же делились с ней информацией так, словно она все еще была инспектором и начальником ОКА. Но сама Элена проявила сдержанность и не рассказала им всего, что смогла узнать об этом деле.

– Что выяснилось насчет трупов на медицинском факультете?

– Никто из сотрудников и представить себе не в силах, чтобы кто-то смог обойти контроль и оставить в хранилище эти тела. Мы пытаемся их идентифицировать, но это не так легко, поскольку все пятеро, похоже, нелегалы. Почему эта история так взволновала Рентеро?

Недоумение Буэндиа разделяли все. Если его действительно обеспокоил рассказ Чаварриаса, тогда почему он не передал дело в ОКА?

– Возможно, просто не успел. О Сарате что-то удалось узнать?

Едва Марьяхо открыла рот, чтобы ответить, как в зал совещаний вошла Мириам Вакеро.

– Интересно, а ты что здесь делаешь? И вы все? Что это значит? Рабочее совещание?

– Хочу тебе напомнить, что меня освободили, сняв все обвинения.

– А я хочу тебе напомнить, что ты все еще под следствием, а кроме того, больше не руководишь ОКА. Ты не имеешь права находиться в этом здании.

– Чего ты боишься, Мириам? Что я установлю личность убийцы Рентеро? Что разоблачу Клан? Ведь это они смонтировали видео, чтобы меня уничтожить, или я ошибаюсь?

– Опять Клан! Уму непостижимо! По-твоему, я тоже участница заговора против тебя?

– И против Сарате. Не забывай.

– Я действительно тебя боюсь, Элена. Боюсь, что ты загубишь нашу работу. Ты привыкла поступать по своему разумению, словно закон для тебя не писан. Но сейчас все изменилось: я не намерена подделывать результаты вскрытий и казнить людей, в чем бы ни состояла их вина. Приговоры – это дело судей. Моя задача – безукоризненно расследовать дело. Твое присутствие все осложняет. Уходи. Отправляйся домой и забудь о нас. Не вынуждай меня писать на тебя рапорт.

Элена вышла на улицу Баркильо. Наступило Рождество, и многие семьи отмечали его в ресторанах. Проклятое Рождество, подумала Элена. Трудно было найти день в году, который она ненавидела бы больше, чем этот, никогда не приносивший ей ничего хорошего. Она заглянула в ресторан «Синий лебедь». Ей хотелось выпить кофе, но внутри не оказалось ни одного свободного места.

– Они нашли Сарате. Или, по крайней мере, поняли, где он может находиться: его паспорт был предъявлен в аэропорту Лиссабона.

Элена с удивлением обнаружила, что у нее за спиной стоит Рейес. Ей казалось, что та по-прежнему не желает с ней общаться, но, судя по всему, она ошиблась. Племянница Рентеро как раз хотела рассказать ей все, чего не рассказала раньше.

– Он сел в самолет, летевший в Монровию, столицу Либерии, с пересадками в Лиссабоне и Аккре. У тебя есть какие-нибудь идеи о том, что он там может делать?

– Никаких, но, по крайней мере, теперь мы знаем, что он в безопасности.

– Да, я надеюсь. Элена, мне нужно с тобой поговорить.

Поскольку все бары оказались переполнены или закрыты, им в конце концов пришлось сесть на скамейку на Пласа-дель-Рей, напротив Дома семи дымоходов. Было холодно, и обе кутались в куртки, пока Рейес пересказывала Элене все то, что в свое время сообщила Сарате. Она решилась на это, когда Элена в разговоре с Мириам упомянула Клан, – именно тогда Рейес окончательно связала Кристо и отдел Вильяверде с какой-то высшей силой, с сетью, оберегавшей этих людей и носившей такое название. Их почему-то очень беспокоил отчет по делу «Мирамар» – тому старому делу, в котором расследовалась гибель Эухенио Сарате и которое тогда же было «похоронено». Уничтожение отчета и прекращение следствия составляли, судя по всему, один из первых шагов Клана. Элена нисколько не удивилась, когда Рейес сказала, что в ту историю была вовлечена бригада Рентеро.

– Они все работали в Вальекасе: мой дядя, Гальвес, Асенсио, Сантос и… Эухенио Сарате.

– Дело было в девяносто первом году, прошло много лет, и этот Клан… он похож на опухоль, которая росла, росла и теперь поразила все, и невозможно понять, кто у них во главе.

– Гальвес. – Произнеся это имя, Рейес на секунду замолчала, поскольку обвиняла очень важного в полиции человека. – И похоже, дядя был в этом замешан… А ведь я его боготворила, понимаешь? Ты даже представить не можешь, как я тебя ненавидела, Элена! Прости. Я думаю, что главный у них – Гальвес, потому что именно ему отчитывался Кристо.

Попасть на прием к такому человеку, как Аурелио Гальвес, которого уже не раз представляли на должность министра внутренних дел, и при этом избежать предварительной записи и многочисленных проверок, было непросто, особенно если ты только что из тюрьмы и тебя лишили работы и зарплаты в полиции. Элене Бланко не удалось даже переступить порог штаб-квартиры Главного управления национальной полиции на улице Мигель-Анхель. Она села за столик на защищенной тентом и обогревателями веранде кафе «У Делии», откуда хорошо просматривалось все здание. Рассказав Рейес все, что знала о Кире, она продиктовала ей адрес квартиры на улице Клаудио-Коэльо, хотя не сомневалась, что ничего существенного там найти уже не удастся. А еще она попросила Рейес не делиться пока этой информацией с Мириам Вакеро, поскольку считала, что новая начальника ОКА как-то связана с этой странной паутиной под названием «Клан». Элене всегда казалось, что гораздо проще иметь дело с убийцей, каким бы чудовищем он ни был, преследовать конкретного человека, реального виновника преступления. Он может быть очень изворотливым, ему могут помогать другие люди, но он будет совершать ошибки, и полицейские воспользуются ими, чтобы его поймать. Но как бороться с таким полиморфным явлением, как Клан?

Несмотря на обвинения Рейес, Элена не могла себе представить, чтобы Гальвес возглавлял эту организацию, если ее вообще кто-то возглавлял. Задействованные Кланом механизмы принудительно вовлекали в его орбиту действительно влиятельных людей, не то что Кира и Мануэла. Среди них могли оказаться сотрудники судебной системы, политики… Если Клан сумел внедрить своего агента в ОКА, что помешает ему проделать то же самое с любой властной структурой в стране? Вопрос, который не давал ей покоя с той минуты, как она вышла из тюрьмы, заключался в том, чтобы понять, кто был главным выгодоприобретателем Клана. Эти люди зашли так далеко, что посмели убить Рентеро. Элена больше не сомневалась: если комиссар и был в чем-то замешан, то в последнее время он стал им неудобен. Настолько, что они решили от него избавиться, невзирая на его должность.

Увидев, что Гальвес покинул здание в сопровождении двух телохранителей, Элена перешла улицу, лавируя между редкими автомобилями, – в рождественский день весь город, казалось, спал. Семейные обеды, дети, разглядывающие подарки Санта-Клауса – все это далеко, в жилых домах и ресторанах.

Гальвес обнял ее – как ей показалось, совершенно искренне – и так же искренне обрадовался, что она подошла.

– Я утром узнал, что ты вышла из тюрьмы. Ты не можешь себе представить, как я был счастлив! Думаю, ты прошла через ад.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Сухой тон Элены насторожил сотрудников охраны. В этот момент из гаража выехала служебная машина и остановилась рядом с ними. Один из телохранителей открыл заднюю дверцу.

– Позвони моей секретарше и попроси назначить время. Я скажу ей, чтобы выкроила для тебя окошко как можно раньше, но ты не волнуйся: мы сделаем все возможное, чтобы арестовать тех, кто сфальсифицировал видео.

– Кто именно сделает все? Полиция или Клан?

Гальвес замер на полпути к машине и знаком попросил телохранителей немного отойти. Он взял Элену под руку и вместе с ней пошел в противоположную сторону. Гальвес заметно постарел и сдал гораздо больше, чем Рентеро, шумное дыхание вырывалось из его забитых никотином легких, но в интерпретации Элены оно означало, что он не знает, с чего начать разговор.

– Вообще-то надо думать, что и где говоришь.

– Наверное, я устала думать над каждым словом. Рентеро мертв. Вам еще не удалось справиться с Сарате, но вы, конечно, не остановитесь, пока не добьетесь своего.

– Почему ты приплетаешь к этому меня?

– Рентеро, Асенсио, Сантос, ты… вся прокля́тая бригада Вальекаса. Вы убили Эухенио Сарате. Вы и есть Клан.

Гальвес покачал головой, отрицая вину. Он посмотрел на часы, на ожидавшую его служебную машину, возле которой стояла охрана.

– Ты нахваталась каких-то имен, но ни хрена не понимаешь!

– Так объясни мне!

– Элена, ты – отличный полицейский, возможно даже лучший, но знаешь, что меня всегда в тебе раздражало? Твоя надменность. Тебе кажется, что ты самая безупречная, что ты никогда не совершала ошибок. Ты действительно гордишься тем, что убила Виолету? Эта несчастная нуждалась в психиатрической лечебнице, а не в твоей пуле. А хорошо ли ты поступила, когда позволила Сарате уйти от ответственности за расправу над убийцами Чески? Ты тоже совершала ошибки. Как и мы все. Ты не лучше меня.

– Я готова признать свое дерьмо. Хочешь, чтобы я написала заявление в отдел внутренних расследований? Я напишу! Но почему бы и тебе не признать свое?

– Если бы я знал, как можно покончить с Кланом! Рентеро погиб. Асенсио теперь пенсионер и поселился в Бразилии, у Сантоса – деменция. Я последний, и жить мне осталось не так уж долго… Ты думаешь, я не раскаиваюсь? Я делал такое, что…

– Эухенио Сарате.

– Элена, его убили не мы. Мы сами жертвы.

– Чьи?

– Клан проникает в тебя так, что ты этого не замечаешь, а когда, опомнившись, пытаешься от него избавиться, то выясняется, что уже поздно: метастазы разошлись по всему телу.

– Гальвес, предоставь это мне! Расскажи мне все и отойди в сторону, если хочешь. Я не боюсь.

Гальвес посмотрел на нее отсутствующим взглядом совершенно сломленного человека. Он снова покосился на часы и на машину.

– Я должен слетать в Брюссель. Это короткий визит. Завтра вернусь и в восемь могу быть у тебя дома. В публичных местах я об этом говорить не хочу.

– Ты поступаешь правильно, Гальвес!

Он устало кивнул. Элена смотрела, как он понуро шел к машине, словно постарев на сотню лет. Подул холодный ветер с гор и закружил листву на тротуаре. Гальвес сел в машину, и она умчалась в сторону аэропорта.

Глава 27

– Его зовут Ариц. Он хороший парень, я давно его знаю по нашим хакерским делам. Он уже нажил себе немало неприятностей, и раскрыть сейчас его имя значит окончательно его добить. У него расстройство аутистического спектра, и… черт, не знаю… он сам жертва! Поэтому я никому ничего не сказала, даже Мириам. Я боюсь, что с ним может что-то случиться. Поэтому попросила его мать увезти парня из Испании, но… сегодня она мне позвонила и сказала, что они в Лас-Урдес – это в Пинофранкеадо, на западе страны, у его тетки и бабушки. Хорошо бы достать им поддельные документы, чтобы они смогли пожить где-нибудь подальше, по крайней мере пока все не стихнет. Поверь мне, Элена, Ариц отдал нам все, что мог.

Элена верила и не настаивала. Она налила им обеим итальянского вина «Капанелли 50&50», которое Марьяхо хранила для особого случая. Ей и в голову не могло прийти, что таким случаем станет освобождение Элены Бланко из тюрьмы.

Элена позвонила Марьяхо после разговора с Гальвесом. Идти домой ей не хотелось. Перспектива провести бессонную ночь, дожидаясь утра и того момента, когда Гальвес передаст ей обещанные сведения, вызывала тоску. Марьяхо пригласила ее к себе поужинать и опустошить несколько бутылок вина – ритуал, которому они предавались уже много лет: когда-то потому, что потеря сына была для Элены невыносимым испытанием, когда-то потому, что у хакерши выдался особенно трудный день или неудачный опыт общения с партнером. Только сейчас обе поняли, что никогда ничего не праздновали вместе, лишь зализывали раны.

– Но сегодня у нас праздник! Дерьмовый праздник, но, черт возьми, с тебя сняли обвинения! Понятно, что ты еще под следствием и нам еще нужно много всего найти: и Сарате, и того, кто организовал монтаж с Рентеро, и эту психопатку с размалеванной башкой. А то, глядишь, завтра нагрянет Клан и всем нам перережут глотки. Но что это за жизнь, если нельзя остановиться на минуту и отпраздновать победу? Мы вытащили тебя из тюрьмы! Нам есть за что выпить! Даже напиться, а если хорошо пойдет, может, и в караоке заглянем.

Марьяхо одним глотком осушила рюмку; язык у нее начал заплетаться, и она уже с трудом выговаривала слова. Наслаждаясь тем, что видит подругу свободной и не скованной страхом, хакерша встала и неуверенным шагом направилась на кухню за новой бутылкой вина и какой-нибудь закуской. Путь на кухню пролегал через груды полуразобранных компьютеров, спутанных проводов и устаревших консолей, валявшихся в каждом углу квартиры на улице Франкос-Родригес как свидетельство технологической формы синдрома Диогена, в окружении эклектичной мешанины из старой и современной мебели, расставленной без всякой эстетической идеи. Марьяхо выросла в этой квартире, унаследовала ее после смерти родителей, и, хотя Элена тысячу раз советовала ей выбросить весь этот хлам и обновить обстановку, она ни с чем не хотела расставаться. Каждая вещь, не только мебель, но и любой проводок, любая компьютерная деталь имела свою историю, а главной чертой характера Марьяхо была преданность. Она никогда не смогла бы предать вещь, как не могла предать подругу. По той же причине она и не переезжала: не потому, что ей нравился этот район, и не потому, что она знала всех соседей, а просто не хотела подвести свою квартиру. Предательски ее бросить.

– Говори громче, Ордуньо! У меня тут такая мобильная связь, что хоть плачь!

Громкий разговор Марьяхо по телефону был слышен даже в гостиной. Элена допила содержимое бутылки – уже второй за этот вечер. Имела же она право этой ночью расслабиться?! Все последнее время после звонка Сарате и ее поездки в Альмерию ей было нелегко. Она чувствовала себя совершенно разбитой, готовой сдаться, но обстоятельства изменились. Теперь она знала, что Анхель жив, а все остальное не имело значения.

– Ордуньо говорит, что они нашли зацепку в деле с факультетскими трупами. – Марьяхо шмякнула на стол пластиковый контейнер с фрикадельками и начала открывать следующую бутылку. – Задул попутный ветер. Ордуньо обнаружил заявление одного иммигранта, поданное два с половиной года назад в отделение национальной полиции, о том, что у него пропал двоюродный брат, который недавно доплыл до Испании на лодке. На первый взгляд, как будто ничего особенного. Сколько людей умирает и пропадает без вести по дороге через пролив?

– В прошлом году – четыреста пятьдесят семь человек. Если прибавить девятьсот пятьдесят шесть, которые пытались доплыть до Канарских островов, то получится тысяча четыреста тринадцать. Я не понимаю, как мы уживаемся с такими цифрами: тысяча четыреста тринадцать человек погибли, так и не добравшись до берегов Испании.

– А с теми, кому удалось, как парням из университетского морга, что происходит? У них вырезают органы для трансплантаций. Для кого? Для какого-нибудь миллионеришки с отказавшей почкой, который заплатил за то, чтобы ему привезли этого африканца.

– Почему Ордуньо считает, что это заявление такое важное?

– К заявлению не была приложена фотография, поэтому известно только имя пропавшего: Омариба Маути. Зато в соцсетях Ордуньо нашел снимок заявителя, двоюродного брата Омарибы по имени Муса Маути. У него на каждой щеке по три отметины. Такие же, как на трупах. Наши собираются ехать в Альмерию, чтобы с ним поговорить.

– Мириам Вакеро тоже?

– Мы не можем от нее отделаться. Я сама ее не выношу. Она напоминает мне нашу соседку с четвертого этажа, донью Ремедиос, в которую Библию чуть не через задницу вколотили…

– Послушай, я видела сеньору Ремедиос! Она вполне симпатичная. Мне помнится, она всегда приносила тебе лоточки с едой.

– Мне все соседки приносят лоточки с едой: откуда, ты думаешь, взялись эти фрикадельки? От Кармины с первого этажа. Они у нее чуток пресноватые, но есть можно. Вот она – действительно чудо, а Ремедиос из тех святош, что ни единой мессы не пропустят и целый день будут ходить с благостной улыбкой, но в душе они – сущие стервы и никогда не упустят случая нагадить. Такие же, как инспекторша Вакеро.

– У них есть бесценное преимущество: гарантированное отпущение грехов.

Марьяхо так ненавидела свою соседку Ремедиос, что, по собственному признанию, однажды взломала базу данных службы социального страхования, чтобы изучить ее медицинскую карту. Старуха оказалась крепкой, как скала, но страдала зависимостью от диазепама, поэтому Марьяхо обнулила ей рецепт.

– Особого вреда я ей не причинила, разве что обрекла на пару ночей с синдромом абстиненции.

Марьяхо наполнила стакан Элены и серьезно посмотрела подруге в глаза.

– Что с тобой? Ты хотела поехать с ними в Альмерию?

– Я все равно не могу. Мне нужно быть здесь из-за Гальвеса. Но я боюсь, что Мириам направит расследование по ложному пути, а еще… я до сих пор не знаю, что заставило Сарате поехать в Либерию, хотя какая-то связь здесь, безусловно, есть.

– Сколько бы они тебя ни отстраняли, для Ордуньо и Буэндиа ты остаешься шефом. И для Рейес. Бедняга, наверное, с трудом переварила все, что произошло.

Элена рассказала Марьяхо о разговоре с Рейес. Она решила, что нет больше смысла скрывать информацию от коллег, потому что если кто и мог помочь ей разобраться с Кланом, то только они – не столько ее подчиненные, сколько родная семья.

– Послушай, Элена, Сарате – он как кот. Всегда приземлится на четыре лапы. Вот увидишь, явится такой же самодовольный, как всегда. Должна признаться, что никогда не понимала твоего дурного вкуса в выборе мужчин. Сначала Абель. Сама посредственность.

– Он хороший человек.

– Именно! Посредственный. А Сарате? Ну, предположим, он красавчик, но кажется, будто сбежал из бильярдной восьмидесятых годов, с этими его замашками крутого районного копа.

– Иногда он правда идиот.

– Но ты его любишь.

– Даже больше, чем думала.

Элена с трудом сдержала слезы. Марьяхо обняла ее, но сама не хотела превращать этот праздничный вечер в очередной вечер скорби. Она засмеялась, вспомнив дело цыганской невесты и как все в ОКА были настроены против этого полицейского из Карабанчеля, как он постоянно переругивался с Ческой, как выпендривался перед Рентеро. Элена прониклась благодарностью к Марьяхо за то, что та старалась подчеркнуть забавную сторону этой истории – истории ее взаимоотношений с Сарате, развивавшейся посреди беспробудного мрака. И она поделилась с Марьяхо рассказом о встречах в караоке, о первой ночи в постели, приведшей Анхеля в такое замешательство. Алкоголь понемногу делал свое дело: погружал обеих в состояние невесомости, при котором переживания наконец теряют силу или вообще улетучиваются из головы, как вдруг на телефон Марьяхо пришло сообщение.

– Это Буэндиа. Говорит, чтобы мы включили новости – дескать, это очень важно. Небось, показывают Верделисс или еще кого-нибудь из ее братии. Она инфлюенсерша, спортсменка и мать восьмерых детей, – пояснила Марьяхо в ответ на приподнятую бровь Элены. – Я тебе серьезно говорю! Внуки Буэндиа плохо на него влияют. На днях в офисе он бубнил под нос рэпера Тангану…

Весь телевизионный экран занимала фотография, сделанная с дрона: разбившийся в горах самолет. Диктор комментировал, что крушение частного самолета, летевшего по маршруту Брюссель – Мадрид, произошло недалеко от Байоны. Выживших нет. Среди подтвержденных пассажиров – Аурелио Гальвес.

Глава 28

Они не сделали ни одной остановки вплоть до границы Либерии с Кот-д’Ивуаром. Семь часов мучительной тряски по дороге, полной выбоин, от которых не спасали изношенные амортизаторы автобуса. Радость, сопровождавшая их отъезд из Монровии, потихоньку угасала, уступая место сомнениям, в разговорах все чаще упоминались опасности поездки. Амира переводила Сарате слова других пассажиров, общавшихся на йоруба. «Если денег нет, тебе из пустыни не выбраться», – это пугало многих. Они зашили последние сбережения в подкладки рюкзаков, в одежду, но некоторые предупреждали, что единственное надежное место – это задний проход: если их остановит группа повстанцев, всех обыщут и ограбят и доберутся до любого тайника. Метис по имени Марвин почти не вмешивался в беседу, а если вмешивался, то только для того, чтобы развеять страхи.

– Принц нас защитит. Этот путь не такой, как остальные.

Сарате убедился, что Марвин был прав. На пограничном посту Кот-д’Ивуара генерал вышел из автобуса, чтобы договориться с военными. Они поприветствовали друг друга объятиями и смехом, и Сарате показалось, что генерал передал им какие-то деньги, после чего они сразу поехали дальше без проверки паспортов.

По дороге им встречались маленькие деревушки, утопавшие в пышной растительности: Данане, Ман, Туба. Амира спала, положив голову Анхелю на плечо. За беременной присматривали две девушки не старше двадцати, сообщившие ему, что они нигерийки. Хотя автобус выехал из Монровии, не все пассажиры были либерийцами. Кто-то приехал в Монровию из Сьерра-Леоне, кто-то из Ганы или, как эти две девушки, из Нигерии – все искали лучшей доли, а угодили в Уэст-Пойнт. Возможно, тамошняя нищета и придала им смелости для попытки пересечь Средиземное море.

Уже смеркалось, когда они прибыли в Одиенне, автобус остановился на площади. Пыльная деревня располагалась на огромной равнине и состояла из низеньких домов, позади которых, в отсутствие гор, вырисовывались только башни непонятного строения, которое Сарате принял за мечеть. Когда красное небо над деревней уже начало темнеть, охранники генерала отвели их в дом. Ночь предстояло провести в единственной комнате, в ужасной тесноте: места для пятидесяти двух человек там просто не было. Никто не протестовал, никто не жаловался, когда им на ужин выдали по пригоршне риса и по несколько галет.

– Ты не хочешь спать? Или боишься, что кто-нибудь придет, чтобы с нами расправиться?

Устраиваясь на ночлег, Амира положила голову ему на грудь. Сарате успокоил ее, потрепав по затылку.

– Нет. Не в этом дело.

Амира закрыла глаза. Она все еще не могла смириться со смертью Мосеса. Все ее мечты о будущем по ту сторону Средиземного моря приобрели теперь горьковато-сладкий оттенок: ведь она не смогла осуществить их вместе с братом. Размеренное дыхание засыпающих пассажиров заполнило тесную комнату, в которой они лежали вповалку. От жары и застарелого пота стольких тел воздух стал невыносимо тяжелым, но Сарате не пытался уснуть. Через малюсенькое оконце он смотрел, как на улице Марвин курит одну сигарету на двоих с генералом. Манера их общения, доверительность жестов скорее напоминали дружбу, чем что-либо другое. Сам Сарате предпочел побороть нетерпение и не пытаться расспрашивать генерала о Сипеени. Он не хотел, чтобы один опрометчивый шаг лишил его возможности продолжать путешествие.

Они выехали на рассвете. Нигерийские девушки, Адиса и Саде, оживляли первые часы поездки, распевая народные песни.

– Ну, как путешествие, журналист? Это то, что ты ожидал?

Генерал Принц подсел к ним вскоре после того, как автобус выехал из Одиенне. Его жирное тело с трудом умещалось на сиденье.

– Мне хотелось понять, каким образом можно пересечь границу, не предъявляя паспорт.

– Солдаты доверяют генералу Принцу. Все дело в нем, в доверии!

Он раскатисто загоготал и вернулся на переднее сиденье. Сарате улучил момент, чтобы подойти к Марвину.

– Ты не знаешь, какие у генерала договоренности с военными на границе?

– Во время войны генерал был важной шишкой. У него и сейчас много друзей.

– Я слышал, он хорошо ладил с одним испанцем. Сипеени, знаешь про такого? Говорят, раньше он возил оружие, а теперь, похоже, переправляет людей в Испанию.

Марвин напрягся и не счел нужным это скрывать. Он встал и пересел на другое место, подальше от Сарате, но перед этим успел шепнуть ему в ухо:

– Для нас это не игра. Мы хотим только одного: доехать.

Сарате не стал обижаться. Конечно, в отличие от остальных, для него это путешествие не было вопросом жизни и смерти. Годы работы, жестокая экономия, и все ради того, чтобы сесть в автобус и перебраться в другую страну самым надежным маршрутом.

Преодолеть пограничный пункт Мали в Мананкоро оказалось не так просто, как в Кот-д’Ивуаре. Солдаты, вооруженные автоматами АК-47, вошли в автобус и у каждого требовали паспорт. Возле некоторых они задерживались, усомнившись в законности документа, и даже угрожали высадить владельца из автобуса, пока тот не откупался взяткой. Сарате знал, что с ним поступят так же. Вмешательство генерала ничего не могло изменить: отвертеться от взятки было невозможно. И он не ошибся. Подойдя к их ряду и заглянув в его паспорт, один из них вынес вердикт на английском языке о том, что документ недействителен.

– Это самый настоящий паспорт. Мне его выдали в Мадриде и…

Он не успел закончить фразу. Удар прикладом рассек ему скулу.

– Думаешь, раз ты белый, то можешь вытворять, что хочешь?

Генерал Принц взглядом предостерег Сарате от попыток нарваться на неприятности. Проглотив унижение, Сарате сдержал ярость. Хотя ему очень хотелось выхватить спрятанный под майкой пистолет, он понимал, что делать этого не надо. Рука Амиры сжала его ногу, и это тоже помогло. Он достал из кармана двадцать долларов и отдал солдату, но тот не убирал протянутую руку, пока Сарате не вложил в нее еще одну купюру. Не говоря ни слова, солдат вернул ему паспорт и продолжил обход.

Инцидент с солдатом не выходил у Сарате из головы на протяжении долгого пути до Гао. Прошло двадцать нескончаемых часов изнурительной поездки всего с несколькими остановками, позволившими пассажирам размять ноги и облегчить мочевой пузырь. Усталость и ощущение, что их везут как скот, понемногу сказывалось на всех, но в первую очередь – на Сарате. Автобус не остановился ни ради беременной Анние, ни ради двух мужчин, которым стало плохо, и в результате их вырвало на пол. По мере того как автобус углублялся в Мали, пейзаж становился таким же безрадостным, как настроение пассажиров.

– Нужно терпеть. Это только начало.

Совет Амиры не помогал Сарате справиться со злостью. Как только они прибыли в Гао, ворота Сахары – и вышли из автобуса, он сразу же ринулся к генералу.

– Ты действительно собираешься довезти этих людей до Испании или хочешь оставить позади себя вереницу трупов?

– Какие же вы, европейцы, забавные! Вы уверены, что знаете, каково быть африканцем, но на самом деле не имеете об этом ни малейшего понятия. Поглядим, может, это путешествие даст тебе больше, чем просто материал для репортажа.

После второй бессонной ночи, проведенной в тесном глинобитном доме, их вывели на площадь, заполненную сотнями африканцев. Все эти люди были мигрантами. Через короткие промежутки времени с площади отправлялся на север, в сторону Сахары, очередной автобус. Одним, как и их группе, предстояло путешествие по алжирскому маршруту, другим – через Ливию. В салоны садился самый разный люд: мужчины и женщины, молодежь и совсем подростки, но были среди них и старики, и дети, и малыши по три-четыре года, которых несли на руках матери, – все они хотели пересечь пустыню. Автобусы всасывали их в себя, как сточные трубы, чтобы затем покинуть Гао в облаке пыли, под аккомпанемент взрывающихся выхлопных газов. Сарате не мог поверить, что эти люди надеются добраться до побережья, преодолев расстояние в семнадцать тысяч километров на этих колымагах, которые сломаются еще на полпути.

Генерал Принц отвел своих подопечных на другой конец площади, где вместо автобуса их ждали три пикапа. Охранники поделили их на три группы и приказали садиться в кузова, тесно прижимаясь друг к другу, и громогласно предупредили, чтобы все крепко держались за борта. Анхель и Амира сели в одну машину с Марвином и двумя нигерийскими девушками. Сарате подумал, что пикапы хотя бы с виду были надежней, чем все остальные отъезжавшие отсюда транспортные средства, похоже, вывезенные с автомобильной свалки.

Несмотря на то что все пассажиры надели солнечные очки и намазали лица солнцезащитным кремом, палящие лучи их обжигали, и по мере того, как они час за часом тряслись в кузове, у Сарате все сильней болела голова. Гравийное шоссе было не шире проселочной дороги, Амира продолжала висеть у него на шее, а нигерийки настолько устали, что уже не могли петь. С тех пор как автобус переехал реку Нигер, со всех сторон простиралось только море песка. Сопровождаемые облаком пыли и запахом пота, три пикапа устремились в пустыню, словно в безвозвратный путь. Первые слезы, измученные лица, боль в теле, вынужденном постоянно находиться в напряжении, необходимость крепко держаться за борта, чтобы не вылететь на дорогу, – все это вместе с тепловым ударом повергло Анхеля в полубессознательное состояние, в котором реальность невозможно отделить от кошмара.

Шоссе перекрыли повстанцы, не то туареги, не то арабские боевики. Они выкрикивали приказы лающими голосами, заставляя всех выйти из пикапов. Вмешательство генерала не помогло, как раньше, хотя он мог быть с ними в сговоре: солдат интересовали не документы, а только деньги. Парнишка с черточками на щеках получил удар прикладом в лоб и рухнул на землю, где его продолжали бить ногами, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво. Никто не вмешивался, ни Принц, ни его охрана, ни перепуганные мигранты, понимавшие, что иначе будут следующими. Два разлагавшихся трупа в придорожной канаве предупреждали, какая участь может их ожидать.

Сарате все сильнее душил стыд. Почему он не реагирует? Почему не достает из-за пояса пистолет? Почему не пытается остановить это зверство? Амира пряталась у него за спиной, и он убеждал себя, что не вмешивается ради нее, что ее нельзя оставить одну, но этот самообман не действовал, и собственная трусость бередила ему душу до такой степени, что, едва они тронулись в путь, отделавшись от солдат, у него начался приступ рвоты.

В кузове другой машины их попутчики промывали раны избитого паренька, но тот так и не пришел в сознание. Молча, в невыносимой жаре, они ехали до самой ночи, а затем легли спать на обочине дороги, под холодным небом, боясь укусов скорпионов. На рассвете Марвин сказал, что парнишка умер. Не было ни похорон, ни переживаний, и тело бросили в пустыне на милость хищных зверей. У беременной Анние начались жесточайшие схватки, но, не имея медикаментов, они ничем не могли ей помочь, только уложили на дно кузова, чтобы дать ей больше места, а сами распределились по другим машинам.

Невозможно было понять, сколько прошло часов. Водители вели машины по альтернативным, самым надежным, но и самым длинным дорогам. Пассажиры потеряли счет времени, когда увидели впереди деревню, Эль-Халиль, расположенную на границе с Алжиром. Очередная группа боевиков преградила им дорогу. На капотах военных внедорожников были демонстративно выставлены головы двух африканцев – их пикапы словно засасывало в воронку зла. Пассажиров снова выгнали из машин и снова били до тех пор, пока каждый не отдал все, что у него было. Один из солдат обнаружил у Сарате пистолет, выхватил его и собрался выстрелить Анхелю в лоб. Принц что-то крикнул по-английски, и Сарате лишний раз убедился в том, что все выходки повстанцев согласованы с генералом: солдат тут же выстрелил в землю и ушел, унося с собой пистолет. Марвин объяснил Сарате, что, не будь с ними генерала, их заставили бы звонить родным, чтобы те прислали еще денег. Шестьсот долларов с человека. А тех, кто не сможет раздобыть нужную сумму, подвергнут пыткам и убьют. Однако пока у них все обошлось пинками и ударами. Принц поговорил с боевиками и кивнул на двух нигериек. Увидев, что солдаты собираются их увести, Сарате заслонил девушек собой, но получил удар коленом в живот, а когда упал на землю – сапогом по лицу. Амира бросилась к нему, потому что он все равно рвался им помешать. «Они тебя убьют!» – прошептала она. И Сарате вынужден был наблюдать, как в каких-нибудь ста метрах от машин солдаты насиловали этих двух женщин. Он понял, что такую цену они согласовали с генералом. «Ты! Сукин сын!» – Анхель бросился на генерала, но тот преспокойно его оттолкнул: избитый Сарате еле держался на ногах, охранникам даже не пришлось вмешиваться. Марвин и Амира оттащили Анхеля к одному из пикапов. «Ты что, не видишь? Если бы он не отдал им нигериек, нас бы всех перебили! Прекрати же, наконец, или мы никогда не переедем пустыню!» – отчитал его мулат.

Саде и Адиса вернулись в кузов пикапа. Жизнь погасла в их глазах. Машины тронулись в путь и проехали границу Алжира в полном молчании. Позади остался Эль-Халиль, зловещий пограничный пункт с глинобитными домами и горами трупов вокруг – это были африканцы из многих стран, мужчины и женщины, старики и дети, не сумевшие преодолеть кордон повстанцев, которые наживались на надеждах жителей Черной Африки. И никто не контролировал то, что там творилось. Никто не видел страданий, пропитавших приграничный песок.

Бордж-Баджи-Мохтар был последним населенным пунктом на их пути. Дальше простиралась пустыня. Их запасы еды подходили к концу, воду приходилось экономить. Сарате не знал, сколько прошло времени: чтобы не столкнуться с алжирскими военными, машины уклонились от основного пути и ехали по торговым тропам туарегов – может быть, сорок часов, может быть, больше. Проснувшись утром, Сарате обнаружил, что плачет. Заледеневший от холода, с ободранным горлом, с обожженной кожей… «Я уже умер? – подумал он. – Зачем меня понесло в эту поездку? Зачем я устроил себе эту пытку? Что там, по другую сторону пустыни? Разве Средиземное море и Европа того стоят?» Он посмотрел на товарищей по несчастью, истерзанных и больных. Кто-то страдал диареей и был обезвожен, некоторые походили на зомби. Какая сила влечет их в этот ад? Нищета и насилие в родной стране или лживые обещания рая? Сам Сарате отлично знал, что уготованная им в Европе участь не заслуживает таких мучений. «Вы сумасшедшие! – кричал он. – Возвращайтесь домой! Уезжайте из пустыни!» Амира обнимала его и смачивала ему лоб водой. «У тебя жар. Мы доберемся до места, Анхель! Пустыне с нами не справиться. Мы должны доехать. Ради Мосеса. Мы должны это сделать», – шептала она ему в ухо, когда они уже сидели в пикапе, снова мчавшем их по бесконечному песку. Теперь Марвин сидел рядом с ними. Товарищеская поддержка была единственной приятной стороной этой поездки. «Зачем ты в это ввязался? – спросил Марвин. – У тебя не было в этом необходимости». – «Я хочу найти Сипеени», – шепотом признался Сарате, утратив осторожность из-за жара или от того, что не имело смысла скрывать правду, находясь на краю могилы. «Он наживается на ваших жизнях, этот Сипеени… Аркади Ортис… он в Испании. В конце всего этого кошмара. Я только хочу… он не достоин жить». Мулат положил голову Сарате себе на колени и прошептал ему в ответ: «Я сам его убью. За тебя и за все, что он сделал с Либерией». Сарате не знал, действительно ли Марвин произнес эти слова или они ему только померещились? Вопрос остался без ответа.

Когда Сарате пришел в себя, Марвина в пикапе уже не было, а солнце нещадно палило с небес. Некоторые пассажиры спали. Вдруг он увидел на обочине дороги женщину, отчаянно махавшую руками и громко взывавшую о помощи. Ее языка он не понимал, но в этом не было нужды. Он стал стучать кулаком по крыше кабины, крича, чтобы шофер затормозил, но тот продолжал давить на газ, и женщина исчезла позади в клубах дорожной пыли. Анхель не стал слушать Амиру, умолявшую его успокоиться, и на ходу выпрыгнул из машины. Перекатившись несколько раз по песку, он бросился искать ту женщину, но она вдруг куда-то пропала. Неужели это был мираж? Но, пробежав еще некоторое расстояние, он убедился, что не ошибся: она стояла, завернутая в линялое тряпье, с изуродованным солнцем и годами лицом. На вид ей было лет пятьдесят-шестьдесят. Сарате плелся к ней, когда его обогнал пикап. «Они ее спасут, я заставил их передумать, – решил он. – Поэтому они и вернулись». Истратив последние силы, женщина рухнула на колени в тот момент, когда с ней поравнялся пикап. Один из охранников генерала вышел и, не говоря ни слова, выстрелил ей в голову. Сарате истерично закричал и зарыдал, больше не владея собой. Он из последних сил подошел к охраннику, и тот обернулся, чтобы пристрелить и его. Сарате видел плачущую Амиру, но в это время Марвин наклонился к охраннику и что-то тихо ему сказал. Наверное, волшебное заклинание, подумал Анхель, потому что тот спрятал пистолет и пинками загнал Сарате обратно в кузов.

Амира снова на нем повисла, но он хотел бы найти силы, чтобы освободиться от ее объятий и остаться в пустыне рядом с убитой женщиной. Он хотел умереть, потому что кто может жить, повидав такое? Кто может вынести такую бесчеловечность? Что такое Сахара? Огромное кладбище? Пока пикап нагонял остальные машины, Сарате казалось, что под его колесами хрустят кости африканцев, которых поглотила пустыня.

Глава 29

При подлете к Альмерии из иллюминатора можно видеть белесые участки земли. Тысячи гектаров – по последним данным, четырнадцать тысяч – закрытых пластиком теплиц так отблескивают на солнце, что птицы иногда принимают их за морскую гладь. Под этими крышами трудятся тысячи людей, по большей части – африканцы, способные выдержать летнюю жару, достигающую здесь пятидесяти градусов.

В аэропорту сотрудников ОКА ждала арендованная машина, поскольку от предложения местной полиции предоставить им своего агента они отказались.

– «Форд Фиеста»? Могла бы раскошелиться на что-нибудь получше. В какую гостиницу едем? Или это будет пансион?

Мириам не отреагировала на попытку Ордуньо разрядить обстановку. Она вообще едва не отменила их поездку и всю дорогу из Мадрида не отрывалась от телефона, поскольку авиакатастрофа, четыре дня назад приведшая к гибели Гальвеса, образовала вакуум в руководстве полиции. До сих пор еще никто не был назначен на место Рентеро, естественного преемника Гальвеса, и Ордуньо предполагал, что Мириам ведет переговоры с высокопоставленным начальством, возможно с Министерством внутренних дел, пытаясь устранить эту аномалию и обеспечить условия для нормальной работы. Шестеренки должны вращаться. Каждый день что-то происходит, преступники не уходят в отпуск, как говорил один из преподавателей Ордуньо в академии Авилы, и полиция не может прекратить работу даже тогда, когда осталась без руководства.

Из окна «фиесты» Ордуньо видел безмятежное синее море. Несмотря на то что стоял конец декабря, температура в Альмерии не опускалась до низких отметок. Рейес вела машину молча. Она задала в навигаторе адрес, полученный ими от Мусы Маути – того самого выходца из Черной Африки, который заявил о пропаже приплывшего вместе с ним двоюродного брата и описал его приметы, оказавшиеся сходными с приметами одного из найденных в университетском морге трупов.

– Уже что-то известно о причинах катастрофы?

Рейес попыталась перехватить взгляд Мириам в зеркале заднего вида. Садясь в машину, инспектор предпочла место за водительским креслом, чтобы отвечать на электронные письма и говорить по телефону. Не отрываясь от своих занятий, она сказала:

– Говорят, что пилот запросил у диспетчера срочную посадку в Ангулеме, и с этого момента связь с ним прекратилась. Самолет был частный, «Сессна-551», и принадлежал министерству. По распоряжению правительства Франции из Бордо поднялись два истребителя и сфотографировали кабину: пилот находился без сознания. Вероятно, произошла разгерметизация. Из-за отсутствия кислорода на такой высоте человек теряет сознание через пятнадцать секунд. Сейчас ищут обломки самолета и черный ящик, но расследование ведет французская сторона, потому что самолет разбился на их территории.

Они ехали по шоссе в направлении Лас-Нориас-де-Даса, точнее – в поселок Эль-Эхидо, где находился один из девяти почти непригодных для жизни микрорайонов этого муниципалитета. Поселок производил огромное количество продукции, но доходы населения существенно разнились, поскольку почти половину его составляли выходцы из других стран, особенно из Северной Африки.

Ордуньо искоса посмотрел на Рейес. Лицо ее казалось строгим, черты заострились – наверное, из-за переживаний последних дней, она словно повзрослела и теперь смотрела на мир глазами более зрелого, более серьезного человека. На ней были хлопчатобумажные брюки, застиранная футболка с логотипом какой-то рок-группы, кожаная куртка и никакого макияжа. Она явно вошла в роль мужественного агента полиции, но казалась ему сейчас особенно красивой.

Ордуньо несколько раз пытался навести разрушенные мосты. Они вместе ездили в квартиру Киры, адрес которой им дала Элена, но ничего там не нашли. Они договорились делиться полученной в Альмерии информацией с той, которую считали настоящей начальницей. Теперь все знали, что доверять Мириам Вакеро нельзя, но за все время приготовлений к поездке Ордуньо ни разу не напомнил Рейес, что ей пришлось менять свое отношение к Элене, тогда как сам он никогда его не менял. Он не хотел бередить ее раны, надеясь вернуть прошлое, но Рейес не выходила за рамки служебной необходимости и вела себя так, словно между ними ничего не было. Ордуньо не знал, как ей признаться, что до сих пор ее любит. Не знал, как это доказать. Все трое молчали, и машина оставляла позади километр за километром, приближаясь к поселку, в котором жил Муса Маути.

– Знаешь, кто родился в Лас-Нориас? Маноло Эскобар.

– Кто это? – не поняла Рейес.

– Неужели не знаешь? Знаменитый певец и актер, который поет про повозку. Никогда не слышала?

– Никогда.

– А Лолу Флорес? Эту певицу ты хотя бы знаешь?

Но Рейес не была расположена продолжать разговор в шутливом тоне. Машина свернула с шоссе и ехала теперь по населенным иммигрантами окраинам Лас-Нориас. Здесь, в зажатых между теплицами трущобах, жили самые бедные обитатели поселка. Квартал находился недалеко от шоссе, соединявшего Лас-Нориас с Ла-Мохонерой, и не очень отличался от многих других, которые им приходилось видеть по всей Испании: дома из досок, картона и найденного в теплицах пластика, старая мебель и повсюду мусор. Следуя полученным от Маути инструкциям, они добрались до его лачуги. Африканец сказал, что его зовут Малыш. Это прозвище он получил еще на родине, хотя оно совершенно не вязалось с его внешностью: Муса был высокий, не ниже метра восьмидесяти, худой и крепкий, с приобретенной тяжелым трудом мускулатурой. На его щеках красовались такие же отметины, что у неопознанных трупов. Три линии расходились от углов рта, напоминая кошачьи усы. Муса неплохо говорил по-испански благодаря курсам, которые организовали здесь монахини.

– Вы первые полицейские, которые обратили внимание на мое заявление. Я уже два с половиной года прошу всех, кто готов меня выслушать, помочь мне найти двоюродного брата, но никому и дела нет. Ведь африканцы не очень важные персоны, правда?

– Наверное, раньше ты обращался не к тем людям, – чересчур резко ответила Мириам. Казалось, она устала от навалившихся событий и ей не хватало терпения выслушивать жалобы Мусы.

– А те люди – это кто? Вы? И чем же вы лучше других?

– Безусловно, ничем. Полицейских на свете много, и здесь, на побережье, они постоянно рискуют жизнью, поэтому, честно говоря, меня бесит, что ты выставляешь их идиотами или, что еще хуже, никчемными профессионалами. Ты хотел узнать, куда подевался твой брат? Тогда прекрати ныть и расскажи, при каких обстоятельствах он исчез.

– А ты приехала, чтобы что-то узнать или чтобы я заткнулся?

В этот момент Ордуньо почувствовал, что Мириам намеренно хамит Мусе, словно не столько хочет добиться от него ответов, сколько пытается оборвать эту нить. Он вспомнил предупреждение Элены. Неужели Мириам действительно связана с Кланом?

– Что значат эти отметины у тебя на лице? – решил вмешаться Ордуньо, чтобы немного разрядить обстановку.

– Это традиция моего народа. Кисси.

– А ты можешь рассказать нам немного о своем народе? Где он живет?

Муса не скрывал скептицизма: дружелюбный тон Ордуньо его не убедил, но он все-таки пояснил, что кисси – это племя, относящееся к коренному населению Либерии, и поэтому все они с гордостью носят идентифицирующие их отметины. Живет племя в глубине континента на территории под названием Кондадо-де-Лофа, на стыке Сьерра-Леоне, Гвинеи и самой Либерии. В основном кисси возделывают рис, но иногда молодые люди, такие как он и его двоюродный брат, перебираются в Монровию, чтобы заработать денег и уехать в Европу. Телефон Мириам непрерывно звонил, и, возможно, поэтому она перебила Мусу, словно пытаясь побыстрее закруглить разговор. К великому изумлению Ордуньо и Рейес, она достала из папки фотографии вскрытых трупов и без всякой подготовки сунула их под нос африканцу.

– Узнаешь среди этих тел Омарибу?

Одна из фотографий задрожала в руках Мусы. Он смотрел на нее, как в темный омут. Его глаза увлажнились, он что-то бормотал на непонятном языке и, наконец, сумел прошептать: «Что с ними сделали?» – потому что, глядя на эти трупы с тусклой, будто резиновой, кожей и шрамами на груди, ничего невозможно было понять. Только в эту минуту Мириам поняла свою ошибку и, извинившись, забрала у Мусы фотографию.

– Прости, из-за плохого состояния трупов их трудно опознать. Пока мы очень мало знаем о том, что произошло, и хотели проверить, не опознаешь ли ты своего двоюродного брата Омарибу Маути…

– Может быть, это он…

Муса неуверенно показал на одного из мертвецов с отметинами на щеках. Телефон Мириам снова зазвонил, и она отошла в сторону, чтобы ответить.

– Извините, у меня важный разговор. Нужно взять у него ДНК для сопоставления. Сеньор, мы будет держать вас в курсе дела и… я очень сожалею, что была… мне жаль.

Рейес дождалась, пока Мириам отойдет, и повернулась к Мусе, все еще пытавшемуся осознать жуткую новость.

– Что с ним произошло?

– Муса, это нелегко рассказать, но поверь, мы здесь для того, чтобы тебе помочь. Мы так же хотим найти виновного, как и ты.

– Я не заметил, чтобы эта женщина хотела помочь.

– Я понимаю, тебе было неприятно, но нам ты можешь доверять. Его зовут Ордуньо, меня Рейес. Нам пригодилось бы все, что ты расскажешь о вашем путешествии, о том, как вы добирались до Испании.

– Что они сделали с моим братом? Только не обманывай меня!

Рейес оглянулась на Мириам. Примерно в ста метрах от них начальница ОКА продолжала говорить по телефону. Одним еле заметным жестом Рейес предупредила Ордуньо о том, что Мириам не должна встревать в разговор. Иначе она снова перебьет Мусу.

– По нашим сведениям, у твоего брата перед смертью вырезали внутренние органы. То же самое сделали с остальными четырьмя африканцами, которых мы нашли.

Муса почувствовал дурноту, отошел от Рейес и стал искать, куда бы сесть, но ничего не нашел, привалился к стене и медленно сполз на землю. Она дала ему время немного прийти в себя и попросила описать их поездку. Она объяснила, что в его рассказе могут обнаружиться зацепки, которые выведут их на нужный след.

– Эти поездки всегда были сущим адом, и наша ничем не отличалась от других. Мы с братом проработали в Монровии три года, но всех наших сбережений все равно не хватало на билет. Омариба всегда умел находить выход. У него везде были друзья. Не знаю, о чем он договорился с генералом Принцем, но тот посадил нас в автобус. Мы ехали через Кот-д’Ивуар и Мали. Мне не хочется даже вспоминать, что с нами происходило в дороге… Сахара может свести человека с ума, но… наш маршрут был чуть лучше: боевики и туареги расправляются с теми, у кого нет никакой защиты. Мы добрались до Алжира и переплыли Средиземное море. Дело было в июне, море оказалось спокойным, все шло, как нам обещали, а страх и мысли о тех, кто остался позади, мы сумели пережить и просто радовались. Мы плыли в Испанию. Я знаю, вам это трудно понять. Вы можете сколько угодно представлять себе, что значит быть африканцем, но все равно не узнаете. Не побывав в нашей шкуре, вы никогда не поймете, почему мы готовы рисковать жизнью…

– Испания оказалась не тем местом, о котором вы мечтали.

– Да, не тем.

– Когда исчез Омариба?

– Как только мы добрались до берега, но…

– Чего ты боишься?

– Тебя. Полицейских. Вы во всем виноваты.

– Виноваты в чем, Муса? Клянусь тебе, полицейский-преступник для меня такой же преступник, как любой другой.

Муса сумел побороть эмоции, но ободки его нижних век налились кровью – свидетельство пережитой боли или сдерживаемой ярости.

– Во время войны в Либерии Принц был одним из генералов. Он обещал, что с ним у нас не будет проблем ни в дороге, ни по приезде. Он сказал, что испанские полицейские будут нас охранять, выдадут нам документы и отвезут в какую-нибудь деревню, где мы сможем найти работу.

Ордуньо подошел к ним, когда Муса упомянул полицию. Мириам могла вернуться в любую минуту, и он испугался, потому что эту тему их начальница точно не желала обсуждать.

– Кого имел в виду Принц? Национальную полицию или гражданскую гвардию?

– Гражданскую гвардию.

– Ты уверен?

– Я видел их собственными глазами. Мы доплыли до пляжа Адры. Нас ждали грузовики, и мы в них сели. Все, кроме троих, среди которых был мой брат Омариба. Они сели в обычную машину вместе с генералом Принцем. Когда мы выехали с пляжа Эль-Ланс-де-ла-Вирхен, я увидел, что шоссе перекрыто внедорожниками гражданской гвардии. Они охраняли пляж, чтобы нас никто не видел. Поэтому я побоялся заявлять об исчезновении брата в отделение гражданской гвардии и поехал в Альмерию – поговорить с национальной полицией, но никто не стал меня слушать. Мне даже пригрозили депортацией, если я буду болтать…

– Ты знаешь хоть одно имя? Например, того, который тебе угрожал?

– Не знаю. Я никогда его раньше не видел. Он был без формы и сказал, что сожжет мою лачугу, если я буду шляться в полицию.

К ним подошла Мириам Вакеро. Министр внутренних дел вызвал ее на совещание в Мадрид, и она должна была немедленно лететь обратно.

– Смогли что-нибудь из него выудить?

Ордуньо подал знак Рейес, и они отошли подальше от Мусы, чтобы он не слышал, как они будут лгать начальству.

– Он ужасно боится полиции, – сказал Ордуньо. – Нам лучше остаться, попробовать завоевать его доверие, и, возможно, тогда мы узнаем, при каких обстоятельствах исчез его брат.

– Хорошо. – Мириам бросила быстрый взгляд на африканца, все еще сидевшего на земле возле своей лачуги. – Я говорила с ним чересчур резко. Наверное, надо бы извиниться…

– Мы извинимся за тебя. Сейчас он ничего не хочет слушать.

Мириам не стала возражать и пошла к машине, чтобы Рейес и Ордуньо завезли ее в аэропорт на обратном пути к гостинице.

– Что все это значит? – прошептал на ходу Ордуньо.

– Мой дядя знал, что трупы в морге медицинского факультета были связаны с Кланом, но хотел поручить расследование ОКА, потому что во всем этом дерьме по самые уши увязла полиция, гражданская гвардия, все на свете!

Если верить Мусе, гражданская гвардия помогала преступной сети поставлять африканцев для изъятия органов. Испания, вся Европа превратилась в огромного голодного монстра, использующего все властные структуры, включая правоохранительные службы, для того чтобы пожирать самых беззащитных, питаться жизненными соками Африки. Кто этот человек, который угрожал Мусе? Кто из сотрудников гвардии был вовлечен в преступную сеть?

– Если все это связано с Кланом, я знаю, кто может помочь нам найти подкупленных гвардейцев.

Больше Рейес ничего не захотела говорить. Мириам махала им рукой: ей пора было ехать, но они и сами хотели побыстрее от нее отделаться.

– Сообщи Элене, – прошептала Рейес Ордуньо, прежде чем сесть в машину. – Она должна приехать.

Глава 30

Что-то влажное и холодное касалось его лба. Он приоткрыл глаза и обнаружил, что лежит в затхлом полумраке, раскаленном до такой степени, что больно было дышать. Солнечные лучи прорывались сквозь рассохшиеся ставни и обрушивались на людей, как топор. Стояла унылая тишина, нарушаемая только дыханием путешественников, иногда захлебывающимся и переходящим в кашель, как и у самого Сарате. Когда его глаза привыкли к слабому освещению, он увидел вокруг изможденные лица попутчиков, в очередной раз лежавших вповалку на полу какого-то дома, в каком-то неизвестном месте: подростка с потеками слез на облепленном песком лице, беременную Анние, прикрывшую от боли веки и поглаживавшую живот – неродившегося ребенка, двух нигериек, обреченных, подобно соляным столбам, всегда смотреть назад, на пережитое в Сахаре, мулата Марвина, глядевшего на Сарате серьезно, как врач на безнадежного больного, и еще многих других обессиленных, безмолвных мужчин и женщин. «Ему нужно лекарство». Анхель узнал голос Амиры – это она прикладывала ему ко лбу влажную тряпку.

– Нам нельзя выходить. Если попадешься алжирским солдатам, тебя вывезут обратно в пустыню. Они бросают людей посреди Сахары, в тридцати километрах от ближайшего жилья, и человек умирает сразу или сперва сходит с ума.

Сарате хотел попросить Амиру, чтобы она не рисковала, но сил заговорить у него не нашлось. То ли жар, то ли страх сковали его тело. Он действительно видел то, что видел в раскаленной пустыне, или эти картины померещились ему в бреду? Убитая женщина, два занесенных песком автобуса, торчащие из дюн полуразложившиеся тела, умоляющие о помощи подростки, которым, проезжая мимо, они бросили бутылку воды.

Он снова закрыл глаза и погрузился в дремоту, потеряв представление о времени. Во сне ему привиделась какая-то тень за пеленой песчаной бури. Он знал, что это Сипеени, Аркади Ортис, но не мог разглядеть его лица, потому что песок носился вокруг, как пчелиный рой. Сарате бросился к нему, сжав кулаки, собрав всю ненависть в мускулах. Он хотел разбить ему физиономию, вырвать сердце в отместку за смерть отца и за страдания людей, которых он методично истреблял сначала на войне, а теперь – на миграционных маршрутах. Но едва Анхель приблизился к тени, как она исчезла, словно ее развеял ветер – тот самый, что передвигал в пустыне дюны и укладывал их в морские волны.

– Тихо! Не кричи. Нам нельзя шуметь, – прошептал ему в ухо Марвин, заставляя вернуться к реальности. – Знаешь, где мы? В Бени-Саф, на севере Алжира. Альмерия в каких-нибудь двухстах километрах от нас. Осталось совсем немного, не испорти под конец все дело!

Сарате сел. Тело болело с ног до головы, но, по крайней мере, он мог им управлять. Где-то в углу заплакал младенец. Мать пыталась его успокоить, боясь, что попутчики выгонят ее, чтобы плач ребенка не выдал их солдатам. Рядом с Сарате спала Амира. Он заметил на ее губах запекшуюся кровь.

– Ничего страшного, – успокоил его Марвин. – Пока она ходила за таблетками, на нее напали местные мальчишки. Они кидались в нее камнями, били, но хотя бы не позвали солдат.

Сарате вспомнил, как Амира обнимала его при отъезде из Монровии. Тогда он дал себе слово, что будет о ней заботиться на протяжении всего пути. Как он мог быть таким наивным? А теперь он сам обязан ей жизнью. Принятое им лекарство не только понизило температуру, но и вернуло спокойствие духа, а вместе с ним – стыд за то, что стал обузой. Наверное, этим людям удавалось переживать такие тяжкие испытания благодаря надежде или их готовила к ним нищета, но они преодолели все, не потеряв способности помогать друг другу. Несколько мальчишек, окружив плачущего младенца, принялись паясничать и дурачиться, и тот в конце концов повеселел. Так подумал Сарате, но тут же понял, что ошибся. Серьезные лица детей и слезы матери все объяснили: ребенок затих, потому что умер. Какой-то человек крепко обнял несчастную мать, стараясь, чтобы ее боль не прорвалась наружу криком.

– Откуда ты узнал о Сипеени? – снова прошептал Марвин.

Сарате предположил, что во сне повторял это имя. Впрочем, Марвин мог задаваться этим вопросом со времен их первого разговора.

– Это все – его рук дело. Я хочу его найти.

– Ты думаешь, что он будет поджидать нас в конце маршрута?

– Я знаю, что он живет в Испании. Если мы не встретимся с ним, когда доберемся, мне поможет его отыскать один журналист – Субигарай.

– Что ты сделаешь, когда его найдешь?

– Чего заслуживает тот, кто разбогател на таких пытках? Тот, кто поставлял оружие в Либерию, стараясь затянуть войну?

– Смерти.

– Именно. Смерти.

– Значит, мы хотим одного и того же. У тебя есть телефон? Если мы доберемся до Испании, я бы тебе позвонил.

При помощи куска стекла Марвин нацарапал номер телефона Сарате на внутренней стороне предплечья, чтобы шрам сохранил нужные цифры. Решимость Марвина удивила Анхеля, и он подумал, что тот стал жертвой Сипеени во времена войны. Поскольку они были ровесниками, то в начале войны Марвину должно было быть лет пять-шесть. Сарате предположил, что уже в этом возрасте его превратили в мальчишку-солдата. Или Аркади Ортис убил его семью?

– Да, ты прав, – сказал Марвин. – Я расквитаюсь с ним за то, что он превратил меня в убийцу. Но он виноват и в гибели моей матери. Есть еще одна причина его убить: он мой отец.

Сарате изумленно поднял на него глаза и встретился со взглядом акулы. Ответить он не успел. Дверь в их комнату открыли ударом ноги. Все попутчики Сарате съежились, как испуганные животные. Амира вздрогнула, проснулась и с трудом сдержала крик, но в комнату вошли не алжирские солдаты, а генерал Принц и его охрана.

– Завтра ночью мы переплывем Средиземное море. Приготовьтесь. И улыбайтесь, черт вас возьми! Скоро мы будем в Испании!

Глава 31

– А я-то думал, что ты жаждешь посвятить выходные сумасшедшему сексу и потому такая спешка, а тут…

На Фабиане были темные очки, натянутая до бровей шерстяная шапка и закрывавший половину лица шарф-снуд. В таком виде его не узнала бы родная мать. Впрочем, сидя на веранде бара «Племянники» недалеко от альмерийского порта, он преспокойно взирал на проходившего мимо полицейского. Они с Рейес заказали по паре пива и блюдо свежевыловленной – так, по крайней мере, уверял официант – рыбы.

– Кроме тебя, мне никто не может помочь.

– Ты забыла, что я в розыске? Меньше всего я стремлюсь иметь дело с полицией.

– Не с полицией, а с некоторыми коррумпированными полицейскими. Или гвардейцами. Судя по рассказу родственника Омарибы, речь идет о гвардейцах.

– Час от часу не легче! Да я палец о палец не ударю ради торжества закона! Ни в Мадриде, ни здесь. Я уже в другой лиге, Рейес.

– Прекрати, Фабиан! Я столько раз патрулировала с тобой улицы и видела, как ты общался c проститутками на полигоне Маркони и с африканскими торговцами «с одеял». И, что бы ни творилось в Отделе, сам ты никогда не стал бы безмятежно наблюдать, как этих людей убивают. А я ведь тебе объясняю: их привозят из Африки для продажи на органы!

Фабиан отпил большой глоток пива и поерзал на стуле, словно пытаясь устроиться поудобнее, но тщетно. Казалось, он готов был вскочить и раствориться в толпе прохожих, исчезнуть, как исчез после смерти Кристо, спрятаться от Рейес в какой-нибудь норе. Ведь она ничего о нем не знала, пока он сам не явился к ней домой.

– Если ты нам поможешь и мы сумеем покончить с Кланом, твое положение наверняка изменится, и тебе не надо будет прятаться. Элена убедит прокуратуру, что ты сотрудничал со следствием.

– Слишком много условий, дорогуша, тебе не кажется?

Рейес почувствовала, что он боится и пытается заглушить в себе порыв поступить как надо, а не как удобнее. Никто не знал Фабиана лучше нее. Иногда поведение человека не более чем следствие обстоятельств. Фабиан попал в дурную компанию и совершал ошибки и, наверное, был уверен, что иначе ему не выжить. На секунду Рейес вспомнила дядю: возможно, Мануэль Рентеро тоже стал жертвой окружения – Гальвеса или того неизвестного мерзавца, который основал Клан.

– Мне нужны чистые документы, чтобы свалить из Испании. Деньги у меня есть, я смогу начать новую жизнь где-нибудь в Бразилии или в Таиланде, там будет видно, но для этого мне нужен паспорт.

Фабиан явно не поверил ее обещаниям и хотел убедиться, что, подвергая себя опасности, получит возможность вовремя скрыться. Конечно, Рейес хотела бы удержать его под любым предлогом, сказать ему, что не хочет с ним расставаться, но вместо этого лишь пообещала, что поговорит с Эленой, а в конце спросила:

– Ты знаешь кого-нибудь в гражданской гвардии, кто может быть связан с Кланом здесь, в Альмерии?

К вечеру температура понизилась. Моросящий дождик увлажнил асфальт.

– Фабиан? Выдать документы и вытащить из страны преступника в бегах? – бушевал Ордуньо. – Ты, видимо, рехнулась! Хрена лысого мы будем договариваться с преступником!

– Этот преступник спас мне жизнь. Или ты забыл? Мне кажется, что гораздо важнее покончить с торговлей людьми, чем арестовать Фабиана. Он всего лишь районный полицейский, который брал взятки.

Рейес обернулась за поддержкой к Элене, но та смотрела в окно своего номера люкс, который зарезервировала на последнем этаже гостиницы «Собор». Внизу, на площади, светились огни рождественской инсталляции, почему-то напоминавшей мечеть. Был предпоследний день года, и, глядя на жителей Альмерии, которые шли под моросящим дождем, останавливались и фотографировались возле этих огней, она завидовала их наивности. Нормальная жизнь доступна только тем, кто не знаком с ее темной стороной.

– Думаешь, он сможет нам помочь?

– Пару лет назад Кристо просил его съездить на выходные в Альмерию. Он должен был забрать здесь девушку из какой-то восточной страны. Ее звали Мария. Потом мы нашли ее среди женщин в Лас-Суэртес-Вьехас.

– Ты отдаешь себе отчет, какому отпетому негодяю ты доверяешь? – Ордуньо не мог сдержать ярость и носился по комнате, как дикий зверь по клетке. – Ты хоть помнишь, как использовали Марию и остальных женщин? Как кур! Чтобы плодились! И виновен в этом твой дружок! Когда же ты, наконец, прозреешь, Рейес?!

– Замолчите! Оба. – Элена задумалась на несколько секунд. – С кем он встречался здесь, в Альмерии?

– Он отказался назвать имя. Это тот человек, который передал ему Марию, и он точно из гражданской гвардии. Возможно, он выведет нас на участников преступной миграционной схемы.

– А возможно, Фабиан врет с единственной целью раздобыть фальшивый паспорт.

Элена сжала виски: у нее болела голова. Она хотела бы все хладнокровно обдумать, но пока ей это не удавалось. Сопротивление Ордуньо было понятно и, скорее всего, оправдано. Конечно, Фабиан мог использовать их интерес в своих целях. А если нет? Чаша весов сдвинулась, когда она подумала о том, что у нее появился шанс узнать, как устроен Клан. Рентеро и Гальвес, два человека, которые могли бы рассказать, кто в нем принимает решения, погибли. У нее оставался единственный вариант: пройти весь путь до вершины пирамиды от самого ее основания, от тех, кто крышевал сеть торговцев людьми здесь, в Альмерии, до тех, кто, судя по рассказу Мусы, перекрывал шоссе, чтобы никто не видел происходящего на пляже. Чтобы никто не знал о прибывших из Черной Африки людях, которых затем в лучшем случае эксплуатировали в теплицах, в худшем – разделывали, как животных на бойне, чтобы европейские богачи могли жить с новыми легкими, печенью, сердцем.

– Скажи Фабиану, что он получит документы, как только сведет нас с этим человеком.

Глава 32

Процессия продвигалась с трудом. Каждый нес свой жалкий узелок, нищенские пожитки: мобильный телефон, чтобы позвонить родным, когда доберутся до места, замызганную верхнюю одежду, чтобы защититься от холодной ночи на море, оберегаемый, как драгоценность, паспорт – единственный документ, который подтверждал их личность. В глазах этих людей читались усталость и надежда. Все они кашляли, тяжело дышали. Сарате плелся, опираясь на плечо Амиры. Наконец они вышли к морю в небольшой, защищенной мысом бухте под названием Мадрид. Их ждали три деревянные лодки, с виду потрепанные, но оснащенные мощными моторами. В одну лодку умещалось пятнадцать человек, но места хватило всем, потому что в пути они потеряли семерых. Анхель видел, как умерли трое, но не знал, что стало с остальными: поглотила ли их пустыня или они попали в руки алжирских солдат. Процессию встретил генерал Принц – он должен был вести первую лодку, и в нее сел Марвин. Две другие генерал поручил своим охранникам.

– Ты – в первую… ты – во вторую.

Принц разлучил Сарате и Амиру.

– Мы поплывем вместе.

Генерал ограничился улыбкой, а отпихнуть Анхеля к указанной лодке позволил охраннику.

– Я мог бы тебе объяснить, что все дело в весе, но это лишнее. Она поплывет в другой лодке, потому что я так сказал, а я здесь главный. Если будешь спорить, один из вас останется на берегу. Или оба. Выбирай.

Глаза Амиры умоляли его промолчать, не рисковать их участью на последнем шаге. Слишком много всего они пережили, начиная с гибели ее брата и заканчивая адом пустыни, где оказались во власти боевиков, жары и бесчеловечных условий.

– Ты выдержишь.

Прошептав эти слова, Амира села в указанную генералом лодку, и Сарате почувствовал, что ее напутствие подбодрило его, придало ему сил для морской переправы. Уже сидя в своей лодке, он натянул на себя всю имевшуюся одежду: свитер, купленный для него в Бени-Сафе, парку, судя по всему, найденную на помойке, и шерстяную шапку. Наступала ночь, температура постепенно опускалась, а в открытом море должно было стать еще холодней из-за повышенной влажности. Напутственная речь генерала оставила Сарате равнодушным: «Сегодня Новый год, и патрулей мы не встретим. Их будут больше беспокоить пьяные испанцы, чем лодки, рискнувшие пересечь Альборан! В Новый год я подарю вам новую жизнь!»

Сарате увидел беременную Анние. Ее поддерживали двое мужчин, но вдруг все они остановились – у роженицы отошли воды. Посовещавшись, ее спутники решили скрыть этот факт от генерала и посадили Анние в лодку, как будто ничего не произошло. Предчувствие Сарате сбывалось, и этой несчастной предстояло рожать в открытом море, в одном жалком суденышке с теми, кто отчаянно стремился к берегам Испании. Мать умершего ребенка тоже оказалась с ними.

Сарате думал о нелепой картине, которую нарисовал генерал: пьяные, возбужденные испанцы празднуют Новый год на вечеринках, дома или на площади Пуэрта-дель-Соль. Еще он думал о том, что сейчас делает Элена. Скорее всего, глотает виноградины^[3] одна, в своем доме на Пласа-Майор, а рождественская ярмарка под ее окнами замерла, пока люди внимательно следят за часами. Все это грандиозное торжество разворачивалось всего в паре сотен километров от них, толкавших теперь лодки к воде.

Наступила ночь. Никто не видел, как они отплывали из бухты Мадрид.

Дул холодный ветер, и морские брызги впивались в лицо, словно ледяные иголки.

Сарате не знал, сколько продлится путешествие, но догадывался, что оно будет долгим, очень долгим.

Охранник завел мотор уже в море, и лодка начала удаляться от африканских берегов. С каждой минутой волны все яростней бились о деревянные борта.

Небо покрывали тучи, звезды проглядывали редко, впереди чернела кромешная тьма, словно они вплывали в глубокий туннель, приготовивший им неведомые сюрпризы.

Шли почти впритык: впереди – лодка с генералом и Марвином, за ней – с Сарате, и замыкала караван та, что с Амирой. Сарате попытался разглядеть ее среди пассажиров, но не смог. Вероятно, она сидела где-то в середине, потому что по бортам и на корме он видел только мужчин.

Люди молчали, и в их глазах он читал надежду на скорое достижение цели и страх перед долгими часами тьмы.

Лодки отплыли уже довольно далеко, когда земля окончательно скрылась из виду, и теперь их окружала только вода, как будто они остались на всем свете одни.

Беременная Анние стонала с самой первой минуты, но в какой-то момент не смогла сдержаться и пронзительно закричала. Роды начались по-настоящему. Сарате не шевелился, потому что любой из его попутчиков видел рождение бо́льшего количества детей, чем он, а значит, мог быть полезнее и этому ребенку. Ощущение, что сам он в этом путешествии обуза, мертвый груз, охватило Сарате с новой силой. Ни один из его жизненных навыков не мог ему теперь пригодиться. Такое ощущение появилось у него сразу после приземления в Либерии, но сейчас оно стало настолько очевидным, что вызывало боль.

Мать умершего накануне ребенка руководила родами, и она же перерезала пуповину. Родилась девочка. Сарате показалось, что весь процесс прошел довольно буднично, словно не было ничего более естественного, чем рожать посреди моря, а не в оборудованном дорогой аппаратурой роддоме. Один из подростков с волнением смотрел на ребенка, поскольку ему поручили убедиться, что новорожденный жив. И ребенок закричал. Лодка наполнилась весельем, смехом и хлопками. Все приветствовали новую жизнь, появившуюся на свет в неизвестной точке Средиземного моря. Аплодисменты и крики перекинулись на другие лодки. Даже в экстремальных ситуациях, а может быть, благодаря им люди радуются рождению человека.

Однако очень скоро море прекратило праздник. Оно поднималось и опадало непокорными валами, раскачивая лодки с нарастающей силой, хотя рулевые непоколебимо держали курс. Наверное, они привыкли плавать в бурю.

Остальные пассажиры их спокойствием не обладали. Многие впервые плыли по морю. Сарате не спрашивал, но наверняка никто из них не умел плавать. Люди изо всех сил цеплялись за поручни, боясь в любой момент оказаться за бортом.

А море не собиралось стихать, волны вздымались все выше и колотились о дно. Из генеральской лодки выпал человек. Сарате закричал, попытался подать знак, но его голос утонул в грохоте стихии. Он в страхе оглянулся на остальных пассажиров и к своему облегчению увидел Амиру. Удар очередной волны лишил его равновесия. Хотя температура у него спала, слабость никуда не делась. Одна из нигериек помогла ему удержаться:

– Цепляйся крепче. Никого подбирать не будут.

Прошло несколько часов. Сарате предположил, что из-за шторма они сбились с курса, потому что, по его подсчетам, уже давно следовало показаться берегу Альмерии, но земли нигде не было видно. Они плыли одни, не повстречав на всем пути ни единого корабля. Только непрерывный рев стихии сопровождал их в ночной темноте.

Казалось, ни при каких обстоятельствах никто в мире не вспомнит об этих трех затерявшихся в море лодках. И вдруг они услышали шум вертолета, а вскоре и сам он вынырнул из-за туч. Подняв голову к зависшей над ними «вертушке», Сарате разглядел опознавательные знаки морской спасательной службы. Теперь он гадал, что произойдет дальше: то ли лодки развернутся назад, то ли к ним направят судно, то ли вертолет поведет их до берега… Впрочем, рулевой даже не взглянул наверх – вероятно, такое соседство было ему привычно. Волны вздымались все выше, но Анхель немного успокоился, надеясь, что в случае беды у них все-таки будет шанс выжить.

Вертолет исчез, и в это время хлынул яростный ливень. Ветер продолжал усиливаться, волны стали огромными, но Сарате не мог даже оценить их высоту. Пять, шесть метров? Доски трещали, в лодку набралось слишком много воды. Нужно было действовать как можно быстрее, пока она не начала тонуть. Сарате разломал пустую бензиновую канистру, другие последовали его примеру, и все стали лихорадочно вычерпывать воду.

И тут из темноты выросла целая стена и обрушилась на них, цеплявшихся за борта и друг за друга, словно хотела одним ударом вышвырнуть их в море. Когда волна опала, вдали вдруг замаячил берег. Огни Альмерии (Сарате предполагал, что Альмерии) размечали точками горизонт. Несмотря на дождь, над ними снова появился вертолет. Мощный прожектор выхватил из темноты лодку Сарате. Рулевой уже с трудом удерживал ее на плаву, а волны не давали передышки. Цель была близка, но как преодолеть бурю? В лодке кричал младенец, валы заглушали крики и рыдания, окатывали истощенные тела белой пеной, трясли их, как тряпичных кукол. Медленно, будто втягивая в себя последнюю надежду каждого мигранта, увидевшего наконец, что цель близка, поднималась колоссальная волна, которой, судя по всему, суждено было стать последней.

С пронзительной отчетливостью Сарате понял, что сейчас всему придет конец, что невозможно выжить в такую бурю и бесполезно противостоять стихии. Близость берега оказалась лишь жестокой насмешкой. Устояв под ударом огромной волны, лодка Амиры перевернулась от встречи с другой, гораздо меньшей, но словно обученной нужному трюку. Лодку мгновенно засосала воронка. Несколько тел барахталось в жуткой тьме – вот и все, что увидел Сарате в отчаянной попытке разглядеть в воде Амиру. Он готов был броситься ей на помощь, но ее поглотили черные волны.

Глава 33

– Сначала мой знакомый проглотит виноградины дома, с семьей, а потом пойдет отмечать Новый год в театр Сервантеса. У меня тоже есть билет. Обещают бесплатный бар, так что мы неплохо проведем время.

Фабиан протянул руку, чтобы Элена показала ему документ. Марьяхо понадобилось всего несколько часов, чтобы изготовить чистый паспорт, по которому он смог бы выехать из Испании.

– Фелипе Серрано Колменарес… Неплохое имя. И начинается на «ф», как и Фабиан. Мне нравится.

– Тебе придется надеть микрофон.

– Ты не доверяешь моему слову?

Элена убрала паспорт. Она не собиралась отдавать его Фабиану, пока тот не раздобудет интересующую их информацию.

– Звучит так, будто я больше его не увижу. Откуда я знаю, что вас интересует? А если мой знакомый не сможет ничего рассказать?

– Будем пробовать, пока не получится.

Фабиан улыбнулся – скорее горько, чем цинично, но спорить не стал. Микрофон ему прикрепили в номере гостиницы «Собор». Ордуньо угрюмо наблюдал за ним, сидя в кресле в углу комнаты и вертя в руках пистолет с таким видом, как будто только и ждал момента, чтобы пустить его в ход.

В ту ночь Ордуньо и Рейес не пришлось глотать виноград. Они не заметили наступления полуночи, как не замечали наступление любого другого часа. В это время они сидели в машине напротив театра Сервантеса. Трансивер позволял им слышать Фабиана на расстоянии до пятисот метров. Элена закончила одеваться и тоже пристегнула микрофон, поскольку решила идти в театр, чтобы хорошенько разглядеть контактное лицо Фабиана, а если получится, то и сфотографировать его. Она выбрала черное платье и белый жакет с блестками.

– Ты очень красивая, – сказала Рейес, но тут же спохватилась, осознав неуместность замечания.

Уже близился час ночи, и публика, встретившая Новый год дома или в ресторане, потянулась к дверям театра. Элена, Рейес и Ордуньо думали, что соберутся люди постарше, но большинство гостей составляла молодежь. Из всех мужчин только двое пришли в смокингах, остальные были в костюмах, женщины – в вечерних платьях, но самые молодые предпочли мини-юбки и броские расцветки. Вылезая из машин и такси, люди спешили ко входу, потому что начинался дождь.

– Мы все осознаем, что наши действия незаконны, что у нас нет разрешения на прослушивание разговоров, что мы не уведомили начальство. Я уж не говорю о том, что мы доверились объявленному в розыск подозреваемому, которого нам следовало бы арестовать…

Это были первые слова Ордуньо за весь вечер. Тяжело опираясь на руль, он избегал смотреть в глаза коллегам, словно не хотел, чтобы они прочли его мысли.

– Если ты против, тебе лучше уйти. Я это пойму. Свою карьеру я уже загубила, но у вас вся жизнь впереди.

– Я не хочу уходить, Элена. Я хочу только напомнить, по каким правилам мы играем. Наши действия не имеют отношения к закону, который полицейские обязаны охранять.

– Неужели ты до сих пор не понял, что полиция и гражданская гвардия насквозь прогнили? – вспылила Рейес.

– Ты мне будешь рассказывать! И судьи. И наверняка многие политики. Вся система – сплошное дерьмо, я знаю. Их беспокоит только видимость порядка. А если копнуть глубже, то выяснится, что это пиршество для избранных, для тех, в чьих руках настоящая власть, кто казнит и милует по своим законам. Для Клана. Я все это знаю! Но понимаем ли мы сами, куда нас занесло?

– Мы на стороне африканцев, которыми торгуют, Ордуньо. На стороне Сарате. На стороне женщин из Лас-Суэртес-Вьехас.

Ордуньо кивнул, соглашаясь с Эленой.

– Да, мы на стороне справедливости, только наши действия не имеют ничего общего с законом.

Когда он обернулся к ней, его мрачный взгляд ее изумил – казалось, он тоже перешел какую-то грань и стал другим человеком, далеким от того наивного, влюбчивого Ордуньо, с которым она познакомилась, придя на работу в ОКА.

– Если заметишь что-то странное в поведении Фабиана и его дружка, сообщи нам об этом сразу, – напомнила Элене Рейес, когда та направилась через площадь к театру Сервантеса.

– С Новым годом, коллеги! – Голос Фабиана доносился из динамика автомобиля с помехами, и его заглушала звучавшая в театре музыка. – Надеюсь, микрофон работает нормально.

Рейес и Ордуньо могли его слышать, но не вести с ним переговоры. Способа подтвердить, что микрофон работает, у них не было. Вскоре зазвучал голос Элены. Понимая, что в театре очень шумно, она наклонилась к воротнику жакета, в котором спрятала микрофон.

– Я его вижу. Пока он один. Музыка гремит ужасно, надеюсь, она вам не помешает.

Ей они тоже не смогли сообщить, что, несмотря на чрезмерный шум и небольшие искажения звука, пока все шло нормально.

Элена осмотрелась. Театр был красивый, в типичном для 1920-х архитектурном стиле.

В партере кресла заменили высокими столами, но большую часть пространства оставили свободной для танцпола. В зале было несколько баров, один из них – на сцене, и подавляющая часть публики толпилась именно там, спеша воспользоваться бесплатным угощением. Мимо Элены прошел официант с подносом, полным бокалов кавы, и она взяла один – не потому, что хотела выпить, а потому, что не хотела привлекать к себе внимание. К ней подошел какой-то незнакомец.

– С Новым годом!

– С Новым годом.

– Меня зовут Хуан. По-моему, я никогда не видел вас в Альмерии.

Меньше всего в этот вечер Элена искала внимания мужчин. Незнакомец был симпатичный, и, возможно, в другой ситуации она спросила бы его, не водит ли он внедорожник, но день и место для этого не подходили.

– Сожалею, дорогой, но мужчины меня не интересуют. Не советую тратить на меня время.

Сидя в машине, Ордуньо и Рейес молча слушали этот неожиданный диалог. Временами Фабиан тоже принимался флиртовать с официантками, словно пришел в театр развлекаться. Рейес украдкой поглядывала на Ордуньо, как смотрят на чужого человека, боясь его реакции на любую фразу, какой бы пустячной она ни была. В глубине души она сознавала, что не имеет права злиться на него, что, смирившись с потерей, с внезапным завершением их романа (если можно было назвать романом несколько интимных встреч), он все еще не может понять, почему она предпочла ему такого типа, как Фабиан. Наверное, он прав, и она вела себя как зашоренная лошадь, не замечая всего, что есть в Фабиане неприятного, грязного. Ведь он наравне со всеми обеспечивал существование Лас-Суэртес-Вьехас, участвовал в избиениях и покрывал убийства, но она была в него влюблена. И ничего не могла с собой поделать. Возможно, желание быть «спасительницей» помогало ей усмирять совесть, и она упорно твердила себе, что Фабиан – хороший человек и что она сумеет удержать его от ошибок. Именно к слову «ошибки» ей удалось свести все его преступления.

– Внимание! Похоже, Фабиан заметил своего дружка. Он идет к бару.

Рейес и Ордуньо услышали, как тот заказывает себе виски c кока-колой и обращается к кому-то рядом:

– Сколько лет, сколько зим…

– В маске я тебя не узнал.

– Твоя покруче будет… – ответил Фабиан. – Не знаю, в курсе ты или нет, но меня ищут, приходится соблюдать осторожность.

Элена попыталась подойти к ним ближе, но совсем чуть-чуть, чтобы ее интерес к их разговору никому не бросился в глаза.

– Я вижу его со спины… к тому же они оба в масках, – комментировала Элена. – Не хочу, чтобы меня засекли, поэтому фотографировать пока не буду.

Собеседники вели пустячную беседу, словно прощупывая друг друга. Впрочем, Фабиан быстро и резко перешел к делу, чем насторожил своего знакомого.

– Почему ты интересуешься иммигрантскими лодками?

– Не хочу тебе врать: я вляпался в большие неприятности, и мне нужно что-то, чем я смогу откупиться… ну, ты меня понимаешь. Я не собираюсь называть твое имя или как-то пакостить тебе лично, но подумываю о крупняке. О ком-нибудь наверху.

– Фабиан, ты мне нравишься, поэтому дам тебе совет: не связывайся с Кланом. Потеряешь гораздо больше, чем выиграешь.

– Я слишком долго живу, опасаясь, как бы чего не вышло. У тебя никогда не было ощущения, что ты попал в ловушку?

– Думаешь, я сам не мечтал послать все к чертям собачьим? А на деле даже перевода попросить боюсь, ну а кроме того… зачем мне врать? У моих родных здесь налаженная жизнь. Парень играет за молодежную команду Альмерии, девчонка завела жениха…

– Это вопрос везухи, верно? Вернее, невезухи. Мне подфартило попасть в группу Кристо, и с тех пор я сидел и не чирикал: либо ты делаешь, что тебе велят, либо у тебя проблемы. И так, мало-помалу, увязаешь все глубже, пока не оказываешься по самые уши в дерьме.

– И тебя соблазняют деньгами, а кто ж откажется от конверта? – поддакнул его собеседник. – Но скоро понимаешь, что превратился в монстра… Клан как раковая опухоль, которая тебя пожирает. Знаешь, зачем им эта затея с африканскими лодками?

– Думаю, это выгодный бизнес… Торговля людьми приносит хороший навар.

– Если бы только это… Некоторые из тех, кто сюда плывет, не смогли заплатить за билет, и у них покупают органы… Говорят, что возьмут одну почку, а деньги, дескать, получишь потом, да еще документы и работу в придачу, и эти бедолаги подписывают себе смертный приговор. Их убивают и потрошат. Трупы появляются повсюду: на мусорных свалках, на алюминиевом заводе, на медицинском факультете университета…

Ордуньо и Рейес затаили дыхание, поскольку разговор пошел в нужном им направлении. Оставалось дождаться, пока собеседник Фабиана назовет имена.

– Совершенно не представляю, как из этого выпутаться, Фабиан!

– Я тоже раньше дрейфил. Кто ж отважится послать на хрен Кристо и Клан? Но… не знаю… я встретил одну девушку, и у меня все в мозгах перевернулось. Я изменился. Будто кто-то добавил мне куража, которого прежде не хватало. Я решил бросить семью и выступить против Кристо. Я готов был прийти в суд и рассказать обо всем дерьме, в котором увяз. Но ни хрена не вышло. А какая офигенная жизнь могла у нас с ней сложиться, но все пошло прахом, и теперь я здесь, с тобой, и пытаюсь вытянуть из тебя хоть что-то, чтобы не угодить в тюрягу и не получить пулю в лоб от Клана.

Ордуньо не хотел смотреть на Рейес, но ее прерывистое дыхание заставило его взглянуть в ее сторону. Она плакала. Наверное, он должен был ее пожалеть, но в его душе не нашлось ничего, кроме злобы.

– Из Клана невозможно выйти, Фабиан. Просто так – нет. С кем ты ведешь переговоры? С отделом внутренних расследований? Думаешь, у Клана нет там своих людей?

– А что мне делать? Не могу же я всю жизнь прятаться!

– Есть другое решение… Пойдем.

Шорох одежды мешал слышать их слова. Ордуньо предположил, что собеседники встали. Голоса подвыпивших гостей и громкая музыка зазвучали громче.

– Куда они идут? Он снял микрофон? Рейес! Ты понимаешь, что за штуки он там вытворяет?

– Нужно предупредить Элену.

Ордуньо первым выскочил из машины. Рейес все еще пребывала в трансе после признаний Фабиана, поэтому успела услышать голос Элены.

– Они идут в сторону туалета. Тут что-то не то. Я пойду за ними.

Рейес и Ордуньо решили дождаться в машине новых сообщений Элены или Фабиана.

– Они спустились в подвал. Идите туда, только осторожно! Дверь позади сцены…

Рейес и Ордуньо надели куртки и пристегнули пистолеты. Когда они подошли к театру, он велел ей идти через центральный вход.

– Я прикрою аварийный выход.

Он побежал за угол здания. Дождь лил теперь сильнее, и Ордуньо мгновенно промок. Рейес беспрепятственно прошла мимо охраны. Определить, где может находиться Элена, было очень трудно. Пройдя весь партер, Рейес стала искать, как попасть за сцену. На поиски ушло несколько минут. Спустившись по лестнице, она оказалась в кладовой, заставленной ящиками с напитками и декорациями от старых спектаклей. В глубине Рейес заметила еще одну дверь. Едва переступив порог, она увидела стоявшую с поднятыми руками Элену, а сделав еще шаг, обнаружила и державшего ее на мушке Фабиана. Его приятеля и след простыл.

– Рейес, мне нужны мои документы, – потребовал Фабиан. – Или твоя начальница на это не рассчитывала?

– Что ты делаешь? Разве ты не понимаешь, что таким образом ничего не добьешься? Документы в машине. Я могу тебе их принести, но ты действительно уверен, что сможешь вылететь хоть из одного аэропорта? Это же абсурд, Фабиан! Где твой знакомый? Назови его имя, и мы выполним свою часть договора.

– Никакого договора не было, Рейес. Объясни ей, Элена, что я не идиот. Как только я скажу вам его имя, вы тут же меня арестуете.

– Этого ты все равно не узнаешь, пока мы не дойдем до конца. – Элена попыталась разрядить обстановку и сделала несколько шагов в его сторону. – Опусти пистолет. Тебе его дал твой приятель? И он же убедил, что нам нельзя доверять?

– Послушай, Фабиан, Элена дело говорит! Ты лишаешь себя последней возможности!

Фабиан грустно посмотрел на Рейес, словно его последняя возможность улетучилась уже давно. Решившись, он прицелился и выстрелил. Пуля задела бедро и обожгла его, заставив Элену пошатнуться. Рейес бросилась ей на помощь, Фабиан сбежал через аварийный выход.

– Я в порядке, только царапина, честно! – сказала Элена, зажимая рану. – Беги за ним, Рейес! Останови его!

Следуя приказу, Рейес выскочила на улицу генерала Тамайо как раз в ту секунду, когда Ордуньо крикнул: «Стой!» и помчался по улице Арапилес, начинавшейся позади театра и петлявшей между домами. На бегу Рейес успела заметить, что, метрах в ста впереди, Ордуньо свернул в какой-то гараж. Она понеслась еще быстрее. Поскользнувшись на мокром асфальте, с трудом удержала равновесие. Им необходимо было узнать имя этого гвардейца, Фабиану необходимо было помочь следствию, а ей самой было необходимо, чтобы он не исчез из ее жизни, как предатель! Они оба этого не заслуживали!

Выстрел эхом отразился от фасадов зданий. Задыхаясь, Рейес вбежала в гараж. Она увидела темный силуэт человека с пистолетом в руках, дым от выстрела еще не успел рассеяться. Как только ее глаза привыкли к полумраку, стало ясно, что человек этот – Ордуньо. В нескольких метрах от него на полу лежал убитый Фабиан. Пуля вошла ему в сердце, и лужа черной крови растекалась из-под его спины, как масло. На ухе болталась маскарадная маска.

В груди у Рейес словно лопнула струна. Она упала на колени, обняла еще теплое тело и, перепачкавшись кровью, стала ощупывать мертвое лицо в абсурдной надежде, что Фабиан оживет и игриво ухмыльнется: «Детка, я пошутил».

– Я вынужден был это сделать.

Ничего больше Ордуньо не произнес.

Часть третья

Убийство не имеет отношения к похоти, к насилию.

Главное – безраздельно обладать.

Тед Банди

серийный насильник, убийца и садист (от 36 до 100 жертв в период с 1974 по 1978 годы)

США

Либерия, 1990

Он не знал имени этого человека, хотя тот прожил, запертый в посольстве, долгие недели вместе с остальными. Сейчас он висел в веревочной петле, закрепленной на лестничной балюстраде. Его тело качалось, как маятник, примерно в метре от пола. Аркади Ортис смотрел на покойного: глаза и рот открыты, язык вывалился наружу, на лице застыл ужас. Он не кричал, умер молча, спрыгнув с лестницы с петлей на шее. Среди беженцев он был одним из самых низкорослых и боязливых и почти никогда не принимал участия в общих разговорах. Это уже второй. Первый перерезал себе вены несколько дней назад.

– Сними его. Тело нужно похоронить на заднем дворе.

Аркади вернулся в зал приемов, превращенный в нечто вроде лагеря беженцев, и снова взялся за еду. Он пытался убедить себя, что ест обыкновенное мясо, и больше ни о чем не думать. Особенно – о немецкой овчарке Фоско, любившей бегать по посольскому саду. Аркади нравилось с ней играть: он бросал собаке мячик, и она, несмотря на свирепый вид, мчалась за игрушкой и приносила обратно. И так по многу раз. Аркади долго его защищал.

У них почти закончилась еда: два-три килограмма риса, больше ничего. Ситуация складывалась безвыходная, а Фоско мог их выручить всего на несколько часов. Аркади пообещал себе, что, если ему когда-нибудь доведется увидеть посла, он не расскажет, что они съели его любимую собаку.

На улицах Монровии уже невозможно было найти ни кошек, ни собак. Голод вынудил людей съесть всех домашних питомцев. Ели и крыс, в великом множестве расплодившихся на свалке, в которую превратился Уэст-Пойнт. Фоско продержался месяц, но больше Аркади ничего не мог для него сделать, как и для беженцев мандинка, начавших совершать самоубийства из страха перед происходящим. Никто, даже сам Аркади – хотя он старательно изучил эту страну, – не мог предсказать, как будет развиваться война.

Ортис единственный из всей дипломатической миссии поселился не в специально отведенном для дипломатов районе, а в обычной части города, среди местного населения, редко посещал вечеринки в посольствах и консульствах, зато регулярно ходил на рынки и праздники либерийцев, знал главных действующих лиц войны и ее причины. Хотя он часто возвращался в Испанию, ему удалось прижиться в Африке, особенно в этой стране. Он достаточно хорошо говорил на трех местных диалектах, знал обычаи Либерии, побывал в отдаленных районах ее обширных территорий, подолгу оставался вместе с некоторыми племенами и знавал много африканских женщин, а с одной из них, из деревни Бополу, даже завел ребенка. Сыном он не интересовался, но однажды, навещая его мать, заметил маленького мулата среди чернокожих детей.

Месяц назад проживавшие в Монровии испанцы сумели покинуть страну через Кот-д’Ивуар. За несколько дней до эвакуации представители этнической группы мандинка, сторонники президента Сэмюэля Доу, попросили в посольстве убежище. Испания имела моральное обязательство поддерживать тех, кто нуждался в помощи, поэтому беглецов впустили, надеясь, что люди Гайнора – мятежного генерала Белый Глаз, пытавшегося свергнуть Доу, – не осмелятся проникнуть на территорию иностранного дипломатического представительства.

Кроме двух работников-либерийцев присматривать за зданием и беженцами вызвался только один сотрудник посольства: Аркади Ортис. Все считали его ненормальным, а он умело прятал алчность под личиной добродетели. Когда миссию эвакуировали, в посольстве остался он, тридцать два мандинка и брошенные дипломатами ценные вещи, драгоценности, деньги и документы. Это был прекрасный момент, чтобы обогатиться за счет войны. И к тому же прослыть героем.

В последние дни он вынес из сейфа все, что его интересовало: деньги, украшения и подписанные послом паспорта. Теперь он мог вносить в них любые имена и по своему усмотрению распоряжаться почти неограниченным количеством поддельных документов.

К тому времени во всей Монровии, включая наиболее благополучную зону посольств, наступил хаос. Уже несколько дней не было света, поблизости без конца звучала перестрелка, на улицах валялись горы трупов. Никто не знал, сколько продержатся верные президенту и засевшие в его дворце войска. В других частях страны ситуация была не лучше: повсюду поднялись мятежные, почти автономные генералы и устроили этническую чистку, уничтожая всех мандинка. Бои шли за каждую деревню. В посольстве беженцы ложились спать, не зная, не слетят ли их головы с плеч уже завтрашним утром, и Аркади решил, что с их сопротивлением пора кончать.

В три часа ночи раздался стук в ворота. Через несколько минут замо́к отстрелили. Едва он вылетел, ворота распахнулись, как в загоне для быков. Аркади стоял в дверях, словно вежливый хозяин, и посторонился, чтобы пропустить в дом боевиков. От наркотиков и пороха белки их глаз налились кровью. Беженцы бросились врассыпную, моля Бога о невозможном спасении. Крамо и Мохаммед побежали вверх по лестнице, ища, где укрыться от резни. На Сипеени мятежники не обратили внимания, поскольку таков был уговор – ведь он облегчил им доступ в посольство, открыл калитку посольского сада. Они сразу же ринулись в кухню, нашли там шестерых мандинка и, не говоря ни слова, убили. Вслед за ними в здание вошел генерал Белый Глаз, Роберт Гайнор. Он приветствовал Аркади кривой ухмылкой.

– Мы вовремя, как договорились?

– Вы вторглись на испанскую территорию. Ты понимаешь, что это значит?

– Мне нужно оружие. Такое же, как ты поставляешь генералу Вашингтону.

– Почему ты не просишь у него? Вы же союзники.

– Теперь уже нет. Мне нужно оружие, и ты мне его дашь.

– У тебя есть чем платить?

Гайнор навел на Аркади автомат.

– Ты собираешься брать с меня плату?

– Это мой бизнес. Если ты меня убьешь, оружия не будет. Выбирай.

Белый Глаз опустил автомат, а Аркади перевел дух. Хотя он сам договорился с Гайнором, что впустит его в посольство, у него никогда не было сомнений, что любая показушная выходка генерала может закончиться для него смертью.

– Цена будет та же, которую тебе платит Вашингтон, – сказал Белый Глаз. – Но я хочу еще кое-что: ты должен сказать, где его штаб.

Наверху раздавались крики и стрельба: резня продолжалась, пока Аркади обдумывал все возможные варианты. Если он предаст генерала Вашингтона, того убьют, а деревню уничтожат. Штаб находился в Бополу, где жила его любовница и мать его ребенка. Заключить сделку с Белым Глазом означало обречь на гибель ее и их сына, мулата. Не было ни малейшей надежды, что он сможет уговорить Гайнора пощадить обоих. По лестнице скатился труп. У него было вырезано сердце.

– Что скажешь? – давил Гайнор. – Договорились или нет?

Генерал протянул Аркади руку, но тот на нее не смотрел. Он любил навещать эту женщину в Бополу, любил проводить с ней время. Иногда он даже привозил ей подарки: какое-нибудь ожерелье с рынка, безделушку или еду. Ему нравилась ее улыбка, ее губы, тело, кожа. Гладить ее было так же приятно, как проводить ладонью по вырезанной из черного дерева статуэтке. Ему нравилось наблюдать за бегавшим по деревне сыном, замечать, что он подрос. Аркади не уделял ребенку никакого внимания, но однажды подошел к нему и спросил, кто его любимый футболист, сколько у него в деревне друзей и кем он хочет стать, когда повзрослеет. Других вопросов он придумать не смог. Мальчик смотрел на него молча, как будто с испугом, и не ответил ни на один из трех. Теперь Ортис потеряет все это из-за сделки с этим типом, который вломился в иностранную миссию и нипочем не посмеет его убить? Улыбка Гайнора сверкнула в полумраке, и Аркади понял, что, не успев решить свою дилемму, уже пожимает генеральскую руку.

– Деревня называется Бополу, – сказал он, чувствуя мокрую от пота ладонь генерала, измусолившую его собственную. – Там находится лагерь генерала Вашингтона.

Глава 34

Год, начавшийся с шоколада и чуррос, не может закончиться плохо. А если начать его с секса, то ты вообще король. Так думал Марио, в четвертый раз танцуя с немкой по имени Хельга – дамой лет на пятнадцать старше него, которая уже не раз прижималась к нему всем телом. Еще она нашептывала ему в самое ухо, что он ужасно симпатичный парень. Оркестр в течение нескольких часов исполнял болеро и современные мелодии. Вечеринка шла к концу, о чем свидетельствовало появление шоколада, но гости продолжали развлекаться, не снижая градус эйфории.

В гостинице «Плайакапричо» в Рокетас-де-Мар проходила одна из лучших новогодних вечеринок во всей провинции Альмерия: праздничный ужин, глотание виноградин, новогодние украшения, живая музыка… Удовольствие не из дешевых, но зал полон тех, кто желал провести последнюю ночь года изысканно и в дорогих нарядах. Здесь все было продумано до мелочей, начиная с меню, предлагавшего самые изысканные закуски, омаров, филе и хорошие вина, и заканчивая баром «все включено» с наилучшими марками спиртного. Марио поужинал с родителями, но затем они ушли. После первого поцелуя с Хельгой он поздравил себя с тем, что остался на вечеринку несмотря на то, что был один.

– Ты остановился в гостинице? – спросила Хельга.

– Нет, я живу с родителями здесь, в Рокетас. А у тебя есть здесь комната?

– Да, но там мой муж, – сказала она и кокетливо покрутила бедрами, подчеркивая пикантность ситуации. – Может, пойдем на пляж? – предложила она.

Было холодно, всю ночь шел дождь, но Марио не удержался от соблазна. Еще не рассвело, хотя небо начало светлеть, и недавно завывавший ветер наконец утих. На пляже не оказалось ни души: ни влюбленных парочек, ни местных жителей, выгуливающих собак. Достаточно было немного отойти от гостиничных балконов, чтобы наслаждаться уединением.

– Пойдем туда, – указал Марио.

Они забрались в домишко, в котором летом дежурили спасатели и Красный Крест. Там, между поцелуями и ласками, они разделись. Прежде чем снять брюки, Марио извлек из бумажника два презерватива. Хельга распечатала один и помогла его надеть.

Сначала Марио попытался лечь сверху, но очень скоро сверху оказалась Хельга, как сама того хотела. Он дрожал от холода, она никакого холода не замечала. В ее родном Гамбурге зимой бывало и похолодней. Несмотря на то что его колотила дрожь, кончил он очень быстро. Она удержала его руку, заставив возбуждать себя еще некоторое время, а кончив, застонала ненатурально громко. Через несколько секунд она удовлетворенно вздохнула, довольная тем, что начала год с приключений.

– Вода сейчас очень холодная?

– Ледяная.

– Наверняка не такая, как у нас…

Она вскочила и, как была, нагишом, направилась к морю. Воспользовавшись моментом, Марио мигом оделся и стал наблюдать за решительной дамой, заглотившей его одним махом. Казалось, она наслаждается моментом. Да так и было на самом деле. Она шла вдоль моря, вдыхая морской бриз, и с восхитительным ощущением свободы приветствовала новый год.

Вдруг ее внимание привлек лежавший возле старой лодки и покрытый водорослями предмет. В первых серебристых отблесках зари ей показалось, что это большая рыба. Но, приглядевшись, она увидела новорожденного младенца с синюшной кожей, невероятно маленькими ножками, вздувшимся от воды животом и почти невидимыми ручонками. Он напоминал какое-то мифическое или незавершенное существо. Первым порывом Хельги было схватить его и прижать к груди, но его тут же сменили гадливость и изумление. Неужели от выпитого у нее начались галлюцинации?

– Марио, иди сюда…

Она хотела закричать громко, чтобы он подошел как можно быстрее, но голос ей изменил. Она заметила купальщика, лежавшего в море на спине и словно наслаждавшегося тем, что его качают волны. Однако на нем почему-то была разодранная в клочья футболка. Чуть дальше на песке валялся ботинок, и волна, набежав, закрутила вокруг него водоворот. Вдруг море вынесло труп чернокожего мужчины и аккуратно положило его к ногам Хельги.

– Марио! – теперь она действительно кричала.

Марио примчался бегом.

Из моря появилась голова, затем другая. Волна деликатно вынесла на берег еще один труп. На уровне первого буйка из воды выступали какие-то камни и рифы – оптический обман, на несколько секунд скрывший кошмар кораблекрушения.

Глава 35

Мириам Вакеро потерла пальцами глаза. Обычно этот жест означал, что ее одолевает беспокойство или раздражение. Сейчас она и сама не смогла бы определить, какое из двух чувств ее охватило. Скорее оба и в равной мере. Накануне ей пришлось вернуться в Мадрид, чтобы присутствовать на экстренном заседании Министерства внутренних дел по поводу назначения нового руководства полиции. Несмотря на то что какие-то кандидатуры на место Гальвеса были предложены, согласия достигнуть так и не удалось. Зато Мириам смогла встретить Новый год с семьей, включая родителей мужа. Она подняла вместе со всеми праздничный тост, посмотрела телевизор, поссорилась с Паулой, просившей отпустить ее на вечеринку, но получившей отказ, и отправилась в спальню с мужем, но не для того, чтобы спать. Обычно многолетний брак, пятеро детей и присутствие родителей не способствуют вольным мыслям, но Адольфо был устроен по-другому, и ей это нравилось. Он стал ласков, едва они вошли в комнату, обнял ее, поцеловал и снял с нее платье. Она одним ловким движением расстегнула его ремень.

– Предупреждаю, я буду кричать и шокировать твоих родителей.

– Они глухие, как тетерева. Кричи сколько хочешь.

Мириам знала, что многие пары, обремененные семейными обязанностями, отодвигают секс на второй план, но к ним это не относилось. Адольфо был сластолюбцем, и Мириам никогда бы не призналась, что именно это качество считала одним из основных его достоинств. Однако все испортил телефонный звонок.

– Тебе обязательно отвечать? – запротестовал он.

– Ты ведь знаешь: да…

Уже в двенадцать часов следующего дня она сидела в морге в Альмерии перед трупом человека, убитого ее агентом Родриго Ордуньо. Вместе с ним в злосчастной операции участвовала Рейес Рентеро. И этим двум членам ОКА Мириам доверяла больше всех! Наверное, плохо все-таки она разбиралась в людях. И, словно этого было мало, в той же истории оказалась замешана ее предшественница в ОКА – Элена Бланко.

Мириам только что ввели в курс дела. Убитого звали Фабиан Лопес Марин, он находился в розыске за убийство своего начальника Анхеля Кристо. Когда-то оба работали в сформированной в комиссариате Вильяверде полицейской группе под названием «Отдел», деятельность которой в связи с многочисленными нарушениями закона и преступными действиями в настоящий момент расследовала прокуратура.

Ордуньо, Рейес и инспектор Бланко были задержаны до выяснения обстоятельств и сидели в соседней комнате. Меньше всего на свете Мириам хотелось входить в эту комнату. Более мерзкого начала года невозможно было и представить.

Все трое сидели молча, празднично одетые, с синевой под глазами после бессонной ночи. Неужели ходили на новогоднюю вечеринку в театр Сервантеса?

– Кто-нибудь может рассказать, что же все-таки произошло? Есть убитый человек, надеюсь, что объяснения будут убедительны.

Ответ последовал не сразу. Рейес избегала смотреть на Ордуньо, нервно постукивающего ногой, и все это вдруг напомнило Мириам ее разборки с детьми и роль судьи, которую ей столько раз приходилось брать на себя, чтобы найти виновного в очередном безобразии. Первой решилась заговорить Рейес.

– Мы расследовали преступную группировку, которая занимается торговлей людьми и пользуется поддержкой некоторых государственных служащих – вероятно, сотрудников гражданской гвардии.

– Торговлей людьми и человеческими органами, – уточнил Ордуньо. – Они привозят африканцев и вырезают у них органы для трансплантаций. Мы считаем, что неопознанные трупы медицинского факультета – результат деятельности этой группировки.

– Постойте, правильно ли я вас понимаю, – Мириам пыталась сдерживать злость, – вы ведете следствие за моей спиной? И почему? Это ваша сверхурочная работа?

– Дело не в этом… Мы поговорили с Мусой Маути, и у нас появилось подозрение. После твоего отъезда он рассказал, как его пропавший двоюродный брат оказался в Испании. Едва они высадились на берег, его брата посадили в какую-то машину. И больше Муса его не видел.

– А теперь мы нашли его в морге медицинского факультета с вырезанными органами, выпотрошенного подчистую, – продолжал Ордуньо.

– Но хуже всего то, что организаторами самого процесса были агенты гражданской гвардии. Муса видел их собственными глазами, – добавила Рейес. – Мы уверены, что преступная сеть продолжает действовать, и поэтому заключили соглашение с Фабианом.

– С убитым, находившимся в бегах.

Мириам не смогла удержаться от иронического замечания.

– С единственным знакомым нам человеком, который мог помочь следствию.

– И чем же этот самый Фабиан мог помочь вашему следствию? Какое отношение он имел к тому, что происходит здесь, в Альмерии?

Ордуньо обернулся за поддержкой к Рейес, но та словно ушла в какой-то темный лабиринт, из которого не могла выбраться. Глаза ее затуманились, и она упорно смотрела в пол. Мириам пропустила мимо ушей неуклюжие оправдания Ордуньо.

– Мы знали, что у него есть здесь контакты, – сказал он. – Мы хотели раздобыть информацию, не вызывая подозрений, через кого-то своего.

Она не сочла нужным напоминать им, что считать разыскиваемого преступника «своим» было по меньшей мере смешно. Она предпочитала выяснить, что произошло в новогоднюю ночь.

– Фабиан договорился со знакомым, вероятно, служащим гражданской гвардии, который связан с торговцами человеческими органами, что они встретятся на новогоднем вечере в театре Сервантеса. Мы все подготовили, на нем был микрофон, и мы слышали их разговор…

– К этому я и веду, Ордуньо. Вы решили провести операцию за моей спиной.

– Сначала все шло хорошо. Но потом что-то изменилось. Они спустились в подвал, и мы побежали выяснять, что происходит… Остальное ты знаешь. Дружок Фабиана сбежал, а сам он напал на меня. Я вынужден был стрелять. – Ордуньо, волнуясь, подчеркнул эти слова, стараясь не столько оправдаться перед Мириам, сколько убедить самого себя. – Ситуация сложилась такая, что либо он, либо я.

– А стрелять на поражение было необходимо?

В наступившей тишине Ордуньо почувствовал холодный взгляд Рейес. Этот взгляд пронзил его, как нож. Ее глаза излучали колкое презрение, злобу и откровенное недоверие.

– Он был вооружен. Он целился в меня. Я стрелял, защищаясь. А что касается остального – это просто невезение.

Мириам покачала головой и раздраженно вздохнула. Самого Ордуньо гораздо больше волновала реакция Рейес, ее легкий кивок, похожий на приговор, и приговор окончательный. Сомнения в ее душе сменились уверенностью, хотя он не понял почему. Неужели его ответы прозвучали настолько неубедительно? Мириам вся ситуация казалась полным безумием: ее подчиненные не только занимались самоуправством, использовали скрывавшегося от закона человека, который в результате их затеи был убит, но и вовлекли в свою деятельность отстраненную от работы в полиции Элену Бланко.

– Что ж, будет проведено служебное расследование. С этой минуты – никакой активности. И немедленно возвращайтесь в Мадрид.

Направившись к выходу, она не смогла обойти Элену. Та шла ей навстречу. Хотя во время разговора с агентами инспектор Бланко держалась в стороне, разговор этот она, безусловно, слышала.

– Мы можем быть полезны здесь.

Она не высказывала просьбу: просто ставила Мириам перед фактом.

– Ты можешь делать все, что тебе угодно. Ты не полицейский. По мне – хоть купи себе квартиру у моря.

Элену не удивляло, что Мириам проявляла такую антипатию. Ведь последние события доказали, что ее авторитет гораздо ниже авторитета прежней начальницы ОКА.

Когда все вышли из комнаты, в участке шумно обсуждалась последняя новость: крушение лодок из Алжира у берегов Альмерии.

– Может быть, они имеют отношение к той же сети, – предположила Элена. – Ты должна выяснить, откуда взялись эти лодки.

– Спасибо за совет, – сухо процедила сквозь зубы инспектор Вакеро. – Кстати, я получила сообщение от Буэндиа. Он хотел обсудить со мной медицинское заключение о гибели Мануэлы. Он тебе еще не звонил? Я интересуюсь на тот случай, если ты уже готова изложить мне суть дела.

– Нет, не звонил.

– Надо будет отметить этот факт шампанским. Наконец-то хоть кто-то в ОКА научился уважать субординацию.

Она обвела взглядом Рейес и Ордуньо, ответивших на ее недовольство молчанием.

Элена вернулась в гостиницу и забронировала номер еще на две ночи. Ненависть новой начальницы ОКА была ей безразлична. Она решила проверить, не связана ли затонувшая лодка с интересующей их преступной группировкой. Не то чтобы ей нравилось работать в изоляции или наступать на любимую мозоль Мириам Вакеро, но связь между трупами на медицинском факультете и сетью нелегальной миграции из Африки казалась ей очевидной. Почему все-таки Рентеро действовал в этом вопросе с такой опаской?

Элене хотелось как можно скорее снять вечернее платье, принять душ и обработать рану (к счастью, совсем неглубокую), но, прежде чем она успела реализовать свой план, ей позвонила мать.

– С Новым годом, дочка. Ты где?

Одна простая фраза, и Элену сразу охватило нетерпение. Но ведь мать была так дружелюбна! Почему она принимала в штыки любое ее слово даже в такую минуту? Элена рассказала, что приехала на несколько дней в Альмерию и сняла номер в хорошей гостинице, в самом центре города. Закончив разговор, она долго стояла под душем, но ожидаемое облегчение так и не наступило. От контакта с водой рану начало саднить, и, чтобы избежать воспаления, Элена обработала ее дезинфицирующим средством. В голове стоял неприятный шум, и странная тревога сжимала сердце. Совершенно обессилев, она, как была, нагишом, легла на кровать. Дальнейшее расследование без поддержки ОКА казалось ей невозможным.

По телевизору показывали новости о крушении лодки из Алжира. К тому моменту было найдено двенадцать трупов, но ожидалось, что появятся новые. Несколько человек удалось спасти. Элена выключила телевизор и уснула. Ее разбудил звонок телефона. Это была Мириам Вакеро.

– Я внизу, в кафе, хочу с тобой поговорить.

Мириам ждала ее на улице, рядом с гостиницей, в оборудованном для курения месте. Отсюда открывался вид на боковую стену собора и барельеф «Солнце Портокарреро». Когда-то Элене говорили, что этот собор в Альмерии – единственная церковь-крепость во всей Испании, но она не знала, правда это или нет, так как в этом городе ей всякий раз рассказывали новую историю об уникальности местной достопримечательности: то о ее особой башне, то о надписях в крипте, то об ортогональной форме.

– Наверное, тебя удивило, что я хочу с тобой поговорить.

– Если честно, да.

– Я получила заключение Буэндиа о гибели Мануэлы. Он осмотрел труп и полностью исключает вину Сарате. Он считает, что выстрел по машине был произведен снаружи, а Сарате сидел рядом с водительским местом. В салоне есть отпечатки, волокна ткани, даже несколько волосков. Они принадлежат ему, стало быть – убийца не он.

– Ты потребовала объяснений у первого судмедэксперта? Его явно подкупили, чтобы он перевел стрелки на Сарате.

– Я предпочитаю считать заключение Буэндиа вторым мнением, а не впадать в манию преследования. Различающиеся выводы двух экспертов при проведении аутопсии – довольно частая ситуация.

– А когда на двух агентов ОКА хотят повесить убийства, которых они не совершали, – это тоже частая ситуация в твоей практике?

– Элена, я пришла не для того, чтобы спорить. И не хочу, чтобы ты в очередной раз рассказывала мне о Клане или изображала из себя жертву заговора.

– Если ты не видишь заговора, значит, у тебя тяжелая форма близорукости. Совершенно очевидно, что ОКА под прицелом. Я не верю в случайности.

– На самом деле я хотела поговорить с тобой о крушении лодки. С вертолета морской спасательной службы заметили три лодки, которые пересекали море Альборан и находились уже недалеко от берегов Альмерии. Из-за шторма катер не смог выйти им навстречу, и по этой же причине одна из лодок перевернулась. Две другие смогли добраться до берега, их пассажиры находятся в центре содержания нелегальных мигрантов.

– И?

– У меня есть фотоснимки с вертолета. Я хочу, чтобы ты на них посмотрела и подтвердила мое подозрение.

Мириам показала Элене фотографии с экрана мобильного телефона. На снимках инспектор увидела три лодки, каждая – человек на пятнадцать. Все пассажиры были чернокожими, кроме одного. У Элены дрогнуло сердце. Она растерялась. Изображения были нечеткие, с плохим разрешением, сделанные ночью, и прожектор, освещавший лодки, создавал дополнительную контрастную светотень, но этого человека Элена узнала бы среди миллиона других. Она жадно всматривалась в фотографию, сначала – затаив дыхание, затем – переполнившись эмоциями.

– Это тот, о ком я думаю?

Элена кивнула: это был Анхель Сарате.

Глава 36

У Сарате было ощущение, что он много лет не заходил в «Ла Реха» – так назывался бар, расположенный напротив комиссариата Карабанчеля, но на самом деле времени прошло не так уж много. В последний раз он сидел там после того, как навестил Сантоса и Асенсьон. Сейчас он заказал пиво и думал о том, как сложилась бы его жизнь, не вторгнись в нее дело Сусаны Макайя. В баре все было по-старому, потому что эти принадлежащие каждый своему кварталу бары никогда не меняются. Они не обладают особым очарованием, зато в них чувствуешь себя в безопасности, даже когда весь мир летит в тартарары. На том же месте, что и каждое утро, сидел и завтракал его бывший сослуживец Коста. Он всегда хорошо относился к Сарате и был надежным другом, к которому можно обратиться в трудную минуту. Анхель хотел верить, что Коста не изменился. Он растроганно смотрел на немного сутулую и размытую льющимся из окна светом фигуру приятеля, поднабравшего несколько килограммов и подрастерявшего некоторую часть волос.

– Коста…

Тот обернулся, но отреагировал не сразу.

– Что ты здесь делаешь? Тебя ищет весь белый…

– Знаю. Поэтому и пришел, мне нужна твоя помощь. В очередной раз.

– Сюда может забежать кто-нибудь из наших, и тебя узнают. Подожди меня в парке, рядом с футбольным полем. Я приду минут через десять. Ну и заварил ты кашу, приятель…

На Сарате был старый, засаленный комбинезон и куртка ему под стать, как у бездомного бродяги. Он шел в парк, радуясь, что Коста оказался на месте, хотя второго января вполне мог взять выходной. Коста был единственным надежным человеком, которому Анхель стал доверять после того, как бывший коллега помог ему найти Антонио Висиосо, агента отдела внутренних расследований, в свое время занимавшегося убийством его отца. Сейчас Сарате казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Ему даже не верилось, что он всего двадцать четыре часа назад высадился из лодки на испанском берегу.

Грунтовое футбольное поле Санта-Рита, на котором он однажды играл с коллегами еще во времена службы в Карабанчеле, было почти безлюдным: только один-единственный парнишка тренировал удар по воротам. Он ставил мяч на расстоянии десяти-двенадцати метров и целился в перекладину. У него отлично получалось, и он почти ни разу не промазал. Глядя на него, Сарате погрузился в свои мысли и вспомнил, как вместе с попутчиками добирался до побережья Альмерии.

В тот момент, когда Амира упала в море, вокруг творилось что-то невообразимое. Его собственная лодка едва не перевернулась, видимость стала нулевой, со всех сторон доносились крики, и вода много раз перехлестывала через борт, вымочив всех до последней нитки. Он не мог помочь Амире, и теперь на душе было тяжело, потому что эта женщина, тихая, добрая и решительная, вселяла в него надежду, она достала для него лекарство, она спасла ему жизнь. В этом он не сомневался. У нее был сильный характер, это помогло ей выжить в пустыне. Амира стала его ангелом-хранителем. Возможно, она черпала силы в планах на будущее, которые вынашивала еще вместе с братом. Но все ее мечты утонули в Средиземном море, и он не смог вернуть ей даже малой доли того, что она для него сделала. Он тоже хотел бы стать ее ангелом-хранителем. Но этого не произошло: взбесившееся, бурное море поглотило Амиру, а броситься за ней в воду означало лишь погибнуть самому.

Он был едва жив от усталости и холода, вода казалась ледяной. В какой-то момент он убедил себя, что всему пришел конец, но рулевому удалось восстановить контроль над лодкой и все-таки довести ее до бухты. Иммигранты ступили на землю измученные, изнывающие от голода и жажды. Они едва могли двигаться и все как один повалились на песок, не имея сил сделать больше ни шагу.

Родившая в море женщина безутешно плакала: во время бури волна вырвала у нее ребенка. Через несколько минут причалила лодка генерала. В ней сидел Марвин. Он тоже оказался жив.

К берегу приближались машины гражданской гвардии – Сарате насчитал сразу три. Ему посчастливилось заметить их на расстоянии шестидесяти-семидесяти метров, и он успел спрятаться за скалой. Принц подошел к гвардейцам и указал на четверых мужчин, которые плыли с ним в одной лодке. В том числе на Марвина. Их отвели к машине – черному пикапу с тонированными стеклами, стоявшему метрах в ста от пляжа. Как только все четверо в него сели, пикап сразу же уехал. Принц огляделся вокруг и сообщил, что не хватает одного пассажира, белого… Сарате испугался, что гвардейцы начнут прочесывать местность, но они лишь осмотрели ведущие в бухту тропинки. Остальных иммигрантов посадили в грузовики и увезли. Сарате прождал в укрытии еще несколько минут.

Он шел быстро, надеясь согреться. Иногда тропа под ногами становилась каменистой и скользкой из-за инея, потому что день выдался холодный, облачный и ветреный. Голые, тощие деревья, с которых все еще стекали капли дождя, казались карикатурами на него самого – до нитки промокшую жертву кораблекрушения. Добравшись до проселочной дороги, он шел по ней еще полчаса, а затем дождался на заправке первого же подъехавшего грузовика.

– Я еду в Мадрид. Подвезете?

– Мне так далеко не нужно. Я только до Лорки.

Водитель оказался добрым человеком, он подарил Сарате старый комбинезон, чтобы тот мог снять мокрую одежду, и, прежде чем высадить его на въезде в Лорку, угостил кофе с молоком и бутербродом. Оттуда Анхель добрался до Мадрида еще на трех грузовиках и в общей сложности потратил на дорогу часов двадцать. Конечно, он хотел бы отдохнуть, но дел предстояло много.

Парень продолжал колотить мячом по перекладине, но, похоже, не из удовольствия, а лишь потому, что поставил себе задачу попадать в нее снова и снова. Наконец явился Коста. Он пришел один. В последний момент Сарате вдруг испугался, что старый приятель может его предать, но этого не случилось. Коста остался его другом, надежным парнем.

– Зачем ты так вырядился? Смахиваешь на бомжа.

– Я вчера приплыл в Испанию на лодке. Не так уж и плохо я выгляжу… Сейчас не могу рассказать тебе все подробности.

– На лодке? Уж не знаю, во что ты ввязался, но тебя ищет весь белый свет. Говорят, ты убил коллегу по ОКА, Мануэлу Конте.

– Это был не я. Я был там, но стреляли в нас обоих, могли попасть и в меня… И Рентеро я не убивал.

– А Гальвеса?

– Гальвес убит?

– Он погиб в авиакатастрофе, причины пока выясняют. Самолет разбился на территории Франции. Похоже, профессия полицейского стала опасной.

– Всегда была.

Сарате не нужно было напоминать другу о своем отце. В долгие часы патрулирования он часто рассказывал, как тот погиб, и Коста понимал, что именно эта старая история не дает покоя его бывшему напарнику.

– Все это связано с ним, да?

– Да. Поэтому мне нужна твоя помощь.

– Пора бы тебе забыть…

Забыть? Конечно, пора, и жизнь тогда была бы гораздо проще. Кто знает? Возможно, он и полицейским бы не стал. А если бы и стал, то трудился бы спокойно в районном комиссариате, как Коста. Или поселился бы у Элены в ее квартире на Пласа-Майор и продолжил бы тянуть лямку, не испытывая никаких переживаний. Но он не мог забыть отца и данную самому себе клятву отомстить. Если Гальвес был тоже в этом замешан, чего Анхель не мог ни доказать, ни опровергнуть, то, раз погиб, туда ему и дорога. Он ничего не ответил другу.

– Я хотел попросить у тебя денег взаймы, но не знаю, когда смогу вернуть. Еще мне нужны одежда и машина. И мобильный телефон, пусть даже старый – это для либерийской сим-карты, мне достаточно только принимать звонки.

– Убеди меня, что я не окажусь под арестом за помощь человеку, который находится в розыске.

– Я бы с удовольствием, но не могу. И еще кое-что, Коста: я хочу узнать, где живет один журналист. Возможно, он уже на пенсии. Его зовут Хавьер Субигарай.

– Хорошо… Приходи через полчаса к выезду из моего гаража. Там все получишь.

Коста жил достаточно близко, в новом микрорайоне на улице Витерико. Он снял здесь квартиру после развода с женой, которая вместе с дочерьми осталась в их прежней квартире на проспекте Побладос. Через полчаса, как и обещал, Коста выехал из гаража на своей «Дачии Сандеро». Передавая Сарате ключи и дорожную сумку, он пояснил:

– Там две пары брюк, рубашки и свитер. Еще найдешь в сумке несессер со всякой нужной ерундой, которую обычно бесплатно дают в гостиницах. На заднем сиденье есть куртка. По поводу того журналиста: времени на поиски было мало, так что успел только узнать, что местом регистрации Хавьера Субигарая является муниципалитет Бриуэга, в Гвадалахаре. Ты этим обойдешься?

– Придется обойтись.

Коста вручил Сарате конверт с тысячей евро.

– Больше дать не могу. И не спрашивай, откуда у меня дома столько наличных. Это долгая и не очень красивая история.

– Спасибо, Коста, я все верну.

– Об этом не беспокойся, лучше избегай всяких неприятностей. А! Совсем забыл. Мобильный. Он старый, но работает, только батарейка разряжается через шесть-семь часов. И еще…

Коста достал из кармана пистолет. Рукоятка его была обмотана изолентой, и всем своим видом он напоминал музейный экспонат.

– Думаю, лишним не будет. Магазин полный, но больше патронов у меня нет. Это русский допотопный «макаров», но с ним спокойней. Его конфисковали во время рейда против молдаван, да так и не зарегистрировали, и я забрал его на всякий случай. Постарайся, чтобы он тебе не пригодился.

– Не переживай, я постараюсь. И – спасибо!

Сарате обнял друга и отправился в Бриуэгу. На одной из придорожных заправок он привел себя в порядок: принял душ, умылся и надел одолженную Костой одежду, которая была ему немного велика, но не слишком.

Отправившись дальше, он постарался сосредоточиться на предстоящей встрече с Хавьером Субигараем – журналистом, побывавшим в Либерии, – но у него ничего не вышло. Голова была забита впечатлениями от пережитого незабываемого опыта. Он с нежностью и грустью думал об Амире и с недоумением – о Марвине. Тот сказал, что Аркади Ортис – его отец, но при этом (или именно поэтому) хотел его убить. Сарате гадал, что с этим мулатом теперь.

Глава 37

Марвин смотрел в огромное, почти во всю стену, окно на гигантский город, полный внушительных, упиравшихся в небо зданий. Три ближайших были той же высоты, что и гостиница, в которой он находился, а два других, стоявшие чуть дальше, склонились друг к другу так, словно каждый хотел упасть или хотя бы опереться на соседа. За январским туманом дорожное движение внизу казалось чем-то нереальным и усиливало головокружение от столь непривычной для Марвина высоты. Прежде он никогда не видел вокруг себя столько роскоши. Его комната была больше церкви в Уэст-Пойнте, в которой проповедовал Принц, а экран настенного телевизора превышал человеческий рост в высоту и полтора человеческих роста в ширину.

Одиночество Марвина не смущало, скорее даже устраивало. Его детство и юность прошли на фоне двух гражданских войн в Либерии. Он убивал, ел сердца убитых, сидел на кокаине и проявлял жестокость бесчисленное количество раз. У него не было близких людей, и с тех пор, как умерла его мать, он никого не любил. Ему удалось отделаться от наркотиков, и он выживал за счет грязной работы с единственной целью: однажды убить отца. Душевные и телесные раны и травмы, пережитые ужасы ада – все это хранилось в какой-то клетке его мозга. Он мог чувствовать лишь холод и жару, голод и жажду. Больше ничего. Ну, разве что легкое нетерпение. Как сейчас.

Марвин не знал, зачем его сюда привезли. Принц поселил его в этой гостинице, ничего не объяснив. Только попросил не выходить на улицу и обещал вернуться позже с более точными инструкциями. Не знал он и причины, по которой генерал указал на него, когда они высадились на пляже, после чего его усадили в черный пикап вместе с несколькими прежними попутчиками. Но ехал он с ними недолго: в первом же встречном городке их дороги разошлись. Марвина посадили в другую машину, очень удобную и дорогую. Дальше его сопровождали только белый шофер и Принц. Шофер за всю дорогу не произнес ни слова, и Марвин немного вздремнул. Увиденная им из окна Испания не произвела на него никакого впечатления: длинные дороги, засохшие поля и скудный пейзаж, лишенный изобилия его родной страны.

Они поели на заправке, ближе к ночи добрались до какого-то городка и заночевали в мотеле, где Марвину досталась отдельная ванная комната. Он хотел сбежать, но его заперли на ключ. По телевизору показывали передачу о крушении лодки с иммигрантами. Он узнал кое-кого из попутчиков, но белого среди них не было. Марвин ощупал царапину на руке – записанный номер телефона – и стал думать над тем, как позвонить этому парню и выяснить, не нашел ли тот его отца, потому что Принц первым делом отнял у него мобильный. Мулат не знал, почему генерал обращался с ним то почтительно, то деспотично. Иногда он чувствовал себя чьим-то гостем, которого везут на особое мероприятие, соблюдая все меры предосторожности, а иногда – простым арестантом.

Утром, сытно позавтракав и не перемолвившись ни словом, они поехали в Мадрид. Временами Принц оборачивался и улыбался, сияя белоснежными зубами. В столице они поехали прямиком к той башне, в которой Марвин жил теперь среди роскоши, но взаперти. Человек в золотой клетке. Несмотря на неопределенность своего положения, он не боялся. Он не боялся во время войны, когда обезумевшие боевики врывались в деревни и уничтожали все, что попадалось под руку, не боялся в Уэст-Пойнте, где человеческая жизнь не стоила ломаного гроша, не боялся ни в пустыне, ни в лодке посреди моря, когда волны грозились разом поглотить всех этих бедолаг, не собирался бояться и теперь. Но его терзала тревога, и это был верный признак беды, потому что инстинкт солдата никогда его не подводил. Когда Принц вошел в комнату, Марвин постарался не выдать своих чувств.

– Никто не приходил?

– Нет. А кто должен был прийти?

– Твой отец. Разве ты не хотел его увидеть?

Вот так сюрприз! Марвин не мог поверить, что доберется до отца так просто, хотя не сомневался, что убить его будет гораздо сложнее. Последний раз он видел его в конце войны, когда взвод под командованием генерала Белый Глаз сровнял с землей деревню в округе Нимба. В тот день Сипеени вышел из своего джипа, и Марвин немедленно его узнал. Провоцируя папашу, он предложил ему съесть сердце убитого младенца, а потом шутливо «выстрелил» в него из пальца. Он с удовольствием укокошил бы его тогда же, ведь ему рассказали, что именно этот человек предал генерала Вашингтона и обрек родную деревню Марвина, Бополу, на уничтожение повстанческими войсками. По вине этого человека убили его мать, а его самого вынудили присоединиться к солдатам генерала Белый Глаз, хотя он был совсем ребенком. Марвин ненавидел этого человека. Он дал себе клятву, что убьет его, и собирался сделать это собственными руками.

– Мой отец жив?

– Конечно, жив, и он очень могущественный человек. Я не знаю, зачем он хотел, чтобы мы тебя привезли.

Значит, отец знал, что Марвин плывет на лодке. Что еще он о нем знал? Сейчас Марвин, считавший себя в Либерии пропащим человеком, которому посчастливилось отправиться в это долгое путешествие в Европу с тайным намерением найти Сипеени, понял, что, пожалуй, путешествовал не совсем один. Глаза папаши постоянно за ним следили.

Его сердце учащенно забилось, когда в дверь постучали. Неужели он? Все мускулы Марвина напряглись, как у хищника перед атакой. Но в комнату вошла какая-то особа в военных брюках и бутсах, в светлой футболке, обтягивающей мускулистый торс, и в кожаной куртке. Незнакомка была белая, и в ее внешности выделялась татуировка на черепе в виде крыльев орла.

– Где тот белый? – без приветствия и вступлений обратилась она к генералу.

– Какой белый?

– Тот, что плыл в лодке.

– Не знаю, может быть, выпал в море. На пляже я его не видел.

– Кто он такой?

– Да кто-то, какая разница? Ты, наверное, связная из Мадрида?

– Кто он такой? – не унималась она.

– Я не знаю, как его звали. Один либериец, Мосес, умер, этот парень захотел ехать вместо него и пришел с его сестрой Амирой. Я не люблю оставлять пустые места. Он сказал, что работает журналистом и хочет сделать репортаж. Я думал, он не выдержит в Сахаре, но он ее пережил. Вот кто с ним подружился, так что, небось, знает больше меня.

Принц кивнул на Марвина, и Кира взглянула на него так, словно только сейчас заметила, что в комнате есть кто-то еще. Затем она снова обернулась к генералу, достала пистолет и выстрелила. Марвин вздрогнул, мозги и кровь Принца облепили белый кожаный диван, на котором он сидел. Сейчас мулат действительно испугался, особенно когда увидел глаза наемной убийцы, лишенные не только жалости, но и каких-либо других человеческих чувств. Эта особа ничем не отличалась от него, когда он был мальчишкой-солдатом: ей ничего не стоило убить.

– Ты знал этого белого?

– Мы ехали вместе, только и всего.

– Назови его имя и расскажи все, что о нем знаешь.

– Сарате, он приехал из Испании, чтобы найти и убить Сипеени. Сказал, что настоящее имя Сипеени – Аркади Ортис. Он хотел отомстить ему за убийство своего отца.

– Как он собирался его найти?

– Он думал, что Сипеени встретит нас, когда мы доберемся до Испании… а в том случае, если не встретит, он хотел обратиться к одному журналисту, который писал о нем репортаж в Либерии. Больше он ничего не знал.

– Сейчас сюда придут, чтобы все это убрать.

Кира ушла. Других инструкций Марвин от нее не получил. Он нашел в шкафу одеяло, чтобы накрыть труп. Но вдруг понял, что его не беспокоит вид крови и простреленной головы – такое зрелище было ему хорошо знакомо. Он лег на кровать и накрылся одеялом.

Глава 38

Оба африканца были высокими и худыми, если не сказать костлявыми. Сенегалец с жадностью глотал мясной бульон с рисом. Либериец пребывал в каком-то непонятном трансе и периодически бился лбом об стол так близко от дымящейся тарелки, что в любую секунду мог ее опрокинуть. Сотрудница Красного Креста попросила не допрашивать их, пока они не закончат есть. Они были истощены. Мириам ждала нетерпеливо, откровенно раздраженная тем, что вместе с ней в этой печальной столовой для жертв кораблекрушения находилась еще и Элена. Обе хотели найти Сарате, но по совершенно разным причинам. Новая начальница ОКА ясно давала понять, что раз Сарате является свидетелем убийства Мануэлы Конте, то его необходимо допросить. Кроме того, он мог пролить свет на возможные случаи торговли людьми, поскольку приплыл вместе с группой африканских иммигрантов.

– Это визит полиции, а ты не имеешь к ней никакого отношения, – сказала Мириам Элене перед тем, как отправиться в порт Альмерии, где находился ЦВРИ, Центр временного размещения иностранцев.

– У меня личные и, я бы сказала, неотложные причины. Тебе решать, могу я с тобой пойти или нет.

Несколько секунд Мириам молча смотрела на Элену, а затем ответила тяжелым вздохом.

– Поедем на моей машине.

Их попросили подождать, поскольку спасенные мигранты проходили медицинский осмотр. Потом их отправили обедать. Мириам вызвала переводчицу с африканских языков на тот случай, если кто-то из спасенных знал те же языки, что она. В самом ЦВРИ работали квалифицированные переводчики с английского и французского языков.

Едва сенегалец проглотил последнюю ложку бульона, Элена подошла к нему и показала фотографию Сарате на мобильном телефоне. Обращаясь к африканцу по-английски, она спросила, знает ли он этого человека.

– Элена, пожалуйста, оставь это мне, – запротестовала Мириам.

– Знаешь ты его или нет? – настаивала Элена, но сенегалец смотрел на нее так, словно находился в глубоком ступоре.

Вдруг второй африканец стукнул кулаком по столу, и его миска перевернулась. Он принялся смахивать со стола стаканы, тарелки, вилки и ложки, которые со звоном летели на пол, и что-то кричал на своем языке, но тут же появились два гражданских гвардейца и утихомирили его силой. Сотрудница Красного Креста попросила Мириам и Элену подождать за дверью.

– Ты не дашь мне с ними спокойно поговорить, ведь правда? – отчитала Элену Мириам, едва они оказались в коридоре. – Тебе непременно нужно ломиться вперед, через мою голову.

– Но ведь очевидно, что для меня это гораздо важнее, чем для тебя.

– Очевидно, что не надо было брать тебя с собой.

Мириам заглянула в столовую и приказала:

– Жди меня здесь.

Элена не могла решить, выполнять ей приказ Мириам или нет, но в конце концов не захотела испытывать судьбу и принялась ходить по коридору, как лев по клетке. Ее взгляд остановился на газоне перед Центром, где, сидя на одеялах и глядя в пустоту, грелись на солнце несколько африканцев. Две устроившиеся рядом женщины напомнили ей соляные статуи. Казалось, одного порыва ветра будет достаточно, чтобы обратить их в прах. Элена слышала от сотрудников Центра, что они – нигерийки. В одном из кабинетов что-то сосредоточенно печатал на компьютере полицейский. Наверное, решал судьбу этих бедолаг: останутся ли они в Испании или будут депортированы, соответствует ли кто-то из них статусу беженца… Цель таких центров – принять мигрантов в первые часы, попытаться их идентифицировать и, если удается, зарегистрировать. И, конечно, обеспечить их медицинской помощью и едой. При необходимости некоторых сразу отправляли в больницу, остальных после завершения всех формальностей развозили по разным местам, в зависимости от конкретного случая.

Мимо Элены быстро прошла медсестра с плачущим ребенком не старше трех лет на руках. Развешанные кое-где по стенам рождественские украшения только добавляли этому месту печального настроения. В маленькой комнатке сидела на кушетке укутанная в одеяло чернокожая женщина и болтала в воздухе ногами, как ребенок. Элена подошла к ней. На ее лице, хранившем следы побоев, читалась бесконечная грусть. Возможно, она уже догадалась, что все ее нечеловеческие усилия, скорее всего, закончатся ничем. Элена спросила ее по-английски, где ее подобрали – не на пляже ли Рокетас? Женщина кивнула.

Она была молодая, худенькая, и, несмотря на все пережитые ужасы, сохранила мягкую и немного таинственную красоту. Она рассказала Элене, что их лодка перевернулась, и почти все пассажиры утонули, но ей удалось ухватиться за кусок оторванной доски и благодаря этому спастись. А еще благодаря находившейся на пляже паре: они бросились в воду и спасли ее и еще двух африканцев, а потом быстро вызвали полицию. Море их не убило, но они едва не умерли от холода, пока выбрались на берег. Элена показала ей фотографию Сарате, и женщина заулыбалась. Конечно, она его знала!

– Я познакомилась с ним в Монровии, мы вместе сюда добирались, он поехал вместо моего умершего брата, Мосеса. Сарате жив?

– Не знаю, я надеялась узнать это у тебя.

– Он плыл в другой лодке. Перед отплытием Принц нас рассадил. Потом наша лодка утонула, а что случилось с ними, мне неизвестно.

– Значит, Сарате заботился о тебе в пути?

Женщина улыбнулась.

– Это я заботилась о нем. Он был очень слабый. Он болел. Я заботилась о нем, как о брате.

– Болел? А что с ним случилось?

– Это путешествие очень трудное, а он – европеец, он не знал, что такое жить в Уэст-Пойнте, и уж тем более – почему мы умеем пересекать пустыню и переплывать море… От всего этого он и заболел.

– Он говорил тебе, зачем приехал в Монровию?

– Он искал Сипеени.

– Сипеени?

– Испанца. Это человек-призрак… Я не думаю, что он вообще когда-нибудь жил на свете… Много лет назад его искал один журналист, мой брат Мосес работал у него проводником… а теперь Сарате…

– Какой журналист? Ты помнишь его имя?

– Нет, не помню, у меня плохая память на имена. Но имя Сарате я не забуду.

Когда девушка подняла на Элену глаза, в них читалось по-настоящему доброе отношение к Анхелю, вызывавшее на ее лице улыбку.

– Я никогда не видела, чтобы кто-то так плохо танцевал в церкви. Я знаю, что он хотел нам помочь, не только мне, но всем… – Блеск в ее глазах излился слезами. – Ему не хватило совсем чуть-чуть, чтобы добраться до берега…

– Ты точно не видела, чтобы он выбирался из воды? Ты уверена? Скажи правду, не бойся, он мой друг, и я хочу ему помочь.

– Были огромные волны, наша лодка перевернулась. Они не искали его в море? Нас вынесло совсем на другой пляж.

– А на какой пляж вы должны были приплыть?

– Не знаю, но вроде бы нас должны были ждать полицейские. Они обещали выдать нам документы. Генерал Принц говорил, что они найдут для нас даже дом и работу…

– Принц – это человек, который был у вас главным?

Женщина кивнула.

– Амира, я получил твои результаты.

В комнату вошел врач и остановился, увидев в помещении незваную гостью.

– Кто вы такая?

– Тебя зовут Амира? – спросила Элена, не обращая внимания на врача.

Женщина снова кивнула.

– А меня – Элена. Спасибо, что заботилась о Сарате.

Когда Элена вернулась в столовую, какая-то женщина переводила бессвязную речь сенегальца, хотя тот был явно не в себе. Он сильно потел, как при синдроме абстиненции, но, скорее всего, у него просто сдали нервы. Два гражданских гвардейца не спускали с него глаз, а Мириам задавала ему вопросы неуместно скучным тоном.

– Он говорит, что не должен был попасть сюда, – в какой-то момент сказала сотрудница. – Ему обещали документы и работу.

– Кто ему обещал документы? – задала новый вопрос Мириам.

Прежде чем переводчица успела переадресовать его сенегальцу, он неожиданно разразился целой тирадой. То ли его слова не поддавались переводу, то ли они были слишком страшны, но сотрудница Центра вдруг побледнела и в ужасе взглянула на Мириам.

– Что он сказал?

– Он сказал, что спасли, конечно, только тех, кто продал почку. А его, купившего билет, бросили на произвол судьбы в море. Что ему просто не предложили такой возможности, а он готов продать почку за документы, лишь бы только его не сажали в тюрьму.

Мириам и Элена шли через порт к парковке, пытаясь переварить услышанное, как пытаются переварить несвежую еду. Им вспоминались отчаянные, наивные слова этого сенегальца, готового отдать почку в обмен на шанс обрести жалкую жизнь.

– Теперь ты понимаешь смысл нашей операции в новогоднюю ночь? – решилась прервать молчание Элена. – Фабиан говорил с гвардейцем, замешанным во всех этих делах.

– Ты в этом уверена? Но даже тогда ваши записи незаконны. Их нельзя предъявить в суде. Элена, отныне работа в ОКА никому не дает права нарушать закон.

– Они предлагают им документы в обмен на органы. Говорят, что заберут только почку, но мы-то с тобой знаем, что это вранье. Их убивают, забирают все, что им нужно, а потом подбрасывают трупы в университетский морг или куда-нибудь еще. Тебе не кажется, что это чудовища?

– Кажется. Но расследование веду я. А ты не встревай. Сотри эти записи, избавься от них. И подвозить меня не нужно, я возьму такси.

Мириам ушла, а Элена не сразу смогла найти свою машину на парковке. Слишком много эмоций обрушилось на нее за одно утро. В машине она включила компьютер и прослушала все, что было записано на вечеринке в театре Сервантеса. В этом материале не содержалось никаких конкретных данных или имен, ничего сенсационного. Однако в нем была какая-то зацепка. Элена пока не могла вспомнить какая, но не сомневалась в своей правоте. Прослушав всю запись, она нашла то, что искала, и сразу достала мобильный телефон.

– Марьяхо? Мне нужно, чтобы ты провела максимально секретное расследование. Найди имена всех игроков молодежной футбольной команды Альмерии. Один из них должен быть сыном гражданского гвардейца. Я хочу узнать его имя, но чтобы не осталось никаких следов.

По дороге в гостиницу она думала об Амире, о ее добром отношении к Сарате, о ее смирении перед печальной судьбой. Элена решила, что постарается ей помочь и отследит ее личное дело. Остановившись возле аптеки, она купила марлю и йод, чтобы обработать незажившую рану. Проделав все необходимые манипуляции, сразу же легла в постель. Перед ее мысленным взором проплывали разные картины: Сарате и Амира в Монровии, Сарате, бредущий по грязи, Сарате больной и, возможно, произносящий в бреду ее имя. Впрочем, скорее всего, он думал только об этом Сипеени. Наверное, именно этот человек убил его отца. Да, наверняка в бреду он думал только о нем, а не о ней, но единственное, что ее волновало, это иступленная одержимость Анхеля. Ей стало грустно, но она снова улыбнулась, представив себе Сарате, танцующего на африканской мессе, как неуклюжий слон.

Глава 39

Сарате запарковал машину рядом с арабской стеной, очерчивающей границы средневековой крепости Бриуэга. В баре на площади ему сказали, что именно здесь, в старинном, но заботливо сохраняемом каменном доме обитает Субигарай. На приставной лестнице стоял пожилой человек и красил оконную решетку. Ему было за семьдесят, и по его печальному лицу Сарате решил, что перед ним старый военный репортер, повидавший на своем веку немало кошмаров.

– Сеньор Субигарай?

– Смотря что вам угодно. Если получить по счету, то я такого не знаю. А если оплатить счет, то вам ко мне. Подождите, я спущусь.

Проделал он это с поразительным проворством. Несмотря на холод, на нем были только вельветовые брюки, рубашка и тонкий свитер, в то время как Сарате неплохо чувствовал себя в куртке, которую Коста оставил для него на заднем сиденье машины.

– Вам не холодно?

– Конечно, холодно, но холод полезен… В городах мы привыкаем так тепло одеваться, что потом простужаемся от любого ветерка. С тех пор как я переехал в сельскую местность, я мерзну, но ни разу не болел. Хотите кофе?

– Спасибо, не откажусь… Я хотел бы с вами поговорить.

Они вошли в сельский дом, украшенный сувенирами из многочисленных поездок журналиста по миру. Африканские маски на стене, гравюра с азиатским драконом, стенд с пулями и гильзами, наверняка подобранными с поля боя, и главная жемчужина коллекции – фрагмент одного из будд Бамианской долины. В гостиной Сарате увидел сидевшую в инвалидном кресле пожилую женщину. Она не только ничего ему не сказала, но даже не отреагировала на его появление. Лет ей было, видимо, не больше, чем хозяину дома, но выглядела она гораздо старше, несмотря на хорошую одежду и аккуратную прическу.

– Из-за нее я не могу позволить себе болеть. Это моя жена, и она у меня на попечении. У нее были проблемы со здоровьем, когда ее разбил инсульт, да она еще упала с лестницы. Я находился в поездке, никто ничего не знал, никто не смог оказать ей вовремя помощь. Только на следующий день соседка забеспокоилась, увидев, что ее нет в местном баре, где она обычно завтракала, и только тогда узнала, что произошло. С тех пор моя жена парализована… К тому моменту мы всего три месяца прожили в Бриуэге, где собирались наслаждаться собственным домом и пенсией. Так-то… Поэтому я всегда советую людям радоваться жизни. Ведь в самый неожиданный момент все может пойти прахом. Судьба – капризная штука.

Пока Субигарай готовил два капсульных кофе, Сарате раздумывал над его словами. Радовался ли он жизни? Безусловно, нет. Для этого надо было забыть свою миссию отмщения и наслаждаться мирскими удовольствиями. Но он не мог. Не всем это дано.

– Вы хотели со мной поговорить. Я не помню, чтобы мы были знакомы.

– Меня зовут Анхель Сарате. Я полицейский, но здесь я не по работе, а по личным делам. Хотел поговорить о вашем путешествии в Либерию.

– Я ездил туда несколько раз. Из-за войны, сами понимаете… В те времена журналистам выделяли средства, и мы могли ездить с войны на войну, не боясь расходов. Вы были в Либерии?

– Да. Мне довелось побывать в Уэст-Пойнте… и там я познакомился с Мосесом. Это он рассказал мне о вас.

– Мосес! Мой самый лучший проводник! И надежный товарищ – без него я не смог бы перемещаться по Либерии. Всегда представляю, что однажды он появится у меня в дверях. Что с ним теперь?

Сарате пришлось рассказать о гибели Мосеса от рук иностранного волонтера, помешавшегося на его сестре, Амире, и о том, как она попыталась добраться до Альмерии, но почти у самых ее берегов попала в кораблекрушение. Не рассказал он только о том, что и сам плыл на тех же лодках.

– Мне действительно очень жаль, – тихо проговорил Субигарай. – Жизнь в их квартале всегда была опасной, даже больше чем опасной… Зачем вы ездили в Либерию?

– Искал Аркади Ортиса.

Журналист помолчал, словно что-то припоминая.

– Сипеени! – воскликнул он наконец с ностальгической нотой в голосе.

– Его самого, – кивнул Сарате.

– Нашли?

– Нет, поэтому и приехал к вам. А вы его нашли?

– Не знаю. Иногда думаю, что нашел, иногда – что нет, как и все остальные, кто его искал.

– Пожалуйста, расскажите мне о нем все, что знаете.

– Про Аркади Ортиса можно снимать остросюжетный фильм. Некоторые говорили, что он был убит во время нападения на испанское посольство в Монровии, но другие утверждали, что он выжил.

– А вы сами как думаете?

– Я даже не знаю, что и думать. Его много раз и в разное время объявляли мертвым, но учтите, что этот человек привык действовать под чужими именами. Он был агентом Высшего информационного центра обороны, служил в испанском батальоне по борьбе с террористами ЭТА, состоял в рядах ультраправых во время переходного периода после смерти Франко, работал дипломатом и экспертом по африканской культуре, а также слыл великим ловеласом и удачливым предпринимателем. Все это о нем. И, по-моему, все или почти все – чистая правда.

Демонстрируя навыки умелого рассказчика, Субигарай подробно описал человека, в образе которого тесно переплетались мифы, легенды и реальность.

– В посольстве, среди прочих трупов, его тела не нашли. Министерство иностранных дел пыталось его отыскать, но безуспешно. Даже президент Либерии в интервью каналу «Антенна-3» пообещал найти этого человека. Обещания. Туман. Вот кто такой Аркади Ортис. Туман.

Сарате кивнул: то же самое ему рассказывал в Нью-Кру-Тауне бывший привратник испанского посольства Альдекоа.

– Но вы полагали, что сумеете его найти, и для этого ездили в Либерию.

– Несколько раз. Но до сих пор не уверен, что я его видел. Подождите-ка.

Он взял с книжной полки синюю картонную папку.

– Я покажу вам несколько снимков.

С фотографии для удостоверения личности на Сарате смотрел аккуратно причесанный человек лет двадцати восьми – тридцати, в очках и в галстуке. Затем Субигарай достал еще одну, сделанную скрытно, а потому не очень четкую, на которой был изображен коротко стриженный мужчина в военных брюках и футболке.

– Первый снимок – с дипломатического удостоверения, и это все, что у нас есть. А на этом мне удалось запечатлеть Сипеени. Это один и тот же человек? Я разглядывал их тысячу раз, но по-прежнему ничего не могу утверждать с уверенностью.

Сарате внимательно вгляделся в обе фотографии, но тоже не пришел к какому-то определенному выводу, даже более того: ему показалось, что эти двое – разные люди. Если первый выглядел образованным и педантичным, то второй казался каким-то наемником, настоящим воякой. Будь это один и тот же человек, он должен был очень сильно измениться за те десять-пятнадцать лет, что разделяли два предъявленных ему снимка.

– А других фотографий нет?

– Есть еще одна, но тоже сомнительная.

На третьей фотографии, которую Субигарай достал из папки, предполагаемому Ортису было уже за семьдесят. Его запечатлели на торжественном приеме экс-короля Испании в момент рукопожатия – высокого, моложавого, превосходно одетого. К сожалению, его лицо было расположено в профиль.

– Это Хасинто Прадо, самый таинственный бизнесмен Испании. Никаких других его фотографий я не знаю. Как по-вашему? На всех трех снимках один и тот же человек? Может быть – да, а может, и нет.

– Почему вы искали Сипеени?

– Потому что это впечатляющая личность. Я хотел написать о нем репортаж. И написал, но мне не позволили его опубликовать. Похоже, тема не понравилась в каких-то высших сферах.

– Вам угрожали?

– Хуже. Они уничтожили информационное агентство, которое я основал. Знаете, как работает любое информационное агентство? Формирует новости, а затем продает их издательствам-подписчикам. Так вот! Как только я попытался распространить репортаж о Сипеени, подписчики стали от меня уходить, и делали это явно под давлением кого-то, кто обладал большой властью, так что в конце концов мне пришлось сдаться.

Сарате снова посмотрел на третью фотографию.

– Я никогда не слышал об этом Хасинто Прадо.

– О нем почти никто не слышал. В начале двухтысячных он вынырнул неизвестно откуда и теперь владеет предприятиями во всех сферах жизни: гостиницами, финансовыми учреждениями, игорными домами, средствами массовой информации… Его действия невозможно отследить, потому что они совсем не прозрачны. Найти его было очень трудно, но под конец мне просто повезло. Хасинто Прадо владеет огромными участками земли в Либерии, и, насколько мне известно, только это имущество зарегистрировано на его имя. Поэтому я заподозрил, что он и Ортис – одно и то же лицо. А еще потому, что у них одинаковые шрамы на лбу по линии волос. Возможно, вы их даже не заметили и они существуют только в моем безудержном воображении.

Сарате напряг зрение. Действительно, на лбу бизнесмена была небольшая отметина, которая с тем же успехом могла оказаться дефектом фотографии.

– У наемника такой же шрам.

Сарате взял в руки вторую фотографию, но разглядеть на ней шрам оказалось еще труднее.

– Я ничего не вижу, – признался он. – А как можно найти Хасинто Прадо?

– Можно поехать к нему домой, его адрес известен. Он живет в Сьюдалькампо, недалеко от Мадрида, в загородной вилле на Посольском проспекте. А вот поговорить с ним будет уже не так просто.

– Вы пытались?

– Я не хочу больше ничего знать о Сипеени. И, если вы готовы принять совет старика, прекратите поиски. Послушайтесь меня. Если вам дорога ваша жизнь, не ищите его больше. Ничего, кроме неприятностей, вы не наживете.

Стон женщины в инвалидной коляске заставил Субигарая мгновенно встрепенуться и подойти к ней.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – спросил он, снимая волосок с ее рта. – Сейчас мы пойдем гулять, чтобы ты погрелась на солнышке, а потом у нас будет обед.

Сарате снова посмотрел на фотографии и вдруг, словно по волшебству, отчетливо увидел два одинаковых шрама. Он не мог понять, почему не замечал их раньше. Возможно, сейчас он просто захотел их увидеть, потому что искал причину для поездки к Хасинто Прадо. Или заразился одержимостью Субигарая.

Глава 40

В районе Вега-де-Ака, рядом со «Стадионом средиземноморских игр», где проводит футбольные встречи «Альмерия», находятся и тренировочные площадки этого клуба. Элена пришла туда, еще не зная, разрешат ли ей посетить тренировку молодежной команды, но вход оказался свободным. Сидя на трибуне, она наблюдала за занятиями по физической подготовке игроков, оказавшихся моложе, чем она думала. Рубена Кастаньо Элена узнала сразу. Его фотографию ей прислала Марьяхо. Он оказался единственным членом команды, чей отец служил в гражданской гвардии. Это был шестнадцатилетний парень, высокий, худой, со светлой шевелюрой. Даже плохо разбиравшаяся в футболе Элена сразу заметила, что Рубен выделяется из общей массы и что другие члены команды ищут его в игре. Он был левша, стоял на левом фланге, но, даже начиная оттуда, умел полностью забрать инициативу, контролировать любой попавший к нему мяч и делать точные передачи своим товарищам, чтобы они могли завершить атаку в штрафной.

– А этот парень неплох… – прокомментировала Элена.

За несколько мест от нее сидел пожилой человек, видимо пенсионер.

– Рубен? Самый способный, уже сыграл запасным в третьем дивизионе и тренировался со взрослой командой. Если не сломается, будет играть за «Мадрид» или «Барсу».

– Сломается?

– Ну, травмы, соблазны молодости… Добраться до первой лиги очень трудно, уверяю вас, – я видел здесь отличных ребят, которые потом сбились с пути. Правда, ни одного такого, как Рубен. У парня мастерский удар левой. Говорят, «Ливерпуль» уже прислал сюда своего скаута.

На краю поля стоял, наблюдая за игрой, какой-то человек и то и дело давал указания Рубену. Элена задалась вопросом, уж не Гонсало ли это Кастаньо, служащий гражданской гвардии и отец мальчишки. Ее подозрения подтвердились, когда после окончания тренировки эти двое вместе пошли к стоянке.

Они сели в «Порше Кайен» – слишком роскошный для гражданского гвардейца автомобиль. Подозрения Элены превратились в уверенность, когда они остановились возле таунхауса в элитном районе города, на улице Пепе Исберта. Рубен вышел из машины и открыл дверь гаража. Элена выскользнула из своей и спряталась за кустом бугенвиллеи возле следующего дома. Когда «порше» въехал в гараж, она успела проникнуть внутрь прежде, чем металлическая дверь закрылась.

В глаза ей сразу бросились висевшие на стене инструменты. Все произошло очень быстро. Она сняла со стены молоток и, пока отец Рубена выходил из машины, схватила парня сзади за шею.

– Оставьте моего сына! Кто вы такая?

Рубен попытался вывернуться из-под ее руки.

– Отпусти меня, твою мать! Пусти!

Но Элена привыкла справляться с преступниками, наркоманами, осведомителями и прочими проходимцами. Она усиливала давление, пока футболист не начал хрипеть, задыхаясь.

– Я гражданский гвардеец. Отпусти моего сына или я тебя сгною!

– Только после того, как мы с тобой поговорим. Тебе всего лишь нужно мне кое-что рассказать.

– Отпусти его, дрянь!

Вне себя от бешенства, гвардеец ринулся на Элену.

Она подняла молоток.

– Клянусь, я разобью ему коленку. И тогда конец вашему футболу.

Парень продолжал вырываться, и Элене пришлось ударить его коленом в поясницу. Теперь он оказался на полу, но она не ослабляла хватку и держала молоток наготове. Перепуганный отец стал умолять сына не шевелиться.

– Кто ты такая? Что ты делаешь в моем доме?

– Ты должен мне сказать, кто обеспечивает проникновение в страну иммигрантов через побережье Альмерии.

– Я не понимаю, о чем ты! Ты ненормальная…

Элена с силой ударила молотком по крылу машины.

– В следующий раз это будет колено твоего парня. Кто вам платит?

– Никто мне ничего не платит!

– Такую машину и такой дом ты купил на зарплату гвардейца? Давай-ка не свисти… Фабиану ты кое-что поведал, мне поведаешь гораздо больше!

При упоминании Фабиана Гонсало Кастаньо оторопел. Его сын плакал от страха. Сопротивляться он уже перестал.

– Расскажи ей все, что она хочет, – умолял он отца.

– Я облегчу тебе задачу, – продолжала Элена. – Я знаю, что все это дело рук Клана. Мне нужно только имя.

Вдруг Гонсало Кастаньо схватил лопату.

– Брось! – приказала она. – Я сломаю ему колено!

– Папа! – в ужасе закричал Рубен.

Гонсало уронил лопату, и она упала на пол, оглушительно загремев в полупустом гараже.

– Абрахам Бермехо. Он был моим сокурсником в академии Баэса, но никогда не служил в госструктурах. Работает в частной охранной компании.

– В какой?

– Названия я не знаю. Но он всегда говорит, что деньги поступают от Клана.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч евро в месяц, наличными, чтобы разделить между всеми, кто участвует в высадках.

– Ты знаешь, что эти люди торгуют человеческими органами? Знаешь, что некоторых из приплывших африканцев они потрошат на органы?

Гонсало Кастаньо молчал. Элена закричала:

– Отвечай! Знаешь?

– Да…

– Как можно быть такой тварью? Рубен, спроси у своего отца.

Парень молчал. Элена занесла молоток над его коленом.

– Тебе говорят, спроси!

– Спроси, сынок…

Рубен решился:

– Папа, как можно быть такой тварью?

– Когда я уйду, вы обсудите это спокойно, – сказала, удовлетворившись, Элена. – Открой дверь!

Гонсало подчинился, и она, не отпуская его сына, попятилась к выходу.

– Отойди назад, к стене, – приказала она Гонсало.

Он отступил. Элена вышла и двинулась к машине, не спуская глаз с гвардейца. Но тот, похоже, не собирался ее преследовать. Дрожа, сгорая от стыда, он обнимал своего сына.

Глава 41

Кира аккуратно закрепила оптический прицел «Шмидт и Бендер» и опорную треногу. Снайперской винтовкой «PSG1-A1» пользовались спецподразделения национальной полиции и гражданской гвардии, и не только в Испании. Продавец на складе в Венторро-дель-Кано пытался всучить ей «Барретт M82», находившуюся на вооружении многих армий мира, включая США и Испанию, но она отказалась. Такое мощное оружие ей было ни к чему. «Барретт» эффективна на расстоянии до двух тысяч метров, но Кира не собиралась стрелять так далеко. Она рассчитала, что Сарате остановит машину метрах в двухстах от дома, что как раз находилось в зоне досягаемости ее винтовки.

Она заняла позицию на верхнем этаже виллы в жилом квартале миллионеров, где и сама могла бы жить, если бы хотела поселиться в Испании. В Сьюдалькампо, рядом со старым бургосским шоссе А-1, легко найти настоящий особняк, защищенный от любопытных взглядов густой изгородью из аризонских кипарисов. Эта привилегированная зона с круглосуточной охраной находилась недалеко от мадридского аэропорта, в окрестностях спортивного комплекса королевского автомобильного клуба Испании, где можно заниматься верховой ездой, теннисом, гольфом и другими видами спорта.

Тем не менее она предпочитала вернуться в Хорватию, к сыну, который ждал ее у бабушки, в Трогире, небольшом городке на побережье Адриатики. Роскошь ее не соблазняла, ей вполне хватило бы жизни без постоянного стресса. Возможно, она занялась бы даже переводами поэзии, о чем когда-то понапрасну мечтала. Она отвела себе определенный срок, чтобы скопить нужную сумму, но теперь, когда скопила, продолжала заниматься тем же. Она не могла остановиться. Адреналин от требующей полной самоотдачи опасной работы держал ее на крючке.

Согласно расчетам Киры, белая «Дачиа Сандеро» с Сарате за рулем должна была появиться перед домом с минуты на минуту. Кира не испытывала нетерпения. В тех случаях, когда жертва была обречена и не имела шансов скрыться, ожидание доставляло ей удовольствие. Она любила выполнять работу безупречно и чувствовать превосходство над противником. Промахов она не допускала. Успешное выполнение заказа приносило ей чувство удовлетворения. Еще и месяца не прошло с тех пор, как она держала Анхеля Сарате в плену, но в тот раз он был нужнее живой, чем мертвый. Теперь поступил приказ его уничтожить и закопать. В ее задачу не входило выяснять причины и побудительные мотивы Клана. Сама для себя она решила, что это связано с его поездкой в Либерию, но в целом ее не волновало, права она или нет. Просто его нужно было убрать.

По Посольскому проспекту приближалась машина. Кира улыбнулась. Это была «Дачиа Сандеро». Она приложила глаз к окуляру и приготовилась к стрельбе. Нажать спусковой крючок следовало в ту секунду, когда Сарате ступит на тротуар. Хотя опыта ей было не занимать и она много раз стреляла в гораздо худших условиях видимости и в гораздо более сложных обстоятельствах, пульс у нее все равно участился. Особенно когда она поняла, что Сарате слишком долго не выходит из машины. Почему? Неужели он ее заметил? Или что-то заподозрил? На секунду Кира даже предположила, что ее предал Субигарай. Впрочем, это было маловероятно. Клан оплачивал лечение его жены и их проживание в Бриуэге. Кира сильно сомневалась, что журналист рискнет все это потерять.

На секунду рядом с машиной Сарате притормозила машина инкассаторов, закрыв Кире обзор. Когда она, наконец, проехала, «Дачиа Сандеро» оказалась пустой. Кира растерялась. Она не любила таких ситуаций, когда азарт переходит в тревогу, и ненавидела давать жертве фору. Что произошло? Однако винить себя в нерасторопности было поздно. Она спустилась на первый этаж. Сарате мог войти в любую секунду: поскольку дом выставили на продажу и в нем никто не жил, парадная дверь не запиралась. Достаточно было ее просто толкнуть. Кира заняла позицию рядом с лестницей и прицелилась в дверной проем. Стрелять нужно будет сразу, едва дверь начнет открываться. Киллерша имела дело с полицейским, он мог быть вооружен, поэтому рисковать она не хотела.

Вдруг на кухне зазвонил мобильный телефон. Мог ли он проникнуть в дом через заднюю дверь? Ведь ту точно заперли, но он мог ее взломать, мог проникнуть в дом через окно. Как бы там ни было, но мобильный звонил, выдавая чье-то присутствие на кухне. Кира пошла туда, держа оружие на изготовку. На подоконнике зарешеченного окна лежал телефон со светящимся экраном. Прежде чем Кира сообразила, что попала в ловушку, пуля пробила ей плечо. Уронив винтовку, она упала, но успела заметить, что стрелял Сарате. Он завел будильник, и этот звук обманул ее, заставив перейти в кухню. А Сарате в это время обежал дом и вошел в парадную дверь.

– Это уже вторая наша встреча. Или даже третья? Кто ты такая? – заговорил Сарате, держа ее под прицелом.

Кира зажала ладонью рану и окинула его надменным взглядом.

– Это ты убила Мануэлу?

– Ты действительно собираешься вести со мной беседу? Стреляй, и покончим с этим.

– Что ты знаешь о Клане?

В ответ Кира только усмехнулась.

– Отвечай! Или, клянусь, я разнесу тебе башку! Кто такой Аркади Ортис? Выдуманного Хасинто Прадо можешь не упоминать. Что он собой представляет?

– Спроси лучше, что он собой представлял. Он умер. Клан – его творение, но самого творца уже нет. Теперь Клан функционирует без конкретного руководства.

– Я тебе не верю.

– Ты гоняешься за призраком.

Сарате почувствовал, что у него задрожала рука. Он не хотел верить, что убийца отца мертв. Сдавив шею Киры захватом и приставив к ее виску пистолет, он попытался добиться от нее правды, но совершил ошибку, оказавшись от нее так близко. Она достала из потайного кармана нож и полоснула Сарате по руке. Он выронил пистолет, она бросилась за ним, но Сарате отшвырнул ее ногой и поднял оружие сам. Кира метнулась к двери. Несмотря на сильное кровотечение, Сарате бросился за ней, изо всех сил сжимая раненой рукой пистолет, но, выбежав на улицу, увидел стремительно удалявшийся мотоцикл.

Глава 42

– Абрахам Бермехо. Нужно все узнать об этом человеке. Это он платит гвардейцам, которые помогают скрывать высадку иммигрантов.

Голос Элены звучал требовательно. Ордуньо догадался, что она за рулем и пользуется громкой связью.

– Как ты о нем узнала?

– Из дружеской беседы с Гонсало Кастаньо, тем самым гвардейцем из театра Сервантеса.

– Я под следствием из-за смерти Фабиана, и у меня нет доступа в систему.

– Знаю, попроси Марьяхо, она не подходит к телефону, а это срочно.

– Извини, что пекусь о таких пустяках, – с некоторой тревогой в голосе спросил Ордуньо, – а Мириам в курсе?

– Она что-то подозревает, но ее лучше пока не посвящать.

– Послушай, Элена, она все-таки наш начальник, мы не можем постоянно ее игнорировать. Нас всех выгонят с работы.

– Прекрасно, тогда давайте ничего не делать! Пусть они и дальше убивают и потрошат иммигрантов, пусть наживаются на торговле органами. А то вдруг начальница рассердится? Ладно, черт с тобой, Ордуньо!

Он не успел ответить, потому что Элена тут же отключилась. Возражения, попытки ее урезонить попусту повисли в воздухе. Сейчас она вне себя, думал Ордуньо, и готова всех втянуть в свой крестовый поход. Такая Элена ему была отлично знакома. Она неслась, как сорвавшаяся с места лавина, и ничто не могло ее остановить, даже наоборот: с каждым препятствием ее ослепление только нарастало.

Сидя за компьютером, Рейес просматривала показания иммигрантов и сдержанным жестом попросила ее не беспокоить.

– Звонила Элена. Назвала имя: Абрахам Бермехо. Она считает, что этот человек – посредник между Кланом и подкупленными гвардейцами Альмерии. Мы должны проверить его данные.

– Почему бы тебе самому этим не заняться? Ах да, конечно! Тебе ограничили доступ, потому что ты убил человека!

Рейес вскочила, ударив ладонью по столу, отшвырнула стул, царапая паркет, и пошла к двери. Ордуньо проводил ее взглядом. Чего-то подобного он ожидал, поскольку напряженность, возникшая между ними после смерти Фабиана, не ослабевала ни на секунду. Однако сейчас, после столь резкого выпада, он почувствовал, что не может больше терпеть. Ее уверенность в его лживости не давала ему покоя. Он отправился вслед за ней к кофемашине.

– Ты считаешь, что я убил его умышленно?

– Я не знаю, что там произошло. Но я верю своей интуиции, и твое общество мне неприятно.

– Спасибо. Это именно то, чего ожидаешь от друга.

– Ты действительно считаешь нас друзьями? Ордуньо, стрелять не нужно почти никогда! Это знаю я, это знаешь ты!

Она вставила кофейную капсулу в машину, нажала кнопку и только после этого поняла, что забыла подставить стакан. Торопливо исправляя оплошность, она обожгла палец.

– Черт!

Ордуньо молча смотрел на нее, уязвленный до самой глубины души.

– Какого черта ты стоишь тут столбом?

– Неужели ты любила этого бандюгу?

– Хватит, оставь меня в покое!

– Ты ведешь себя ненормально. И не только со мной. Ты давно уже ведешь себя ненормально.

Дрожа от ярости, Рейес покачала головой, и Ордуньо понял, что сейчас им лучше разойтись в разные стороны. Он подавил в себе злость, обиду на столь предвзятое отношение, граничившее с откровенной ненавистью, и пошел в закуток Марьяхо. Ему показалось, что она занята чем-то очень серьезным, и он помедлил, не желая в третий раз за пять минут нарваться на грубость. К счастью, Марьяхо сразу согласилась ему помочь. Буквально через полчаса она распечатала полный отчет об Абрахаме Бермехо.

– Учился в академии гражданской гвардии, никогда не был распределен на службу, не окончил курс, был исключен. Работает в охранном предприятии под названием «DeAr International».

– DeAr? Как по-английски «дорогой»?

– Именно так. DeAr как «дорогой». Но это аббревиатура от слов Defense Army – Армия обороны. Нечто вроде агентства по подбору наемников. Нужно запросить ордер на обыск в их офисе.

– Запрос должна подписать Мириам, – напомнила Рейес.

– Она сейчас придет, – сказала Марьяхо. – Она недавно звонила, что прилетела из Альмерии. Хотела ехать домой, потому что с Нового года не видела семью, но решила сперва заскочить сюда.

– То-то будет скандал, – предрек Ордуньо.

В реакции коллег – злом, почти вызывающем взгляде Рейес и презрительной покорности Марьяхо – он увидел еще один симптом распада ОКА. Они уже не были командой. Элена действовала сама по себе, Рейес никак не могла пережить личные трагедии, Марьяхо устала от бесконечных циркуляров, на самого Ордуньо открыли дисциплинарное дело.

Когда Мириам Вакеро вошла в офис и ее ввели в курс дела, его предчувствия сразу же оправдались.

– Ордер на обыск в компании? С какой стати?

– В «DeAr International» работает Абрахам Бермехо, и у нас есть основания думать, что он причастен к преступной группировке, торгующей людьми и человеческими органами в Альмерии.

Марьяхо решила выложить карты на стол. Пусть не все, но, по крайней мере, часть. Она не упомянула Клан, хотя не сомневалась, что именно он находится в центре всей преступной схемы. Недоверие к Мириам не позволило ей этого сделать. Просматривая информацию о Бермехо, инспектор Вакеро нервно барабанила пальцами по столу. Они впервые видели ее такой растерянной, неспособной принять никакое решение.

– И почему мы в это верим?

Марьяхо и Ордуньо переглянулись. Заданный вопрос разверз пропасть у них под ногами. Прежде чем ответить, Ордуньо прочистил горло:

– Это имя назвал информатор, который встречался с Фабианом в Новый год.

– И сообщил он это имя совершенно добровольно. Просто хотел нам помочь. А мы, чтобы его выяснить, не делали ничего противозаконного и не прослушивали чужие разговоры без разрешения судьи.

Вдохновленная молчанием Ордуньо и Марьяхо, Мириам продолжала нотацию, но казалось, что сама она вцепилась в это процедурное нарушение, как утопающий хватается за последнюю соломинку.

– Честно, я даже не знаю, зачем спрашиваю. Уверена, что ни один из вас с ним не разговаривал, а сделала это некая особа, которая уже не работает в ОКА. Уж не Элена ли Бланко?

– Это важно, Мириам, – возразила Марьяхо. – У нас появилась возможность узнать, кто убивает иммигрантов.

– Да, важно. Но гораздо важнее соблюдать закон. Здесь я решаю, беспокоить нам судью просьбами об ордере на обыск или нет. Ваши способы получения улик просто смехотворны. Так что ничего ни у кого не просим. Всем ясно?

Элена подняла руку, чтобы привлечь внимание официанта, и жестом попросила повторить заказ: граппа для нее и пиво для Марьяхо. С момента ее возвращения в Мадрид прошло не больше часа.

– Это тупик. Мириам не хочет распутывать эту нить.

– Тоже мне сюрприз, – саркастично отозвалась Элена.

– Конечно, по-своему она права. Наша новогодняя операция с участием Фабиана была незаконной.

– Теперь ты будешь ее выгораживать?

– Не сомневайся, я ее терпеть не могу и как раз сегодня ей сообщила, что с завтрашнего дня работаю из дома. И все только ради того, чтобы не видеть это бездушное пугало.

– Она согласилась?

– С превеликим удовольствием. Я уверена, что наша ненависть обоюдна.

– Тогда выпьем за работу на дому.

Официант принес второй заказ, и подруги чокнулись. Элена одним глотком осушила полстакана, а затем, наморщив нос, как капризный ребенок, спросила:

– Почему ты не отвечала на мои звонки?

– Я была занята важным делом.

– Более важным, чем я?

– Да, пуп земли, более важным, чем ты. Я разговаривала с матерью Арица. Она наконец-то последовала моему совету и увезла его из Пинофранкеадо. Это их родной городишко, парня слишком легко там отследить. Теперь они сняли дом поблизости, в Кабесуэла-дель-Валье, в Херте. Я, конечно, предпочла бы, чтобы они переехали границу и остановились где-нибудь в Элвасе или в Эворе, и надеюсь, им не придется пожалеть, что они этого не сделали.

Элена допила новую порцию граппы и принялась искать глазами официанта, чтобы заказать еще одну. Марьяхо чувствовала, что на душе у подруги неспокойно и тоскливо и что та непременно напьется. Отлично зная ее характер, хакерша понимала: их ждет долгая ночь. Когда Элена, едва вернувшись в Мадрид, ей позвонила, сразу стало ясно, что ей нужны компания и выпивка. Два хороших средства от безысходной тоски. И, конечно, больше всего ее беспокоило не то, что Мириам Вакеро вставляет палки в колеса любым их действиям. Иначе зачем бы она каждую секунду смотрела на экран телефона?

– Не пишет?

– Кто? – притворно удивилась Элена.

– С тех пор как мы тут сидим, ты раз пятьдесят доставала телефон. Ждешь сообщения от Сарате?

– Ну и что из того? Ведь должен он когда-нибудь о себе сообщить?

– Но пока что этого не сделал. Предположим, он тебя бережет, но мог бы найти способ связаться. Такие способы всегда существовали. Ты по нему сохнешь, а он на тебя просто плюет.

– И ты говоришь мне такие гадости, пользуясь нашей многолетней дружбой.

– Говорю, что думаю: Сарате тебя не достоин.

– Конечно! Твой богатейший опыт общения с мужчинами дает тебе право об этом судить.

– А теперь ты не к месту приплетаешь мои любовные неудачи. Очень мило с твоей стороны.

– Все, что касается Сарате, – мое личное дело. Ты лучше побеспокойся найти кого-нибудь, кто будет терпеть тебя на пенсии.

– Я предпочитаю собаку.

– А я предпочитаю мужчину.

– Мужчину, который тебя откровенно игнорирует, а ты на это закрываешь глаза. Ты у него не на первом месте, Элена. Он не отвечает тебе взаимностью.

– Пожалуй, мне лучше пьется одной. Ты меня поняла?

Несколько секунд Марьяхо смотрела на Элену. Слова эти были сказаны грубо, чуть ли не с ненавистью. И вдруг хакерша почувствовала жуткую усталость от всего: от работы, от людей, от лучшей подруги. От жизни.

– С превеликой радостью пойду домой.

Она встала и ушла. Элена позвала официанта. Прежде чем он успел подойти, она в тысячный раз посмотрела на экран телефона. Ничего. Сообщений не было.

Глава 43

– Адольфо, ты оставил машину на пандусе, и я не могу заехать в гараж.

– Что за манера здороваться с мужем после двухдневной разлуки?

Признавая правоту Адольфо, Мириам подошла к нему с улыбкой, чтобы по их давней привычке нежно поцеловать его в губы. Их брак длился двадцать один год, а до этого они встречались восемь лет, с тех пор как ей было шестнадцать, а ему – семнадцать, но все еще были влюблены друг в друга, как в первый день, несмотря на пятерых детей, работу и уже ставшие заметными физические изменения; даже несмотря на мать Адольфо, которая в каждый свой приезд пыталась навести порядок в их семейной жизни…

– С Новым годом, детка!

– С Новым годом.

– Ты помнишь, на чем нас прервал звонок, из-за которого ты уехала в Альмерию?

Она сделала вид, что не помнит, хотя ничего не забыла: они собирались заняться любовью.

– Нет, не помню. Намекни!

И они принялись целоваться, теперь гораздо более страстно. Но их, как всегда, прервали. На этот раз – Мария, их старшая дочь.

– Пожалуйста! Поезжайте в мотель!

Этой шуткой она всегда реагировала на чрезмерные проявления нежности между родителями.

Несмотря на то что их старшая дочь меняла парней как перчатки и болтала с ними по телефону все вечера напролет, она была чудесной, доброй девушкой и прекрасно училась. В подростковом возрасте ей довелось пару раз напиться, но, как говорил Адольфо, оценивая эти инциденты, все было в рамках нормы.

– Я иду к Лауре. Поужинаю у нее.

Поставив родителей в известность, Мария ушла. Лаура была ее лучшей подругой и жила через пару домов на той же улице. Как только дочь закрыла за собой дверь, Адольфо повернулся к Мириам.

– Так на чем мы остановились?

– Хочешь, чтобы нас опять прервали? Их пятеро, и я уверена, что сейчас они будут заходить один за другим.

– Может, повесить табличку «Не беспокоить!»?

– Или пойти в спальню и запереться?

– Хорошая идея… Что там в Альмерии?

– Сумасшедший дом. Каждый раз, когда появляется Элена Бланко, все выходит из-под контроля. Предпочитаю о ней забыть. А как ты?

Адольфо кивнул на стол, где возле ноутбука высилась гора документов. Рядом стоял фужер с вином и валялся пакет картофельных чипсов.

– Работаю.

– Не только. А картофельные чипсы? Не ты ли собирался в новом году сесть на диету?

– Лучше в январе, после праздника Королей-магов.

– А еще лучше – на Пасху.

– У меня всего два-три лишних килограмма, я в отличной форме!

– В одежде. А без нее?

– Без нее я еще лучше. Хочешь посмотреть?

– Да. Подожди меня в душе. Только поздороваюсь с детьми и поднимусь.

– Не задерживайся.

Мириам проводила мужа взглядом, дождалась, пока его шаги затихнут на втором этаже, и только после этого принялась рыться в его бумагах. На бланке одного из отчетов она прочла: «DeAr International». Так называлась одна из возглавляемых Адольфо компаний, теперь уже ставшая частью его империи, настолько диверсифицированной, что почти невозможно было понять, чем муж занимается в каждый конкретный момент времени. Конечно, компания могла быть в чем-то замешана, что ставило бы под удар репутацию Адольфо, но ведь все это могло оказаться и полной ерундой! Так или иначе, но «DeAr International» попала под подозрение. Ничего страшного! Ее муж – успешный предприниматель. Он заработал состояние и репутацию в сфере обеспечения безопасности. «DeAr International» – один из ведущих брендов в этой отрасли, даже лучший с тех пор, как его возглавил Адольфо. Когда она услышала от Марьяхо знакомое название, сердце ее оборвалось. Откуда взялись эти наветы? Проще всего было спросить мужа напрямую. Ей не следовало самовольно заходить в его почту, но она хотела убедиться, что выдвинутые против него обвинения беспочвенны. Разблокировав компьютер Адольфо, Мириам открыла его электронную почту и стала искать переписку с Абрахамом Бермехо. Одновременно она молила Бога, чтобы такого имени в списке не оказалось, но Бог ей не внял. Переписка с Бермехо была обширной. В длинных и запутанных цепочках информации она ничего не поняла, но подозрительными они ей не показались. Встречались и совсем лаконичные диалоги. «Все в порядке?» – «Все ОК». Такие сообщения о ходе дел невозможно было интерпретировать, поскольку в них едва проглядывало что-то, о чем впрямую не упоминалось.

Сверху донесся успокоительный шум душа. Мириам вздохнула и подумала, что, наверное, ей пора остановиться. Абрахам Бермехо – подчиненный ее мужа, возможно, даже друг, ведь иногда и на работе у людей завязываются приятельские отношения. Она об этом человеке ничего не знала, хотя из писем поняла, что Адольфо ему доверяет. Но ведь это не преступление. Если Бермехо замешан в какой-то преступной схеме, Адольфо может быть и не в курсе. Она уже собиралась выключить компьютер, подняться в спальню, раздеться и смыть с души все переживания долгого дня, но в последнюю секунду поддалась уколу любопытства. Еще только один запрос!

Она ввела в поисковое поле слово «Альмерия» и вышла на цепочку писем, которыми ее муж обменивался с Бермехо несколько месяцев назад. «Ты оплатил мрамор из Альмерии?» – спрашивал Адольфо. «Да», – ответил Бермехо. «Сообщи, когда его разгрузят», – завершил переписку Адольфо. А через несколько дней Абрахам отчитался о разгрузке. Семь дефектных блоков. Пять пригодных. Письмо было датировано двадцать седьмым сентября прошлого года.

Зайдя в интернет с мобильного телефона, Мириам поискала сообщения о крушениях лодок в этот день, и такая информация нашлась: семь иммигрантов утонули, пытаясь достичь побережья Альмерии. Семь дефектных блоков. Невозможно действовать грубее. Но сейчас бесполезно было упрекать Адольфо за отсутствие воображения при выборе секретного кода. Любой судья рассмеялся бы ему в лицо. Кроме того – мрамор. Адольфо не работает с мрамором, это уже полный идиотизм.

Поднимаясь по лестнице, Мириам сама не понимала, что за чувство ее терзает: ярость, печаль, тоска? Если она нашла столь красноречивый материал за три минуты поиска, то что найдет прокурор, когда проведет обыск по всем правилам? Мириам обошла комнаты детей. Паула делала уроки, Алонсо разучивал движения каких-то танцев, которыми увлекся в последнее время, близнецы вырезали фотографии для альбома серийных убийц. В доме все шло своим чередом. Они с мужем добились того, что семья функционировала как часы, и в роли родителей они выступали безупречным дуэтом.

Поднявшись в спальню, она разделась и пошла в душ к Адольфо.

– Видишь? Голый я еще лучше.

– А я?

– Ты прекрасна, и с каждым днем только хорошеешь.

– Ты меня любишь? – спросила она, и Адольфо секунду удивленно на нее смотрел: такого вопроса Мириам никогда не задавала.

– Больше всех на свете.

Она обняла его. Льющаяся из душа вода обволокла их обоих и смыла с лица Мириам слезы.

Глава 44

Сарате пришлось остановиться на середине пути, чтобы заняться раненой рукой. Он купил виски и щедро ее полил. Однако рана была глубокой, и грубый ковбойский метод не сработал, поэтому он решил воспользоваться более цивилизованными средствами и съехал с автострады в какой-то населенный пункт в поисках аптеки. Купив бинты и дезинфицирующее средство, он туго перевязал руку, чтобы остановить кровь. Ему пришлось немного отдохнуть, поскольку от потери крови кружилась голова. После всех задержек и двойного кофе с большим количеством сахара он во второй раз за день направился в Бриуэгу. По обе стороны дороги расстилались лавандовые поля, которые в июле, в разгар цветения, бывали несказанно хороши. Сейчас их покрывал только иней.

Сарате собирался свести счеты с Субигараем. Этот негодяй оказался подлым лжецом, а его доброжелательность и россказни о тяжелой репортерской жизни – гнусным фарсом. Но теперь он покажет ему, насколько неуклюжа такая преступная махина, как Клан. Едва въехав в Сьюдалькампо, Сарате обратил внимание на идеальные, словно по линейке подстриженные живые изгороди Посольского проспекта. Это относилось ко всем виллам, кроме одной – именно той, которую он искал. Дом выглядел не то чтобы заброшенным, но каким-то неопрятным, временно пустующим. А жилище феерически преуспевающего бизнесмена, каким, по описаниям журналиста, был Хасинто Прадо, просто не могло пребывать в таком запустении. Не выходя из машины, Сарате пригляделся к верхнему этажу, который просматривался с улицы. Свет в окнах не горел, они не казались жилыми, но рядом с одним из них, выходившим на дорогу, маячила какая-то тень. Достаточно красноречивая картина, чтобы заподозрить засаду.

Он снова запарковался на Ветреной улице, сунул пистолет в карман куртки и вышел из машины. В это время на улицах городка уже не было ни души. От холодного ветра перехватывало дыхание. Мертвую тишину лишь изредка нарушал лай собак. Сарате обошел квартал, высматривая мотоцикл Киры, который вполне мог здесь оказаться. Не обнаружив ничего подозрительного, он вернулся к дому. В окно он увидел, что Субигарай чем-то поит жену – судя по стоявшей на соседнем столике бутылке «Джек Дэниэлс», это был виски. Сарате позвонил в дверь. Увидев нежданного гостя, журналист вздрогнул. Сарате схватил его за грудки и прижал к стене, да так, что Субигарай не мог произнести ни слова. Правда, пистолет доставать не пришлось, потому что обмякший, как тряпичная кукла, журналист не оказывал ни малейшего сопротивления.

– Я тебя ждал. Тебя или ее. И почти доволен, что это оказался ты.

– Ты меня облапошил, сукин сын. Теперь выкладывай всю правду. Кто эта девица?

– Я о ней почти ничего не знаю. Ее зовут Кира, она хорватка, работает на Клан. То, что называется «наемная убийца», и весьма умелая. Она позвонила и велела отправить тебя по этому адресу. Ты ее укокошил?

– Нет. А тебе бы хотелось?

Субигарай вздохнул.

– Она собиралась убить тебя, но раз у нее не вышло, то теперь, скорее всего, убьет меня. Решит, что я тебя предупредил.

– Только не пытайся меня разжалобить, я чудом остался жив.

– Почему бы нам не поговорить как цивилизованным людям? У меня заготовлены два стакана виски. Один для меня, а второй для любого из вас, кто придет: для тебя или наемницы.

Сарате снова прижал его к стене. С полки упала пара декоративных украшений: африканская фигурка и камень, похожий на кусок вулканической лавы.

– Как теперь зовут Аркади Ортиса?

– Не знаю, честное слово, не знаю. Может, он уже умер. Я только однажды с ним разговаривал, в Либерии. У меня ни разу не было случая его сфотографировать, и единственный снимок, который есть, – это тот наемник.

– А снимок с королем?

– Фальшивка. Эту фотографию я увидел случайно, и тот человек показался мне похожим на Ортиса. Не думаю, что это он. Зато у меня есть запись его голоса. Я получил ее, когда подкупил одного из либерийских военных вождей с этими их нелепыми именами – того звали Бен Ладен. Я надел на него скрытый микрофон, когда он шел на встречу с другими генералами и Сипеени. Если ты меня отпустишь, я воспроизведу тебе ее на ноутбуке.

Сарате смотрел на Субигарая с недоверием, но тот вел себя смирно. Казалось, он даже рад внезапному возвращению гостя. Высвободившись, Субигарай одернул помятую рубашку и пошел в гостиную. В углу, все с тем же отсутствующим видом, сидела в инвалидном кресле его жена. На большом деревянном столе действительно стояли два стакана виски.

– Твой стакан, пей, если хочешь, – сказал Субигарай, возясь с ноутбуком.

Снаружи донесся какой-то шум. Сарате насторожился. Он выглянул в окно, но ничего не заметил. Тогда он пошел к двери, на ходу вынимая пистолет. Мотоцикла Киры нигде не было видно, и он не услышал никаких шагов, только отчаянный вой ветра в ночи, такой холодной, что даже собаки перестали лаять. Сарате вернулся в гостиную.

– Слушай внимательно, – предупредил Субигарай. – Сипеени будет говорить первым.

Он включил не очень качественную запись. Сипеени говорил на том правильном английском, на котором говорят дипломаты, окончившие английский или американский университет. Содержание записи было пустячным: что-то о размытых недавними ливнями дорогах и о возвращении через неделю, хотя из его речи даже не следовало, куда он вернется. Затем он со всеми попрощался, и его монолог подошел к концу.

– И это все? – разочарованно спросил Сарате.

– Сипеени сказал только это, но, возможно, тебе будет интересно послушать, о чем говорили либерийские военные вожди.

Генералы загалдели все разом, обсуждая задержку с оружием. Один из них утверждал, что плохое состояние дорог – пустая отговорка. Другой его перебил, призывая доверять Сипеени, и напомнил, что до того, как у них случились серьезные проблемы, оружие всегда приходило вовремя. Когда у него попросили объяснений, он рассказал, что несколько лет назад один полицейский в Испании выявил сеть оружейных поставок в Либерию, и его пришлось убрать. «Сипеени продырявил ему голову», – произнес рассказчик. Сарате задрожал. Будничный тон, которым обсуждалась смерть его отца, показался ему омерзительным. Субигарай заметил, что разговор генералов произвел на Сарате сильное впечатление, поскольку тот даже не пытался скрыть ярость, вспыхнувшую в тот момент в его глазах.

– Я говорил, что тебе будет интересно. Меня их слова тоже заинтересовали. Но я не смог опубликовать репортаж. Сначала я не воспринимал эту организацию всерьез, но очень скоро мне дали понять, что шутки с ней плохи.

– Так тебе все-таки угрожали?

– Не совсем. Иногда тебе дают выбор, а на самом деле его нет.

– Деньги?

– Потом – да, потом они давали мне деньги, но сначала речь шла не о деньгах… Я делал для своей жены, Тересы, все, что мог. Она начала болеть еще до того несчастного случая, еще до того, как мы сюда переехали.

Сарате молчал, ожидая, пока Субигарай снова заговорит и расскажет ту историю, которая заставила его прогнуться перед Кланом.

– Ситуация ухудшилась как раз тогда, когда я боролся за публикацию репортажа о Сипеени. В две тысячи первом году, больше двадцати лет назад. Тереса была алкоголичкой, она пила давно, с двадцати пяти лет… Но именно в то время ее организм отказал окончательно, и печень перестала работать. Врачи предельно ясно дали понять: без трансплантации она умрет, но, поскольку она была алкоголичкой и несколько раз безуспешно проходила курс лечения, пересадка ей не полагалась. Я не знаю, как люди из Клана разнюхали об этом сугубо личном обстоятельстве, но они разнюхали. Их предложение прозвучало так: моя жена получает новую печень, если я забуду о публикации и дальнейших расследованиях в отношении Клана, уничтожу репортаж, все его копии и все доказательства. Я выполнил их требование, и единственное, что у меня сохранилось, – это запись голоса, которую я сейчас воспроизвел. Они тоже сдержали обещание. Тересе сделали пересадку. Хотя это ей мало помогло: инсульт и падение с лестницы положили конец любым надеждам на нормальное существование. Иногда мы упорно цепляемся за жизнь, хотя давным-давно пора сдаться.

– Откуда взялась печень, которую ей пересадили?

– Не знаю, вернее, не хочу знать.

– Негодяй…

Субигарай кивнул.

– Да, я и сам так себя часто называю.

– Где была проведена трансплантация?

– Не знаю. Меня привезли туда в закрытой «скорой помощи». Знаю только, что клиника небольшая и превосходно оборудована. После этого жену лечили в нашем доме в Фуэнте-дель-Берро, где мы тогда жили. Зато я могу назвать тебе имя хирурга. Мне его, естественно, никто не представил, но несколько лет спустя я увидел его в телевизионной передаче. Это доктор Ипполито Сампер. Похоже, в своей области он светило, потому что операция была проведена безупречно.

Бессвязный лепет Тересы отвлек Субигарая. Он подошел к ней и дал еще глоток виски.

– От алкоголя она буквально оживает, это невероятно! Мне даже кажется, что она улыбается.

– Насчет врача – это очередное вранье? Очередная ловушка?

– Я дал тебе в руки нить, за которую ты сможешь потянуть. Это не так уж мало, поверь мне. Ипполито Сампер.

– Ты не боишься? Поплатиться жизнью можно и за меньшую откровенность.

– Анхель Сарате! Я уже ничего не боюсь.

Сарате не мог отвести взгляд от этой картины: похожая на пугало старуха, блестя глазами, глотала драгоценный эликсир, а муж поил ее, склонившись, как в исповедальне. Прежде чем выйти в ледяную ночь, Анхель еще раз посмотрел в окно. Все вокруг казалось спокойным. Он открыл дверь, и в прихожую ворвался порыв ветра. Внимательно осмотревшись, Сарате быстро прошел к машине. Уже за рулем он услышал в доме два выстрела. Это не могла быть Кира: он ее не видел, не слышал звука мотоцикла. Выскочив из машины, Сарате подбежал к окну. Угол комнаты, из которого несчастная старуха смотрела на мир, превратился в месиво из крови и мозгов. Ее собственных и Субигарая, лежавшего с пистолетом в руке у ее ног.

Глава 45

Первым, что увидела Мириам, спускаясь по лестнице, была пушистая, сверкавшая мишурой и красивыми игрушками рождественская елка. Ее почти месяц назад нарядили Адольфо и близнецы. В доме пахло кофе и свежевыпеченным хлебом. Это время дня Мириам любила больше всего.

– Эй, лежебока, кофе уже готов, – сказал Адольфо, когда она вошла.

Сам он резал авокадо для тоста, намереваясь добавить к нему несколько ломтиков хамона. Мириам поздоровалась с ним поцелуем в губы, который он всегда хотел продлить. Адольфо ненавидел будничные поцелуи, утверждая, что поцелуй всегда должен быть плотским, чувственным, пряным, с оттенком намерения. Даже занятый приготовлением завтрака, он не отказал себе в удовольствии слегка покусать ее губы.

Он поставил на стол коробку хлопьев, молоко и печенье. Налил две чашки кофе, подал одну жене, сопроводив ее тостом, положил на тарелку несколько кусков хлеба, а на деревянную доску – колбасу фуэт и нож.

Мириам чмокнула в щеки близнецов и увидела, что Карлота опять держит в руках альбом с серийными убийцами. Она мягко забрала его со словами:

– С твоего позволения. Сейчас не время этим заниматься.

– Но, мам… Дай мне приклеить фотографию Мэри Белл. Это же главная убийца во всем альбоме! Ты знала, что Мэри Белл удушила двух детей, когда ей было десять лет?

– Одного, – поправила ее Мириам. – Когда она удушила второго, ей уже исполнилось одиннадцать.

– Мириам, ради всего святого, прекрати ей подыгрывать! – возмутился Адольфо. – Карлота, почему бы тебе не заняться комиксами? Или поиграй в куклы!

– Потому что я уже не маленькая.

– Еще какая маленькая! – поддразнил ее игравший с двумя японскими воинами Уго.

Карлота показала ему язык, в ответ брат пнул ее под столом.

– Он ударил меня ногой!

– Уго, прекрати!

Не успела Мириам произнести эти слова, как тут же добавила, увидев, что Карлота ответила ему тем же:

– Карлота!

– Не попала, не попала! – не унимался Уго.

– Кто хочет сока? – спросил Адольфо.

Близнецы подняли руки. Мириам последовала их примеру, словно была еще одним ребенком в семье. Кухню наполнил шум соковыжималки. Уго схватил нож, собираясь отрезать кусок фуэта, и не успела Мириам сообразить, что произошло, как нож вонзился ему в палец. Рев мальчишки заглушил соковыжималку. Адольфо не сразу понял причину крика, а Мириам поспешила сыну на помощь. Палец сильно кровоточил.

– Ничего страшного, детка, это просто порез.

Адольфо выключил соковыжималку. Мириам приподняла сына к раковине и промыла рану холодной водой. Уго орал во все горло. Адольфо осмотрел порез.

– Его нужно продезинфицировать.

Он быстро вышел из кухни и вернулся с йодом.

– Будет немножко щипать, – предупредил он сына, обильно поливая палец йодом.

Крик стал еще громче, и Карлота вытянула шею, чтобы разглядеть рану. После стольких часов, проведенных с любимым альбомом, порезанный палец не произвел на нее никакого впечатления. Впрочем, порез оказался не таким уж простым. Кровь не останавливалась и перехлестнула через наложенный Адольфо бинт, словно морская пена через камень. Ее вытекло уже довольно много.

– Не волнуйся, детка, пальцы всегда сильно кровоточат, но это ерунда, – утешала сына Мириам.

– Порез глубокий, – констатировал Адольфо. – Я отвезу его в пункт «скорой помощи».

– Давай лучше я, а ты поезжай на работу.

– Мне ничего не стоит опоздать. Я отвезу. Принеси мне бинт понадежнее.

Мириам сходила в ванную, где хранилась аптечка, и вернулась со всем необходимым. Адольфо закрепил повязку при помощи пластыря.

– Поехали, сынок. Доктор тебя вылечит. Не переживай.

Он осыпал сына поцелуями, надел пальто, проверил в кармане ключи от машины и чмокнул Мириам.

– Как только закончим, я сразу тебе позвоню.

Встревоженная Мириам кивнула. Она проводила их до самого гаража и, прежде чем захлопнуть дверцу машины, поцеловала Уго в макушку.

– Все будет хорошо, малыш!

Машина поехала по пандусу наверх. Мириам помахала рукой мужу – едва заметной за стеклом тени.

Вернувшись в кухню, Мириам снова застала Карлоту с альбомом, но решила не обращать на это внимания. Она налила два стакана сока, предложила один Карлоте, а второй залпом выпила сама. Во время завтрака она старалась расслабиться. Тост с авокадо и хамоном оказался изумительно вкусным. Адольфо умел добавить ровно столько оливкового масла, сколько требовалось, не больше и не меньше.

В кухню вошел заспанный Алонсо.

– Что тут у вас происходит? Кто так орал?

– Уго поранил палец. Папа повез его в пункт «скорой помощи».

– Черт! Он орал, как резаный поросенок!

– Садись завтракать. Есть свежий хлеб и кофе.

– Я лучше возьму свой «Кола Као», – сказал Алонсо и открыл кухонный шкаф.

– А где твои сестры? – поинтересовалась Мириам.

Алонсо пожал плечами. Мириам поднялась наверх. Заглянув в спальню Марии, она увидела, что дочь крепко спит. Мириам поцеловала ее в щеку и прошептала, что очень ее любит. Потом она зашла в комнату Паулы – та же картина. Мириам несколько секунд посидела на краю ее кровати. Потом поцеловала и Паулу, прошептав, что любит ее безумно. Вернувшись на кухню, она поцеловала Карлоту и Алонсо, который отнесся к этому с недовольством и удивлением.

Держа в руках чашку кофе, Мириам вышла в сад, оглядела лимонное дерево, кипарисы, герань, розовый куст. Даже зимой их сад выглядел чудесно. Ей нравился этот дом, ее семья, много лет и с большой любовью создаваемая вместе с Адольфо ценой немалых усилий и жертв. Ей нравилась ее жизнь.

Мириам глубоко вдохнула свежий утренний воздух, отпила немного кофе, достала мобильный телефон и позвонила.

– Ордуньо, ты в ОКА?.. Отлично, я пока не могу приехать, поэтому прошу тебя сделать одну важную вещь. Запроси у судьи ордер на обыск в «DeAr International», том самом охранном предприятии, в котором работает Абрахам Бермехо.

Когда Мириам разъединила звонок, ее снова окутала уютная тишина их дома.

Глава 46

Пока они добирались до офиса компании «DeAr International», Ордуньо искоса поглядывал на Рейес. Инспектор Вакеро разрешила им вернуться к работе, чтобы провести эту операцию. Руководителем была назначена Рейес, поскольку Ордуньо по-прежнему не имел права носить оружие. Он с удовольствием наблюдал за тем, как Рейес увлеченно взялась за дело, как она обсуждала мельчайшие детали операции с сотрудниками из других подразделений по переговорному устройству.

– Нас интересуют компьютеры, жесткие диски, бухгалтерские документы. Забираем все и без всякого стеснения. Когда прибудем на место, я подам сигнал, операцию начнем синхронно. Прошу всех обратить особое внимание на одного человека. Абрахам Бермехо. Нельзя допустить, чтобы он скрылся.

Она все время постукивала по полу ногой, словно нажимала на какую-то пружину, выдавая свое желание как можно скорее начать действовать.

– Долго еще добираться? – спросила она.

– Мы почти на месте.

– Я не очень доверяю группе быстрого реагирования. Лучше бы прислали «кентавров».

– Ты забываешь, что еще есть мы с тобой.

– Не хочется, чтобы этот Абрахам сбежал.

– Несмотря на все наши раздоры, мы обычно хорошо работаем вместе.

В ответ Рейес промычала что-то невнятное.

– Ты ведь не будешь этого отрицать, правда? – настаивал он.

– Не буду, зануда! Главное, не доставай пистолет!

– Не волнуйся, я оставил его одной хорошей знакомой.

– А если что-нибудь случится?

– Ты меня защитишь.

– Ишь какой умный! А меня кто защитит?

– Я. И готов это делать всю жизнь, если ты мне позволишь.

Рейес посмотрела на него не столько сердито, сколько удивленно.

– Приехали, – объявил Ордуньо и остановил машину.

Они разглядывали небольшое, современное, кокетливого вида здание. На парковке стояло несколько мощных, но не броских машин: «мерседесы», «БМВ», «теслы». Неподалеку находились финансовый центр крупного банка и одна из лучших частных клиник Мадрида. На здании не было никаких опознавательных знаков, позволявших определить, какое учреждение располагается внутри и какого рода деятельностью оно занимается.

– Это точно здесь?

– Точно, – кивнул Ордуньо.

– Прекрасно. Как только мы подадим сигнал, подъедут остальные и перекроют все входы и выходы.

Ордуньо включил переговорное устройство.

– Элена, мы на месте. Сообщай о малейших передвижениях вокруг.

Рейес не сводила с него глаз.

– Элена? Та самая хорошая знакомая, которой ты оставил пистолет?

– Это мое дело.

– Ну, что ж, идем. Пора.

Рейес отдала приказ по переговорному устройству.

– Коллеги, приступаем, все по местам, в здание никого не впускать и не выпускать.

Завыли сирены. Менее чем за минуту дом окружили полицейские машины и появившиеся словно из ниоткуда сотрудники полиции.

Когда члены ОКА в сопровождении шести сотрудников отдела по борьбе с киберпреступлениями вошли в здание, лицо сидевшей в вестибюле секретарши вытянулось от ужаса.

– Послушайте! Сюда нельзя!

– Полиция. Оставьте в покое телефон, – приказал ей Ордуньо, когда она сняла с аппарата трубку.

Секретарша подчинилась, но звать ей никого бы не пришлось, потому что уже через секунду в вестибюле появились трое крепких парней в костюмах. Один из них шагнул вперед.

– Меня зовут Эусебио Моратон, я начальник службы безопасности. У вас есть документ, позволяющий вам входить в это здание?

Рейес показала ордер. Начальник службы безопасности внимательно его изучил. Двое других, настоящие громилы, угрожающе разглядывали полицейских.

– Могу я узнать, что вы собираетесь искать?

– Это зависит от того, что мы найдем, – ответил Ордуньо, не обращая внимания на запугивающее поведение этих людей, больше похожих на вооруженных телохранителей. – А пока вход и выход из здания запрещен.

Рейес обернулась к подчиненным:

– Кабинет за кабинетом, не пропуская ни одного планшета.

Агенты взялись за работу, и напряжение среди персонала росло по мере того, как полицейские продвигались по зданию, приказывая всем отойти от техники, проверяя содержимое ящиков и папок… Рейес распоряжалась, разрешала сомнения коллег и разбиралась с несговорчивыми сотрудниками компании.

Какая-то начальственного вида дама стояла в дверях своего кабинета, не позволяя никому в него войти.

– У вас нет никакого права!

Рейес подошла ближе.

– Будьте добры, не осложняйте нам задачу.

– Послушай, милочка, – презрительно и раздраженно отчеканила дама, – в мой кабинет и в мой компьютер не войдет ни один человек.

– Повторяю, не заставляйте нас…

Дама толкнула Рейес, но другой агент заломил ей руку за спину, мгновенно усмирив.

– Спокойно.

– Да за кого вы себя?..

Увидев, что на нее надевают наручники, дама осеклась.

– Э! Что вы делаете?

– Вы арестованы, – сообщила Рейес. – Отведите ее в машину, пусть дожидается там, потом отвезем ее в отделение.

– Это превышение полномочий! – кричала дама, пока ее уводили по коридору.

Рейес вошла в кабинет в сопровождении специалиста по киберзащите.

– Проверь хорошенько, что она там так рьяно охраняла.

Коллега Рейес сел за компьютер. Рейес осматривала стол, пока до нее не донесся смех коллеги.

– Порнография, ее тут вагон и маленькая тележка. Всякой, на любой вкус: трио, буккакэ, гэнг-бэнг… Что такое «гэнг-бэнг»?

– Одна женщина с несколькими мужчинами, – ответила Рейес.

– Весьма интригующе, особенно если учесть агрессивный характер дамы. Смотри-ка, девичники…

– Опечатай жесткий диск. Мы его забираем.

Выйдя в коридор, Рейес услышала разговор Ордуньо с Эленой по переговорному устройству.

– С задней стороны здания появился какой-то человек. Судя по фотографиям, это может быть Абрахам Бермехо.

– Иди за ним, – ответил Ордуньо. – Все время сообщай, где ты находишься, я высылаю к тебе подкрепление. И, пожалуйста, ничего не предпринимай, не подвергай себя опасности!

Серый «Ситроен С4» подобрал Абрахама Бермехо примерно в пятидесяти метрах от того места, где тот появился. Элена сидела в машине. Она была готова к такому повороту. На этот раз она взяла не свою «ладу», а одну из машин ОКА. Движение на улицах было не настолько плотным, чтобы потерять преследуемого из виду, но достаточно оживленным, чтобы слежка осталась незамеченной. В любом случае ехать пришлось недолго: с кольцевой развязки машина повернула не на шоссе М-40, а к промышленному полигону Венторро-дель-Кано. Возле какого-то склада, не имевшего, как и офис компании «DeAr International», опознавательных знаков, Абрахам Бермехо вышел из машины, а серый «ситроен» поехал дальше. Элена решила преследовать Бермехо.

– Ордуньо, он вышел из машины здесь, неподалеку, в промышленной зоне Венторро-дель-Кано, возле какого-то одиночного склада. Название улицы не знаю, но дом кирпичный.

– Высылаю к тебе людей. Будь осторожна.

Бермехо не воспользовался основным входом, а обогнул здание и направился к зеленой металлической дверке. Отперев ее ключом, он вошел внутрь. Элена последовала за ним и осторожно взялась за ручку. Дверь поддалась. Она проскользнула внутрь. Перед ней тянулся длинный коридор. Элена крадучись пошла вперед. Рука сама тянулась к пистолету, но использовать его она не хотела. Пистолет принадлежал Ордуньо – ведь именно он настоял на том, чтобы она его взяла, если решила участвовать в операции. Откуда-то из глубины склада доносились голоса. Разговор шел на плохом английском, и она с трудом понимала, о чем идет речь.

– Я хочу пить… – сказал кто-то.

– Долго еще мы будем здесь сидеть? – спросил другой.

– Наши планы изменились. – Элена предположила, что это заговорил Бермехо. – Сейчас вы пойдете со мной.

– И нам наконец-то сделают операцию?

Элена выжидала. Теперь она уже не могла воспользоваться переговорным устройством, не подвергая себя опасности. Она не знала, что происходит внутри, кто эти люди, которых, судя по всему, удерживали на складе силой.

– Я ухожу! – крикнул кто-то.

Послышались шум и выстрел. Элена предположила, что стрелял Бермехо, а жертвой стал тот, кто отказался с ним идти. Ударом ноги она распахнула дверь и шагнула внутрь, держа наготове пистолет.

– Ни с места!

Стоявший к ней спиной Бермехо не успел обернуться, и она приставила дуло к его затылку. Ситуация оказалась примерно такой, какой она себе представляла: в маленьком помещении склада находились пятеро африканцев, шестой – раненый – лежал на полу. Элена быстро защелкнула на Бермехо наручники. Сопротивления он не оказал. Африканцы кричали от страха, облегчения и тоски.

– Успокойтесь, я из полиции, с вами ничего не случится.

Но крики продолжались, потому что никто из них не понял ни единого слова.

Глава 47

Мириам и Буэндиа наблюдали за Бермехо через стекло комнаты допросов. Как ни странно, задержанный казался совершенно невозмутимым.

– Знаешь, какое у меня ощущение? – сказал судмедэксперт. – Похоже, он считает себя неуязвимым и уверен, что с ним ничего не случится, что сейчас откроется дверь и его отпустят домой.

– Этому не бывать, – заверила инспектор Вакеро. – Я тебе клянусь. Сообщи мне, когда придет его адвокат. Он отказался говорить без юриста.

– Хорошо.

– А что Марьяхо?

– Она дома, мы отправили ей компьютер Бермехо.

– Значит, она не шутила насчет удаленной работы. Упрямое существо!

– Это правда, ее не переспоришь. Но она лучшая и, несмотря на внешность безобидной бабули, шарит в компьютерах лучше, чем любой парень с дредами и татуировками.

Мириам состроила неопределенную гримасу. Признавать за Марьяхо особые способности ей не хотелось. Она подошла к другой комнате, где брали показания у одного из африканцев. Понаблюдав некоторое время через стекло, она заметила, как деликатно вела беседу Рейес. Она прекрасно говорила по-английски, тогда как Ордуньо был с английским явно не в ладах. Показания давал либериец почти двухметрового роста. Остальные пятеро пока что проходили медицинский осмотр в больнице, и их должны были доставить в ОКА на патрульной машине после того, как позволят врачи.

– Да. Доктор сказал нам, что у нас есть две почки и что одну они заберут, но мы сможем жить со второй.

– И этой почкой ты оплатил поездку. Ты знаешь кого-нибудь, кто сделал то же самое раньше?

– Да, мой двоюродный брат.

– С тех пор ты что-нибудь о нем слышал?

– Он мне не звонил, но генерал Принц сказал, что брат живет в Мадриде. Вы сможете ему передать, что я здесь?

Рейес не посмела ответить, что его брату, скорее всего, удалили не только почку, но и все органы, которые им были нужны, а выпотрошенный труп бросили где угодно. На медицинском факультете, на мусорной свалке… и то же самое случилось бы и с ним, если бы Элена не пошла вслед за Абрахамом Бермехо.

– Твои товарищи тоже продали почку?

– Да. Все. Почку. У меня ее заберут?

– Нет, никто у тебя ничего не заберет.

– Значит, меня вернут в Африку?

– Сейчас ты ни о чем не беспокойся. Тебя отвезут в специальный центр, где о тебе позаботятся и все объяснят.

Африканец вскочил и заколотил кулаками по столу, что означало приближающийся взрыв ярости – естественную реакцию всех изгоев и неудачников на этой планете. Когда он заговорил, голос его звучал трагично, громко и временами срывался от волнения:

– Я знаю, что со мной будет: меня отправят обратно в мою страну, а у меня больная мать, ей нужны лекарства, у сестры нет ни одежды, ни еды, я приехал, чтобы зарабатывать на жизнь трудом и помочь семье… И что же теперь? Что мне делать? Скажи, что мне делать?

Африканец в отчаянии разразился слезами. Он всхлипывал, его плечи содрогались в такт рыданиям. Ордуньо попробовал его утешить дружеским похлопыванием по спине. Рейес встала и обняла беднягу. Из-за огромного роста ему пришлось встать на колени, чтобы выплакаться у нее на груди. Сцена была душераздирающей, у Мириам сжалось сердце. Бесчеловечность убийц, паразитирующих на бедах и надеждах иммигрантов, готовых ради туманного будущего отдать все, что у них есть, была беспредельной. Она почувствовала, что нервы у нее на пределе. Все это началось еще утром, когда она прощалась с семьей, словно это был последний счастливый день в ее жизни. И вот теперь этот африканец, стоявший на коленях перед Рейес, как перед языческой богиней, чудесным образом подвел Мириам к догадке. Главного маньяка нужно искать не в альбоме с психопатами, которыми так увлекались ее близнецы, а в самой системе, больной и эгоистичной, беспрецедентно жестокой и собирающей наибольшее количество жертв, основанной на неравенстве и позволяющей наживаться алчным охотникам за богатством, допускавшей существование диких зверей, безжалостных, бесстыдных и безнаказанных, в то время как все мы предпочитаем жить в стеклянном дворце и понимать в глубине души, что эти убийцы нас охраняют.

Она вдруг устыдилась своей приверженности регламентам, потому что поняла: противостоять столь могущественным преступникам, практически сросшимся с системой, с помощью катехизиса и протоколов невозможно. Разве с таким наивным подходом можно сражаться со стаей шакалов? Прежде она считала упоминаемый Эленой Клан абсурдным вымыслом, пресловутой теорией заговора, с помощью которой ее предшественница пыталась оправдать свои ошибки. А если ошибалась сама Мириам? А если Клан и есть тот самый преступный механизм?

Буэндиа сообщил, что пришел адвокат Бермехо и ждет ее в комнате допросов вместе со своим клиентом. Неудачный момент, подумала Мириам. Она слишком расчувствовалась, а такое настроение не подходит для допросов. Хотя, как знать, может быть, как раз наоборот.

Адвокат был элегантно одет и подчеркивал свой статус костюмом, портфелем и часами. Сам Абрахам Бермехо тоже выглядел неплохо. Среднего роста, чрезвычайно худой, с большими залысинами на лбу. Одет он был в футболку-поло дорогого бренда, джинсы и спортивные туфли. Встретишь такого на улице и уже через несколько метров не вспомнишь. Мириам села напротив задержанного и его адвоката и раскрыла подготовленную папку.

– Сеньор Бермехо, я вижу, вы учились в академии гражданской гвардии Баэса, но были из нее исключены. По какой причине вас исключили?

– Не помню, – нахально ответил Бермехо.

– Это естественно, ведь прошло столько времени. С тех пор вы работали в секторе частных охранных услуг, последние двадцать лет – в компании «DeAr International». Верно?

– Верно.

– Какие служебные обязанности вы выполняете в этой компании?

– Вас интересуют официальные должностные обязанности или правда? Правда состоит в том, что я занимаюсь охраной прибывших из Либерии иммигрантов. В Либерии у нас есть сотрудник, их бывший военный лидер, генерал Принц, который собирает этих людей и привозит сюда. Моя обязанность состоит в том, чтобы обеспечить им беспрепятственную высадку в Испании.

Несколько секунд Мириам молчала, дожидаясь реакции адвоката. Ее не последовало. Она удивилась, что Бермехо излагал ей подробности своих сомнительных действий, о которых она его даже не спрашивала.

– И как же вы обеспечиваете эту беспрепятственность?

– Некоторые из тех, кого мы привозим, платят за билеты очень дорого, то есть путешествуют, так сказать, VIP-классом. У нас есть коллеги в силовых структурах, в неправительственных организациях, которые встречают этих людей… Их имена я называть не буду.

– О пассажирах VIP-класса мы еще поговорим, а пока меня интересуют другие. Те, которых мы нашли на складе полигона Венторро-дель-Кано.

– Они тоже часть бизнеса.

– Эти люди сообщили, что продали свои органы.

– Я не имею к этому никакого отношения. Я отвечаю только за их беспрепятственную высадку в Испании.

– Вы находились с ними и ранили одного из них.

– Мой клиент уже ответил на ваш вопрос, инспектор, – вмешался на этот раз адвокат.

– Я категорически не имею никакого отношения к тому, что с ними происходит.

– Хорошо. Расскажите то, что вы знаете.

– Я знаю все.

– Прекрасно. Тогда расскажите все.

– Я хочу подчеркнуть, что не несу никакой ответственности за то, что собираюсь рассказать.

– Это решит судья. Пожалуйста, расскажите, в чем состоит суть схемы по продаже человеческих органов.

– Эти люди продают свой орган, обычно почку. Но на самом деле им вырезают все, что может пригодиться. В мире полно людей, которым нужна трансплантация, и они готовы платить. Для них это способ обойти лист ожидания.

Мириам с трудом сдерживала ярость и желание дать пощечину этому человеку, отвечавшему на ее вопросы с таким спокойствием. Не волновался и адвокат, ни разу не перебивший своего подзащитного, ни разу не шепнувший ему о необходимости осторожности. Все это было так странно! Без адвоката Бермехо вообще отказывался говорить, а теперь заливался соловьем.

– А потом?

– Потом нужно избавиться от трупа.

И снова адвокат никак не отреагировал. Он чуть ли не наслаждался болтливостью клиента.

– Какими способами вы избавляетесь от тел?

Бермехо пожал плечами, словно его спросили о какой-то ерунде.

– Их зарывают в общие могилы, сжигают в плавильных печах на алюминиевом заводе…

– А как насчет хранилищ тел на медицинских факультетах?

– Когда-то делалось и так. Но, повторяю, это не моя работа. У нас все устроено как в армии: каждый выполняет то, что ему приказано, и не лезет в чужие дела.

– Выполняет то, что ему приказано?

– Ответственность несут люди сверху, а я делаю то, что мне велят.

– Вам велели платить гражданскому гвардейцу Гонсало Кастаньо?

– Да, пятьдесят тысяч евро в месяц, наличными, если мне не изменяет память.

– На каком основании?

– Он занимается организацией встречи иммигрантов в Альмерии.

– Кто приказал вам платить этому гвардейцу?

Мириам почувствовала, как сердце ее бешено заколотилось. Она могла бы не задавать этот вопрос, избежать упоминания мужа хотя бы сегодня. Но ответ Абрахама ее ошеломил и пролил свет на все происходящее.

– Вы действительно хотите, чтобы я назвал имя этого человека? Подумайте хорошенько, инспектор. Вы правда этого хотите?

Теперь Мириам заметила реакцию адвоката. Он скривил рот в полуулыбке. Внезапно что-то изменилось: и юрист, и его подопечный почувствовали себя на коне. В голове Мириам проносилось множество догадок. В чем заключается их фокус? Хотя, конечно, рано или поздно карты будут раскрыты. Понятно было только одно: они знали, что Адольфо Рокамора – ее муж, и хотели извлечь из этого выгоду. Она решила временно сменить тему.

– Что вы знаете о Клане?

– Я не в курсе, ведется ли у вас запись допроса. Потому что, если ведется, вам лучше ее прекратить…

– Вы боитесь последствий?

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете. – Бермехо улыбался, как шулер, у которого в рукаве припрятан туз. – Клан – это организация, которая занимается предпринимательством.

– Незаконным предпринимательством…

– Предпринимательством, инспектор. Просто предпринимательством. Кто решает, что законно, а что – нет? Политики? Судьи? Они и есть Клан. Вы и представить себе не можете, какие деньжищи там вращаются, какие люди в это вовлечены. Откройте любую газету: успешные бизнесмены, должностные лица министерств, судебной системы… Уверены, что в этом офисе нет состоящих в Клане? Какой-нибудь комиссар или хотя бы простой патрульный полицейский? Клан – как дерево со сложной корневой системой. Некоторые в нем оказываются, сами не замечая как и когда… Советую вам, инспектор, не лезть в это дело, не по зубам оно вам… Не последуете хорошему совету – даже не представляете, как сильно пожалеете…

– Благодарю за совет. Кто руководит Кланом?

– Кто руководит? Не знаю. Да и есть ли кто-нибудь на самом верху? Я знаю, кто командует мной, и полагаю, что это важная шишка, но утверждать не могу. Назвать вам имя этого человека или не надо?

Он смотрел ей прямо в глаза. На этот раз Мириам приняла вызов, понимая, что это и есть та самая карта из рукава, которая позволяла Абрахаму Бермехо держаться столь нагло.

– Да, назовите.

– Генеральный директор «DeAr International» Адольфо Рокамора. Вы ведь с ним знакомы?

Мириам не поддалась на провокацию Бермехо. Адвокат слегка откашлялся, и стало очевидно, что пришло время назвать вещи своими именами.

– Инспектор, а теперь поговорим серьезно. У нас есть два возможных пути. Вы видели, что мой подзащитный сотрудничал со следствием и рассказал все начистоту. Но мы могли бы изменить показания в обмен на предоставление ему определенных льгот.

– Обсуждать подобные темы не в моей власти. Это решают прокурор и судья.

– Я предлагаю вам сделать моего клиента защищенным свидетелем в деле против Клана. В обмен на его полную неприкосновенность.

– Повторяю. Этот разговор должен вестись в суде. Я только беру показания у задержанных.

– Но в этих показаниях присутствует имя вашего мужа, отца пятерых детей, и он может попасть в самую неприятную передрягу за всю свою жизнь. Я предлагаю убрать его имя из показаний в обмен на неприкосновенность моего клиента. Для этого вам всего лишь придется внушить судье, что у вас есть свидетель, готовый рассказать о самой крупной преступной схеме в этой стране. И что этот человек хочет получить статус защищенного свидетеля.

Несколько секунд Мириам смотрела на Бермехо. Ее тошнило от его самодовольного вида. Он явно считал себя неуязвимым.

– Допрос закончен. Задержанный будет доставлен в камеру.

– Вы обдумаете мое предложение?

– Мне нечего обдумывать, сеньор адвокат. Ваше предложение отвергнуто.

Мириам вышла из комнаты, чтобы отдать необходимые инструкции о помещении Абрахама Бермехо в тюремную камеру. Затем она подошла к Буэндиа.

– Компьютер Адольфо Рокаморы отвезли Марьяхо?

– Да, но не знаю, работает ли она с ним уже.

– Попросите ее, пожалуйста, уделить ему приоритетное внимание, пусть отложит все остальные дела и сосредоточится только на нем.

Дополнительных разъяснений Мириам не дала. Она быстро прошла в свой кабинет и закрыла за собой дверь. Ее душили слезы отчаяния. Вместо будущего перед ней разверзлась пропасть, которая не могла бы ей привидеться даже в кошмарном сне. Где же Бог, который сейчас был ей так нужен?

Глава 48

Неужели он гонялся за призраком?

Всю ночь Сарате раздумывал над этим вопросом. Слова Киры засели в его мозгу и не давали ему покоя, пока он безуспешно пытался уснуть. Не способствовала сну и продавленная пружинная кровать с клопами в нелегальной гостинице на улице Монтера, где он остановился, чтобы не оставлять следов.

В этот дом водили клиентов проститутки, предлагавшие свои услуги тут же, на улице Монтера, так что в местную фауну Сарате вносил определенный диссонанс. Ему никогда не приходилось бывать в таких номерах, словно сошедших со страниц послевоенного романа. В прихожей – вдова, комод с фотографиями усопшего супруга и детей. В комнате – старая кровать, большое зеркало, табуретка для одежды и умывальник. В качестве музыкального сопровождения – стоны, ритмичный скрип и грязные словечки, доносившиеся из-за стены. Но даже эти звуки не могли отвлечь его от навязчивых мыслей.

Неужели он гонялся за призраком? Субигарай ездил в Либерию, чтобы выследить Аркади Ортиса. И занимался этим, имея деньги, время, людей, к которым мог обратиться. Он вел поиски с подлинным энтузиазмом, а вернулся с расплывчатой фотографией и сомнительной аудиозаписью, из которой можно было извлечь пару ничего не значащих фраз, возможно – но только возможно! – произнесенных Сипеени. Вот и все, что он раздобыл. Даже сам Субигарай не верил, что Аркади жив. Возможно, он отправился в Либерию, поддавшись иллюзиям, погнавшись за обманом, за вчерашним днем. Уставший, повергнутый в уныние Сарате готов был поверить, что никакого Аркади вообще никогда не существовало. Его имя могло возникнуть из потребности людей персонифицировать всякое зло. Ужасы Либерии, страдания пробиравшихся через пустыню мигрантов должны были обрести виновника из плоти и крови, и точно так же, как возник образ дьявола, возник и образ Сипеени – Аркади Ортиса. Ведь если существует кто-то, с кого все началось, значит, существует и возможность искоренить это зло.

Улица Монтера находилась не дальше километра от Пласа-Майор. С тех пор как началось все это безумие, Сарате еще ни разу не был так близко от Элены Бланко. Во время долгой бессонной ночи ему даже пришло в голову пройтись под луной до ее дома и явиться к ней таким, как есть: измученным, израненным, изможденным, чтобы найти убежище в ее объятиях. Почему он этого не сделал? Почему не мог найти места для любви в своем крестовом походе?

Утром он пил кофе в баре на улице Кабальеро-де-Грасиа и размышлял о том, не пора ли после стольких усилий смириться и оставить гибель отца неотмщенной. Он думал о поездке в Либерию, о жизни в бегах, без документов и человеческого общения, поскольку за ним все время охотился Клан… Он пошел на это ради того, чтобы отомстить за отца, но его убийца уже мог умереть. Сарате устал, за ним постоянно следили, он делал все неправильно.

Но у него оставалась последняя зацепка, хоть и полученная от такого ненадежного человека, как Субигарай. Информацию о враче по имени Ипполито Сампер Сарате уже нашел в интернете. Похоже, речь шла о знаменитом кардиологе, хотя такая специализация никак не вязалась с трансплантацией печени, которую сделали жене Субигарая. Найти место, где Сампер принимал пациентов, тоже оказалось очень просто. Врач работал в Араваке, в клинике под названием «Свет Астины», и вел прием по вечерам. Поэтому утро Анхель посвятил прогулке по окрестностям, насладился праздничной атмосферой приближающегося дня Королей-магов, большущей елкой на площади Пуэрта-дель-Соль, скоплением людей, пришедших на нее поглядеть, а заодно отстоять очередь в киоск «Доньи Манолиты» за рождественским лотерейным билетом. Он съел гамбургер в «Макдоналдсе», на пересечении улиц Монтера и Гран-Виа, а затем отправился в Араваку для разговора с кардиологом, убедив себя, что это будет его последняя попытка что-нибудь узнать.

Клиника «Свет Астины» оказалась маленькой и дорогой. Здание больше напоминало частную виллу, и машины на парковке были соответствующего класса. Среди них выделялся кремового цвета «бентли», из которого вышел одетый в униформу шофер и открыл заднюю дверцу приближавшемуся пожилому сеньору, хорошо одетому, но болезненного вида. Войти в здание можно было только через сад. Внутри находились регистрационная стойка и несколько белых кожаных кресел для посетителей. В одном из них сидела дама и читала журнал «Ола!». Звучала тихая, умиротворяющая музыка – нечто вроде ремикса песен Тома Жобима, которыми пользуются в лифтах. Все казалось продуманным для создания атмосферы полного покоя. Администраторша, приятная дама лет за шестьдесят, была одета в медицинскую форму.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Я хотел бы видеть доктора Сампера.

– Доктор принимает пациента. Вы записаны на прием?

– Я инспектор ОКА, национальная полиция, и хочу сверить с доктором кое-какую информацию. Полагаю, он предпочтет поговорить приватно, чтобы не наносить урон своей репутации.

Скрытая угроза возымела действие, и администраторша не попросила его предъявить жетон, который он давно потерял. Она оглядела ожидавших очереди пациенток, стараясь убедиться, что никто не слышал их разговор. Скандалы не идут на пользу никакому делу.

– Ясно. Вы предпочитаете сесть и подождать или мне вызвать доктора из кабинета?

Сарате погрузился в мягкое кресло и стал внимательно следить за всем, что происходит в уютном зале. Через пятнадцать минут врач вышел из кабинета, и администраторша прошептала ему что-то в ухо, глядя на Сарате.

– Моя жена говорит, что вы хотели со мной поговорить. Будьте любезны, пройдемте со мной.

Помещение, в котором врач проводил консультации, ничем не отличалось от кабинета любого начальства: просторное, обставленное мебелью из темного дерева, с прекрасным видом на сад. Ничто не указывало на связь этого кабинета с медициной.

– Я вас слушаю. Элиса сказала только, что вам нужна какая-то информация.

– Я расследую смерть женщины, которая больше двадцати лет назад была вашей пациенткой.

– Не знаю, смогу ли я ее вспомнить, ведь каждый год передо мной проходит столько пациентов! Но давайте попробуем.

– Тереса Лопес.

– Жаль, но это имя мне ничего не говорит.

– А если я скажу, что она была женой Хавьера Субигарая?

Доктор Сампер – казалось, вполне искренне – покачал головой. Он держался очень дружелюбно и приветливо улыбался. Лицо его покрывали морщины, и по возрасту он мог быть пенсионером, но продолжал работать, неся свою славу с усталым достоинством мэтра. Сарате подумал, что в случае болезни хотел бы оказаться пациентом такого опытного врача. Подобный субъект сумеет сообщить самые печальные новости, не убирая улыбки с лица.

– Но… Его имя мне кажется знакомым. Не из военных ли он корреспондентов? Что-то вроде Ману Легинече, Гонсалеса Грина и прочих…

– Да, из них. Вы помните его жену?

– Нет. И его тоже. Не думаю, что я был знаком с ним лично. Хотя после стольких лет трудно полагаться на память.

– Вы пересадили ей печень в две тысячи первом году.

– Это исключено. Я кардиолог. Сердце – возможно, но печень – конечно же нет.

– А Аркади Ортис? Вы знакомы с Аркади Ортисом?

Улыбка на лице Сампера померкла, и доброжелательность сменилась легким нетерпением.

– Простите, но не будете ли вы так любезны объяснить мне, что вам нужно? В противном случае, пожалуйста, покиньте клинику. Вы даже не показали мне полицейское удостоверение. Кто вы такой? Мошенник?

– Лично вы меня не интересуете. Я хочу только знать, кто велел вам сделать нелегальную трансплантацию в обход протокола, в обход листа ожидания… И все ради того, чтобы в печать не попал репортаж об Аркади Ортисе. Назовите имя этого человека, и я уйду.

Доктор Сампер снял с телефона трубку.

– Элиса, вызови полицию…

Сарате вскочил и с кошачьей ловкостью разъединил звонок, одновременно наведя на кардиолога пистолет.

– Почему вы провели эту операцию? Кто вас нанял?

– Вы сумасшедший?

Словно подтверждая его догадку, Сарате приставил пистолет доктору ко лбу.

– Считаю до трех… Один, два…

– Комиссар Гальвес! – в страхе выкрикнул Сампер.

– Гальвес? Он мертв… Или вы назовете мне другое имя, или я досчитаю до трех…

Сампер не позволил ему этого сделать.

– Аркади Ортис…

– Он тоже мертв? – спросил Сарате.

– Нет, он жив.

– Откуда вы знаете?

– Он был в этом кабинете пятнадцать минут назад. Возможно, вы с ним даже пересеклись.

Сарате в изумлении уставился на врача. В два прыжка он добрался до окна и выглянул наружу. Затем выпрыгнул в сад и стремглав его пересек. «Бентли» на стоянке уже не было. Тогда он добежал до конца улицы в напрасной надежде застать машину на перекрестке, хотя прекрасно понимал, что прошло слишком много времени. Аркади уехал. Сарате пытался вспомнить лицо человека, который садился в машину, но не мог. Он не обратил на него внимания, как не заметил и номерного знака «бентли». Пожилой, лет семидесяти, может быть, больше. Седые волосы, элегантные манеры, хорошее пальто, красный шарф. Или фиолетовый? Что еще? Ничего. Он не посмотрел на его лицо. Он просто не мог поверить, что находился так близко к тому, кого до этого мгновения считал призраком. К клинике приблежалась патрульная машина с включенной сиреной.

Сарате поспешил уйти. Он был расстроен и зол. Зато теперь он знал: убийца отца жив.

Глава 49

Адольфо Рокамора вошел в здание ОКА вслед за Ордуньо, под эскортом еще двух полицейских. Несмотря на наручники, он держался спокойно и надменно. Его сразу же отвели в комнату допросов.

– Уверяю вас, вы совершаете ошибку и будете об этом сожалеть.

– Я ничего не решаю, мое дело – исполнять приказы.

– Где ваша начальница?

– Наверное, сейчас придет, чтобы вас допросить. Хотите воды или, может, чего-нибудь еще?

– Нет, ничего не хочу. Впрочем, нет, хочу, чтобы мне объяснили, по какой причине я здесь нахожусь и что это за ерунда с наручниками.

– Распоряжение начальства. Сейчас вам все объяснят.

– Вы их снимете?

– Это решит начальство. И не жалуйтесь, вам их застегнули спереди! Могу вас заверить, что застегнутые сзади они причиняют гораздо больше неудобств.

Адольфо сел на указанный ему стул и запасся терпением. Сейчас важнее всего было узнать, что именно им удалось найти во время обыска в офисе компании. Единственная хорошая новость состояла в том, что они не обнаружили второй склад в Венторро-дель-Кано, где хранилось оружие и самые компрометирующие документы, так что теперь, по его приказу, все это надежно перепрятывалось. Адольфо догадывался, что через стеклянную стену за ним наблюдают. Кто? Жена? Это и есть офис знаменитого ОКА? Если так, то ему повезло. Полицейский, который его сюда привел, Родриго Ордуньо – так было написано на его жетоне, – ничего ему не объяснил.

И все-таки, несмотря ни на что, Адольфо сохранял спокойствие, потому что всегда знал, что такой момент может наступить, и готовился к нему. А пока все его мысли занимали дети. Что они о нем подумают? Как это отразится на их жизни? А Мириам? Она его возненавидит? Дай Бог, чтобы этого не случилось. В его жизни было много лжи, по сути он жил во лжи, но его любви к жене и детям она не касалась. Только эту любовь он и боялся потерять.

Мириам стояла по другую сторону пуленепробиваемого стекла с полными от слез глазами и вглядывалась в странную улыбку мужа. Она уже успела осознать, что этот человек – чудовище, но еще не смогла его возненавидеть. Она по-прежнему в первую очередь замечала его харизму, его бесконечное обаяние и способность доминировать в любом пространстве. Ей хотелось войти в комнату допросов и поприветствовать его коротким поцелуем, который он всегда старался продлить. Неужели этих поцелуев больше никогда не будет?

Появление Рейес прервало ее мысли.

– Инспектор, мы закончили допрос африканцев.

– Хорошо. О раненом что-то известно?

– Да, я звонила в больницу, и меня заверили, что все в порядке, он вне опасности, но должен провести там еще пару дней.

– Отлично. Будешь передавать их дело в суд?

– Как раз об этом я пришла спросить. Ты не хочешь с ними прежде пообщаться?

– В этом нет необходимости. Если только ты сама по какой-то причине этого хочешь. Я вам полностью доверяю. Расшифровку двух допросов я уже прочитала. Спасибо.

Рейес улыбнулась, довольная выказанным ей доверием. Посмотрев через стекло на задержанного, она спросила:

– Это директор «DeAr International»?

– Да.

– Хорош гусь! Надеюсь, мы сможем засадить его надолго. То, что они вытворяли в этой компании, просто омерзительно.

– Я тоже надеюсь…

Тон Мириам, тяжелый вздох на последнем слове, ее полные слез глаза заставили Рейес заподозрить неладное.

– Ты в порядке?

– Да-да. Немного устала, – ответила Мириам.

– Хочешь, я принесу тебе кофе или что-нибудь еще?

– Я сама сейчас за ним схожу.

– Мне ничего не стоит…

– Нет, если честно, я не хочу кофе. Лучше оставь меня одну. Элена Бланко уже пришла? Когда придет, скажи, что я ее здесь жду.

Рейес растерянно ушла. Мириам закрыла дверь, села за стол и стала смотреть в окно на обычный мир, то есть – на безлюдную в этот час улицу Баркильо. Ей казалось невероятным, что все на свете продолжает идти своим чередом, колесо по-прежнему вращается, будто ничего не случилось. В то время как ее собственная жизнь развалилась на куски. Она снова заплакала, хотя понимала, что ей следует взять себя в руки. Она не могла допустить, чтобы Элена увидела ее в таком состоянии.

Самообладания ей было не занимать, и к моменту прихода Элены Мириам уже пришла в себя, хотя определенная скованность в ней еще чувствовалась. Она могла бы поделиться твердостью духа с мужем, который, несмотря на наручники, умудрился расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки и ослабил галстук.

– Спасибо, что пришла. Мне нужно, чтобы ты вместо меня провела допрос.

– Мириам, ты ведь знаешь, что я не могу этого сделать. Я больше не работаю в полиции.

– Работаешь. Твое дело закрыто.

– Я подала рапорт об увольнении.

– Он не был оформлен. Несчастный Рентеро не успел этого сделать, и нынешний вакуум власти в полиции пригодился нам всем. Иначе задержание Абрахама Бермехо было бы незаконным.

Элена молча кивнула. Она снова стала сотрудиком полиции, отчего почувствовала себя уютно, словно надела старую, заношенную до дыр, но самую удобную из всех футболку.

– Тот самый человек, которого я должна допросить? – кивнула она на стеклянную стену.

– Да, генеральный директор компании «DeAr International». Абрахам Бермехо назвал его организатором всей схемы торговли людьми и человеческими органами. И руководителем Клана.

Слова Мириам удивили Элену, поскольку она впервые упомянула Клан как нечто реальное, а не как одну из конспирологических выдумок, которыми кишит интернет.

– Этот тип – глава Клана? Директор компании по предоставлению наемников?

– Похоже на то.

– Но почему ты сама не хочешь его допросить?

Мириам попыталась улыбнуться, но улыбка получилась несколько трагической.

– Потому что это мой муж.

Элена не сразу смогла осознать то что услышала. Муж Мириам – руководитель Клана? И она запросила ордер на обыск в компании, зная, что тем самым отправит свою семью в ад? Элена не знала, как реагировать. Мириам пришла ей на помощь.

– Все документы на столе. Показания Абрахама Бермехо, показания африканцев… Успеешь прочитать все это за четверть часа?

Элена села читать отчеты и расшифровки допросов. Все прочитанное более или менее соответствовало ее ожиданиям, но ее удивил вопрос о Клане, который Мириам задала Бермехо. Он показался ей неожиданным. Удивило ее и то, что задержанный так подробно описал Клан, опустив только имена и фамилии вовлеченных в него людей.

Она вернулась к своему бывшему кабинету и, прежде чем войти, постучала.

– Дочитала? – спросила Мириам, поднимая глаза от документов.

– Я пришла извиниться.

– За что?

– За то, что тебе не доверяла. Ты поступила храбро и честно. Ты вернула мне веру в нашу работу.

Она села напротив Мириам. К рассказу Бермехо о Клане Элена мало что могла добавить, зато теперь не видела смысла скрывать те детали головоломки, которые ей удалось разгадать самой: Рентеро, Гальвес, Мануэла Конте, Кира. Все эти люди вращались в орбите Клана, с которым – судя по всему, в одиночку – сражался Сарате, но делал это не потому, что видел в нем самую страшную болезнь системы, а потому, что в череде их преступлений оказалось и убийство его отца. Элена пыталась воссоздать организационную структуру Клана, и сейчас, кажется, получила возможность добраться до его вершины. Адольфо Рокамора. Муж Мириам Вакеро.

– Допроси задержанного. И сними с бедняги наручники. У него начальная стадия артроза. Это наследственное. От матери. Я уверена, что агрессии он не проявит.

– Ты не хочешь присутствовать при допросе?

– Предпочитаю потом прочитать расшифровку. Только имей в виду, что вчера я проникла в его электронную почту незаконно, поэтому ты не можешь пользоваться этими сведениями. Я обнаружила, что муж связан со схемой переправки лодок с иммигрантами из Африки в Альмерию. Ты пока не упоминай об этом в разговоре, но тебе самой это надо знать.

– Хорошо.

Элена вернулась в зал и через стекло посмотрела на Адольфо Рокамору. Он по-прежнему хранил спокойствие, словно все происходящее его не касалось. К ней подошел Буэндиа.

– Допрос будешь проводить ты?

– Да. Знаешь, кто этот человек?

– Только что узнал, – кивнул Буэндиа. – Жизнь преподносит сюрпризы.

– Не говори. Я пошла. У кого ключи от его наручников?

Буэндиа достал из кармана ключи и отдал Элене.

Когда Элена вошла, Адольфо Рокамора поднял на нее глаза, но ничего не сказал.

– Добрый день, я инспектор Элена Бланко.

– Вот как? Я думал, вас уволили.

– Полагаю, что вы не так хорошо информированы, как думали.

– Это неважно. Давайте побыстрей покончим с этим. Вы намерены распорядиться, чтобы с меня сняли наручники?

– Я сама их сниму.

Адольфо потер раскованные запястья, с трудом сгибая и разгибая суставы – сказывался тот самый артроз, о котором говорила Мириам. Наручники оставили на коже следы, и это означало, что они доставляли ему определенные неудобства, но он не подавал виду. Элена по опыту знала, что те, кто умеет скрывать чувства, особенно неподатливы на допросах.

– Вас зовут Адольфо Рокамора, вы генеральный директор «DeAr International»?

– Пожалуйста, не задавайте глупых вопросов. Давайте перейдем к делу.

– Хорошо. Мы задержали Абрахама Бермехо, и он рассказал нам о схеме торговли людьми, о незаконных трансплантациях и убийствах иммигрантов… Что вы можете сказать по этому поводу?

– По этому поводу я могу сказать, что Абрахам Бермехо – червяк, а червяки годятся только для наживки.

– Что вы можете сказать по поводу его показаний?

– Ничего. По поводу них я ничего не могу сказать. И если в какой-то момент я захочу что-нибудь сказать, то сделаю это только в присутствии инспектора Мириам Вакеро.

– Она поручила этот допрос мне.

– Прекрасно, но это ни к чему не приведет. Кроме нее я никому показаний давать не буду.

– Являетесь ли вы членом Клана?

– Я не буду отвечать.

– Вы и Аркади Ортис – это одно лицо?

В первую секунду Адольфо слегка изумился, но отреагировал легкой улыбкой.

– Я не буду отвечать.

Глава 50

Мириам никак не удавалось выйти из оцепенения. Она понимала, что нужно присутствовать на допросе, но тогда придется принять случившееся, а как раз этого сделать она и не могла. Каким образом счастливое замужество в одночасье превратилось в брак с чудовищем? Она знала, что ее обида на Бога скоро пройдет и что глупо предъявлять претензии Ему. Рано или поздно ей удастся пересмотреть весь опыт долгих лет семейной жизни, и тогда в голове сложится новый образ человека, всегда казавшегося ей чудесным. Неужели она была так наивна, что ничего не замечала? А что, собственно, она знала о работе Адольфо, об этом охранном предприятии, которым он руководил? Очень мало, это правда, но именно потому, что всегда предпочитала не вникать, а в тех редких случаях, когда что-то казалось ей странным, просто обходила тему стороной: телохранители, охрана на каких-то мероприятиях, сопровождение торговых судов в тех водах, где свирепствовало пиратство, защита неких персон в зонах вооруженных конфликтов… Несколько раз ее что-то смущало: скомканные или уклончивые ответы Адольфо, его скрытное поведение, но она списывала все на слишком утомительный рабочий день. Однажды она все-таки спросила: «Это наемники? Адольфо рассмеялся: «За кого ты меня принимаешь? За полковника Курца из “Апокалипсиса сегодня”? Командира подразделения “А”?»

Безусловно, ей было о чем подумать и в чем себя упрекнуть, но сейчас в первую очередь нужно беспокоиться об ущербе, который катастрофа нанесла ее семье. Что она скажет детям? Сперва Мириам даже хотела их обмануть, для их же или, может быть, собственного блага. Сказать, что их отцу пришлось срочно уехать – такое ведь уже бывало, – чтобы дать им возможность еще немного пожить в привычном уютном коконе? Но сколько это могло продлиться? Пару дней, не больше. Если дело обстоит настолько серьезно, как представляется сейчас, то очень скоро оно просочится в газеты, и дети обо всем узнают, потому что одноклассники не упустят случая бросить им эту историю в лицо. Мириам потеряет их доверие, и восстановить его будет очень и очень трудно.

А если она скажет им правду? Послушайте, дети, судя по всему, ваш отец – главарь самой крупной из когда-либо существовавших в стране мафий, он повинен в организации торговли людьми, переправляемыми из Африки в Испанию, но это еще не все: он также причастен к похищению африканцев с целью изъятия и продажи их органов, к подкупу полицейских и гражданских гвардейцев, к заказным убийствам тех, кто пытался противостоять его методам, включая, возможно, даже двух высокопоставленных сотрудников полиции, комиссаров Гальвеса и Рентеро. Это только то, что мы знаем на сегодняшний день, но список может существенно пополниться. В приступе мрачного сарказма она даже представила, как Карлота вклеивает в альбом серийных убийц фотографию собственного папы.

Ее горестные размышления прервал телефонный звонок. Отвечать не хотелось, но звонок мог оказаться важным.

– Слушаю тебя, Марьяхо. Ты поработала с компьютером Адольфо Рокаморы?

– Именно потому я и звоню. Послушай, это бомба, материала здесь хватит на то, чтобы засадить уйму народа. Ты и представить себе не можешь, какие имена тут фигурируют!

– Например?

– Не хочу говорить об этом по телефону. Народ очень, очень могущественный, и все увязли в делах Клана по самые уши.

– Ты приедешь в офис?

– Нет, мне нужно просмотреть еще несколько директорий, я не хочу прерываться. А ты можешь ко мне приехать? Обещаю тебя сильно удивить.

Мириам молчала, не зная, что ответить на такое предложение. После слов Марьяхо пропала последняя надежда на то, что Адольфо – лишь вынужденный соучастник всех преступлений или, что было бы еще лучше, просто козел отпущения. А может быть, она надеялась на то, что муж проявил достаточную осторожность и не оставил серьезных улик? Нет, конечно, нет, ее приводило в ужас все, что он натворил, хотя, если пересмотреть теперь все, что она считала в своей жизни безупречным, ей наверняка пришлось бы подумать о собственных моральных устоях, потому что и в них могла обнаружиться какая-нибудь трещина. Но, Боже, когда все это случилось? Когда Адольфо сошел с прямого пути? Смешно задавать такой вопрос! Они познакомились совсем молодыми и вместе взрослели. Они восхищались друг другом, хотя Мириам всегда замечала, что амбициозность мужа имела свои темные стороны. Он был хорошим отцом и прекрасным мужем, этого она никогда не отрицала, но довольно скрытным человеком, и всегда нуждался в собственном пространстве. Возможно, именно этим он ее и привлекал. Всегда готовый к диалогу, понимающий, уравновешенный. Даже в споре с каким-то ненормальным после дорожного инцидента он ни разу не повысил голос. Но были в его душе такие уголки, куда он не допускал даже жену. После долгих лет совместной жизни в нем оставалась тайна, и Мириам она безусловно нравилась.

– Мириам? – окликнул ее голос Марьяхо из телефонной трубки.

– Я попробую до тебя доехать, но, если не смогу, дам тебе знать.

Мириам закончила звонок. В кабинет вошла Элена.

– Твой муж отказывается давать показания. Обещает заговорить, если допрос проведешь ты.

– Вот как?

– Так он мне сказал.

– Вот сукин сын! Он ищет способ сыграть на эмоциях.

– Без всяких сомнений. Тебе придется заковаться в броню.

– Ну что же, если придется, закуюсь. Пусть пока дозревает, я допрошу его завтра.

– Ты хочешь оставить его на ночь в тюрьме?

– А разве не так мы бы поступили с любым другим задержанным?

– Хорошо, сейчас отправим его вниз. – Элена в сомнениях остановилась на пороге. – Ты в порядке? Понимаю, что нет. Но могу я тебе чем-нибудь помочь?

– Только что звонила Марьяхо. Судя по всему, в компьютере Адольфо есть очень важные сведения, но она не хочет раскрывать их по телефону и предпочитает, чтобы я заехала к ней. Но я не чувствую себя в силах пережить еще какие-то эмоции. И мне нужно поговорить с детьми. Пока я этого не сделаю, мне ни на чем не удастся сосредоточиться.

– Это понятно.

– Можешь съездить вместо меня?

– Конечно. Потом я тебе все расскажу. И дай Бог тебе сил для разговора с детьми.

Мириам улыбнулась Элене благодарной улыбкой – первой со дня их знакомства. Она ни за что не призналась бы в том, что было сейчас для нее самым главным: успеть прибежать в церковь, пока не ушел падре Агустин. Она должна с ним поговорить. Хоть несколько минут провести в храме, собраться с духом, помолиться за себя, за детей и, конечно, за мужа.

Элена не разговаривала с Марьяхо с того вечера, как они поругались. Она знала, что перешла тогда границы, позволив себе отпускать шутки по поводу плачевного опыта подруги с мужчинами, как будто ее собственная жизнь была сплошной идиллией. Она стыдилась своего поведения, как бывало не раз, когда ей доводилось напиться. Но Марьяхо затронула ее отношения с Сарате. Она подвергла сомнению его порядочность, а обида взыграла в ней потому, что это была правда. Теперь у Элены появилась прекрасная возможность сказать: ты права, Сарате обошелся со мной по-свински, ему на меня наплевать, мои чувства ему безразличны, он не заслуживает того, чтобы из-за него не спать ночами. Но я его люблю – это можно было бы добавить, но лучше не добавлять, чтобы не подвергать свои иллюзии новым атакам скептицизма подруги. Попросить прощения у Марьяхо – хорошее дело, твердила Элена себе, как мантру, хотя гордость много раз не позволяла ей признавать ошибки, совершенные из-за скверного характера или чрезмерного пьянства.

По дороге к парку Деэса-де-ла-Вилья она спрашивала себя, что именно Марьяхо обнаружила в компьютере Адольфо Рокаморы. Наверняка совершенно все, потому что от ее внимания никогда ничто не ускользало, и не помогали ни защита, ни пароли, ни шифрование. Элена не смогла бы сосчитать, сколько дел раскрыла их ворчливая хакерша. Ее чутье, ее знания, ее самоотдача… Незаменимый сотрудник. Хотя Элена никогда не произнесла бы этого вслух, но, по ее представлению, Марьяхо была душой ОКА.

Запарковав машину на той же улице, рядом с закусочной фастфуда, Элена прошла пару кварталов пешком. Какой-то мотоцикл выскочил на тротуар, чтобы объехать небольшую пробку, и напугал двух проходивших мимо стариков. Элена вошла в подъезд и встретила на лестнице соседку Марьяхо. Это была Кармина, запомнившаяся инспектору Бланко благодаря фрикаделькам, которыми та угощала их с Марьяхо во время ее последнего визита.

– В гости к подруге? – поздоровалась Кармина.

– Да, но что-то она не открывает. – Элена еще раз нажала на звонок квартиры на втором этаже.

– Не открывает? Я слышала какой-то страшный грохот… Не знаю, чем она там занималась.

– Когда?

– Минут пять назад.

У Элены оборвалось сердце. Тишина за дверью не предвещала ничего хорошего. На лестничной площадке сгущались тени.

– Она не оставляла вам ключ от своей квартиры?

– Оставляла, сейчас поищу.

Соседка ушла к себе. Элена не могла ждать, ее душила тревога. Зловещее предчувствие змеей свернулось в желудке. Она попыталась открыть дверь кредитной карточкой, затем отступила и несколько раз изо всех сил ударила в нее ногой. Дверь не поддалась. Видно, Марьяхо укрепила замок. Элена уже достала было пистолет, чтобы выбить его выстрелом, но в этот момент Кармина принесла ключ.

Пока Элена отпирала замок, вокруг опять повисла тишина.

За дверью в нос ударил едкий запах. Со всех сторон громоздились принадлежавшие ее подруге компьютерные раритеты.

В гостиной, где всего несколько дней назад они делились откровениями, лежала в луже крови Марьяхо. Убийца стрелял практически в упор, изуродовав ей лицо и оставив ожоги вокруг извергавшего кровь вулкана между глаз, к тому времени уже успевших остекленеть. Один из них торчал из глазницы. Вторая дыра зияла в груди, и от нее все еще шел тяжелый запах пороха. Элене бы насторожиться на тот случай, если убийца еще находился в квартире, но она допустила ошибку. И рухнула на колени рядом с подругой. За ее спиной испуганно вскрикнула соседка. Элена погладила пластиковую на ощупь, безжизненную щеку Марьяхо.

Часть четвертая

Самый большой грех по отношению к ближнему – не ненависть, а равнодушие; вот истинно вершина бесчеловечности.

Джордж Бернард Шоу,

драматург (1856–1950)

Цюрих, 1981

Аркади Ортис летел первым классом «Иберии», смаковал каву и изучал фотографию женщины, которую должен был убить: на вид чуть старше тридцати, кудрявая, кареглазая. Живет по фальшивым документам на имя Росы Марии Рекена, настоящее имя – Мария Гальдакано Агиррегабириа, в организации носит конспиративную кличку Кискуррак, что на баскском языке означает «Кудрявая». Входит в состав диверсионной группы «Мадрид», участвовала в нескольких терактах, но ни разу не была задержана. Сумела не попасть в поле зрения полиции, успешно вписалась в мадридское общество и даже каждый день ходит на работу в копировальный центр на улице Хакометресо.

Все эти данные он почерпнул из краткой справки, которую только что забрал из цюрихского банка. В этот филиал он пришел далеко не в первый раз, но его неизменно восхищал включавшийся при каждом его визите протокол безопасности: сначала он ждал, пока будут проверены все предъявленные им документы, потом два сотрудника провожали его в сейфовый зал. Здесь ему предоставляли доступ к его ячейке, которую он открывал полученным ключом, когда оставался один. Достав нужную папку, он запирал ячейку, и два сотрудника банка, каждый своим ключом, закрывали сейф, а затем – сейфовый зал. Ничего говорить не приходилось, хотя его английский был настолько хорош, что никто не смог бы обнаружить в нем ни намека на испанский акцент. Лишними казались даже обычные вежливые фразы, не считавшиеся необходимыми в мировых центрах власти. Здесь царила максимальная отстраненность: ни единой душе не положено знать, кто есть кто, откуда и с какими намерениями прибыл.

Однако за пределами цюрихского банка никому не было известно, что этой поездкой он воспользовался не только для того, чтобы забрать папку из названной ему в Испании ячейки, но и для того, чтобы арендовать ячейку лично для себя. Пройдя всю процедуру с ключами еще раз, он положил в нее конверт бежевого цвета, заполненный документами и наличными деньгами. В этом конверте Аркади собрал компрометирующие материалы на нескольких важных персон, чтобы лишить их возможности в будущем его подставить. Своеобразное страхование жизни.

Выйдя из филиала, он сел в такси на той же Банхофштрассе – богатейшей улице мира: банки, люксовые бренды, ювелирные магазины… Даже в кондитерских здесь продавались коробки конфет по цене, примерно равной месячному заработку средней семьи. Из банка он сразу поехал в аэропорт и полетел прямым рейсом «Иберии» в Мадрид. Осложнений при въезде в Испанию Ортис не боялся: даже не получив официального назначения, он тем не менее окончил дипломатическую школу, и поэтому его заграничный паспорт обладал некоторыми преимуществами по сравнению с паспортами рядовых сограждан.

Стюардесса подкатила к Ортису тележку с напитками. Он убрал папку и попросил перед обедом принести виски, который всегда помогал ему сосредоточиться. Аркади было только двадцать девять лет, но он успел прожить несколько жизней.

В течение следующих дней он изучал привычки Росы Марии. Она жила на улице Эстрелья, недалеко от Сан-Бернардо, и добиралась до копировальной мастерской на Хакометресо пешком. По дороге всегда останавливалась у газетного киоска на Гран-Виа, чтобы купить «Эль Паис» и пачку «Фортуны». Газету она читала во время завтрака – кофе с молоком, тост с маслом и персиковым джемом – в кофейне «Оскар» на площади Санто-Доминго, рядом с сервисным центром, в котором работала. Вечером возвращалась домой пешком и уже не выходила ни в кино, ни выпить пива, ни развлечься.

Аркади знал, что нужно набраться терпения, потому что, хотя Кудрявая и была осторожна, но промахи рано или поздно совершают все. В первые четыре дня его наблюдений она точно следовала установленному распорядку: выходила из дома в одно и то же время, покупала газету, завтракала и шла на работу. Обедала она в задней комнате копировального центра, еду приносила с собой. Днем забегала в супермаркет за покупками. Потом скрывалась в квартире и выходила только на следующее утро, чтобы снова отправиться на работу.

На пятый день она вышла с работы в семь тридцать, но, вместо того чтобы пойти на Эстрелья, повернула в противоположную сторону, спустилась в метро и доехала до станции Кальяо, где сделала пересадку на пятую линию в направлении Канильехас. На Кинтана она поднялась наверх, забежала в «Докамар» на Алкала и заказала пиво и картофель «бравас» – коронное блюдо этого бара. Через три минуты, не больше, к ней за барную стойку подсел какой-то человек. Они обменялись несколькими фразами, после чего мужчина встал. Аркади решил последовать за ним. У него не было фотоаппарата, чтобы коллеги смогли идентифицировать этого человека, но вел себя незнакомец заметно беспечнее, чем Кудрявая: шел, никуда не сворачивая, не оглядывался ни назад, ни по сторонам. На улице Эрманос-де-Пабло этот странный тип нырнул в какой-то подъезд. Ортис подождал, не выйдет ли он снова, но этого не произошло. Из ближайшей телефонной будки Аркади продиктовал своему контактному лицу обнаруженный адрес. Здесь вполне могла оказаться секретная квартира ЭТА.

Утром Ортис, как всегда, поджидал Кудрявую, и она вроде бы продолжила вести привычный образ жизни. Однако в полдень террористка вышла из копировального центра, спустилась по Куэста-де-Санто-Доминго на площадь Оперы, где ее подобрал синий «Рено-12». Аркади снова связался со своим контактным лицом и продиктовал ему номер машины. Выяснилось, что машина и так под наблюдением, и ею займутся, а самому Ортису следовало ждать новых распоряжений. Они поступили только вечером. Ему было приказано немедленно ликвидировать объект слежки, поскольку теракт ожидался в самое ближайшее время. Поездка в машине диверсионной группы, скорее всего, означала проведение последней рекогносцировки, изучение путей отступления или еще что-нибудь в этом роде.

За время слежки Аркади пришел к выводу, что убить Росу Марию удобнее всего утром, как только она выйдет из дома. В этот час улица Эстрелья бывала почти безлюдной. Стрелять он должен был с мотоцикла, остановившись на углу Либрерос. Оттуда легко скрыться в направлении Сан-Бернардо или сразу выехать на Гран-Виа. Единственная неприятность состояла в том, что на соседней улице Луны находилось центральное отделение полиции, и любое непредвиденное обстоятельство могло сыграть с ним злую шутку. Впрочем, по утрам в комиссариате бывало тихо, оживление начиналось только к вечеру. Аркади решил рискнуть.

Ранним утром в день операции ему передали пистолет-пулемет «Z-84» – проходившую испытания модификацию принятой на вооружение в испанской армии «Z-75», в которой несколько металлических деталей для уменьшения веса заменили пластиковыми. Преимущество этой модели состояло в том, что она имела складной приклад и автоматический или полуавтоматический режим стрельбы. Мотоцикл ему выдали мощный, «Хонда СВХ-1000», с дублированными номерами – на тот случай, если кто-то вздумает их записать. После завершения операции Аркади должен был оставить его в потайном месте и спуститься в метро. Ему предстояло отсиживаться в секретной квартире до тех пор, пока этого будут требовать обстоятельства, а мотоцикл коллеги подберут и выведут из обращения. Подобное задание Ортис выполнял уже в третий раз, и до сих пор все проходило гладко.

Но когда в десять минут десятого Кудрявая вышла из дома, Аркади поджидал сюрприз: впервые она вышла не одна, а в сопровождении того человека, с которым встречалась на Кинтана. Теперь Ортис уже знал его имя: Колдо Ибаррурен Гостиосага, конспиративная кличка – Гостио. Он тоже входил в диверсионную группу. У Аркади не было времени запрашивать инструкции, как действовать в такой неожиданной ситуации, поэтому он принял решение сам: убить обоих.

Он открыл огонь в автоматическом режиме. Скорострельность была очень высокой: тридцать пять выстрелов за несколько секунд. Изрешеченные террористы рухнули на тротуар как подкошенные. Проходивший мимо студент тоже угодил под пули, однако времени сожалеть о незапланированной жертве не было. Аркади завел двигатель и уехал.

Полицейская машина перекрыла Ортису путь, когда он уже добрался до Сан-Бернардо. Он мог бы выскочить на тротуар и скрыться, но такой выход ставил под угрозу жизнь двух переходивших улицу старушек. Судорожно соображая, как выкрутиться из неприятной ситуации, он упустил время. Два молодых полицейских выскочили из машины и навели на него оружие.

– Ни с места! Лицом на землю!

Аркади подчинился. Один из парней навалился на него, чтобы застегнуть наручники, другой пошел сообщать о задержании по рации.

– Вы нарываетесь на неприятности, – предупредил Аркади того, который сидел на нем верхом.

– Кто на них уже нарвался, так это ты…

В комиссариате на улице Луна два новобранца сразу приобрели статус героев. Они пришли на службу всего несколько месяцев назад после окончания полицейской академии Авилы.

Их звали Гальвес и Рентеро.

Коллеги выпытывали у них подробности геройского задержания, а они настаивали на том, что ничего особенного не совершили, просто в нужное время оказались в нужном месте. Но в начале карьеры даже это умение бывает неоценимо. Их сослуживцы Асенсио, Сарате и Сантос, такие же новички, как и они, смотрели на них с завистью, потому что Гальвес и Рентеро могли рассчитывать даже на медаль.

Правда, к их удивлению, им не позволили допросить задержанного. Не только им, но и никому из сотрудников комиссариата. Дело вдруг приняло какой-то таинственный оборот. В полдень в комиссариат приехал лысый старик с огромными усами, в зеленом пальто из тирольского сукна и в коричневых кастильских мокасинах. Он оказался высокопоставленным чиновником из Министерства внутренних дел, и именно ему и предстояло провести допрос.

– Цель достигнута, – сообщил задержанному человек в зеленом пальто, едва переступил порог комнаты допросов. – Нам очень повезло, что Гостио оказался с ней рядом и мы смогли одним выстрелом убить двух зайцев.

– А что с моим арестом? Ты собираешься меня отсюда вытаскивать?

– Об этом не беспокойся. Конечно, плохо, что эти два полицейских юнца оказались там, где не должны были оказаться. Вторая неприятность – это раненый студент, который очень плох. Если он не выживет, с этим придется что-то делать.

– Что ты имеешь в виду?

– Пару лет тюрьмы. Естественно, в VIP-режиме.

– Даже и думать забудь. Ни единого дня. Я хочу выйти на свободу сегодня же.

– Но будь благоразумным! Мы ведь тебя не бросим! И так уже поползли слухи, что эта расправа – дело рук «Испанского баскского батальона»… Может разразиться дикий скандал.

– Я за вас отдуваться не намерен, – огрызнулся Аркади и пригрозил: – Мне известны даты всех ваших операций, у меня есть записи, фотографии, куча документов, даже приказы Министерства внутренних дел о выплате соответствующих вознаграждений. Тебе не терпится увидеть все это на страницах газет?

Паника в глазах чиновника убедила Аркади в том, что второй сейф цюрихского банка позволит ему выйти сухим из воды.

– Ты не можешь так поступить.

– Не советую меня испытывать. Информация в тех документах может завести полицию на очень высокий уровень, гораздо более высокий, чем ты думаешь.

Наступило тягостное молчание. Чиновник нервно барабанил пальцами по столу.

– Я должен проконсультироваться. Решения принимаю не я.

Через три часа он явился с предложением.

– Никакой тюрьмы, но тебе придется исчезнуть. Пару лет в посольстве какой-нибудь захудалой страны… Таким образом мы сможем дистанцироваться друг от друга. Ты когда-нибудь бывал в Африке?

– Нет, но местечко подходящее. Мне всегда хотелось там побывать.

Через несколько минут было решено, что Аркади поедет работать в посольстве Испании в Дакаре. Новоиспеченные полицейские Рентеро и Гальвес никак не могли взять в толк, почему убийцу выпустили на свободу, а сами они вместо медалей получили нагоняй. Но все произошло именно так.

Тогда они решили отправиться в бильярдную кинотеатра «Кальяо» на Гран-Виа.

Последний стол слева от лестницы местные копы закрепили за собой, и их прав никто не оспаривал. Однако в тот вечер Гальвес и Рентеро не пытались переиграть друг друга на бильярде, их больше интересовали события прожитого дня. К обеду по участку прошел слух, что убитые могли быть членами ЭТА, готовившими теракт.

– Мне наплевать, что они террористы. Такие делишки под ковер не заметают. Если нас не хотят слушать в комиссариате, придется сделать заход с другой стороны, – кипятился Рентеро.

– Похоже, этот парень – член «Испанского баскского батальона», – тихо сказал Гальвес.

– И поэтому мы должны молчать, как последние шлюхи? Ни хрена!

– И что ты предлагаешь? Слить информацию прессе?

Рентеро кивнул, но тут же застыл, потому что по лестнице спустился Аркади Ортис и теперь шел прямо к ним.

– Добрый вечер, можно к вам присоединиться?

Полицейские слегка побледнели. Неужели убийца явился свести с ними счеты? В нем было что-то настолько пугающее, что по спине пробегал холодок, но вежливые манеры, дружелюбный взгляд и панибратские шутки указывали на то, что он пришел с миром.

– Я на вас не в обиде, ребята, вы выполняли свою работу.

– Ты полицейский?

– Полицейский – не то слово. Но чем меньше вы будете обо мне знать, тем лучше для вас. В чем я совершенно уверен, так это в том, что мы отлично поладим.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Гальвес.

– Вы слишком молоды. Сейчас я расскажу, какие опции вам доступны: вы можете раздуть скандал, и, вероятно даже, вас покажут в новостях, и некоторые непременно сочтут вас героями. Однако героев забывают быстро, а после этого, знаете ли, всякое может случиться. И совсем не то, на что вы рассчитывали. И с вами, и с вашими близкими. Кстати, если вы думаете, что полиция за вас заступится, то вы еще наивнее, чем я полагал. Но есть второй вариант: ничего не предпринимать. Просто ничего! Продолжать жить, как будто мы никогда не встречались. Я человек благодарный и не забуду, если вы выберете правильный вариант.

– Думаешь, ты нас напугал? – набычился Рентеро.

Аркади с улыбкой прикурил сигарету и осмотрелся.

– Мне говорили, что тут подают очень неплохие коктейли. Интересно, смогут они сделать мало-мальски приличный «Манхэттен»?

Глава 51

– Мы здесь ничего не трогали. Тело в гостиной.

Буэндиа кивнул, но остался стоять на кухне. Он не хотел осматривать труп и отупело вглядывался в узор напольной плитки, чувствуя, будто его облепила какая-то паутина и высасывает из него жизнь, отнимая последние годы. Элена уже поняла, что Буэндиа не будет выполнять свою работу и поручит ее коллегам, потому что был убит горем от утраты близкого друга. Элена и сама переложила все дела на Мириам, и теперь та – вместе с сотрудниками криминалистического отдела – занималась осмотром места преступления. Звуки достигали ушей Элены словно сквозь вату: шепот распоряжений, голоса из раций, шорох шагов и пакетов для улик. Она продолжала сидеть на кухне, и даже дышать ей было трудно. В свое время она тяжело пережила смерть Чески, затем – смерть Рентеро, горевала и о Гальвесе и знала, как ни больно в этом признаться, что погибнуть могут и Сарате, и Рейес, и Ордуньо. Все они – полицейские, и поэтому им, как и ей самой, приходится рисковать жизнью… Но Буэндиа и Марьяхо – нет! Эти двое никогда в жизни не носили оружия и, скорее всего, даже не умели с ним обращаться.

– Кто мог такое сотворить? Это чудовищно несправедливо! – убивался Буэндиа.

– Они за это ответят, – пообещала Элена.

– Но почему? Я просто не понимаю!

– Марьяхо позвонила в ОКА и сообщила, что обнаружила очень важные сведения, о которых не хотела говорить по телефону. Мириам попросила меня к ней съездить и все подробно разузнать.

– Кто-нибудь еще был в курсе?

– Даже не представляю. Думаю, что нет…

– Значит, Мириам наверняка известила об этом кого-то еще, – сделал вывод Буэндиа. – А этот кто-то не хотел, чтобы мы узнали, о чем Марьяхо собиралась нам рассказать.

Элена уже об этом думала. Безусловно, кто-то боялся разоблачительных открытий Марьяхо. Могла ли Мириам предупредить об этом Клан? А что, если Элена допустила самую большую ошибку в жизни, доверившись новой начальнице ОКА? Нет, это ерунда: если бы та хотела скрыть правду, то помешала бы обыску в компании мужа или хотя бы потянула время, чтобы заблаговременно удалить всю компрометирующую информацию из компьютеров «DeAr International». Она не стала бы просить Элену поехать к Марьяхо, а поехала бы сама, чтобы распорядиться полученной от нее информацией в своих интересах. Нет, Мириам трудно обвинить в непорядочности. Все подозрения о ее связи с Кланом рассеялись как дым, и теперь Элена готова была за нее поручиться.

– Они не нуждались ни в какой наводке. Они знали, что Марьяхо выжмет из их компьютеров все, что можно. Она делала это всегда, несмотря ни на какие препятствия.

Буэндиа никак не отреагировал на слова Элены и снова замкнулся в себе. Наверное, перед его мысленным взором проходили бесчисленные картины их общих с Марьяхо воспоминаний. Вскоре на кухне появилась Рейес с плохими новостями.

– Криминалисты не нашли ни отпечатков пальцев, ни следов ДНК. Судя по всему, здесь побывал профессионал.

– А жесткие диски, которые мы отправили ей из ОКА, сохранились? Или их унесли? – спросил Буэндиа.

– Их вдребезги расколошматили молотком, – ответила Рейес. – Сейчас приедет кто-нибудь из специалистов, чтобы посмотреть, можно ли хоть что-нибудь из этого спасти.

Ее слова камнем легли на сердце всем сотрудникам ОКА: кто-то из отдела по борьбе с киберпреступлениями возьмет на себя работу Марьяхо, кто-то из тех разукрашенных татуировками парней, над которыми она столько раз потешалась, и это будет еще одним доказательством того, что ее больше нет.

– Приехал судья для осмотра и опознания тела, – сообщил такой же мрачный, как и все остальные, Ордуньо.

Он даже не вошел в кухню, а пробормотал эти слова из коридора, не решаясь взглянуть на коллег. Все замкнулись в своем личном горе, и ни у кого не было сил утешать другого. Буэндиа по-прежнему сидел на кухне. Он не хотел возвращаться к будничной жизни. Он знал Марьяхо больше тридцати лет и теперь перебирал в памяти все счастливые и трудные моменты их совместной работы. Крупных ссор у них никогда не было, разве что мелкие стычки, скорее похожие на дружеский обмен колкостями. Марьяхо дарила подарки его детям, потом – внукам, иногда прибегала к его помощи в своем любимом развлечении – вбрасывании в прессу фальшивых новостей. Она подтрунивала над его музыкальными вкусами, которые он перенял у внуков. И оба оказывали друг другу поддержку гораздо чаще, чем это принято у сослуживцев: когда приходилось хоронить родителей, бегать по врачам и в другие тяжелые моменты жизни.

Элена нашла в себе силы войти в гостиную в тот момент, когда служащие суда укладывали тело Марьяхо в пластиковый мешок. Она сожалела о том, что Буэндиа отказался делать вскрытие, поскольку доверяла ему больше других, но его нежелание видеть расчлененное тело близкого человека на холодном столе в морге было ей более чем понятно. К тому же причина смерти Марьяхо не вызывала сомнений: ей стреляли в лицо и в грудь.

К Элене подошел Ордуньо и обнял ее за плечи, за что она была ему благодарна. Они молча смотрели, как из комнаты выносили не коллегу, а члена семьи – той семьи, которую они сами себе избрали.

Когда тело было готово к транспортировке, Мириам убрала в карман блокнот и по очереди обняла всех сотрудников ОКА.

– Мне очень жаль, – прошептала она Элене.

Оставаться в квартире не было смысла. Все распоряжения сделаны, соседи опрошены, фотографии собраны, тело отправлено в морг, криминалисты получили разрешение приступить к работе. Осиротевшие сотрудники ОКА вернулись в офис на улице Баркильо.

Был вечер третьего января, за окнами зажигались огни, светились рождественские елки. Возле дверей магазинов все еще звучали рождественские религиозные песни вильянсико. Занятия в школах пока не начались, на улицах Мадрида толпились туристы и родители, спешившие купить подарки детям ко дню Королей-магов, и это было счастливое время для всех, кроме сотрудников ОКА.

Мириам сообщила, что пришли записи с видеокамер квартала, в котором жила Марьяхо. Основную надежду они возлагали на камеру банкомата, находившегося почти напротив ее подъезда. Мириам и Элена вместе просмотрели их в кабинете и довольно быстро нашли подозрительные кадры. Мириам увеличила масштаб так, чтобы не потерять четкость изображения. Они увидели, или, скорее, догадались, что за минуту до прихода Элены из подъезда вышла молодая женщина в пальто и шерстяной шапке. Хотя шапка скрывала вытатуированные орлиные крылья, Элена сразу узнала Киру.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Это убийца Рентеро.

– Что ж! Уже кое-что! Собирай группу, – распорядилась Мириам, прежде чем снять трубку с настойчиво звонившего стационарного телефона.

Элена поспешила сообщить новость коллегам, которые уныло поджидали ее в общей зоне. Они почти не отреагировали на ее слова.

– Пора за работу. Мы узнали, что Марьяхо застрелила та же наемница, которая убила Рентеро, – Кира. Пока не знаю как, но мы должны ее найти.

– Плохие новости, Элена, – перебил ее Буэндиа.

Он смотрел на экран своего телефона. Сообщения сыпались градом. Их получали все сотрудники ОКА. Прочитав новость, Рейес показала ее Элене.

– Только что опубликовали.

Претенциозный заголовок был рассчитан на сенсацию: «ОКА: скандалы, коррупция, убийства». В статье Отдел обвиняли в нарушениях закона, в несанкционированных арестах, в подтасовке улик и даже в самовольных расправах.

– Они пишут о том, что Сарате расправился с похитителями Чески, а ты – с Виолетой, обвиняемой в убийствах по делу суррогатных матерей…

– Пусть расследуют, мне наплевать. Пусть копаются в чем хотят, – отмахнулась Элена. – Мы не станем реагировать на публикации какого-то интернет-издания.

– Это не интернет-издание, – возразил Ордуньо. – Статью перепечатали все газеты: «Эль Паис», «Эль Мундо», «Ла Расон», «А-Бэ-Сэ», «Ла Вангуардия»…

Из кабинета вышла расстроенная Мириам.

– Вижу, вы уже в курсе последних новостей.

Сотрудники ОКА не знали: продолжать читать в интернете то, что о них написано, – во всех новостях Отдел изображали чуть ли не вооруженной бандой, – или слушать Мириам. Наконец ей все же удалось завладеть их вниманием.

– Я только что говорила с преемником Аурелио Гальвеса. Его фамилия Бенитес, я с ним не знакома. – Мириам пришлось перевести дыхание, чтобы договорить остальное. – Все кончено. Министерство в ужасе от этих публикаций. Деятельность ОКА временно прекращена, всеми незаконченными делами займется другой отдел.

– Ублюдки! Они не имеют права так поступать! – От бессилия Элена ударила кулаком по столу.

– Приказ уже вышел. У нас есть день на то, чтобы освободить помещение. Они пришлют полицейских, чтобы проверить, как мы исполняем распоряжения.

Если Клан намеревался их уничтожить, им это удалось, подумала Элена. Не успев пережить смерть Марьяхо, они получили новый, добивающий удар: закрытие ОКА. Отчаяние овладело всеми. Элену удивил ласковый взгляд Буэндиа, словно благодарившего ее за годы совместной службы, за товарищеские отношения. Она почувствовала гордость за свою команду, за всю проделанную вместе с коллегами работу.

Но их победили.

Элена пошла домой пешком. Спустившись по Баркильо до Алкалы, миновала гостиницу «Four Seasons», в которой толпы народа фотографировали рождественскую иллюминацию, всего за шесть-семь лет приобретшую славу самой впечатляющей во всем Мадриде. На Соль она остановилась перед витриной «Ла Мальоркины»: Марьяхо обожала их пирожные и частенько покупала для коллег, даже если приходилось специально сделать крюк. Элена чувствовала, что не хочет в этот вечер оставаться одна, и ноги сами принесли ее в «Рефра». Она надеялась, что благотворное влияние знакомой обстановки в старом баре, в котором все относились к ней как к родной, вернет ей самообладание, столь необходимое для того, чтобы решить, как жить дальше.

– Инспектор! Сколько лет, сколько зим!

– Что ты делаешь здесь в такое время?.. Разве твоя смена не утром?

– Я поменялся с коллегой, чтобы он мог сходить с детьми на шествие волхвов. А вы здесь как оказались?

– А я пришла с тобой выпить.

– Не вопрос! Открою для вас бутылочку сногсшибательной «Риохи». Ну, рассказывайте, как жизнь?

Хуанито открыл бутылку «Муга селексьон эспесиаль» и достал из-под стойки два красивых бокала. Сейчас он мог себе это позволить, потому что в баре было только два посетителя – влюбленная парочка в глубине зала.

– Жизнь? Кошмар… Умерла одна из лучших подруг.

– О! Сочувствую. Нет ничего хуже, чем терять близких друзей. Без них жизнь становится чуток несноснее…

– Это правда. Она была хорошим человеком. И знаешь, что меня сводит с ума? То, что в последнюю нашу встречу мы поругались.

– Не терзайте себя из-за этого, инспектор. Выпьем за ее память?

Элена подняла бокал.

– В память о Марьяхо.

Она не успела сделать ни глотка и сразу разрыдалась. Так горько, что Хуанито растерялся. Он неловко схватил ее руку и покрыл поцелуями, изо всех сил стараясь вспомнить какую-нибудь румынскую поговорку, чтобы хоть как-то отвлечь ее.

Глава 52

Ему следовало быть особенно осторожным. Им интересовались не только органы правосудя, но и Клан: побег от киллерши с татуировкой на черепе и визит в кабинет Ипполито Сампера не должны были сойти ему с рук. И наемный убийца – возможно, все та же снайперша – наверняка уже ищет его. Кабинет врача, конечно, находится под наблюдением – если не охранного предприятия, то уж точно самого Клана. Но Сарате должен был туда вернуться и собирался обойти территорию, чтобы найти все камеры, пробраться в клинику и раздобыть необходимые данные. Сил и времени на более продуманный план у него просто не осталось.

Здесь, возле клиники, он видел Аркади Ортиса – по крайней мере, так утверждал кардиолог и вряд ли врал, если учесть, насколько он был в тот момент перепуган. Приезд полиции вынудил Анхеля бежать, и Сарате так и не узнал имени, под которым теперь скрывался Ортис, но, чтобы его найти, достаточно будет просто вернуться. В базе данных какого-нибудь компьютера обязательно хранятся его нынешнее имя, телефон и, может быть, даже и адрес. В папках, в ящиках, на полках наверняка найдутся медицинские карты… В этой клинике есть ответ на вопрос, который так долго не дает ему покоя.

Под каким именем скрывается убийца Эухенио Сарате?

Мысль о том, что это обыкновенный гражданин, который консультируется у врача, покупает газеты, совершает пешие прогулки, играет в гольф или наведывается в ближайший бар, чтобы выпить кофе, казалась ему невыносимой. А сам Анхель в это время был вынужден жить как изгой. Он устал, но не собирался отступать теперь, когда цель совсем близка и у него наконец появилась реальная возможность отомстить за отца. Он утешал себя тем, что если не сумеет сегодня раздобыть нужную информацию, то завтра вернется и вытрясет ее из регистраторши любой ценой.

Сарате не стал пользоваться машиной Косты, опасаясь, что ее номера уже отследили, и добрался из Монклоа до Араваки на автобусе. Вечером здесь было довольно пустынно, прохожие встречались редко, машины – еще реже. В этом спальном районе Мадрида находилось множество коттеджей и обнесенных забором кварталов, предназначенных для состоятельных людей. В нем не было ни центральной части, ни магазинов. За покупками местные жители ездили в Мадрид, в Посуэло или в один из ближайших торговых центров. На улице ему встречалась только домашняя прислуга, в основном – уставшие после рабочего дня иностранки.

Но по мере приближения к клинике Сарате стал замечать необычное оживление. До него донесся вой полицейских сирен. Вскоре он увидел, что автомобильное движение перекрыто, и в воздухе запахло дымом. Добравшись до места, он обнаружил именно то, что подозревал уже несколько минут: в клинике «Свет Астины» полыхал пожар. Несколько пожарных расчетов боролись с огнем, рвавшимся из одного окна виллы и лизавшим соседние рамы и балконы. Какие-то местные жители смотрели на пожар, стоя за пределами полицейского кордона.

– Что случилось?

– Сами видите. Клиника горит.

– Это поджог?

– Вряд ли! – удивилась собеседница Сарате. – Кому нужно поджигать клинику?

Пожарные с трудом справлялись с огнем. Горящий пластик источал тошнотворное зловоние. Кому нужно поджигать клинику? У Сарате был ответ на этот вопрос. Даже не приближаясь к зданию, он понял, что произошло: пожар начался в кабинете доктора Сампера, и в огне погибли документы, папки, архивы, компьютеры.

– Пострадавшие были?

– Понятия не имею, но скорых я вроде бы не видела.

Хирургическая работа: отсечь больную ткань, чтобы избежать больших потерь. Понурый и разочарованный, Сарате пошел прочь. Он понял, что теперь не сможет найти Ортиса. Глупо было все это затевать. Неужели он и впрямь надеялся выиграть схватку с Кланом? Возможности сторон в ней были несоизмеримы. Клан мог защищать себя любым способом: запугивать, убивать, поджигать клиники… Не останавливаться ни перед чем, ни перед кем, пользуясь своей безнаказанностью. Как с ним тягаться? Эти люди играли без правил, будучи одновременно и бандитами, и полицейскими.

Вернувшись в Мадрид, он отправился на улицу Монтера, чтобы переночевать в той же нелегальной гостинице, что и накануне. Однако, добравшись до входа, понял, что не хочет там оставаться, и прошел мимо. Миновав Соль, он вскоре оказался на площади Санта-Ана и, словно ведомый какой-то таинственной силой, спустился по Уэртас до «Cheer’s» – караоке-бара, в котором столько раз бывал с Эленой. Здесь он впервые услышал, как она поет по-итальянски. Здесь она всегда пыталась утопить в алкоголе свои горести.

Очередной исполнитель на сцене как раз закончил композицию Нино Браво, заработав скромные аплодисменты. Сарате подошел к бару и заказал треть «Махоу». В этот момент снова зазвучала музыка, и по спине Анхеля пробежал холодок, потому что он услышал заполнивший все пространство зала голос: «Tu, amor mio, chi ti ha amato in questo mondo? Solo io. Io, invece io, sono stata troppo amata. Ma noi due, aor mio, che siam poco, insieme siamo un po’di piú».

Обернувшись, он увидел ее, почти плачущую, на сцене, и она пела так, словно голос рождался не силой легких, а душевной болью, столь далекой от счастья, которое когда-то в юности ей дарили музыка и пение – давняя мечта. Однажды она, смеясь (каким нереальным казался теперь этот смех!), призналась, что хотела выступить на фестивале в Сан-Ремо, а на деле выступает в мадридском караоке. Звучавшая сейчас песня была ему знакома, когда-то он даже просил перевести ему ту часть, которую не понял: «любимый, сами по себе мы ничтожно малы, а вместе – намного сильнее…»

Вместе, подумал Сарате.

Элена продолжала петь с почти закрытыми глазами: «Mio, amor mio, per amico c’è rimasto solo Dio. Ma Lui lo se sorride. Lui ci guarda e sorride».

И вдруг заметила его. Худого, заросшего бородой, усталого, но внезапно засветившегося радостью. В его лице и улыбке она читала любовь, а его губы, которых он даже не разомкнул, словно просили: брось то, что делаешь, иди сюда. Именно так она и поступила. Отбросив микрофон, сбежала по ступенькам и утонула в его объятиях.

Вокруг них образовалась звуконепроницаемая оболочка, через которую не доносились ни аплодисменты кого-то из посетителей, ни скабрезные комментарии незнакомого пьяницы.

Их объятия длились гораздо дольше, чем обычно. В тот день Элена особенно нуждалась в Анхеле, и его появление выглядело настоящим чудом, случившимся именно в ту минуту, когда жизнь стала совершенно невыносимой. Ей хотелось буквально зарыться в его тело. А для Сарате, столько времени скитавшегося по Альмерии, Либерии, переплывшего на лодке Средиземное море, скрывавшегося от всех и вся и преследуемого всеми, ночевавшего неизвестно где, объятия Элены означали долгожданное возвращение домой.

Глава 53

В ее квартире на Пласа-Майор они начали раздеваться еще по дороге в спальню, сгорая от нетерпения, как два наркомана, срочно нуждавшихся в дозе любви. В ее затуманенном алкоголем взгляде он читал, насколько она перед ним беззащитна. В его глазах она читала злость и отчаяние, которые должна была преодолеть, чтобы добраться до некоего подобия любви. Но все-таки – любви! Элена ее видела. Или хотела видеть. Она сгорала от нетерпения перецеловать все раны на его теле.

Сарате и впрямь был покрыт шрамами, пылью и застарелым потом, словно вернувшийся с войны солдат. И сильно деморализован. Ей приходилось чуть ли не всему учить его заново. Направлять его ласки, поцелуи, выражение чувств. Но, как всегда, она понимала, что времени на себя им не хватит. Каждый раз была какая-то спешка, что-то неотложное, что обесценивало, отодвигало их отношения на второй план. Элена не могла понять, каким образом самое важное, то, что питало ее сердце, для него иной раз становилось помехой.

– Они убили Марьяхо…

Новость его потрясла. Могла ли случиться такая беда, если бы он не начал мстить за отца? Неужели это он подвел под удар Клана всех сослуживцев? Слишком много смертей, слишком много исступления, слишком много горя. Наверное, они с Эленой могли бы быть счастливы, но он все загубил из-за событий двадцатилетней давности.

Они лежали голые, прижимаясь друг к другу теплой кожей, благодарные судьбе за встречу, но Элена не могла не плакать, описывая, как нашла в квартире на Франкос-Родригес труп лучшей – теперь она это точно знала – подруги. Она рассказала Анхелю о расследовании, связанном с нелегальной иммиграцией и торговлей человеческими органами, о безнаказанности, с которой действовал Клан. А Сарате рассказал ей о своих злоключениях, о Субигарае, о пожаре в кабинете доктора Сампера, об Аркади Ортисе, о Монровии, о лодке, об Амире… И очень обрадовался, когда узнал, что либерийская девушка жива, что она разговаривала с Эленой о нем, о тяготах путешествия через пустыню и о том, какой он никудышный танцор. Хоть немного радости посреди беспросветного горя!

В ту же минуту Элена почувствовала себя мошенницей, тасующей плохие новости с хорошими. Глядя на улыбающегося Сарате, она с грустью готовилась ошарашить его новостью о временном, а может быть, и окончательном закрытии ОКА. Удар попал в цель. Анхель не мог поверить, что теперь, расследуя преступления Клана, они не смогут рассчитывать на поддержку полиции. В краткосрочной перспективе его волновало только это, потому что о будущем он не думал, стараясь не гадать, что его ждет при таком количестве темных пятен в личном деле. Они сумбурно, сбивчиво выкладывали друг другу хорошее и плохое, словно от поцелуев и объятий переходя к обмену болезненными ударами.

– Неужели я даже не смогу забрать свои вещи?

– Мы зайдем за ними завтра. Послезавтра доступ в офис уже перекроют.

– Сволочи! Они хотят нас уничтожить! Но мы не можем этого допустить!

– Ты не понимаешь, Анхель. Нас уже уничтожили. Мы проиграли.

Поглядев на нее со злостью, он вскочил и в ярости заходил по спальне.

– Но мы вместе, и сейчас это самое главное, – сказала Элена.

Анхель не ответил. Он смотрел в окно, а она разглядывала его спину, всю его обнаженную фигуру, олицетворявшую неукротимость и дикарство, которые так ее возбуждали. Ее страсть могла бы разгореться, если бы он не вел себя так нервозно.

– Мы до них доберемся. Сейчас мы не имеем права останавливаться. Такого выбора у нас просто нет.

– Иди сюда, слышишь? Ложись в постель.

Он посмотрел на нее хмуро, с горькой досадой. Как могла она думать о сексе, когда там, за этими стенами, творились такие дела?

– Выпью воды, – сказал он, выходя из комнаты.

Элене очень не хотелось омрачать их встречу. Только не сейчас! Она просто не могла этого допустить! Встав с кровати, она пошла за ним на кухню, обняла за шею, прижалась к его спине.

– Пойдем, нам нужно хоть немного поспать.

Он кивнул и позволил ей отвести себя за руку в спальню. Зимняя ночь выдалась очень холодной, и, кроме одеяла, им пригодилось тепло собственных тел. Сарате начал тяжело дышать, и Элена подумала, что он уснул. Но вдруг он повернулся к ней, поцеловал в губы и, отдав ей все остатки сил, всю свою страсть, выложился до конца. Сначала его поведение показалось ей атакой безумца, но тут же она поняла, что, кроме нее, у него никого нет и что только она сможет спасти его от трагической судьбы.

Утром позвонила Мириам.

– Как у тебя дела? – спросила Элена.

– Всю ночь не сомкнула глаз.

– С детьми поговорила?

– Не смогла. Соврала, что их отец вынужден был уехать в командировку. Все равно придется сказать правду, другого выхода нет. Может быть, сегодня сумею. У них сейчас каникулы. Они расстроились, что отец не сможет отвезти их на шествие волхвов, хотя возил каждый год. Этот праздник будет не самым веселым в нашем доме.

– Понимаю, Мириам, но лучшие времена обязательно придут. Ты должна относиться к этому именно так.

– Надеюсь. Я только что разговаривала с новым начальником. Мне разрешили допросить мужа, но его переводят в Канильяс.

– Нам позволят забрать свои вещи?

– Да, пара дней у нас еще есть. Вообще-то я звоню тебе, чтобы попросить об одолжении. Технари подтвердили, что ничего из найденного Марьяхо восстановить не удастся.

– Я так и думала. Значит, обыск в компании твоего мужа оказался бесполезным.

– Да. Но я хочу, чтобы ты проверила личный компьютер Адольфо. Я принесла его из дома, и он сейчас передо мной. Пароль я знаю: Йота1994. Это название бара и год нашего знакомства. Я нашла какие-то файлы, которые не могу открыть. Они защищены паролем. Ты не могла бы что-то с этим сделать?

– Этим всегда занималась Марьяхо.

Но тут Элена задумалась. Она вспомнила хакера, о котором говорила подруга, того самого, что смонтировал фальшивую сцену убийства Рентеро с ее участием. Она знала, что парня зовут Ариц и что сейчас он должен находиться в городке Кабесуэла-дель-Валье, где-то в Херте. Все эти сведения она почерпнула от Марьяхо. Местечко совсем маленькое, найти его будет нетрудно.

– Думаю, я отыщу способ открыть эти файлы. Сейчас заеду в ОКА и заберу у тебя компьютер, идет?

Закончив разговор с Мириам, она заметила, что все это время Анхель стоял в дверях и слушал. Он улыбался и выглядел отдохнувшим и разнежившимся.

– Есть какие-то новости?

– Ты выспался?

– Как никогда.

– Отлично, потому что через пару часов мы отправляемся в путь.

Глава 54

Дети с беспокойством поджидали Мириам. Накануне праздника Королей-магов все выглядело очень странно. Вечером мама им сообщила, что отцу пришлось уехать в командировку и поэтому он не сможет отвезти их на шествие волхвов, хотя делал это все предыдущие годы. Старшие, Мария и Алонсо, нисколько не огорчились: они и раньше старались придумать какой-нибудь повод, чтобы улизнуть из дома и провести время с друзьями. Пятнадцатилетняя Паула пока не была уверена, хочет ли она попасть на праздник волхвов или нет, потому что вообще-то там бывало весело и папе нравилось туда ходить, а вернувшись домой, они ели роскон, и он в тысячный раз рассказывал им, что тот, кому достанется фигурка, будет королем, а тот, кому фасолинка, – уплатит штраф, хотя потом никто ничего не платил и никто не становился королем. Младшие, Карлота и Уго, конечно, мечтали поехать. Хотя близнецы уже выросли и поняли, что волхвов на свете нет, они продолжали притворяться, что верят в их существование, потому что как знать? Вдруг подарки станут хуже, если они скажут правду? Кроме того, им нравилось проводить время с отцом, уплетать роскон, надраивать ботинки, оставлять для каждого Короля по кусочку печенья и по кусочку сахара для их верблюдов.

Сейчас все они не могли понять, что происходит в доме. Необычным было уже то, что мама попросила их собраться вместе в полдень и ждать ее в «запретной» гостиной. Эту комнату открывали только для гостей и в других особых случаях, например когда приезжали бабушки и дедушки. Обычно жизнь семьи проходила в «маленькой», как ее называла мама, гостиной, рядом с кухней, где хранились настольные игры, приставка и телевизор. В этом вопросе отец проявлял невыносимое занудство, запрещая им держать все это в своих комнатах, предназначавшихся только для сна, учебы и чтения, а не для того, чтобы закрываться в них и играть. Когда Мириам вернулась домой, двое старших полулежали на диване, уткнувшись в телефоны, Паула сидела на полу, опершись спиной о кресло, и читала фанфик о какой-то знаменитости, не очень понимая, о ком идет речь. Близнецы, безбожно жульничая, играли в шашки.

– Я должна поговорить с вами о вашем отце. Вчера я сказала, что ему пришлось уехать в командировку, но это неправда.

– Вы разводитесь? – спросила Паула так, словно давно подозревала нечто подобное.

– Нет, мы не разводимся.

Мириам сама удивилась уверенности, с которой опровергла эту возможность. Она ей и в голову не приходила.

– Значит, он ушел к другой?

– Да никуда он не ушел, Паула! Не говори глупости!

– Отец моей подруги Лусии бросил их и ушел к другой. Это было накануне Нового года, вот я и подумала, что дело в этом.

– Нет, дело не в этом.

– Не могла бы ты на минутку заткнуться? – раздраженно прервала сестру Мария.

– Ты сама заткнись, – огрызнулась Паула.

– Прекратите обе, – одернула дочерей Мириам. – Ваш отец не ушел к другой и никого не бросил. Он угодил в скверную историю…

– В какую историю? – насторожился Алонсо.

Мириам глубоко вдохнула. Ах, если бы у нее получалось общаться с детьми так же непринужденно, как это делал Адольфо! Он умел разговаривать с ними так, что они его понимали, легко наводил мосты, иногда переводя все в шутку. Мириам нисколько не сомневалась, что он значит для детей гораздо больше, чем она.

– Ваш отец сделал то, чего ни в коем случае не должен был делать…

– Он в тюрьме? – спросил Уго, широко раскрыв глаза.

– Он не в тюрьме, но задержан.

– Ну и ну! – ахнула Паула.

– Мама, что он натворил? – спросила Мария.

– Он под следствием из-за действий своей компании.

– Каких действий? – настаивала старшая дочь. – Мошеннических?

– Что-то вроде того. Какое-то время он не будет приходить домой.

– Его посадят в тюрьму?

– Пока не знаю, Алонсо, но это не исключено.

– Ну и ну, офигеть! – снова ахнула Паула.

– Насколько плохо он поступил? Так же плохо, как Эд Гин?

– Не говори глупости!

Карлота в свои десять лет не должна была даже слышать об Эде Гине, кровавом маньяке из Плейнфилда, преступления которого легли в основу таких фильмов, как «Молчание ягнят» и «Техасская резня бензопилой». Но она не только знала его имя, но выделяла из всех серийных убийц своего альбома. Мириам вдруг испугалась, не приучила ли она младших детей романтизировать смертельно опасных психопатов?

– Как Педро Родригес?

Брат решил не отставать от Карлоты и упомянул самого известного серийного убийцу Бразилии, Малыша Педро, повинного в смерти семидесяти одного человека. Этот, в свою очередь, был прообразом Декстера.

– Прекратите сейчас же! У вашего отца возникли проблемы с законом, но я надеюсь, что все скоро разрешится. – Мириам очень не хотела считать Адольфо убийцей, но ведь он был убийцей. Однако правду пришлось смягчить хотя бы сейчас, даже если в дальнейшем она не собиралась лгать детям. – Его не будет несколько дней, но в нашем доме все должно оставаться по-прежнему.

Наступила напряженная тишина, сопровождаемая уклончивыми взглядами, тяжелыми вздохами, всхлипами Паулы и слезами Алонсо. Уго нервно покусывал бинт на пораненном пальце. Первой заговорила Карлота.

– Значит, завтра он не повезет нас на шествие волхвов?

– Нет.

– А ты?

– И я не повезу. В этом году вы посмотрите шествие по телевизору.

Мария вскочила и в ярости выбежала из комнаты. Паула уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить громкие всхлипы. Алонсо не вытирал бегущих по щекам слез, словно выставлял свою боль напоказ. Младшие отнеслись ко всему как к игре. Так их научил воспринимать действительность Адольфо. Мириам знала, что завтра ночью, когда все будут еще спать, она встанет и разложит подарки, которые пока лежат под замком, а потом вместо Адольфо съест оставленное детьми печенье, потому что в их доме все должно идти по-прежнему. Ей еще повезло, что у них не принято оставлять волхвам рюмки с анисовой водкой, как бывало в ее детстве.

Пора было уходить. Она пришла для того, чтобы поговорить с детьми, но в тот день ей предстояла еще одна беседа, такая же важная и гораздо более сложная: допрос мужа. Когда она спустилась в гараж, все сказанное и недосказанное перемешалось в ее голове, как в блендере. Любила ли она еще Адольфо? Даже зная, что он убийца? Действительно ли ей хотелось сохранить их брак? Может ли любовь умереть в одночасье?

Из камеры в ОКА Адольфо Рокамору перевели в полицейский комплекс в Канильясе. Именно там его должна была допросить инспектор Мириам Вакеро. В этом огромном конгломерате зданий она чувствовала себя уверенно, потому что до перевода в ОКА проработала там все предыдущие годы.

Прежде чем войти в комнату допросов, она бросила взгляд на монитор для видеонаблюдения. Ночь, проведенная в камере, никак не отразилась на Адольфо. Он выглядел элегантно, хотя галстук надевать не стал, и казался совершенно спокойным. Единственным признаком слабости можно было посчитать тот факт, что он постоянно сгибал и разгибал пальцы, но, скорее всего, его просто беспокоил артроз. В ожидании допроса он смотрел по сторонам. Казалось, будь у него под рукой какая-нибудь книга, он и думать забыл бы, что находится в тюрьме. Зато Мириам, хоть и провела всю ночь в собственной постели, а утром приняла душ и переоделась, все равно выглядела скверно. Адольфо всегда лучше умел держать себя в руках.

В свои сорок пять – а он был всего на год старше нее – он все еще казался привлекательным. Мириам всегда говорила, что ему следовало посвятить себя кино, где он мог бы стать таким же покорителем сердец, как Коронадо или Бандерас. Собственно, на Коронадо он был даже немного похож – только на молодого. Когда они поженились, Мириам очень ревновала, если замечала устремленные на Адольфо женские взгляды, но вскоре поняла, что ей достался идеальный муж, который обожает ее и готов на любые жертвы ради детей.

Но, видимо, идеальных все же не существует. Ее подруги, жившие с далеко не безгрешными мужьями, никогда не сталкивались с необходимостью допрашивать их в полицейском участке.

– Ты уверена, что хочешь допросить его сама?

Бывший начальник Мириам комиссар Лансас пришел узнать, не нужна ли ей помощь. Она была ему за это благодарна, но в своем решении не сомневалась.

Когда Мириам вошла в комнату допросов, Адольфо улыбнулся и вежливо встал.

– Хорошо, что ты пришла сама, а не прислала свою вчерашнюю цепную собаку. Разве Элену Бланко не лишили должности и полномочий?

– Я подумала, будет лучше, если тебя допросит она. Садись.

Ей даже показалось, что он ждет от нее поцелуя, но в жизни так не бывает. Мириам положила на стол папки, словно пытаясь возвести между ними барьер.

– Ты поговорила с детьми?

– Я, как могла, объяснила им ситуацию. То есть плохо. Потому что у этой ситуации нет никаких объяснений, кроме чудовищных. – Мириам позволила себе сделать небольшое отступление, поскольку он был отцом ее детей и ничего важнее этого не существовало. – Я уверена, что они обо всем узнают в школе или из новостей, так что мне еще придется вернуться к этому разговору и рассказать им все до конца. Предпочитаю, чтобы они услышали правду от меня.

– Понимаю. Жаль, что не смогу съездить с ними на шествие волхвов. Что они сказали?

– Расстроились. Особенно старшие. До Карлоты и Уго не очень дошло, о чем идет речь. Они ко всему относятся как к игре.

– Они хорошие ребята. Не забудь достать новый рюкзак для Уго, он в багажнике моей машины. А внутри – игра, которую он просил в письме к волхвам.

– Хорошо, достану.

– И не забудь съесть печенье. Ты ведь знаешь, как им смешно представлять нас с набитыми ртами, как мы давимся этим печеньем вместо волхвов.

– Что-нибудь еще?

– Нет, больше ничего. Просто поцелуй их от меня и скажи, что скоро мы снова будем вместе. И что все это – чудовищное недоразумение.

Она снова позволила ему сбить себя с толку. Своей говорливостью и приятными манерами он всегда умел заморочить ей голову так, что она подчинялась ему, словно жертва – гипнотизеру. «Чудовищное недоразумение», – сказал он. И не отреагировал на ее слова о том, что ей придется рассказать детям «всю правду». Интересно, в чем же состояла правда Адольфо? Нужно было срочно брать инициативу в свои руки, и для этого она резко сменила тон и задала заведомо неприятный вопрос:

– Кто такой Аркади Ортис?

– Круто берешь, – улыбнулся он. – А ты уверена, что этот человек жив, что он не погиб при нападении на испанское посольство в Монровии в 1990 году?

– Раз ты знаешь, о ком идет речь, стало быть, он жив и ты многое можешь о нем рассказать.

– Даже Министерство иностранных дел отправляло на его поиски агентов Национального разведывательного центра, и все понапрасну. Аркади Ортис – призрак. Тебе следует о нем забыть.

– Адольфо, у нас есть достаточно информации о деятельности «DeAr International». Мы знаем, кто такой генерал Принц, мы знаем вашего человека в гражданской гвардии Альмерии, мы знаем, чем занимался Абрахам Бермехо, и мы арестовали несколько твоих сообщников, не тебя одного. Я пытаюсь выяснить, есть ли в Клане кто-то выше тебя. И я хотела бы иметь возможность, смело глядя детям в глаза, сказать: «Нет, ваш папа виновен не во всем».

– Не втягивай в это дело детей.

– Я говорю тебе, что хочу найти основание защитить тебя перед ними.

– Я сам себя защищу.

– Как? Если тебя осудят, ты долго их не увидишь.

– Ты мне угрожаешь?

Мириам не собиралась втягивать в это дело детей и уж тем более никому не угрожала, во всем происходящем был повинен он сам. Или он ее не понял? Наверное, ей не стоило проводить допрос самой, но теперь ничего не изменишь.

– Ты не отнимешь у меня детей. Я намерен сохранить над ними опеку, – внезапно заявил он.

– В тюрьме?

– Есть тюрьмы даже с бассейном. Вот увидишь, они прекрасно будут проводить там время.

– Я этого не допущу и даже навещать тебя в тюрьме им не позволю.

Как они до этого докатились? Ведь совсем недавно она даже не думала о разводе! Несмотря на всю трудность ситуации, Мириам не хотела превращать мужа в личного врага. Сейчас они были по разные стороны баррикад, но она шла сюда, полагая, что хоть в чем-то они смогут остаться союзниками. Хотя бы в том, что касалось детей.

– Ты не сможешь этому воспрепятствовать. Я собираюсь выйти на свободу через три года, и тогда половину времени дети будут жить со мной. Ты знаешь, что я им нужен. Я хочу, чтобы это было зафиксировано в письменном виде и завизировано министром внутренних дел и министром юстиции.

Мириам одолел нервный смех.

– Что за ерунда? Ты не можешь вести себя так, словно все рычаги власти у тебя в руках.

– Они у меня в руках, хотя ты этого не понимаешь.

– В таком случае просвети меня!

– Я знаю, кто такой Аркади Ортис. Я знаю, кто управляет Кланом. Я знаю, как с ними можно покончить, потому что я был – не забывай – в нем номером два. Вернее, до недавнего времени, до смерти Гальвеса – номером три. Раньше мне приказывал он, последние приказы я получал от самого Ортиса.

– Кто он такой?

– Я тебе отвечу, когда буду иметь на руках подписанное соглашение.

Глава 55

Когда они проехали по эстремадурскому шоссе всего несколько сотен метров, Сарате указал ей на стоявшее у самой дороги здание. Глядя на такие дома, Элена всегда задавалась вопросом, как можно выдержать круглосуточный грохот машин, как люди селятся в таких местах и не сходят с ума?

– В этом доме я когда-то жил.

Его хриплый голос нарушил напряженную тишину. С тех пор как Сарате узнал о существовании хакера Арица и о том, что тот сможет взломать пароли на личном компьютере Адольфо Рокаморы, его охватило тревожное ожидание. Все его мысли сосредоточились на том, чтобы раскрыть секреты мужа Мириам. В поисках Аркади Ортиса Сарате был готов ухватиться за любую зацепку.

– Ты мне никогда об этом не говорил, – удивилась Элена.

– Это длилось недолго, всего несколько месяцев. Внутри шум слышен не так сильно, как кажется снаружи. Или к нему привыкаешь, не знаю. Я жил здесь еще до моих попыток пройти конкурс на должность полицейского и до того, как поступил на юридический.

– Тебе нужно было закончить учебу.

– Мне многое нужно было сделать из того, чего я не сделал… Скажем так… потеряв отца, я превратился в довольно трудного ребенка. Не сказать, чтобы прежде он всегда был рядом. Я имею в виду отца. Он приезжал и уезжал, подолгу отсутствовал, и теперь я знаю почему: наверное, его внедряли в разные бригады… Я скучал по нему, но знал, что он вернется, и это давало мне… не знаю, ну… какую-то уверенность в жизни. Когда он умер, я много всего наворотил, а отыгрывался на матери, как будто она была в чем-то виновата, и в конце концов ушел из дома. Эта квартира оказалась единственным местом, где мне удалось поселиться вместе с чилийцем, который якобы умел выравнивать чакры, и с галисийцем, торговавшим гашишем в Западном парке – там, где канатная дорога. По иронии судьбы, окончательно не сбиться с пути мне помог Сальвадор Сантос. Наверное, его мучила совесть. Не шевельнув пальцем для отца, он кое-что сделал для меня.

– А где вы с мамой жили прежде?

– В разных местах. В Алуче, в Усере, на Браво-Мурильо… Мы часто переезжали.

Их жизни сильно отличались. Элена никогда и ни в чем не испытывала нужды, ей были доступны большие возможности: Чамбери, платные школы, путешествия по всему свету, частные университеты, продолжительное пребывание в Италии, – воспитавшие в ней мятежную и скрытную личность – возможно, для борьбы с несправедливым устройством мира. А Сарате, наоборот, провел молодость среди совсем простых людей, хотя до настоящей бедности никогда не доходил.

– Мама так и не вышла больше замуж, но парочка ухажеров у нее все-таки была. Один мне очень нравился. У него был магазин скобяных товаров, и по воскресеньям он водил меня на футбол болеть за «Атлетико». Сам я болел за «Мадрид», но помалкивал.

– Я и не знала, что тебе нравится футбол.

– Мне всегда больше нравилось играть с коллегами в парке, чем наблюдать игру по телевизору.

Сарате продолжал рассказывать о своей юности, о бунтарском характере сироты, убедившего себя в том, что его отец был героем, которого убили преступники, о злости, мешавшей ему на чем-то сконцентрироваться до тех пор, пока он не решил пойти работать в полицию.

– К сожалению, мама умерла и не успела узнать, что я изменился, стал нормальным человеком. А я не успел попросить у нее прощения за то, что не был хорошим сыном.

– Ты уверен, что исправился и стал нормальным человеком? – засмеялась Элена.

Сарате натянуто улыбнулся, и Элена поняла, что весь этот разговор о себе он затеял только ради того, чтобы приглушить томившее его лихорадочное нетерпение. По мере приближения к долине Херте он нервничал все сильнее. За несколько километров до цели он начал беспокойно подергивать ногой, не находя уже удовольствия в компании Элены.

Городок Кабесуэла-дель-Валье считается самым большим в долине Херте, хотя количество его обитателей едва ли превышает пару тысяч человек. Весной, когда цветет вишня, сюда приезжает много народу, но в начале января здесь прохладно, красиво и уютно, как бывает в тех местах, в которых хочется остаться жить. Точного адреса они не знали, но не сомневались, что старожилы им обязательно подскажут, как найти поселившихся в городке недавно мать и сына. Нужную информацию они получили в табачной лавке на улице Пласенсиа. Продавщица ответить им не смогла, зато один из покупателей вспомнил, о ком идет речь.

– Да, те двое, что приехали сюда недавно. Они живут напротив гостиницы, на улице Кура.

Он направил их в очень живописный и тихий квартал. Отлично сохранившийся дом, в котором жили Ариц и его мать, был построен в типичном для этого региона стиле, с балконом и портиком, служившим жильцам укрытием и от дождя, и от жары. Со вкусом обставленный мебелью местного производства, внутри он имел все необходимые удобства.

– Мой сын сейчас в полном порядке. Компьютер даже не включает, ходит гулять в горы…

Алисия встретила их немного настороженно, но очень быстро оттаяла. Элена представилась ей близкой подругой Марьяхо, о смерти которой пришлось упомянуть.

– Они не хотели, чтобы Марьяхо сообщила нам о своих находках, но, может быть, не все их тайны ушли вместе с ней в могилу. Кое-что может оказаться в этом компьютере. Но файлы защищены. Помочь в таком деле нам может только Ариц.

– Арицу необходим покой. Пожалуйста, поймите! Он только что вышел из тяжелого рецидива болезни…

– Я понимаю, – кивнула Элена. – Мы, конечно, ни в коем случае не хотим причинить ему вред и приехали только потому, что у нас нет другого способа найти убийц Марьяхо.

– Где этот компьютер?

Алисия первой обернулась к лестнице, с которой донесся вопрос. На ней стоял растрепанный и одетый в заляпанную футболку Ариц.

– Ты уверен, сынок?

– Марьяхо была мне другом. Я сейчас принесу свой компьютер.

Он вернулся с довольно заурядным, покрытым наклейками ноутбуком, из-за долгого использования казавшимся древним и обшарпанным. Элена и Сарате ожидали увидеть что-то более современное, но тут же вспомнили старье, которое Марьяхо складировала в своем «шалмане», – все те полуразобранные устройства, казалось, годившиеся только для сдачи в утиль, но на самом деле очень мощные. Ариц порылся в ящике в поисках нужного провода, чтобы подключиться к компьютеру Адольфо Рокаморы. Несколько минут они наблюдали, как он буднично и довольно рассеянно стучит по клавишам.

– Здесь ничего нет. Только один зашифрованный файл, но это ерунда. Плевое дело.

Постучав по клавишам еще немного, он отсоединил провод и повернул компьютер Рокаморы экраном к Элене.

– Вот этот файл. Называется «Операция Passarinho». По-моему, на португальском это значит «птичка».

Элена взялась за просмотр файла.

– Что там? – нетерпеливо спросил Сарате.

– Подожди, не спеши.

Она продолжала листать электронные страницы.

– Адрес квартиры где-то в Порту.

– Чьей квартиры? Кто там живет? Там что-нибудь сказано об Ортисе?

– Чертеж принадлежащего компании «DeAr International» самолета. Расчет экономического ущерба. Черт!..

Элена в ужасе поднесла руку к губам.

– Что там такое? – воскликнул Сарате, пытаясь заглянуть в экран через ее плечо.

– Здесь список людских потерь. Пять жертв. Я ничего не понимаю.

– А вот фальшивый паспорт. Элена, ты только посмотри на фотографию!

Сарате ткнул пальцем в отсканированный документ на имя Даниэля Сильвейры Родригеса. В нем не было бы ничего подозрительного, если бы не фотография. Элена похолодела.

– Это Гальвес.

– Вот сволочи! Он жив! Они поручили Рокаморе разработать план инсценировки его смерти.

– План, который включал в себя уничтожение самолета и гибель пяти человек!

Да, дело обстояло именно так. В списке сопутствующего ущерба фигурировали пять имен: пилота, второго пилота, двух стюардов и какого-то несчастного, который в обгоревшем виде должен был сойти за Гальвеса. Элена достала мобильный телефон и позвонила Мириам.

– Мой муж спланировал, как вывезти Гальвеса из Испании и инсценировать его смерть?

– Похоже на то.

– Пришли этот файл на мою электронную почту.

– Не знаю, поняла ли ты самое худшее. В ходе этой операции были принесены в жертву пять человек.

Из телефонного динамика долго не доносилось ни звука. Элена без труда могла себе представить, какой ужас испытала инспектор Вакеро, узнав, что ее муж – настоящее чудовище, и за несколько секунд пересмотрев всю свою семейную жизнь через призму этого открытия.

– Как я могла быть такой идиоткой?

– Не вини себя, Мириам.

– Он никогда больше не увидит моих детей. Никогда.

– Как нам поступить с этой информацией?

– Мы едем в Порту, Элена. Все вместе. Мы поймаем Гальвеса и привезем этого ублюдка в Испанию, даже если для этого нам придется тащить его за яйца!

Глава 56

Это было похоже на встречу с привидением. Ордуньо и Рейес постучали в дверь шале, которое Элена сняла в тихом месте пляжного района Порту под названием Фош, где никого не удивило бы, что в нем поселилось столько испанцев. Дом отлично подходил для того, чтобы спокойно пробыть в нем столько, сколько потребуется. И вдруг дверь им открыл Сарате: худой, едва успевший сбрить бороду, он улыбался и всем своим видом словно просил прощения за столь долгое отсутствие. Рейес уронила на пол рюкзак и бросилась ему на шею. Она осыпала Сарате поцелуями на глазах у изумленного Ордуньо, который и не подозревал, что она так его боготворит. А он-то ломал голову, что было причиной ее мрачного настроения: пережитые удары судьбы или его скучная компания.

Когда Рейес наконец излила на Сарате все свои эмоции, Ордуньо, чувствуя себя бездушным сухарем, пожал коллеге руку со словами: «Где тебя черти носили?» Но Анхель притянул его к себе и обнял. Он был так счастлив снова видеть своих сослуживцев! Эйфория от радостного воссоединения охватила всех, несмотря на общее ощущение, что ОКА доживает последние дни. Стоя немного в стороне, Элена с некоторой грустью наблюдала за бурной встречей, чувствуя себя как те влюбленные, которым после долгих и жадных объятий наедине приходится, наконец, открыть дверь и друзьям.

– А где Мириам? – спросила она.

– Паркуется, – ответила Рейес.

Они приехали в Порту на двух машинах: Элена и Сарате – из Херте, остальные – из Мадрида. Несмотря на возражения коллег, Элена поставила всех перед фактом: поскольку они на время лишились работы и зарплаты и у них нет возможности вести следствие за свой счет, все расходы в Португалии она берет на себя.

– Значит, ты – тот самый знаменитый Сарате, – вместо приветствия сказала Мириам, едва только вошла в дом. – Немало ты мне нервов потрепал.

– В свое время я и Элене их немало потрепал. Она может рассказать.

– Подтверждаю: сотрудника хуже найти невозможно. Вытворяет все, что хочет, никому не подчиняется… Но не любить его тоже нельзя.

– Мне нужно выяснить у тебя множество подробностей, – сказала Мириам. – Как только устроимся, сразу приступаем к подготовке операции.

Элена сообщила, что они приехали накануне и уже нашли дом, в котором, судя по всему, скрывается Аурелио Гальвес. Здание находилось на Аламеда-дас-Фонтайньяс, в районе Бомфим, рядом с мостом Инфанта дона Энрике, откуда открывался прекрасный вид на протекавшую через весь город реку Дору. Воскресным утром этот центральный район всегда наводнен туристами, которых привлекает огромный птичий рынок, предлагающий все мыслимые и немыслимые виды птиц, не говоря уж о птичьих клетках и кормах.

– Наверное, Гальвес сидит там взаперти, – пояснил Сарате. – Мы его не видели, но убедились, что перед подъездом постоянно дежурят два охранника.

– Еще мы арендовали туристические апартаменты прямо напротив этого дома. Квартирка маленькая, мы не сможем жить в ней все вместе, но она послужит прекрасным наблюдательным пунктом.

– Ты думаешь, мы здесь надолго? – спросил Ордуньо.

– Нужно готовиться к любому варианту.

– Какая у нас цель? – спросила Рейес. – Мы не являемся здесь полицейскими, не имеем никакой власти и не можем его задержать… Мы вообще ничего не можем.

– Если понадобится, мы его похитим, – сказал Сарате. – Выкрадем и привезем в Испанию. По крайней мере, мы можем доказать, что его смерть была инсценирована ценой жизни пяти человек. Отвертеться ему не удастся.

Через некоторое время Мириам подошла к Элене, воспользовавшись тем, что та, стоя в одиночестве на веранде, разглядывала серебристые блики воды.

– И давно ты прячешь Сарате?

– Клянусь тебе, еще два дня назад я не знала, жив он или нет. Сарате может оказаться нам полезен, уж ты мне поверь.

– Иногда ты ставишь меня в трудное положение.

– Анхель хочет того же, чего добиваемся и мы: покончить с Кланом.

Она отлично понимала, что лукавит. Уничтожение Клана, отправка Гальвеса в тюрьму были Анхелю одинаково безразличны, потому что он хотел только одного: убить Аркади Ортиса. Но она считала, что успеет это объяснить, когда придет время, если оно вообще когда-нибудь придет.

– Первую смену дежурим мы с тобой, – сказала Мириам, уже приготовившись к выходу. – Там, в квартире, ты мне все расскажешь.

Приехав в Бонфим, они увидели, что весь район успел вернуться к обычной жизни. Рождественские праздники с их суетой и излишествами уже стали воспоминанием. В Португалии праздник Волхвов, которых тут называют Святыми Королями, почти не отмечают. Возможно, традиция была утрачена после установления в стране республики, и теперь дети получают подарки на Рождество от членов свиты Пай Натала – местной версии Папы Ноэля, зато все по-прежнему едят похожий на роскон праздничный пирог болу-рей, а в некоторых местах поют жанеиры – нечто вроде испанских вильянсико, приуроченных к шестому января.

Элена и Мириам не сводили глаз с окон интересующей их квартиры. Они надеялись, что в какой-то момент тяжелые шторы раздвинутся, а пока что Мириам скрупулезно допрашивала Элену о Сарате. Покончив с этой темой, они перешли к доверительной беседе.

– Может быть, тебе лучше было остаться с детьми в Мадриде?

– Они сейчас с моей матерью. Я попросила ее пожить в нашем доме несколько дней. Я и сама не знаю, что лучше, что хуже. Никогда не могла себе представить, что окажусь в такой ситуации. Вчера, пока я шла в комнату допросов, меня не покидала надежда, что все как-то объяснится, что Адольфо произнесет какие-то слова, и я пойму свою ошибку, и мы вернемся домой и будем вместе с детьми уплетать праздничный роскон, вечером отвезем их на шествие волхвов, а ночью разложим подарки, каждому – рядом с его башмаками… У тебя есть дети?

– Был, один…

– Он умер?

– Да, умер.

Элена обычно не говорила о Лукасе. А со дня его смерти не говорила никогда. Эту страшную рану она надежно прятала от всех, но сейчас с удивлением заметила, что хочет рассказать Мириам о сыне, провести своего рода сеанс экзорцизма и попробовать заложить первый камень в их гипотетическую дружбу. К тому же нужно было как-то коротать время, пока они наблюдали за домом напротив, стараясь не упустить тот момент, когда в окне появится воскресший Аурелио Гальвес. Элена рассказала Мириам о видеозаписях, о «Пурпурной Сети», о боях со смертельным исходом, о драке с Лукасом, о его смерти…

– Иногда думаешь, что самое страшное – видеть, как умирает любимый человек, но есть кое-что пострашнее: обнаружить, что любимый человек превратился в монстра.

– Может быть, и это не самое страшное, – кивнула Мириам. – Еще страшнее выяснить, что он всегда им был, а ты этого не разглядела и завела с этим монстром детей, и теперь твои самые любимые существа носят в себе его гены. Вырастут ли они нормальными людьми? Или станут психопатами, как их отец?

– Дети не виноваты в том, что натворил отец. Никто не наследует ни хорошие, ни плохие поступки отцов.

Мириам тоже разоткровенничалась с Эленой. Она рассказала, как познакомилась с Адольфо, как верила, что они составляют безупречную пару, как замечательно муж управлялся с детьми…

– Знаешь, что меня терзает? Дети никогда меня не простят. Для них я всегда буду человеком, который отнял у них отца.

– Они все поймут.

– Нет, не поймут, потому что я никогда не расскажу им правду. Я не буду говорить о нем ничего плохого, хотя это могло бы послужить им предостережением.

– Ты не можешь знать, как поступишь потом. У тебя есть только сегодняшние заботы, а что будет потом, не знаешь ни ты, ни кто-либо другой.

Несколько минут они молчали, следя за домом напротив. Вскоре охрана сменилась. Два новых стража приехали вместо тех, что сидели в припаркованной у подъезда машине. В какой-то момент один из них ненадолго отлучился – возможно, пошел в туалет или что-то купить.

– Вот он!

Вздрогнув от крика Элены, Мириам успела заметить в окне противоположного дома какую-то тень как раз в то мгновение, когда шторы сомкнулись. Неужели Гальвес?

– Ты уверена, что это был он?

– Абсолютно.

Хотя он снова скрылся за шторами, теперь они знали, что преследуют не призрака, а живого человека. Этот человек уже обладал всеми мыслимыми благами, но не мог остановиться и, чтобы роскошествовать и дальше, решил инсценировать собственную смерть ценой жизни пяти человек. Мириам и Элена не верили, что он собирался вечно сидеть взаперти в португальской квартире. Это была явно временная мера, и, конечно, он знал, что происходит в испанском Клане, знал об обыске в «DeAr International» и о задержании Адольфо Рокаморы. Оставалось только выяснить, когда он собирается покинуть убежище, чтобы снова жить на свободе. И не лишит ли его Клан своей поддержки?

Через несколько часов Мириам и Элену сменили Рейес и Сарате. Ордуньо отправился навестить старого приятеляпо академии, который уволился из полиции, переселился в Порту и теперь владел баром возле Эштадиу-ду-Драгау – стадиона местной команды. Ордуньо хотел разузнать у него что-нибудь полезное, не сообщая, что приехал по служебным делам.

Рейес и Сарате тоже два раза заметили Гальвеса в окне. Они попытались разглядеть, есть ли в комнате кто-то еще, но не смогли. Охранники сменялись каждые шесть часов, их постоянно было двое, изредка кто-нибудь из них отлучался минут на десять, не больше, а в остальное время они не выходили из припаркованного белого «Рено Клио». В полдень появился разносчик готовой еды и, поздоровавшись с ними, вошел в дом. Через десять минут они увидели его снова, уже без коробки. Больше в дом никто не входил и не выходил. Неужели во всем здании жил только Гальвес?

Когда в следующий раз один из охранников вышел из машины, Рейес решила пойти вслед за ним. Он отправился в кофейню на Аламеда-дас-Фонтайньяс, где сходил в туалет, а затем заказал у стойки кофе с молоком и пирожное. Вторую порцию кофе в картонном стакане он отнес напарнику в машину.

После обеда наблюдение за квартирой вели Элена и Ордуньо.

– Твой приятель тебе что-нибудь рассказал?

– Ничего интересного. Говорит, что ему здесь хорошо живется, что преступность почти нулевая – ну, разве что карманники в туристических местах.

– А мафия?

– Ничего такого. Хотя они всегда побаивались галисийских наркоторговцев. Но, похоже, те приезжают сюда, чтобы пожить в безопасности, а не для каких-то преступных затей.

– Интересно, может ли испанский Клан быть связан с кем-то из галисийцев?

– Не удивлюсь: этот бизнес приносит хороший навар.

В восемь вечера, когда уже стемнело, произошло еще одно событие. К подъезду подошел какой-то человек в костюме. Перебросившись с охранниками несколькими фразами, он сел к ним в машину, а примерно через полчаса ушел. Элене и Ордуньо удалось сделать несколько довольно четких его снимков. Они сразу отправили их Буэндиа – единственному из Отдела, кто остался в Мадриде. Хотя его тоже отстранили от работы, но для того, чтобы попытаться опознать незнакомца, связей у него было предостаточно. Через четверть часа они уже получили ответ.

– Ты интересовался, не связан ли Клан с галисийцами? Бинго. Мануэль Оутейро Нуньес из Порриньо, преступная группировка «Шоубас», – сообщила Элена.

– О чем он мог говорить с охранниками?

– Может быть, о том, как вытащить отсюда Гальвеса?

– Не исключено, – согласился Ордуньо.

Через два дня галисиец появился снова – и снова недолго говорил с охраной. В какой-то момент он незаметно передал им толстый конверт. Вскоре охранники покинули пост и уехали на белом «рено».

– Они свалили! – удивился Ордуньо. – Какого дьявола они оставили его без охраны?

– Ай, черт! – воскликнула Элена, озаренная внезапной догадкой, которая объясняла странные действия охраны. – Они придут сюда не для того, чтобы его вытащить, а для того, чтобы убить!

Глава 57

Мириам пришлось запарковаться вторым рядом. Вокруг бродили толпы людей. Птичий рынок всегда привлекал огромное количество посетителей, готовых подолгу разглядывать поющих и кричащих птиц всех размеров, видов и цветов: волнистых попугайчиков, канареек, щеглов, красных ара, жако, неразлучников… Шум стоял такой, что Мириам не слышала собственного голоса, когда отдавала распоряжения остальным по телефону.

– Элена, вы уже у подъезда?

– Да, мы с Сарате здесь. Пока ничего подозрительного не видим.

– Где Ордуньо и Рейес?

– Ходят по рынку, чтобы не упустить ничего подозрительного.

Посмотрев из машины в бинокль, Мириам увидела, что Гальвес подошел к окну. Крик птиц отвлек его на мгновение, и он забыл об осторожности. Выглядел он весьма неплохо, гораздо лучше, чем в их последнюю встречу в Мадриде. Принудительный отдых явно пошел ему на пользу.

– Мы заметили на рынке галисийца, – сообщил Элене Ордуньо.

– Не теряйте его из виду.

Элена передала новость Мириам, и та, поразмыслив секунду, решила, что времени терять нельзя.

– Элена, это должно случиться сейчас. Они пришли по его душу.

– Распоряжайся, и мы войдем в дом.

– Сейчас, только позвоню Ордуньо и узнаю, что делает галисиец.

У подъезда появился разносчик готовой еды. Он позвонил в домофон и вошел в подъезд. Сарате подставил ногу, чтобы удержать дверь открытой.

– В подъезд вошел курьер с едой, – сообщила Элена.

– Мне это не нравится, – ответила Мириам. – Входите. Я стою на другой стороне площади, во втором ряду, возле синего контейнера. Увезем его на машине.

Элена и Сарате поднялись по лестнице. На втором этаже курьер отдавал пакет с едой какой-то старушке. Оказалось, что Гальвес был не единственным обитателем дома. На этом этаже тоже кто-то жил, так что тревога оказалась ложной. Они поднялись еще на два лестничных марша. Не зная, что делать дальше, немного потоптались на площадке, затем Сарате нажал кнопку звонка. Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стоял Гальвес, одетый в тренировочный костюм. Увидев сотрудников ОКА, он попытался сразу же захлопнуть дверь, но Сарате ему помешал.

– Что вы здесь делаете?

– Ты пойдешь с нами, ублюдок! – Сарате втолкнул его в прихожую.

– Гальвес, они собираются тебя шлепнуть, но мы им помешаем. Хотя не знаю, заслуживаешь ли ты таких милостей, – процедила сквозь зубы Элена.

Неожиданно Гальвес вывернулся из рук Сарате и устремился к ящику, в котором, видимо, держал пистолет. Элена выхватила свой и взяла бывшего начальника на мушку.

– Не вздумай открывать этот ящик!

– Вы совершаете самую большую ошибку в своей жизни, – предупредил Гальвес, поднимая руки.

– Мы спасаем твою задницу, придурок, – ответил Сарате. – Они от тебя отреклись. Ты даже своим не нужен.

Продолжая держать Гальвеса под прицелом, Элена позвонила Мириам:

– Мы его взяли. Сообщи остальным, что мы выходим.

Бормоча грязные ругательства, Гальвес все же позволил подвести себя к двери. Сарате держал его под одну руку, Элена – под другую и одновременно прижимала дуло пистолета к его ребрам. На улице она убрала оружие в карман, чтобы не привлекать внимание людей на рынке. Им навстречу шли Рейес и Ордуньо.

– Прокладывайте дорогу, нам нужно перейти площадь. Всем быть начеку.

Пройти через рынок оказалось не так-то просто. Люди двигались сплошной стеной. Их маленькая группа еле пробиралась вперед, оглушенная гомоном, трелями и криками птиц, сливавшимися в фантасмагорический хор. Ярмарка была в самом разгаре. Им навстречу шел какой-то толстяк с большущей клеткой. Сидевший в ней красный ара вопил так, как будто его убивали.

На фоне общего шума раздался тихий свист и в ту же секунду пуля прошила Гальвесу бедро. Он упал. Полицейские запаниковали. Сарате приказал всем укрыться. Элена затащила раненого за прилавок, но место было ненадежным, и вторая пуля вонзилась в мешок с птичьим кормом, находившийся всего в двух сантиметрах от ее щеки. Зерно потекло из дыры ручьем. Элена поспешно поставила перед собой еще два мешка, соорудив нечто вроде бруствера. Рядом с ней упала сбитая очередным выстрелом клетка. Внутри лежал окровавленный какаду, вторая птица в ужасе кричала и смотрела на Элену так жалобно, словно молила о помощи. Подвывания перепуганного Гальвеса заглушил дикий рев на рынке: к крикам пернатых присоединились вопли паникующих людей. Народ истерично метался среди летавших в воздухе перьев. Птицы бились в клетках, продавцы заползали под прилавки.

Сарате определил место, с которого велась стрельба.

– На той крыше. Смотрите!

Все увидели затемняющий солнце человеческий силуэт. Ордуньо подал знак Рейес, и они нырнули в толпу, продвигаясь к нужному дому. Пока Ордуньо пытался взломать входную дверь, Рейес начала взбираться по пожарной лестнице со стороны фасада. Он хотел последовать ее примеру, но потом рассудил, что надежнее будет напасть на стрелка с двух сторон. Дверь наконец поддалась, и Ордуньо, перескакивая через три ступеньки, взбежал наверх. На крыше он огляделся, но снайпер куда-то исчез. То и дело озираясь по сторонам, он обошел цементную трубу, но никого не обнаружил. Куда мог подеваться этот тип? Спустился на лифте, пока сам Ордуньо бежал наверх? Но вдруг по его спине пробежал предупреждающий об опасности холодок. Крепко сжимая пистолет, он резко обернулся и увидел, что снайпер уже целится в него из винтовки. Нажать на спусковой крючок Ордуньо не успел, но успел понять, что прогремевший выстрел предназначался ему и что в расплату за свое легкомыслие он сейчас получит пулю. Но неожиданно упал сам стрелок, сраженный метким выстрелом Рейес, фигуру которой Ордуньо только теперь заметил на парапете крыши.

Серьезная, с поджатыми губами и каплями пота на лбу, она подошла к снайперу, чтобы убедиться в его смерти. Затем обернулась к Ордуньо, который стоял, привалившись к трубе, и тяжело дышал от волнения.

– Ты в порядке? – спросила Рейес.

Он молча кивнул. Дар речи к нему пока не вернулся.

Глава 58

Элена и Сарате привезли Гальвеса в арендованный в Фоше дом. Мириам осталась на Аламеда-дас-Фонтайньяс с Ордуньо и Рейес. Они не знали, как пройдет общение с португальской полицией, но всем было ясно, что объяснять придется многое, и Мириам не хотела бросать своих сотрудников в трудную минуту.

Элена и Сарате обработали Гальвесу рану, которая оказалась неглубокой, и купили для него обезболивающие таблетки. Сам он требовал врача и антибиотики, но таких услуг ему никто пока предоставлять не собирался. Его поселили в спальне на втором этаже. Выходивший на реку балкон запирался на ключ. Эта комната была самой дальней от соседних домов, хотя Элена заранее убедилась в том, что те пустовали. «Прекрасно, – подумала она, войдя вместе с Сарате в комнату Гальвеса и застав его в постели. – Подальше от любопытных ушей». Она пододвинула стул к кровати пленника. Сарате закрыл дверь и привалился к ней спиной. Несколько секунд все молчали. Элена не сомневалась, что Гальвес не спит, но не видела его лица, потому что тот отвернулся к стене.

– Не знаю, нужно ли вам напоминать, что в Португалии вы не имеете никакой власти.

Элена закинула ногу на ногу. Она не собиралась ему отвечать. Они с Сарате не хуже Гальвеса знали, что все происходящее в этой спальне не имеет никакого отношения к закону.

– Не будьте идиотами, не вешайте на себя еще и мою смерть.

– Интересно, каким образом можно убить покойника?

Хриплый шепот Элены заставил Гальвеса обернуться. Возможно, он не сразу понял, насколько далеко готова зайти его бывшая подчиненная. Элена загадочно улыбалась, как будто вспомнила какую-то смешную и одновременно грустную историю. За ее спиной Гальвес слышал тяжелое дыхание Сарате, который казался неясной тенью в скудно освещенном углу.

– Аурелио Гальвес погиб в авиакатастрофе недалеко от Байоны. Здесь никакого Гальвеса нет.

Произнеся эти слова, Элена впилась черными булавками зрачков в его глаза. Гальвес сидел на кровати в нескольких сантиметрах от нее. Сколько раз Рентеро говорил ему об инспекторше Бланко? Сначала – с восхищением, считая ее лучшим агентом во всем корпусе, за что и поставил во главе ОКА, а потом – со страхом, потому что обнаружил, что в ней скрывается настоящая бездна, темная страсть, позволявшая ей заходить туда, куда другие соваться не смели.

– И ты способна меня хладнокровно убить?

– Ты разве не читаешь новости, Гальвес? Алкоголичка с искалеченной психикой возглавляет горстку людей, которые уже не раз занимались самоуправством…

– Я читал, что деятельность ОКА расследуют.

– В том, что пишут об ОКА, много вранья, но попадается и правда. Это ты слил газетчикам всю информацию об Отделе?

– Не было необходимости.

– А, конечно! Взлом! Да еще Мануэла Конте: в ОКА у вас был собственный крот. А ведь вы могли покончить с нами гораздо раньше. Просто забавлялись? Как кошка с раненой птичкой? Такую вы вели игру? И, вместо того чтобы нас добить, предпочли поставить на мое место инспектора Вакеро. Это ты придумал или Рентеро?

– Рентеро не знал, что она замужем за Адольфо Рокаморой. Он ей доверял. Несмотря ни на что, Рентеро всегда был идеалистом.

– Интуиция его не подвела. Мириам не напугало то, что Рокамора ее муж. Она его арестовала. Она уничтожила «DeAr International» и всех, кто был связан с этой компанией наемников…

– Мы думали, что сможем ее контролировать, но… люди до сих пор не перестают меня удивлять.

– Потому что еще встречаются те, кто сохранил хоть каплю порядочности, верно? Ты-то свою давно растерял, а может, и отроду ей обделен.

Гальвес не смог сдержать легкой улыбки. Это так взбесило Сарате, что он шагнул вперед из своего темного угла и остановился позади Элены. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы представить себе стиснутые от злости челюсти. Элена разрешила Анхелю присутствовать на допросе, но знала, что, как только ответы пленника перестанут его устраивать, клокочущая в нем ярость вырвется наружу. Гальвес тоже чувствовал исходившую от Сарате угрозу и то и дело поглядывал на него поверх Элениного плеча. Трудно было сказать, какие чувства читались на его лице: страх или смирение, свойственные человеку, который знает, что рано или поздно получит то, что заслужил.

– Ты приказал этой зверюге Кире убить Рентеро.

– Я никому ничего не приказывал. Ты, Элена, уверена, что отлично меня знаешь, а сама не имеешь ни малейшего понятия о том, какую жизнь нам приходилось вести. Рентеро был мне почти что братом. Если я что-то и сделал, то только посоветовал ему не копаться в истории с моргом медицинского факультета. Но он… не знаю, может быть, он решил, что подошло время, или просто не мог больше терпеть. Он прекрасно понимал, что его ждет.

– Клан пленных не берет. Так он сказал во время нашего последнего разговора.

– Именно. Клан пленных не берет.

– В таком случае кто отдал приказ? Кто решил, что нужно убить Марьяхо? Сипеени? Ответь, Гальвес, кто этот человек?

Свет от балкона ложился на пол под углом, приближались сумерки, и в спальне постепенно становилось все темнее. Гальвеса беспокоила рана, он выглядел бледнее, чем обычно. Возможно, у него начался жар. Он пробормотал, что плохо себя чувствует, но Сарате не позволил ему увильнуть. Он подскочил к пленнику и сгреб его за грудки.

– Элена тебя ясно спросила: кто такой Сипеени? Кто такой Аркади Ортис?

– Ты в самом деле думаешь, что это очень важно?

Сарате отшвырнул Гальвеса от себя, тот упал на пол, ударился головой о тумбочку, и тонкая струйка крови потекла по его лбу.

– Как видишь, наше терпение на исходе. – Элена предпочитала делать вид, что поддерживает Сарате, хотя в душе боялась, что не сумеет его вовремя остановить. – Хватит защищать Клан. Назови нам имя, под которым Аркади Ортис скрывается сейчас. Мы знаем, что всем заправляет он, а ты и Адольфо Рокамора только выполняете его приказы.

– Адольфо слишком амбициозен. Он метил на мое место, хотел стать номером два, но ему приходилось мне подчиняться.

– Зачем тебе и дальше защищать Ортиса? Пора покончить с Кланом, Гальвес!

– Вы ничего так и не поняли. Клан ни от кого не зависит, в этом и заключается его сила.

Скрючившийся на полу между тумбочкой и кроватью, похожий на марионетку, которой кто-то оборвал нитки, Гальвес вдруг залился идиотским смехом, перешедшим в кашель.

– Вы такие же дурачки, какими были мы, когда пришли на работу в комиссариат Центрального района. Асенсио, Рентеро, Сантос и я… Мы считали, что, служа в полиции, стоим на стороне закона. А на самом деле были горсткой недоумков. У меня для вас плохие новости, ребята: никакой «стороны закона» не существует. Протрите глаза! Посмотрите вокруг! Кто богатеет на проституции? На наркотиках? Кому нужна мафия, торгующая людьми? Кто питается тысячами иммигрантов, которые приезжают в эту страну? Да вся наша чертова система! Разве вы не видите? Та самая система, на которую вы пашете! Все эти политики. Судьи. Средства массовой информации. Четыре богача, прибравшие к рукам все денежки в стране. Те, кого никто не видел и никто не выбирает ни на каких выборах. Все это Клан. Опухоль, веками составлявшая часть общества. Она так с ним срослась, что ее невозможно удалить. Объясните мне, каким образом вы собираетесь ее уничтожить? Было бы чудесно, если бы, поймав или застрелив одного человека по имени Аркади Ортис, можно было бы со всем этим покончить!

– Не волнуйся, мы разберемся.

Сарате швырнул Гальвеса на кровать.

– Эта тварь убила моего отца! Назови мне его имя! Отвечай, кто такой Аркади Ортис!

– Аркади Ортис умер! Ты гоняешься за призраком! – Отчаянный крик Гальвеса заставил Сарате оцепенеть. Это не могло быть правдой! Погоня, казавшаяся вечной после стольких лет со дня смерти отца, не могла закончиться ничем. – Аркади Ортис был тем человеком, который начал нас топить, когда мы были совсем юнцами. Тогда он работал наемником в «Испанском баскском батальоне». Все получилось случайно… мы задержали его после двойного убийства и чувствовали себя героями… смехота!..

Гальвесу пришлось перевести дух. Возможно, воспоминания молодости причиняли ему боль, потому что голос его зазвучал патетично.

– Мы позволили ему скрыться, и он уехал в Африку. Мы ничего не предприняли, хотя были свидетелями коррупции на высшем уровне и знали, что чиновники отмазали убийцу. Наше молчание стало нашим приговором. Сначала от нас требовали всяких мелочей: потерять материалы дела, что-нибудь нарушить… Потом начали требовать большего, например, обеспечивать отправку оружия в Либерию. Одновременно мы поднимались по служебной лестнице, зарабатывали деньги и даже по-своему пытались быть хорошими полицейскими, хотя на самом деле барахтались в дерьме. А сам Аркади Ортис в это время жил в Либерии и постепенно превращался в Сипеени. Он обладал таким количеством информации, что смог бы уничтожить целый политический класс, все руководство испанской полиции… и пользовался этим, чтобы жить вне закона. Так продолжалось до сентября восемьдесят четвертого года. В тот день он схлопотал пулю в затылок и был захоронен в каком-то либерийском болоте.

– Это вранье. В девяностом году Аркади Ортис стал свидетелем нападения на испанское посольство в Либерии.

– Это был уже не Ортис, неужели ты не понимаешь? – прошептал Гальвес.

– Тот, кто убил Ортиса, стал выдавать себя за него, – догадалась Элена. – Именно этот человек и превратился в Сипеени.

– Я с самого начала пытался вам это объяснить: имена не имеют значения, какой-нибудь Сипеени всегда найдется.

Сарате снова схватил Гальвеса за грудки. Теперь весь тот извилистый путь, который он проделал в поисках Сипеени, убеждая себя то в том, что убийца умер, то в том, что он жив, выглядел более понятным: просто существовало два Сипеени. И в 1992 году в Испанию приехал другой человек, который вскоре убил его отца на складе «Мирамар».

– И кто же этот нынешний Сипеени? Тот, который выстрелил в голову моему отцу? Говори, это он стрелял?

– Тебя утешит, если я скажу «да»? – В словах Гальвеса прозвучала издевка.

Сарате отшвырнул его на кровать, словно в приступе отвращения.

– Назови мне его имя! Как сейчас зовут Сипеени?

– Знаешь, в чем состоит мой самый страшный грех? Я трус. Был трусом в девяносто первом, когда твой отец пришел в бригаду, и остаюсь таковым до сих пор. Назвать тебе имя Сипеени означает вставить себе в рот пистолет и нажать на спусковой крючок. Я этого не сделаю.

Ударом кулака Сарате вбил Гальвеса в матрас. Тот схватился за нос – по всей видимости сломанный, – и его руки окрасились кровью. Стекая по пальцам, она капала на постель. Элена оттолкнула Сарате, стараясь предотвратить расправу. Портрет Клана, который Гальвес нарисовал им за несколько минут до того, ее ошеломил. Безликий монстр, состоявший из коррумпированных полицейских, вступивших в сговор с мафиози, с чиновниками, с руководителями крупных компаний, с политиками и судьями, настолько сросшийся с повседневной жизнью, что уже невозможно было отделить здоровое от больного.

– У тебя есть шанс исправиться, Гальвес. Именно это и пытался сделать Рентеро: хоть раз в жизни поступить по совести.

– Мы упустили наш шанс в девяносто первом, Элена.

Гальвес перевел налившиеся кровью глаза на Сарате. Элена упиралась рукой Анхелю в грудь, чтобы не подпустить его к кровати.

– Эухенио Сарате расследовал действия нашей бригады. Он был нашим другом, и… клянусь тебе, никто не хотел совершать непоправимого, но мы были полностью в руках этого человека. Он мог разрушить наши жизни одним щелчком пальцев.

– Вы знали, что он решил это сделать… решил его убить.

Глаза Сарате наполнились слезами ненависти и отчаяния от того, что у его отца, как и у многих других, отняли жизнь, потому что это было нужно Клану.

– С тех пор каждый из нас справлялся с угрызениями совести, как мог.

– И все вы продолжали работать на Клан: женская ферма, иммигранты, которых вы расчленяете на органы для продажи…

– Тебе же сказано: я трус.

– Ты что? Не понимаешь? Ты уже покойник! – взорвалась Элена. – Они пришли, чтобы с тобой расправиться! Как расправились с Мануэлой и Марьяхо. Как расправились бы с Сарате и со мной, если бы сумели. На площади в тебя стрелял снайпер. Сипеени уже вынес тебе смертный приговор.

– Извини, Элена. Я больше ничего не скажу.

Даже зубы у него были в крови. Он сидел на кровати, сутулый, похожий на запертого в психиатрической больнице безумца, который коротает дни в углу, в замкнутом лабиринте собственных мыслей, в том особом пространстве, которое скрыто от всех, кроме него самого.

– Куда вы увезли Марвина?

Вопрос Анхеля удивил Элену. Она впервые услышала это имя. Сарате держал его при себе и ничего не рассказал о нем Элене.

– Я не знаю никого по имени Марвин.

– Это сын Сипеени. Вы знали, что он приехал в Испанию. Его встречали на пляже, как рок-звезду. Его ждали. Что вы с ним сделали? Это ты мне точно скажешь, потому что если не скажешь, то живым отсюда не уйдешь!

– Я не знаю, кто такой Марвин, – повторил Гальвес так устало, как будто его заставляли участвовать в давно наскучившей ему беседе.

Сарате снова бросился на него и снова стукнул кулаком по лицу. Затем еще и еще.

– Куда девался Марвин, куда девался Марвин? – выкрикивал он при каждом ударе.

– Сарате, прекрати! – попыталась остановить его Элена.

– Куда девался Марвин, куда девался Марвин? – не обращая на нее внимания, долдонил Сарате.

– Ради бога, прекрати!

Элена оттащила Сарате от Гальвеса. Лицо их пленника превратилось в набухшее кровавое месиво, в котором невозможно было разглядеть даже глаза. Элена из последних сил сдерживала Сарате. Он вырывался, чтобы снова наброситься на Гальвеса, но ей все-таки удалось пресечь его попытки, хотя он все еще дергался и тянул свою монотонную, как стенания безумца, песню: «Куда девался Марвин?»

Глава 59

Хотя Марвина переселили в другой номер, ему казалось, что генерал Принц умер именно здесь. Панорамное окно с видом на Мадрид, огромный телевизор, в котором отражался он сам, похожий на дремлющего кота, кожаное кресло кремового цвета. Сюда его привела убийца с татуировкой на голове – первое живое существо на свете, которому удалось вселить в него страх.

Марвин просидел взаперти уже целую неделю, и никто так ему и не объяснил, что его здесь ждет. Он привык к ежедневным визитам двух медсестер, приходивших каждое утро, чтобы делать ему разные медицинские тесты. У него брали кровь, крепили к телу присоски с проводами, подключали к мониторам, вводили какие-то внутривенные препараты, но ничего не объясняли.

Он подолгу валялся в постели, и огромное окно притягивало его как магнит. Временами он вставал и шел любоваться панорамным видом. Его завораживала головокружительная высота, огромные башни, похожие на ту, в которой он находился, широкий проспект с бесконечным потоком машин… Марвин не сомневался, что в этом городе их больше, чем во всей Либерии.

– Тебе нравятся красивые виды? Я тоже люблю иногда поглядеть отсюда вниз.

Кто-то заговорил с ним по-английски. Марвин оглянулся и увидел пожилого, хорошо одетого человека с неторопливыми, приятными манерами. Ему показалось, что он уже встречал этого старика, но не мог вспомнить где. Рядом с посетителем стояла все та же Кира.

– Подойди сюда, сядь со мной рядом.

Недоверчиво и смущенно Марвин подошел поближе. Незнакомец расположился в кресле, а ему указал на кожаный диван. Такой же точно диван пропитало кровью тело генерала Принца.

– Я хотел сразу с тобой повидаться, но болел и не мог прийти. С тобой тут хорошо обращались?

Неужели этот старик и есть его отец? Аркади Ортис? Ну конечно! Именно поэтому его лицо показалось ему знакомым. Марвин все еще помнил тот день, когда предложил сердце младенца своему отцу, появившемуся в окружении солдат генерала Белый Глаз. Он попытался совместить эти два образа: торговца оружием в Либерии и седого старика с пигментными пятнами на коже.

– Ты – Сипеени?

Старик расплылся в довольной улыбке.

– Давно меня так не называли. Это прозвище мне всегда нравилось, в нем чувствуется уважение. К тому же там оно означало, что меня считают своим. Имя Сипеени мне нравится больше, чем Аркади, и больше, чем то, которым я пользуюсь теперь. Иногда я думаю, что мне не нужно было возвращаться в Европу, потому что Африка мне все-таки роднее.

Марвин с трудом подавлял в себе желание наброситься на старика, понимая, что попытка прикончить его сейчас, в присутствии бритоголовой, равносильна самоубийству.

– Ты мой отец?

Аркади заулыбался и наклонился к Марвину с увлажнившимися глазами.

– Ты меня узнал? Мы несколько раз встречались в твоей родной деревне, Бополу. Я видел, как ты бегал там, как рос, но ты был очень маленький, и прошло столько лет.

Марвин порылся в воспоминаниях и, припомнив детские годы, заговорил на родном наречии – йоруба.

– Iwọ ni baba mi. Ты мой отец. Я тебя помню. Мама каждый вечер говорила о тебе.

Аркади ответил ему на том же наречии, которым владел в совершенстве.

– Я привозил вам подарки: и тебе, и ей. Обеспечивал едой, чтобы вы ни в чем не нуждались. Mo nifẹ rẹ pupọ. Я очень ее любил.

– Мама тебя обожала. Она говорила, что Шанго, дух грома и огня, прислал тебя, чтобы ты о нас заботился. Я удивлялся, почему духи переложили заботу о нас на иностранца, но все выглядело так, будто она права.

– Твоя страна была и моей страной. До Африки я не был настоящим мужчиной. И не был счастлив с тех пор, как вернулся в Испанию.

– Но ты нас предал, – сказал Марвин, и Сипеени отпрянул назад, словно уклоняясь от обвинений мулата. – Об этом мне рассказал Белый Глаз. В нашей деревне был лагерь генерала Вашингтона, и ты вел с ним дела, а потом переметнулся на другую сторону. Ты продал оружие Белому Глазу, хотя знал, что он разрушит Бополу.

– Слушай меня внимательно, сынок, – назидательно, выставив указательный палец, изрек Аркади. – В Либерии в то время творился сущий ад. Война была очень непростой. Каждый пытался выжить, как мог. Кстати, и ты тоже, Марвин. Разве ты не занимался тем же самым?

Кира стояла рядом, слушала и ничего не понимала. Она, конечно, заметила, что диалог становился напряженным, но ее приучили сохранять невозмутимый вид, не выказывать ни симпатий, ни антипатий, всегда быть начеку, готовой защищать хозяина, но ни при каких обстоятельствах не вмешиваться в разговор. Марвин молчал, и она не могла определить, что творится у него в голове. Боготворит ли он своего отца? Или ненавидит?

– С твоей матерью я познакомился вскоре после приезда в Либерию, в восемьдесят четвертом, – продолжал Аркади тихим голосом, словно действительно испытывал ностальгию по тем временам. – Я до сих пор помню ее глаза. Я хотел увезти ее в Монровию, представить своей женой, но она боялась. Если бы она не была такой робкой, то, как знать, может, сидела бы сейчас здесь и смотрела в это же окно. Она осталась в Бополу, забеременела, и родился ты. Я иногда ее навещал, но она не хотела, чтобы я с тобой общался, говорила, что жители деревни от тебя отвернутся, потому что у тебя белый отец… Мне приходилось подглядывать за тобой, смотреть на тебя тайком.

– Меня называли Фунфун и смеялись надо мной, потому что я белый.

Аркади улыбнулся. Он тоже пользовался этим прозвищем, означавшим на йоруба «белый».

– Я называл тебя так любя.

На лице Марвина отразилось сомнение. Могла ли быть хоть крупица правды в этом рассказе, столь непохожем на историю его детства? Он всегда знал, что отец его бросил. Да, он появлялся иногда с подарками, но и только. И разве мама запрещала ему с ним общаться? Неужели Марвин все это время ошибался? Он плохо помнил мать, и с годами все больше ее идеализировал. Была ли она такой робкой, как рассказывал этот старик?

– Потом произошло нападение на посольство, и я узнал, что Белый Глаз захватил Бополу. Я легко мог себе представить, что натворит там этот уголовник, но сам к его выходкам никакого отношения не имел.

– По его словам, это ты ему рассказал, где находился генерал Вашингтон. Ему пришлось уничтожить деревню.

– Лживый старикашка… Я много раз слышал эти россказни. Байки про предательство, про жестокость… Война всегда порождает слухи и легенды. Ты никогда не думал, что он мог сочинить всю эту ахинею только для того, чтобы сделать тебе больно? Когда я узнал, что Белый Глаз побывал в Бополу, я решил, что тебя убили. Твою мать сильно мучили?

– Сильно.

– Пытали?

– Ее изнасиловали. И пытали. Но убить ее заставили меня, – сказал Марвин равнодушно, как будто речь шла о незначительном эпизоде из его жизни. – Я был такой не один. Всех детей в деревне заставили убить своих родных. Нас накачивали наркотиками, делали дырки в черепе и насыпали в них кокаин, чтобы мы ничего не соображали. Нас заставляли пьянствовать, а если видели, что мы отлыниваем, избивали… Прекратить все это можно было только одним способом: исполнить приказ. Он состоял в том, чтобы убить самого любимого человека. Для меня это была она, другие убивали бабушек и дедушек, старших братьев…

– Если бы я оказался там, ты и меня бы убил…

– Да.

– И съел бы мое сердце?

– Да.

– Ты съел сердце своей матери?

Марвин молчал, но не отводил глаз. Он не хотел облекать в слова самый страшный поступок в своей жизни, но ответ был очевиден. Возможно, поэтому он выжил, возможно, материнское сердце сделало его неуязвимым.

– Однажды я тебя видел в войске генерала Белый Глаз. Я хотел забрать тебя с собой, но ты уже жил другой жизнью. Как это ни печально. Такова Либерия. Тебе было лет восемнадцать, и одному богу известно, сколько ты всего испытал и каких дел успел натворить, чтобы выжить. В этой войне мальчишка двенадцати-тринадцати лет вполне мог убить младенца, вырвать его сердце и съесть. И никого это не удивляло. Ты был уже дикарем, я тебя потерял, как потерял тебя и весь цивилизованный мир. Но много лет спустя я о тебе вспомнил и страшно захотел увидеть. Поэтому ты здесь: потому что я просил генерала Принца найти тебя и привезти в Испанию.

В дороге Марвин никому не рассказывал, что дело обстояло именно так: не он просил генерала Принца взять его с собой в путешествие, потому что не имел денег на билет. Тот сам предложил ему ехать и, несмотря на то что все остальные платили, с него платы не попросил. Потом Марвин узнал о возможности продать почку и решил, что ее отнимут и у него, но счел сделку приемлемой, если она позволит ему добраться до отца. Сейчас он был особенно близок к осуществлению своей мести, своей сокровенной мечты – убить самым мучительным, самым страшным, самым медленным способом этого человека, который обрек на смерть не только его мать, но и огромное количество либерийцев, вложив им в руки оружие для уничтожения друг друга. Однако, глядя сейчас на этого старика, он не чувствовал в душе прежней испепеляющей жажды мести.

– Но почему? Зачем ты меня сюда привез?

– Чтобы попросить у тебя прощения за то, что не был с тобой рядом. К сожалению, наша встреча будет очень недолгой. Ее даже лучше назвать прощанием, потому что я очень болен. У меня неизлечимая сердечная болезнь, мотор, знаешь ли, отказывает. По счастью, ты уже приехал и успел вовремя.

– Ты хотел сообщить мне, что умираешь? Хотел, чтобы я присутствовал при твоей смерти?

– Нет, сын. Я не умру. Я привез тебя, чтобы ты меня спас…

И тут перед Марвином мгновенно сложился жуткий пазл: все слащавые излияния, которые он только что выслушал, улетучились, обратившись сплошной омерзительной ложью, и когда их мутный флер опал, он увидел перед собой чудовище. То самое чудовище, до которого всю жизнь хотел добраться.

– Я привез тебя, чтобы ты отдал мне свое сердце. Ты подаришь мне жизнь, как я когда-то подарил жизнь тебе.

Марвина охватила непреодолимая жажда убивать. Он бросился на Аркади и не понял, почему тот даже не шелохнулся, почему его кресло не опрокинулось назад, почему они не покатились по полу. Он был способен задушить старикашку за несколько секунд. Но этого не случилось. Он сам лежал лицом вниз, обездвиженный Кирой: одним коленом она вдавила его тело в пол, вторым – пережала шею, жилистыми пальцами впилась в запястья. Как ей это удалось? Каким образом она пресекла его атаку? Заранее прочла его мысли?

Марвин пытался сопротивляться, сбросить ее с себя, но не смог пошевелить ни одним мускулом. Аркади встал и посмотрел на него с садистской улыбкой.

– Спасибо за то, что ты здесь, сынок. Спасибо от всего сердца.

Глава 60

Рейес дала показания португальской полиции по делу об убийстве снайпера, имевшего испанское гражданство, поддельные документы и работавшего на преступную группировку «Шоубас». Она сделала заявление о том, что стреляла вынужденно, поскольку ее коллеге грозила смертельная опасность. Ордуньо тоже дал показания, подтвердив версию Рейес. Сам он предпочел бы бросить труп на крыше и сбежать, но Мириам хотела сделать все как положено, а для этого нужно было предстать перед португальской полицией. Ее также допросили, и она сообщила, что их группа прибыла в Порту со специальной миссией, связанной с расследованием преступной деятельности испанского подданного, однако внезапно подверглась атаке снайпера.

Старинный приятель Ордуньо пришел им на выручку, поскольку, по его словам, имел много друзей в португальской полиции, но сумел помочь скорее лишь морально. Впрочем, просматривая досье убитого, он обнаружил, что тот был находившимся в розыске наркоторговцем, и эта новость, безусловно, сослужила Рейес добрую службу. Суд отпустил ее под залог, обязав явиться на следующей неделе на устное слушание дела.

Когда они вернулись в Фош, Рейес прилегла, чтобы немного отдохнуть.

– Я умираю от усталости, это уже явный перебор.

Такими словами она ответила Элене и Сарате, когда те пришли поинтересоваться ее самочувствием. Прозвучавшая в них горечь опечалила Ордуньо, но он решил не пытаться Рейес развлечь и оставил в покое. Она тяжело пережила случившееся и, безусловно, нуждалась в отдыхе. Мириам рассказала коллегам о том, что успела сделать за день. Прежде всего она отправила испанскому судье материалы, касавшиеся операции, в ходе которой была инсценирована смерть Гальвеса, а сам он получил фальшивые документы, чтобы скрыться от закона. Операция предусматривала убийство пятерых человек, и Мириам подтвердила этот факт документально. Теперь оставалось выяснить, принял ли судья дело к производству и выдал ли ордер на арест. При положительном ответе она намеревалась передать Гальвеса португальской полиции, о чем уже предварительно договорилась, поскольку ОКА не имел права действовать на территории другой страны. Соответствующие договоры Испании с Португалией гарантировали незамедлительную экстрадицию преступников по запросу другой стороны. Мириам хотела дождаться завершения небыстрых бюрократических процедур, тем более что все сотрудники ОКА были отстранены от работы. Она твердо решила, что не позволит Гальвесу уйти от расплаты.

– Мы уже передаем его португальцам? – занервничал Сарате. – Ведь он же еще ни хрена не рассказал!

– Передаем при первой же возможности, – отрезала Мириам. – Процесс подготовки документов уже запущен. Где вы его держите?

Взгляд, которым обменялись Сарате и Элена, ее обеспокоил. Она поднялась на второй этаж и зашла в спальню. Гальвес лежал, съежившись, на кровати, и Мириам с трудом узнала его изуродованное побоями лицо. Его словно покрывала маска из запекшейся крови. Мириам вернулась в гостиную и с порога указала пальцем на Сарате.

– Я запрещаю вам к нему приближаться, не смейте входить в его комнату ни под каким предлогом.

– А чего ты ждала? Что мы угостим его карамельками? – огрызнулся Сарате.

Мириам предпочла не поддаваться на провокацию. Она повернулась к Элене.

– Он рассказал что-нибудь об Адольфо?

– Он назвал его номером три в Клане. Себя он считает номером два.

– А кто же, по его словам, у них главный?

– Аркади Ортис, хотя сейчас он пользуется другим именем, которого мы не знаем.

– Это значит, что им может оказаться любой человек. Даже какой-нибудь приятель моего мужа, который приходил к нам домой. Этот выродок мог играть с моими детьми на ковре… Даже подумать об этом тошно.

– Мы его поймаем, Мириам. Не сомневайся, – сказал Сарате.

– Боже мой, у меня больше нет сил! – простонала она. – Мне нужно выпить.

Налив себе рюмку, Мириам вышла в сад. Дав ей несколько минут на то, чтобы прийти в себя, Элена тоже налила рюмку и тоже направилась в сад. Они стояли молча, наслаждаясь сумерками и монотонным рокотом реки.

– Не знаю, смогу ли я все это выдержать, – сказала наконец Мириам.

Она не смотрела на Элену, но грустно стало и ей.

– Вы с мужем хорошо ладили?

– Прекрасно. – Лицо Мириам приняло меланхоличное выражение. – Мне будет физически его не хватать.

Элена покосилась на нее с легкой улыбкой. От Мириам она таких признаний не ожидала.

– Найдешь кого-нибудь другого. И не хуже.

Ее уверенность была встречена с большой долей скепсиса.

– Выпьем, чтоб так и случилось!

Их уединение нарушил Ордуньо, который сообщил, что звонил Буэндиа. Судмедэксперты закончили работать с телом Марьяхо, и его можно было забрать.

– Она оставила четкие распоряжения ее кремировать.

– А прах? – спросила Элена. – Где мы его развеем?

– Я не спрашивал. Но Буэндиа сказал, что с Канарских островов приехала ее двоюродная сестра. Она все организует. Прощание назначено на вторник.

– Марьяхо никогда не говорила ни о какой двоюродной сестре!

– А почему бы вам не поехать в Мадрид и не заняться всем самим? – предложила Мириам. – Здесь вам все равно больше нечего делать.

– Так почему бы и тебе не поехать с ними? – предложил Ордуньо. – Я побуду с Рейес до устных слушаний в суде. Не хочу оставлять ее одну. И займусь Гальвесом, а мой приятель нам поможет, пока мы будем дожидаться ордера на арест.

– Нет, остаться нужно мне, – не сдавалась Мириам.

– Ты должна быть с детьми. Сейчас ты им очень нужна, – постановила Элена.

Мириам некоторое время не сводила с нее глаз, словно раздумывая, разозлиться ли на нее за вмешательство в чужие дела или поблагодарить за добрый совет. После некоторой внутренней борьбы она перевела взгляд на Ордуньо:

– Ты сделаешь это для меня?

– Конечно.

– Хорошо, тогда я еду в Мадрид. Буду держать тебя в курсе всех, даже самых мельчайших деталей.

– А я – тебя.

Элена пошла собирать чемодан. Она застала Сарате лежащим на кровати с двумя мобильными телефонами на груди.

– Ты похож на крутого бизнесмена! – попыталась пошутить Элена. – Дожидаешься биржевых сводок?

Сарате постучал пальцем по более старому аппарату.

– В нем либерийская сим-карта.

– Зачем? Тебе часто оттуда звонят?

– Только один человек на всем свете знает этот номер.

– Амира?

– Нет, Марвин.

Сарате пришлось рассказать Элене о мулате, с которым он проделал весь путь от Монровии до Альмерии.

– Он рассказал мне, что Аркади Ортис – его отец. Сам этот парень родился году в восемьдесят четвертом – восемьдесят пятом, когда второй Сипеени уже убил первого и стал самозванцем. Марвин помнит его со времен глубокого детства, когда еще жил в родной деревне. Он добирался вместе с нами до Испании, чтобы убить этого человека.

– Значит, у вас много общего, – с оттенком горечи заметила Элена.

– Его убьет тот из нас, кто первым до него доберется, и надеюсь, что это буду я.

– Ты только об этом и думаешь? Как убить человека? Это единственное, что тебя в жизни беспокоит?

– В настоящее время – да.

– А потом?

– Не существует никакого потом.

– А меня тоже не существует? Для меня ты не отводишь никакого «потом»?

Сарате не ответил, и Элена предпочла оставить его в покое.

Проснувшись через пару часов, Рейес обнаружила, что все ее сослуживцы уехали в Мадрид. Все, кроме Ордуньо, который объяснил ей, почему так произошло. Теперь им предстояло охранять Гальвеса.

– А ты почему не поехал?

– Потому что не хотел бросать тебя одну.

– Я прекрасно о себе позабочусь.

– Не сомневаюсь, но я не прочь составить тебе компанию. Черт, не будь такой упрямой, позволь мне хоть немножко помочь.

Рейес не стала спорить. Растянувшись на диване, она о чем-то задумалась.

– А ты был прав, – вдруг сказала она. – Стрелять иногда приходится. Я говорю о Фабиане. Наверное, тебя тогда сильно припекло.

– Безусловно.

Она кивнула.

– Спасибо, что остался со мной.

– Спасибо, что спасла мою жизнь.

Рейес улыбнулась и зевнула, потянувшись, как ребенок. Потом встала, подошла к Ордуньо и чмокнула его в щеку.

Глава 61

Яркий свет с потолка резал глаза. Грудь холодили какие-то датчики. Он попробовал пошевелиться, но не смог: ноги и руки были привязаны к поручням медицинской кровати. Марвина душили ярость, нестерпимая ненависть к отцу и такая жажда убить, какой он не испытывал с тех пор, как мальчишкой-солдатом бесчинствовал на либерийской войне. Он повернул голову влево и увидел рядом пустую кровать. Скоро ее займет Сипеени. Зазвучал чей-то голос, показавшийся ему знакомым, но разговор шел на испанском, и Марвин ничего не понимал. Говорила убийца с татуировкой на голове.

– Вы уверены, что готовы остаться с ним наедине? – спросила Кира.

– Он привязан и не представляет никакой угрозы. Анестезиолог сейчас его усыпит. Согласно протоколу, в операционной могут находиться только те, чье присутствие абсолютно необходимо. Операция сложная, и всегда существует риск инфицирования.

Марвин узнал голос врача, который заходил к нему в гостиничный номер. Он тогда представился доктором Ипполито Сампером. Наверное, он должен был делать трансплантацию. Марвин пожалел, что не понимает ни слова.

Убежденная доводами хирурга, Кира ушла. Марвин услышал ее удаляющиеся шаги, затем щелкнула дверь. Мысль о том, что этой женщины больше нет рядом, принесла ему некоторое облегчение.

– У него бешеный пульс, – сказал Сампер.

– Наркоз уже должен подействовать, но он все еще в сознании, – удивился анестезиолог.

– Может, добавим?

– Если только самую малость. Иначе будет перебор. Сейчас добавлю, но совсем чуть-чуть.

Анестезиолог приготовил дополнительную дозу наркоза. Марвин всеми силами пытался сохранить контроль над телом. Когда-то он употреблял героин, шел в бой в состоянии наркотического опьянения, но его организм был намного выносливее других. Многие мальчишки-солдаты не выжили в той войне. Он видел, как они гибли от передозировок кокаина или лезли под пули, словно потерявшие чувство реальности зомби. Нет, он никогда не был таким и понимал, что сможет выжить только в том случае, если избежит зависимости. Марвин надеялся на это, а еще на то, что кровь матери защитит его и сделает неуязвимым. Сейчас он изо всех сил боролся с действием наркоза. Загнув язык под нёбо, он попытался вызвать рвоту. Со второй попытки ему это удалось, и врачи запаниковали.

– Срочно поверните его на бок! – закричал анестезиолог.

Выхода не было, и медсестре велели отвязать ему руку. Никто не сомневался, что рвоту вызвала передозировка наркоза или аллергическая реакция. Не зная точной причины, они понимали, что не могут потерять бесценного донора.

Дальнейшие действия развивались стремительно. Как только Марвину освободили руку, он выдернул из вены катетер и воткнул его анестезиологу в шею. Медсестра вскрикнула и выбежала из операционной. Ипполито Сампер в страхе отпрянул.

– На помощь!

Марвин высвободил вторую руку. Он как раз успел перерезать скальпелем путы на ногах, когда в кабинет вбежала Кира. Он бросился на нее молниеносно, как научился на войне, воткнул скальпель ей между ребер и несколько раз провернул, стараясь проникнуть как можно глубже, как можно сильнее изорвать легкое. Кира упала и забилась в судорогах, захлебываясь кровью. Марвин выдернул скальпель и повернулся к Самперу.

– Телефон!

– Ты не сможешь отсюда выйти.

Марвин снова воткнул скальпель в тело наемницы, немного повозился, вскрыл ее грудную клетку и погрузил пальцы в рану. Имея большой опыт подобных манипуляций, он ловко извлек сердце умершей и сунул его под нос хирургу.

– Хочешь сдохнуть так же? – спросил он парализованного ужасом врача.

И вцепился в сердце зубами. Ошметки мышц повисли у него на губах, кровь потекла по подбородку и закапала на грудь. Дрожащей рукой Сампер достал из кармана мобильный телефон.

– Пароль…

Когда Сампер отдал ему разблокированный мобильный, Марвин набрал номер, который был записан у него на предплечье, и передал на него свою геопозицию.

Кто-то бежал по коридору. Шаги раздавались все ближе. Марвин начинал терять сознание. В глазах темнело, голова шла кругом… Наркоз продолжал действовать. Если бы он смог еще хотя бы несколько секунд не терять контроль над телом! Обернувшись к двери, Марвин разглядел лишь тени на пороге. Они что-то говорили, но он не понимал ни слова. Он упал, как падали на его глазах другие дети-солдаты.

Глава 62

Публика в четвертом ритуальном зале на кольцевой дороге М-30 собралась довольно разношерстная. Здесь были знавшие Марьяхо с детства жители района Деэса-де-ла-Вилья, были две утешавшие друг друга одноклассницы, были полицейские из разных департаментов, с которыми ей приходилось работать в течение долгих лет службы. Атлетического вида оперативники бродили между рассеянными кабинетными работниками-программистами, похожими на саму Марьяхо. Пришли проститься со своей преподавательницей несколько иммигрантов из Марокко, Черной Африки и Латинской Америки. Очень немногие знали, что Марьяхо каждую неделю тратила по два часа личного времени на обучение информатике людей, недавно оказавшихся в Испании, знакомила их с компьютерными технологиями и электронными системами документооборота. В зале можно было видеть и стайку совсем зеленых юнцов из тех, что легко могли бы оставить у дверей ритуального зала скейтборды. Их внешность в точности соответствовала шаблону, над которым всегда потешалась Марьяхо: пучок на макушке, разрисованные племенной татуировкой руки, сползающие мешковатые штаны. Несмотря на разницу в возрасте, эти мальчишки-хакеры считали ее своей. Элена заметила в толпе Арица и Алисию. Отойдя в сторону, парень упирался лбом в стекло, за которым стоял закрытый гроб с телом Марьяхо. Восстановить ее лицо, придать ему выражение покоя оказалось невозможным делом.

– Алисия, спасибо, что пришли, – обратилась к его матери Элена.

– Я не хотела ехать, боялась, но Ариц настоял. Отсюда мы сразу вернемся в деревню… и, наверное, все-таки воспользуемся советом Марьяхо и переедем в Португалию. Недавно мы обедали в Элваше, по ту сторону границы. Мне там очень понравилось, да и Ариц, кажется, остался доволен. Их бакаляу и паштель-де-ната пришлись ему по вкусу.

– Тогда – вперед! Главное, чтобы вы были счастливы и чувствовали себя в безопасности. Как поживает Ариц?

– Хорошо. Суд отложили, и есть вероятность, что прокуратура снимет с него все обвинения. Я очень надеюсь, что его обширные знания помогут ему наконец найти нормальную работу. А вам удалось поймать того типа, который прятался в Порту?

– Удалось. Теперь мы надеемся перевезти его в Испанию, где он ответит за все, что натворил.

Элена не хотела признаваться Алисии, что их победа была ущербной. Гальвеса наверняка осудят, но ничто не заставит его заговорить, и личность Аркади Ортиса так и останется тайной.

Двоюродная сестра Марьяхо оказалась довольно неприятной пожилой особой, которой явно было здесь не по себе. Она не пыталась ни с кем заговорить, даже не здоровалась. Когда к ней подошла Элена, брюзгливая сеньора выплеснула на нее все накопившееся недовольство:

– Вы Элена Бланко? Не понимаю, почему не вам предложили все это организовать? Ведь мне пришлось тащиться сюда аж с Канарских островов!

– Я тоже в недоумении.

– И прах ее забирать я не буду. Хотите – забирайте сами. Мне сказали, что его можно получить завтра утром, в десять часов. Пожелания Марии-Хосе насчет того, как им распорядиться, мне неизвестны.

– Не беспокойтесь, я этим займусь.

– Очень вам благодарна. Пойду в бар, потому что это просто жуть. – Она обвела рукой собравшихся. – Надеюсь, что эти люди быстро разойдутся.

По дороге к выходу она столкнулась с Сарате, и тот ей коротко кивнул, прежде чем подойти к Элене.

– Вижу, ты уже познакомилась с двоюродной сестрицей.

– Да, похоже, она не очень удручена, – покачала головой Элена. – Пренеприятная дама.

– Я сейчас разговаривал с Марсиалем из миграционной службы. Хотел узнать, не поможет ли он Амире.

– И что он сказал?

– Он меня проигнорировал. Все время кивал, но в душе явно посылал куда подальше. Мне кажется, нас уже списали со счетов. Все знают, что ОКА ликвидирован.

– Я тоже это почувствовала. К кому из полицейских ни обратишься – поглядит на тебя свысока и сразу переходит к другой группе. Я чувствую себя прокаженной.

– Хоть бы притворились, сукины дети! Ведь мы прощаемся с Марьяхо.

Элена печально кивнула. На похоронах подруги она чувствовала, что хоронит заодно и ОКА.

– Если хочешь поднять себе настроение, поговори с Буэндиа! Он ушел на пенсию.

– Ты думала меня этим обрадовать?

– Черт, Сарате! Я же шучу! Ты совсем потерял чувство юмора?

Они направились к Буэндиа, который рассеянно бродил среди толпы, избегая знакомых, словно угрюмый старый сыч, которому все давно осточертело.

– Дедушка, дай тебя обнять! – Сарате подошел к судмедэксперту и похлопал его по спине. – Поздравляю с заслуженной пенсией!

Буэндиа, так давно не видевший Сарате, изумленно замер, а затем радостно расцеловал коллегу в обе щеки. Они глядели друг на друга с искренней симпатией.

– Да, с завтрашнего дня я официально на пенсии, а до конца месяца у меня отпуск.

– Это надо отметить, – сказала Элена.

– Я решил уйти раньше срока. Без Марьяхо не хочу оставаться в полиции ни дня.

– Понимаю, я тоже не хочу, – кивнула Элена. – Только мне ничего решать не пришлось, нас просто выперли на улицу. Так даже проще.

– Честно говоря, хотелось бы, чтобы все произошло по-другому. Никогда не думал, что мой последний рабочий день выдастся таким! Я слышал, что Марьяхо собиралась устроить мне праздничный сюрприз. Не успела. Так что я уйду без лишнего шума.

– Послушай, давай хоть пивка выпьем, что ли? – предложил Сарате.

– Нет, без нее я не хочу никаких проводов. Спасибо.

– Элена, ты – под одну руку, я – под другую!

Подхватив Буэндиа под руки и притащив его в буфет, они выпили за его уход на пенсию. В этот момент в ритуальный зал вошла, запыхавшись, Мириам. Элена предложила ей пива, и инспектор Вакеро энергично кивнула.

– Мне не помешает. Адольфо сегодня отправили в тюрьму, мои старшие со мной не разговаривают, средняя не выходит из комнаты, а младшие ревут не переставая.

– Веселенькая картина.

– Еще мне звонила свекровь – с единственной целью сообщить, что я сука и она всегда об этом знала.

– Так прямо и сказала?

– Дословно. Но не все так плохо. Судья принял дело Гальвеса к рассмотрению и уже выдал ордер на арест. Как только португальцы его формально задержат, судья направит запрос на экстрадицию.

– Хотя бы этот подонок от нас не уйдет, – буркнул Сарате.

– Нет. Не уйдет, – кивнула Мириам. – Мы держим его за глотку.

– Пожалуй, за это я выпью еще, – сказал немного оживившийся Буэндиа.

Кто-то заказал пиво по второму кругу. Они избегали обсуждать свою главную неудачу: найти Аркади Ортиса им так и не удалось. Элена спросила Буэндиа, не знает ли он, как они должны поступить с прахом Марьяхо.

– Она мне ничего не говорила, – ответил он. – Может, развеем его в горах? Марьяхо гораздо больше любила горы, чем море.

– Я поеду с тобой, – предложил Сарате. – Побродим по горам, найдем красивое место.

На его мобильный поступило сообщение. По звуку вибрации Сарате понял, что сработал именно либерийский телефон. Он отошел в сторону, чтобы прочитать текст без посторонних глаз. Номер отправителя был ему неизвестен. Сообщение не содержало текста, только геопозицию: гостиница «Евростар – Четыре башни» на улице Кастельяна. Сарате вернулся к коллегам и обнял Буэндиа. Затем прошептал Элене в ухо фразу, сильно ее обеспокоившую:

– Мне нужно уйти.

Глава 63

Не сразу, но к вечеру вторника он осознал, что запомнит эти два дня как одни из самых счастливых моментов своей жизни.

Пользуясь тем, что его бывший коллега согласился покараулить Гальвеса, они обошли все достопримечательности Порту, словно парочка влюбленных. В первый день это был книжный магазин «Лелло» – послуживший, как говорят, прототипом книжной лавки в «Гарри Поттере», – где они оплатили вход покупкой книг и сфотографировались на его удивительной лестнице. Затем осмотрели башню Клеригуш и рынок Болхау, где то и дело перебрасывались шутками, потому что Рейес одолел приступ безудержного веселья.

На обратном пути в шале, куда они возвращались, чтобы накормить пленника с распухшим от побоев лицом, Ордуньо почувствовал себя неуклюжим героем романтической авантюрной комедии. Рейес попыталась расспросить Гальвеса о дяде, узнать, по его ли приказу убили Рентеро. Но тот, судя по всему, дал обет молчания и открывал рот только для того, чтобы нехотя проглотить купленные ему бутерброды.

После обеда Рейес встретилась с нанятым адвокатом. Он сообщил, что заседание перенесли на следующее утро. Рейес нервничала, не спала всю ночь, делилась переживаниями с Ордуньо, который из благородства тоже не спал и сочувственно выслушивал ее излияния. Утром она продолжала волноваться, и адвокат дал ей две таблетки успокоительного. Позднее Рейес рассказала Ордуньо, что в суде держалась как безмятежный восточный мудрец, живущий в ладу со всем белым светом. Суд подтвердил факт самообороны. Адвокат обратил внимание на то обстоятельство, что убитый являлся наркодельцом и опасным преступником с кровавым прошлым. После заседания он сказал Рейес, что с большим оптимизмом смотрит на ожидаемое решение по ее делу.

Ордуньо пригласил ее в кафе «Сантьяго», где они заказали две франсезиньи – огромные, очень популярные в Порту сэндвичи, но съесть успели только часть, потому что позвонила Мириам и сообщила, что судья выдал ордер на арест Гальвеса. Ордуньо, в свою очередь, связался с другом, и тот потянул за нужные нити, так что уже через два часа Гальвеса официально арестовали в Фоше как объявленного в розыск иностранца. Оставалось дождаться, пока оформят документы на его экстрадицию. И Ордуньо, и Рейес знали, что им еще придется оправдываться за следы побоев на лице задержанного и всеми способами выгораживать Сарате. Мириам поздравила их с успешно выполненной работой, и они решили прогуляться по набережной. Рейес все еще чувствовала отупляющее действие таблеток и одновременно волновалась из-за вердикта суда, но свежий воздух ее взбодрил. Они купили в уличном ларьке по стакану кофе и сели на скамейку, чтобы любоваться живописным речным закатом. Уставшая от переживаний Рейес положила голову на плечо Ордуньо, он обхватил ее талию рукой, и так они молча просидели полчаса.

В семь вечера адвокат сообщил, что судья полностью освободил Рейес от ответственности за смерть галисийца. Оправданная получила полную свободу и сияла, как ребенок. Бросившись Ордуньо на шею, она целовала его в щеки и благодарила за то, что он не оставил ее в трудную минуту, за то, что он вообще существовал на свете, за то, что был всегда спокоен, в то время как ее настроение постоянно менялось, за то, что в Порту у него оказался чудный друг, и продолжала столь сумбурно перечислять причины своей признательности, что со стороны могла показаться умалишенной.

Ордуньо понял, что никогда не забудет эту реакцию Рейес.

Они решили отметить радостное событие ужином в хорошем ресторане. Ордуньо принял душ, привел себя в порядок, не забыв даже про одеколон, и, когда посмотрелся в зеркало, вид у него был счастливый. Он не спал целую ночь, но это не имело значения. Ведь он находился в прекрасном месте и в самой желанной компании. Увидев Рейес с красивыми серьгами в ушах, с яркой помадой на губах, он расплылся в улыбке. Она надела облегающие джинсы и подчеркивающий фигуру черный свитер, а сверху – темно-лиловое пальто.

Пока они ждали первую порцию пива, Ордуньо при помощи мессенджера пересказывал Элене последние новости, а она, в свою очередь, описала ему траурную атмосферу ритуального зала и безрадостный уход Буэндиа на пенсию. Ордуньо стало немного грустно, и он предложил Рейес выпить в память об ОКА. Они провели в Отделе прекрасные, но очень трудные годы. Пришло время сменить обстановку и, возможно, поискать себе более спокойное занятие.

– Я думаю поехать в Галисию, – сказала Рейес. – У моих родных есть дом в городке под названием Виверо.

– Мне доводилось там бывать. Прекрасное место.

– Из окна гостиной видно море. Похоже, это мне сейчас и нужно: смотреть на море и отдыхать. А какие планы у тебя?

– У меня нет дома в Галисии.

Ему ужасно хотелось напроситься к Рейес в гости, но блеклая фраза никчемного соблазнителя эффекта не возымела. Тогда он расхрабрился и предложил желанное решение сам:

– В виверском доме не найдется места для полицейского, который пока не знает, не выгонят ли его в ближайшее время с работы?

– Место, конечно, есть, дом огромный. Но я предпочитаю побыть там одна.

Она сказала это без жеманства, без тени сомнений. Ордуньо решил, что не позволит разочарованию охватить себя немедленно. Не сейчас. Потом, позже. Эти два дня были слишком хороши, чтобы так быстро распрощаться с их опьяняющим эффектом.

– Ты ведь и в Порту хотела остаться одна, упрямое существо, но видишь? Мы не так уж плохо провели время. Или я не прав?

– Очень неплохо, не спорю. И даже представить себе не можешь, как я благодарна тебе за то, что ты ради меня остался.

– Ну, вот! Мы и в Галисии могли бы прекрасно отдохнуть от работы.

Он выложил все карты на стол, но сразу понял, что, как всегда, опростоволосился.

– Извини, Ордуньо, – сказала Рейес. – Я знаю, что поступаю эгоистично, но мне нужно время. Время и пространство.

– Это очень похоже на категорический отказ.

Она кивнула, но вдруг наклонилась к нему и взяла его руки в свои.

– Давай поужинаем как хорошие друзья. И напьемся. А завтра поедем в Мадрид.

– Идет. Отличный план. Не переживай. Как бы там ни было, если передумаешь, мой номер телефона у тебя есть.

– Если передумаю, ты узнаешь об этом первым.

– Или если я вдруг тебе понадоблюсь.

– Хорошо, буду иметь в виду.

Он отхлебнул пива и, возвращая бокал на стол, заметил, что она смотрит на него с вымученной, грустной улыбкой, но тут же утешил себя тем, что таков, наверное, эффект успокоительных таблеток.

Глава 64

Первые лучи солнца упали на стекла четырех самых высоких зданий Мадрида, заиграв яркими бликами. В одном из них находилась гостиница «Евростар» – именно ее геопозиция была указана в полученном Анхелем сообщении. С того момента прошло уже десять часов, оказавшихся тяжелым испытанием для шаткого душевного равновесия, в котором он пребывал с тех пор, как начал погоню за убийцей отца. Он не мог понять, кто отправил сообщение. Номер был незнакомый, о существовании либерийского телефона Сарате знал только Марвин. Сарате несколько раз перезвонил, но ему никто не ответил. Он обратился за помощью к Косте, однако и тут ему не повезло. Тот в ответ лишь тяжело вздохнул: он был занят допросом трех задержанных по делу о местных актах вандализма. Настойчивые требования Сарате его слегка разозлили. Он пообещал помочь, но попросил немного терпения, а его-то Анхелю как раз и не хватало. Жажда найти Сипеени мучила его, лишала сна и возможности думать о чем-нибудь другом. Ведь он уже решил, что все шансы исчерпаны, как вдруг пришло это сообщение и возродило в нем надежду, если не сказать навязчивую идею, добраться до Аркади Ортиса и отнять у него жизнь точно так же, как тот отнял ее у Эухенио Сарате.

Для того чтобы выяснить у мобильного оператора нужную информацию и одновременно обойти утомительную процедуру получения судебного ордера, Коста вставил интересующий Сарате номер в список других номеров, связанных с одним из текущих расследований. Ответа пришлось ждать шесть часов, но измученному нетерпением Анхелю они показались вечностью. Номер был зарегистрирован на имя Ипполито Сампера. От такой новости Сарате совершенно растерялся. Неужели сообщение прислал кардиолог? Возможно ли, что он надумал рассказать ему, кто такой Сипеени? Или это ловушка? Или все-таки в гостинице его ждет Марвин?

Сразу из буфета ритуального зала Сарате поехал в гостиницу, но пока добирался, наступила ночь, и, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания, он решил дождаться утра.

На рассвете в вестибюле гостиницы стало людно. Теперь Сарате мог без особых ухищрений незаметно слиться с потоком снующих взад-вперед бизнесменов. Однако никакого конкретного плана у него не было. Бессонная ночь не способствовала выработке четкой стратегии. Ненависть и злоба блокировали его рассудок, не позволяли рассуждать логично. Интуитивно он понимал, что в гостинице его ждет опасность. В такой ситуации ему бы очень пригодилась помощь Элены, но он не хотел втягивать ее в последствия своей затеи. Если уж лезть в логово зверя, так одному. Сам он давно приготовился проститься с будущим, но не имел права требовать такой же жертвы от других. Кроме того, Элена наверняка попыталась бы удержать его от убийства, а он этого не хотел. Теперь уже – нет. Он сведет счеты с убийцей отца, чего бы это ему ни стоило.

Наконец Сарате собрался с духом и вошел в гостиницу. В списке помещений никакой зацепки не нашлось. В гостинице имелись конференц-залы, VIP-рестораны, тренажерный зал, спа и терраса с панорамным видом на город. Пройдясь по вестибюлю, он заглянул в помещение, подготовленное для съезда маркетологов: длинная стойка с кофемашиной и выпечкой на подносах, кафедра и заставленный микрофонами стол. Участники мероприятия потихоньку стекались в зал, и Сарате всматривался в каждое лицо, ожидая чуда: вдруг он узнает в нем Сипеени, которого видел лишь однажды, да и то мельком. Чуда не случилось. Расстроенный, он вернулся в вестибюль и спросил администратора за стойкой, не проживает ли в гостинице Ипполито Сампер, с которым у него здесь назначена встреча. Он хотел бы оставить ему сообщение. Сверившись с гостиничной базой данных, администратор ответила, что такого постояльца у них нет.

Все возможности были исчерпаны, и Сарате не знал, что делать дальше. Он поднялся по лестнице в кафетерий и купил бутылку воды. Еще раз проверил либерийский телефон: ничего. С какой целью Марвин направил ему это сообщение? И главное: почему с телефона Сампера? Он решил еще раз позвонить на этот номер, поговорить с врачом и разрешить все сомнения. Скорее всего, этот путь вел в засаду, но как иначе выбраться из тупика? Он набрал номер и, затаив дыхание, ждал, что услышит хоть чей-то голос, и не важно чей: Марвина, хирурга или кого-нибудь другого. Ему нужно было понять, что делать дальше в этой огромной, погруженной в оскорбительно будничную жизнь гостинице. Но он не получил ответа. Никакого. Когда автоответчик предложил ему оставить сообщение, он раздраженно разъединил звонок, сделал несколько глубоких вдохов, выпил воды и попробовал думать спокойно, но в голову лезли одни только глупости: обойти тридцать этажей, стучать в каждую дверь, искать Марвина так, как ищут выживших в разрушенном катастрофой доме.

И вдруг он заметил знакомое лицо. Это была Элиса, жена и доверенная медсестра доктора Сампера, с которой Сарате столкнулся во время визита в клинику. Она сидела за малозаметным столиком в углу, возле окна. Казалось, ее что-то сильно тревожило, она явно нервничала. Закрыв лицо руками, не замечая ничего вокруг, она покачивалась взад и вперед. Темные круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи. Вытряхнув из пузырька какие-то таблетки, Элиса проглотила их и запила водой. До этого момента ее поведение не казалось подозрительным. Но вдруг лицо ее исказилось невыразимым страданием.

Она решительно высыпала в рот оставшиеся таблетки. Ей пришлось выпить два стакана воды, чтобы проглотить всю пригоршню. Сарате не понимал, что она делает. Пытается покончить с собой? Не успел он собраться с мыслями, как Элиса встала и двинулась к лифтам. Сарате поспешил войти в тот же лифт, что и она. Теперь он увидел, что она обливается потом, а ее взгляд постепенно становится пустым. Его присутствия она просто не заметила и, выйдя из лифта, поплелась по длинному коридору в сторону своего номера. Ей с трудом удавалось сконцентрироваться на любом движении, поэтому открыть дверь в комнату она смогла только с третьей попытки. Когда она шагнула за порог, Сарате придержал дверь и вошел следом. Он легонько втолкнул Элису в комнату, где она сразу повалилась на кровать. До этой минуты она его не замечала, но, открыв на секунду глаза, вздрогнула и с явным усилием села.

– Что ты здесь делаешь? Кто ты такой?

Наконец в ее затуманенном мозгу всплыло какое-то воспоминание.

– А, это ты… Ты угрожал моему мужу. Я вызову полицию…

Она попыталась дотянуться до телефона, но не смогла. Силы ей изменили. Тяжело дыша, она вяло повалилась на спину.

– Где твой муж?

– Мой муж…

Сарате понял, что она засыпает. Он принялся ее трясти.

– Проснись!

Элиса напоминала тряпичную куклу.

– Хочу спать, – пробормотала она каким-то потусторонним голосом.

Сарате усадил ее и, не позволяя лечь обратно, отхлестал по щекам.

– Проснись! Говори, где твой муж?

– Уже поздно. Ты опоздал…

– Что значит «опоздал»?

– Операция… подготовлена.

– Какая операция?

– Мулат… сердце…

И в эту секунду Сарате понял, почему Марвина так срочно увезли с пляжа. Сипеени приходил к кардиологу, потому что его готовили к пересадке сердца. Сердца его сына. Сарате было очень жаль Марвина, но времени обдумывать страшную судьбу мулата не оставалось.

– Где операционная? – спрашивал он, тряся обмякшее тело Элисы.

– Тридцать первый этаж, там клиника…

Сарате понимал, что времени у него мало: эта женщина сейчас уснет, крепко и надолго, если не навсегда.

– Какая клиника? О чем ты говоришь?

– Тридцать первый этаж…

– Где Сипеени?

Услышав это имя, Элиса широко раскрыла полные ужаса глаза.

– Никогда больше, дорогой мой! В последний раз, я тебя умоляю!

И снова смежила веки. Сарате бросился в ванную, принес в стакане воды и выплеснул ей в лицо. Элиса села.

– Кто такой Сипеени? Говори! Как его зовут сейчас?

– Хосе Луис Аранда, предприниматель… Дорогой мой, знакомство с этим человеком стало кошмаром нашей жизни. Самым жутким. Больше никогда, обещай мне…

Сарате отпустил ее, и она рухнула на кровать, стремительно – может быть, навсегда – погружаясь в сон.

– Обещай мне, – пробормотала она, засыпая.

Глава 65

Она проснулась с больной, похмельной головой, посмотрела на часы и тут же вскочила. Времени едва хватало на то, чтобы быстро принять душ, одеться, выбежать из дома и сесть в такси. Она сожалела, что накануне так сильно напилась, но печальный опыт никогда ее ничему не учил. Они хватили лишку уже в ритуальном зале, но ведь они прощались с коллегой, а она еще и с единственной подругой. И приятно было порадовать такого славного человека, как Буэндиа, проводами на пенсию. Ведь он такой замечательный. Спокойный, мудрый гедонист. Ей повезло, что все эти годы он был рядом.

Элена пришла домой в надежде, что там ее ждет вернувшийся после таинственного исчезновения из ритуального зала Сарате и что она сможет нежно попросить его забыть – ради нее! – свою миссию отмщения, отправиться вместе с ней в любое место, куда он захочет, начать жизнь с нуля, без Клана, без ОКА, без каких-либо счетов с прошлым, только вдвоем. Любовные мечты казались ей в тот момент осуществимыми, и она не сомневалась, что он выразит согласие поцелуем или объятиями, и они уедут сразу же после того, как она развеет прах Марьяхо. Но Сарате не ждал ее дома, не отвечал на телефонные звонки, и Элена поняла, что снова будет переживать крушение своих фантазий.

Она отправилась в «Cheer’s», в тот самый бар, где не раз лечила душевные раны и восстанавливала связь с внешним миром после того, как тот опять поворачивался к ней спиной. Сколько раз она здесь напивалась, сколько слез пролила, сколько грусти вложила в сотни песен, за которые цеплялась, как утопающий за обломок доски в шторм!

Был вторник начала января, и бар практически пустовал: праздники прошли, и наступило самое тоскливое, по всеобщему мнению, время года. На душе у Элены скребли кошки. Она исполнила песни в честь всех своих коллег и утраченных друзей. Ческе она посвятила песню Каэтану Велозу «Desde que o samba é samba», Буэндиа – «Моя великая ночь» Рафаэля, в память о Марьяхо с блеском спела «Как волна» Роcио Хурадо. Она не знала, с помощью какой мелодии попытаться вернуть Сарате, и решила выбрать что-нибудь итальянское, но не из репертуара Мины, больше подходившего ей самой, а из Никола ди Бари, и остановилась на «Il cuore é uno zingaro»: «Avevo una ferita in fondo al cuore, soffrivo, soffrivo. Le dissi non é niente, ma mentivo, piangevo, piangevo». «У меня была на сердце рана, я страдал, страдал. Я сказал ей, что все в порядке, я солгал, я плакал, плакал…»

На кладбище Альмудены Элене выдали прах Марьяхо в простой, ничем не украшенной урне. Зажав ее под мышкой, она снова села в такси, чтобы вернуться домой. Они проехали по улице О’Доннел и свернули на Гран-Виа. Магазины одежды напоминали людские муравейники, по тротуарам текли потоки прохожих, иностранных и местных туристов. Мелькали фирменные пакеты, кто-то делал селфи на фоне вывески «Швепс». Рождество прошло, но потребление не останавливалось ни на секунду. В воздухе витал переизбыток счастливого возбуждения, почти истерического упоения всем, что мог предложить этот город: алкоголем, едой, одеждой, обувью, театрами, кино. В какой-то момент мир изменился, по крайней мере в этой части Европы, и те вещи, о которых раньше мечтали, превратились в обретаемые по праву. По праву раз в неделю покупать новую одежду, выбирать в супермаркетах любые продукты, наслаждаться всевозможными удовольствиями. Элена вспомнила слова Гальвеса о Клане: затаившись в тени, за всем этим процветанием, он пользуется слепыми зонами системы. А мы просто не хотим его замечать. Для нас важно только то, чтобы, выйдя из дома, мы сразу могли получить удовольствие, как наркоманы, не задаваясь вопросом о том, каким путем все эти блага попадают в наши руки. Кто принуждает женщин к проституции? Кто делает так, чтобы это платье или эти фрукты, приехавшие с другого конца света, стоили так дешево? Элена повидала самые мрачные стороны жизни: женщин, плодивших детей для тех, у кого были деньги, чтобы за них заплатить. Иммигрантов, которых резали, как животных, чтобы богачи могли пересадить себе их органы и прожить еще несколько лет. Возможно, Гальвес прав: какой толк ловить и сажать в тюрьму одного Сипеени? Вся больная система действовала, словно самый страшный психопат в истории, уничтожая слабейших, позволяя горстке избранных наслаждаться праздником жизни на Гран-Виа. И как остановить то, чего никто не хочет останавливать?

По дороге домой она зашла позавтракать в «Рефра». Сейчас ей совсем не помешал бы кофе и тост с томатами, который умели готовить только Хуанито и Хуан, хозяин кафе. Последний встретил ее в зале.

– А где Хуанито?

– Сегодня у него выходной, чтобы вы поняли, насколько вольготно живется этому нахалу, несмотря на все его нытье. Вам все как обычно?

– Да, и апельсиновый сок.

– Вот это мне нравится, инспектор: гулять так гулять! Вы сорите деньгами, чтобы я мог платить зарплату своим бессовестным работникам.

Элена не знала, что именно Хуан и Хуанито добавляли в томаты, но тосты у них получались самые вкусные в городе. А может, томаты были такие же, как у всех, просто здесь она получала в придачу душевную беседу.

– Что это у вас такое, инспектор? Сумка-холодильник?

Она сама этого не заметила, но урна действительно напоминала переносной холодильник. У нее дома был похожий.

– Нет, это прах моей подруги.

– Вот тебе раз… И что вы собираетесь с ним делать? Только не оставляйте его здесь!

– Думаю рассыпать его в горах.

– Смотрите, чтобы вас не задержали. Кое-где это запрещено.

– Ну, что ж, задержат и отпустят.

Она позавтракала и пошла домой, на Пласа-Майор. Киоски рождественского базара уже разобрали. В один очень далекий день здесь у нее похитили сына, Лукаса. Она вдруг так явственно вспомнила те минуты, что боль снова стала нестерпимой. Ей захотелось увидеть Абеля, отца Лукаса и бывшего мужа, с которым прожила столько счастливых лет.

Когда они расстались, она думала, что с любовью покончено. Она искренне в это верила, да так оно и было, пока ей не встретился Сарате. Правда, это случилось не сразу. Первое время она ложилась с ним в постель не по любви, а из прихоти, из стремления доказать себе, что еще способна соблазнить молодого, самоуверенного парня, прекрасно владевшего своим атлетическим телом, парня, у которого все еще впереди, тогда как она в тот момент не чувствовала ничего, кроме боли от пережитого горя. Но постепенно она влюбилась в легко уязвимую душу этого человека, состоявшего из странной смеси жестокости и нежности. Влюбилась в его идеализм, которому поддалась и сама, мечтая освободиться от пропитавшей сердце горечи.

Элена наконец решила, чем займется. Она поедет в Уруэнью, пообедает с Абелем и его новой женой Габриэлой, а по пути найдет какое-нибудь красивое место, где развеет прах Марьяхо. Ей хотелось проделать все одной и непременно сегодня, чтобы завершить и эту главу своего существования. Потом она вернется в Мадрид, постарается найти Сарате и скажет ему, что хочет всю жизнь видеть его рядом, независимо от того, что их ждет впереди.

Какой-то незнакомец в зеленом дождевике уже в третий раз попался ей на глаза. Она видела его у дверей «Рефра», у выхода на площадь, а теперь он проходил под той же аркой, под которой она сама только что прошла. Инстинкт полицейского переборол похмелье: этот человек явно ее преследовал. Она поднялась в квартиру и взяла ключи от машины. Когда она вышла на улицу, незнакомец разглядывал витрину. Элена отправилась в гараж за «ладой», спустилась на одиннадцать ступенек и открыла дверь. Выронив ключи, она получила возможность наклониться и посмотреть назад, на лестницу. Незнакомец стоял наверху, дожидаясь подходящего момента, чтобы спуститься: Элена увидела подол его дождевика возле самых перил.

Она отставила урну с прахом Марьяхо в сторону. Клан снова был рядом.

Глава 66

Не успев выйти из комнаты Элисы, он почувствовал странное недомогание и тошноту, как будто подхватил лихорадку или сам наглотался транквилизаторов. Конечно, ни о какой заразной болезни или коварном заговоре не могло быть и речи. Просто он слишком близко подошел к цели, и сам факт того, что убийца отца находился сейчас с ним под одной крышей, вызывал у него позывы к рвоте. Но он не мог позволить себе сдаться, теперь уже точно не мог!

Лифт поднимался до тридцатого этажа, значит, выше должна была вести какая-то лестница. Простиравшийся перед ним длинный коридор вызывал головокружение, но Сарате шел по нему твердым шагом, пока не обнаружил, что ноги ему изменяют. Тогда он привалился к стене и попробовал сосредоточиться на линиях стен. Казалось, они образовывали нечто вроде воронки, водоворота, способного втянуть в себя любого, кто осмелится переступить дозволенный рубеж, как будто коридор заканчивался пространством другого измерения. Нет, с Сарате явно происходило что-то странное: либо он был на грани обморока, либо сходил с ума. В конце коридора висела табличка с надписью «Аварийный выход». Он шел к ней, как сомнамбула, просветленный, у которого нет иного выбора, кроме как шагнуть в неизвестность. Наконец он толкнул дверь и ступил через порог. Его встретил поток холодного воздуха и лестничный марш на тридцать первый этаж.

Поднявшись наверх, он неожиданно столкнулся с охранником.

– Этот этаж закрыт.

– Я ищу свою комнату. Мой номер 3123.

– Вы, видимо, ошиблись. На этом этаже нет номеров. Обратитесь к администратору, вы что-то перепутали.

Охранник говорил вежливо, но твердо.

– У меня немного кружится голова. Нет ли здесь лифта, на котором я мог бы спуститься?

– Да, есть, служебный. Следуйте за мной.

Он провел Сарате по коридору, вдоль которого располагались большие, как в жилых помещениях, двери. Возле лифта стоял еще один охранник. Чуть дальше была приоткрытая дверь, и за ней угадывалось нечто вроде приемной. Оттуда вышла медсестра с тележкой, нагруженной окровавленной марлей и использованными хирургическими инструментами. Перекинувшись шепотом парой слов, охранники позволили Сарате воспользоваться лифтом.

Он вернулся на тридцатый этаж, пытаясь восстановить в голове план верхнего этажа. Все входы охранялись, и попасть в цитадель Сипеени без вооруженного столкновения не представлялось возможным. Враг был одновременно и близок, и недосягаем. Сарате не мог придумать, как попасть в нужное помещение. У него снова закружилась голова, пришлось прислониться к стене. Съехав по ней спиной, он обнаружил, что сидит на полу. С ним происходило что-то неладное. Неужели он сейчас грохнется в обморок? Перед его мысленным взором вереницей проплывали воспоминания: они с отцом играют в парке в футбол; отец в полицейской форме показывает ему блестящий, отполированный жетон; отец возвращается после долгих месяцев работы в неизвестном месте, целует маму в губы, пока он сам, еще малыш, с нетерпением ждет своей очереди, чтобы броситься ему на шею; отец, улыбаясь, вручает ему конверт, и он в восторге, потому что в конверте оказываются билеты на стадион «Бернабеу», на матч с участием «Реал Мадрида». Последний подарок отца к его дню рождения. Старшего Сарате убили за два дня до матча. Анхель прождал всю ночь, изнывая от жара и бессонницы, мечтая увидеть его ободряющую улыбку, ясные, как небо, глаза, надеясь, что он вот-вот окажется рядом. Но отец не пришел. Билеты на футбол остались лежать, забытые, в ящике стола.

Воспоминания продолжали кружить в его голове в ускоренном темпе. Прикоснувшись к лицу, Сарате понял, что плачет, но слезы не обескуражили его, а подстегнули к действию. Нельзя проявлять слабость в последний момент. Один этаж отделял его от долгожданной мести, после чего круг, наверное, замкнется. Сарате снова направился к аварийному выходу и открыл металлическую дверь. Поднявшись по лестнице и не оставив охраннику времени на удивление, он бросился на него и перерезал горло, изумившись фонтану крови, которая брызнула из раны, как из брандспойта. Затем оттащил труп за дверь и сообщил по рации:

– Нарушитель в зоне лестничного марша.

Голос в динамике ответил на сигнал тревоги:

– Уже иду к тебе.

Сарате спрятался за лестничной дверью. Как только второй охранник ее распахнул, он перерезал яремную вену и ему, но тот уже держал наготове пистолет и, давясь предсмертными хрипами, выстрелил – скорее для того, чтобы поднять тревогу, чем защищая себя. Сарате подобрал оружие и пошел в ту комнату, из которой недавно выходила медсестра. До него доносились торопливые шаги, встревоженные голоса. Навстречу выбежал еще один охранник, и он уложил его на месте пулей. Он знал, что губит свою жизнь, что за все эти смерти ему придется держать ответ, но это его не волновало. Он уничтожит убийцу отца. Сведет с ним счеты, пусть даже ценой собственной жизни.

Комната представляла собой приемную, за ней было нечто вроде операционной. Посреди приемной стояла каталка с накрытым окровавленной простыней телом. Поскольку ни врач, ни пациент, похоже, его не замечали, Сарате поднял покрывало и увидел труп Марвина. У него было вырезано сердце. Сарате не успел спасти мулата. Лишь на секунду он задержал взгляд на мертвом лице бывшего попутчика. Его растерзанную грудную клетку никто даже не удосужился зашить.

Сарате осторожно вошел в операционную. Доктор Сампер осматривал лежавшего на каталке пациента. Это был Аркади Ортис, или, как Сарате только что выяснил, Хосе Луис Аранда. Одним словом – Сипеени. Из вены на его руке торчал катетер, рядом стояли неподключенная капельница и аппарат искусственного кровообращения. Выбритая грудь пациента была желтой от йода. Судя по всему, его готовили к пересадке.

Заметив Сарате, Сампер заулыбался так, словно перед ним был почтенный старец, и почему-то не выразил ни малейшего беспокойства. Казалось, Анхеля здесь ждали.

– Операция начнется не позже чем через полчаса. Пациенту нельзя разговаривать и тем более – волноваться.

– Отойдите от него, – приказал Сарате.

– Оставьте его в покое, – настаивал врач.

– Лучше позаботьтесь о своей жене. Она только что проглотила целый пузырек антидепрессантов.

Самоуверенность мигом слетела с врача, и на его лице отразился испуг.

– Где она? В своей комнате?

Сарате кивнул. Иссушенная рука потянула хирурга за подол, и Анхель услышал шелестящий голос:

– Скажи им, чтобы привели нашу гостью.

Сампер тяжело вдохнул. Затем обернулся к прозрачной капсуле и осмотрел пульсирующее сердце. Сарате догадался, что это сердце Марвина.

– У нас мало времени, – предупредил хирург.

После этих слов он поспешно покинул комнату.

Сарате подошел к больному. Наконец он видел перед собой убийцу отца. Аркади Ортиса. Хосе Луиса Аранду. Сипеени. Имя не имело значения. Именно этот человек убил его отца. Как и многих других людей.

Сарате должен был отомстить ему за всех сыновей и жен, за всех либерийцев и других африканцев, погибших в Сахаре и в Средиземном море, за всех друзей, которых Ортис обрек на опалу, страдания и невзгоды. С трудом верилось, что этот высохший, полумертвый старик, развалина на каталке, загубил столько жизней. Но впредь уже не загубит ни одной. Сарате заставит его расплатиться. Жаль только, что старикашка не будет страдать, и одного выстрела хватит, чтобы оборвать этот кошмар. Больной улыбнулся, и у Сарате что-то дрогнуло внутри.

– Привет, Строптивец.

Это было невероятно! Сарате не понимал, что происходит. Какая-то высшая сила отбросила его назад, в дни детства, и в тех картинах, которые проносились теперь перед его мысленным взором, появились улыбка и лукавый взгляд, предвосхищавший любую шутку или хитрую проделку отца. Но не только ласковое прозвище, произнесенное этим человеком, не только калейдоскоп далеких воспоминаний открыли ему чудовищную правду. Он ощутил ее всей душой. Несмотря на старость и водянистость, глаза старика сохранили безмятежную голубизну неба.

Сарате сканировал его лицо с таким отчаянием, словно искал в нем спасительное противоядие. Ему необходимо было найти доказательство своей ошибки, но по мере того, как он вглядывался в старика, стирая мысленно морщины и пигментные пятна, он все отчетливее видел знакомые черты, которые в детстве казались ему прекраснее солнца. Это его улыбка, его глаза, прямая, твердая линия носа, не раз целованные щеки. Лицо когда-то обожаемого человека.

Потому что Сипеени и Эухенио Сарате были одним и тем же человеком.

Его отцом.

Глава 67

– Путь оказался долгим… Я горжусь тобой, сын, ты унаследовал мое упорство, – прошептал старик. Воздух с трудом вырывался из его легких.

Сарате закрутил вихрь эмоций. Каким образом отец оказался жив? Все эти годы Анхель носил в себе липкую жажду мести за вымышленную смерть? Годы траурной скорби, взлелеянных воспоминаний детства, сентиментальных чувств, болезненного сиротства, разрушившей отношения с матерью озлобленности – все было построено на чудовищной лжи! Его бросило в жар, мысли путались, руки дрожали, и он с ужасом ощутил порыв обнять отца, как будто все еще был ребенком. Омерзение, ненависть, злоба, скопившиеся в нем с тех пор, как судья Бельтран произнес слово «Клан», помогли ему сдержаться.

Как можно любить чудовище?

Его отец оказался палачом, а не жертвой. Принять такую новость было очень трудно. Можно ли за доли секунды уничтожить любовь? Как возненавидеть того, кого всегда боготворил?

Этот человек руководил Кланом.

Этого человека он обнимал в детстве.

Дрожащей рукой Сарате навел на него пистолет.

Способен ли он убить отца?

Рядом хлопнула дверь, и звук шагов на секунду вырвал его из водоворота эмоций. Детина с уголовной рожей и булавочными глазками втолкнул в комнату женщину, держа у ее виска пистолет. Он дернул ее за волосы, заставив поднять голову, и Анхель увидел почерневшее от побоев лицо Элены: рот разбит, один глаз заплыл от кровоподтека. Ее мутный взгляд говорил о том, что она не сознает происходящее. В результате жестоких побоев кошмар и реальность слились для нее воедино.

– Отпусти ее! Или я немедленно его пристрелю!

Теперь он целился твердой рукой. Панический страх потерять Элену придал ему решимости нажать на спусковой крючок.

– Не расклеивайся, сынок!

Анхеля затошнило от шепота старика на каталке. Шепота Сипеени, потому что этот тип не мог быть его отцом. Эухенио Сарате умер. Между ним и этим стариком не было ничего общего.

– Кем ты себя вообразил? Господом богом?

– Бог в данном случае – ты, Анхель. – Каждое слово давалось старику с трудом, воздуха не хватало. Шумный свист вырывался из его горла, как из засорившейся трубы. – Мы оба, Элена и я, можем умереть. А можем остаться в живых. Все в твоих руках.

Старик предлагал сделку в своей обычной манере: стремясь причинить как можно больше боли. Ему было мало загубленных судеб жены и сына, которого он превратил в слепого зверя, снедаемого жаждой мести. Теперь он взял на себя роль дьявола-искусителя, предлагая Анхелю променять душу на жизнь Элены.

– Тебе не жить на этом свете. Ты не имеешь на это права.

– А как же она?

Сарате снова посмотрел на Элену. Она казалась тряпичной куклой в руках громилы с булавочными глазками. Если она и стояла на ногах, то только потому, что он ее держал. Видя ее обмякшее тело, он вспомнил множество ночей, проведенных в ее объятиях, и подумал о том, каким идиотом он был, отказавшись от счастья ради гонки за ложью. Он втянул в эту гонку Рентеро, Мануэлу, Марьяхо, а теперь еще и Элену. Не много ли жертв за жизнь одного убийцы?

– Дело не только во мне. – Лишь произнеся эти слова, Анхель в полной мере осознал их значение. – Слишком много мертвых требуют, чтобы я с тобой покончил.

– Понимаю. Ненависть сильнее любви.

Элена всхлипнула, и он снова на нее посмотрел. Она постепенно приходила в себя, с ее губ на пол сорвалась струйка крови. Мысль о возможной смерти Элены ослепила его, как удар молнии, прожгла каждую клетку тела, пронзила и парализовала мозг. Нет, только не это.

Но другого выхода не было: он должен убить Сипеени, даже зная, что обречет Элену на смерть.

Сарате на секунду закрыл глаза, чтобы подавить слезы. Старику нельзя было верить, он все равно не сдержит слова. Как только Анхель опустит пистолет, Элена тут же умрет, а вслед за ней – и он сам. Смешно полагаться на слова человека, который сплел из своей жизни чудовищный фарс, а заодно превратил в гротескную комедию и жизнь собственного сына.

– Почему я выбрал сердце твоего брата, а не твое?

Анхель почувствовал себя голым, словно этот тип сумел заглянуть ему в душу, как бывало в детстве, когда отец легко догадывался о любых его проказах. Едва просканировав лицо сына взглядом, он уже знал его мысли.

– Я тебя любил, Анхель. Всегда. Ты мой сын.

– Врешь, ты подослал ко мне убийцу. Ты хотел меня прикончить, ублюдок.

Он перевел взгляд на капсулу, в которой билось сердце мулата. Циничное доказательство любви. «Это сердце Марвина, моего кровного брата», – подумал он, и ко всей гамме переполнявших его чувств добавилась еще и нестерпимая печаль. Сердце, которое подарит жизнь чудовищу.

Вдруг раздался крик, глухой удар о стену, и Сарате увидел, что Элена, непостижимым образом собрав последние силы, отшвырнула громилу, державшего у ее виска пистолет.

– Убей его, Анхель! Стреляй!!!

Он посмотрел на Сипеени, прицелился ему в голову, в лоб, в глаза.

Но не его выстрел раздался в операционной. Головорез успел схватить упавший пистолет и прострелил Элене бедро. Кровь мгновенно пропитала ее брюки, придав им пластиковую текстуру.

Сарате сплоховал. У него была возможность убить Сипеени, но он этого не сделал.

Отрикошетившая от стены пуля заставила бандита с булавочными глазками воздержаться от дальнейшей стрельбы, но Элена не смогла воспользоваться моментом: раненая, она пыталась отползти, когда он ее настиг. Сарате не посмел стрелять, поскольку их тела переплелись и он боялся промахнуться, и уже через секунду головорез опять стоял на ногах, прижимая пистолет к виску Элены и прикрываясь ею, как щитом.

– Можешь не сомневаться, я ее прикончу, – прошипел он.

Капсула с сердцем Марвина!

Эта мысль электрическим разрядом пронзила мозг Анхеля, и через долю секунды он расстрелял еще бившееся сердце брата. Оно разлетелось во все стороны. Один из фрагментов прилип к белоснежной стене.

– Не стреляй…

Шепот лежавшего на каталке старика прозвучал приказом, и прицелившийся в Сарате бандит не успел нажать на спусковой крючок.

– Что ты наделал, сынок?

Сарате больше не держал на мушке отца. Теперь он прижимал дуло пистолета к собственной груди, к собственному сердцу. Сейчас никому не нужно было объяснять, какие ставки оказались на кону.

– Отпусти ее.

Скосив глаза на Элену, он увидел, что она плачет. Кровь текла по ее губам, которые он столько раз целовал, прядь волос свисала на глядевшие на него с любовью и мольбой глаза. Рана на бедре продолжала кровоточить, но никакая физическая боль не могла сравниться с душевной мукой, потому что теперь все карты были открыты и шансов на выигрыш у Сарате не осталось. Он потерпел ужасное поражение.

– Анхель, ради бога, только не это…

Так шепчут вдовы над трупом мужа, плача у него на груди. Отчаянные, бесполезные слова.

– Ты хочешь жить? – обратился Анхель к Сипеени. – Забери мое сердце, отпусти Элену.

Сейчас он подумал о том, кем были они с Эленой в центре этого кошмара. Что означала их любовь? Два незначительных, случайных человека. Их гибель нельзя сравнить со смертью Эухенио Сарате. Клан не был призраком, которому никто не нужен, чтобы он продолжал существовать. Сипеени нужен Клану, еще как! Именно он держал в руках все бразды правления. Убить его означало обезглавить чудовище, свершить правосудие. И Сарате хотел бы исполнить эту благородную миссию, но не мог. Его долго питала ненависть, но теперь, в кульминационный момент, он понял, что ошибался. Глубоко ошибался.

В решающую минуту любящий человек все сделает ради своей любви.

Ради Элены.

Сипеени едва заметно пошевелил рукой, приказывая громиле отпустить Элену.

– Я уберу пистолет, когда она позвонит мне с улицы и подтвердит, что находится в безопасности, – предупредил Сарате.

– Отвези ее вниз и отпусти, – приказал Сипеени.

– Нет, оставь меня, не трогай! Я не хочу! Анхель, не сходи с ума! Убей его, ради бога!

Элена вырывалась, но была слишком слаба, и громиле ничего не стоило схватить ее под мышки и вытолкнуть в дверь. Анхель закрыл глаза, зная: она будет искать его взгляд и надеяться, что связующие их узы заставят его изменить решение. И он закрыл глаза, чтобы не передумать, чтобы она не увидела его слез.

Не увидела, что он решил отдать свое сердце.

Крики Элены удалялись, пока не затихли совсем, оставив за собой страшную пустоту. Когда Анхель открыл глаза, в операционной стоял еще кто-то. На этот раз в него целился тощий, как спичка, наемник: они побоялись, что, оставшись с Сипеени вдвоем, Сарате его немедленно прикончит. Они не знали, что он бы этого не сделал. Просто не смог бы.

Он лихорадочно вглядывался в лицо отца, пока его черты не расплылись, превратившись в черты совершенно незнакомого человека, какого-то старика с намазанной йодом грудью. В Сипеени.

– Значит, ты никогда не работал в полиции «кротом»? Это тоже было вранье?

– Работал. В самом начале. Судья Бельтран отправил меня расследовать деятельность Клана. Мне пришлось поехать в Африку и установить слежку за Ортисом. Это было в восемьдесят четвертом году. Ты тогда только родился.

– Ты его убил?

– Ортис не тянул на роль Сипеени. Я забрал его имя и бизнес. А потом много лет был одновременно Эухенио Сарате и Аркади Ортисом…

– Пока судья не начал что-то подозревать? И тогда ты решил «умереть». Кого же мы похоронили? Кого мы с мамой оплакали?

– Не знаю. Какого-то наркомана, бродягу. Его выбрал Гальвес. Я выстрелил ему в лицо, чтобы никому не пришло в голову заглянуть в гроб.

– Ты чудовище. Твоя жизнь приносила только боль.

– На самом деле жизнь не выбирают. Решения, которые человек принимает, заложены в нем с рождения. Я принимал свои. Ты – свои. Ты мог бы жить и дальше, правда? Но ты уступил свою жизнь Элене.

Сарате не стал отвечать. Он понимал, что не только оставил в живых Элену, но и пообещал продлить жизнь отцу. В кармане завибрировал телефон. Он поднес его к уху, не убирая пистолет от груди.

– Анхель, со мной все в порядке… Мириам уже знает, выиграй время, они в пути…

Ее голос звучал на фоне грохота машин, на фоне непрекращающегося рокота Мадрида – города прекрасного, но жестокого. Такой же была и история его любви, подумал Сарате. Что она будет помнить об этих годах? Что почувствует, услышав его имя?

– Анхель, ты меня слышишь? Выиграй время!

– Я тебя люблю, Элена.

Он разъединил звонок. У него не было сил слушать ее плач. Он закрыл и эту дверь. И остался совсем один.

– Теперь аккуратно положи пистолет на пол, – сказал Сипеени.

Все кончено. Его жизнь должна оборваться, чтобы продлилась жизнь человека, которого он всегда любил, о котором каждый вечер думал перед сном. Этот человек руководил его поступками, когда самого его уже давно не было рядом. Ему Анхель посвящал свои успехи в полиции, словно отдавая дань памяти.

Ну что ж, и на этот раз все должно быть точно так же!

Дань Эухенио Сарате! Но не старикашке, который задыхался на каталке, выпрашивая у него сердце.

Найдя простейшее решение для, казалось бы, неразрешимой проблемы, Анхель понял, как должен поступить.

Он отдаст дань человеку, которого всегда любил, хотя того и не существовало в действительности, а заодно отдаст дань попутчикам, погибшим в Сахаре, друзьям, потерянным в Мадриде. Всем жертвам, призраки которых сейчас смотрят на него, готовые пройти с ним вместе невозвратный путь.

Но главное – он отдаст дань Элене Бланко. Своей любви.

Анхель нажал на спусковой крючок, пуля вошла в его тело, разорвала грудную клетку и врезалась в сердце, захлебнувшееся болью и кровью перед тем, как остановиться навсегда.

Его сердце не подарит жизнь чудовищу.

Глава 68

На пляже Лама-Моначиле лениво мурлыкало море. Городок Полиньяно-а-Маре высился на скале, над Адриатическим морем, и бирюзовая вода сверкала в лучах едва возникшего над горизонтом солнца. Элена Бланко встала и отряхнула с брюк песок. Слегка хромая от недавней раны, она, как сомнамбула, двинулась в город.

На площади Виктора Эммануэля Второго, окруженной кое-где поблекшими от морской соли домами, она села за столик и заказала граппу, чтобы хоть на время заглушить навязчивые мысли. Впрочем, убежать от воспоминаний, а тем более от угрызений совести было невозможно. Она позволила себя одурачить, по глупости угодила в ловушку Клана и теперь не могла об этом не думать. Ей не удалось остановить Сарате в его мстительном крестовом походе. Ее любви не хватило для того, чтобы изменить ход событий.

Иногда, обессилев от чрезмерных страданий, Элена говорила себе, что, наверное, не любила его достаточно сильно, что их любовь была нездоровой, не умела исцелять. Но тут же упрекала себя за подобные оправдания: нет, она его любила, любила безумно, любит до сих пор.

Просто так вышло. Жизнь не всегда дарует то, о чем мечтаешь, в ней бывают и печали, и радости. Нужно переждать тяжелые времена и верить, что хорошие непременно наступят.

Наступят? Не обманывала ли она себя снова?

Могло ли ее измученное сердце надеяться на новое счастье?

Вряд ли. Каждый день она выходила на улицу в поисках хоть капли красоты. На пляже, на вымощенных камнем улочках старого городка, на прогулке в тени средневековой городской стены, на безлюдных площадях здесь, в апулийской глубинке. Все напрасно. Каждый день заканчивался бутылкой граппы и тяжелым опьянением.

Какая-то женщина открывала сувенирную лавку и, выставляя в дверях стойку с открытками, напевала под нос итальянскую песню. Элена узнала мотив: это был Доменико Модуньо, самый знаменитый житель Полиньяно, удостоившийся памятника на приморской набережной. Когда-то давно Элена пела эту песню в караоке. Но даже брошенный случаем спасательный круг не помог ей выбраться на берег. Ностальгические воспоминания не оживили ее сердца, не вызвали улыбки. Она одним глотком осушила стакан, но лишь для того, чтобы наполнить его снова.

Элену ничто не интересовало. Мириам Вакеро ввела ее в курс дела. Они приехали в гостиницу «Евростар» очень быстро и после короткой перестрелки с людьми Сипеени нашли его на полу, умершим от инфаркта. Рядом лежал Сарате с пулей в сердце, которую, согласно результатам вскрытия, направил туда сам. Элена знала, что его решение будет таким: лишая Сипеени пересадки, он в то же время мстил за все смерти, причиной которых стал этот старик. Таким способом Анхель положил конец своим мукам. Узнав правду об отце, он все равно не смог бы жить дальше.

И все-таки Элена не переставала винить себя в его смерти.

За те недели, что она провела в Италии, до нее потихоньку доходили разные новости. Амира получила разрешение на временное проживание в Испании. Готовились судебные процессы над Адольфо Рокаморой и Аурелио Гальвесом. Ордуньо и Рейес снова допустили к работе в полиции, и они продолжили службу под руководством Мириам Вакеро, но уже в другом отделе. ОКА прекратил свое существование.

ОКА.

Каждую ночь Элена ложилась спать с надеждой, что, когда проснется, все это – ужасная участь Лукаса, гибель друзей и соратников, потеря любимого человека – окажется жутким, до холодного пота, но всего лишь сном. Она почувствует аромат свежесваренного кофе, встанет, пойдет на кухню и увидит, что Анхель готовит для них обоих завтрак…

Неужели этого никак нельзя получить?

Мать пригласила ее провести несколько дней вместе, Буэндиа тоже предлагал свой домик бенидормского пенсионера. Ордуньо и Рейес звонили много раз, но она не отвечала на звонки. Конечно, она не одинока. Есть люди, которые любят ее, однако мысль о них вызывала лишь мимолетную улыбку.

Аккордеонист вдохновенно играл мелодию популярной песни о любви, но его почему-то никто не слушал.

Через щель в навесе проник луч солнца и ласково коснулся ее кожи.

Порывы свежего ветра уносили с собой салфетки со столиков кафе и опавшие сухие листья. Но не ее боль.

Примечания

1

Добро пожаловать в Испанию (англ.).

(обратно)

2

«Маленький красный корвет» (англ.).

(обратно)

3

В Испании существует традиция при наступлении Нового года глотать на счастье двенадцать виноградин – по одной на каждый удар часов.

(обратно)

Оглавление

Часть первая

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

Часть вторая

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

Часть третья

  Глава 34

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Глава 39

  Глава 40

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Глава 47

  Глава 48

  Глава 49

  Глава 50

Часть четвертая

  Глава 51

  Глава 52

  Глава 53

  Глава 54

  Глава 55

  Глава 56

  Глава 57

  Глава 58

  Глава 59

  Глава 60

  Глава 61

  Глава 62

  Глава 63

  Глава 64

  Глава 65

  Глава 66

  Глава 67

  Глава 68