Библиотека :)

Рождество в Российской империи [litres][сборник] 10322K - Виктор Фламмер (Дашкевич) - Игорь Евдокимов - Дарья Эпштейн - Женя Гравис - Лев Брусилов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Рождество в Российской империи Сборник рассказов

Редактор серии Анастасия Осминина

Оформление серии Янины Клыга

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Kateshi Kittano

Иллюстрации в блоке Ziorre и Валерии Кобыльченко (Raskoraka)

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Виктор Дашкевич Призрак Пустоши

– Мне это совершенно не нравится. – Владимир повертел в руках маску из папье-маше с длинным блестящим красным клювом и повесил на стойку поверх такого же яркого длинного парика.

– Да ладно? – Кузя упер руки в бока. – Ты чего? Отличный же костюм. Даже клюв вон почти как у тебя, только другого цвета. Или ты боишься, что тебя узнают?

– Мне вообще не нравится идея устроить во дворце карнавал, в котором будут участвовать дивы. Да еще и на равных с людьми, под масками. Раньше дивам было запрещено переступать порог императорского дворца.

– И мы отлично знаем почему. – Аверин перед зеркалом примерил широкополую шляпу с пряжкой и маленькие круглые очки в золотой оправе. Надо надеть костюм полностью: мерки снимали месяц назад, мало ли что могло измениться. Сидячая работа, увы, уже начала сказываться на фигуре.

– Кузя, помоги мне. – Колдун указал на вешалку, повернулся и посмотрел на отражение Владимира. Костюм главдиву выбирал Кузя и постарался на славу. Яркое сине-красно-желтое одеяние призвано было изображать оперение бойцового петуха, но выглядело так, словно беднягу Владимира завернули в румынский флаг. Впрочем, узнать главдива в таком виде будет непросто. Сам Аверин решил особенно не маскироваться: к костюму просто добавил черную полумаску.

– А что, кстати, означает ваш костюм? Кто это? – Кузя снял с Аверина пиджак и помог натянуть жилет, камзол, кружевное жабо. Сукно оказалось приятным и не кололо через тонкую рубашку. Это хорошо, ведь на маскараде придется не только провести много времени, но и танцевать. Размер подошел идеально, что заставило Аверина облегченно выдохнуть.

– Это костюм графа Алессандро Калиостро, – ответил за Аверина Владимир.

– А, слышал! Сильный колдун, но настоящий проходимец… Это ведь он продавал всем желающим заклинание Замены сущности? О, Владимир, ты его арестовывал?

– Нет, этим занимался Иннокентий.

– Эх… жаль. Но даже Гермес Аркадьевич наряжается этим Калиострой. А ты бурчишь.

– Гермес Аркадьевич – колдун. И, если ты не обратил внимания, он позаботился о безопасности.

В этом Владимир был прав. В маскарадном одеянии портной по заказу Аверина сделал множество потайных карманов, в которые можно спрятать оружие. В рукаве даже имелось крепление для кинжала. Удобство использования тайников еще предстояло проверить, и отчасти с «бурчанием» Владимира колдун был солидарен. Императрица Софья, безусловно, сделала очень смелый шаг, пригласив на новогодний бал-маскарад семьи вместе с фамильярами. Но этим нарушение традиций не ограничилось. Дивам было велено нарядиться в костюмы. Да такие, чтобы невозможно отличить от людей. И обращаться ко всем гостям предписывалось на равных.

Задумка неплохая. Постепенно во время веселого карнавала люди начнут привыкать к новым правилам. Однако даже шутливое уравнивание с дивами вызвало волну негатива со стороны благородных семейств, хотя отказываться от приглашения никто не стал. Не попасть на императорский бал возмущенные аристократы посчитали худшим из двух зол.

– Не беспокойся, Владимир. Безопасность на балу будут обеспечивать множество дивов, – заметил Аверин. – Анастасия, ты, Иннокентий.

– И я! – вставил Кузя, застегивая последнюю пуговицу.

– И Кузя. Кроме того, приглашены Меньшов и Вознесенский. Они тоже прибудут с дивами. Без Инессы, конечно, но Диану мы увидим.

– Фу, – Кузя сморщил нос, – этот мерзкий колдун. Надеюсь, он наденет маску крокодила.

– То, что все дивы будут в масках, и смущает меня больше всего, – сказал Владимир.

– А то ты не отличишь дива в маске от человека, ха! – Кузя закончил облачать хозяина и принялся любоваться своей работой. А потом показал большой палец. Сочтя костюм Аверина достойным, Владимир тоже наклонил голову.

– Именно, – ответил он Кузе, – у дивов будет слишком большое преимущество. А мне маски помешают понять, кто именно за ними скрыт. Могу ли я получить список дивов, приглашенных на бал?

– Увы. Такой список есть только у Анастасии. Так что просто держись поблизости, если волнуешься.

– Да, я так и поступлю.

Владимир наконец решился, натянул красный парик, а сверху маску с клювом.

Кузя захохотал. Зрачки в прорезях маски сузились.

– А я оденусь пиратом, – проговорил будущий фамильяр, делая вид, что не замечает тяжелого взгляда сотоварища, – но мой костюм привезет Вера, для нас шьют настоящий комплект. Мы будем командой пиратского брига! Алеша – капитаном, Миша – юнгой. А мы с Верой – остальной командой.

Аверин улыбнулся, вспомнив давешнее летнее приключение. Тогда семья отправилась в путешествие на яхте по Атлантике. Все получили массу впечатлений и даже спасли двух друзей Кузи – Хосе и Афонсу.

Владимир снял клюв и с длинными красными волосами стал выглядеть еще эпичнее.

Аверин, едва сдерживая смешок, пояснил:

– Владимир, это маскарад, он предназначен для веселья. Так что чем смешнее ты выглядишь, тем лучше костюм.

– Понятно, – серьезно кивнул Владимир, – тогда разрешите начать сборы. Когда вы планируете вылет? Мне нужно купить билеты.

– Не нужно, Владимир. У нас немного другие планы.

– О, – обрадовался Кузя, – мы поедем поездом?!

– В поездах дивы ездят в клетках, – тут же сообщил Владимир и добавил: – Я думаю, для тебя такой опыт был бы полезен.

– Ха, я вообще могу ехать хоть в чемодане. – Кузя показал язык, и даже Аверин разглядел, что он у мальчишки кошачий.

– Никто не поедет ни в чемодане, ни в клетке. Мы полетим на частном самолете.

Владимир посмотрел несколько растерянно:

– Боюсь, ваше сиятельство, что Управление не сможет оплатить частный самолет. Однако отдельный салон…

Аверин расхохотался.

– Нет, Владимир, не надо ничего оплачивать за государственный счет. Василь уже арендовал самолет и пригласил нас полететь вместе с семьей.

– Ура! – Кузя аж подпрыгнул. – Вот будет веселье!

– Нет, веселья не будет. – По губам Владимира скользнула улыбка. – Насколько мне известно, Анонимус также приглашен на бал.

Василь курил под навесом недалеко от самолета, из которого уже спустили трап.

– Пять часов не курить! – пожаловался он, когда Аверин подошел.

– Именно над таким интервалом между перекурами вы теперь и работаете, – отметил проходящий мимо с чемоданами Анонимус.

– Спасибо, что напомнил! – Василь вздохнул и печально посмотрел на удаляющегося к хвосту самолета фамильяра. Тот повернулся и склонил голову:

– Всегда рад служить и напоминать.

– Нет, ты видел? – Василь вытянул свободную руку. – Собственный фамильяр мною командует! Как, по-твоему, это уже захват или еще нет?

– Пока больше похоже на заботу о твоем здоровье. И правда, бросал бы ты это дело.

– Да бросишь тут. Ты со своими демонами думаешь небось, что я целыми днями в кабинете покуриваю да коньячок попиваю? Да как бы не так. Я еле время нашел для этого выезда на бал. И Рождество на носу, сам знаешь. Ну и бардак никто не отменял. Сейчас лучше, конечно, чем год назад, но…

– Опять рабочие бастуют?

– А, – Василь затянулся в последний раз и выкинул окурок в урну, – пусть их бастуют, у них права есть, профсоюзы. А у меня есть директор по вопросам охраны труда, и это его головная боль. Тут наши друзья-финны учудили. Я в дороге расскажу, сам закуришь. Пойдем. Мои все внутри уже. А твои где?

– Владимир служебную машину ставит, а Кузя вон с чемоданами бежит. Я столько тряпок даже на награждение орденом не брал. Бал, фуршет, театр… тебя пригласили в театр?

– А как же! И меня, и Машу, и Веру даже. Ну хоть там ребенок в приличном платье покажется.

Они подошли к трапу, и, поднимаясь по ступеням, Василь продолжил бурчать:

– Я-то думал, увижу свою принцессу на первом балу в роскошном наряде. А она что? Бандитом нарядилась, как и вся остальная шайка! Я надеялся, что пираты еще летом закончились. Нет, ничего подобного!

Брат жаловался нарочито громко, чтобы слышали остальные домочадцы.

– Ну па-ап, я же не могла бросить Алешу одного! И еще у него попугай на плече и повязка. Готовый образ на карнавал!

– И всю вашу банду сразу узнают. Впрочем, вас во что ни ряди, все равно пираты выходят. – Василь покосился на довольную физиономию Кузи, уже торчавшего у Аверина за плечом.

– Ух ты, красота какая, – воскликнул див, заглядывая в салон, – а кормить будут?

Салон действительно оказался роскошным и просторным. Кресла, обитые светлой кожей, глубокие, с надежной боковой поддержкой, явно рассчитаны не на показ, а на долгий перелет. Между ними – столики, шлифованное дерево с блестящими бронзовыми бортиками, видимо, чтобы не падали хрустальные бокалы и вазочки с цветами, стоящие на каждом из них. Аверин также заметил встроенные розетки и панель управления освещением. Вдоль стен – отделка из матового алюминия и бежевого текстиля, все сдержанно, но дорого.

– Там, за дверью в хвосте – отдельный отсек: диван, телевизор, если захочешь от нас отдохнуть, – хмыкнул Василь. – А, и душ. Бар встроен в какую-то стену, его поищем попозже. Кормить, разумеется, будут. Как взлетим, сразу и подадут. Надо же чем-то заниматься в дороге.

– Дядя Гермес, я вам место у окна занял! – над одним из кресел появилась голова Миши. – У меня к вам куча вопросов, огромная просто куча!

– Вот, видишь, нашлось занятие. – Аверин улыбнулся и помахал племяннику. – А бабушка лететь отказалась? – Он знал, что старая графиня тоже получила приглашение, но сильно сомневался, что она его примет. И не ошибся.

– Бабушка наша назвала предстоящее мероприятие бесовщиной. Да-да, именно так и сказала!

– Па-а-па, – снова расхохоталась Вера, – бабуля сказала: «Я уже слишком стара для подобной бесовщины, развлекайтесь сами». Она к тете Марине поедет на Рождество.

Настроение у всех было приподнятым, и Аверин почувствовал, что ему тоже стало легко и спокойно. Надо постараться забыть о службе и просто повеселиться. Он сел в кресло рядом с племянником и увидел, как в салон почти одновременно заходят Анонимус и Владимир. И тут же загудели двигатели.

Софья, конечно же, волновалась. Настолько, что на ночь пришлось принять успокоительные капли. Но по старой монастырской привычке она постаралась преобразовать мандраж в деятельность. Поэтому накануне самолично проверила, как идет окончательная, завершающая подготовка к задуманному ею грандиозному событию. Спустилась даже на кухню, хотя ничегошеньки не понимала в готовке на огромных дворцовых плитах, здоровенных вертелах, на которых можно было изжарить лося целиком, и в множестве сложных приборов, которые непрестанно что-то строгали, месили и шипели, плюясь паром.

Анастасия заверила, что на случай непредвиденных ситуаций приняты все необходимые меры безопасности. Даже показала, как работает придуманный придворными колдунами и лучшими инженерами хитрый механизм – по тревоге на пол бальной залы наводились сотни проекторов, создающих на мраморных плитах яркий узор алатыря. Личины, и чародейские, и принадлежащие дивам, были категорически запрещены, только маски и костюмы. Но не проблем со стороны дивов опасалась молодая императрица. На балу соберутся в основном старые верные фамильяры, а призванные следить за порядком государственные служащие не раз и не два отлично показали себя. Императрицу волновали люди.

Даже мнение Совета разделилось. Чего только она не наслушалась во время заседания, где обсуждался бал! Дивов обзывали животными, предлагали привести в танцевальную залу коня или корову, говорили о том, что ни один император настолько не унижал своих подданных – «черти» допускались к гостям лишь в качестве прислуги.

Волну возмущения совершенно неожиданно остановил князь Бестужев:

– Совсем недавно мы сами едва не превратились в рабов и мясо. А случившийся шестьдесят лет назад октябрьский переворот и последующий ад на нашей земле хорошо показали не только нам, но и всему миру, что не надо загонять людей в угол. Теперь у рабочих есть права, и с ними считаются. Да, дивы – не люди. Но кое в чем очень на нас похожи. Хотим мы или нет, а пойти на уступки придется. И лучше это сделать так, как предлагает ее величество. – Он вытянул вперед свою искалеченную руку и добавил тихо: – … Чем вот так.

Все затихли и, почувствовав готовность Совета слушать, Софья высказала свои аргументы. В основном они касались того, что теперь, когда у дивов появились альтернатива и по-настоящему сильный и умный лидер, просто необходимо обеспечить дивам не только права, но и привилегии. И в первую очередь их должны получить те, кто десятилетиями, а то и веками доказывал свою преданность. Прежде дивы не стремились в Пустошь. Но сейчас, когда условия в родном мире станут более привлекательными, людям придется доказывать преимущества службы на Земле.

Кроме того, императрица напомнила, что одной из главных просьб нового правителя Пустоши стал обычный кинопроектор. Дивы любят яркие цвета и развлечения не меньше, а то и больше, чем люди. И оттого, что люди позволят им немного развлечься в своем мире, не случится никакого вреда.

Речь Софья готовила долго и, похоже, сумела произвести впечатление. Она не торопилась и не ринулась отстаивать свою позицию сразу, предоставив членам Совета возможность высказаться. Специально ждала подходящего момента, и Бестужев наконец его дал. И даже неважно было, выражает князь свое мнение искренне или решил поддерживать спасшую его когда-то Софью, но нужного эффекта он добился. Совет задумался – и в итоге идею поддержал. А благородные семьи не рискнули в открытую выражать недовольство и приняли приглашения.

Так что пока все шло по плану. Анастасия нашла простое и элегантное решение самого сложного вопроса – как представлять гостей, если правила маскарада не позволяют называть ни имен, ни титулов. В приглашениях указали, что следует заранее оповестить министерство двора, в облике какого персонажа гость явится на бал. И именно этим именем и титулом его и представят.

Для самой Софьи и Анастасии подготовили костюмы Белой и Красной королев – двух фигур, сошедших с зазеркальной шахматной доски.

Софья нарядилась Белой. В платье из серебристого шелка и тончайшего кружева, изображавшего морозные узоры на стекле. Ткань мягко, как лед на солнце, переливалась при движении за счет вшитых в нее нитей настоящего серебра – традиционная мера безопасности для царственной особы. На голове поблескивала тонкая диадема, вытянутая вверх, как шахматная корона, а легкая, но плотная вуаль скрывала лицо до самых глаз. Вместо украшений – только жемчуг, холодный и живой, как лунный свет.

Анастасия же стала полной противоположностью. Красная королева, строгая и недосягаемая. Ее платье, яркое и насыщенное, цвета спелого граната, было сшито из бархата и парчи, с четкими линиями, черной отделкой и золоченой вышивкой по подолу – шахматные клетки, пики, сердца. Корсет подчеркивал осанку, воротник стоял остро и гордо, а на голове – диадема, массивная, рубиново-черная. Маска закрывала половину лица, но не скрывала взгляда – твердого и чуть насмешливого.

Вдвоем они выглядели не просто гостьями бала, а его символами: холод и жар, милосердие и воля, мечта и закон – две королевы, стоящие по разные стороны Зазеркалья.

Смелый и дерзкий образ, граничащий с вызовом. Связь с Анастасией у Софьи становилась все прочнее, и дива больше и больше походила на свою хозяйку – по крайней мере, они уже сравнялись ростом и фигурами, и со спины их сложно было отличить друг от друга. Поэтому обсуждалась даже идея обменяться во время бала костюмами, чтобы полностью ввести гостей в заблуждение – но только если бал пройдет весело и мирно. Скандала Софья опасалась больше всего. И незачем зря дразнить и без того напряженных подданных.

Однако, как только началось представление гостей, у императрицы отлегло от сердца. Те, для кого статус был действительно важен, облачились в костюмы вельмож или королевских особ, греческих, римских и даже китайских богов. А домочадцев и фамильяров превратили в свою свиту.

Церемониймейстер, прервав размышления Софьи, представил очередного гостя:

– Его величество царь Соломон!

«Царь Соломон» вошел в зал, окруженный символами своего статуса и величия. Он был облачен в мантию цвета темного золота с восточным орнаментом, расшитую тяжелой нитью и стеклярусом. На плечах – меховой воротник, подбитый бархатом. На груди – знак кольца, огромный, из материала, похожего на янтарь, а на голове корона в форме звезды, будто вылепленная из песка и рубинов, с полупрозрачной вуалью, спускавшейся на затылок. Лицо прикрывала шелковая куфия, из-под которой торчала длинная, завитая на восточный манер борода. Под мантией мелькали широкие персидские шаровары, украшенные вышивкой, и высокие сапоги с загнутыми носами.

По бокам шли два джинна – мощные фигуры в темных одеждах и с лицами, скрытыми масками из дымчатого стекла. Их костюмы были выдержаны в черно-синей гамме, с полупрозрачными тканями, как будто сотканными из дыма. Пояса из цепей, браслеты, стилизованные на манер кандалов, и узоры, напоминающие огонь и песок. Они двигались беззвучно, как тень, словно не участники бала, а удерживаемые сильным заклинанием стражи.

Позади двигался «гарем» – три женщины в богатых восточных платьях, каждая в своем цвете: сапфировом, изумрудном и алом. Одна из них несла серебряный кувшин, из которого поднимался дым, другая – миниатюрную скинию с пером павлина, третья – зеркало, в котором странным образом ничего не отражалось.

Завершала шествие свита: два мальчика лет двенадцати в одинаковых белых кафтанах с золотым шитьем. У каждого поднос с фруктами и крошечные светильники на цепочке. Их маски были тонкие, цвета слоновой кости, с изображением улыбающегося солнца и льва – символов мудрости и царственности.

Императрица улыбнулась гостям, и обе королевы синхронно произнесли слова приветствия. Голоса их сливались в один, это тоже было тщательно отрепетировано. По крайней мере, в первые минуты никто не должен понять, кто из них кто.

Впрочем, «царя Соломона» императрица тоже не узнала, хотя было совершенно очевидно, что она знает его, и хорошо. Возможно, кто-то из Совета? Джинны – совершенно точно фамильяры.

Хотя…

– Пираты девяти морей!

Софья мельком оглядела следующую четверку. Первый – конечно же, Алеша. С тростью в руке, повязкой на глазу и попугаем Томом на плече. Мальчика сложно замаскировать, но он и не особенно пытался. Зато держался уверенно и с достоинством, как капитан. Полгода в Академии сильно изменили воспитанника Анастасии. И дело даже не в том, что его физическая форма улучшилась: и осанка, и манера держаться, и походка – все изменилось. Даже на трость свою он опирался не как калека, а как старый морской волк. За ним шла девочка лет тринадцати, серьезная, с пиратским платком на голове, в шелковых алых шароварах и с саблей, заткнутой за пояс. А с ней мальчик, не старше семи, в полосатой рубашке и с черной краской под носом вместо усов. Юные Аверины, без всяких сомнений.

Софья лишь мельком видела детей Вазилиса Аверина, но не узнать их было сложно. Да и кто еще мог прийти в компании Алеши? Конечно, его лучшие друзья, поддержавшие мальчика в самое тяжелое для него время. Завершал шествие Кузьма. С повязкой, закрывающей его голубой глаз, фальшивым крюком на руке и усталым видом старшего, на которого все свалили.

Следом представили графа Калиостро – высокого, около метра восьмидесяти мужчину в отлично сшитом черном камзоле и длинном плаще с капюшоном. Он не стал класть руку на грудь, как ожидалось, а просто кивнул – сдержанно, как человек, привыкший повелевать.

И стоило ему сделать буквально пару шагов, чтобы получить приветствие Белой и Алой королев, как императрица узнала его. Граф Аверин. Говоря приветливые слова, Софья улыбнулась чуть шире, чем требовал протокол. Этого гостя она действительно очень рада была видеть.

Но тут же ее сердце кольнула тревога. Что это? Чувства не ее. С некоторым удивлением Белая королева повернулась к Красной: но дива смотрела не на графа, а за его спину, где в дверях появились силуэты новых гостей.

– Господарь Влад Цепеш, – объявил церемониймейстер.

И новая четверка гостей двинулась вперед.

Вперед вышел мужчина в возрасте, но с походкой и осанкой военного боевого колдуна. Высокий, в тяжелом черном камзоле с алыми вставками, с широким воротником и длинным плащом, подбитым бархатом. Волосы – седые, гладко зачесаны назад, лицо резкое и властное. Его маска – узкая, черненая, оставляла открытыми только тонкие губы и темные глаза. В костюме Влада Цепеша старик выглядел не как театральный герой, а как тот, кто носил этот костюм по праву.

Рядом с «господарем Владом» шла девушка, черноволосая, хрупкая, но с таким взглядом, что никто не решился бы назвать ее просто спутницей. Одежда старинного кроя: глубокий синий бархат, узкий лиф, легкий шлейф, серебро по краю рукавов. Пронзительно-голубые глаза выделялись особенно. Тонкая маска едва прикрывала ее скулы, словно была вовсе не нужна.

За первой парой чуть в отдалении шествовали юноша и немолодой уже мужчина, одетые в цыганские костюмы: пестрые жилеты, рубашки с широкими рукавами, платки на голове. Лицо юноши было почти полностью скрыто: темная повязка закрывала его от носа до подбородка. Взгляд, наоборот, был живой, внимательный, слишком внимательный для простого гостя бала. Он двигался плавно и держался настороже, как настоящий телохранитель.

– Эта девушка… это я… – едва слышно проговорила Анастасия. И Софья поежилась, будто узоры ее кружев и правда на миг стали ледяными. Да и остальные гости, уже вошедшие в залу, затихли. Впрочем, буквально через несколько секунд императрица поняла причину этой тишины. Она сама узнала этого человека, хотя видела всего пару раз. А многие из гостей когда-то у него учились или учатся прямо сейчас. Да и кто еще мог примерить на себя облик легендарного колдуна и при этом впечатлить диву, знавшую Цепеша лично и служившую ему? Только ректор Академии. А рядом с ним наставница Диана, о которой столько рассказывал Алеша. А юноша и мужчина… тут Софья уже затруднялась с ответом. Это могли оказаться и профессор со студентом, и два дива, взятых господином Меньшовым для обеспечения безопасности на балу.

Смятение Анастасии не помешало «Королевам» поприветствовать гостей все той же милой улыбкой. А «Влад Цепеш» в ответ улыбнулся так, что императрица вздрогнула.

…А вот и остальные Аверины. Граф Вазилис Аркадьевич решил поддержать семейные традиции и оделся богом Дионисом, а его супруга и дочь – нимфами. А вот Сергея Мончинского в роли сатира Софья узнала не сразу. Но зато моментально узнала того, кто надел на себя костюм «сумасшедшего ученого». В седом растрепанном парике, мятом и рваном белом халате и балахонистых штанах. И в огромных гротескных очках с единственным уцелевшим стеклом.

Анонимус. Вернее, Аркадий Аверин.

Софья с Анастасией долго обсуждали, не нарушит ли такой костюм правила маскарада. Но в конце концов решили сделать маленькое послабление, тем более что о нем очень просили и Вазилис, и Гермес Аверины. А их, в свою очередь, просил сам Анонимус. Он говорил, что его хозяин лишь раз, в молодости, присутствовал на императорском балу, и умолял дать возможность поучаствовать в маскараде хотя бы в таком виде. Софья же после бала намеревалась побеседовать с «проекцией Аркадия», так почему бы и не позволить Анонимусу принять этот облик чуть пораньше? С хорошим запасом крови это не навредит диву. А то, что его личина не ощущается, поможет не нарушить правила впрямую: ведь главная цель – оставаться неузнанным.

…Разве что его узнает кто-то, кто еще помнит старинного друга императора Владимира…

На первый танец дам приглашали кавалеры. Это потом начнут выполнять договоренности и даже тянуть жребий, чтобы никто из гостей не остался не у дел. Жребий доверили тянуть попугаю Тому, а Кузьма вызвался читать имена гостей. Для ведущих под огромной и пушистой, украшенной фонарями и стеклянными шарами елкой уже был готов помост. И рядом – кучки красиво упакованных подарков для детей, что присутствуют на балу.

Софья, встав с остальными дамами, принялась с улыбкой ждать, кто же ее пригласит.

Желающих, разумеется, оказалось много, но почти все они замешкались, не будучи уверенными, кого из «королев» пригласить. Совершенно очевидно, что Императорскую диву откровенно побаиваются. Анастасия на приемах не скрывала своей природы, и это заставляло нервничать людей, особенно тех, кто не являлся колдуном. Никто не привык видеть дивов в… настолько откровенном облике.

Однако двое мужчин двинулись прямо к «Королевам», не колеблясь ни секунды. «Калиостро» и «Цепеш». И на душе у Софьи потеплело, когда она поняла, что граф Аверин движется именно к ней. Меньшов же, поприветствовав глубоким поклоном Красную королеву, пригласил ее.

– Я очень рад, ваше величество, что мне удалось обогнать всех остальных и получить ваш первый танец на сегодняшнем балу. – Граф поцеловал ей руку, выпрямился и, не выпуская тонкой кисти, затянутой в кружево, из своей руки, повлек императрицу в центр зала. Заиграла музыка.

– Вы узнали меня, граф, или «ваше величество» адресовано Белой королеве? – звонко рассмеялась она. Страх, а вернее нервный мандраж, прошел. Это бал, праздник! Можно просто позволить себе расслабиться и отдаться танцу.

Софья любила и умела танцевать. Да и посещала балы в ранней юности нередко. Но потом, в ските, стало не до танцев и развлечений. Так что по возвращении в «мир» пришлось старательно вспоминать давно забытые навыки. Но колдунья пребывала в хорошей физической форме, и тело ничего не забыло. Поэтому сейчас она скользила над паркетом, ведомая уверенной рукой, и ничуть не смущалась ни того, что большинство взглядов сосредоточено на первой паре, ни казавшегося морозным облаком собственного отражения в зеркалах.

– Конечно же, я вас узнал, – граф улыбнулся, – я же сыщик. Люди отличаются друг от друга не только лицами и фигурой, но и походкой, движениями. Анастасия неплохо подражает вам, обычного человека вы легко сможете обвести вокруг пальца. Но не меня.

– Ах, – рассмеялась Софья, – а я ожидала что-то вроде: «ваши глаза невозможно забыть».

– О, вы знаете, – оживился колдун, до этого выглядевший немного смущенным, – именно глаза фамильяр «копирует» у хозяина прежде всего. И не цвет, нет. А именно разрез, форму века и даже расположение на лице. Когда я искал императорский меч, именно так и вышел на Метельского. Узнал по глазам, если так можно выразиться, «свою родню».

– О, интересно как. Я даже не замечала. И у нас с Анастасией тоже?

Почему-то на миг стало грустно, что в ответ на свою шутку она вместо романтического комплимента получила колдовскую лекцию. Но Софья тут же одернула себя.

Это граф Аверин. Он именно такой и никогда не был и не станет другим. В первую очередь и с большим отрывом от всего остального его интересует работа. Что же, именно это качество и делало этого человека таким хорошим колдуном и достойным наследником своего отца.

– Вы знаете, не совсем. Вы действительно не замечали этого, но только потому, что Императорская дива специально придает внешности нечеловеческие черты. Дивы, особенно сильные, могут так делать. Выпускать когти, демонстрировать звериный оскал, взгляд хищника. Допускаю, что в приватной обстановке она выглядит как обычная женщина, но вы, вероятно, сравниваете ее с собой, когда видите вас вместе в огромных зеркалах, которые чаще встречаются в помещениях вроде этой бальной залы.

– А ведь вы правы… надо же, как удивительно. А сейчас? Можно ли нас различить по глазам?

– Я еще не видел Анастасию настолько близко, как ваше величество. Ее слишком быстро захватил наш Дракула, а я волновался, как бы не перехватили вас. Но я уверен, что не спутал бы.

– О, так значит, вы желали не только поговорить со мной о делах? Ведь это можно было бы сделать и в перерыве, – не выдержав, все же отпустила шпильку она.

– О нет, разумеется, – граф снова любезно улыбнулся, – о делах мы еще успеем. Я просто не мог позволить, чтобы кто-то отнял у меня первый танец с Белой королевой.

И он, замолчав, ловко подхватил ее за талию и закружил в таком неистовом пируэте, что разноцветные отражения в зеркалах слились в один сплошной узор, как в калейдоскопе.

А дальше бал пошел как по маслу. Софья танцевала, да так, что пришлось дважды менять туфли и поправлять прическу, весело смеялась, когда узнавала очередную «маску», и даже, проиграв в фанты, пела детскую рождественскую песенку. И сама на какой-то короткий миг ощутила, будто бы вернулась в беззаботное счастливое детство.

…Пока внезапно не почувствовала такой мощный укол тревоги, что остановилась прямо посреди танца, очень озадачив своего кавалера. Впрочем, музыка закончилась, и в зале повисла тишина. Софья принялась судорожно оглядываться в поисках Анастасии, но Красной королевы нигде не было видно. И императрица ощутила холодный и колючий, как ледяной осколок, ком страха, подкатывающий к горлу.

Тишину прорезала музыка. Софья не помнила, утверждала ли она эту композицию для бала или нет, но узнала ее сразу, по первым же аккордам. Это был хит «Призрак Оперы» из нового, нашумевшего чуть больше месяца назад одноименного мюзикла.

А потом появился он.

Представления не было, этот гость явился на бал слишком поздно. Просто в какой-то момент возле колонны оказался человек в черном. Высокий, в длинном плаще, с тростью и в маске, закрывающей бо́льшую половину лица. Белая, гладкая, без украшений, только овал над скулой и пустой глаз. Костюм «Призрака Оперы» – ни в каких представлениях он не нуждался.

Сердце Софьи пропустило удар, а потом заколотилось так отчаянно, что в висках зашумело. Потому что затянутая в черное фигура, разрезая толпу, словно ледокол застывшее море, двинулась к ней.

Он шел медленно, без спешки, не озираясь. Не гость – хозяин. Не участник – а центральная фигура представления. И как бы ни были заняты танцем или беседой гости, к нему оборачивались. Он не делал резких жестов, не обращался ни к кому, и все же что-то сместилось в зале, как будто с его появлением бал превратился из маскарада во что-то совершенно иное.

И Белая королева на миг ощутила себя пешкой, к которой приближается вражеский ферзь.

Императрица чуть не вскрикнула, но, как в детском кошмаре, из горла не вырвалось ни звука, лишь поток воздуха, а черный Призрак уже оказался совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. И тонкий, но ясно различимый запах лаванды, аниса и бергамота коснулся ее ноздрей.

…Одеколон «Брют». Безумно популярный в ее юности, но сейчас почти забытый. И Софья, уже понимая, кто перед ней, неожиданно даже ощутила облегчение.

– Вы? – проговорила она, немедленно выпрямляясь и расправляя плечи. И в этот момент за спиной Призрака появилась Красная королева. Она встала в нескольких шагах и замерла. А потом медленно поднесла к губам палец.

Краешек рта Призрака, видимый из-под маски, дернулся вверх.

– Прошу прощения, что прибыл без приглашения, ваше величество, – тихим мягким голосом проговорил он, опустился на одно колено и коснулся губами ее руки, но тут же выпрямился, как бы нехотя выпустил ее пальцы и посмотрел прямо в глаза: – Но вы же не прогоните с бала незваного гостя?

– Все зависит от того, зачем вы пришли.

– Танцевать с королевой, зачем же еще? – улыбка стала шире.

Софья тихо выдохнула и, не отводя взгляда, твердо произнесла:

– Так чего же мы тогда стоим? – Она вновь протянула руку. И увидела, как ее маленькая ладонь словно утонула в черном бархате перчатки.

Призрак ответил не сразу. Лишь склонил голову, и музыка, будто дождавшись их решения, сменилась – теперь это был «Дуэт Призрака и Кристины».

Призрак шагнул вперед, мягко потянул Софью за руку, разворачивая к себе, и она почти не почувствовала этого движения – настолько оно было уверенным и точным. Его ладонь легла ей на талию, и пальцы, даже сквозь ткань и бархат, показались горячими.

Он вел без усилий. Не так, как обычно ведут женщину в танце, уступая, подстраиваясь, – он просто вел, а ей оставалось только следовать за этой силой. Каждый поворот был широким и безупречным, каждый шаг – размеренным и тихим. …Точно так же, как много лет назад, смущенная донельзя и красная до корней волос тринадцатилетняя девочка повиновалась каждому движению молодого императора, пригласившего Соню на первый в ее жизни танец.

– Этот запах… вы специально выбрали его? Чтобы я вас узнала?

– О, вы помните, – его голос прошелестел близко, у самого уха, – тогда для вас это был особенный день. Впрочем, как и сегодня?

Она не ответила. Поворот, мягкий, почти незаметный, и зеркала снова блеснули отражениями. Но теперь Призрак и Белая Королева одни кружились в них, будто и не было в зале сотен гостей.

– Почему вы здесь? – спросила она тихо, не отводя взгляда от его глаз. И заметила, как в их глубине промелькнула тень усталости. Или воспоминания.

– Разве недостаточно просто желания увидеть вас? – Он слегка улыбнулся, но глаза оставались серьезными.

– Недостаточно.

– А если я скажу, что скучал? Что невыносимо страдал и не спал ночами оттого, что не могу видеть блеска ваших очей, ощущать тепло ваших рук, не могу услышать ваш нежный голос? – Его рука сильнее прижала ее к себе, и следующий поворот оказался почти неистовым. От отражений закружилась голова. Но Софья нашла в себе силы, чтобы негромко рассмеяться.

– Я бы очень удивилась, ведь я колдунья, вы не можете мне лгать. Вы что же, флиртуете со мной… Александр?

Она впервые назвала его по имени, хотя он сам когда-то просил об этом. Но у нее раньше язык не поворачивался обращаться к нему иначе, чем «ваше величество». Но сейчас, здесь, она была императрицей. А он лишь гостем, прибывшим без приглашения. Впрочем, о том, как он сюда попал, она будет думать потом. Сейчас важнее узнать зачем.

– О, боюсь, это бессмысленно, вы же видели меня в моем истинном облике. Но очаровать вас я, безусловно, буду пытаться изо всех сил. Тем более когда-то мне это удалось, без малейших сомнений.

– Я была ребенком. – Софья улыбнулась. И поняла, что уже совершенно не боится, чувствуя всем сердцем, что этот могущественный див не причинит никому вреда. И ей самой, как никогда, спокойно и хорошо. Может, оттого, что нахлынувшие на балу воспоминания детства не ушли, а получили продолжение. А может быть, потому, что Анастасия подала сигнал не раскрывать личность Призрака. Значит, дива знает, как он сюда попал и зачем. Императрица обратила внимание, что никто не пытается их прервать, бал продолжался и лишь некоторые смотрят на необычную пару с любопытством. Похоже, гости решили, что это просто часть представления. Отлично. Пусть так и думают. Не стоит никого пугать. Кроме Софьи, бывшего императора, похоже, никто не узнал.

– А ведь я даже рассматривал вас в качестве потенциальной невесты. Да, не удивляйтесь, степень нашего родства вполне позволяла брак.

Софья не удержалась и фыркнула.

– Да вы даже не узнали меня, когда увидели во время Прорыва!

– Увы. Я столько лет вас не видел, а дети растут. Но конечно, вы не были единственной кандидаткой, я говорил вам о потомках Романовых. Но и с вами нужно было что-то решать. Вы – колдунья, приближенная ко двору, это тикающая бомба. Вас нужно было… нейтрализовать.

– Ого… Вы так просто говорите, что собирались меня убить? Плохой способ очаровать.

– А по-моему, отличный. Я честен и открыт с вами. И почему вы сразу думаете об убийстве? Вашего дядю я перевел в Петербург, с повышением. А вас… можно было выдать замуж за границу, например. Впрочем, сейчас я жалею, что не женился на вас сам. Вы вполне могли понять и принять мою сущность.

– Ах, как мило. – Софья рассмеялась. – Значит, уйдя в скит, я избавила вас от мук выбора?

– Возможно, мне стоит об этом пожалеть… – проговорил он тихо, и это прозвучало совершенно искренне. Музыка стихла. Они остановились.

– Так все-таки… зачем вы здесь? – едва слышно в возникшей тишине проговорила она.

– Подарить вам рождественский подарок. Разве вы забыли? На том балу вы просили волшебный замок для фей на Рождество.

Он, не отпуская ее руки, двинулся к широкому панорамному окну, увлекая ее за собой. И все остальные гости, как по мановению волшебной палочки, последовали за Призраком и Королевой.

Софья осторожно подошла к огромному, покрытому по краям морозными узорами стеклу, выглянула на улицу и ахнула: внизу, на площади, переливался разноцветными огнями ледяной дворец.

Аверин почувствовал Александра, едва тот пересек коридор. В голове слегка загудело, и колдун принялся искать глазами Владимира. Но тот уже сам шел к нему.

– Давайте отойдем, – тихо проговорил див, – он уже связался со мной, с Анастасией и другими дивами охраны.

– И что он сказал? – спросил Аверин, убедившись, что из гостей никто их услышать не может.

– Он передал, чтобы мы не поднимали тревоги, и тогда его визит обойдется без каких-либо последствий.

– То есть он угрожал?

Ответить Владимир не успел. Кузя подлетел разноцветным вихрем и чуть не врезался в хозяина. И тихо прошипел:

– Он тут! Но просил никому не говорить, чтобы не напугать гостей.

– Вот как… – Аверин оглядел залу. Значит, его величество, как всегда, играет с ними. То, что незваный визитер передал дивам, можно было трактовать как угодно. Ясно одно – сейчас поднимать тревогу точно не стоит. По крайней мере, до того, как получится выяснить, зачем Повелитель Пустоши явился на бал. Люди танцуют, едят и веселятся. Их безопасность полностью зависит от правильности принятых колдуном решений.

– Где Анастасия? И я так и не узнал Иннокентия.

– Сейчас позову.

– Ты знаешь, кто он?

– Конечно. Все дивы, служащие в одном Управлении, пробуют кровь друг друга, чтобы облегчить поиски или опознание.

От толпы тотчас же отделился один из джиннов «царя Соломона».

– О! А второй, полагаю, Арсений… Надо же, князь Булгаков неплохо постарался с маскировкой, даже я не узнал, – Аверин усмехнулся, – впрочем, следовало догадаться, у кого тут может быть самая длинная борода. Хотя роста себе его светлость прибавил изрядно. Надо же. А я-то ожидал таких шуток от господина ректора. Кстати, его спутники. Диану я узнал, разумеется. Старший цыган, очевидно, Вознесенский. А парнишка?

– Младший цыган – див. Довольно слабый, не выше первого уровня.

– Хм… и зачем бы Меньшову брать с собой такого слабого дива?

Кузя прыснул и закрыл рот ладонью.

– В чем дело?

– Ха! Владимир, дедушке Меньшову удалось обвести вокруг пальца даже тебя! Это вовсе не див! Это же Афонсу!

Зрачки Владимира сузились, а ноздри едва заметно зашевелились, как будто бы див старательно принюхивался.

– Как это сделано? – спросил он, даже не пытаясь скрывать удивления. – От него ощущается сила, равная диву первого класса.

– Ага, – хмыкнул Кузя, пожимая плечами. Он выглядел крайне довольным тем, что раскусил своего приятеля быстрее, чем Владимир. – Я не знаю, потом спросим. Но хитро, правда?

– Да, – согласился Владимир и добавил, подумав немного: – И в нашей ситуации лишний сильный колдун лучше, чем слабый див.

В этот момент «джинн» Иннокентий подошел к ним. И встал рядом безмолвным изваянием: Владимир по ментальной связи доложил ему обстановку.

– Я сейчас приглашу его светлость, – донеслось из-под маски.

– Хорошо. Закончится танец, и я поговорю с ее величеством.

Оставив компанию дивов, Аверин медленно, стараясь не привлекать лишнего внимания, направился к танцующим парам. Проще всего пригласить императрицу еще раз и во время танца сообщить о том, что произошло. Александру надо отдать должное – он совершенно прав, говоря, что не стоит волновать гостей. Дивы, колдуны, простые люди в одном помещении… если начнется паника, может случиться катастрофа. Этот проклятый див выбрал идеальное время и место.

Где же Анастасия?

Танец закончился, повисла тишина, и в этой тишине Белая Королева застыла как вкопанная.

И Аверин в ту же секунду почувствовал, как закружилась голова и перед глазами поплыли радужные круги.

Он здесь. Сморгнув разноцветную пелену, колдун тут же увидел незваного гостя. Грянула музыка из популярного мюзикла, и затянутая в черное фигура в белой, похожей на череп маске двинулась к ее величеству.

Проклиная все на свете, Аверин бросился наперерез, но в то же мгновение между ними появилась Красная Королева. И молча приложила палец к губам.

Аверин остановился.

– Надеюсь, Анастасия, ты знаешь, что тут происходит… – прошептал он одними губами.

А Призрак Оперы опустился на одно колено, приглашая Белую Королеву на танец.

Софья совершенно не выглядела испуганной, хотя, очевидно, была ошеломлена. Но, похоже, быстро взяла себя в руки, и странная пара закружилась в танце.

И через некоторое время Аверин понял, что не может отвести от них взгляда. Александр вел уверенно, без лишних движений. Одна его рука лежала у императрицы на талии, вторая держала ладонь, и казалось, что Софья не идет за ним, ее просто несет его сила.

Однако и движения императрицы выглядели четкими и уверенными. Ее платье в поворотах напоминало белый парус, уверенно скользящий по течению, не покорный, а использующий каждую волну, чтобы следовать вперед.

Кто-то коснулся плеча так неожиданно, что Аверин вздрогнул. И тут же сверху раздался негромкий голос князя Булгакова:

– Скажите мне, что я ошибаюсь, и это не тот, о ком я думаю.

– Увы, – вздохнул Аверин, – это именно он. Император Пустоши собственной персоной.

– И что-то ошейника я на нем не вижу, – пробормотал князь и наклонился почти к самому уху Аверина. Роскошная борода повисла в воздухе.

Князь показал знаками Академии:

«Ради Бога, как он сюда попал?»

«Если бы я знал. Но меня сейчас больше интересует вопрос, как его отсюда убрать».

«Вы же знаете про световой алатырь?»

«Конечно. Но если включить иллюминацию, то, попав в ловушку, этот див разнесет дворец в щепки. А если его активировать, то вместе с «его незваным величеством» в Пустошь улетят все наши дивы. И хорошо, если не все гости».

– Может, в этом и состоит его план? – Из-под платка, закрывающего лицо Булгакова, раздался смешок.

Аверин только покачал головой, продолжая неотрывно смотреть на танец. Музыка сменилась, но Призрак и Королева продолжали кружить по зале. Может, они ведут важные переговоры?

– Пока лучше не вмешиваться, – прошептал он.

– Да, – согласился Булгаков, – ох, Соня… надеюсь, девочка держит все под контролем. Вы сможете справиться с ним? Отдать приказ? Да хотя бы задержать?

Аверин медленно покачал головой:

– Без ошейника и усиленного талисмана подчинения? Сильно сомневаюсь. Но попробую… если до этого дойдет.

– Надеюсь, нет.

Булгаков принялся вертеть на своих пальцах многочисленные кольца. Он заметно нервничал.

Музыка затихла, и пара, на которую смотрели чуть ли не все приглашенные, замерла.

Самый опасный момент. Что предпримет Призрак?

Правая рука отчаянно зачесалась, и колдун сжал пальцы. Спокойствие. Это сейчас главное. Это всегда главное, когда имеешь дело с дивом.

Наконец в полной тишине Белая Королева и ее спутник направились к окну. И все остальные зрители, как завороженные, двинулись следом. «Калиостро» вместе с «Соломоном» присоединились к толпе.

А возле окна то и дело раздавались восторженные охи и вздохи. И было с чего. То, что увидел Аверин, действительно впечатляло. Ледяной дворец, которого еще час назад на площади точно не было, сиял и переливался, затмевая даже роскошную ель, вырубленную в сибирских лесах и богато украшенную. А на площадь уже подтягивались зеваки.

– О великий царь Соломон, не ваши ли джинны сотворили это чудо? – спросил у Булгакова молодой господин в костюме Зорро. Князь только покачал головой. А Аверин вздохнул. В авторстве этого шедевра он не сомневался.

А ахающая восхищенная толпа у окна прибывала. И в какой-то момент Аверин понял, что потерял из виду и Софью, и Александра. Чертыхнувшись, он попытался протолкнуться вбок, туда, где видел пару в последний раз, но никого не увидел. Белая Королева и Призрак исчезли! Проклиная себя за промедление, колдун рванул туда, где оставил дивов, надо немедленно поднимать тревогу и отправить их на поиски ее величества! Но пробежав примерно половину залы, вдруг остановился прямо возле рождественской ели, словно завяз во внезапно застывшем воздухе.

– Ну зачем так переживать? – услышал он насмешливый голос, и Александр как ни в чем не бывало появился прямо перед ним. – Я же предупредил, что все будет в порядке. Разве я когда-то обманывал вас?

– Зачем вы здесь? – выдохнул колдун.

– Всего лишь отдать старые долги и подарить ее величеству рождественский подарок, обещанный много лет назад. Прошу простить меня, что не поприветствовал вас раньше, увы, совершенно не было времени. Но и сейчас мне приходится поторопиться. Часы скоро пробьют полночь, и сказка закончится.

– Что вы задумали?! – Аверин ощутил, как холод пробирает его до костей.

– Просто собираюсь вернуться в свои владения. Вы, надеюсь, не будете возражать? Дело в том, что я обещал покинуть эту залу до полуночи. И обещал самой очаровательной колдунье, поэтому не смею даже пытаться ее обмануть. Но и вас тоже рад видеть.

Аверин едва сдержал вздох облегчения. Будет просто превосходно, если Александр немедленно уберется. Но…

– Кто призвал вас? И… как? – задал колдун самый важный сейчас вопрос.

Уголок губ, торчащий из-под маски, дрогнул в улыбке.

– Один старый знакомый. Попробуйте разгадать эту загадку, мой дорогой граф, вы же сыщик.

И не успел Аверин даже моргнуть, как див исчез. А спустя несколько секунд колдун ощутил небывалую легкость во всем теле. В голове прояснилось, и звуки и запахи шумного бала вновь нахлынули на него. Император Пустоши покинул этот мир, как и обещал.

Аверин моргнул и увидел прямо перед собой Белую Королеву.

– С вами все в порядке? – только и сумел вымолвить колдун.

– В полном. – Лицо Софьи оставалось спокойным, но в глазах горел тихий, почти опасный восторг. О чем они говорили? О чем договорились в конце концов?

– Это хорошо. Он ушел. Совсем.

– Да, я знаю. Он обещал мне уйти и никого больше не беспокоить. Но давайте лучше отойдем отсюда, туда, где мы не будем торчать в центре и привлекать всеобщее внимание. Вот видите диванчики и столики у того окна, за колонной? Сейчас еще один танец, и я подойду туда. Анастасия сообщит и остальным тоже.

И с этими словами Белая Королева ускользнула. А Аверин не стал уточнять, кого она имела в виду под остальными. Он вернулся к дивам и сказал им тихо:

– Самое время подкрепиться. – И направился к указанному месту.

– Ура! – обрадовался Кузя, но тут же притих. Понял, что разговор будет серьезный. Однако это совершенно не помешало ему взять тарелку и накидать в нее всяких вкусностей. Аверин же налил себе морса в высокий бокал, поданный лакеем.

Софья появилась сразу же, как смолкла очередная музыкальная тема. И с ней – Анастасия, князь Булгаков со своими «джиннами» и, совершенно неожиданно, Василь.

Впрочем, почему неожиданно? Уж кем брат не был, так это дураком.

– Я так понимаю, у нас опять произошло ЧП? – с невеселым смешком произнес он.

– Уже все в порядке, Вазилис Аркадьевич, – заверила Анастасия, – ни вашей семье, ни другим гостям ничего не угрожает.

– Отлично. Но вы же понимаете, что я не уйду, пока мне все не объяснят?

– Конечно. Тем более вы не посторонний человек. Коридор в вашем поместье – единственное место, откуда мог выбраться Император Пустоши. Ведь, как я понимаю, вы, Гермес Аркадьевич, его не вызывали.

– Так вот кто это был! – Василь залпом выпил коньяк, еще остающийся в бокале и, поморщившись, добавил: – Но он же уже убрался?

– Да, – кивнул Аверин, – и прибыл он не из Петербурга. Судя по времени, которое понадобилось ему на уход, коридор был открыт где-то здесь, недалеко. Скорее всего, прямо во дворце.

– Вероятно, – подтвердила Анастасия, – но сказать точно нельзя. На «госте» был талисман блокировки силы, поэтому его появление заметил только Гермес Аркадьевич. Всплеска силы никто из дивов тоже не ощутил. Значит, коридор открыли или далеко, или в защищенном месте.

– И самый главный вопрос – кто его открыл, – вмешался Булгаков, – как я уже понял, это сделали не вы, граф, и не вы, Сонечка. И уж точно не я. М-да…

– Тогда кто? И зачем?

– Он сказал: «Вы сыщик, разгадайте», – вздохнул Аверин.

– Час от часу не легче, – Василь потер переносицу, – а я думал, это у меня в поместье проходной двор. Мне срочно нужно в курительный салон. Пока Анонимус не видит. Не говорите ему, где я.

Василь, прихватив с подноса еще бокал, скрылся за занавесом.

– А где он сам, кстати? – Кузя высунулся из-за колонны и оглядел залу. – Я что-то его не вижу…

– А я не вижу его высокопревосходительства ректора Меньшова, – тихо произнес Владимир, и все замолчали.

– …старый знакомый… – пробормотал Аверин и оглядел собравшихся дивов. – Господина Меньшова надо найти, немедленно.

– Я знаю, кто знает! – Кузя со звоном поставил тарелку на стол. – Сейчас!

Он бросился в толпу. Владимир направился следом.

– Вы тоже займитесь поисками, – велел Булгаков «джиннам», – обыщите весь дворец, ясно?

Арсений и Иннокентий, словно настоящие джинны, буквально испарились в воздухе.

Вскоре вернулся Василь.

– Ну что? Вы нашли идиота, что это сделал? И, Бог мой, зачем? Не для того же, чтобы устроить тут представление?

Императрица покачала головой.

– Не только. Еще он подарил мне ледяной дворец. Тот, что на площади. Я не представляю, когда он успел его сделать.

– Река тут недалеко, я уверен, что лед он приволок оттуда. С его скоростью это не должно занять много времени, – пожал плечами Булгаков.

– И… все? – Аверин недоверчиво посмотрел на Софью. – О чем вы говорили? Или это государственная тайна?

– Нет, – императрица улыбнулась, – никаких тайн. Просто танец, воспоминания о моей юности. И нечто похожее на флирт. Стандартный набор для подобного бала. Честно, я понятия не имею, зачем он приходил. И удивлена не меньше остальных.

– Вот! – Кузя появился из-за колонны вместе с «цыганенком». – Это Афонсу. Давай рассказывай. – Он ткнул товарища в бок. Юный колдун, поклонившись ее величеству, начал:

– Господин ректор почти все время был рядом. Знакомил меня с разными людьми и давал задания угадывать, кто див, кто человек. Ушел совсем недавно, когда все на дворец смотрели, сказал, что «отлучится ненадолго».

– А раньше? Ты же видел танец из мюзикла «Призрак Оперы»?

– Да! – Юноша улыбнулся под маской. – Очень красиво. Но господин Меньшов тоже смотрел не отрываясь.

– А перед танцем? Он выходил куда-нибудь? – Императрица положила руку Афонсу на плечо, стараясь смягчить разговор, начинавший напоминать допрос.

Но юноша лишь покачал головой:

– Нет, ваше величество. Он все время был поблизости.

– Не сходится… – Булгаков развел руками. – Может, наш ректор его и выпустил, но кто-то же впустил. А второй ваш колдун? Это же колдун?

– Проректор Вознесенский? Я за ним не следил специально, но он тут и, кажется, не уходил никуда. Хм… – Афонсу нахмурился.

– Что? – хором сказали Софья, Аверин и Булгаков. Дивы же молча уставились на молодого колдуна.

– Если подумать, то господин Меньшов вел себя необычно. Мне показалось, что он следит за одним человеком. По крайней мере, мы всегда каким-то образам оказывались там, чтобы он попадал в поле его зрения.

– Кто это? – первым воскликнул Кузя.

– Я его не знаю. Он в смешном костюме сумасшедшего ученого. Хм… его я тоже давно не видел…

Аверин почувствовал, как у него задрожали колени. Ну конечно! Ну как можно было быть таким остолопом! И, забив себе голову мыслями о безопасности бала, вообще не подумать о том, что проницательный бывший разведчик узнает своего старого товарища в любой маскировке, даже в такой нелепой! Разумеется, «Аркадий» привлек к себе все внимание ректора! Ведь Меньшов понятия не имел об изобретении отца. Тем более что в правилах был четко прописан запрет на личины дивов.

– Надо найти обоих. У меня почему-то отвратительное предчувствие.

– У меня тоже, – тихо проговорил Василь, – и… ты уверен, что эти чувства наши, а не Анонимуса, а, колдун? Ох… ты говорил, они были друзьями!

– Да, но… – начал было Аверин, но замолчал, увидев, что «Огненный Петух» и «джинны» приближаются к столику.

– Визуальный поиск не дал результатов, – проговорил Владимир, – прошу разрешения использовать личину. – С этой просьбой он обратился к императрице. Иннокентий молча кивнул. А может, это был Арсений.

– Да, конечно, – Софья сдвинула брови, – если даже ты не нашел… А ты уверен, что господин ректор во дворце?

Но не успел Владимир ответить, как Аверин задал свой вопрос:

– А Анонимуса ты не видел?

– Нет. Но могу с ним связаться.

– Да, и немедленно. Скажи ему подойти сюда.

Владимир сосредоточился, а потом зрачки его начали медленно вытягиваться в линию и неожиданно раскрылись, скрыв почти всю радужку. Глаза от этого стали похожи на черные дыры.

– Он не отвечает. Заблокировал разум.

– Что? – Василь поперхнулся коньяком. – Зачем?

– А вот это очень плохо… – пробормотал Аверин. – От дива, связанного с тобой одним хозяином, закрыться весьма сложно.

– Ты уверен, что именно закрыл? Он вообще в Омске?

– Да. Я чувствую его, он не покидал пределов дворца.

– Чувствуешь?

– Ну да! – воскликнул Кузя. – Он же кровь Анонимуса пробовал, ну тогда, в драке! А может, не надо личин? Я щас котом в момент всех найду!

– А я, пожалуй, найду Мишу, – вздохнул Василь и поставил недопитый бокал на стол.

– Хорошая мысль, – Аверин повернулся к Софье. – Кузя прав. Пусть он найдет следы и идет котом. Я почему-то уверен, что этих двоих нужно искать в одном и том же месте. И как можно быстрее. И пусть с ним отправятся Анастасия и Владимир. И… может быть, стоит сообщить Диане.

– Нет, не нужно вмешивать Академию. У нас нет никаких причин подозревать господина Меньшова… ни в чем. Пока мы лишь заботимся о его безопасности. Человек, вероятно, наедине с высокоуровневым дивом, который странно себя ведет. Анастасия немногим слабее Дианы.

– Верно, – согласился Аверин. А молчавший до этого Афонсу вдруг произнес:

– Прошу прощения, могу ли я узнать, что произошло? Или мне не нужно этого знать?

– Я тебе потом расскажу, ну, что разрешат, – шепнул ему на ухо Кузя. И юноша, наклонив голову, добавил:

– Ясно. Тогда я, с вашего разрешения, тоже присоединюсь к Мише и остальным. Я правильно понял, что они могут быть в опасности? – Молодой португальский принц не только говорил по-русски четко и почти чисто, хоть и медленно, но и, похоже, отлично понимал правила и этикет.

Проводив его взглядом, Аверин велел Кузе:

– Выходите по очереди. Сначала ты, но дождись остальных, прежде чем начать поиски.

– Да понятно же! И мне же еще следы дедушки Меньшова искать! – Кузя сцапал со стола корзиночку с паштетом, быстро сунул ее в рот и направился к елке. Покружив по центру залы, он с таким же непринужденным видом вышел через парадный вход.

– Мы уйдем через курительную комнату, – сказала Анастасия. – Как только что-то найдем, Владимир свяжется с Иннокентием.

– Ну и дела, – вздохнул Булгаков, когда они ушли, – почему мы не можем просто выпить, отдохнуть? Что за служба такая… – Он произнес несколько непечатных слов и, вытащив платок, отер лоб.

– Главное, чтобы гости веселились, – отметил Аверин и налил себе еще морса. В зале было жарковато.

Но не успел он допить свой бокал, как Иннокентий доложил:

– Вас просят подняться в кабинет императрицы. И, повернувшись к хозяину, добавил: – Ваша светлость, нам велено остаться здесь и обеспечивать безопасность.

– Ох, грехи мои тяжкие, что ж они там нашли-то? – Булгаков покачал головой и направился в залу. А Аверин, надеясь, что никто его не заметил, скрылся за портьерой.

Оказавшись в коридоре, он бросился бегом. Колдун хорошо помнил, где находится кабинет ее величества, и уже через пару минут достиг заветной двери. Сердце оглушительно стучало, и не только от быстрого бега по лестнице – сыщик даже не представлял, что именно он увидит, когда войдет.

И очень удивился, не увидев ничего. Точнее, в кабинете находились Софья, Анастасия и Владимир. Ну и кот сидел прямо на императорском столе и тщательно вылизывал бок.

А больше никого не было.

– Следы теряются здесь, – тут же доложил Владимир, разъяснив обстановку.

– Понятно.

Аверин осмотрел кабинет.

– Окно, как я понимаю, закрыто изнутри?

– Да, – ответила Анастасия, – и последней к защелке прикасалась я. Улететь они не могли.

– Они?

– Здесь заканчиваются оба следа. Владимир обвел кабинет рукой, – но следов его высокопревосходительства гораздо больше, чем Анонимуса.

– А еще тут сильный запах одеколона, который использовал император, – добавила Анастасия, – сейчас и… когда еще был императором. И его силы.

– Значит, они были здесь, все трое. И обратно по своим следам они не ушли, – скорее уточнил, чем спросил, Аверин. Несомненно, что эту версию Владимир проверил первой.

– Мя-я! – Кузя спрыгнул со стола и обежал кабинет.

– Кузя отмечает, что довольно много следов рук на столе. И это следы Меньшова.

– Хм… Подземный ход? – предположил Аверин. – Какой-то старый, о котором знал отец? Владимир?

– Я изучал все чертежи строительства, ничего о тайном ходе прямо из кабинета мне неизвестно.

– Я тоже ничего не замечала, – Софья развела руками, – да и где ему тут быть?

– А вы сильно меняли обстановку, ваше величество?

– Почти нет. Только шелковые обои – мне не нравились те, что остались от… кхм, предыдущего владельца, картины привезла свои любимые, ну и мебель новую, под цвет стен. Стол вот оставила прежний, он очень удобный, и книжные шкафы. А, тут еще есть сейф. Шифр тоже мой.

– Шкафы и стол… кхм. Владимир, отодвинь шкафы, – велел Аверин и прошелся вокруг стола, за Кузей. Тот, обойдя каждую ножку, снова запрыгнул на столешницу.

– Ровная стена, – доложил Владимир.

– Там тоже меняли обои, – заметила Анастасия, – и отодвигали мебель.

– Да, – Аверин неотрывно смотрел на стол, – но следовало убедиться, что обои не тронуты и никакая тайная дверь не скрывается за ними. Анастасия, почему не работает алатырь?

Вокруг стола на полу размещалась обычная защита, которой часто пользуются колдуны, – алатырь, выполненный из серебряных полос, вмонтированных прямо в мраморную плитку. Однако Кузя спокойно бегал по нему, не касаясь, впрочем, самих серебряных линий.

– Он поврежден, намеренно. Человеческому взгляду не видно, что одна из линий узора заменена платиной. Цвет отличается незначительно, скорее даже платина просто чуть сильнее блестит, но для узора это критично. Думаю, это сделал император Александр, уже после смерти императора Владимира.

– Да уж… умно.

Аверин наклонился и принялся рассматривать алатырь внимательнее.

– Хм… Кузя, подойди ближе и тщательно осмотри каждую линию.

Кот медленно пошел вдоль серебряных полос, иногда останавливаясь и громко чихая от серебра. А потом остановился на самой звезде и громко заорал:

– Мя-я-я!!!

Аверин опустился на колени и потрогал звезду руками. И резко, всем весом налег на нее. Звезда мягко опустилась вниз, уйдя в пол сантиметров на десять.

Все ахнули. Но больше ничего не произошло.

– Владимир, – колдун махнул рукой, и див опустился на колени рядом с ним. – Попробуй покрутить ее в разные стороны.

Через секунду раздался легкий шорох, и часть пола, приподнявшись, отъехала в сторону. Аверин поднес палец к губам.

Неудивительно, что ни Владимир, ни Анастасия не заметили стыков между плитами. Все было подогнано идеально и, без сомнений, самим Александром, понимающим, что в случае разоблачения его будут преследовать дивы. Куда ведет этот проход? В тренировочный зал? Или сразу к тоннелю под Иртышом?

…Следовало догадаться раньше, что бывший император в случае опасности не стал бы тратить время на беганье по дворцу. Впрочем, сейчас это было неважно. И Анонимус, и Меньшов определенно прошли по этому коридору. Аверин наклонился. Вниз вели крутые узкие ступени, покрытые толстой ковровой дорожкой. Для шумоизоляции? Возможно.

Колдун жестами продиктовал Владимиру:

– Я пойду первым. Это мой фамильяр, и вряд ли он нападет на меня. За мной Анастасия и Владимир. Кузя останется здесь, охранять ее величество. – Он развернулся и начал осторожно спускаться по лестнице. Сверху падало достаточно света, но стоило только всем троим спуститься ниже уровня пола, как верхняя плита бесшумно пришла в движение и ход закрылся. На миг наступила темнота, а потом на стенах вспыхнули лампы, заливая узкий коридор тусклым светом.

Получается, этот ход предназначался для человека? Диву свет ни к чему.

Аверин продолжил медленно спускаться, стараясь не издавать звуков. Анонимус даже в человеческой форме отлично слышит: чем ближе удастся подойти незамеченными, тем лучше.

Ступени стали менее крутыми, а после и вовсе сменились ровным коридором, упершимся в металлическую дверь. Аверин остановился. И услышал слегка приглушенный голос:

– А вы высоко, очень высоко взлетели, Алекс. С такой высоты упасть, так потом костей не соберешь. Что же мне с вами сделать?

Аркадий, никаких сомнений. Он все еще управляет телом Анонимуса.

– Делайте, что считаете нужным. Только ответьте на один вопрос: как вам вообще это удалось?

А вот это уже Меньшов. Они и правда там, вдвоем! Как же открыть эту чертову дверь? Искать рычаг? Попросить дивов просто вынести ее? Там, за дверью, точно не происходило ничего хорошего. И разбираться времени не было.

– Я бы с радостью, но, боюсь, нам придется прервать сердечную встречу двух друзей, – снова раздался голос Аркадия. – Гера, сынок, толкни дверь вперед в левом верхнем углу, и она откроется.

Колдун уже было протянул руку, но его опередил Владимир. В мгновение ока он оказался впереди и, открыв дверь, шагнул в нее первым.

Они оказались в просторном помещении, пахнущем серебром и настолько пропитанном заклятиями, что даже Аверин это ощутил. В центре находился выложенный ярким алым камнем алатырь, украшенный золотом.

Дворцовый зал вызовов! Так вот куда вел коридор!

И конечно же, и ректор, и Аркадий находились внутри. Аверин, обойдя Владимира, который встал между ним и фамильяром, превратившимся в пародию на отца, вышел вперед.

– Прошу прощения, что прерываю ваш приватный разговор, но я бы тоже хотел получить ответы на свои вопросы. И первый из них: что тут происходит?

– Вызов Императора Пустоши был произведен здесь, – прозвучал над ухом голос Владимира.

– Я так и думал, – колдун посмотрел на Меньшова, – и кто же его произвел?

– А вы как думаете, Гермес Аркадьевич? Нас здесь до вашего прихода было только двое. И я готов чем угодно поклясться, что это был не я.

Аверин перевел взгляд с ректора на Аркадия. Тот настолько безмятежно улыбался, что у колдуна похолодела спина.

– Алексей Витальевич, это не мой отец. Это наш фамильяр под его личиной. Он не мог ни вызвать дива, ни отправить его назад. Вы ведь это понимаете?

– Вы уверены? Я стоял за этой дверью, когда он это сделал. А потом, видимо, сполна насладившись моими стараниями ее открыть, любезно объяснил мне, как войти.

– Вы были здесь? Значит, вам известно о тайном ходе?

– Я все объясню, не сомневайтесь. Но сначала нужно получить ответы от него. Раз это ваш фамильяр, значит, он вам подчиняется. Хотя, провались я в Пустошь, я в первый раз вижу настолько странную личину.

Аркадий улыбнулся еще шире и нарочито медленно извлек из кармана коробочку с капсулами и положил одну из них в рот. И даже зажмурился от удовольствия.

– Это ваша кровь, Гермес Аркадьевич? – поинтересовался Меньшов и уставился на Аркадия таким восхищенным взглядом, словно увидел что-то чудесное.

– Да, – подтвердил Аверин, – она помогает удерживать эту личину. Но вы правы. Аркадий, я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос: это ты осуществил вызов бывшего Императорского дива? И ты отправил его обратно? – Он подкрепил приказ силой. Церемониться не было ни времени, ни желания. – И не увиливай от ответа.

Аркадий улыбнулся неприятной хищной улыбкой:

– Да, я. Не вижу смысла отпираться. Мой приятель, – он особенно подчеркнул последнее слово, – поймал меня с поличным. Так что дело раскрыто, господа. – Он развел руками: – А я всегда думал, что боевые колдуны не слишком-то привыкли пользоваться мозгами.

– Как тебе это удалось? – Теперь Аверин понял, что именно спрашивал у Аркадия Меньшов. – Ты – всего лишь программа в теле дива, ты не колдун.

Аркадий поморщился и отогнал от лица невидимую муху.

– Пожалуй, я перехвалил и тебя, и Алешку. Я уверен: вы отлично знаете, что дивы иногда могут перенимать некоторые свойства силы или способностей поглощенных. В том числе и колдунов, и даже чародеев. Наш фамильяр очень талантлив и сумел приобрести способность к призыву. Мне пришлось, конечно, изрядно поработать над этим еще при жизни. Но результат того стоил, а? – Он улыбнулся довольной и такой знакомой улыбкой отца, что Аверину захотелось призвать Плеть. Он был настолько ошеломлен, что не мог найти слов.

Зато заговорил Меньшов. Старый колдун подошел ближе к диву, старательно всматриваясь в черты его лица, крепко сжал обеими руками его руку и воскликнул:

– Вы просто невероятны, Аркадий. Я в восхищении.

И не успел никто опомниться, как он с силой толкнул своего собеседника в алый круг. И уже занес было руку, чтобы раскрутить звезду, как Владимир молнией метнулся вперед и перехватил ее запястье.

– Спасибо, – поблагодарил главдива Аверин. – Алексей Витальевич, я понимаю ваш порыв, но это мой фамильяр, чем или кем бы он вам ни казался. И я бы хотел его сохранить. И закончить допрос. Ты можешь говорить, Аркадий?

– Конечно. У меня приклеились ноги, а не язык. Но неужели вы и правда так боитесь? У вас два дива намного сильнее меня.

Меньшов рассмеялся, даже закашлялся.

– Аркадий Аверин с телом дива седьмого уровня? Да что вообще может быть опаснее?

– Прошу, не вмешивайтесь. – Аверин поднял руку. – Аркадий, зачем ты его вызвал?

– Все просто, – улыбка исчезла с лица Аркадия, а взгляд стал колючим и острым, – его пустейшество за помощь в этом маленьком спектакле обещал поделиться со мной бесценной информацией. И сдержал свое слово, впрочем, как и обещание не причинять никому вреда. Но вам я ее не могу сказать, увы. Я заблокировал ее в одной из ячеек памяти, как только вы вошли в залу. Вы не сможете ее достать даже прямым приказом. А теперь я должен попрощаться. Мне пришлось потратить слишком много твоей крови на вызов. До встречи.

Черты лица поплыли, и Анонимус, а это был уже он, без сил опустился на пол. И начал растерянно оглядываться по сторонам.

Аверин бросился к нему, коснулся почти ледяной кожи и велел Владимиру:

– Разомкни алатырь.

Тот достал мел и быстро начертил по красному камню несколько жирных полос. Анонимус, шатаясь, поднялся.

– Что произошло? – медленно, заплетающимся языком проговорил он.

– Ничего, просто не рассчитали количество пилюль, – улыбнулся Аверин, роясь в непривычном одеянии в поисках стратегического запаса капсул с кровью. Найдя, он вытряхнул на ладонь сразу три и протянул фамильяру. Тот смахнул их мгновенно, и его бледная кожа сразу порозовела.

– Благодарю, ваше сиятельство. – Анонимус чопорно поклонился. В одеянии «сумасшедшего ученого» он выглядел жалко и нелепо – халат натянулся по плечам, хорошо еще не лопнул, штаны едва прикрывали лодыжки, и только благодаря тому, что их удерживали подтяжки, все еще находились на ногах у дива.

Аверин почувствовал, как сердце защемило.

– Анастасия, – попросил он, – ты можешь отвести Анонимуса в безопасное место, чтобы он мог отдохнуть?

– Да, конечно. А вы, граф, и вы, ректор, возвращайтесь к гостям. Нехорошо, если наше долгое отсутствие будет замечено. Мы с ее величеством скоро к вам присоединимся.

Она посмотрела на Анонимуса, и тот послушно двинулся за ней. Выглядел див предельно уставшим. А Аверин, глядя ему вслед, прошептал одними губами:

– Что же за чудовище ты сотворил, отец?

Сзади подошел Меньшов.

– Он правда ничего не помнит? – спросил ректор.

– Да. Эта… сущность обычно заперта в одной из ячеек памяти Анонимуса. И есть только один способ ее призвать. Но, к сожалению, рассказать об этом я не могу. Государственная тайна.

– Хм… Что же, нам стоит поспешить. Наше отсутствие может вызвать ненужные разговоры, особенно после того, что устроил наш гость.

Вернувшись в залу, Аверин первым делом подошел к окну и некоторое время смотрел на сверкающий «подарок». Зачем же приходил Александр? Что за информацию он выдал Аркадию? И каким образом связался с ним? Надо будет поговорить с Анонимусом, когда тот отдохнет. Вдруг див что-то помнит или догадывается? Но что-то подсказывало Аверину, что ответа он не получит. По крайней мере сейчас. И пройдя еще раз вдоль окна, он направился к столику. Тут же подошла Красная Королева. Но, приглядевшись, колдун понял, что это Софья. Дамы решили списать свое отсутствие на переодевание. Неплохо придумано. Белая Королева в центре залы уже приняла предложение на танец. Танцевал и «Дракула» с Дианой.

Императрица некоторое время молча следила за танцующими парами.

– Полагаю, господин ректор сейчас рассказывает своей диве все, что узнал, чтобы не забыть. Надеюсь, что мы тоже что-то от него узнаем. Скажите, граф, у нас теперь действительно есть див, обладающий силой колдуна?

Аверин задумался на миг и тяжело вздохнул.

– Не совсем так. Но, без сомнений, он способен открывать и закрывать коридор в Пустошь. Какими еще способностями он обладает, мы не знаем. Но самое главное, мы понятия не имеем, что это вообще такое. Это не див. И не колдун. И неизвестно, на чьей он стороне.

– На нашей, Гермес Аркадьевич, не сомневайтесь. Ваш отец создал нечто невероятное, впрочем, в который уже раз. Вы знаете, я много раз думала о том, что лишить жизни такого гения – это настоящее преступление против человечества. Он не создал бы ничего, что могло причинить вред его семье или Российской империи. Не было более верного и благородного человека.

– Что ж, надеюсь, вы правы. В любом случае пока он подчиняется нам. Не желаете вина? – спросил он, видя, что мимо проносят бокалы, наполненные розовой ароматной жидкостью.

– Нет, иначе я испорчу всю конспирацию, – улыбнулась Софья. – Но вот как раз приближается господин Меньшов. Теперь здесь соберется трое непьющих. Не примут ли нас за дивов?

Меньшов действительно двигался в их сторону.

– Уф, я бы выпил кофе, – проговорил он, подходя к столику, – но его подают в курительном салоне, а там кошмарно воняет.

– Ничего. – Софья поманила рукой лакея и велела ему принести кофейный прибор. И, повернувшись, проговорила с легким, едва заметным нажимом: – Мы ждем вашего рассказа, Алексей Витальевич.

– Я расскажу все и подробно, не извольте беспокоиться. Но сначала у меня для вас, Гермес Аркадьевич, неприятное известие. Боюсь, что нам придется забрать вашего фамильяра в Академию.

– На каком основании, осмелюсь спросить?

– То, что мы наблюдали, ведь это Замена сущности? Ему место в Хранилище.

Аверин сдвинул брови.

– При всем моем уважении, Алексей Витальевич, вы заблуждаетесь. Во-первых, Замена сущности не относится к числу запретных заклятий хотя бы потому, что ее существование не доказано. А во-вторых, то, что вы видели, не Замена сущности, а совершенно новая и отдельная технология, созданная моим отцом. Эта программа лишь имитирует личность Аркадия Аверина и может комбинировать и использовать данные, заложенные в память Анонимуса.

– Надо же, а выглядело очень натурально. Я бы поклялся, что вижу перед собой именно его сиятельство, досточтимого Аркадия Аверина. Со всеми его… замашками. Он был невероятным человеком. Однако, думаю, спорить нет смысла. Мы созовем Коллегию и обследуем вашего дива. И если все так, как вы говорите, вы получите его в целости и сохранности.

– Ваше высокопревосходительство, – Софья повернулась к Меньшову и посмотрела ему прямо в глаза, – я лично присутствую на всех сеансах запуска этой программы. И, поверьте мне, нет нужды в созыве Коллегии. Потому что никакой угрозы это изобретение не представляет и, как вы могли видеть, по задумке Аркадия Аверина полностью подчиняется своему хозяину и мне. Более того, активировать его без личного участия действующего императора невозможно. И прямо сейчас я раскрываю вам важные государственные тайны, не просите большего.

Взгляд Софьи стал холодным и тяжелым, Аверин даже на миг засомневался, что за алым нарядом скрывается хрупкая девушка, которую он недавно держал в объятиях во время танца, а не древняя опасная дива.

Меньшов как-то слишком быстро и покладисто склонил голову:

– Вы правы, не смею требовать вмешательства Академии в государственные дела. Прошу простить мою дерзость. Я не сомневаюсь ни в вас, ни в Гермесе Аркадьевиче. Но если вам покажется, что что-то вышло из-под контроля, молю вас, оповестите меня немедленно.

– Конечно, Алексей Витальевич, мы все делаем одно общее дело, – взгляд императрицы потеплел, и она коснулась пальцами запястья ректора, – поэтому прошу вас, расскажите все, что вы видели. Вы же понимаете, насколько это важно. Вы сразу узнали Аркадия Аверина?

– Признаться, нет. Я был уверен, что это Анонимус, и даже отметил, насколько фамильяр похож именно на своего прежнего хозяина. Однако потом у меня появились сомнения. Я хорошо помню, как Анонимус выглядел буквально за полгода до гибели Аркадия. Сходство было, но не такое разительное. И, знаете ли, рост. Ваш фамильяр, Гермес Аркадьевич, всегда был высоким, Аркадий даже шутил, что завидует ему. Верность хозяину многое объясняет, но не настолько. Тем более я видел Аркадия за полгода до смерти и видел Анонимуса, времени на такие сильные изменения у фамильяра не было. Резонно было бы предположить, что Анонимус таки поглотил Аркадия и это личина, но ничего подобного не ощущалось. Тогда я решил, что наш гений придумал какой-то способ скрывать силу дива под личиной. Это было настолько любопытно, что я просто не смог пройти мимо столь потрясающей загадки. И начал наблюдать. И обнаружил, что не только рост, но и манеры и повадки – один в один как у Аркадия. Даже анекдоты дамам он рассказывал совершенно с теми же, знакомыми мне с юности, интонациями. Я приблизился, и мы немного поговорили. Тогда мне показалось, что он меня не узнал, но теперь я не сомневаюсь: он просто сделал вид. Как вы понимаете, постоянно следить у меня возможности не было. Я отвлекался и вскоре обнаружил, что «Сумасшедший ученый» в бальной зале отсутствует. Сначала я не придал этому особого значения, все гости постоянно куда-то отходят, в курительный салон, освежиться, в уборную и так далее. В конце концов, это мог быть обычный человек, какой-нибудь ваш родственник, с которым шутку сыграла генетика, а то и вовсе внебрачный сын, прошу прощения, но из песни слова не выкинешь, мой друг юности был тем еще донжуаном. Однако мы все помним, что потом произошло. Императора Пустоши я узнал моментально, никакая маска Призрака не способна его скрыть. Диана подтвердила, что на нем талисман блокировки, и было совершенно очевидно, что никто из дивов не ощущает его. Однако, когда он совершенно спокойно подошел к вашему величеству, а вы благосклонно его приняли, я успокоился – возможно, меня просто по какой-то причине не оповестили об этой части программы. Наша прекрасная леди-дракон тоже находилась поблизости, я начал искать взглядом дивов охраны и Управлений и неожиданно заметил «Аркадия». Тот снова вернулся в залу, хоть и стоял несколько в стороне от всех зрителей. Было заметно, что танец его заинтересовал.

Но когда танец закончился, он вновь развернулся и покинул залу.

И тогда я решил последовать за ним. Но не сразу, он не должен был заметить меня. Я вышел в коридор, надел свой талисман блокировки…

– Талисман блокировки? – Софья слегка наклонила голову, выражая живейший интерес к рассказу. – Зачем вы взяли его с собой? Изначально планировали за кем-то следить?

– О нет, – рассмеялся Меньшов. – А это уже наше маленькое изобретение. Видите ли, блокиратор силы не просто ее скрывает, а накапливает. И в момент снятия уровень силы моментально и очень сильно взлетает. Но это мы все знаем из лекций. Однако наш талисман работает таким образом не только в отношении дивов, но и колдунов. Мы тоже накапливаем, а в момент снятия выдаем довольно мощную вспышку силы. И ее фон ощущается еще некоторое время. Наш португальский студент, Афонсу де Браганса, носил талисман целых две недели. По нашим расчетам, в течение пары часов после снятия юный колдун должен выдавать фон, похожий на тот, что исходит от не очень сильного дива первого класса. Я снял с него талисман перед самым представлением. И положил в карман. Видите, я тоже делюсь с вами маленькими секретами Академии.

– И я очень благодарна вам за это. Продолжайте, мне безумно интересно, – сказала Софья, и это звучало абсолютно искренне.

– Конечно. Я достал маятник, и он тут же показал мне, что буквально только что по коридору прошел довольно сильный див. Это было то, что мне нужно. Теперь я убедился, что преследую не бедного родственника семьи Авериных. И, как вы уже отметили, мне тоже стало безумно интересно. Я настроил маятник и осторожно пошел туда, куда он мне указал. И он привел меня к вашему кабинету. И по всему выходило, что див вошел именно туда.

Я не стал заглядывать, разумеется. Тихо забрался на подоконник, спрятался за плотную штору и стал ждать, когда див выйдет, держа маятник наготове. А уже после собирался сообщить вам лично об этом происшествии. Однако спустя некоторое время я услышал легкий щелчок двери, как будто она хлопнула от сквозняка. Мы, колдуны, отлично знаем, что это значит – в помещение незаметно проник див. Или покинул его. Я предположил второе и поднял маятник, но он внезапно взбесился. Цепь вырвало из моей руки и ударило в окно, чуть его не разбив. И я понял, кто именно вошел в кабинет. И, судя по всему, там снял скрывающий силу амулет. Я затаился, думая, что стук выдал меня, но ничего не произошло. А осторожно подняв маятник, я обнаружил, что он просто висит на цепочке, едва заметно покачиваясь.

И тогда я проник в кабинет. Потому что понял, что бывший император воспользовался подземным ходом. И, вероятно, по нему же и пришел во дворец.

– Вы знали о нем? – спросил Аверин. – Откуда?

– Да, Гермес Аркадьевич, я о нем знал. Видите ли, когда-то я был… доверенным лицом его величества императора Владимира. Лицом, выполняющим особые поручения, я думаю, вы понимаете, о чем я. И я был посвящен во многие тайны дворца. В том числе и в эту. Однако, где именно находится тайный проход и как открывается, я не знал. Но и тут мне помог маятник. Амулет блокировки Император Пустоши, похоже, оставил в кабинете, а вот отличный след своей силы он оставил прямо на звезде. Понять, как она работает, оказалось несложно, и через минуту, не больше, я уже мчался вниз. И, спустившись, ощутил волну силы, которая в буквальном смысле сбила меня с ног. Ну а дальше вы слышали, Гермес Аркадьевич. Ваш отец или что-то, созданное им, любезно указало мне, как войти в зал вызовов. И, судя по моим ощущениям, оно собиралось меня убить. Видимо, как свидетеля. Так что я вас, ваше величество, прошу еще раз хорошенько подумать. Точно ли вы уверены, что можете контролировать… эту программу? Не очень-то похоже, что Анонимус действовал по вашему приказу. Или это устроил ваш брат? – С совершенно невинным выражением лица Меньшов повернулся к Аверину.

– Я абсолютно уверен, что ни мой брат, ни кто-либо другой из семьи не имеет к произошедшему ни малейшего отношения, – отрезал колдун. И быстро оглядел залу, надеясь, что Василь не догадается подойти сейчас к столу. Заметив, что он озирается, императрица проговорила:

– Вазилис Аркадьевич помогает Анонимусу прийти в себя. Ему мы озвучили ту же версию, с пилюлями. И он совершенно ни при чем. Я поняла, что произошло.

– О, и что же? – теперь на лице ректора появился неподдельный интерес.

Софья улыбнулась. В ее глазах заплясали озорные лучики.

– Это мой рождественский подарок. Дело в том, что его величество Император Пустоши обещал мне прекрасный сюрприз к Рождеству. И Анонимус, когда просил моего разрешения на присутствие в бальной зале, говорил о том, что «хочет сделать мне подарок». Я думала, речь о том, что я большая поклонница таланта Аркадия Филипповича и мне будет приятно увидеть его на балу. Но, похоже, я ошиблась. Как и в том, что подарком был прекрасный танец и восхитительный ледяной дворец. Полагаю, эти двое договорились заранее и преподнесли мне воистину роскошный сюрприз. Дива, способного сопровождать меня в Пустоши, если я решусь принять приглашение Императора Пустоши. Дива, способного защитить меня и открыть коридор не только туда, но и обратно! Совмещающего в себе силу и выносливость дива и способности колдуна. Уходя, его величество напрямую сказал Гермесу Аркадьевичу, что он, как сыщик, легко найдет того, кто это сделал. Ведь так?

– Да, так и было, – подтвердил Аверин, хотя Софья слегка исказила сказанные Александром слова.

– Стал бы он сам направлять нас по следу, если бы хотел скрыть «сообщника»? Так что, думаю, вы ошибаетесь, решив, что Аркадий Филиппович хотел вас убить. В конце концов, желай он скрыться, просто не позволил бы открыть дверь, а сам спокойно вышел через главный вход в зал вызовов. Вы случайно оказались не в то время не в том месте и немного испортили потрясающий спектакль. Думаю, планировалось, что именно Гермес Аркадьевич раскроет секрет первым.

Меньшов выслушал слова императрицы очень внимательно, а потом надолго задумался.

– Это действительно похоже на правду, – наконец проговорил он. – Теперь я думаю, что Анонимус специально позволил мне выследить его и просто хотел задержать, чтобы я не испортил всем игру. Ох, – старый колдун приложил руку к сердцу, – я так рад, что это всего лишь небольшое рождественское развлечение. Мне, вы знаете, категорически запретили сражаться. Инесса так и сказала: «Если хоть кто-то увидит вас с мечом, я запрещу подавать вам кофе до конца следующего года». А наставница никогда не шутит.

Он улыбнулся настолько искренно, что Аверин вздохнул с облегчением. Похоже, гроза миновала.

– Это верно. Ох, ваш кофе! Его же должны были принести! Неужели забыли? – Софья всплеснула руками.

– Ничего. Вы знаете, я решил все же сходить в курительный салон. Сяду возле окна и немного перекинусь в картишки, с вашего позволения. Нужно успокоить нервы.

И, поклонившись, Меньшов направился в сторону портьер.

Когда он скрылся, Софья схватила с подноса, заботливо протянутого ей, бокал красного вина и выпила его залпом.

– К черту конспирацию. У меня тоже, знаете ли, нервы. Этот человек ужасен.

– Но вы отлично держались, ваше величество. Надеюсь, он нам поверил.

– Даже если и нет, пока ему не за что зацепиться. В одном я была совершенно искренней: див, обладающий способностями колдуна, – это невероятное изобретение и чудеснейший подарок на Рождество. И Академия его ни за что не получит, чем бы он ни был. С остальным мы разберемся. А сейчас – приказываю отдыхать и веселиться. – Она со звоном поставила на столик пустой бокал и протянула руку, затянутую в багровый шелк.

Аверин с поклоном принял руку и вдруг понял: той милой, дерзкой княжны Софьи, бывшей монахини, больше не существовало. Теперь перед ним стояла настоящая Императрица – не только по титулу, но и по всему своему существу. И пути назад уже не было.

Игорь Евдокимов Дело о шепчущей комнате

Декабрь, окрестности Стрельны

– П-п-постольский, ты скоро там?! – сварливо прокричал Корсаков, стуча зубами почище испанских кастаньет. Он задрал голову и попытался рассмотреть друга, забравшегося на ветку дерева и вглядывающегося в ночную темень, что уже было задачей нетривиальной. На ресницы лип снег, он же приставал к шарфу, закрывшему нижнюю половину лица.

Жандармский поручик Павел Постольский понимал, что Корсаков зол. Как минимум по тому, как Владимир обращался к нему по фамилии, хотя обычно обходился именем. И, в принципе, Постольский признавал за другом право злиться. Поручику попалось донесение о неких странных событиях, произошедших на деревенском погосте под Стрельной (якобы там восстал из гроба недавно похороненный крестьянин из зажиточных). Информация заинтриговала Постольского настолько, что он направился к своему непосредственному командиру, ротмистру Нораеву, испросить разрешения провести небольшое самостоятельное расследование. Начальство скептически усмехнулось – но согласилось. Вот и отправился поручик морозным декабрьским днем на кладбище в тридцати верстах от столицы. А Корсакова уговорил составить компанию, для уверенности. Владимир ворчал и ныл, но друга решил не бросать – все-таки Постольскому пока не хватало опыта, и встреча с чем-то действительно зловредным могла окончиться плачевно.

Ничего «действительно зловредного» на кладбище не обнаружилось. Отрывшиеся из могил покойники (представлявшиеся Постольскому) оказались двумя крайне нетрезвыми (от принятого на грудь для храбрости спиртного) гробокопателями. Пойманные мерзавцы были поручены деревенскому старосте с наказом передать уряднику^[1], когда тот появится. А Павел и Владимир отправились под вечер верхом обратно к станции пригородной чугунки^[2]. Поначалу Корсаков не отставал от поручика с крайне остроумными (по его мнению) шуточками и предложениями, куда еще Постольский мог бы употребить свои усилия. Однако вскоре настроение у обоих переменилось.

Кроваво-красное заходящее солнце закрыли тучи, за какие-то несколько минут обрушившие на всадников снег и буран. Видимость упала до нескольких метров, а от лютого ветра не спасали даже корсаковская медвежья шуба и бобровая шапка. Дорога, еще недавно наезженная и широкая, перестала существовать. Даже в памятный канун Рождества в Москве, когда Постольский прорывался к Дмитриевскому училищу, метель не была такой яростной. Сейчас же Павлу вспомнились рассказы бабушки, утверждавшей, что свист ветра в буран может казаться то воем волков, то плачем ребенка. И, прислушиваясь к стенаниям стихии, поручик понял, насколько те истории были правдивы. В какой-то момент путники обнаружили, что окончательно сбились с пути. Тогда-то Постольский и решил забраться на дерево и попытаться разглядеть хоть какие-то следы человеческого жилья вокруг.

– Боже ж ты мой, Постольский, ты там что, видом любуешься? – напомнил о себе Владимир, держащий под уздцы двух усталых лошадей.

– Было бы чем любоваться! – откликнулся Павел. – Не видно ни зги! Хотя… Погоди-ка…

Он прищурился, попытался защитить от снега глаза, прикрыв их ладонями, и еще старательнее вгляделся в черно-белую круговерть вокруг. Показалось? Или действительно мелькнул вдали теплый оранжевый огонек?

– Кажется, я что-то вижу! – крикнул Постольский.

– А конкретнее? – съязвил Корсаков.

– Свет какой-то! Возможно, чей-то дом рядом!

– В какой стороне?

– Туда! – махнул рукой в сторону едва видимого огонька Павел.

– Понял! Погоди! – попросил Корсаков.

Когда Постольский спустился, его друг уже выудил из-под шубы круглый предмет знакомой формы и поднес почти вплотную к глазам, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Это что, компас? – удивленно спросил Павел. – Ты таскаешь с собой компас?

– Я много чего таскаю с собой, – глухо, но невозмутимо отозвался из-под шарфа Корсаков. – Никогда не знаешь, что может оказаться полезным. Или спасти нам жизнь. В такую метель мы бы ни за что не смогли выдерживать направление. Ходили бы кругами, пока не околели. Но с компасом я знаю, что нам надо… – Он замолчал, вглядываясь в показания на круговой шкале, но вскоре продолжил: – Нам надо на северо-восток! Allons-y^[3], дружище!

Постольский вынужденно признал правоту друга – определить направление в столь отвратительную погоду у него бы не вышло. Далекий свет в надежные ориентиры также не годился, его регулярно скрывал из виду густой снег. Но, следуя показаниям компаса, Владимир и Павел неуклонно выдерживали выбранное направление. Брести приходилось пешком, таща за удила лошадей. Оставалось надеяться, что они не разминутся с жилищем – в такой буран немудрено было пройти мимо двери, находясь буквально в метре от нее.

Им повезло. Спустя минут десять огонек начал становиться все ярче и ярче, пока Корсаков и Постольский не очутились перед парадным портиком довольно большой усадьбы. Крыша и крылья здания терялись в снежном хороводе. Если бы не пяток лучащихся теплым светом окон, отблеск которых и разглядел Павел, они бы ни за что не заметили его за метелью.

Владимир поднялся на крыльцо, взялся за тяжелое медное кольцо на дверях и постучал. Действие пришлось повторить раза три. В конце концов дверь приоткрылась и на них настороженно взглянул слуга с подсвечником в руке.

– Замечательно! – обрадовался Корсаков и стянул с лица шарф. – Любезный, пусти-ка нас согреться и сообщи хозяевам, что к ним прибыли граф Владимир Николаевич Корсаков и поручик Павел Афанасьевич Постольский. Да кликни кого-нибудь позаботиться о лошадях.

Говорил он дружелюбно, но напористо. Вряд ли слуга оставил бы их на улице в такой буран, захлопнув дверь перед носом, но допускать даже малейшей подобной возможности Владимиру явно не хотелось. Постольский тут был с ним полностью согласен. Решение вежливо напроситься в гости еще можно было счесть относительно бонтонным, а вот попытка вломиться в поисках крова, вышибив входные двери, имела все шансы встретить легкое непонимание хозяев дома. Как минимум.

Слуга, надо отдать ему должное, препираться не стал, а распахнул дверь, позволяя Владимиру и Павлу пройти. Затем он кликнул другого лакея, которому поручил принять у гостей верхнюю одежду и проводить в гостиную, а сам отправился сообщить о внезапном визите владельцам усадьбы. О лошадях также не забыли, пообещав разместить в хозяйских конюшнях.

* * *

Парадная гостиная располагалась рядом с холлом. Постольский сразу же понял, что в обиходе комнату называли не иначе как «голубой» – этот цвет там доминировал. Стены, кресла, диваны – все было выдержано в единой гамме. На вкус Павла, чуть не отдавшего Богу душу в буране, вышло холодновато. Из общей цветовой гаммы выбивались ломберный стол (естественно, покрытый зеленым сукном), пышущий пламенем камин да яркая люстра, висящая под изгибающимся белым потолком, украшенным богатой лепниной. В углу возвышалась роскошная рождественская ель с шестиконечной звездой на макушке.

Кроме них в комнате собрались еще четверо: средних лет лысеющий мужчина в пенсне, похожий на пожилого льва седовласый господин, стоящая рядом с ним молодая девушка с вьющейся каштановой гривой, убранной в высокую прическу (Постольский отметил явное фамильное сходство), и ровесник Павла в мундире корнета Литовского лейб-гвардии полка.

Корсаков оглядел присутствующих и громко объявил:

– Господа, позвольте представиться: граф Владимир Николаевич Корсаков и Отдельного корпуса жандармов поручик Постольский, Павел Афанасьевич. Застигнуты были непогодой, но, на счастье, случайно отыскали сию чудесную усадьбу. Смею надеяться, что наше присутствие не стеснит вас.

Краткую речь он сопроводил вежливым поклоном и выверенной улыбкой. Павел не мог не отметить, что Корсаков, с его страстью к театральным эффектам и выведению собеседника из себя, иногда позволял себе выглядеть крайне галантно и пробуждать в окружающих симпатию. Чего он и попытался добиться на этот раз.

Собравшиеся также представились по очереди. Господин в пенсне оказался земским доктором Комаровским, седовласый господин – Макеевым, статским советником на пенсии, девушка – его дочерью, Елизаветой, а корнет (который смерил Постольского неодобрительным взглядом) назвался Раневским.

– Нисколько не стеснит, – взял слово врач. – Мы, знаете ли, оказались в том же положении. Волковы, хозяева усадьбы, давали званый обед. Кхе-кхе. Большинство гостей успели разъехаться, а мы вот задержались и оказались в плену стихии, как и вы.

– Обед? – переспросил Корсаков. – Обед – это прекрасно!

– Скажите, Владимир Николаевич, мы раньше не встречались? – тихо, но отчетливо спросила Елизавета.

– Встречались? – удивленно повторил Корсаков. – Полагаю, что нет. Я бы запомнил. И, дабы успокоить вашего папеньку, прошу не считать это неуклюжим комплиментом с моей стороны. У меня в самом деле отличная память на лица.

– А я вот про вэс слышэл, – вступил в разговор корнет с недовольным лицом. Говорил он с отчетливым «гвардейским» акцентом^[4].

– Неужели? Только хорошее, я надеюсь? – Владимир с улыбкой повернулся к Раневскому. Павел это выражение лица узнал – и приготовился к спектаклю. Его другу бросили вызов. А Владимир таких вещей никому не спускал.

– Отнюдь, – с готовностью шагнул в расставленную ловушку корнет. – Вы из этих… Шарлатанов-оккультистов, что пудрят людям мозги сказками о привидениях и посланиях с того света.

Корсаков внимательно выслушал юношу, склонив голову набок и не переставая насмешливо улыбаться. Но когда он уже открыл рот, чтобы ответить, на пороге гостиной возникла средних лет семейная пара. Выглядели они весьма ординарно: богатая одежда, аккуратные стрижки под модный в свете стиль, вежливые и радушные лица.

– Владимир Николаевич, какой сюрприз! – начал мужчина, безошибочно опознав Корсакова. – Вы не помните меня? Волков, Леонид Георгиевич. Мы виделись с вашей семьей…

– …в Петербурге, на званом вечере, лет десять назад, незадолго до войны, – закончил Владимир, продемонстрировав свою память на деле, а затем повернулся к супруге хозяина: – В таком случае вы, должно быть, Анна Ивановна? У вас еще был сын, чуть младше меня.

– Да-да, – закивал Волков. – Он сейчас служит на Кавказе, не смог выбраться домой к Рождеству. Право, я удивлен, что вы нас вспомнили! Конечно, вашу семью забыть сложно, ведь у нее…

– Своеобразная репутация, господин Раневский как раз об этом упомянул, – сказал Владимир и иронично стрельнул глазами в сторону корнета.

– Вы, должно быть, устали и хотите есть? – спросила Анна Ивановна. – Боюсь, после обеда у нас осталось не так много блюд, но я не позволю гостям голодать, уж поверьте! Пойдемте в столовую, слуги как раз накрывают.

Она повернулась к остальным гостям:

– Господа, вы тоже приглашены. Боюсь, в ближайшие несколько часов погода не изменится, и выехать у вас не получится.

Они вышли из гостиной, миновали коридор с шестью дверями (три с одной стороны, три – с другой) и оказались в столовой. Анна Ивановна несколько покривила душой, сказав, что с обеда осталось не так много блюд. На столе перед вошедшими расположились окорока, жареная индейка, рыба, сыр, икра, несколько сортов колбасы, даже вазочка с дорогими мандаринами.

– Скажите, а далеко ли от вашей усадьбы до станции? – поинтересовался Корсаков.

– Не больше версты, – ответил Волков. – Мы очень удачно расположены, уж поверьте мне. Но в такую метель, боюсь, даже столь незначительное расстояние будет непреодолимо.

Ужин проходил спокойно. В столовой уютно потрескивал еще один камин, пока за окнами продолжала яриться вьюга. Проголодавшиеся за день Корсаков и Постольский уплетали стоящие перед ними яства за обе щеки, из вежливости присоединяясь временами к вялотекущим и ничего не значащим беседам. Павел, однако, обратил внимание, что взгляд его друга как бы невзначай скользит с одного трапезничающего на другого, будто даже в уютной атмосфере предпраздничного застолья тот считал необходимым изучать и анализировать окружающих его людей. Подумав, Постольский решил последовать его примеру и попытаться «прочитать» остальных участников ужина.

Доктор Комаровский явно считался душой здешней компании. Он удачно шутил, сопровождал смехом юмор окружающих и на удивление уместно поддерживал любую тему, не навевая на собеседников скуку своим всезнайством. Говорить ему мешал только кашель, который он то и дело пытался относительно успешно подавить. Волковы, очевидно уставшие за длинный день, с облегчением уступили ему необходимость развлекать остальных гостей. Макеев был немногословен, над шутками доктора не смеялся, скорее вежливо обозначал улыбку. Вечер, похоже, утомлял его так же, как хозяев усадьбы. Елизавета же, не стесняясь, молча разглядывала Корсакова, чем, кажется, вызывала у него легкий дискомфорт, хоть он и пытался не подавать виду. Зато кто своих чувств не скрывал, так это Раневский. Внимание Елизаветы к новому гостю заставляло его тихо кипеть от злости, но пока корнет ограничивался только обжигающими взглядами (которые Корсакова ничуть не задевали). Из чего Постольский сделал вывод, что молодой гвардеец к девушке неравнодушен и, вероятнее всего, даже задержался в усадьбе только ради нее.

– Скажите, Владимир Николаевич, а вы правда увлекаетесь оккультизмом? – меж тем спросила Елизавета.

– Отчасти, – уклончиво ответил Корсаков. – Вопреки мнению господина корнета, я стараюсь не пудрить людям мозги. Скорее, даже мешаю это делать менее чистоплотным людям.

– Стало быть, разоблачаете шарлатанов?

– В том числе, – вновь ушел от прямого ответа Корсаков.

Действительно, не станет же он рассказывать о том, с какими ужасами ему приходится сталкиваться на постоянной основе. Владимир меж тем продолжал:

– Не далее как сегодня даже разгадали с Павлом Афанасьевичем одно пустяковое дельце, которое, собственно, и привело нас в окрестности Стрельны. Пришлось, так сказать, копнуть поглубже, но результат того стоил. Не правда ли, поручик?

Постольский, который надеялся, что друг и думать забыл о гробокопателях, смущенно потупил взор.

– То есть вы полагаете, что необъяснимых феноменов не существует? – не отставала от Корсакова Елизавета.

– Я доподлинно знаю, что они существуют, но уверен, что гораздо чаще таинственные явления имеют абсолютно земную природу, чем могут пользоваться в своих интересах уже упомянутые менее чистоплотные люди.

– Господа, – обратился к собравшимся Леонид Георгиевич. – Время, к сожалению, позднее, а буря не выказывает намерений уняться. Я вынужден настаивать, чтобы вы остались у нас на ночь. Пытаться выехать отсюда сейчас – чистое самоубийство!

Это замечание ни у кого из собравшихся не встретило возражений.

– Слуги приготовят ваши комнаты. Мы только что прошли в столовую через нужный коридор. Только… – Волков неловко замялся, перебегая глазами от гостя к гостю, пока не остановился на Постольском. – Павел… э-э-э… Афанасьевич, не оскорблю ли я вас предложением переночевать на диване в гостиной?

– Нет, конечно, – помотал головой поручик.

– Постойте, а в чем заминка? – поинтересовался Корсаков. – Я отчетливо помню, что в коридоре было шесть дверей. Гостей также шесть. Места как будто хватит всем.

Волковы переглянулись, пытаясь скрыть беспокойство. И Постольский увидел, что Владимира это заинтересовало.

– Одна из комнат… Она… – замялся было Леонид Георгиевич, но супруга пришла ему на выручку:

– Абсолютно непригодна для гостей. Мы не вправе рассчитывать, что кто-то согласится…

– О, Анна Ивановна, дорогая моя, мне довелось много путешествовать по нашей бескрайней стране. Поверьте мне, я повидал такие номера в провинциальных гостиницах, что, я уверен, ваша комната покажется мне чертогами персидского падишаха!

Владимир едва заметно подался вперед, не сводя глаз с хозяев и ожидая их ответа.

– Гэспэдин Кэрсэкэв, кэжется, нэши хэзяева яснэ дэли вэм пэнять… – недовольно начал корнет, но Корсаков перебил его, насмешливо передразнивая выговор собеседника:

– Гэспэдин Рэневский, мне кажется, хозяева способны сами возразить, если сочтут нужным.

Волковы вновь переглянулись. Наконец Леонид Георгиевич сказал:

– Владимир Николаевич, боюсь, вы будете смеяться над нами…

– Ни в коем случае, – серьезно ответил Корсаков. – Вы дали нам кров в непогоду и пригласили к своему столу! Я ни за что не позволю себе насмешки в ваш адрес. Но все же, в чем причина вашего замешательства?

– Дело в том, что одна из гостевых комнат… Как бы это сказать… – вновь остановился Волков, но Анна Ивановна опять пришла ему на помощь и неуверенно сказала:

– Проклята.

* * *

– Да. Вы. Что? – заметил Корсаков, выговаривая каждое слово будто бы отдельно, медленно повернулся к Постольскому и, незаметно для остальных, адресовал другу довольную ухмылку. Затем продолжил: – Уверен, это какая-то фамильная легенда! Расскажите же ее, обязательно!

– Мне, право, неловко, – потупился Волков.

– Нет-нет, Леонид Георгиевич, расскажите непременно! – взмолился доктор Комаровский. – Я, кажется, слышал краем уха что-то подобное, но узнать, кхе-кхе, эту историю от вас будет куда приятнее.

– Да, пожалуйста, расскажите, – присоединилась к ним Елизавета. Постольскому показалось, что ее голос звучит несколько неестественно, словно в ней говорит не любопытство, уместное для сложившейся ситуации, а, скорее, опасение.

– Елизавета, веди себя пристойно, – тихонько одернул ее отец, но девушка не обратила на него внимания.

– Хорошо, сдаюсь, – через силу выговорил Волков. – Давайте тогда переместимся в гостиную. Это все же не застольная история.

Они вновь прошли через коридор с шестью дверьми. Постольскому показалось, что теперь каждый из гостей разглядывал их с особенным интересом. Немудрено, ведь за каждой из них, если верить словам Анны Ивановны, могла располагаться проклятая комната. В «голубой» гостиной собравшиеся расселись по диванам и креслам. Леонид Георгиевич, явно чувствуя себя неуютно в центре всеобщего внимания, встал у камина и начал свой рассказ:

– Как все присутствующие могли заметить, наш дом очень старый. Построил его мой прапрадед еще в прошлом столетии. Звали его Александр Васильевич, и был он человеком, скажем так, занимательных интересов. Он много бывал в Европе – в Вене и Праге. Привозил оттуда старинные книги и манускрипты, за которыми мог просиживать целыми днями. А иногда, говорят, он даже старался повторить те опыты, что находил на страницах. Его будто бы даже пытались отлучить от церкви, но спасло заступничество власть имущих. История, которую вы от меня ждете, связана как раз с его именем, ведь в одной из комнат, что были переделаны в гостевые, согласно семейному преданию, располагался его алхимический кабинет.

– Любопытно, – прошептал Владимир сидящему рядом Постольскому. – В нашем архиве об этом ни слова. Волков как-то ускользнул от внимания моих предков.

– Жил Александр Васильевич затворником, а детей своих отсылал на учебу подальше от дома. Штат слуг при себе держал небольшой, правила завел строгие, одно из которых гласило: если он работает в кабинете, то беспокоить его нельзя. Поэтому, когда однажды утром он исчез, узнали об этом достаточно поздно.

– Исчез? – переспросил Корсаков. – Каким образом?

– Просто пропал, по крайней мере, так говорили, – пожал плечами Волков. – Закрылся в кабинете и не появлялся почти два дня. Не ел, не пил. В конце концов обеспокоенная челядь собралась с духом, вошла в кабинет – и не нашла хозяина. Не обнаружился Александр Васильевич и в других комнатах дома. Уличная одежда висела нетронутой – а дело было зимой, – и все лошади так и остались в конюшне. Снег не шел уже несколько дней, поэтому сугробы вокруг дома стояли нетронутыми, и следов на них не обнаружилось. Конечно, оставалась расчищенная подъездная дорога, но из соседей и деревенских никто его уходящим не видел. Да и не ушел бы он далеко в мороз, с учетом преклонного возраста да домашней одежды.

– И что? Было ли какое-то расследование? – спросил Макеев. Павел не нашел ничего удивительного в том, что бывшего чиновника заинтересовала именно юридическая сторона вопроса.

– Нет, – ответил Леонид Георгиевич. – Времена другие были. Огласки никто не хотел. Прапрадеда сочли погибшим, его сын вступил в права наследования. Тогда-то все и началось…

Волков замолчал, собираясь с мыслями. Подгонять его никто не стал, даже Корсаков. Наконец хозяин дома продолжил:

– Мой прадед отцовских увлечений не разделял. Его не интересовала алхимия, да и затворничеству он предпочитал общество. Поэтому превратил кабинет Александра Васильевича и соседние комнаты в гостевые для задержавшихся приятелей. Несколько лет прошли спокойно – если, конечно, жизнь, наполненную кутежами, можно так охарактеризовать. А потом один из гостей исчез. Так же. Бесследно. Зимой.

– И что, это тоже никого не удивило? – снова спросил Макеев. Корсаков поддержал его кивком.

– Нет, этим случаем заинтересовались. Исходили из гипотезы, что кто-то из подвыпивших гуляк поссорился с приятелем, убил (намеренно или случайно), а тело спрятал. Но допросы и поиски результата не дали. А потому пришлось счесть его просто пропавшим без вести. Впоследствии такие исчезновения повторились еще дважды. Каждый раз – зимой, практически совпадая с пропажей Александра Васильевича. Последний раз – когда мой отец, Георгий Волков, был еще молод. С тех пор моя семья сочла за лучшее комнату больше не использовать.

– Мудрое решение, – усмехнулся Корсаков. – А что же, на вашем веку, значит, ничего подобного не случалось?

– К счастью, нет.

– И комната просто уже лет пятьдесят стоит запертой? Неудивительно, что Анна Ивановна сочла ее непригодной для гостей…

– Нет уж, позвольте! – улыбнулся в ответ на это замечание Волков. – Ни мой отец, ни я ни за что бы не допустили разрухи в родовом гнезде. Мебель и обстановка там старые, безусловно. Но раз в неделю комнату прибирают и следят за порядком. Просто мы завели правило, что дверь остается открытой, а уборку проводят как минимум трое слуг: двое внутри, один ждет снаружи.

– Разумная предосторожность, – уважительно оценил Корсаков. – Тогда позвольте финальный вопрос: а не было такого, что исчезновения сопровождались какими-то странностями? Ну, знаете, непонятные звуки, туманные видения?

– Как я уже говорил, при мне ничего подобного не случалось, поэтому я могу лишь вспомнить старые пересуды. Но, говорят, будущие жертвы исчезновений слышали шепот, будто бы доносящийся из комнаты. Зовущий их. По имени. Да, и что сама дверь после того, как гость пропадал, была холодна как лед.

– Чудесно! Просто чудесно! – с энтузиазмом воскликнул Корсаков. – Скажите, дверь же сейчас заперта? Можете попросить принести ключ?

– Мне не нужно просить, – ответил Волков. – Единственный ключ всегда со мной, в кармане домашнего жилета.

– Вот и отлично! Составите компанию?

И, не дожидаясь ответа, Владимир вскочил с дивана и направился к гостевым комнатам. Леонид Георгиевич растерянно проводил его взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Постольского. Тому оставалось лишь пожать плечами. Волков вышел следом, за ним потянулись и остальные гости.

Искомая дверь оказалась средней по левой стороне. Абсолютно обычная, ничем не отличавшаяся от соседних: крашенная в белый цвет, с позолоченной ручкой.

– Замки меняли уже при мне, – пояснил Леонид Георгиевич.

– Хорошо, – рассеянно сказал Корсаков. Все его внимание сейчас было сосредоточено на осмотре двери. От протянул руку и легонько коснулся ее пальцами. Постольский имел много возможностей понаблюдать за другом и знал, что за этим жестом часто следует какая-нибудь внезапная гипотеза, непременно оказывающаяся правдивой.

Не в этот раз. Владимир потрогал и подергал ручку. Проверил, проходит ли ладонь под дверь (не проходила). Провел пальцами по стыку с косяком. Отступил назад и покачал головой.

– Откройте, будьте любезны, – попросил он Волкова.

– Владимир Николаевич, разумно ли это? – попытался отговорить его хозяин усадьбы.

– Леонид Георгиевич, у вас тут необъяснимая загадка, – повернулся к нему Корсаков. – А я, так уж получилось, обладаю огромным опытом в разоблачении подобных тайн. Так давайте же поможем друг другу. Вы утоляете мое любопытство. Я избавляю вас от страха перед фамильным проклятием. Как вам такое предложение?

Волков неуверенно сделал шаг вперед, извлек из кармана ключ, отпер замок и отступил в сторону. Корсаков распахнул дверь. Рядом с Постольским испуганно охнула Елизавета.

Комната оказалась абсолютно обыкновенной. Однотонные стены, потолок без лишних украшений. У окна – полукруглый столик. Узкая односпальная кровать. Ковер на полу, масляная охотничья миниатюра на стене. В углу – кадка с пальмой.

Возможно, дело было в неярком свете лампы, что держал в руках Волков, а может – в его рассказе, но даже такой непритязательный и аскетичный интерьер вызвал в Постольском неприятное тревожное чувство. Он оглядел спутников и понял, что все они испытывают нечто похожее, даже хорохорившийся Раневский. Все – кроме Корсакова.

Владимир решительно шагнул в комнату и остановился. Постоял несколько секунд, а затем крутанулся на каблуках и обвел собравшихся взглядом.

– Как видите, комната меня не проглотила, – объявил Владимир. Он прошелся вдоль стен, коснулся предметов обстановки, покачал головой и продолжил: – Решено! Я берусь провести здесь ночь и доказать, что это ваше проклятие – чистая фикция. И, возможно, даже разгадать секрет исчезновения людей.

– Эстэвьте ваш спектэкль, Кэрсэкэв, – прогнусавил Раневский. – Этэ никэму не интереснэ.

– А вам нужен интерес? – сверкнул глазами Владимир. – Извольте! Вы, гвардейцы, как мне помнится, народ азартный. Как вам такое пари? Сто рублей. С вас, если я разгадаю тайну и приведу доказательства. С меня, если я не смогу этого сделать.

– Пэ рукэм! – ехидно осклабился корнет.

* * *

Пока слуги перестилали кровать и проводили быструю незапланированную уборку, Корсаков и Постольский вернулись в гостиную и уселись на диван. Остальные гости разошлись по своим комнатам, Анна Ивановна удалилась к себе, а Леонид Георгиевич остался присматривать за слугами.

Владимир, с непривычно расслабленным выражением лица, обозревал гостиную. Дольше всего его взгляд задержался на ели. Постольский вынужден был признать, что дерево и впрямь выглядело роскошно: могучее, разлапистое, богато украшенное. В шестиконечной звезде на макушке, как оказалось, скрывалась крошечная фигурка ангела, несущего благую весть. С ветвей пониже свисали многочисленные разноцветные шары. Бусы, изображавшие серебряный иней, бесконечными нитями покрывали всю елку. Кое-где шары заменяли искусно выполненные хрустальные или металлические яблоки, вишни, орехи и прочая снедь. Натуральной еды тоже хватало – видимо, для тех гостей, что посетили обед у Волковых с детьми. Маленькие разбойники успели полакомиться, но то тут, то там все еще висели шоколадные звери (кони, медведи, собаки) или пряничные фигурки с картинками, изображавшими грибы, конфекты^[5], домики или сказочных персонажей. Про Деда Мороза не забыли – старик с белой бородой восседал под деревом на подушке из ватного снега.

– Как я, оказывается, по этому соскучился… – тихо произнес Корсаков.

– По чему? Ночевкам в проклятых комнатах? – поддел его Постольский.

– Попридержи шуточки, остряк, мал еще со мной тягаться, – шутливо рассмеялся Владимир, но быстро посерьезнел и широким жестом обвел гостиную. – Вот по этому. Новогодний домашний уют. Не представляешь, как давно у меня не было возможности им насладиться.

– Во сколько, говоришь, тебя начали готовить к семейному делу? – спросил Павел.

– В тринадцать. Но это не значит, что с тех пор я постоянно от Рождества до Святок сидел в какой-нибудь клоаке в окружении разномастных тварей и духов. Не забывай, я же еще и в гимназии учился. Ответственность за хорошие оценки с меня тоже никто не снимал. Нет, мы старались каждый год на праздники собираться вместе. С учебы меня отпускали на каникулы, с двадцать первого декабря до седьмого января. Приезжаешь – а дом уже на ушах стоит. Уборка, стряпня. И так несколько дней. К сочельнику дом весь вымыт, вычищен, убран. Полы блестят после полотеров. Вся прислуга сходила в баню. Все причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто же не станет встречать его в старом, ношеном платье. Ночью шли в часовню, что у речки. Половина дома – помоложе – ко всенощной, постарше – к утрене, в два часа ночи. Ощущения, только не смейся, такие, знаешь, благостные, умиротворенные. А дальше неделя без забот, до четвертого января, когда елку убирали. У нас, кстати, почти такая же стояла, только еще с картинками на гирлянде, представляешь?

Постольский, росший в не самой богатой семье петербургских горожан, просто молча покивал. Его воспоминания о зимних праздниках были куда беднее. Из всех развлечений – скромный стол, рождественская служба да колядки. Ну и визиты к соседям и друзьям отца, пока те у него еще оставались…

– А однажды вообще сказка получилась, – не замечая неловкости момента, продолжил Корсаков. – К Новому году морозы стали крепчать. В новогоднюю ночь, после встречи, мы с Петром взглянули на наружный термометр – он показывал тридцать два градуса ниже нуля^[6]. «Полярный холод», как сказал отец. Хоть белых медведей с пингвинами выпускай. Мы с братом и оставшимися у нас на праздники друзьями решили, конечно, идти гулять. Не каждый день «полярный холод» испытаешь. Вернулись разочарованными – то ли воздух необыкновенно неподвижным стоял, то ли мы вышли из жарко натопленного дома, да еще выпив вина для храбрости (maman бы за уши оттаскала, если бы узнала, она у меня грозная). Но особого холода не ощущалось, было только трудно дышать, да звезды особенно ярко горели, и снег хрустел оглушительно. Но красиво было сказочно. Весь парк принял совсем уж фантастические очертания. И решили мы воспользоваться такой красотой.

На другой день выбрали в парке небольшую и хорошо запорошенную снегом елочку, которую еще отлично было видно из дома. Днем осторожно прикрепили к ее ветвям свечи. А ночью их зажгли. Картина получилась волшебная, никакие елочные украшения не сравнятся. Все кругом искрилось и сияло, переливаясь разноцветными отблесками – и наша елка, и соседние деревья. Ледяное царство… Правда, я после этого несколько недель провел в постели с воспалением легких, а на Петра это не повлияло никак…

Корсаков замолчал, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Лицо его стало почти детским – настолько безмятежным он сейчас казался. И Постольский вспомнил, что хоть он и привык считать Владимира своим опытным старшим товарищем, но разница в возрасте между ними составляла всего года полтора. И то, что Корсаков выглядел и вел себя старше, не отменяло этого факта. Владимир меж тем поймал взгляд друга и вновь нацепил всегдашнюю насмешливо-деловую маску.

– Что-то хотел спросить?

– Пожалуй, – кивнул Павел, скорее для того, чтобы нарушить неловкое молчание. – Когда ты понял, что у Волковых есть какая-то тайна?

– Ну, тайной это не назовешь, так, суеверия, – ответил Корсаков. – Когда они вошли в гостиную, Леонид Георгиевич сразу же обратился к нам, а вот его жена молчала. Только пересчитала гостей глазами. И это ее несколько обеспокоило. Не тот факт, что мы ввалились с мороза. Нет, именно количество. И Волков потом проделал тот же самый подсчет. То есть шесть гостей, которые, судя по непогоде, останутся у них на ночь, их чуть-чуть напугали. Что уже интересно. А когда за ужином зашел разговор о том, чтобы оставить тебя спать здесь, у меня не осталось сомнений: с гостевыми комнатами связано что-то интересное. Нужно было только убедить Волковых рассказать свою историю.

– Думаешь, никакого проклятия не существует? – уточнил Постольский. – В смысле, уж больно спокойным ты выглядишь.

– Сам знаешь, у меня есть, скажем так, особое чутье на подобные вещи^[7], – уклончиво ответил Корсаков. – И в этот раз оно молчало. Самая обыкновенная комната.

– Тогда к чему все это нагнетание жути?

– А вот это правильный вопрос! – похвалил его Владимир, подняв указательный палец. – И на него мне как раз предстоит ответить. Не знаю, то ли Волковы сами верят в эту историю, то ли им для чего-то нужно напугать гостей или держать комнату закрытой. Исчезновения эти, опять же. Четыре человека бесследно пропали! О таком мы должны были прознать – но в семейных записях об этом ни слова. Вновь непонятно – проглядели их мои предки или на самом деле никто никуда не исчезал. А если исчезал… Напрашивается, знаешь ли, потайной ход. Посмотрим, что мне удастся отыскать за ночь.

От разговора их отвлекли приближающиеся голоса из коридора – мужской и женский. Первый увещевал, второй звучал непреклонно.

– О-о-о, – протянул Корсаков. – Сейчас будет интересно…

Первой в гостиную вошла Елизавета, за ней, явно безуспешно пытаясь ее остановить, Макеев.

– Владимир Николаевич, не надо! – воскликнула девушка.

– Вы о чем?

– Прошу вас, не надо оставаться в этой комнате на ночь!

– Что такое? – посмотрел на нее Корсаков без тени усмешки. – Вы боитесь, что меня утащат призраки?

– Нет, – ответила девушка. – Просто теперь я поняла, откуда я вас знаю! Я видела вас во сне. Вас и эту комнату. Вы были ее пленником. Искали выход, но не могли найти. И вместе с вами внутри было что-то… Что-то очень злое и голодное…

– Елизавета, я же просил! – воскликнул Макеев и бросил извиняющийся взгляд на Корсакова. – Простите ее, Владимир Николаевич. С ней такое бывает. Девочка рано потеряла мать и очень впечатлительна, поэтому…

– Нет-нет, вам не за что извиняться, – попросил Корсаков. – Скажите, Елизавета, и часто вам снятся вещие сны?

– Редко, – ответила девушка. – А такие яркие и живые – почти никогда. Но сейчас, когда Леонид Георгиевич открыл комнату, меня посетило невероятное ощущение déjà vu.

– Лиза, не мучь господ своими глупостями, – взмолился Макеев.

– Обещайте мне! – Елизавета, не слушая отца, подошла вплотную к Корсакову. – Обещайте мне, что не будете ночевать там!

– Боюсь, я уже дал слово, от которого отказываться не по-мужски, – улыбнулся Владимир. – Не говоря уже о том, что терять и лицо, и сто рублей перед корнетом я не намерен. Но, поверьте мне, я не стану списывать ваше предупреждение на дамскую впечатлительность. Наоборот, я благодарен, что вы решились мне довериться. И приму все необходимые меры предосторожности.

– Но… – попыталась возразить Елизавета.

– Решение принято, и я от него не откажусь, – твердо заявил Корсаков. – Доброй ночи, сударыня. Доброй ночи, господин Макеев.

Девушка хотела было сказать что-то еще, но передумала и дала отцу увести себя. Корсаков проводил их задумчивым взглядом.

– Думаешь, она говорит правду? – спросил Павел.

– Или очень убедительно врет, – ответил Владимир. – Nous sommes vraiment dans une position délicate^[8]. И это любопытно…

– Владимир Николаевич, – сказал Волков, войдя в гостиную. – Ваша комната готова. Вы уверены…

– Абсолютно, дорогой Леонид Георгиевич, – сказал Корсаков. – Уверяю, что беспокоиться не о чем. Я планирую хорошенько выспаться, а наутро развенчать эту вашу семейную тайну.

Он повернулся к Постольскому, подмигнул и объявил:

– Ну что, доброй ночи!

* * *

Постольский привык вставать рано. Не по-крестьянски, конечно. Но в пять утра он обыкновенно уже не спал. Летом это даже радовало – ему нравилось просыпаться вместе с городом и отправляться на работу, в здание градоначальства. Из булочных и пекарен доносился запах свежего хлеба, мясники везли свой товар в лавки и рестораны, газетчики сновали с перевязанными веревкой стопками ночного тиража. Петербург ощущался одним живым организмом, с собственным заведенным ритмом дня. Зимой было сложнее. Хоть его работа и подразумевала частые разъезды, иногда случалось так, что он уходил из дома засветло, а возвращался в полной темноте, просидев весь день с бумагами, если начальству требовалась помощь. Да и дорога, занимавшая летом около часа пешком, зимой удлинялась еще минут на тридцать. Не сказать, что прогулка получалась приятной.

Но привычка есть привычка. В пять часов утра Постольский открыл глаза, попытался выбраться из-под одеяла – и позорно ретировался обратно. Вой ветра за окном напомнил о непогоде. Морозная буря продолжалась, а домашние печи и камины, кажется, перестали с ней справляться – настолько холодно было в комнате. Павел вытянул руку, подцепил свисающую со стула одежду и, извиваясь не хуже угря, кое-как облачился в униформу, не вылезая из постели. Только после этого он набрался смелости сбросить с себя одеяло и опустить ноги на ледяной пол.

Ночь прошла спокойно. Как и хотел Корсаков, каждому гостю досталась своя комната. По правой стороне коридора расположились Макеев, Елизавета и доктор Комаровский. Напротив – Постольский и Раневский, а между ними, в проклятой комнате, Владимир. Он-то и не давал Павлу уснуть первые полчаса – что-то скреб, двигал мебель, стучал по стенам и полу и бормотал себе под нос по всегдашней привычке. Затем все-таки унялся и, судя по скрипу кровати, улегся. Ночную тишину больше никто не нарушал.

Постольский вышел в коридор, осторожно подошел к соседней двери и постучал. Ответа не последовало. Дверь показалась ему чертовски холодной на ощупь, но, учитывая промозглое утро, Павел не нашел это подозрительным. Решив дать другу еще время на сон, он отправился в гостиную. Камин там уже догорел, поэтому Постольскому пришлось потратить некоторое время, чтобы разжечь его заново. Зато вскоре поленья радостно затрещали в огне, а из каменного зева потянуло жаром. Павел подтащил к камину кресло, забрался в него и принялся греться, чувствуя, как холод потихоньку начинает отступать.

Спустя минут двадцать в коридоре хлопнула дверь и в гостиную, зябко потирая руки, вошел доктор Комаровский.

– А-а-а, поручик, уже проснулись! – радостно воскликнул он. – Да еще и камин разожгли. Чудесно! Не будете против, если составлю вам компанию? Холод сегодня утром препаскуднейший!

– Буду только рад, – сказал Павел, указав на свободное место рядом с собой. Доктор подвинул второе кресло, забрался в него с ногами и протянул к огню холодные ладони.

– Не припомню такого морозного утра, – заметил Комаровский, очевидно, не привыкший сидеть в молчании. – Кхе-кхе… Вижу ваш взгляд. Medice, cura te ipsum^[9]! – Доктор улыбнулся. – Пока, увы, не получилось, но я стараюсь. С самого приезда.

– А давно здесь служите?

– Лет десять, – ответил доктор. – Это я сейчас осел, остепенился, а раньше служил судовым врачом. Исходил все моря. Представляете меня эдаким морским волком?

– Слабо, – честно сказал Павел.

– Благодарю за честность, – улыбнулся Комаровский. – Но понимаю вас. Смотрел давеча в зеркало и расстраивался: обрюзг, облысел, обмещанствовал. Пропала, знаете ли, авантюрная жилка…

– Скучаете по морю?

– Не столько по морю, сколько по странствиям, – ответил доктор. – Пока плавал, такого навидался, что… – Он просто махнул рукой. – Да и когда в шторм попадаешь в северных широтах, нынешний холод курортом покажется. Дома – оно лучше. А у Волковых – так тем более.

– Часто бываете?

– Чаще, чем можно счесть пристойным, – улыбнулся Комаровский. – Что поделать? Кормят у них вкуснее, чем моя кухарка, и перины в гостевых комнатах мягче. Хотя… Этой ночью спалось мне скверно.

– Правда? – заинтересовался Павел. – Отчего же?

– Да глупость, одним словом. Чудились мне какие-то шепоты, что ли. И вообще, неспокойно на сердце. Пустяки, конечно! Психика разыгралась после жутких сказок на ночь. А вот когда мы ходили через Берингов пролив…

Так они и просидели полчаса – доктор травил морские байки, Постольский молча слушал – пока из коридора не раздался истошный женский крик. Мужчины вскочили из кресел и бросились на звук. Сомнений ни у того, ни у другого не было – кричала Елизавета.

В коридоре они столкнулись с выбежавшим из своей комнаты Макеевым. Тот тревожно стучал в дверь дочери.

– Лиза? Лиза, открой!

Из-за своей двери в одном исподнем выскочил корнет Раневский. Вид он имел не до конца проснувшийся и взволнованный.

– Не открывает? – деловито спросил Комаровский.

– Заперлась, – только и ответил Макеев.

Доктор громко крикнул:

– Елизавета, что у вас случилось? Вы слышите нас?

– Тихо! – шикнул Постольский и прислушался, прижавшись ухом к двери. Из комнаты доносились испуганные всхлипы. Поручик повернулся к собравшимся мужчинам: – Она там. Кажется, в истерике. Нужно вскрывать дверь. Корнет, поможете?

– Нет-нет-нет, погодите, – воспротивился Комаровский. – Леонид Георгиевич нас не отблагодарит за снесенные с петель двери. У него должен быть ключ… А вот и он сам!

И действительно, в коридор вбежал растрепанный Волков. Его быстро ввели в курс дела, и хозяин усадьбы тотчас же послал за ключами. На это ушло еще несколько минут, но вскоре искомую связку принесли. Не теряя больше времени, Волков отомкнул замок и распахнул дверь.

Елизавета дрожала в углу комнаты, завернувшись в одеяло. Кажется, она даже не видела застывших на пороге мужчин – столь испуганным и растерянным выглядел ее взгляд.

– Доктор, кажется, нам понадобится успокоительное, – тихо сказал Постольский.

– А? – встрепенулся Комаровский. – Ах, да-да, конечно, у меня с собой, в комнате, я принесу.

Макеев вошел в комнату дочери, опустился перед ней на колени и нежно спросил:

– Что такое, Лизонька? Что случилось?

Взгляд девушки сфокусировался на отце, и она дрожащим голосом ответила:

– Он… Исчез…

– Кто? Кто исчез? – спрашивал Макеев.

Но Постольский и Волков, не сговариваясь, уже обернулись к двери напротив. Той, что вела в комнату Корсакова. Проклятую комнату. Леонид Георгиевич коснулся двери рукой, но тут же отдернул ее.

– Что такое? – взволнованно спросил Павел.

– Холодна как лед, – тихо ответил Волков.

– Он исчез, и скоро мы последуем за ним! – донесся до их ушей шепот Елизаветы.

* * *

– Тихо, тихо, – увещевал доктор Комаровский, словно имел дело с ребенком. – Я знаю, горько, противно, но это полезно для твоего здоровья. Ты немного поспишь, без страшных снов, а когда проснешься – тебе станет полегче.

Елизавета послушно отпила из протянутой ей чашки, но поморщилась и попыталась отстраниться. Врач, утешающе шепча, заставил ее принять лекарство до конца. Девушку уложили обратно в кровать. Макеев сел на стул рядом с дочерью, взяв ее за руку. Остальные же вышли обратно в коридор.

– Что вы ей дали? – спросил Постольский.

– Успокоительное, – ответил Комаровский. – Очень популярное средство на Британских островах, там его прописывают почти от всех болезней.

– С ней все будет хорошо? – обеспокоенно спросил переодевшийся уже корнет. Его вычурный акцент от волнения куда-то пропал, и Раневский говорил почти как нормальный человек.

– Да, не беспокойтесь, просто немного отдохнет.

– Но что же ее так напугало? – не отставал Раневский. – Кто исчез?

– А вы подумайте, – предложил Постольский, ощутив, что часть корсаковского ехидства передалась ему. – Макеев с дочерью. Мы с вами и доктором здесь. Леонид Георгиевич тоже. Кого недостает?

– А-а-а… – протянул корнет и взглянул на единственную закрытую дверь в коридоре.

– Учитывая, как кричала Елизавета, да и мы с вами знатно шумели, Корсаков должен был уже проснуться и выйти к нам, – продолжил Постольский. – Поэтому, раз уж госпожу Макееву мы успокоили, предлагаю заняться более насущным вопросом. Леонид Геннадьевич, ключ у вас с собой?

– Конечно! – кивнул Волков.

– Тогда вам и открывать.

Хозяин дома подошел к двери – боязливо, осторожно, будто ее ручка грозила обернуться ядовитой змеей и наброситься на него. Он вставил ключ в замок и попытался повернуть. Однако привычного щелчка не раздалось. Волков удивился, попробовал еще раз – с тем же результатом.

– Не открывается!

– Позвольте мне, – отстранил его Постольский, однако и ему не улыбнулась удача. Ключ просто проворачивался в замке, будто запорный механизм внутри куда-то исчез.

– Что за черт? – ругнулся под нос Павел. – Леонид Георгиевич, вы не будете против…

– Ломайте, – оборвал его Волков, поняв, что хочет предложить поручик. – Переживать за дверь я не стану.

Постольский встал напротив двери, примерился, и со всей силы, как учили, ударил ногой в область замка. Вопреки ожиданиям, преграда устояла. Павел вопросительно посмотрел на Волкова.

– Нет, я, конечно, установил хорошие замки, но не настолько, – оправдывающимся голосом сказал хозяин дома.

Постольский приложился еще раз, с тем же успехом. А точнее – с отсутствием оного. Дверь, несмотря на внешнюю хлипкость, стояла, словно каменная стена.

– Посторонитесь, попробуем вместе, плечом, – предложил Раневский. Павел благодарно принял помощь корнета. Они отошли к противоположной стене, сгруппировались – и бросились к двери. Однако та вновь победила – мужчины отлетели от нее, словно два каучуковых мячика.

– Быть такого не может! – пораженно выдохнул Раневский, не спеша подниматься с пола.

– К сожалению, может, – пробормотал Павел. – Испытаний я проводить не хочу, но готов поспорить, что любую другую дверь в этом коридоре мы смогли бы выбить без труда.

– А в чем тогда отличие? – спросил доктор Комаровский.

– В том, что это не совсем дверь. А ведет она совсем не в гостевую комнату.

Постольский обернулся к Леониду Георгиевичу.

– Окна этих комнат выходят на фасад, ведь так?

– Да, – кивнул тот.

– Тогда попросите слуг принести мне верхнюю одежду. Попробую дойти до окна снаружи.

– Вы в своем уме? – воскликнул доктор. – Да вы же и шагу не ступите. Кхе-кхе. Там сплошная белая стена!

– Придется попробовать, – решительно сказал Постольский. – Буду держаться рукой за стену, чтобы не потерять направление.

Открытая входная дверь поколебала его уверенность. Снега нападало столько, что замело крыльцо по пояс. И буря не унималась. Воющий ветер озверело бросал в вестибюль охапки снега, будто найдя брешь в защите, укрывающей дом от непогоды.

– Поручик, если собрались идти – идите, – перекрывая визг метели, прокричал Волков.

Постольскому хватило буквально трех шагов, чтобы понять – его идея успехом не увенчается. Ноги проваливались в не успевший затвердеть снег, ветер больно кусал за не закрытую шарфом полоску лица, а разглядеть что-то дальше своего носа не давала белая пелена. На чистом упрямстве он попробовал продвинуться дальше, но вынужден был повернуть назад.

– Я предупреждал, – расстроенно сказал ему Комаровский, когда Павел перевалился через порог.

– Быть может, у вас дома есть топор? Или еще какие-то инструменты, которыми можно прорубить дверь? – спросил у Волкова корнет.

– Это бесполезно, – покачал головой Постольский. – Мы бились в дверь вместе, и вы не хуже меня понимаете, что дерево так себя не ведет.

– Господа, давайте все же мыслить разумно, – взмолился доктор. – Всему этому может быть вполне рациональное объяснение.

– Например? – мрачно взглянул на него Павел.

– Например, Владимиру Николаевичу стало плохо ночью. Он попытался проветрить комнату, но потерял сознание. Из-за перепада температур внутри и снаружи дверь просто… Не знаю, как сказать, простите… Рассохлась. Надулась. Может, даже примерзла. В общем, застряла и не открывается.

– А как же ключ? – спросил его Волков.

– Вы просто не до конца его вставили, – пожал плечами доктор. – Послушайте, я понимаю, что вы сейчас испытываете. Видел такое, когда служил судовым врачом. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика госпожи Макеевой. К тому же от холода мы закрыли все форточки, и надобно бы проверить печи на случай, если барахлят заглушки и на нас действует угарный газ. Понимаете? Кхе-кхе… Обстоятельства сложились так, что мы не вполне трезво размышляем. Но, повторюсь, предложенные мною гипотезы вероятнее, чем мистические силы, утащившие Владимира Николаевича и чудесным образом укрепившие дверь!

– Хотите сказать, что если мы сейчас вернемся к двери, то ключ повернется и она легко откроется? – скептически уточнил Постольский.

– Заметьте, поручик, про «легко» я не говорил, – нашел в себе силы улыбнуться Комаровский. – Но готов проверить. Ни у кого нет возражений?

Спорить никто не стал. Доктор, принявший на себя старшинство, провел компанию обратно в коридор меж гостевых комнат и остановился перед дверью Корсакова.

– Ну что, господа, момент истины? – спросил он, обведя собравшихся мужчин взглядом в поисках поддержки.

– Пробуйте, доктор, – кивнул Постольский.

Комаровский опустился перед дверью на колени. Извлек ключ, внимательно осмотрел его, а затем вставил обратно в замок. Повернул. В повисшей тишине особенно резко раздался щелчок механизма. Доктор торжествующе улыбнулся и толкнул дверь. Та медленно отворилась.

Наверное, каждый из собравшихся ожидал там увидеть какой-то ужас. За остальных Постольский не поручился бы, но его худшие опасения метались от лежащего посреди комнаты замерзшего насмерть Владимира до стен, выкрашенных в алый цвет кровью его исчезнувшего друга.

Реальность оказалась прозаичнее. Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната.

Комаровский, озираясь, зашел внутрь, а затем обернулся к собравшимся.

– Как видите, ничего сверхъестественного, – даже как-то разочарованно объявил доктор.

– А где тогда Корсаков? – спросил Постольский.

– А, гм… Ну да… – растерянно протянул Комаровский, шагая обратно к выходу. – Знаете, может быть, он…

Договорить доктору не удалось. Дверь пришла в движение и с громким треском захлопнулась перед лицами стоящих в коридоре мужчин. Где-то в комнате раздался отчаянно-испуганный вопль Комаровского.

– Доктор! – крикнул Павел и бросился к двери, однако не успел он коснуться ручки, как его отбросила прочь невидимая, но пугающе могучая сила. Постольский впечатался в стену и рухнул на пол. Волков и Раневский застыли с выражением животного ужаса на лице.

Дверь меж тем медленно, не торопясь – приглашающе – отворилась вновь, с мерзким скрипом, напомнившим Постольскому довольную отрыжку насытившегося обжоры.

За ней вновь открылся знакомый вид.

Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната.

Только доктора Комаровского нигде не было.

* * *

– Так не бывает! – чуть не плача повторил Раневский. – Такое просто невозможно!

– Скорее, маловероятно, но нам от этого не легче, – холодно заметил Постольский.

В отличие от корнета, Павел, столкнувшись с опасной ситуацией, наоборот, ощутил, как нервозность сменяется спокойствием. Исчезновение Корсакова выбило его из колеи – оно было неправильным, нелогичным. Да, Владимир иногда бывал чересчур самоуверен, но просчитаться настолько, чтобы сгинуть в проклятой комнате? К такому Постольский оказался не готов. Он все еще не верил, что друг погиб, и предпочитал думать, что Корсаков как-то умудрится выкрутиться из ловушки, в которую попал. Но сейчас Павел помочь ему не мог. Зато пропажа доктора буквально на его глазах вывела поручика из ступора неуверенности. Что бы ни таилось в проклятой гостевой комнате, оно ясно продемонстрировало свою угрозу для окружающих. А значит, он, как единственный опытный в таких делах человек, должен был взять ситуацию в свои руки и обеспечить безопасность хозяев и гостей.

Первым делом он, стараясь не переступать порог, подцепил ручку гардой форменной сабли и захлопнул дверь. Скорее, для успокоения окружающих – таинственная сила уже показала, что способна распахивать и закрывать вход в комнату, когда посчитает нужным. Затем он переместил всех, включая Макеева и его спящую дочь, в гостиную, а сам уселся так, чтобы видеть коридор на случай, если из гостевой решит кто-то выйти. Или, куда вероятнее, что-то. Вот уже несколько минут он сидел и раздумывал над дальнейшими планами, и причитания корнета начинали сильно действовать ему на нервы.

Не то чтобы Павел винил Раневского. Нет, он сам окончил военное училище и хорошо представлял, какой образ мыслей закладывают в будущих офицеров: нападаешь ты или обороняешься, у тебя всегда есть возможность вступить в бой с врагом. Но что делать, если враг невидим? Его нельзя потрогать, ранить оружием, даже сдаться в крайнем случае невозможно. А к такому корнета не готовили.

Остальные справлялись как могли. Волков вполголоса вводил в курс дела присоединившуюся к ним Анну Ивановну. Макеев не отходил от беспокойно спящей Елизаветы. Постольский думал, что делать дальше.

Посторонних от комнаты он удалил. За помощью не послать. Дом не покинуть – в такую вьюгу они околеют быстрее, чем до них доберется обитатель комнаты. Оставалось действовать так, как учило начальство: искать зацепки, слабые места противостоящей ему силы, чтобы уничтожить ее или хотя бы заставить отступить.

– Леонид Георгиевич, в комнате остались какие-то вещи, принадлежавшие вашему прапрадеду? – спросил Постольский хозяина дома.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Волков. – Вся мебель, все украшения, вся обстановка – появились позже. Так что… Пол, стены, да потолок – вот они могут помнить Александра Васильевича.

– А в усадьбе вообще?

– Наверняка что-то осталось, но ничего конкретного на ум не приходит.

– Хм… Придется еще раз осмотреть комнату… – обреченно признал Постольский.

– Вы собираетесь опять туда лезть? – воскликнул Раневский. – Мы здесь оказались из-за вашего приятеля, который уже сунул нос куда не надо!

– Совсем недавно вы открыто называли его шарлатаном и отказывались верить в существование потусторонних сил, – парировал Павел. Однако даже он был вынужден признать, что активность духов и исчезновение Комаровского слишком уж явно совпали с решением Корсакова остаться в комнате на ночь. Могла ли его пропажа пробудить оставленные предком Волкова силы?

– А теперь верю! И раз ваш Корсаков и Елизавета запятнали себя ведьмовством, то они и виноваты в том, что произошло!

– Корнет, не забывайтесь! – повысил голос Волков. – Это мои гости! И если все это время сие… нечто дремало в моем доме, то где гарантия, что оно не могло проснуться само?

– Если уж кто и виноват, то я, – произнес Макеев. – Лиза говорила, что ей снились кошмары об этом месте, но я ее не послушал…

– Самое бесполезное… Нет, опасное в данной ситуации – это начать винить себя и окружающих! – повысил голос Постольский. – Нам сейчас не спорить нужно, а держаться вместе и не терять головы.

– Мы потеряли двух человек, какая уж там голова… – нервно захихикал Раневский.

Постольский не стал с ним спорить. Он просто подошел к сидящему в кресле корнету и отвесил ему увесистую пощечину. По его расчетам, Раневский должен был либо разгневанно вскочить и полезть в драку, либо прийти в себя. Мысленно Павел был готов к любому исходу. Корнет, однако, просто застыл, будто не веря, что кто-то осмелился поднять на него руку.

– Успокоились? – уточнил Постольский и добавил: – Могу повторить.

– Нет, – помотал головой Раневский. – Я… Прошу прощения за свое поведение. Оно было недостойно офицера.

– Постольский! – резкий женский вскрик заставил всех присутствующих вздрогнуть и обернуться к дивану, где лежала Елизавета. Девушка резко села, оглядывая окружающих потерянным взором. Когда ее взгляд упал на Павла, она будто встряхнулась и пришла в себя. В наступившей тишине ее хриплый шепот прозвучал особенно отчетливо:

– Поручик, у меня для вас послание. От Корсакова.

* * *

– Во сне я была здесь же, в доме Волковых. Вернее, мне кажется, что здесь же. Стояла ночь, знакомые комнаты и коридоры скорее угадывались, чем узнавались. И словно бы менялись. Коридоры сжимались и разжимались, как пружины. Я заходила в комнату, а когда выходила в ту же дверь – оказывалась совсем в другом месте. Из пола росли лестницы, бесконечно уводящие вверх и вниз.

– Был бы здесь доктор, он сказал бы, что это вполне привычно для снов, – заметил Волков. – Даже самые знакомые места там могут обретать фантасмагорические оттенки.

– Только это был не сон, – продолжила Елизавета. – Вернее, не совсем он. Я чувствовала, что будто застряла между сном и явью. Думаю, это меня и спасло.

– Спасло? От чего или кого? – спросил Постольский.

– Там были… другие… – Павел заметил, что это слово далось ей с усилием. – Будто бы люди, но зыбкие и неуловимые, как тени. Черные пропасти вместо глаз, белые лица. Они скитались по коридорам, тянули ко мне руки. Но не могли схватить, потому что я была не в их власти. Не полностью провалилась в их царство. Но я все равно их боялась. Боялась – и жалела.

– Почему?

– Они сами были пленниками этого места. Пленниками – и слугами своего властелина. Того, что правит этим странным бесконечным домом. Я его не видела, но чувствовала присутствие. А потом я поняла, что они бродят не просто так. Они ищут. И не меня, а…

– Корсакова! – понял Постольский.

– Да! Я несколько раз видела его. На лестницах или в конце коридоров. Он силился подойти ко мне, но те, другие, были слишком близко. Он кричал, но я не слышала голоса, не могла разобрать слов. И чувствовала… Чувствовала, как проваливаюсь все глубже в сон. Еще немного – и я могла бы стать добычей для этих существ. И тогда Корсаков все-таки появился рядом. Другие окружили его, но он успел крикнуть: «Скажи Постольскому: сон – это ключ, ключ – это сон». А потом он коснулся моего лба – и я проснулась!

– Сон – это ключ, ключ – это сон? – переспросил Павел. – Что это может означать?

– Бред, – мрачно пробормотал Раневский. – Это просто какой-то бред. Вы что же теперь, будете толковать сны?

– Уверен, это был не совсем сон! – ответил Постольский. – Это подсказка. Теперь бы понять, что она означает…

– Вы слышали? – вдруг спросил Макеев, тревожно озираясь.

– Слышали что? – обеспокоенно взглянула на него Анна Ивановна.

– Как будто… – начал Макеев, но не договорил.

– …шепот! – закончил за него Раневский.

Все замолчали, прислушиваясь. Постольский был вынужден признать, что корнет и отставной статский советник правы. Их окружал едва слышимый, но отчетливый шепот. Бормотание, нескончаемый поток слов, не всегда знакомых и понятных. Но среди этого шума попадалось и что-то различимое. Павел мог поклясться, что разобрал собственное имя. Еще ему показалось, что голос шепчет «сюда», «иди», «ко мне».

Он скорее почувствовал, чем заметил, что собравшиеся в гостиной подошли к нему и сейчас тоже разглядывают коридор, где располагалась проклятая комната. Шепот становился все громче и настойчивей. Ближе. Вот-вот неизвестный обитатель гостевой комнаты распахнет дверь и даст себя увидеть. Еще совсем чуть-чуть…

Стоп!

Постольский внезапно понял, что шепот – это ловушка. Хитроумная, почти незаметная. Вслушиваясь в бормотание, пытаясь вычленить из него знакомые слова, хоть какой-то смысл, человек все больше и больше подпадал под чары бесплотного голоса. А повторяющиеся слова только упрочивали власть над загипнотизированной жертвой.

«Иди».

«Сюда».

«КО МНЕ!»

– Стойте! – крикнул Павел, поворачиваясь к окружившим его хозяевам и гостям. – Прекратите его слушать! Немедленно!

Его громкий голос смог немного разрушить чары шепчущего. Один за другим люди начали мотать головами и удивленно озираться, пытаясь понять, как они оказались так близко от коридора. Волковы сконфуженно переглянулись. Макеев осмотрелся, пытаясь найти дочь, – и остолбенел.

Елизавета, как сомнамбула, мелкими шажками двигалась к противоположной от них двери в холл. Пока что – закрытой. Но ручка ее уже ходила ходуном, будто что-то или кто-то уже налегает на нее с другой стороны. Девушка протягивала руку. Еще чуть-чуть – и она впустит незваного гостя за дверью.

– Лиза, стойте! – вскричал Раневский. Прежде чем кто-то опомнился, корнет рванулся к девушке, встал перед ней и заградил путь к двери. Елизавета натолкнулась на него, отшатнулась – и пришла в себя.

– Корнет? Что вы?.. Что я?.. – удивленно спросила она.

– Кажется, вы ходили во сне, но проснулись, – обрадованно улыбнулся Раневский. – Должно быть, лекарство доктора продолжает действовать. Я рад, что теперь с вами все хо…

Дверь за его спиной открылась. За ней, вместо знакомого вестибюля, виднелся бесконечно длинный темный коридор с одинаковыми рядами дверей по обе стороны. В нем не горел ни единый источник света, но, по какой-то странности, он все равно казался различим.

Раневский обернулся на звук распахнутой двери, но это оказалось последним, что он успел сделать. Невидимая воля дернула его с такой силой, что тело корнета сложилось пополам – и втянулось в коридор. Дверь за ним мгновенно захлопнулась.

* * *

– Мы уезжаем, сейчас же!

Макеев говорил тихо, но по голосу было заметно, что возражений он не потерпит. Однако Волков все же решил попытаться:

– Вы же видели, что творится снаружи! Там не пройдет ни пеший, ни конный! Ни дорог, ни ориентиров! Вы сгинете там, не пройдет и десяти минут!

– Простите, Леонид Георгиевич, но лучше там, чем здесь, – спокойно ответил Макеев. – Велите выдать нам одежду и запрячь коней.

– Господин Волков прав, – со всей возможной уверенностью сказал Постольский. Он видел, что отставной статский советник – человек рассудочный, а не эмоциональный. Значит, и аргументы нужно подбирать соответствующие. – Пытаться выйти наружу сейчас – верная смерть, и вы это понимаете. Никакая одежда, никакие кони не выдержат такого холода, а пока вьюга не прекратится, вы не поймете, в каком направлении двигаться. Здесь же у нас есть шанс. Нужно держаться вместе. Не выпускать друг друга из виду и не поддаваться гипнозу. А главное – позволить мне работать.

– Работать? – переспросил Макеев. – Что же это за работа такая у вас, поручик?

– Объяснять необъяснимое, – безапелляционно ответил Постольский, вспомнив слова, которые при первой встрече сказал ему Корсаков. – Я уверен, что мой коллега жив. И он дал нам подсказку. Нужно только ее расшифровать.

– Сон – это ключ, а ключ – это сон, – снова напомнила им Елизавета.

– Как эта глупость может быть подсказкой? – бесцветным голосом спросила Анна Ивановна.

– Может, нужно просто еще раз проанализировать все, что мы знаем об этой комнате, – отрезал Постольский.

– Ну, мы знаем, что со времен моего прадеда она ест людей, – нервно хмыкнул Волков.

– Не смейтесь, вы абсолютно правы, – сказал Павел. – В комнате исчезают люди. Всегда зимой, в декабре. Это – правила игры. То, с чем мы столкнулись сейчас, им не соответствует. Значит, что-то изменилось.

– Если несчастный корнет был прав, то изменилось все после того, как ваш друг решил доказать, что проклятья не существует, – заметил Макеев.

– Резонно. Но мой друг как раз исчез именно в тех обстоятельствах, которые нам известны. Изменения начались потом, с пропажи доктора. До этого правила игры были те же. Корсаков исчез из комнаты, зимой, ночью.

– Ночью! – прошептала Елизавета. Но для Постольского это слово прозвучало словно «Эврика!».

– Именно! Ночью! – воскликнул Павел и повернулся к собравшимся. – А что люди обычно делают ночью?

– Спят! – понял Волков.

– Господа, никуда не уходите, мне нужно в комнату доктора! – решительно заявил Постольский.

– Зачем? – требовательно спросил Макеев.

– Затем, что сон – это ключ, – ответил Павел. – Люди, кроме корнета и доктора, исчезали во сне. При этом Елизавета чуть было не разделила их судьбу дважды – под действием капель господина Комаровского, а затем – будучи завороженной шепотами из комнаты. Наш противник набирается сил, раз проклятье начало распространяться на весь дом. И Корсаков пока не смог одолеть его в одиночку, потому и передал мне послание через Елизавету. Ему нужна помощь.

– То есть вы хотите намеренно уснуть и исчезнуть, чтобы помочь своему коллеге… – начал Макеев, но замялся, безуспешно подбирая нужное слово. – Там, где он сейчас находится.

– Звучит странно, но так и есть, – кивнул Павел.

– Не страннее, чем то, что мы наблюдали все утро, – пожал плечами Волков. – Меня только пугает, что вы решили нас оставить.

– Другого выхода нет. Повторюсь – держитесь вместе, следите друг за другом, не ходите в одиночку, не приближайтесь к комнате и не слушайте шепоты. Поверьте, если кто-то и может справиться с этой напастью, то это мы с Корсаковым. Нам просто потребуется время. Дайте нам его.

* * *

Как назло, ни в чемоданчике Комаровского, ни на склянках с его лекарствами не нашлось инструкций по применению. Павел нашел снотворное и вернулся в гостиную, найдя оставленный им утром стакан воды у камина. Некоторое время Постольский неуверенно буравил его взглядом.

– Позвольте мне, – внезапно сказал Макеев. Он подошел, взял флакон из рук поручика и на глаз накапал средство в стакан.

– Вы уверены? – спросил его Постольский.

– Надеюсь, ничего не напутал, – ответил отставной статский советник. – Это средство принимала моя жена. Единственное, что помогало ей уснуть. Ночные кошмары Елизавете достались от нее.

– А если вы что-то напутали?

– Тогда вы можете не проснуться, – бесхитростно сказал Макеев. – Но, как вы правильно заметили, разве у нас есть выход?

– Пожалуй, нет, – согласился Павел. – Ваше здоровье!

В несколько глотков он выпил горчащую жидкость и улегся на предусмотрительно освобожденный остальными диван.

– Сколько времени пройдет перед тем, как средство подействует? – спросил Постольский.

– Быстро, хотя организм у вас крепче, чем был у жены, – ответил Макеев.

– Что ж, тогда постарайтесь не шуметь, – сухо улыбнулся Павел.

– Удачи, поручик, – пожелала ему Елизавета.

– Мы рассчитываем на вас, – добавил Волков.

Постольский закрыл глаза и попытался очистить голову от роящихся в ней нехороших мыслей. Он принялся мерно и спокойно дышать, памятуя о том, что подобная гимнастика помогает уснуть. Подумал было, не стоит ли начать считать овец, но нашел это излишним. Счет времени быстро потерялся. Мысли принялись путаться. В мозгу застряла лишь одна фраза: «Сон – это ключ, ключ – это сон». Сколько времени он так лежал? Минуту? Пять? Пятнадцать? По ощущениям, вокруг него ничего не поменялось. Наконец он открыл глаза и расстроенно заявил:

– Кажется, не подействовало.

Однако по тому, как прозвучал его голос, Постольский понял, что ошибся. Он все еще лежал на диване в гостиной, но люди вокруг него исчезли. За окнами вместо пелены снега царила непроглядная густая тьма. В зале повис уже знакомый сумрачный полумрак – такой же, как в коридоре, что проглотил корнета Раневского. Потолок с лепниной терялся где-то на недосягаемой взгляду высоте, а синие обои сменил слабо колышущийся черный дым.

Павел встал и осмотрелся.

– Ну, и что мне делать дальше? – мрачно поинтересовался он у пространства. Оно, конечно же, не ответило.

Постольский прошел к двери, которая в реальности вела в коридор с гостевыми комнатами. Вместо него там обнаружился огромный квадратный лестничный пролет, ведущий и вниз, и вверх. Марши шли вдоль стен, огражденные чугунными перилами с диковинными орнаментами, смахивающими на античные. В центре пролета зияла бездна.

– Владимир, ты здесь? – крикнул Павел.

Такое огромное пространство обязано было дать эхо, но вместо этого проглотило голос поручика, словно его накрыло плотным одеялом.

– Черт знает что! – вновь пробормотал под нос Постольский. Он посмотрел вверх и вниз, пытаясь решить, куда двигаться. Выбрал первый вариант – хоть он и не был уверен в том, что это место подчиняется обыкновенным законам, но все же предположил, что на первом этаже должен найтись выход или что-то подобное.

Спуск казался бесконечным. На лестницу не выходили ни двери, ни коридоры. Чтобы хоть как-то измерять пройденный путь, Павел пожертвовал форменным кителем, принявшись отрывать от него куски ткани и привязывать их к перилам. Через какое-то время он понял, что попытка найти дно лестницы провалилась, и развернулся, начав подниматься обратно. Тут Павла так же ждал неприятный сюрприз – куски кителя на перилах внезапно закончились, а дверной проем, через который он сюда попал, отсутствовал.

– Да что же это такое! – воскликнул Постольский, чувствуя, как в его голос закрадываются нотки паники.

Он повернул обратно – и столкнулся лицом к лицу с человеком. Вернее, человеком это существо назвать было сложно. Павел понял, что именно этих существ Елизавета называла «другими». Перед ним стоял иссушенный, невозможно худой мужчина, одетый по моде прошлого века. Его глаза заменил черный пляшущий дым, вроде того, что покрывал стены гостиной. И где-то далеко внутри теплились два тусклых, едва заметных огонька. Другой протянул к Постольскому изломанные костлявые руки и издал хриплый жадный всхлип. Павел вовремя понял, что если он сейчас же не побежит, то пропадет. Поэтому он отчаянным броском разорвал дистанцию между собой и жутким призраком и припустил вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Павел пребывал в отличной спортивной форме, как и полагается по службе, но какие бы усилия он ни предпринимал, другой следовал за ним, отставая буквально на два пролета. Кажется, ему вообще не требовались силы или воздух, чтобы двигаться. Он просто шел – вытянувшись по струнке и механически поворачивая голову вслед бегущему поручику. Несколько минут такой гонки – и Постольский начал выдыхаться, а иссушенный покойник – сокращать дистанцию. Павел понимал, что проигрывает, но продолжил бежать, пока не наткнулся на еще одного гостя. Это уже оказалась женщина, столь же худая и изможденная, как и его преследователь. Ее глаза также скрывала живая темнота. Она скривила рот в хищной усмешке, словно говорившей: теперь-то Постольскому никуда от нее не деться. Он обернулся назад – и увидел, что первый мертвец настиг его, отрезав путь вниз. Павел рванулся было к перилам, но понял, что перепрыгнуть бездну не сможет. Осознавая тщетность своих усилий, он прижался обратно к стене посреди пролета и приготовился сражаться. Другие обступили его с обеих сторон. Голову вновь, как и совсем недавно, в гостиной, наполнил полубредовый шепот, в котором вычленялись лишь отдельные слова: «сюда», «дай», «голоден».

Постольский почти поддался этим голосам, когда его вернул к реальности грозный окрик:

– Павел, ложись!

Поручик повиновался по-военному, инстинктивно, и рухнул на ступени.

Грохнул приглушенный выстрел. В стену над головой Постольского врезалось множество мелких дробинок. Часть из них попала в его преследователей, от чего те застонали и растворились в пространстве, не оставив после себя ничего, даже кучки пепла.

Из дыма, окутавшего лестничную площадку на пролет выше, выступил Корсаков с револьвером «Ле Ма» в руках. Он ухмыльнулся и произнес:

– Позволь вопрос: ты не торопился потому, что тебе так нравилось общество Елизаветы, или моя подсказка показалась слишком сложной?

* * *

Постольский был невероятно рад вновь увидеть друга, но все же решил подыграть его ехидному тону:

– Вообще-то, мог бы выразиться и попонятнее! «Сон – это ключ, а ключ – это сон»! Это не подсказка, а загадка какая-то!

– Pardonnez-moi, votre honneur!^[10] – рассмеялся Корсаков, протягивая Павлу руку. – Елизавета была близка к тому, чтобы провалиться в сон, нас с ней окружали тени этого дома, а запас дробовых патронов на такой случай у меня, знаешь ли, не бесконечный. Ляпнул первое, что пришло в голову.

Он помог поручику подняться и быстро обнял, хлопнув по спине. Павел ответил тем же.

– Рад видеть тебя живым и в добром здравии, – сказал Постольский.

– Пока – да, но, если мы не справимся, долго я таким не пробуду, – хмыкнул Владимир. – Поспешим. Мои заговоренные патроны отгоняют этих духов, но не уничтожают, к сожалению. А значит, нам нужно успеть, пока они не вернулись.

– Но кто это?

– Тени, – коротко ответил Корсаков. – Тени тех, кто пропал из комнаты раньше. Отчасти – самостоятельные духи, но, думаю, уместнее будет воспринимать их как щупальца того существа, что ждет нас в сердце дома.

– И тебе нужна моя помощь, чтобы его одолеть? – догадался Постольский.

– Не совсем…

Корсаков достал из кармана сюртука складной нож, улыбнулся и жутко выпучил глаза:

– Скорее, мне нужна твоя кровь!

На какое-то мгновение сердце Постольского ушло в пятки, но он быстро понял, что Владимир лишь подтрунивает над ним.

– Издеваешься?

– А вот и нет, – посерьезнел Корсаков. – Мне действительна нужна твоя кровь. Чуть-чуть. И готовность рискнуть жизнью, конечно.

– Ты же знаешь, я всегда готов.

– Элементарная вежливость, дружище! – усмехнулся Владимир. – Я в тебе не сомневался, но все равно спросить необходимо. Ты должен знать, на что идешь.

– И на что же я иду?

– Существо, что управляет этим сонным царством, очень напугано моим визитом. Оно знает, что я хочу с ним разделаться, поэтому чинит всевозможные препоны. Ты ведь заметил бесконечные лестницы и исчезающие двери? Это его защита. Попытка сбить меня с пути. Но при этом существо невероятно голодно. Оно много лет провело без пищи. Почуяв кровь, наш враг не сможет сопротивляться и постарается тебя загипнотизировать и призвать к себе. Для него это не вопрос воли или желания – чистый инстинкт. Твоя задача – дать себе попасть под его чары. Совсем немного. Ты будешь соображать и понимать, что происходит, но сопротивляться влекущей тебя силе не сможешь. Да оно нам и не требуется. Чтобы заполучить тебя, существу придется открыть проход к своему логову. Там я развею морок – и мы вместе с ним покончим. Я, конечно, мог бы опробовать способ на себе, но это слишком большой риск – не уверен, что в одиночку смогу удержать контроль и не поддамся на гипноз. Еще можно было бы воспользоваться Елизаветой – дать ей окончательно уснуть, но у меня, знаешь ли, пунктик: не подвергать дам опасности. А вот в тебе я уверен. Все еще готов?

Вместо ответа Постольский закатал рукав рубашки и протянул Корсакову руку.

– Полегче с геройством, Павел! – расхохотался Владимир. – Этого будет достаточно.

Он быстро чиркнул лезвием по ладони поручика. Постольский зашипел от боли, но не дернулся. Корсаков выдавил немного крови из раны, перевернул руку приятеля ладонью вниз и дал алым каплям упасть на пол. Дом вокруг них вздрогнул. Не затрясся, как при землетрясении. Скорее, Постольскому пришла на ум физиологическая реакция. Словно голодный человек увидел роскошно накрытый стол – и невольно сглотнул.

– Да, да, вот так! – довольно закивал Корсаков. – А теперь слушай его голос!

Он оказался прав. Уже знакомый шепот действительно возник в его голове – все то же нечленораздельное бормотание, в котором иногда слышались слова «дай», «есть», «кровь».

– Работает! – воскликнул Корсаков и указал куда-то позади Павла. Постольский обернулся – и увидел арку, которой раньше там не было. За проемом открылся очередной длинный коридор со множеством дверей. Прежде чем Павел успел понять, что происходит, ноги уже понесли его туда.

– Не пытайся бороться с ним слишком уж сильно, – сказал Корсаков, следуя за другом. – Но и не дай ему полностью подчинить себя. Следуй наитию, но слушай и мой голос тоже. Говори со мной. Не спи. Хотя… Получается, что ты спишь во сне! Забавно. Бьюсь об заклад, проснешься ты хорошенько отдохнувшим!

– Ты в курсе, что и вполовину не так остроумен, как хотел бы, – слегка заплетающимся языком поинтересовался Павел.

– Ты просто завидуешь, – невозмутимо отозвался Владимир.

– И все же, как ты здесь очутился? И кого мы встретим, когда достигнем логова?

– Ну с ответом на второй вопрос все просто. Мы встретим Александра Васильевича Волкова, прапрадеда нашего гостеприимного хозяина. Очевидно, старик безумно боялся смерти, а потому нашел в своих изысканиях оригинальный способ ее победить. Вместо того чтобы умереть, он уснул, а во сне – увидел свой дом и стал его частью. Все, что мы видим сейчас вокруг себя, – это отражение реальности. Отчасти – то, какой он запомнил усадьбу, отчасти – то, какой она является сейчас. Все это – под зыбкой пеленой сна.

Пока Корсаков говорил, они брели по странным бесконечным коридорам со множеством тупиков и поворотов. Заблудиться здесь было бы очень легко, но Постольского вел за собой шепот, становящийся все громче и ближе. У Павла даже не хватало сил, чтобы удивляться странной и жутковатой обстановке вокруг. Стены, то сдавливавшие коридор, то, наоборот, расходившиеся в разные стороны, трещали, будто стариковские кости. Потолки бесконечно тянулись вверх, скрываясь в густой, клубящейся тьме, которая иногда спускалась облаками вниз, покрывая пол под ногами, как туман. Те же метаморфозы происходили и с мебелью. Кресла и диваны изгибались под странными углами так, что ни один здравомыслящий человек не счел бы их удобными. В зеркалах отражались посторонние люди. Картины и портреты сонно шевелились, раз за разом разыгрывая одни и те же повторяющиеся сценки. Даже запахи отличались: одна комната пахла только что потухшими свечами, другая – сыростью и тленом, третья – сырой травой. Полы то становились мягкими, как ковер, то застывали холодным камнем. Постольский находил это абсолютно нормальным. Он поймал себя на мысли, что дом сейчас похож, скорее, на несвязный набор образов, рождающихся из спутанных мыслей в голове умирающего старика.

Корсаков же, наоборот, крутил головой с неподдельным интересом, то и дело задерживаясь, чтобы поближе рассмотреть заинтересовавший его странный артефакт чужого сна. Впрочем, говорить ему это не мешало.

– Отсюда же вытекает ответ на твой первый вопрос. Чутье подвело меня потому, что с комнатой нет ничего странного и необычного. Но когда человек в ней засыпает, она меняется местами со своим отражением в царстве снов старого Волкова. Так я и очутился в западне. Раз в несколько десятков лет Александру Васильевичу нужна подпитка – живой человек, которого можно высосать досуха и тем самым продлить свой сон. Пропавшие люди становились тенями – его слугами, которые обречены бесконечно скитаться по спящей усадьбе и искать пищу для господина. Та же участь грозила и мне. К счастью, комната перенеслась целиком, поэтому со мной в путь отправился весь мой арсенал. Но, как я уже говорил, его, увы, оказалось недостаточно, чтобы добраться до Волкова и разрушить его чары. Он сопротивляется. Мешает мне. Даже тебя вот материализовал непонятно где. Я ведь примерно представляю, где здесь находится копия гостевой комнаты, и ждал тебя в ней. Но тебя выкинуло совсем в другом участке сна.

– Это… не… Волков… – смог произнести Постольский, хотя его глаза закрывались, а голос не слушался.

– Так, Павел, внимание, не спим! – сказал Корсаков и пощелкал пальцами под ухом поручика. – В каком смысле «не Волков»?

– Это не он направил меня в другой участок сна. Я уснул не в гостевой комнате. Она ест людей наяву. Сила Волкова распространяется на весь дом, – выдавил Постольский, а затем заставил себя вкратце пересказать события, приключившиеся после исчезновения Владимира. Чем дальше он говорил, тем больше мрачнело лицо его друга.

– Проклятье! – ругнулся Корсаков, наконец дослушав Павла. – Признаю, я самонадеянный дурак, но ты-то! Ты же почти сделал правильный вывод, даже озвучил его! Но вместо этого оставил людей в еще большей опасности, чем они были!

– В каком смысле? – не понял Постольский.

– В таком, что, если бы Волков мог распространить свое влияние на весь дом, он давно бы это сделал. Но он на такое не способен. Самостоятельно. А значит, что среди оставшихся в усадьбе людей у него есть живой сообщник!

* * *

Коридор вывел их к массивным деревянным дверям. Шепот за ними стал почти оглушительным, заменив собой все мысли в голове Павла. Корсаков заметил его потерянный, отсутствующий вид и ободряюще сказал:

– Мы почти у цели. Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть.

Владимир распахнул двери и первым зашел внутрь. Постольский последовал за ним.

Даже в загипнотизированном состоянии Павел поймал себя на мысли, что помещение, открывшееся взору, обмануло его ожидания. Поручику представлялось огромное величественное пространство, в сравнении с которым даже храмовый зал Исаакиевского собора показался бы каморкой, и внушающее ужас своим великолепием существо, царящее под его сводами.

Вместо этого их ждала крохотная комнатка, душная и затхлая. Сквозь белесые бельма окон ее освещали блеклые солнечные лучи, в которых кружились хлопья пыли. Снаружи, как и в реальном мире, выла вьюга. Большую часть комнаты занимала старая кровать. В ней, почти сросшись со своим ложем, покоился ветхий старец с невозможно длинными волосами и бородой. Когда мужчины вошли в его обитель, человечек попытался сжаться и отпрянуть, но ему не хватило сил даже на этот бесполезный жест отчаяния. Морок, державший в своих цепких когтях Постольского всю дорогу сюда, отступил, будто и не было его.

– Жалкое зрелище, не так ли? – тихо осведомился Корсаков, заметив, что друг избавился от гипноза хозяина сна. Затем он сделал шаг вперед и уже очень громко, заставив старца поморщиться, произнес: – Добрый день, Александр Васильевич. Прошу простить за вторжение, и позвольте представиться: Владимир Николаевич Корсаков. Прибыл сюда, дабы прекратить ваше излишне затянувшееся существование.

Лежащий Волков открыл рот, чтобы ответить ему, но смог выдавить из себя лишь сиплый стон.

– Я смотрю, вы совсем выбились из сил. Давно голодаете, не так ли?

Он перевел взгляд куда-то под потолок. Постольский проследил за его направлением – и с ужасом обнаружил распластанного на потолке корнета Раневского. Вид тот имел жалкий, но, судя по легонько вздымающейся груди и бегающим под закрытыми веками глазам, был еще жив.

– Провиантом запасаетесь, значит? – издевательски поинтересовался Корсаков. Он с силой топнул ногой – и Раневский, все еще в беспамятстве, рухнул вниз, на пол.

– Как ты это сделал? – удивился Павел.

– Мы в самом сердце сна, – ответил Владимир. – У кого больше сил, тот им и управляет. Благодаря тому, что ты принял на себя его гипнотический удар, господин Волков совсем выдохся. А вот я свеж и бодр. И теперь его сонное царство подчиняется мне.

Александр Васильевич предпринял новую безуспешную попытку что-то сказать. Корсаков, перекатив меж костяшек пальцев всегдашнюю монету, скосил на него глаза и лениво сказал:

– Не утруждайте себя, про вас я все уже понял, вы мне абсолютно неинтересны. А вот с вашим случайным сообщником пообщаться было бы любопытно. Хотя… Скорее уместно назвать его конкурентом. А то и узурпатором. Ведь он подкармливал ваше царство не по доброте душевной. Хорошая могла бы выйти дуэль, когда он пришел бы заявить свое право. И в этой дуэли я бы поставил не на вас. Конкурент моложе. Голоднее. Он уже сделал то, чего не смогли добиться вы, – позволил теням выйти за пределы комнаты и охотиться в других помещениях. А посему – не будем терять времени.

Постольский услышал, как за его спиной скрипнули двери, через которые они вошли. Он обернулся – и увидел за ними знакомую гостевую комнату. Ту самую, где вчера вечером решил переночевать Корсаков.

– Возьми с собой Раневского, – попросил Владимир. – Ему вредно здесь оставаться.

– А ты что же? – взволнованно воскликнул Павел.

– А мне необходимо задержаться… – Корсаков адресовал Волкову одну из своих фирменных неприятных улыбочек. – Остались, так сказать, незавершенные дела. Но ты не переживай. Как видишь, выход мы нашли.

– Нет уж, – упрямо сказал Постольский. – Без тебя я не уйду!

– Уйдешь, – строго сказал Корсаков. – Тебе необходимо исправить нашу с тобой ошибку и защитить тех, кто остался в усадьбе. Поэтому слушай внимательно!

* * *

– Не вижу смысла больше ждать! – объявил Макеев. – Кажется, вьюга стихает. Это наш шанс.

Исчезновение Постольского до смерти перепугало оставшихся в гостиной хозяев и гостей усадьбы. Вот только что он, закрыв глаза, лежал на диване. А в следующий момент – буквально растворился среди белого дня, без единого звука. Через несколько минут после его пропажи в дом вновь вернулись шепоты. Пока еще совсем тихие и неуверенные, они медленно начинали нарастать. И отставной статский советник не собирался больше оставаться в усадьбе и ждать, что произойдет дальше.

– Прошу тебя, папа, подожди, – взмолилась Елизавета. – Я чувствую, что у Корсакова и Постольского все получится.

– А я в этом не уверен! – решительно сказал Макеев. – И не собираюсь отдавать наши жизни на волю случая. Леонид Георгиевич, советую вам сделать то же самое.

– Я… Не знаю… – неуверенно промямлил хозяин усадьбы и переглянулся с женой. – Возможно, Елизавета права, и нужно еще чуть-чуть подождать…

– Я понимаю, вам тяжело покидать отчий дом и рисковать жизнью в метель, но вы же видите, оставаться здесь еще опаснее!

Анна Ивановна, поймав взгляд мужа, молча кивнула. Это и перевесило чашу весов.

– Хорошо, – наконец решился Волков. – Давайте собираться.

– Боюсь, я не могу вас отпустить, кхе-кхе, – раздался знакомый голос от дверей в коридор.

Пораженным взглядам собравшихся открылся доктор Комаровский. Он стоял на пороге, держа в руках револьвер. Лицо его было смертельно серьезно.

– Доктор? – ошеломленно спросил Макеев, утративший всегдашнее спокойствие. – Но вы же…

– Исчез? – вскинул брови Комаровский. – Господа, право слово! Я же говорил вам. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика Елизаветы. Исчезновение Корсакова. Я рассчитывал, что вы увидите только то, что хотите увидеть. И оказался прав. Никто! Понимаете? Никто не заметил, что дверь я захлопнул самостоятельно, повернувшись к вам! Вот ведь глупость! Я просто затаился в углу и заставил комнату, скажем так, мне немного подыграть. Затем, для эффекта, вновь открыл дверь. Если бы хоть один из вас набрался смелости и зашел осмотреться – вышел бы, кхе-кхе, конфуз! Но я рассчитал все правильно!

– Зачем вам понадобился этот спектакль? – спросил Волков.

– Затем, что лучшего момента я бы не дождался. Видите ли, Леонид Георгиевич, ваша гостевая комната не проклята. Отнюдь! Это врата в мир невероятных возможностей. Врата к бессмертию. И мне нужен ключ от них! А потому вы продолжите спокойно сидеть здесь, в гостиной, пока шепот не призовет каждого из вас. Если же попытаетесь бежать или напасть на меня… Что ж, мне терять нечего. Я застрелю вас на месте.

– Вряд ли, доктор.

Настал черед Комаровского удивляться. Он начал разворачиваться, вскидывая пистолет, но Постольский оказался быстрее. Левой рукой он перехватил ствол оружия и направил его вниз, а правой с удовольствием нанес образцовый боксерский хук. Комаровский выпустил из рук револьвер. Его голова мотнулась в направлении удара, после чего доктор тяжело рухнул на пол с закатившимися глазами.

– Поручик, вам удалось! – радостно вскричала Елизавета.

– Почти! Осталось одно незавершенное дело, – процитировал друга Павел. – Господин Волков, помогите, пожалуйста, отнести доктора в гостевую комнату и забрать оттуда корнета Раневского. Корсаков утверждает, что пока это абсолютно безопасно, но мне бы все равно хотелось поторопиться.

* * *

Комаровского разбудил оглушительный треск. Он открыл глаза и попытался приподняться в постели, но разорвавшая голову боль придавила его обратно к подушке. Какое-то время он лежал и смотрел в потолок, частично сокрытый темным дымом.

Треск повторился.

По видимой за дымом части белого потолка с хрустом скользнул разлом. Комаровский испугался, что на него сейчас рухнет массивный кусок лепнины, и, несмотря на пронзающую боль, заставил себя сползти на пол.

– Я, конечно, не врач, но, кажется, у вас сотрясение, – прокомментировал его потуги голос без малейших признаков сочувствия. – Неудивительно. Рука у Постольского тяжелая.

Когда глаза Комаровского наконец-то сфокусировались, он увидел Корсакова. Тот беззаботно уселся на письменный стол, болтая ногами и перекатывая меж костяшек серебряную монету. Они находились в странным образом деформированной версии гостевой комнаты, наполовину сокрытой черным дымом.

– Где… – прохрипел доктор, но не смог закончить фразу.

– Где мы находимся? – уточнил Владимир. – Там, куда вы так стремились. Во сне. Сонное царство дома Волковых.

Снова раздался треск. Одна из стен медленно и плавно сползла вниз, как змеиная кожа, растворившись в черном тумане. Доктор лихорадочно принялся шарить руками вокруг себя.

– Револьвер не ищите. Он остался в другом мире.

– Но почему… – сумел выговорить Комаровский, прежде чем голос опять подвел его.

– Почему сонное царство разрушается? – вновь закончил его вопрос Корсаков, оценив мечущийся взгляд доктора. – C’est très simple^[11]. Мертвецы не видят снов. А хозяин данного конкретного с недавних пор мертв. Вряд ли его грезы смогут пережить своего создателя. Вам предстоит увидеть нечто непостижимое. Ведь вы останетесь здесь, когда сон перестанет существовать. Но какое-то время у нас с вами есть. Позвольте вопрос? Как вы узнали про особенность этой комнаты?

– Поплавайте с мое по дальним краям, – хрипло ответил Комаровский. – Я видел такое, что, кхе-кхе, удивило бы даже вас. И собрал в своих странствиях небольшую библиотеку. Когда прослышал о легенде – явился к Волковым. Познакомиться. Был принят. Стал навещать. Оставаться на ночь. Исследовать. С помощью книг мне удалось понять, что сокрыто в комнате. И как можно научиться этим управлять.

– Люди вроде вас создают чтению незаслуженно дурную славу, – скорбно заметил Корсаков. – Но план, если я его правильно понял, не лишен изящества: дать теням Волкова охотиться по всему дому, распылить его внимание – и нырнуть в сон самому, чтобы заменить Александра Васильевича в качестве нового хозяина. Еще один вопрос: зачем вам это понадобилось? Болезненное любопытство? Жажда власти?

– Жажда жизни. Или продления существования, что вернее. Я умираю, Корсаков. Чахотка. Сохранить свой дух в стенах дома, как это сделал Волков, – единственный выход.

– Почему же? Могли попить кумыса^[12], – откровенно издевательским голосом предложил Корсаков.

– Хотите сказать, на моем месте вы поступили бы иначе?

– Стал бы я использовать темную магию? Обрекать окружающих на смерть? – Корсаков задумался. – Сложный вопрос. Рискуя прослыть лицемером, скажу, что все-таки нет. Ваш предшественник на этом поприще загубил троих. Судя по вашим амбициям, вы могли бы убить куда больше. Я сочувствую вашей болезни и восхищен вашими познаниями. Но остановить вас обязан.

Комаровский смерил его ненавидящим взглядом. Левая рука доктора незаметно скользнула к карману жилетки. Туда, где он заранее спрятал хирургический скальпель. На случай, если в револьвере закончатся пули и придется запачкать руки.

– Не вы, – бесстрастно сказал Корсаков, перестав улыбаться.

– Что, кхе-кхе, простите? – попытался как можно более безобидно спросить Комаровский.

– Вы умный человек. Думаю, вы уже поняли, что только один из нас может выйти отсюда живым. Но кто?.. Позвольте сэкономить наше время и сообщить ответ заранее.

Корсаков посмотрел в глаза Комаровскому, и доктор почувствовал, как от этого холодного взгляда затряслись его поджилки.

– Это будете не вы, – закончил Владимир.

* * *

Ко всеобщему облегчению, Корсаков вышел из гостевой комнаты спустя пять минут после того, как в ней оставили Комаровского. Владимир оглядел собравшихся и демонстративно зевнул.

– Я что-то пропустил? Право слово, Леонид Георгиевич, сделайте что-нибудь с этой гостевой комнатой. Я спал как убитый.

Шутка вышла не из лучших, но все равно дала повод собравшимся рассмеяться и разрядить висевшее в воздухе напряжение. Корсаков поддержал их вежливой улыбкой, однако Постольский не заметил в глазах у друга никакого веселья.

Вьюга за окном наконец-то стихла, явив солнечный и морозный зимний день. Окрестности занесло искрящимся на свету снегом. Деревья украсил иней.

Постольский с удовольствием уступил Корсакову старшинство. Тот потратил почти час на беседу с Волковыми (которым он порекомендовал уехать на какое-то время, пока он не убедится, что дом абсолютно безопасен, хотя и пообещал, что вероятность положительного исхода крайне велика), Макеевыми (им он сказал, что Елизавета наделена крайне интересным сновидческим даром и, если она того захочет, он готов научить девушку им пользоваться) и Раневским (ему он просто порекомендовал не распространяться об увиденном, лечить поврежденную спину, а заодно сообщил адрес, куда корнет сможет прислать проспоренные сто рублей). Он тщательно объяснил каждому, что отвечать властям, если те начнут расследование исчезновения Комаровского. По его версии, доктор покинул усадьбу перед самой вьюгой и, скорее всего, сгинул в непогоду. Постольский сомневался, что эта история пригодится – после его доклада начальству полковник и Нораев сделают так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.

К вечеру Владимир и Павел добрались-таки до станции Стрельна. Вскоре пригородный поезд уже повез их по свежерасчищенной чугунке в сторону Балтийского вокзала. Ехали молча – после всего пережитого сил общаться у них не было. Лишь подъезжая к столице, Корсаков внезапно спросил:

– Слушай, а которое сегодня число?

– Ой, я и сам как-то запутался, – признался Павел. – На кладбище мы ехали тридцатого вроде бы. Стало быть, сегодня тридцать первое!

– Надо же, – протянул Корсаков. – Говорят, чудеса случаются на Рождество, а у нас с тобой вышло новогоднее.

– Чудо? Почему?

– Потому что в кои-то веки мы оказались в нужное время в нужном месте. И поэтому никто не погиб. Из тех, кто этого не заслуживал, конечно. Думаю, ты успел заметить, насколько редко такое случается в нашей профессии. Что это, если не чудо?

Они вышли из вагона на дебаркадер вокзала. Корсаков остановился, задумчиво взирая на окружающую его суету. Павлу показалось, что сейчас друг выглядит особенно потерянным и одиноким, поэтому решил спросить:

– Как планируешь праздновать?

– Не планирую, – ворчливо отозвался Корсаков.

– Что, никаких балов? Званых ужинов? Ресторанов?

– Нет, боже упаси! – покачал головой Владимир. – Для начала высплюсь. Потом… Потом, пожалуй, куплю билеты до Смоленска. Я правда очень давно не был дома. Просто так, в смысле. И, будь любезен, избавь меня от сочувственных взглядов. Я отношусь к тем людям, кому одиночество полезно. А ты дуй на службу, отчитайся побыстрее – и к маме на праздничный ужин.

– Как ты догадался? – удивился Постольский.

– Да у тебя же на лице все написано! Ты, друг мой, прост как лапоть. Если хочешь преуспеть в профессии – с этим надо что-то делать! С наступающим тебя, Павел Афанасьевич.

Корсаков сопроводил эту тираду кривой ухмылкой, поймал подкинутую в воздух монетку и направился к выходу с вокзала, постепенно затерявшись в толпе.

От автора

_{Драгоценный читатель!}

Если нам с издательством удалось, то эту книгу ты заканчиваешь читать или слушать, когда на улице уже выпал снег, улицы украшены иллюминацией, в парках и на площадях стоят елки, а до новогодних каникул остались считаные дни. В этом случае тебе везет больше, чем мне, ведь эти строки я дописываю, когда на улице октябрь плавно перетекает в ноябрь – самое тоскливое время года.

Идея написать после осеннего еще и зимний рассказ мне понравилась, хотя сначала ни малейшего представления о сюжете у меня не было. Думать пришлось долго, даже черновик одного ненаписанного дела о Корсакове был извлечен из запасника, но, к счастью, не пригодился. Потому что посетила меня идея «сыграть в классику». А что может быть более классическим, чем уединенный особняк, занесенный снегом, и группа незнакомцев, столкнувшихся с жуткой тайной? Разве что история о «проклятой комнате», что грозит смертью каждому смельчаку, который отважится остаться в ней на ночь! Надо ли говорить, что я получил море удовольствия от написания этого рассказа? Ну, и от возможности взглянуть на Корсакова глазами другого персонажа, конечно. Постольский вполне заслужил возможность побыть главным героем собственного приключения.

В столь небольшой истории, и в ограниченных декорациях, говорить о каком-то дотошном воспроизведении исторических реалий не приходится, но многие эпизодические моменты, конечно же, имеют свои прототипы. Воспоминания Корсакова о рождественских каникулах были почерпнуты из мемуаров современников, в частности у Сергея Дурылина и Юрия Бахрушина, как и описание украшений на дореволюционной новогодней елке. «Гвардейский акцент» также существовал, я его просто несколько утрировал в духе Куприна (который подобный выговор высмеивал в своем «Поединке»). Странные для современного человека успокоительные из чемоданчика доктора (что вызывали последствия пострашнее, чем недуги, которые были призваны лечить) также взяты из прейскуранта обыкновенной дореволюционной аптеки. Аналогично – с кумысом. Например, Антон Чехов и Ольга Книппер сразу после своего венчания отправились из Москвы в Андреевскую кумысолечебницу на территории современного Башкортостана. Увы, не помогло. На этом, по части исторических деталей, вроде бы все.

Мне же остается, в особенности, если ты читаешь эту историю в канун Нового года, пожелать, чтобы он оказался для тебя лучше (или еще лучше), чем предыдущий, поблагодарить за прочтение и пообещать, что мы еще обязательно увидимся на страницах нового полноформатного «Корсакова» уже совсем скоро!

Женя Гравис Последний вагон Рождества

– Подъезжаем к платформе Абрамцево! Стоянка одна минута!

Пожилой проводник с ровной седой бородкой прошел мимо Дмитрия Самарина и едва заметно кивнул господину, сидящему через столик, напротив. А тот, не отрывая взгляда от газеты, так же едва заметно кивнул в ответ: «Благодарю, мол».

Газету эту Митя разглядывал уже полтора часа – с тех пор, как поезд отъехал от Ярославского вокзала в Москве, а попутчик возник рядом, поздоровался, сел на свое место, развернул газету и углубился в чтение. Еще до того, как он скрылся за серыми страницами, Дмитрий успел разглядеть живое, интеллигентное лицо мужчины чуть за сорок – в тонких очках, с черными усами и залысинами по бокам высокого лба. «Профессор, – мысленно обозвал его Дмитрий. – Каких-нибудь экономических наук».

С экономическими науками уместно сочеталось и название газеты – «Биржевые ведомости». Сегодняшний номер от 25 декабря 1917 года^[13]. Митя от скуки успел не только изучить название и заголовки, но даже попытался прочесть пару статей, однако после небольших усилий бросил это занятие как совершенно скучное. Как можно с такой увлеченностью и энтузиазмом погрузиться в столь незанимательное и малопонятное чтиво?

«…валютные резервы снизились на 8 процентов по сравнению с началом месяца. Тем не менее серебряное покрытие рубля сохраняется на уровне 16 процентов, что позволяет…»

«…на Петербургской бирже продолжился устойчивый спрос на государственные четырехпроцентные займы, объемы продаж превысили 1,2 млн рублей…»

«…Котировки акционерного общества «А. И. Манташев и Ко» держатся около 250 руб. при умеренном обороте. Эксперты указывают на повышенный интерес среди маклеров…»

Ну, серьезно? Разве можно читать такие «укачивающие» новости и не уснуть под не менее укачивающий стук колес? Мите захотелось спать уже через несколько минут, а господин так и читал все это время, не отвлекаясь на разговоры и лишь изредка переворачивая страницы и отпивая чай, принесенный проводником.

Не то чтобы Митя стремился к беседе – тем более со случайным попутчиком. Скорее, досадовал, что второпях не захватил с собой книгу, чтобы скрасить поездку. Впрочем, полтора часа уже прошли, впереди еще три с половиной до Ярославля. А там… Что будет там – он пока смутно себе представлял.

Соседка справа тоже разговорчивостью не отличалась. Была она дородна, кругла лицом и фигурой и несколько сурова. Супруга то ли небогатого купца, то ли среднего чиновника. Свой темный капот с оторочкой коричневым мехом она не сняла и даже не расстегнула. Впрочем, в вагоне поезда было прохладно, печка грела плохо. Митя и сам пару раз пожалел, что снял и повесил пальто на латунный крючок возле окна, но так и не решился накинуть его обратно.

Соседка тоже всю дорогу читала – тонкую брошюру на желтой бумаге: «Как быть доброй матерью». Митя увидел название и еле сдержал смешок.

«Добрая мать», кроме того, имела большую корзину коврижек, пряников и прочей выпечки, которую достала сразу же после отправления и начала немедленно заедать сдобой шаткий вагонный ход изделия Коломенского локомотивостроительного завода.

Изделие, надо отметить, выглядело и ощущалось порядком подуставшим – как и все поезда ближнего направления из Москвы. Вагон – объединенный, первого и второго класса, – был потрепан жизнью, временем и неистребимой молью. Диваны, обитые когда-то темно-зеленым, а теперь бледным вытертым плюшем, стояли рядами по ходу движения и против. Между ними располагались небольшие деревянные столики с отбитыми уголками. Это была зона условного первого класса. Во втором, где сидел Митя, интерьер был таким же, разве что вместо плюшевых диванов тут были деревянные скамьи с плоскими подушками. Под ногами дорожки – потертые, но с яркими зелеными полосами по краям. Синие занавески на окнах, отдернутые в стороны, задубели от мороза, который нарисовал на стеклах угловатые узоры.

В начале вагона возвышалась печка – «буржуйка на подиуме», обложенная голубой керамической плиткой: если присмотреться – сколотой по краям. Там грелся большой чайник, из которого то и дело угощались все желающие.

Соседка, кроме корзины со сладостями, после отправления достала из саквояжа чашку – большую, пузатую, расписанную красными пионами, а к ней такого же фасона блюдце. И все это время регулярно пальцем подзывала проводника, чтобы подлил чаю. На угощение, кстати, она не пожадничала и первым делом предложила и Мите, и читающему соседу угоститься. Митя поблагодарил и вытащил наугад сочень с творогом (очень вкусный, кстати). Сосед из-за газеты кивнул, рассеянно взял печенье, положил на блюдце и, кажется, совершенно про него забыл.

Так они и ехали все это время: соседи читали, Митя периодически дремал. И когда проводник объявил Абрамцево и кивнул «профессору», Дмитрий понял, что тот будет выходить. Но перед этим кое-что случилось…

Соседка, услышав название платформы, наклонилась, вглядываясь в заиндевевшее стекло, и вдруг прошептала заговорщицки, но так, чтобы услышали ближайшие попутчики:

– Я слышала, что в усадьбе Абрамцево обитает призрак самого Саввы Мамонтова. Или его супруги. Или вообще обоих. Можете себе представить? – и немедленно зажевала свое откровение печатным тульским пряником.

– Неужели? – вежливо отозвался Митя.

– Можете мне поверить, так и было… Семья-то знаменитая, да неупокоенная. Там и дети все поумирали, и внуки… Только, считай, прислуга и осталась. Может, тоже мертвая…

– М-м-м… – не смог придумать ответ Митя. В призраков он, как и всякий разумный человек, не верил ни на секунду.

А тут вдруг очнулся до того читавший всю дорогу «профессор». Опустил газету, поправил тонкие очки на носу и посмотрел на соседку с легким сожалением и некоторой укоризной:

– Прошу меня простить, – сообщил он. – Но наличие призраков в усадьбе Абрамцево – не более, чем досужий домысел. Поверьте мне, я там бываю по нескольку раз за год и никогда не наблюдал ничего мистического. Безусловно, история семьи Мамонтовых трагична, но ничего потустороннего ни в особняке, ни в его окрестностях нет.

– А как же некая «Дама в палевом», которая якобы была натурщицей Врубеля и появляется только с полной луной? – парировала соседка. – Говорят, ее многие видели…

– Нельзя увидеть то, чего не существует, – сухо ответил господин и бросил газету на стол. – Прошу меня извинить. Моя станция.

Он поднялся, снял с крючка пальто, надел его, подхватил с сетки пухлый кожаный портфель (Митя успел лишь рассмотреть первые буквы на медной именной пластинке: «Н. С. Заго…»), кивнул попутчикам и произнес:

– С наступающим Рождеством вас. Счастливого пути. – И быстро направился к выходу как раз в тот момент, когда поезд начал замедлять ход.

Соседка проводила его сомневающимся взглядом:

– А я все равно думаю: если люди что-то слышат, значит, кто-то хочет, чтобы его услышали… Калачик хотите? С маком…

Калачик тоже оказался хорош.

С уходом соседа попутчица пересела на его лавку, расположившись там вольготно, и даже расстегнула капот. И когда проводник в очередной раз наполнил пузатую чашку с пионами, прищурилась, всмотревшись в суконную бирку на его груди, и поинтересовалась:

– Напомните-ка, любезный Григорий Фомич, а какая ближайшая большая станция?

– Ближайшая, мадам, Хотьково, мы к ней уже подъезжаем, но она маленькая. А потом будет большая – Сергиев Посад, минут через пятнадцать, если не случится снегопада.

Проводник как накликал – снегопад начался уже в Хотьково. Да такой сильный, что даже редкие станционные огоньки, уплывающие назад, потерялись в хороводе снежинок, пляшущих за окном.

Соседка некоторое время всматривалась в темноту, а потом вдруг уставилась на Митю и произнесла:

– А вы, я полагаю, студент.

– В общем, да. Учусь на юридическом в Московском императорском университете, – ответил он, решив не сообщать о том, что не только учится, но и служит в полиции. – Как вы догадались?

– О, это было несложно. Худой, голодный, неброско одет, едет почти без вещей. В деревню к родителям, так? Где-нибудь под Ярославлем? У всех учащихся сейчас каникулы, и те, кто не остался в Москве, едут навестить родных. Все просто.

«Куда уж проще, – подумал Митя. – Действительно еду навестить родных». Перед глазами у него тут же возникли две могилки – такими, какими он их запомнил семь лет назад, когда уезжал в Москву из деревни Пестрецово Ярославской губернии…

– Вы очень наблюдательны, – вежливо кивнул он.

– Разумеется, – соседка порылась в корзине и выудила оттуда плюшку, посыпанную сахаром. – У меня трое неусидчивых детей и муж, который при всех его несомненных заслугах претендует на роль четвертого. Поневоле разовьешь проницательность быстрее, чем терпение. Кстати… Лидия Андреевна Мансурова.

– Дмитрий Александрович Самарин, – представился в ответ Митя.

– Позвольте обращаться к вам без отчества, Дмитрий? – улыбнулась соседка. – Мой старший в этом году тоже поступил в университет. Так что вы, юноши, для меня все как дети…

– Если вам угодно.

Кажется, с уходом «профессора» в попутчице появилась какая-то живость и желание пообщаться. Митя поймал себя на мысли, что тоже не против ни к чему не обязывающей беседы. Надо же как-то скрасить оставшиеся часы поездки. Уж лучше поговорить о какой-нибудь ерунде, чем читать скучную газету, оставленную соседом.

– Ну и к слову о наблюдательности, – Лидия Андреевна откусила от плюшки, запила чаем. – Наш попутчик, который вышел в Абрамцево… Полагаю, можно отнести его к категории рассеянных ученых. Он взял печенье, но не съел его, забыл свою газету и… подарок.

– Какой подарок? – удивился Митя.

Соседка выразительно посмотрела наверх, где в багажной сетке осталась лежать большая красная коробка, перевязанная серебристой лентой.

– Почему же вы сразу не сказали? – чуть не подскочил Митя. – Можно было отдать ее служащему станции в Хотьково, и «профессора» быстро догнали бы и вернули пропажу.

– Напрасная трата времени, – Лидия Андреевна откусила еще от плюшки. – Хотьково – такая же крохотная платформа, как и Абрамцево. Сегодня рождественский вечер. Все служащие давно разошлись по домам, кроме дежурного станционного смотрителя. Он не оставит пост и не поедет на ночь глядя в соседнюю деревню. Почтовый экипаж тоже давно отправлен на отдых. Эта посылка просто пролежит на станции несколько дней и не поспеет к Рождеству.

Митя замер, поразившись этой незатейливой, но верной логике:

– Откуда вы знаете?

– Опыт, Дмитрий, всего лишь жизненный опыт.

– Так вы… – Самарин задумался. – Вы поэтому спросили проводника про следующую крупную станцию?

– Конечно. Сергиев Посад – небольшой городок, но там в любое время суток дежурят почтовые и городские извозчики. Полагаю, забытую вещь будет уместнее отправить «профессору» именно оттуда. Пара лишних километров погоды не сделают.

– Хитро, – подметил Дмитрий. Разговор начал ему нравиться, как и соседка, которая сначала показалась простоватой и ограниченной. А вот смотри-ка – обнаружила неплохой житейский ум и наблюдательность. – Вы что же, за всеми так присматриваете, Лидия Андреевна?

– Немного, – улыбнулась она и чуть наклонилась вперед. – Люблю, знаете ли, придумывать биографии людям, которых вижу вокруг, и представлять, что с ними случится. Вот возьмем, к примеру, семью, которая сидит напротив… – и она скосила глаза на соседей, которые сидели через проход, чуть по диагонали.

– А что с ними? – Митя тоже незаметно скосил взгляд, отпивая из стакана в латунном подстаканнике.

– Муж, полагаю, инженер – скорее всего, дорожный. Не могу разобрать отсюда кокарду на фуражке…

– Там молот и колесо, это инженерное ведомство путей сообщения и шоссейных дорог.

– Значит, угадала. С виду все благопристойно, но эти двое на самом деле тихо ругаются всю дорогу. На женщине слишком дорогая шаль – полагаю, отчаянная попытка мужа примириться. Она его ненавидит.

– Подарок или мужа?

– Обоих. Но развод для нее неприемлем, она мучительно ищет другое решение. А их ребенок, кстати, сильно напуган и ни разу даже не посмотрел на мою корзину.

– Может, он просто не любит сладкое?

Лидия Андреевна уставилась на Митю с легким упреком:

– Все любят. Но не всем оно всегда достается, – вздохнула она и вытащила из корзины рогалик с повидлом.

В этот момент поезд вдруг дернулся – да так, что из пузатой чашки попутчицы выплеснулся чай, заливая «Биржевые ведомости». Желтые плафоны на потолке моргнули раз, второй… В дальнем конце вагона кто-то сдавленно вскрикнул. В другой стороне с полки на пол свалилось что-то увесистое. Проводник Григорий Фомич, идущий по проходу с чайником, запнулся и схватился за спинку ближайшей скамьи. Дородный купец, дремавший на этой скамье, покачнулся, уткнулся лицом в мешок, лежащий на столе, и продолжил спать.

– Все в порядке, не волнуйтесь, – проводник вернул равновесие, – просто небольшое препятствие на путях. Кому еще чаю?

И ушел в дальний конец вагона.

– Так о чем мы? – спохватилась Лидия Андреевна, проводив его долгим взглядом.

– О пассажирах поезда.

– Точно. Например, за вашей спиной… не оборачивайтесь, Дмитрий… едет очень суровая и подозрительная дама.

– Учительница?

– Скорее, сотрудница канцелярии. Не пила, не ела и почти не отлучалась с момента отправления. Перед ней на столе лишь папка с бумагами, и дама не спускает с нее глаз. Как полагаете, что там?

– Компромат, – предположил Митя. – На какого-нибудь влиятельного человека, от которого она сбежала.

– А вы хороши, – кивнула соседка. – Юридический… В сыщики не думали пойти после окончания учебы?

Самарин едва заметно улыбнулся и неопределенно пожал плечами.

– Ладно, – продолжила она. – Теперь сосед за моей спиной.

– Старик?

– Какой же он старик? Ему лет шестьдесят всего. И он военный. Вы разбираетесь во всех этих армейских знаках отличия?

– Немного, – прищурился Митя. – Зеленые погоны с одной большой золотой звездой. Штабс-капитан, пехота.

– Полагаю, ветеран. Их сейчас много, война ведь совсем недавно закончилась. Он с тростью, значит, был ранен. И все же странно, что мужчина в таком возрасте служил в столь невысоком чине.

– Его могли призвать незадолго до окончания.

– Нет, тут что-то другое… Какая-нибудь постыдная или скандальная история. Взгляд у него такой жесткий… Как будто со скрытой обидой или затаенной местью.

Митя посмотрел на бесстрастное лицо попутчика, который сидел с прямой спиной, положив руку на бронзовую рукоять трости в виде эфеса шпаги, и неотрывно смотрел в окно. И вдруг ответил серьезным тоном:

– Думаю, Лидия Андреевна, это просто взгляд человека, который был на войне.

Она нахмурилась, потом вскинула брови «домиком», поставила чашку на блюдце:

– Пожалуй, мое последнее замечание было несколько… неделикатным.

– Нет, что вы. Просто… мне это знакомо, вот и все.

– Хорошо, – махнула рукой соседка. – Перейдем к другим попутчикам. Слева, чуть дальше, два очень интересных субъекта. Прежде всего, старушка с вязаньем.

– Ну не будете же вы подозревать в чем-то безобидную пожилую женщину?

– Отчего нет? Например, она бывшая гувернантка в хорошем доме, где случилось что-то страшное. И она знает секрет.

– Возможно. А молодой человек в смокинге?

– Сомнительный выбор костюма для пригородного поезда, не находите?

– Может быть, он торопился?

– Вот именно! Ставлю этот рогалик, что он сбежал посреди торжественного приема, в чем был! В лакированных ботинках и белых перчатках. И ставлю калач с маком, что у него были серьезные причины для такой спешки.

– Например, отвергла барышня?

– Слишком очевидно. Я бы скорее представила его беглым проигравшимся маклером или карточным шулером. Так более интригующе, как по мне.

– А вы любите истории с криминальной тайной, да?

– Обожаю детективы. Если считать всех пассажиров законопослушными, то это слишком скучно. А так за каждым появляется увлекательный сюжет. Ну и кроме того, мы все находимся в ограниченном закрытом пространстве. И если бы здесь действительно произошло преступление – было бы неплохо знать заранее, кто из пассажиров на что способен и какие несет в себе секреты.

– Пожалуй, в этом есть резон. Что ж, кого мы еще с вами не рассмотрели? Спящего купца?

– Абсолютно неинтересный персонаж, – скривилась Лидия Андреевна. – Первый час пил чай, потом водку, теперь спит. Нет, за ним я не вижу никакой истории. Но из него бы получился неплохой мертвец. Если уж предполагать преступление в замкнутом пространстве.

Митя покосился на «труп», который так и спал, опустив голову на свой мешок. И в этот момент поезд снова дернулся – на этот раз сильнее, как-то мелко задрожал и встал окончательно. Плафоны снова моргнули.

– Для Сергиева Посада рановато, – заметил Митя, посмотрев в окно, за которым не было ни одного огонька.

– Верно, – кивнула соседка. – Мы где-то посередине. Может, снова затор на путях?

Пассажиры поезда негромко переговаривались. За окнами продолжала бушевать метель. Проводник Григорий Фомич, который мог бы объяснить внезапную стоянку, не показывался. Двери оставались запертыми. Никаких звуков, кроме завывания ветра, снаружи не доносилось.

Митя выждал минуту, вторую, третью… Потом поднялся.

– Знаете, я, пожалуй, найду проводника или пройдусь до кабины машиниста и выясню, в чем дело.

– О, Дмитрий, это так мило с вашей стороны. Будьте любезны, – Лидия Андреевна улыбнулась. – Не хотелось бы опоздать к празднику.

Пассажирский вагон, как помнил Митя, был всего один: прицепленный сразу после паровоза. За ним шел багажный, с чемоданами и почтой, а дальше лишь грузовые. Дмитрий прошел в начало вагона, постучал в закрытую дверь купе проводника – никто не ответил. Потом шагнул через холодный тамбур в недра локомотива.

После межвагонного мороза в отделении машиниста было не в пример жарко и душно, пахло углем и горячим металлом, а в ушах гудело от свиста пара и железного дребезга. Ни машиниста, ни проводника Митя не заметил, а увидел лишь потную спину раздетого до пояса кочегара, который подбрасывал уголь в топку.

Самарин покашлял для привлечения внимания, но шум работающего даже на холостом ходу локомотива заглушал все. Помахал руками. Кочегар обернулся, вытирая предплечьем потное лицо.

– Что случилось? Почему стоим? – крикнул Митя.

– Затор на путях! – отозвался кочегар, и Дмитрий не столько услышал это, сколько разобрал смысл по движению губ.

– Где машинист?

– Там! – рабочий махнул лопатой в направлении двери наружу.

Митя кивнул и открыл. В лицо ему тут же ударил порыв морозного ветра с охапкой колкого снега. Надо было, наверное, пальто накинуть. Да что уж теперь. Самарин спрыгнул с подножки, провалившись ботинками в снег, и увидел чуть впереди, в метели и желтом свете керосинового фонаря две фигуры. Двинулся к ним.

Проводник Григорий Фомич и машинист – худощавый мужчина лет сорока – разглядывали заметенные пути перед локомотивом. И подойдя ближе, Митя понял, что обильными осадками проблема не ограничивается. Если с сугробами на рельсах снегоотвал еще мог справиться, то лежащее поперек пути дерево было гораздо более серьезным препятствием.

– Нет, Алексей Тимофеевич, вдвоем тут не управиться, – проводник покачал фонарем, и круг неяркого света на миг выхватил из окружающей темноты высокие стволы елей, росших по обе стороны от железной дороги. Одна из них как раз и упала на рельсы.

– Помощь нужна? – спросил Митя.

Машинист повернул к нему хмурое лицо.

– Вы кто и что тут делаете?

– Пассажир. Просто вышел узнать, что случилось.

– Вот что, – Алексей Тимофеевич пнул ногой толстый ствол. – Стрелки еще обледенели. Со стрелками мы бы управились, но это…

– Бригаду бы вызвать со станции, – задумчиво протянул Григорий Фомич. – Всего-то четыре километра…

– Не думайте даже! – отрезал машинист. – Я вас в темноту и метель одного не отправлю. У вас вон пассажиры бродят, вот ваша забота.

Пассажир Самарин поежился от очередного ледяного порыва ветра, засунув руки поглубже в карманы:

– То есть подмоги нам ждать неоткуда?

Машинист словно проигнорировал его вопрос и задумчиво перешагнул дерево:

– Пилы-то нету. Топорик только. Если рубануть…

– Послушайте, – Митя снова попытался привлечь к себе внимание. – А если мы все вместе попробуем убрать дерево? Там, в вагоне, есть еще мужчины. Думаю, если попросить, никто не откажется. Все хотят приехать вовремя.

– А неплохая мысль, Алексей Тимофеевич, – проводник стряхнул налипший снег с шинели. – Встречный почтовый только в два пополуночи пойдет, нам никакого угля не хватит на холостом до ночи стоять.

– То есть предлагаете застудить пассажиров сразу?

– Если не откажутся. Выбор, Алексей Тимофеевич, простой – или десять минут на морозе, или до утра в холодном вагоне сидеть.

– Логично. Что ж, пойдемте. Попробуем уговорить мужчин, раз других вариантов не осталось.

Втроем они вернулись в поезд и, проходя по «стыку» вагонов, услышали это – пронзительный женский визг на предельно высокой ноте. Крик не удивления, а ужаса.

Митя вбежал в пассажирский вагон первым. Визжала бледная жена инженера, стоя в проходе и прижимая к подолу пальто зареванного ребенка. Муж ее с растерянным лицом топтался рядом, остальные пассажиры смотрели на это с разной степенью заинтересованности.

– Что случилось? Почему крик? – машинист оттеснил Митю плечом и подошел к женщине.

– Здесь труп! Он умер! У него глаза открыты! – она снова сорвалась на визг и показала дрожащим пальцем на спящего купца.

На мгновение наступила тяжелая тишина, потом по вагону пронесся сдавленный вздох. В дальнем углу кто-то всхлипнул, в другом послышалось бормотание, похожее на молитву, а Митя дернулся, машинально полез в карман, достал часы и откинул крышку, отмечая время: 18:07. Какая ирония, однако. Если жена инженера не ошиблась, вагон и вправду превратился в закрытое пространство с вероятным преступлением внутри, как и предполагала…

Он в упор уставился на свою соседку, Лидию Андреевну. Та замерла с очередной плюшкой в руке, как будто позировала для фотокарточки. Заметив Митин взгляд, удивленно моргнула, но не сказала ни слова. Ладно, с ней потом разберемся.

– Так, давайте без паники, – Алексей Тимофеевич нагнулся к столу, за которым спал купец, стянул перчатки и дотронулся пальцами до шеи, потом до запястья. Наклонился еще ближе, замер и выпрямился. Выражение лица его не предвещало ничего хорошего. – Вы правы, он умер.

По вагону прокатился второй тихий вздох, а жена инженера открыла было рот, чтобы издать очередной визг, когда возле нее вдруг возник Григорий Фомич:

– Пейте. Это валериана. Вам нужно успокоиться, – и чуть ли не насильно сунул стакан ей в руку.

Помогло. Женщина отпила, села на свое место и сжала стакан дрожащими пальцами.

– И мне тоже, – подала голос старушка с вязаньем. – Я сердечница.

– Разумеется, – ответил проводник. – Сейчас принесу.

– Так, – машинист обвел взглядом вагон. – Прошу всех оставаться на местах. Это, конечно, прискорбная неприятность. И к сожалению, она не одна. Но мы все уладим, не волнуйтесь. Сядьте все. Вы тоже, – повернулся он к Мите, но тот остался стоять.

Если еще несколько минут назад Самарин всецело был занят застрявшим на путях поездом, то мертвый купец вытеснил это происшествие без остатка. Профессионал остается профессионалом в любой ситуации, и Митя понял, что долг просто не позволит ему быть сторонним наблюдателем. Даже если окажется, что ничего криминального в смерти купца нет.

– Григорий Фомич! – позвал проводника Алексей Тимофеевич. – Купца мы с вами перенесем в багажный, а потом я попрошу мужчин помочь нам расчистить путь. На рельсах дерево, его надо убрать. Справимся быстро – и поедем дальше. Надеюсь, прибудем в Сергиев Посад лишь с небольшим опозданием.

– Нет, – сказал вдруг Митя. Спокойно, но твердо.

– Что – нет? – повернулся к нему машинист и нахмурился. – Сядьте на свое место, вы меня не слышали?

– Вы не будете трогать труп. И никто из пассажиров вагон не покинет.

Тишина вокруг стала гуще, плотнее. Митя буквально кожей ощущал это нарастающее напряжение, но понимал, что отступиться уже не сможет.

– Послушайте, юноша, – в голосе Алексея Тимофеевича пробилось явное раздражение. – Не надо со мной пререкаться. Я здесь старший и выполняю обязанности начальника поезда. Я на службе, и мое слово тут закон.

– Мое тоже, – Митя полез за пазуху, достал удостоверение и показал, изо всех сил сдерживая нервную дрожь в голосе и в пальцах. – Московская сыскная полиция, сержант Дмитрий Самарин. До тех пор, пока я сам не осмотрю тело и не пойму, что здесь произошло, никто из пассажиров не выйдет наружу.

И в упор посмотрел на машиниста, надеясь, что выглядит уверенно и решительно, но выказывая уважение к должности. Нет, старший по поезду ему не противник и не конкурент. Открыто пререкаться с ним не следует, но и показать, что Дмитрий тоже представитель закона, необходимо.

Алексей Тимофеевич взгляд выдержал – долго, не меньше десяти секунд – и сухо кивнул:

– Что ж, раз полиция уже на месте, то для меня одной проблемой меньше. Мое дело – везти, ваше – разбираться. Только постарайтесь сделать это побыстрее. Угля у нас немного, мы и так выбились из графика.

И, резко развернувшись, ушел, а Митя облегченно выдохнул (про себя). Но понял, что радоваться рано. Сферы ответственности с Алексеем Тимофеевичем они поделили. Это по сути была мелочь, а теперь надо решать глобальную проблему, которая лежит лицом на мешке и медленно остывает. И решать ее придется в одиночку.

Митя обернулся на свою соседку. Лидия Андреевна продолжала сидеть с удивленными глазами, но теперь в них светился еще и почти детский восторг.

Пассажиры шевелились и переговаривались, а старушка с вязаньем даже попыталась встать со своего места, чтобы рассмотреть происходящее получше. Митя кивком головы пригвоздил ее обратно.

– Так, – обвел он взглядом вагон. – Повторю еще раз для тех, кто не слышал. Меня зовут Дмитрий Александрович Самарин, я представляю Московскую сыскную полицию. Мне нужно выяснить, что здесь произошло и была ли смерть пассажира насильственной или нет. После этого, надеюсь, мы сможем продолжить поездку.

– И долго это продлится? – подала вдруг голос суровая женщина с папкой.

– Зависит в том числе от вас и ваших показаний, – ответил Митя. – Поскольку мне понадобится пространство, будьте любезны, те, кто сидит ближе всего к месту… упокоения – пересядьте пока на свободные места.

– Ну слава богу, – нервно выдохнула жена инженера и, подталкивая ребенка перед собой, направилась в другой конец вагона, откуда крикнула мужу. – Слава, что ты сидишь? Бери вещи!

– Без вещей, – остановил его Митя. – Потом заберете.

– Ребенку нужно в уборную! – возмутилась женщина.

– Ребенка я и не держу. А вещи вам пока не нужны.

На предложение пересесть откликнулся лишь молодой человек в смокинге. Он нервно сдернул с вешалки пальто, прошел быстрым шагом в самый дальний угол, накрылся там с головой и привалился к окну. Дама с документами не тронулась с места, а старушка с вязаньем, не прерывая своего занятия, чуть сдвинулась, чтобы лучше видеть происходящее.

Проходя мимо пожилого офицера, Митя бросил на него короткий вопросительный взгляд. Мужчина в ответ лишь покачал головой:

– Нет необходимости. Мне вполне удобно. Помощь требуется?

– Никак нет, – машинально ответил Митя и невольно выпрямился, разглядывая зеленые погоны пассажира. С окончания войны не прошло и полугода, а привычка, въевшаяся за месяцы пребывания там, так и не исчезла, хотя в полиции с субординацией было гораздо проще.

Штабс-капитан кивнул и снова отвернулся к окну.

Купе проводника оказалось заперто. Митя постучал. «Одну минуту!» – послышалось оттуда, потом донесся какой-то невнятный шум, и через несколько секунд Григорий Фомич распахнул дверь. Вид у проводника был несколько смущенный.

– Прошу прощения, наводил порядок, – неловко сказал он.

Самарин же сделал мысленную «зарубку». Если купца, предположим, отравили, то проводника исключать нельзя. Как раз наоборот – он один из подозреваемых. Ходил по всему вагону с чайником и закусками. А теперь странно себя ведет.

– Мне нужен полный список пассажиров, – сообщил Митя, – а также корешки билетов, бумага, карандаш и несколько рогожных мешков.

– Конечно, я сейчас все принесу.

Митя вернулся на свое место и сел напротив Лидии Андреевны. Уставился на нее в упор. Молча. Без улыбки.

– Ох, Дмитрий… Александрович, – смутилась та, внезапно вспомнив про отчество. – Вы, оказывается, вот кто… А я… А мы тут с вами… про преступников. Боже, мне так неловко.

– Зачем вы заранее записали пассажира в мертвецы?

– Простите, я сказала, не подумав. Мы же просто шутили, разве нет? Вот я и решила: не всем же быть сомнительными личностями, пусть будет хоть одна жертва. Мне так жаль… Боже, я совершенно не хотела, чтобы он умер. Да я его не знала даже…

Митя тяжело вздохнул:

– На ваше счастье, я допускаю, что невероятные совпадения случаются. Что ж, вам повезло. Или не повезло. Ну и вас отчасти оправдывает то, что вы не отлучались со своего места с момента отправления в Москве. Так что условно… условно!.. я могу оказать вам некоторое доверие…

– Ох…

– Все, что вы просили, – у стола возник Григорий Фомич с вещами.

– Благодарю. Будьте добры, покараульте пока у перехода в грузовой вагон, если вдруг кому-то придет в голову улизнуть туда.

Проводник ушел, и Митя проводил его сомневающимся взглядом. Лишь бы этот Григорий Фомич сам не скрылся. Но вариантов нет. Как же одному разорваться на несколько должностей? Ни прозектора, ни фотографа, ни отпечатки снять… А надо ли вообще? Может, ну его? Можно перенести купца в соседний вагон, убрать общими силами дерево с путей и приехать через пятнадцать минут в Сергиев Посад. А там сообщить коллегам – и пусть разбираются.

Самарин воочию представил, как проведут рождественский вечер местные полицейские, служащие станции и пассажиры – в бесконечных расспросах и ожидании. Праздник будет испорчен для всех. Нет уж, надо попробовать выяснить хоть что-то, пока есть время.

– Так, Лидия Андреевна, – Митя посмотрел на нее внимательно, и она опасливо положила недоеденный коржик на блюдце. – Поскольку подозрения с вас я частично снял и за время беседы вы показались мне довольно проницательной и находчивой женщиной, и раз вы всех так пристально рассматриваете – наблюдайте теперь официально.

– Правда? – она зарумянилась. – Боже, это так неожиданно. И приятно. Вы знаете, я всегда хотела…

– Радости в этом мало, поверьте. Для вас это теперь работа, для меня – вынужденная мера. Но я был бы очень благодарен за содействие. Здесь списки пассажиров и билеты. Сможете составить схему вагона и зарисовать, кто где сидел и когда вышел?

– Конечно.

– Прекрасно. Ну и заодно вспомните и запишите свои наблюдения. Настоящие, не выдуманные. Кто куда ходил, как себя вел, не было ли чего-то странного. Справитесь? Вот и отлично. А я пойду осмотрю труп.

Мертвый купец так и лежал, уткнувшись лицом в мешок и, к сожалению (или к счастью), не сделал никаких попыток воскреснуть. Митя топтался рядом, размышляя, как к нему подступиться и с чего начать.

Как же не хватало сейчас прозектора и друга Глеба Шталя, который в такие моменты с неизменной улыбкой бросал лишь быстрый взгляд на тело, чтобы сразу обозначить причину смерти. И она редко менялась после тщательного осмотра. Так что Митя мысленно поставил рядом Глеба, который сразу же взъерошил левой рукой непослушные светлые волосы, а правой указал на тело:

– Температура. Самый важный фактор. На ощупь, если нет термометра.

Митя потрогал шею, лоб, потом кисти рук:

– Прохладные, но не ледяные. В вагоне не очень тепло. Время сейчас 18:22, прошло пятнадцать минут с тех пор, как тело обнаружили. Лоб еще влажный… Видимо, умер не так давно. Мы едем чуть больше двух часов, в Москве он точно был жив. Значит… умер на любой промежуточной станции.

– Пальцы гнутся? – спросил призрачный Глеб.

– С трудом. И они скрючены.

– Глаза?

– Слегка приоткрыты.

– Посмотри на лицо, губы, поищи трупные пятна.

– Лицо бледное, губы синюшные, на них… погоди… – Митя схватил со стола чистую салфетку и протер рот мертвеца. Салфетка окрасилась в розовый.

– Молодец, что заметил. Теперь подними кафтан на спине. Кожа синеет?

– Нет.

– Ну что ж… – Глеб снова взлохматил прическу и усмехнулся. – Пока пятьдесят на пятьдесят. Или это похоже на отравление, или на сердечный приступ.

– А точнее не можешь сказать?

– Не наглей. Меня вообще тут нет. Сам думай.

И Глеб растворился в воздухе. Отлично. И этот бросил.

«Возможно, отравление», – прикинул Митя и окинул взглядом стол, на котором стоял знакомый стакан в подстаканнике и небольшой чайник. Оба почти пустые. Принюхался. Поморщился. После чего аккуратно сложил то и другое, а заодно салфетку, в рогожный мешок, взглянув на дно чайника. Так и есть: «МЯЖД» – Московско-Ярославская железная дорога.

– Григорий Фомич! – крикнул проводнику, и тот подскочил сразу же, как ждал. – Можем уносить.

Купец оказался, как это часто бывает, более увесистым, чем выглядел, – как будто со смертью тело не легчает на вес души, а, напротив, утяжеляется всеми земными грехами. Жена инженера, когда мертвеца проносили мимо, выразительно зажмурилась и прикрыла глаза ребенку. Военный, напротив, проводил купца бесстрастным и внимательным взглядом. Старушка вытягивала шею и близоруко щурилась.

– Надеюсь, тут не перевозят продукты? – спросил Митя, когда они с проводником уложили труп на свободный участок пола и укрыли мешковиной. – Не лучшее соседство.

– Слава богу, нет, – ответил Григорий Фомич и слегка пнул ногой большой жестяной короб, стоявший у прохода. – Это партия удобрений от товарищества Кузнецова и сыновей. А рядом почта и багаж.

Ключ от багажно-грузового вагона Митя у проводника сразу забрал и заглянул в уборную – помыть руки. Принюхался. И снова поморщился.

Вернулся на место, откуда только что унесли тело и где остался на столе мешок, на котором так удобно умер пассажир. Открыл. Мешок был набит пачками ассигнаций – не новых, подержанных, упакованных в пухлые пачки. Митя навскидку оценил знакомые зеленовато-синие и серо-розовые трех- и пятирублевки. Пачек было много. В общей сумме выходило на несколько десятков тысяч рублей. Целое состояние. Неудивительно, что купец не выпустил мешок из рук с момента отбытия из Москвы. Удивительно другое…

Митя аккуратно завязал мешок, забрал с полки саквояж купца и вернулся на свое место, где за столом сосредоточенно водила карандашом по бумаге Лидия Андреевна.

– О, я почти закончила, – сообщила она.

Дмитрий молча смотрел, как она рисует последние стрелочки и завитушки.

– Итак… – невольная напарница вывела последний штрих и поставила жирную точку, обломив от усердия кончик карандаша. – Я всех рассадила и записала, как вы и просили.

– Откуда вы знали, что он купец и что он пил водку?

– А… – Лидия Андреевна запнулась и удивленно посмотрела на Митю. – Ну… одежда же, комплекция, внешность. Дородный, с бородой, в кафтане. Он и вправду купец, я проверила по билету. Его зовут… звали Федор Васильевич Голубев, пятидесяти пяти лет, купец из Костромы.

– Это ясно. Про водку вы откуда узнали? Бутылки на столе нет, стопки тоже. По всем признакам он пил чай.

– Чай, Дмитрий Александрович, не пахнет анисом. И после него так не краснеют щеки и нос.

– А-а… Значит, анис, – Митя слегка раскрыл мешок, куда сложил чайник и стакан, и протянул ей над столом. – Он?

– Именно, – Лидия Андреевна понюхала и нахмурилась. – В чай анис не добавляют – у него слишком сильный аромат, перебивает вкус. А в водку довольно часто. Но тут есть еще один запах…

– Какой?

– Я пытаюсь…

– Постарайтесь.

– Я не могу… Что-то очень знакомое…

– Лидия Андреевна, я полагаю, вам надо посетить уборную.

– Да как вы… – она вспыхнула, и на ее полных щеках образовались почти такие же пионы, как и на ее чашке.

– Сейчас же, – Митя выразительно посмотрел на соседку, и она, все еще краснея, поднялась.

– Извините…

И практически убежала в дальний конец вагона, что при ее комплекции было не так просто. Вернулась через пять минут так же стремительно, нагнулась над столом и заговорщицки прошептала:

– Вы были правы. Я вспомнила. Это миндаль. Или миндальное масло. Или… – она прикусила губу и наклонилась еще ближе.

– Или что?

– Цианистый калий, – Лидия Андреевна даже не прошептала это, а проартикулировала губами и тут же в испуге зажала рукой рот.

– Отлично, – кивнул Митя. – Просто замечательно. Но есть одна проблема. Точнее, две. Химической лаборатории в поезде нет и проверить стакан и чайник я не могу. Как не могу и попробовать остатки напитка по понятным причинам. Что ж, пора побеседовать с проводником. Присмотрите за вещами. И за пассажирами.

Самарин наскоро осмотрел саквояж купца – документы, белье, брошюра, бритва… И ни намека на бутылку или флягу. Вообще никаких жидкостей.

Дверь проводника Митя на этот раз открыл без стука:

– Григорий Фомич, побеседуем с глазу на глаз?

Проводник чуть вздрогнул, ложка в руке, помешивающей чай, на мгновение остановилась:

– Конечно, Дмитрий Александрович. Я всегда готов помочь. Прошу вас, присаживайтесь.

Митя присел на край серого шерстяного одеяла, которым была застелена узкая полка, огляделся. Купе было тесным, рассчитанным на одного человека. И хотя скученность пространства и простота обстановки не позволяла создать тут какое-то подобие уюта, хозяин все же попытался.

Купе выглядело не захламленным, а обжитым – из-под койки выглядывали ящики с инструментами, шинель аккуратно свисала с вешалки, на полке сохла промокшая фуражка, на столе вперемешку лежали бумаги и журналы, но не видно было крошек и подтеков. А ужин был предусмотрительно накрыт тарелкой. На стене Митя мельком заметил пришпиленный на кнопку портрет государя-императора и фотокарточку женщины с двумя детьми.

– Итак… – Митя уставился на собеседника, который отложил ложку и пригладил седую бороду. – Умерший купец Голубев. Он пил чай, так?

– Так. Я всем приносил, и ему тоже.

– Сколько раз?

– Простите, не считал. В какой-то момент он попросил сразу чайник, я и принес…

– Фаянсовый чайник с буквами «МЯЖД» на дне, так?

– Именно.

– Какого сорта чай подают в поездах?

– Обычный, байховый, китайский, – ответил проводник и взялся за подстаканник. – Вот такой же, как я сейчас пью.

– Без добавок в виде каких-нибудь специй или ароматов?

– Согласно утвержденным предписаниям – нет. Разве что кто-то захочет улучшить вкус…

– Кто? Сотрудник железной дороги или пассажир? Видите ли, Григорий Фомич… От посуды мертвого купца сильно пахнет анисом. Удивительная редкость для чая. Не находите?

– М-м-м… Может, пассажир что-то туда капнул? Ну для вкуса, для сугреву…

Митя сделал паузу, запрокинул голову, словно покатав последнее заявление внутри. Потом снова уставился на Григория Фомича и коротко сообщил:

– Может, – выждал пару секунд и добавил: – Или, может, кто-то предложил ему капнуть, а? Я ведь могу обыскать ваше купе, имею право.

– Дмитрий Александрович, – проводник вытер ладонью вспотевший лоб. – Ну сами знаете… Бывает, мужчины в поезде просят. Мне-то не с руки отказывать. Для разогрева. Так… капельку.

– И как торгуете? Регулярно?

– Ни в коем случае! Только если спрашивают и если совсем уж холодно. Свое же, домашнее…

– И что вы налили купцу Голубеву?

– Он сам попросил, деньги сунул. Сказал, что его бросает в холодный пот и в желудке урчит… – Григорий Фомич смущенно полез под лавку и выдвинул оттуда трехлитровую ополовиненную бутыль с прозрачной жидкостью. – Я ж немножко…

Митя лишь тихо вздохнул. Арсенал улик стал тяжелее еще как минимум на два килограмма.

– И откуда такое богатство?

– Тут женщина одна, под Ярославлем продает. Чисто делает, сам пью. С анисом делает, ягодами, абрикосовыми косточками…

– В ваше купе кто-то имел доступ, кроме вас? А к чайнику, к бутылке? Кто еще просил согреться?

– Да вроде нет… Купе было закрыто. Я всегда стараюсь закрывать, если выхожу.

– Стараетесь?

– Ну может, если что-то срочное, могу забыть. Маленькие чайники все у меня, вон стоят, – проводник бросил взгляд на полку, где стояли еще два чайника, похожих на тот, что Дмитрий упаковал в мешок. – А согреться больше никто не просил. Разве что… инженер… Беляев, кажется… Жена предлагала ему выпить, но он не решился.

– Хорошо, – Митя быстро черкал пометки на листе бумаги. – Это предварительные показания. На станции вас допросят еще раз. И если вы что-то утаили, если что-то скрываете – это уже соучастие. Понимаете, Григорий Фомич?

– Я клянусь, ничего такого… Я же не знал!

– Теперь знаете. Бутыль я заберу и купе ваше займу на какое-то время, мне с пассажирами побеседовать надо с глазу на глаз.

Возражать проводник не стал, и Митя поднялся, прихватив новую тяжелую улику, положил ее на сиденье рядом с удивленной Лидией Андреевной, а сам вернулся в купе проводника в сопровождении жены инженера.

Женщина нервничала, а Самарин исподволь разглядывал ее продолговатое лицо с тонкими чертами, поджатые узкие губы и строгий дорожный костюм, к которому совершенно не шла легкомысленная яркая шаль на плечах.

– Беляева Ольга Аркадьевна, – Митя уставился в схему, которую нарисовала соседка. – Едете с мужем Вячеславом Сергеевичем и сыном Петром. Все верно?

– Верно, – кивнула она, комкая в руках платок. – Это надолго? Мне нужно вернуться к сыну.

– Вернетесь, как только ответите на несколько вопросов. Вы знали этого мужчину?

– Нет, никогда его раньше не видела.

– Вы первой обнаружили труп. Как это произошло?

– Ох… – она прикрыла глаза и прижала пальцы к губам. – Я собиралась пойти в купе проводника, сказать, что в вагоне слишком холодно, а у меня маленький ребенок. И когда проходила мимо купца… боже… У него рука соскользнула со стола и задела мою. Она была такая холодная, никогда не забуду это ощущение. Я думала, он намеренно – ну, выпил человек… и повернулась, чтобы возмутиться, а он… он…

Ольга Аркадьевна всхлипнула, прикрыла платком глаза, плечи ее задрожали. Митя выжидал, не пытаясь ни остановить ее, ни утешить. И через полминуты жена инженера выпрямилась, положила на колени абсолютно сухой платок и продолжила:

– У него глаза были приоткрыты и не моргали. И пена на губах. Тогда я и поняла, что он… неживой.

– Вы заметили что-то еще?

– А что – одного мертвого человека мало? Знаете, мне было как-то не до других деталей.

– Может, ваш муж что-то видел?

– Господи, да что он мог видеть, – сердито поджала губы женщина. – Он и дома-то ничего не замечает, даже когда вокруг все рушится. Извините.

Она нервно скомкала платок и опустила голову.

– А до того, как вы обнаружили тело, видели что-то… подозрительное? Может, кто-то из пассажиров странно себя вел?

– Да они почти все странные, – поморщилась Ольга Аркадьевна. – Начиная с вашей соседки. Ужасная черствость: везти целую корзину сладкого и даже не предложить ребенку. А дама с документами? В вагоне и так прохладно, а она приоткрыла окно и проигнорировала мое замечание о сквозняке.

– Вы недавно отводили сына в уборную. Не обратили внимания на посторонний запах в помещении?

На лице Ольги Аркадьевны отразилась гримаса отвращения:

– Знаете, с вашей стороны это двойная бестактность – просить женщину обсуждать не только запахи в общественной уборной, но и сам факт ее существования. Но раз уж вы спрашиваете: пахло там отвратительно.

– Извините, но я обязан был спросить, – покраснел Митя.

– Когда мы сможем ехать дальше? Мой сын очень нервничает, – она поднялась и застыла в дверях.

– Как только я выясню хоть что-то полезное. Благодарю за содействие. У вас, кстати, красивая шаль, – добавил он, пытаясь хоть как-то смягчить неловкость.

– Подарок супруга, – жена инженера поправила шаль на плечах и скривилась, как будто потрогала холодную змеиную кожу, а не мягкую шерсть.

С ее уходом Митя погрузился в раздумья. Может, Лидия Андреевна и выдумщица, но в семье инженера точно есть проблемы. Если о ребенке Ольга Аркадьевна явно беспокоилась, то при упоминании о муже не выказывала ни заботы, ни участия – лишь холодное раздражение.

Митя возвращался на свое место и как раз проходил мимо суровой дамы с документами, когда она неуловимым движением протянула руку – как будто, чтобы поправить подол, – а на самом деле незаметно сунула ему в ладонь свернутый листок, даже не повернув при этом головы. Со стороны никто никогда бы не заметил двусмысленности жеста.

Митя взял записку, не сбавляя шага и также не повернувшись в ее сторону. Сел на свое место. Лидия Андреевна продолжала делать какие-то пометки на бумаге, одновременно заедая занятие вафельной трубочкой и запивая чаем.

– На вашем месте я бы не рискнул пить что-либо после того, как одного любителя жидкости унесли в грузовой вагон, – заметил Митя.

– Ах, – она беспечно махнула рукой. – Не волнуйтесь, я предложила проводнику вначале самому попробовать.

Митя развернул записку. Четким прямым почерком в ней значилось:

«Сержант Самарин, я не ваша коллега, но теперь предлагаю объединить усилия. Следила не за купцом, но его смерть, полагаю, не случайность. Нужно поговорить, не привлекая лишнего внимания. Антонина Лобанова, следователь по особым поручениям при Министерстве финансов».

Вот это поворот! Митя еле удержался от того, чтобы обернуться назад и посмотреть на «учительницу». И понадеялся, что на лице тоже не отразилось очевидных эмоций. Нечасто встретишь коллегу из секретной службы, а уж тем более женщину. В полиции, к примеру, следователей женского пола не было ни одной.

Делиться информацией с Лидией Андреевной Самарин пока не спешил. Вначале надо было обдумать содержимое записки и убедиться, что автор не врет. Так что Митя аккуратно сложил ее и спрятал во внутренний карман, когда на стол упала тень. Самарин поднял глаза – рядом стоял пожилой военный и протягивал Дмитрию лист бумаги.

– Я записал свои наблюдения с момента отправления, – сухо сообщил он. – Не люблю разговоров. Если возникнут вопросы – буду готов ответить.

И вернулся на свое место, опираясь на трость и слегка прихрамывая.

«Однако эпистолярный жанр становится очень популярным», – подумал Митя, разворачивая вторую записку.

Там крупным, почти без наклона, почерком было написано:

«Сержанту Самарину.

Наблюдения за время пути:

Поезд «Москва – Ярославль».

Отправление в 16:00.

1. Пассажир, впоследствии признанный мертвым (мужчина в темном кафтане, с мешком):

– Сел одним из первых. Почти не вставал, за исключением одного похода в уборную.

– Пил чай, позже – чай с добавлением, вероятно, спиртного. Был вял, но не пьян.

– Все время держал мешок на столе.

– Примерно за 20 минут до смерти начал часто тереть грудь и дышать с трудом. Никто, кроме меня, похоже, не обратил внимания.

2. Женщина в сером костюме (с документами)

– Все время читала и писала, почти не поднимала головы.

– Столкнулась в проходе с мужчиной в смокинге, тот ответил резко.

– Около 17:45 на короткое время покидала место, предположительно – в уборную. Возвратившись, тщательно осматривала руки.

3. Мужчина в смокинге

– Излишне нервозен для светского человека.

– Что-то прятал в нагрудный карман.

4. Проводник

– До инцидента девять раз проходил с чайником и подносом.

– Один раз вел разговор с купцом шепотом. Содержания беседы я не слышал.

5. Семья инженера:

– Вели тихий спор всю дорогу. Тон жены – раздраженный, мужа – усталый и безучастный.

– Жена заметно нервничала. О ребенке заботится формально, без особого тепла.

Общее:

– Характерный запах аниса исходил не от чая – почувствовал примерно за полчаса до инцидента.

– Не исключаю возможность отравления: в армии я сталкивался с подобным дважды.

Мои действия: наблюдатель. Вмешиваться не стану без прямого указания.

Штабс-капитан в отставке

Павел Николаевич Харитонов

Записано 25 декабря в 18:45».

Лидия Андреевна коротко взглянула на Самарина и откусила от вафли. Разумеется, она заметила и первую, и вторую записку. Но вопросов пока, слава богу, не задавала. А Митя не торопился делиться новостями. Второй лист он тоже спрятал во внутренний карман и поднялся. Обвел взглядом вагон. «Смокинг» по-прежнему спал в дальнем углу, семья инженера Беляева шепотом ругалась, старушка с вязаньем буквально подпрыгивала на месте, ловя глазами Митин взгляд. Он посмотрел на нее внимательно и отвернулся. Подошел к женщине с документами:

– Вы не возражаете, если мы побеседуем в купе проводника?

– Как вам угодно.

Папку она взяла с собой.

Антонина Лобанова аккуратно прикрыла за собой дверь и окинула Митю профессиональным оценивающим взглядом.

– Значит, следователь по особым поручениям? – сдержанно спросил он.

– Временно работаю на Министерство финансов, – кивнула она, быстро достав из кармана красную «корочку» и спрятав обратно.

– Интересные у вас методы, – усмехнулся Митя. – Я так понимаю, в папке – ваше текущее дело? А вы едете, ни от кого не скрывая ее наличие…

– Хочешь спрятать вещь – не прячь ее, – Антонина Лобанова уселась на край койки и положила документы на одеяло рядом с собой.

Митя, оказавшись рядом, отметил, что образ «учительницы» при ближайшем рассмотрении рушится – слишком тяжелый взгляд, слишком резкая линия рта и слишком прямая осанка. Хотя… Может, это ему так кажется?

– И кого вы «вели»? – спросил он.

– А вы тоже времени терять не любите, как я вижу. Молодого человека в смокинге. Его зовут Валентин Платонов, и он аферист…

– Минуту, – перебил Митя. – Я видел его билет. По документам он студент.

– Документы – лишь обертка. Этот «студент» числится учредителем конторы, где оборот выше годового бюджета частной гимназии. Он – подставное лицо в фиктивной страховой компании. Замешан в отмывании денег через купцов. Возможно, один из них – погибший в поезде мужчина. Он ведь купец?

– Все так. Федор Васильевич Голубев, коммерсант из Костромы. А вы уверены, что между ними была связь?

– Не исключаю. По нашим данным, кто-то из купцов должен был передать ему крупную сумму, поэтому я наблюдала. Но теперь один из предполагаемых фигурантов мертв, а второй настороже и только ищет повод, чтобы сделать ноги…

– Как-то слишком много совпадений для одного вагона, не находите?

– Совпадения случаются, – пожала плечами следователь Лобанова. – У меня нет задачи вмешиваться в вашу юрисдикцию. Но и вы мне не мешайте. Платонов сейчас на взводе, и мне нужно убедиться, что он доедет до Ярославля и не сбежит. Там меня сменят.

– По-вашему, мог он иметь мотив отравить возможного партнера?

– Не могу исключить. Видите ли, Платонов сбежал второпях, прямо с рождественского приема. То ли почуял подвох, то ли в его планах что-то нарушилось. Он мог испугаться, попытаться запутать следы или сам оказаться под прицелом. Я пока не знаю.

– Что ж, если ваш «студент» причастен – будем решать после, кому его арестовывать и за что. Если нет – я его не трону. Но от помощи не откажусь.

Антонина молча пододвинула к Мите папку с документами:

– Ознакомьтесь. Возможно, вам пригодится.

«Такое чувство, что не покидал рабочий кабинет», – подумал Дмитрий, убрав со стола вещи проводника и разложив там свои бумаги – показания, записки, схемы, заметки. И часа не прошло – а документов уже набралось на целую папку, и это не считая вещественных доказательств.

Митя внимательно изучал все, подчеркивая как совпадения, так и нестыковки.

Прежде всего, запах аниса и миндаля. Если верить проводнику, водка изначально была с добавками в виде специй или настаивалась на тех же абрикосовых косточках. Запах последних очень похож на миндальный. Совпадение или удобная маскировка?

Если бы некто (допустим, аферист Платонов) решил подсыпать цианистого калия в водку купца – для этого надо быть очень самонадеянным или глупым. Ни на того, ни на другого, судя по документам следователя Антонины Лобановой, он не похож – слишком осторожен и хитер. Или он должен был знать заранее, что водка с сильным ароматом, который перебьет запах яда. Знал ли Платонов? Сомнительно. Билет он покупал впопыхах, буквально перед отправлением. Спешный отъезд из Москвы в планы «студента» не входил.

А вот проводник о свойствах водки знал отлично. И будь он причастен, первым делом постарался бы избавиться от яда, так? Митя встал, оглядел крохотное купе. С цианистым калием он уже сталкивался – обычный белый порошок без запаха, похожий на мелкий сахар. Времени на тщательный обыск нет, да и в купе столько скрытых полостей и щелей, о которых знают только сотрудники, что искать можно до утра. Если проводник что-то и спрятал, то далеко и надежно, или носит остатки в кармане, или просто выбросил в окно. Митя по верхам все же купе обыскал, не найдя ничего интересного.

С другой стороны, откуда тогда запах миндаля в уборной? При контакте с влагой он как раз и появляется. Ссыпать остатки яда в ватерклозет, спустить воду – и вот оно. И сделать это преступнику лучше сразу после смерти жертвы, убедившись, что все прошло по плану.

Но тогда придется снять подозрения с проводника. Григорий Фомич после того, как обнаружили тело, в уборную не заходил – был у себя в купе, а потом караулил у тамбура, возле перехода в грузовой вагон. А вот кто в это помещение очень торопился – так это Ольга Аркадьевна, жена инженера. Точно! Она повела туда мальчика сразу после того, как Митя разрешил пересесть. Правда, наличие посторонних запахов она категорически отрицала. Но Митя точно помнил: запах был, и довольно яркий. И Лидия Андреевна его учуяла.

Что же теперь: подозревать жену инженера? А мотив? Эти двое даже не были знакомы. Нет, бред какой-то выходит. Может, и не яд это вовсе был? Духи, например. Митя довольно красочно представил себе, как Ольга Аркадьевна заходит в уборную, брезгливо морщится, достает флакончик и брызгает вокруг себя. И эта картинка, надо признаться, выглядела гораздо более правдоподобной.

Оставался еще «студент» Платонов. И он теоретически тоже мог подсыпать что-то купцу, когда тот отлучался со своего места. Было это… Митя заглянул в записи: около пяти вечера. Где-то в это время, по словам штабс-капитана, купец был в уборной, а в проходе «студент» столкнулся с Антониной Лобановой и что-то резко ей ответил. Интересно, что? Надо бы спросить у нее. И кстати: саму Лобанову, возможно, тоже не стоит исключать? Зачем она потом открывала окно, когда в вагоне и так было прохладно? Уж не для того ли, чтобы выветрился «посторонний» запах?

Одно более-менее ясно: по всем показаниям, через час после отправления купец точно был еще жив, а где-то через полчаса начал «тереть грудь» (по словам штабс-капитана) и жаловаться на «холодный пот» (по словам проводника), после чего и попросил алкоголь. Выходит, болезненные симптомы он испытывал еще до того, как выпил водки? Тогда версия с сердечным приступом выглядит довольно очевидной. Купец почувствовал себя плохо, но вместо помощи усугубил состояние алкоголем и тем ускорил свою смерть.

Как доказать, был ли яд в чайнике, без химического анализа? Ответ: никак. Как доказать сердечный приступ без прозектора и вскрытия? Ответ: снова никак. Выходит – тупик?

Митины размышления вдруг прервал чей-то крик, доносящийся из вагона.

– А ну стой! Куда?

Тембр голоса был дребезжащий, старушечий, и Митя, не раздумывая, рванул дверь купе и выскочил наружу. Пожилая женщина с вязаньем решительно перегородила коридор, целясь спицами в грудь «студента» Валентина Платонова, который безуспешно пытался ее обогнуть. С другой стороны вагона к ним спешил проводник Григорий Фомич с веником и совком. Митя перехватил пристальный взгляд следователя Лобановой и цепко ухватил «студента» за шиворот пальто:

– И куда это вы собрались?

– Покурить хотел! – тот рванулся, разворачиваясь, ткань затрещала, и Самарин ослабил хватку. – Сколько можно тут сидеть! Какого черта мы вообще стоим? Ну умер кто-то и умер – какая разница? Может, на станции разберемся?

– Непременно, – улыбнулся Митя, разглядывая нервное лицо пассажира, темные усики и тщательно уложенную прическу, которую не испортила двухчасовая дорога. При ближайшем рассмотрении образ «студента» плыл так же, как и лицо учительницы. Нет, этому «студенту» давно не двадцать, а почти тридцать. Просто комплекция такая субтильная, что издалека или, взглянув мельком, легко принять за юношу. – Покурить, значит. А где ваши папиросы, позвольте поинтересоваться? Курильщики – они люди запасливые.

– Кончились! – огрызнулся Платонов. – У машиниста хотел стрельнуть!

– Что-то я не помню, чтобы вы на остановках выходили покурить, – ехидно заметила старушка, вдруг наклонившись в проход. – И табаком от вас не пахло. Вы, уважаемый полицейский, не верьте ему.

Лицо у Платонова нервно дернулось, как у человека, пойманного на лжи. И Митя понял, что тот на грани. Интересно, есть у него оружие? Нет, ситуацию надо срочно сгладить, иначе «студент» может натворить глупостей.

– Давайте успокоимся, – Самарин отпустил воротник пальто и развел руки. – Я понимаю, что всех нервирует эта задержка…

– Вот именно! – подала голос жена инженера. – А у меня, между прочим, маленький ребенок! Сколько нам еще ждать?

– Я почти закончил, – ответил Митя. – Сядьте все на свои места, будьте добры.

Пассажиры неохотно расселись, недовольно бурча.

– А вы куда, Лидия Андреевна? – удивился Самарин, наблюдая, как мимо него протискивается соседка, держа в руке что-то завернутое в салфетку.

– Я на минуточку! – она подсела к Платонову, который снова завернулся в пальто и угрюмо уселся в углу. Сунула ему в руки сверток, что-то тихо приговаривая. До Мити донеслись лишь обрывки фраз: «…лучшее средство от нервов… с ванильным кремом и ягодами… попробуйте…»

Кажется, «сладкий подкуп» Лидии Андреевны сработал. Валентин Платонов успокоился, но Митя понимал, что это ненадолго. С расследованием, видимо, пора закругляться. В таких условиях ничего полезного он сделать уже не сможет. Хотя…

Самарин пересек вагон и опустился на диван напротив штабс-капитана. Харитонов чуть повернул голову. Митя наклонился вперед и тихо спросил:

– Вы написали, что сталкивались с отравлениями дважды, так?

Тот кивнул.

– Есть ли способ определить наличие цианистого калия в напитке в условиях поезда, без химического анализа?

– Вообще-то есть, – едва заметно усмехнулся штабс-капитан. – Даже два. Один проще, но менее надежен, и для него нужно серебро. Второй более результативен, но для него потребуется железный купорос. А это не то, что обычно возят с собой пассажиры.

– Это редкое вещество?

– Отнюдь. Его широко применяют в деревообработке для защиты древесины от грибка, а также в садоводстве в качестве удобрения.

– Удобрения? – нахмурился Митя, а потом стремительно вскочил. – Я сейчас вернусь.

«Раз уж сегодня столько невероятных совпадений, может, одно из них будет счастливым?» – думал Самарин, светя фонарем на жестяной короб в грузовом вагоне. Оранжевый круг света выхватил надпись, нанесенную черной трафаретной краской: «Железный купорос (сульфат железа II). Вес 40 фунтов».

Есть!

Вернувшись в вагон, он положил на стол свернутый воронкой лист с серо-зеленым порошком и уставился на штабс-капитана Харитонова с немым вопросом.

– Быстро соображаете, – кивнул тот, взглянув на содержимое. – Считайте, вам повезло. Что ж, пойдемте.

В купе проводника Павел Николаевич сразу уселся у окна и, подцепив фрамугу концом трости, опустил ее вниз. В тесное помещение тут же ворвался морозный ветер вместе с вихрем снежинок.

– На случай, если яд обнаружится, лучше обеспечить приток свежего воздуха. Ну что вы стоите, Самарин?

– А что делать?

– Найдите две чистые емкости. Да, чашки подойдут. Ставьте их на стол. Налейте немного воды в каждую, добавьте купорос и размешайте. Жидкость должна стать зеленоватой.

Харитонов сухо отдавал команды, и Митя молча подчинился. Штабс-капитану виднее, что делать, пусть руководит процессом.

– Что дальше?

– Неплохо бы добавить кислоты для ускорения реакции. Посмотрите в шкафчике у проводника. Наверняка там есть уксус или хотя бы лимон.

– Уксус! – Митя вытащил маленькую бутылку.

– Отлично! Капните в каждую. Ну а теперь самое главное. Где там ваши улики? В стакане купца что-то осталось?

– Да, на дне.

– Для опыта хватит. В одну чашку вылейте остатки из стакана, в другую – водку прямо из бутыли. Нам надо сравнить состав. Лейте осторожно и постарайтесь не дышать на всякий случай.

Митя вдруг понял, что почти не волнуется, но испытывает невероятный азарт. Он даже не мог сейчас определить, чего хочет больше – найти яд или, напротив, убедиться, что его не было. Он осторожно плеснул водку в обе чашки и задержал дыхание.

Прошло пять секунд, двадцать, минута…

– Можете выдыхать, Самарин, – штабс-капитан нагнулся и заглянул в чашки. – Мы, конечно, выждем еще пару минут для верности, но, полагаю, ничего не изменится.

– А что должно было измениться? – Митя нагнулся над столом.

– Если бы в водке был цианистый калий, в растворе появился бы осадок синего цвета, называемый также берлинской лазурью. Вы его видите?

– Никак нет, – машинально ответил Митя и тут же ругнулся про себя. Так вошел в роль подчиненного, что до сих пор из нее не вышел.

– Что ж, значит, в водке не было ничего, кроме водки и того, на чем ее настаивали.

– Этот тест достоверен?

– Вполне. Ваши коллеги на станции могут проверить еще раз, в лабораторных условиях. Но я почти уверен, что они тоже не ничего не найдут, – Харитонов поднялся, опираясь на трость. – Надеюсь, помог.

– Более чем. – Митя протянул руку и пожал крепкую сухую ладонь. – Благодарю за содействие. И за новые знания.

– Никогда не знаешь, что пригодится.

Митя устало опустился на свое место возле Лидии Адреевны, которая снова взялась читать брошюру, когда дверь тамбура, ведущая к локомотиву, распахнулась, и в вагоне возникла фигура машиниста. Шинель его была засыпана снегом, а ботинки обледенели. Выглядел Алексей Тимофеевич изрядно уставшим и замерзшим.

– Ну что? Вы все выяснили?

– Да, – кивнул Митя. – По всем признакам, эта смерть не была криминальной. В любом случае все, что мог, я сделал, остальным займутся полицейские на станции.

– Рад это слышать. Мы порядком выбились из графика. – Машинист повернулся к пассажирам и повысил голос: – Уважаемые пассажиры! Рад сообщить, что путь мы расчистили, и наш состав немедленно готов ехать дальше. Через пятнадцать минут поезд сделает остановку в Сергиевом Посаде.

– Слава богу!

Народ заметно оживился. Долгая стоянка, обнаруженный мертвец и длинные расспросы всех порядком утомили. Митя откинулся на спинку скамьи и понял, что и сам устал. Нет, приключение, конечно, вышло увлекательным, ничего не скажешь. Гораздо интереснее, чем проспать еще три часа в неудобном положении. Жаль, конечно, что для купца праздничный вечер закончился, так и не начавшись. Но все же хорошо, что никто из пассажиров и персонала не стал причиной этой смерти.

– Ну, не томите же, Дмитрий…

Он открыл слипающиеся глаза и увидел напротив изнывающую от нетерпения Лидию Андреевну, которая пододвинула ему стакан с чаем и очередной пряник, а потом умоляюще сложила руки на груди:

– Вам надо съесть сладкого и рассказать мне все-все.

В отделении полиции на Сергиево-Посадском вокзале Самарин задержался дольше, чем планировал. Коллеги, которые уже сели тихо праздновать Рождество, посчитав, что ничего криминального в ближайшее время не случится, совсем не обрадовались мертвецу. Но заметно повеселели, когда Митя отдал им собранные показания, схемы и записи, а также улики и вещественные доказательства. А напоследок – версию о сердечном приступе.

– Вот это богатство! – присвистнул грузный и вспотевший надзиратель Иван Митрофанович, заглянув в мешок с деньгами. – Сёма, кинь в сейф и телефонируй в управление, пусть забирают это добро от греха подальше. А вас, Дмитрий Александрович, от всей души благодарю за помощь. Медовухи не хотите на дорожку? Жена делала, у меня пасека своя…

– Спасибо, но мне пора, – ответил Митя. – С Рождеством вас.

– С Рождеством.

Он вышел на заметенный снегом и мало освещенный перрон, чтобы обнаружить… пустую платформу. Поезд Москва – Ярославль уехал, не дождавшись сержанта Самарина.

Вот тебе и благодарность за проделанную работу. А вещи как же? И как теперь добираться дальше?

Митя растерянно окинул взглядом темную площадь. Экипажи – и те разъехались. Хотя, кажется, один остался. И возле него махала руками чья-то фигура. Митя подошел, проваливаясь в снег, и вдруг узнал Лидию Андреевну. Возле ног у нее стояла корзина… и Митин саквояж. Вид у попутчицы был грозный и сердитый.

– А я им говорила, что это возмутительно! – громко начала она. – Оставлять пассажира в чужом городе. А тем более человека, который вместо поездки был вынужден работать! Но нет же! График!

– Вы что же – из-за меня сошли с поезда раньше?

– Меня тоже не стали ждать, представляете? А я ведь всего лишь хотела найти извозчика, который отвез бы в Абрамцево оставленный профессором подарок…

– Подарок! – Митя хлопнул себя ладонью по лбу. – Я с этими хлопотами совершенно про него забыл.

– А я не забыла! – заулыбалась Лидия Андреевна. – И уже отправила туда человека, который доставит пропажу.

– Что бы я без вас делал. Спасибо.

– Эй, вы ехать-то будете? – раздался вдруг голос с облучка, где сидел заснеженный возчик. – За постой мне, чай, не платят.

– Как будто у вас есть другие клиенты, – осекла его Лидия Андреевна. – Погодите минутку, – потом повернулась к Мите. – В общем, как выяснилось, это последний свободный экипаж. Мне надо в Александров, это недалеко. А вам, если не ошибаюсь, совсем в другую сторону – в Ярославль?

– Да, но это не имеет значения. Садитесь и поезжайте в Александров, я как-нибудь разберусь.

– Как? Я выяснила, до утра поездов уже не будет.

– Переночую на вокзале, ничего страшного. Тут есть отделение полиции, они предлагали угоститься медовухой…

– Глупости какие – ночевать на вокзале. Нет, это несправедливо. Вы, считай, работали без оплаты, потеряли место в поезде, а теперь еще и родных не увидите на праздник. Вас же там, наверное, очень ждут?

– Если честно… – Митя поднял голову, ощутил, как на лицо падают невесомые снежинки, и от этого вдруг стало так спокойно. – Меня там никто не ждет. Я сам не понимаю, зачем поехал. И раз мой поезд ушел без меня – выходит, это знак.

– Так, – Лидия Андреевна вдруг подхватила корзину и подбоченилась. – Полезайте-ка в повозку.

– Зачем?

– Вы еще спорить со мной будете? Мы едем в Александров. Вместе. Возражения не принимаются.

– Лидия Андреевна, ну как вы себе это представляете? Вас там семья ждет, а вы заявитесь с незнакомцем. Это как минимум довольно безрассудно.

– Безрассудно отправлять женщину одну в экипаже в ночь. А если со мной что-то случится по пути? Этот возница не вызывает у меня доверия.

– А вы шантажистка, – усмехнулся Митя.

– Еще какая! Вы любите свиное жаркое с яблоками? Наша кухарка всегда готовит его на Рождество. Пальцы можно съесть! Или вы предпочитаете унылые полицейские бутерброды?

– Мне правда очень неловко пользоваться вашим гостеприимством. И что скажет ваш муж?

– Ох, Дмитрий… Поверьте, он ничему и никому не удивится. У меня, видимо, судьба такая. Я постоянно кого-то подбираю. В прошлый свой приезд я внезапно привезла собаку, тоже, кстати, найденную в поезде. Это гигантское блохастое чудовище теперь зовут Валенок, и дети в нем души не чают. Муж, кстати, тоже, хотя не признает этого.

– Ну по сравнению с собакой я, бесспорно, более ценный трофей.

– Надо повышать ставки. Садитесь уже. И кстати, вы недорассказали про эксперимент с купоросом. Что там должно было образоваться? Берлинская глазурь?

– Лазурь…

– Вот-вот. Саквояж сюда ставьте, на сиденье. Извозчик, можно ехать! И побыстрей, мы опаздываем к ужину!

* * *

Мальчик Петя задумчиво жевал печенье в виде новогодней елки, стоя в тамбуре и разглядывая проносящиеся за окном темные деревья. Печенье было красивое и очень вкусное – его достала из большой корзины и вручила ему добрая толстая женщина, которая сошла на последней станции. Петя откусывал понемножку, растягивая удовольствие – то хрустя ореховыми лепестками, то облизывая глазурь с краю. И надеялся, что, когда печенье закончится и он вернется в вагон, мама с папой перестанут ругаться.

В последнее время они ругались все чаще, и Петя каждый раз съеживался от страха, что они сердятся из-за него. Объяснить это он не мог, но мама в такие моменты всегда становилась нервной и покрывалась красными пятнами, а отец смотрел на него, как на чужого. Это было страшно и непонятно.

– А ты что тут стоишь один?

Петя обернулся и увидел старую женщину с вязаньем, которая тоже ехала в вагоне.

– Смотрю в окно и ем печенье, – ответил он.

Мама всегда говорила, что с пожилыми людьми надо быть вежливым.

– Вкусное? – улыбнулась она.

– Очень! Оно в виде елки. А пахнет совсем не елкой, а чем-то сладким.

Она наклонилась и понюхала печенье:

– О, это миндаль, милый. Такой орех.

– Мин-даль, – Петя произнес по слогам незнакомое слово. Оно ему очень понравилось. Слово было звонкое – как будто в нем звучали два колокольчика. – Он вкусно пахнет. У мамы тоже такой был. Но не для еды, а чтобы не воняло… туалетом.

– Это как?

– Не знаю, – пожал плечами Петя. – Она так сказала и в унитаз его бросила. Наверное, не знала, что его надо было съесть.

Он помолчал и добавил:

– Так и есть. Она сказала, что она глупая и что как нарочно случилось ужасное совопадение. Совы правда так страшно падают?

– Нет, милый, у них же крылья. Ты такой фантазер, – старая женщина протянула руку и погладила Петю по голове. – Мой внук такой же выдумщик, как и ты. И тоже обожает сладкое.

Петя откусил печенье и снова уставился в окно. Жаль, что женщина с корзиной не угостила его раньше. Поездка могла бы стать гораздо веселее.

Но и так вышло неплохо.

Дарья Эпштейн Призрак Смольного института

Нежность. Странно думать о ней, глядя на снег, промерзая до костей даже в шерстяном платье. Но именно это слово вертится в голове. Именно оно неотвязно, как воспоминание о том последнем вечере дома. Когда Андрей вдруг коснулся ее щеки и перчатка на его руке была такой же белой, как этот снег.

– Сил тебе, сестренка. Выйдешь оттуда, и я к тебе посватаюсь.

Она, конечно, знала, что так никогда не будет. И даже не думала об этом. Но от его слов ее саму будто швырнули в снег, причем не телом, а душой. Так ее обожгло сперва холодом, а потом – колючим жаром. Все-таки кадетам стоит думать, что говорить молодым девушкам, даже если они считаются братом и сестрой.

– Варюш, ты тут чего? Замерзнешь!

Софи шла к ней по коридору и на ходу потирала друг о друга ладони. Она была тоненькой, с живым смуглым личиком, подвижным, как облака в ветреную погоду. На самом деле ее звали Софьей, но даже учителя называли Софи, так хороша она была во французском и так похожа на француженку.

Варя не ответила, только чуть улыбнулась, показывая, что услышала и что не против компании. Софи встала рядом с ней у окна. Белые филигранные мушки снежинок носились мимо снаружи и оседали сугробами. Софи передернулась.

– Бр-р-р! И ведь сухой. Даже не поиграешь.

– И правда, – ответила Варя.

На прогулках им иногда разрешали играть в снежки и строить крепости. Совсем детское развлечение, но ведь у них и так немного радостей! Девушки из ее дормитория называли Смольный не иначе как «монастырь благородных девиц», и были горько правы. Все здесь было скупым, холодным, и даже родственные чувства подчинялись жесткой диктатуре. Варя помнила, как первое же ее письмо домой послужило поводом для вызова к классной даме.

– Вам стоит это переписать, – сказала классная, и ее толстые, красные щеки тряслись от гнева. – Нытье и жалобы – поведение, недостойное ученицы нашего института.

Варя стояла перед ней, чувствуя себя особенно рыжей, полной и веснушчатой в этой безжизненной комнате. Даже цветы на столе казались блеклыми, как если бы классная дама и ее правила высосали из них всю яркость. В душе ее горел стыд и одновременно – чувство несправедливости.

– Я описала вещи такими, какие они есть, – ответила Варя.

Глаза классной дамы сузились, а потом стали огромными и темными, как у змеи. И глядели они точно так же, как могла бы глядеть гадюка на приглянувшуюся мышь.

– Оч-чень хорошо, – произнесла она. – Тогда вы не будете писать домой, пока я вам того не дозволю.

Может быть, она ждала, что Варя расплачется или станет упрашивать. Но та просто кивнула и молча покинула кабинет. Слезы пришли позже, уже в спальне, и были злыми.

Тогда к ней и подошла Софи. Обняла и подставила плечо, как сестричка. А когда Варя рассказала ей, что приключилось, вздохнула:

– Наша Бегемотиха, она такая. Ей лучше не перечить.

Потом подмигнула и залезла рукой под матрас. Варя ахнула – Софи вытащила коробку конфет.

– Зато ее легко обмануть, если осторожно. Угощайся!

Конфеты Варя ела еще при живой матери. Она быстро, пока никто не зашел, положила кусочек шоколада за щеку и закрыла глаза от наслаждения. Софи засмеялась. А Варя представила, как, должно быть, сейчас выглядит, и подхватила ее смех. С этого дня они стали подругами. А сейчас стояли рядом у окна и одинаково мерзли.

– Я получила письмо от матери, – сказала Софи.

Она по-прежнему смотрела на снег. Варя повернула к подруге голову, ожидая продолжения.

– Они не приедут, – сказала Софи. – И на праздники не заберут. Пишет, что поедут к Виктюше и спрашивают, не хочу ли я что-то передать старшему брату.

– А ты хочешь?

Губы Софи тронула хищноватая полуулыбка.

– Я-то хочу, да вот только Бегемотиха такое не отправит.

Варя засмеялась. Она тронула подругу за плечо.

– Пойдем, а то и правда замерзнем. В спальне хоть натоплено.

В спальне было теплее, но только чуть-чуть. Когда девушки вошли, над ними пролетела подушка. Они едва успели пригнуться, как вслед за первой полетела вторая, а потом все повторилось в обратную сторону.

– Признай же превосходство Тристана над Ланселотом!

Анна, высокая и ширококостная девчонка с длиннющей черной косой, оседлала кровать, как коня, и готовилась швырнуть снаряд снова.

– Никогда этот старикашка не займет место в моем сердце! – хохотала в ответ Аксинья, русоволосая полковничья дочь с лицом крестьянки.

Она пряталась в проходе меж двумя койками. Цоп – ее лапка схватила с дальней еще одну подушку и запустила в противницу. Но Анна поймала снаряд на лету и отправила обратно.

– Тогда погибни в славном бою!

– Ой!

Подушка попала точно в нос, и Аксинья бросилась на кровать, как кит – на сушу. Ладони она прижала к лицу.

– Беда! – Анна соскочила с коня и побежала к подруге. – Ксюша, милая, неужели разбила?..

Но стоило ей приблизиться, как поверженная бросилась на нее со щекоткой. Обе девицы, хохоча, покатились по кровати и плюхнулись на пол. На секунду стало тихо, и все услышали, как где-то громко хлопнула дверь.

– Бегемотиха! По кроватям! – шикнула Софи.

Тяжелые шаркающие шаги приблизились и замерли. Ручка медленно повернулась. В щели появилась пятнистая красная щека, а следом – глаза, сверкающие из-под помятой шляпки. Классная дама подозрительно оглядела комнату.

Девушки чинно лежали на кроватях, погрузившись в чтение книг или повторяя уроки. Аксинья переплетала косу. Все, как одна, отвлеклись от занятий и повернулись к двери.

– Ужин через сорок минут, – буркнула Бегемотиха и захлопнула дверь.

Какое-то время она еще постояла снаружи, подслушивая, а потом шаркающие шаги начали удаляться, и вскоре совсем затихли. Девушки одновременно выдохнули.

– Еще бы чуть-чуть, и не избежать нам выволочки… – протянула Софи. – Ну что вы тут устроили? При чем тут Тристан с Ланселотом?

Анна и Аксинья, не сговариваясь, прижали ладони к груди и театрально ахнули.

– Тристан – это наш господин рисовальщик, – начала Анна. – Сильный, мужественный…

– И пузатый, – добавила Аксинья.

Девчонки захихикали. Даже Анна не сдержала улыбку, хоть и пыталась нахмуриться.

– Египтяне считали это красивым, – возразила она.

– Ага, и лысые головы, – не унималась Аксинья. – То ли дело Ланселот!

Она вздохнула.

– Да кто такой Ланселот? – спросила Варя.

– Сын Потапа, нашего дворника, – пояснила Аксинья. – Я его иногда вижу из окна, а один раз мы столкнулись в саду. Красивый!..

– Ну да. Он пахнет навозом и вытирает нос рукавом, – фыркнула Анна. – Я сама видела!

Аксинья отмахнулась.

– Манеры можно привить, а вот с добрым сердцем нужно родиться!

– А ты почем знаешь, что оно у него доброе? – спросила Софи. – Ох, девчонки! Давайте лучше поговорим про бал.

– Ба-а-а-ал! – хором протянули девушки и тут же рассмеялись.

Балы были счастьем. В суровой и однообразной жизни смолянок это было яркой вспышкой, окошком в тот мир, который девушки считали реальным. Большинство из них жили в Смольном с детских лет и уже толком не помнили, какой была жизнь вне этих стен. Изредка их навещали родители или другие родственники, они писали письма домой, но само чувство дома и домашнего тепла было ими забыто. Только книги иногда рождали в их душах смутное томление о чем-то дорогом и потерянном. А балы с их красотой и новизной поднимали это чувство до почти религиозного восторга.

Кроме того, на балах присутствовали мужчины. Загадочные и таинственные существа, которые, если верить книгам, все как один были благородны, честны и готовы принести себя в жертву высшим идеалам. В глубине души смолянки считали одним из этих идеалов себя и трепетали в предвкушении встречи. Пожалуй, все, кроме Вари. После смерти матери она росла в одном доме с отчимом и четырьмя его сыновьями и имела о мужчинах собственное мнение. И это мнение не улучшилось, когда отчим сослал ее в Смольный.

– Девочке нужно достойное образование, – сказал он тогда. – И хорошее воспитание, которое не может обеспечить вдовец.

Но Варя-то знала, в чем была настоящая причина. И отчим знал, что она знала. Помимо воли Варя вздохнула.

– Ты тоже остаешься на Рождество? – спросила ее Анна.

Варя кивнула.

– Первое Рождество не дома, да?

Она кивнула снова.

– А я свое первое даже не помню, – сказала Аксинья. – Кажется, я всегда была здесь, и Рождество было только таким. Только балов не было, потому что мы были маленькими. А ты, Софи? Ты ведь иногда уезжаешь домой. Какое у тебя тогда Рождество?

Софи погрустнела. Она еще никому не сказала, что в этот раз остается. У них был дружный дормиторий, все девочки считали друг дружку назваными сестрами, но только Варя знала истинную атмосферу в семье Софи. Эта чудесная живая девочка была нелюбимым ребенком. Все тепло и забота неизменно доставались старшему, Виктюше. Ее никто не обижал, она получала все, что должен был получать ребенок ее возраста и статуса, а здесь ей чаще, чем остальным, приходили подарки и гостинцы. Но это было совсем не то, чего жаждало ее сердце.

– Здесь Рождество намного веселее, – сказала Софи и вдруг воскликнула: – Знаете что? Мы в этом году должны украсить комнату лучше всех. Так, чтобы даже Бегемотиха язык проглотила!

– Согласна! – тут же подхватила Варя. – У меня сохранились ленты со старого платья, можем сделать из них гирлянду.

– Прекрасно! – включилась Анна. – А у меня остались лишние бусины. Будут отличные глазки для елочных игрушек.

Глаза Софи лукаво засверкали.

– И давайте сегодня погадаем, – предложила она. – На суженого!

Аксинья ахнула и закрыла лицо ладошками:

– А не боязно? Дьявол ведь явится!

Девочки рассмеялись.

– Не бойся, – сказала Анна. – Если явится, мы его подушкой!

И она бросила подушку в большое настенное зеркало, украшавшее комнату. Зеркало зазвенело. Девочки испуганно замерли.

– Пойдемте ужинать, – сказала Софи в тишине. – А то Бегемотиха гневаться соизволит.

Дормиторий погрузился во тьму. Все десять девушек были здесь, но стояла такая тишина, будто он был пуст. Даже их общее дыхание звучало лишь на грани слышимости и было тревожно-сбивчивым. Наконец, чиркнула спичка.

Две свечи вспыхнули у зеркала. Их оранжевые огоньки нырнули в его черную глубину, но не разрушили, а лишь подчеркнули ее своим сиянием.

– Ну кто первая пойдет? – прошептала Наталья.

Эта была бесстрашной. Худая и высокая, состоящая только из острых углов, эта девушка прекрасно знала, что ее внешность не подарит ей поклонников и называла сама себя старой девой. Некому было сказать ей, что ее ум и решительный характер с лихвой компенсируют серую обложку. Она говорила, что станет писательницей и объездит весь мир, причем в одиночку. Но какая девчонка в шестнадцать лет не мечтает стать чьей-то принцессой? Сейчас, в ночи, ей до ужаса захотелось заглянуть в зеркало.

– Иди, – шепнула Аксинья и мягко подтолкнула подругу. – После тебя и я не побоюсь!

Наталья встала меж двух свечей, дрожа. Она глядела в глянцевую темноту, и колкие мурашки толкались у нее в животе. А что, если? Что? Минуты шли.

– А сколько ждать-то надо? – спросила Наталья, и, не получив ответа, добавила: – Ну, довольно. Испугался он.

Девушки дружно, но тихо захихикали. Наталья села на свою кровать, тонкая и белая, как призрак. Ее место заняла Аксинья. Прошептала заветную формулу и застыла, глядя в будущее.

Ничего не произошло. Аксинья нервно хохотнула и отошла.

– Да это он тебя со мной перепутал, – утешила Наталья. – Одеты-то мы одинаково!

– Этак он нас всех перепутает, – протянула Анна.

В ответ раздались смешки. Смолянки одевались одинаково не только днем, но и ночью – все были в плотных белых рубахах, отличающихся только размером и нашитыми инициалами.

Одна свеча у зеркала зашкварчала, колыхнулась и погасла. Софи ахнула.

– Сквозняк, – сказала Варя и наклонилась ее зажечь.

А дальше все произошло разом. Выпрямившись у зеркала, Варя произнесла слова. Дверь дормитория распахнулась. Бегемотиха появилась одновременно и в реальности, и в отражении.

– Это что еще такое?! – начала она. – А ну-ка…

Варя закричала, отшатнулась от зеркала, обернулась и, не говоря ни слова, лишилась чувств.

– …очнулась, но ни с кем не разговаривает. Ей нужен покой.

Одеяло заглушало голоса, но не могло скрыть их полностью, даже натянутое на голову. Варя слышала, как возмущается Бегемотиха. Она говорила о глупости, о суевериях, а слово «гадания» и вовсе выплюнула, как ругательство. Варя зажмурилась.

– Полно вам, Вера Ивановна, девочки всегда гадают, – ответил ей фельдшер, и Варя тут же прониклась к нему симпатией.

Она перевернулась на другой бок и поплотнее заткнула уши, оставив только крохотную щелку для дыхания. Так Варя делала в детстве, еще когда был жив отец и мать не вышла замуж второй раз, невольно сведя ее с Андреем. Сознание с благодарностью схватилось за дорогое имя и нырнуло в привычный круг. Из небытия выплыло воспоминание: ей двенадцать, они с Андреем сидят на полу перед камином. Темно, пахнет хвоей рождественской елки и пряным напитком, которым баловался отчим. Андрей рассказывает ей страшилку о пропавшем кадете, и она глядит на него во все глаза. И кажется, тогда впервые понимает, какой он красивый.

Кто-то позвал ее по имени. Она не откликнулась, и тогда этот кто-то настойчиво потряс ее за плечо. Варя нехотя отодвинула одеяло. Аромат крепкого куриного бульона ударил ей в ноздри и что-то включил внутри. Она поняла, что ужасно голодна.

– Другое дело, – сказал фельдшер, когда Варя схватилась за ложку.

Он смотрел, как жадно она ест, и улыбался. Его звали фон Блюмм, он работал здесь двадцать лет и знал, что здоровый аппетит побеждает любые волнения.

– Легче? – спросил он, когда тарелка опустела.

– Да, – с удивлением ответила Варя.

Фельдшер поерзал на стуле и заговорил с лукавинкой:

– Знаете, панна, не было на моей памяти ни одного года, чтобы к нам перед сочельником не угодила какая-нибудь девица. Беспокойное это время! Бал близится, все страшно переживают. А ведь от нервов бог знает что может привидеться! Мне и самому порой жуткие вещи кажутся, особенно ночью да при свече.

– Какие это? – спросила Варя с интересом.

– Да вот, не далее как вчера привиделось мне на столе целое блюдо пирогов. Уж я обрадовался! А очки надел, свечу зажег – оказалось, склянки с вечера на подносе оставил.

Фельдшер потешно всплеснул руками. Варя улыбнулась.

– А другим разом показалось, что хозяюшка моя в кресле сидит. И смотрит на меня, ласково, как при жизни. Потянулся я к ней – оказалось, сюртук да абажур. Снова разочарование! – он наклонился к Варе и сказал, неожиданно серьезно: – Нельзя безоговорочно верить глазам. Они нас обманут. Хочешь увидеть истину – зажмурься, досчитай до десяти и посмотри снова. Вот что я сам себе советую. И вам, панна, я думаю, это пригодится. А теперь отдыхайте. Завтра к вечеру я вас выпишу.

И он оставил Варю. Она вытянулась на кровати, наслаждаясь теплом и тяжестью одеяла. Слова старого фельдшера успокоили ее и примирили со вчерашним. Действительно, и почему она решила, что все это – взаправду? Она собралась с духом и вызвала в памяти ночные события. Вот она зажигает свечу, позади открывается дверь, и девушки бегут по комнате, запрыгивая на кровати и, конечно, отражаясь в зеркале. Да, фон Блюмм прав. Просто свет, неожиданность и игра отражений. Сейчас, утром, все стало простым и очевидным. Варя улыбнулась и позволила себе закрыть глаза. В этот раз не появилось ни Андрея, ни ужаса. Через пять минут Варя спала. Теплый островок ее кровати белел среди незастеленных коек, как сугроб.

Дортуары и дормитории Смольного института кипели жизнью. Даже строгие правила и шиканья классных дам не могли сделать смех реже, а голоса – тише. Младшие ученицы то и дело пускались по коридорам вприпрыжку. Средние думали только о карнавальных платьях и на занятиях уносились в мечты. Старшие шушукались о том, чей брат приедет на новогодний бал. Все ждали чудес. Самый воздух звенел предвкушением, и волшебство, разлитое в нем, только и ждало повода проявиться. Даже старики чувствовали его и смягчали голос, отчитывая рассеянных воспитанниц.

Фельдшер фон Блюмм перебирал письма в своей крошечной служебной квартирке. Вдруг он вскочил на ноги, и, не слушая усталые колени, закружился, ведя в вальсе невидимую партнершу. Ему снова было двадцать, и он набирался смелости, чтобы просить ее стать его женой.

Рисовальщик, которого окрестили Тристаном, выбирая натюрморт для нынешнего урока, выбросил из вазы пыльные бумажные цветы и заменил их живыми из теплицы. Расправляя их, он улыбался и напевал под нос фрагменты опер.

У себя в комнатушке Бегемотиха поставила на стол жестянку из-под печенья. Из нее, как из цилиндра фокусника, она извлекала вещи, казалось, вовсе с ней не связанные. На крышку стола легла ярко-алая лента от платья, елочная игрушка в виде мишки с одним глазом и пожелтевшая от времени новогодняя открытка. За ней из коробки появилась фотография. Руки Бегемотихи замерли. Она посмотрела на фотографию, а потом снова положила ее в коробку. Время шло, а Бегемотиха все сидела в кресле, глядя куда-то вдаль и вспоминая.

– Варь! Варюша!

Варя обернулась, и книга выпала у нее из рук. У кровати стояла Софи.

– Как ты сюда прошла?!

– Тайными тропами, – ухмыльнулась девушка. – Это было нелегко. Говори скорее, как ты себя чувствуешь, пока меня не поймали.

От радости Варя не сразу нашла слова. Она села в кровати, и подруга тут же устроилась на краешке.

– Уже хорошо, – сказала Варя. – Но, Софи, как же я напугалась!

Брови Софи нахмурились, и лицом она стала похожа на обезьянку.

– Это мы все видели. Скажи, Варюш, что там такое было, в зеркале? Девочки теперь к нему подойти боятся.

Варя мотнула головой, и рыжая косичка перескочила со спины ей через плечо.

– Глупости, – сказала она. – Мне фон Блюмм уже все объяснил. Нельзя глазам верить.

– Ну скажи! Смеяться не буду, обещаю!

Она еще немного помолчала, а потом сказала с неловкостью:

– Мужчина мне показался. Кажется, молодой, и… кадет. Вот только он был…

– Привидение!

Крик раздался в коридоре и был больше похож на визг. Что-то с грохотом упало и покатилось по полу. Хлопнула дверь.

– Под кровать, быстро! – скомандовала Варя, и Софи нырнула в проем.

Варя завесила кровать одеялом и стала ждать. В лазарет вбежала молодая женщина из прислуги и со всего маху врезалась в фон Блюмма, который вышел ей навстречу. Она тихо подвывала. Фон Блюмм мягко придержал ее за локоть и усадил на незастеленную койку.

– Ну-ну-ну, Лизонька, что вы…

– Привидение! Там, в коридоре! Страшный такой! – она всхлипнула. – Безголовый…

Варя ахнула. Софи высунулась из-под кровати и взглянула на подругу. Та была белой как снег.

Зеркало в дормитории закрыли простыней. Над дверью повесили образа и зажгли перед ними свечи. Софи попробовала было уговорить Бегемотиху дать им немного святой воды из институтской церкви, но та только фыркнула в ответ. Девочки старались изо всех сил. За вечер они прочли больше молитв, чем за все свои недолгие жизни, но даже это их не успокоило.

– Так и быть, – сказала Наталья. – Я подежурю. Если призрак появится, пусть пеняет на себя!

Варя молча обняла Наталью. Когда ее выписали из лазарета, Софи уже успела все рассказать, и Варю окружили вниманием и заботой. Всем было очень страшно, но ни одна не обвинила Варю и не предложила отдать ее «суженому», раз уж такая ее судьба.

– Голову ему открутишь? – хихикнула Аксинья.

– Глупости говоришь! – одернула ее Анна. – Наша Тата так на него взглянет, что он сам в церковь побежит, прятаться!

– Там притолока низкая, – задумчиво сказала Аксинья. – Головой ударится…

Анна молча бросила в нее подушкой. Аксинья поймала ее на лету и покрутила в руках.

– Девочки, а вам что, не интересно, почему он безголовый?

Наталья пожала костлявыми плечами:

– Так ведь ясно! Увидел Варю и совсем голову потерял.

Варя через силу засмеялась. С того самого момента, как стало ясно, что безголовый существует, она не могла отделаться от мысли, что этот суженый – не что иное, как дурное предзнаменование. И то, что он был в кадетской форме, заставляло ее сердце сжиматься от холода. Быть может, он предсказывал Андрею беду, а то и скорую гибель? А может, это она навлекла на него проклятие глупыми мыслями? Все-таки прав был отчим, когда решил, что им нужно быть дальше друг от друга.

– Не бойся, – шепнула ей Софи. – Мы тебя в обиду не дадим.

Варя кивнула. Казалось, в эту ночь дормиторий не успокоится никогда. Но в конце концов усталость победила страх, и девушки, одна за другой, заснули. Наталья держалась, как могла. Она не гасила свечи и пыталась читать, но веки ее тяжелели, а голова опускалась все ниже к страницам. Фразы из книги путались и смешивались с воспоминаниями дня, их водоворот разгонялся, становясь более диким и странным. Наталья стояла посреди зала, а вокруг нее танцевали мужчины и женщины в карнавальных костюмах, и ни у кого из них не было голов. Они кланялись друг другу, пили что-то из высоких тонких бокалов, поднося их туда, где могли бы быть рты, и гул голосов, звучащих непонятно откуда, наполнял зал. Странно, но ей совсем не было страшно. И когда молодой юнкер без головы пригласил ее, она с радостью согласилась, и они закружились в танце. Зал потихоньку погружался в туман, напоминающий дым. Но это никого не беспокоило, бал продолжался как ни в чем не бывало. У Натальи начало резать глаза. Туман уже добрался до подбородка, и ей пришлось его вдохнуть. Рот и нос обожгло запахом гари, в груди сдавило от кашля.

– Видишь, – грустно сказал ей юнкер. – Это все оттого, что у тебя есть голова.

А потом кто-то закричал:

– Пожар!

Наталья проснулась. Дормиторий горел. Варя стояла рядом и пыталась сбить пламя простыней, но ничего не выходило, и искры разлетались дальше. Кое-кто из девушек был уже на ногах.

– Будите остальных! – крикнула Варя.

Пламя почти дошло до двери. Сухие гирлянды и бумажные цветы, которыми девушки украсили комнату, сослужили дурную службу. Они горели, питая огонь и передавая его все дальше.

– Мы не выйдем! – крикнула Аксинья.

Она была права – наличники на двери уже полыхали, а окна были слишком высоко, чтобы прыгать. Варя огляделась.

– Всем завернуться в одеяла! Быстро! На головы надеть!

Она потянулась к дверной ручке, но тут же отдернулась – ручка была горячей. Огонь почти лизнул ее запястье, и она обмотала ладонь одеялом. На этот раз получилось.

– Живо, живо!

Девушки выбежали из огненной арки. Одеяла на них дымились.

– Пожар! – закричала Наталья.

Дальнейшее было как в дурном сне. Позже это вспоминалось калейдоскопом криков, хлопающих дверей и колючим холодом пола под босыми ногами. Девушки бежали по бесконечным коридорам, как были, в прокопченных одеялах поверх рубашек. Никто не удосужился зажечь свечи, и коридоры освещались только лунным светом, падающим из окон. От его синеватого сияния все вокруг казалось нереальным, фантастичным, и Варя почти ждала, что ее ноги оторвутся от земли и она медленно взлетит к потолку, не прекращая бега. Она уже не знала, в какой части института они находятся, и даже не пыталась угадать. В конце концов им велели остановиться. Варя огляделась.

Помещение выглядело чужим. Большие окна шли полукругом, освещая его куда лучше, чем недавние коридоры. Вся середина была пустой, будто в бальном зале, лишь у дальней стены стояли стулья, а в углу сгрудились то ли лестницы, то ли сложенные этажерки. Посредине стоял постамент с пузатой вазой, и свет от окна выбеливал на ее боку блик, похожий на любопытный глаз. У постамента лежал большой черный саквояж.

«Рисовальный класс», – сообразила Варя. Девушки потихоньку выравнивали дыхание и потянулись к стульям. Их остановил властный окрик:

– Минуту!

Они замерли. Бегемотиха стояла перед ними, скрестив руки на могучей груди. Она тоже была в ночной рубашке, но, в отличие от форменной, на этой были кружевные рюши. Неприбранные волосы разметались по плечам, оказавшись неожиданно длинными. Как и девушки, она была босиком. Все это вместе выглядело бы забавным, но ее глаза метали такие молнии, что комический эффект совершенно пропадал.

– Кто из вас, бестолковых девчонок, оставил горящую свечу?

Девушки стояли как статуи, не позволяя себе даже переглянуться, чтобы невольно не выдать подругу. Бегемотиха надвинулась на них.

– Вам лучше признаться. Если вас не беспокоит такая вещь, как честность и достоинство, то я заставлю вас по-другому.

Девушки молчали. Позади них был только постамент с вазой, но они чувствовали себя так, будто их прижали к стене.

– Хорошо, – выплюнула Бегемотиха. – Ни одна из вас не пойдет на бал, пока вы не скажете мне, кто это сделал.

Аксинья ахнула и тут же зажала рот ладошкой. Больше никто не произнес ни звука.

– Это я, – твердо сказала Наталья и выступила вперед. – Я заснула над книгой.

– Все было не так! – Варя всплеснула руками и выскочила рядом с подругой. – Она защищала нас от призрака и потому не спала!

Девушки загалдели. Голос Бегемотихи с легкостью перекрыл нарастающий гвалт, обратив его в тишину:

– Ха! Призрак! Сроду не слышала большей ерунды. От вас, мадемуазель Натали, я подобного не ждала. Вы казались мне куда более здравомыслящей особой. С сегодняшнего дня я запрещаю вам брать в библиотеке английскую поэзию, исключая ту, что необходима для учебы. И если я еще раз услышу от кого-либо из вас хоть слово о призраке… Что такое?

Лица девушек застыли одинаковыми масками. Аксинья подняла руку и указала на что-то за ее спиной. Бегемотиха медленно обернулась.

У стены стоял, тихо мерцая, безголовый призрак. Когда его заметили, он шагнул к ним, переваливаясь, то исчезая, то появляясь вновь. Классная дама раскинула руки, закрывая девочек собой.

– А ну, сгинь! – зычно крикнула она. – Вон пошел!

Призрак приостановился и протянул к ней ладонь. По всей его фигуре побежали голубые искры, почти растворив его в сиянии.

– Не смей подходить!

Бегемотиха быстро обернулась, схватила что-то и швырнула в безголового. Предмет прошил его насквозь и разбился о стену. Призрак покачнулся, поднял руки к несуществующей голове, скорбно согнулся и вдруг исчез.

Девушки выдохнули. От всего пережитого они не могли даже кричать. Некоторые тихонько всхлипывали. Бегемотиха развернулась к ним и обвела их строгим взглядом.

– Сделаем так, – сказала она после некоторого молчания. – Переночуете в больничном крыле. Останетесь там, пока мы не решим, куда вас переселить из вашей спальни. Передайте Елизавете, что я распорядилась подать чай.

Ее спокойный голос возымел магическое действие. Девочки пришли в себя.

– Да, мадам, – ответил недружный хор.

Бегемотиха глянула через плечо и провела рукой по лбу. Рука дрожала.

– Хорошая была ваза!.. – пробормотала она. – Очень жаль.

Утром первым делом вызвали батюшку. Он освятил все коридоры, классы и дортуары, помахал кадилом и собрался было уйти, но Бегемотиха уговорила его остаться до сумерек. Правильнее было бы сказать «приказала», но никто не произнес этого вслух, оберегая достоинство священнослужителя. Это был кругленький человечек с густой бородой, тихий и слабохарактерный. Пойманный педагогическим составом Смольного, он только кивал и неуверенно благодарил, а потом ушел в институтскую церковь и сидел там, стараясь быть как можно незаметнее.

Девочек на день освободили от занятий. Им принесли уцелевшие вещи из дормитория и позволили взять рукоделие. Занятые работой, они отвлеклись от ночных страхов, и вскоре лазарет уже полнился смехом и веселыми голосами. Фон Блюмм, блестя глазами, о чем-то пошептался с Лизаветой, та ненадолго исчезла, а потом появилась с кульком из булочной. Старик торжественно заварил чай и разложил на подносе свежую выпечку.

– В честь наступающего Рождества и Нового года, – сказал он, и девушки радостно захлопали в ладоши.

За чаем Анне и Аксинье пришло в голову порепетировать мазурку. Ни та ни другая не обладали достаточным чувством ритма, чтобы танцевать без музыки, но им это не помешало. Они разыграли роли кавалера и дамы и жизнерадостно оттаптывали друг другу ноги. Фон Блюмм наблюдал за ними с нескрываемым восторгом.

– Знаете, – сказал он, когда девушки запыхались и вернулись на свои места. – За все двадцать лет, что здесь работаю, я ни разу не видел в лазарете такого веселья.

– Неужели вы действительно здесь так долго? – ахнула Анна.

– Представьте себе, – фон Блюмм усмехнулся. – Я помню вашу классную даму еще девочкой. Такой была хохотушкой! А красавицей!

Девушки озадаченно переглянулись.

– Вы уверены, что ни с кем ее не путаете? – спросила Наталья.

– Конечно нет! Я ведь тогда был молод. По крайней мере, моложе, чем сейчас, – поправился он.

Его губы тронула мечтательная улыбка. Девушки тихонько захихикали. Он сделал вид, что ужасно смутился, и взмахнул рукой, будто прогоняя прошлое.

– А раз вы так давно работаете, – спросила вдруг Варя, – вы, может быть, знаете, не погибал ли в этом здании какой-нибудь кадет?

Тишина рухнула на девчонок, словно купол. Десять пар напряженных глаз впились в лицо фон Блюмма. Он посерьезнел. Его рука несколько раз скользнула по бородке, потом он ответил:

– Не припомню такого. Да и раньше тоже не было. Уж поверьте, я бы знал.

– Тогда откуда же он? – воскликнула Аксинья. – Неужели и правда…

Она взглянула на Варю и осеклась. «И правда пришел за мной», – мысленно закончила Варя.

Но фон Блюмм спокойно пожал плечами и сказал своим мягким докторским голосом:

– Да кто же его знает? Может быть, это место хранит дорогие ему воспоминания. Возможно, здесь когда-то училась его сестра или возлюбленная, и он приезжал сюда на балы, точно так же, как приезжает нынешняя молодежь. А может, он потерял что-то на таком балу, вот теперь и ищет.

– Голову, – буркнула Софи.

Все нервно рассмеялись. Даже фон Блюмм улыбнулся.

– Но знаете, что я думаю? – сказал он. – Мне не кажется, что он злой. Просто потому, что человек в кадетской форме вряд ли явится, чтобы навредить юным паннам. Он бы, скорее, пришел вас защитить.

– Плохо у него это получается, – сказала Анна.

– А может, и нет, – протянула Варя. – Понимаете, когда спальня загорелась и мы все спали… Я тогда проснулась, хотя тоже спала очень крепко. И когда я проснулась… он был в комнате. Безголовый. Это он меня разбудил.

Священник стоял в рисовальном классе и задумчиво поигрывал кадилом. Наступил вечер, но класс был хорошо освещен. Директриса расщедрилась и позволила поставить вдвое больше свечей, чем обычно. Ей казалось, что это добавит ясности происходящему. Высокая, худая и строгая, она стояла рядом с Бегемотихой и наблюдала за ритуалом. Поодаль стояли другие классные дамы, чье любопытство пересилило страх. Они шушукались и переминались с ноги на ногу, готовые в любой момент покинуть класс, и сейчас мало отличались от своих воспитанниц. Бегемотиха поглядывала на них с молчаливым неодобрением, переходящим в неприязнь.

Священник прокашлялся и запел. Зычный голос легко заполнил гулкое помещение и вернулся мягким эхом. Кадило качнулось. Запах ладана поплыл по классу.

Бегемотиха нахмурилась. За ужином этот тихий недотепа вдруг проявил себя. Ее коллеги расспрашивали его о призраках и неупокоенных душах, и он отвечал им, казалось, с радостью и почтением. Но потом он наклонился к тарелке, и на его губах быстро, как ласточка, мелькнула снисходительная улыбка. Бегемотиха была уверена, что никто, кроме нее, этого не заметил. Тогда ей стало противно. Даже не оттого, что он относился к ним, женщинам, подобным образом, к этому ей было не привыкать. Ее оскорбило то, что он делал это, когда женщины в беде обратились к нему за помощью. Она поняла, что он ни на грош не верил их рассказам. А значит, и работу свою делал только вполсилы. Будет ли от него такого толк? Она покачала головой.

Священник закончил.

– Ну что ж, теперь, с Божьей помощью, вас более никто не побеспокоит.

Он развернулся к двери и столкнулся с Безголовым. Тот стоял, преграждая ему путь. Священник пискнул. Безголовый протянул к нему руку. Священник швырнул кадило на пол, подхватил полы одеяния, обнажив толстые ноги почти по колено, сделал круг по классу и нырнул между призраком и стеной. Из коридора донесся удаляющийся топот.

Бегемотиха расхохоталась. Призрак медленно, как в танце, вылетел в центр зала, вытянул руки к пустому постаменту, замерцал, поклонился и исчез.

Только теперь женщины испугались. Они переглядывались в изумлении, как будто едва пробудились ото сна и обнаружили себя здесь.

– Пора расходиться, – произнесла директриса.

Класс постепенно опустел. Бегемотиха осталась одна. Она погасила все свечи, кроме одной, вынесла в центр класса стул, села на него и стала ждать. За окном началась метель.

Утро было почти обыкновенным. Девочки вернулись к занятиям. И хотя по строгим правилам института новости о ночных происшествиях не должны были дойти до учениц, они все равно все узнали, и теперь со смехом обсуждали подробности, большей частью додуманные. Только Варя не принимала участия в общем веселье. Она сидела, задумавшись, и только на математике морщинки на ее лбу наконец разгладились. В перерыве, когда девушки меняли класс, она успела шепнуть Софи и Анне:

– Я поняла, кто может знать про кадетов.

Те переглянулись. Следующий урок они слушали вполуха, а Варя что-то сосредоточенно писала на листке. Потом она тихонько запечатала его в конверт и спрятала среди учебников. После было рисование, и им не удалось поговорить. Бегемотиха строго шикала на них при малейшей попытке открыть рот или хотя бы улыбнуться. К их огромному удивлению, в классе она сама встала к учительскому столу.

– Господин рисовальщик сказался больным, – сказала она. – Но он оставил мне подробные инструкции. Полагаю, вы справитесь.

– Тристан струсил! – шепнула Аксинья.

– Ха! – фыркнула Анна.

Бегемотиха тут же оказалась рядом, и Варя, которая сидела поблизости, вдруг заметила, какие красные у нее глаза.

– Что вы изволили сказать? – переспросила Бегемотиха едко.

– Я… – промямлила Аксинья. – Просто очень рада, что нам не придется больше рисовать вазу.

– Верно, – подтвердила Бегемотиха.

Она поставила на место вазы статуэтку довольно уродливого бегемота. Девочки все, как одна, опустили головы, пытаясь не рассмеяться.

– Что это с вами? – спросила Бегемотиха. – Он не такой страшный. Рисуем!

И она уселась за стол. Ей под ноги попался забытый саквояж Тристана. Он выглядел довольно тяжелым. Бегемотиха протянула руку и одним движением поставила его на стол рядом с собой. Его стук как будто послужил сигналом.

Девочки погрузились в творчество.

– Я чуть не лопнула, когда она достала этого бегемота! – Аксинья шла по коридору, уже одетая для прогулки, и на ходу натягивала варежки. – Как думаете, она знает, как мы ее зовем?

– Если бы знала, нам бы голов не сносить, – брякнула Анна, не задумываясь.

Девчонки заливисто захохотали. Долго сдерживаемое веселье наконец-то вырвалось наружу, и они смогли вволю насмеяться и над священником, и над бегемотом, и над самими собой. Им удалось успокоиться только у самых дверей на улицу. Зимний холод и ясный мороз освежили их разгоряченные лица.

– Так, Варюша, дорогая! – Софи схватила подругу за руку. – Не томи уже, рассказывай, что же ты придумала?

Варя прошла вперед и выглянула наружу. Девочки по-прежнему жили в лазарете, а это значило, что у них был собственный выход в сад. Классная дама, которая должна сопровождать их во время прогулок, вынуждена была встречать их уже на улице. Но пока ее не было видно. Варя приложила рукавичку к губам и заговорщицки сузила глаза.

– Я жалею, что не подумала об этом раньше, – сказала она. – Мой старший брат, Андрей, сейчас в кадетском училище. И знает о нем все. Он особенно любит всякие страшилки. Когда-то, под Новый год, Андрей рассказывал мне о пропавшем кадете. Но я тогда была маленькой и плохо ее запомнила. Так вот, я написала ему письмо…

Девочки ответили дружным стоном.

– Бегемотиха его ни за что не отправит! – сказала Анна.

– А зачем нам Бегемотиха?

И Варя кивнула в сад. Там, опершись на лопату, стоял и вытирал нос рукавицей тот, кого они прозвали Ланселотом.

Снега выпало столько, что в нем можно было утонуть. Легкий и белый, пушистый, будто каждая снежинка была птичьим пером, он переливался в солнечном свете и дарил ощущение праздника. Синее небо без единого облака казалось бесконечным до головокружения. Под таким небом совсем не думалось о призраках.

Девочки устроили шумную возню, чтобы отвлечь внимание от Вари. Она тихонько отделилась от группы, как будто просто хотела немного побыть в тишине, и медленно подошла к Ланселоту. Сын дворника с рвением расчищал дорожки. Варя остановилась к нему спиной и бросила через плечо:

– Добрый день!

– Добрый, – также не оборачиваясь, ответил молодой человек.

Голос у него был такой высокий и дребезжащий, что Варя едва не рассмеялась.

– Не могли бы вы оказать мне любезность? – спросила девушка.

– Ну? – откликнулся Ланселот.

Варя напряженно следила за девушками и Бегемотихой. Они были поглощены друг другом, но времени у нее было мало.

– Передайте это письмо моему брату, пожалуйста. На конверте адрес.

Она осторожно обронила конверт за спину.

– Ага, брату, – мерзко осклабился мальчишка. – Да мне один черт, панна. Мне с этого что?

Варя растерялась. У нее не было с собой ни одной монетки, ни даже сладостей, чтобы подкупить наглеца.

– Мой брат вас отблагодарит, не сомневайтесь, – сказала она холодно.

– Знаем мы эту благодарность, – хмыкнул Ланселот, но потом прочел на конверте фамилию. – О, да вы, панна, из этих? Буду рад служить.

Варя с достоинством кивнула. Хоть раз ей действительно помог отчим, пусть даже и таким странным способом. Она обронила быстрое «благодарю» и вернулась к товаркам. Как раз вовремя – зоркий глаз Бегемотихи уже начал шарить по всему саду. Варя присела на скамью. К ней тут же подскочили остальные.

– Ну как? – спросила Аксинья.

Варя вздохнула:

– Удалось! Вот только, Ксюша, не зови ты его больше Ланселотом!..

Следующие несколько дней прошли в суете и ожидании. Девочки ходили на занятия, дошивали платья и до изнеможения репетировали танцы. Из лазарета их переселили в старую и неудобную спальню. Она долгое время стояла закрытой, ожидая, когда у попечителей института найдутся деньги на обновление, а потом постепенно стала использоваться как склад. Воздух здесь все еще пах старьем и сам казался отложенным и забытым еще в прошлом десятилетии. Кровати были ужасно неудобными и короткими. Наталья и Анна спали на них, поджав длинные ноги, а Катерина, привыкшая ворочаться во сне, однажды ночью упала на пол. Варя же едва замечала бытовые неудобства. Она ждала ответа на свое письмо. Каждый раз, подходя к окну, она искала на белом фоне черную согнутую точку – спину дворницкого сына. Но он все не появлялся. Варя все больше грустила. Она начинала думать, что горе-Ланселот все-таки не отнес ее письмо по адресу, а если и отнес, оно попало к отчиму. Или Андрей сам прочел его, посмеялся ее детской глупости и решил не отвечать. Но нет, говорила она себе, такого быть не могло. Андрей никогда не позволял себе зло шутить с нею. Он мог напугать или случайно обидеть, но не ответить на письмо – никогда. И Варя снова ждала.

Призрак продолжал появляться, но уже не вызывал такого ужаса. Он никому не причинял вреда, и к нему постепенно привыкали, как к интересному дополнению. Девушки из других дортуаров шептались о нем точно так же, как о кавалерах, и теперь каждая хотела повстречать его в темноте. По крайней мере, так они говорили. Но Варя сильно сомневалась, что на самом деле их обрадует встреча с безголовым сверкающим духом.

Бегемотиха становилась все более усталой и раздражительной. Она выглядела так, будто вовсе перестала спать по ночам, и девочки смеялись, что она во тьме ходит по коридорам с кадилом и гоняет Безголового. Шутки об этом были злыми и смешными, но Варю они отчего-то не веселили. Она вспоминала, как Бегемотиха при появлении призрака закрыла их собой, и больше не могла над ней жестоко смеяться.

Как-то вечером Варя лежала, пытаясь уснуть, и разглядывала рисунок трещин на старой прикроватной тумбе. Она была затертой и исцарапанной, будто столетней. А может быть, такой и была. Внезапно ей показалось, что сквозь царапины проступают буквы. Она осторожно зажгла свечу и поднесла ее поближе. Буквы исчезли. Она покрутила свечу так и этак и наконец, нашла правильный угол. На поверхности были процарапаны инициалы. «В. А.», совсем как ее собственные. И ниже, под ними, другие – «Г. М.». Она пригляделась внимательнее. Похоже, когда-то эти две строчки окружало криво нарисованное сердечко. Варя улыбнулась. Вот так, старинная история чьих-то душ. Интересно, поженились ли эти двое? И были ли они счастливы? Или они тоже были братом и сестрой?.. Последняя мысль напомнила ей о письме и принесла толику досады. Когда же он наконец соизволит ответить? Нужно было написать, что это срочно! Она вдруг поняла, что сердится на Андрея, но вовсе не из-за того, что он не отвечает ей, Варе, а оттого, что она до сих пор не получила того, о чем хотела узнать. «Неужели я взрослею? Неужели, наконец, перерастаю это?» – подумала она и поймала себя на том, что в ее мыслях было это слово – «наконец».

Варя погасила свечу и закрыла глаза. И почти сразу почувствовала на лице холодное дуновение.

Рядом с ее кроватью стоял Безголовый. Она бы сказала, что он смотрел на нее, но смотреть было нечем. Варя медленно села. Дормиторий спал, девушки тихонько посапывали, отдыхая после тяжелого дня.

– Что ты хочешь? – спросила Варя и тут же почувствовала себя ужасно глупо.

Как он должен был ответить? Призрак попятился назад. Варя спустила ноги на пол и нащупала шлепанцы. Тихо, стараясь даже не дышать, она встала с постели. Призрак медленно поплыл к дверям. Варя пошла за ним. Сейчас она не думала о наказании и не чувствовала страха. Она будто спала и не спала одновременно. Ей казалось, что нет на свете ничего более правильного, чем идти за призраком по темным институтским коридорам.

Голубой силуэт плыл впереди и впервые не мерцал. Теперь ей можно было разглядеть его. Он был в зимней парадной форме с черными брюками и высокими сапогами. Пуговицы на его камзоле сияли, ярко начищенные, через грудь шла белая лента. На плечах лежали вычурные погоны. Варя видела такие же у Андрея, когда он собирался на балы. Когда-то она пыталась запомнить, как называются детали его формы, но так и не смогла. С другой стороны, он никогда не пытался запомнить имена ее кукол.

Призрак долетел до конца коридора и повернул. Варя заметила белое пятно у него на груди, и в следующий раз, когда он оказался близко, попыталась разглядеть это пятно получше. К ее изумлению, это оказалась бумажная роза, наколотая на мундир. Наталья как-то показывала ей, как такие делать. Они учились этому еще в младшем возрасте.

Значит, он правда бывал здесь на балах! Вот только когда? И помнит ли его кто-нибудь?

Безголовый остановился, поджидая ее. Она не сразу поняла, что они достигли конца пути.

– Чего ты хочешь? – спросила Варя, и ее шепот прозвучал оглушительно в тишине коридора.

Вдруг ближайшая к ней дверь распахнулась. Из нее появилась рука со свечой, мучительно яркой после долгой темноты. Призрак вспыхнул голубым сиянием.

– Кто здесь?

Варя вздрогнула. Это был голос Бегемотихи. Бежать было некуда. Грузная классная дама появилась в коридоре и подняла свечу повыше.

– Варя? Мадемуазель А.? Что?..

Сияющий призрак поплыл к ней навстречу. Она застыла как статуя, глядя на него и пытаясь разглядеть, а он вдруг запульсировал, рванулся и пролетел сквозь нее.

– А-а-а!

Бегемотиха вскрикнула и осела на пол. Варя кинулась к ней.

– Вера Ивановна!

Толстуха дышала с присвистом, но, когда Варя коснулась ее, пытаясь помочь ей подняться, мягко отстранила девушку.

– Хорошо, все хорошо. Возьми-ка лучше свечу.

Варя повиновалась.

– Как ты оказалась тут? – сказала Бегемотиха, внезапно переходя на «ты». – Он заманил?

– Не заманил. Привел, – ответила Варя и добавила: – Я будто спала.

– Вот и иди спи. Давай провожу.

– Вера Ивановна, да стоит ли!

Но Бегемотиха уже поднялась. Она смотрела на Варю, и та впервые не заметила в ее взгляде злой строгости. Варя заглянула в приоткрытую дверь и почти не удивилась, увидев знакомый полукруг окон, темных и блестящих в ночи, как бусины. Рисовальный класс.

– Почему он всегда приходит сюда? – спросила она тихо, скорее у самой себя. – Что ему здесь нужно?

– Не знаю, – вдруг ответила Вера Ивановна. – Может, совсем ничего.

Варю вдруг пронзило:

– Вы ждали его! Вы ждали его здесь! Почему? Что вы о нем знаете?

Бегемотиха только покачала головой.

– Идите спать, мадемуазель. Вы не должны здесь быть.

– Но он привел меня!

Варя обогнула ее и вбежала в класс. Она прошлась по полукругу, разглядывая стены, стол, пол, она дотронулась до деревянного постамента и заглянула в шкафы. Разгадки не было.

Вера Ивановна стояла в дверях и наблюдала, как Варя мечется. Она не сказала ни слова, пока та не успокоилась и не вернулась.

– Я уже смотрела, – произнесла классная дама. – Изучила все, даже разобрала и собрала постамент. Здесь для него ничего нет. Я не знаю, чего он хочет.

– Но что-то должно быть!

Вера Ивановна вздохнула.

– Возможно. Но вы, Варя, не будете это искать. Идите спать. Немедленно.

Варя хотела возразить, но Бегемотиха повернулась к ней спиной и пошла по коридору. Варе ничего не оставалось, как последовать за ней. Они молчали до самой спальни. У двери Варя почувствовала, что должна что-то сказать, но не придумала ничего лучше, чем:

– Спокойной ночи, Вера Ивановна.

Ей показалось, что классная дама немного улыбнулась.

– Спокойной ночи, Варя, – отозвалась она, взяла у Вари свечу и ушла.

Никто из девочек ничего не заметил.

Днем Варю вызвали к директрисе. Она шла, сжимаясь от страха, представляя, что кто-то узнал о ее письме Андрею, или, еще хуже, перехватил обратное письмо. Почему-то ей ни на секунду не подумалось, что ее вызвали из-за ночных хождений, хоть это и было строго запрещено. Она не могла знать, но чувствовала, что этот эпизод был их общей с Бегемотихой тайной.

За все время учебы в Смольном Варя была у директрисы только один раз, когда ее только приняли в школу. Ее ситуация была нестандартной для института. Обычно девочек принимали сюда еще детьми, и они росли, не покидая этих стен и впитывая правила Смольного едва ли глубже, чем Закон Божий. Но у ее отчима было и имя и деньги. Директриса согласилась.

– Я надеюсь, вы понимаете, какая вам оказана честь, – сказала она растерянной и одинокой Варе. – Это учебное заведение призвано воспитать вас образцовой женщиной.

Ее так и тянуло спросить, что же они принимают за образец, но она сдержалась. И вот теперь будущая образцовая женщина стояла перед интересным образцом женщины и внутренне тряслась от страха.

– Мадемуазель А., вам ведь известно, что подарки в нашем институте принято получать только в особые даты, – произнесла директриса, и ее острый подбородок дернулся вверх и вниз.

– Да, мадам, – ответила Варя по-французски.

– Тогда отчего же ваш брат шлет вам их сейчас? – строго спросила она.

Сердце Вари забилось. Андрей все-таки ответил! Но при чем здесь подарок?

– Возможно, оттого, что мой брат не знаком с нашими правилами, мадам, – сказала Варя в ответ.

Директриса улыбнулась.

– Извольте, пожалуйста, поставить его в известность.

Она протянула Варе сборник нот для фортепиано. Он был аккуратно перевязан лентой, а под лентой была карточка. «Дорогой сестре на Новый год. Играй «Лунную сонату» с удовольствием».

– Благодарю вас, мадам, – сказала Варя с облегчением.

Она едва дождалась конца занятий. В дормитории Варя сорвала со сборника ленту и стала листать страницы. Вот! «Лунная соната»! Поверх нот был вклеен листок, исписанный таким знакомым почерком. Ай да Андрей! Нашел самый изящный способ рассказать ей страшилки.

Но содержание письма ее разочаровало.

«Сестренка! – писал он. – Судя по всему, ты в добром здравии и отличном состоянии ума. Какая мысль – послать мне письмо через мальчишку! Не зря мы с тобой читали романы, пока отец не видел. Не волнуйся, я дал остолопу монетку и сказал пару слов, чтобы впредь был порасторопнее. Касательно твоего вопроса. Уж не знаю, зачем тебе это понадобилось, но имей в виду, глупышка, что большинство историй я придумал сам. Единственная реальная – про пропавшего кадета. Звали его то ли Григорий, то ли Георгий. Но это было двадцать лет назад. И то потом оказалось, что парень планировал побег от излишне опекающих родителей. Может, и нам с тобой поступить так же, что скажешь? Представь – Франция, уютный дом с мезонином и мы с тобой сидим и читаем глупые книги. Я бы задумался. Если решишься – просто дай знать, и я тут же тебя украду из твоего монастыря.

Скучаю по тебе очень. Без тебя в доме решительно не с кем поговорить. Приеду к вам на бал. Обнимаю крепко! Твой беспутный братец».

Варя перечитала письмо дважды. Ну и что же оно ей дало? Разве что имя, да и то не точное. Вообще-то, он мог бы и проверить. И написать какие-то подробности. Он написал это не для нее, вдруг поняла Варя, а для себя. Потому что ему нравилось чувствовать власть над ее сердцем. Нравился восторг, с которым она смотрела на него. Он не мог не знать о чувствах, которые зарождались в ней, просто не мог. И что же он сделал? Он дразнил ее. По-доброму, как ей тогда казалось, просто случайно попадая по живому. Играя и разжигая ее детскую привязанность, чтобы быть нужным.

Кажется, она и вправду выросла. Варя захлопнула ноты и посмотрела на своих подружек. Все уже потихоньку устраивались на ночь, и шутки и разговоры перелетали от одной к другой, как мячики. Вот это, подумала она, было настоящим. Даже призрак был настоящим. Более настоящим, чем Андрей и его дурацкие полуобещания. А значит, призраку нужно было по-настоящему помочь.

– Кажется, у нас есть имя, – сказала она вслух. – Но я не знаю, какое из.

Девочки собрались возле нее на кровати, и она рассказала о том, что узнала из письма.

– Вряд ли это он, – сказала Наталья. – Если он действительно сбежал, то с чего бы ему быть здесь, да еще и безголовому?

– А если на самом деле не сбежал? – возразила Аксинья. – Если его убила какая-нибудь выпускница и похоронила в подвале?

– Фу! – сказала Анна. – Придумаешь тоже! Об этом бы все знали.

– А если все и знали? – спросила Софи. – И теперь скрывают это, чтобы не попасть в тюрьму? Может, это и вовсе наша Бегемотиха постаралась! Я бы не удивилась.

– Ох, нет, – возразила Варя и добавила, вспомнив, что встретила ее ночью: – Вряд ли.

Девушки задумались. Стало тихо, только свечи потрескивали в комнате и скрипели старые матрасы.

– Я знаю! – воскликнула Софи. – Если что-то случилось двадцать лет назад, то фон Блюмм должен это помнить! Нужно его спросить!

– Да ведь он сказал, что ничего не знает, – протянула Аксинья.

– Так мы не о том спросили! А теперь спросим о том, – сказала она уверенно.

– И как ты собираешься это сделать? – спросила Варя.

Аксинья с улыбкой вышла на середину комнаты. Она постояла, потеребила косу, а потом протянула жалобно:

– Ох, девочки, мне та-а-ак плохо!..

Аксинья оказалась в лазарете, и девочки знали, что ждать ее нужно не раньше, чем через сутки. Когда она ушла, Наталье вдруг пришла в голову мысль, такая очевидная, что они поразились, как не пришли к ней раньше.

– Почему бы не спросить в библиотеке? – предложила Наталья.

Мадемуазель Сторская, старушка – ровесница христианского мира, встретила девочек благосклонно. Но едва они заговорили о призраках и кадетах, нахмурилась.

– Ни к чему вам забивать этим головы. Не ваше это дело. Дайте старшим разобраться.

– Да ведь старшие ничего не делают! – с досадой произнесла Анна.

– С чего вы это взяли? – бульдожьи морщины на лице библиотекарши задрожали.

– Простите, – тут же произнесла Анна с наигранной кротостью. – Я сказала так, потому что испугана. А лучшее средство от испуга – это понимание, вы ведь согласны?

Библиотекарша довольно кивнула. Хитрая Анна использовала в качестве аргумента одну из ее любимых фраз.

– Ну хорошо, – сжалилась мадемуазель. – Может, и правда вреда не будет. Ведь все это было давным-давно.

Девушки приготовились слушать. Она заговорила тихим, немного напевным голосом, от которого книги зашелестели страницами, а снег за окном стал падать мягче.

– Двадцать лет назад у нас училась одна девица, имени называть не буду. Хорошая была ученица, смешливая, очень любила читать об Англии. И у нее был брат, Григорий. Он приезжал с родителями ее навещать, а когда они стали старше, и на балы. Это был интересный юноша. С амбициями. Кадет. Только амбиции у него были не кадетские. Он хотел стать художником. И однажды так поругался с родителями, что сбежал из дому. Они собирались сюда, на новогодний бал, а он пообещал явиться позже. И пропал. Потом оказалось, что он взял с собой одежду и деньги. Отец даже не стал его искать. Просто отлучил от дома и лишил наследства. С тех пор Григорий не появлялся. Сестра его считала, что он погиб, иначе написал бы ей.

– Как это грустно, – протянула Анна.

– А вы как думаете, мадемуазель?

– Я? – библиотекарша удивилась. – Я об этом не думаю. Вот только мне казалось, что… ох, стоит ли говорить!

– Просим! – хором воскликнули девушки.

Она помялась. Но желание поделиться все-таки пересилило осторожность.

– Мне казалось, что я его видела в ту ночь. Не на балу, а в саду. Но я могла ошибаться. Было темно, да и одеты они все были одинаково, кто из кадетского корпуса. Должно быть, ошиблась.

Девочки с трудом смолчали, но обменялись взглядами. И во взглядах этих горел огонь.

– Так, получается, его и правда где-то здесь убили! – воскликнула Анна, едва они покинули библиотеку. – И спрятали! И теперь он пришел за убийцами!

– Ну да, в рисовальный класс, – сказала Варя. – Убийца, видимо, – гипсовый бюст Цицерона.

– Ох, ну не будь такой! Тебе это не идет! – сказала Софи. – Может быть, двадцать лет назад там не было рисовального класса.

– А ведь ты права! – воскликнула Варя. – Может быть, дело вовсе не в классе, а в том, что там было до него! Нам нужно это узнать.

– У кого спросим? – вступила Наталья.

Варя задумалась. И ответила неожиданно для самой себя:

– У Бегемотихи.

Они решили поговорить с классной дамой на прогулке, но ничего не вышло. К их разочарованию, сопровождать девочек вышла мадемуазель Джокс, молодая и смешливая особа, работающая с младшими ученицами.

– Мадемуазель Аристарховой нездоровится, – объяснила она.

Прогулка с ней была куда веселее, чем с Бегемотихой. Можно было разбрестись по всему саду и подолгу стоять под деревьями, или бегать друг за дружкой, пытаясь насыпать снега за шиворот, или хотя бы просто вволю смеяться и разговаривать ни о чем. На полчаса Варя и девочки забыли о существовании призрака. И снова вспомнили о нем уже в дормитории. На тумбочке у Вари лежала записка от Аксиньи. Всего несколько слов. «У него была невеста».

– Вот так дела! – воскликнула Анна. – Ксюша вся как всегда – вроде бы сказала что-то, а вроде бы и нет.

– И правда, – сказала Варя. – Где была эта невеста? Здесь она училась или не здесь? Дождемся Ксюшу. Пусть сама все расскажет. Я сегодня совсем без сил.

И она улеглась на кровать и закрыла глаза. Но сон не шел. Такое бывало с ней, когда она уставала слишком сильно. Варя стала глядеть на тумбочку, сплетая и расплетая линии царапин в скупом лунном свете. Рано или поздно она должна будет уснуть. Наконец, веки ее отяжелели, мысли начали путаться, она почувствовала, что соскальзывает в теплую темноту сна. И вдруг…

Странная догадка зажглась в ее голове. Она резко села. Инициалы! Такие же, как у нее, – «В. А.», и еще одни «Г. М.». Эту спальню не открывали много лет, мебель не меняли… может быть, лет двадцать? Тогда не может ли быть… Нет, нет, ерунда! И все же… Ведь это бы кое-что объяснило. Если «Г.» здесь обозначает «Григорий», то тогда «В. А.» может быть «Вера Аристархова».

Их Бегемотиха.

Варя едва держалась, чтобы не рассказать о своей догадке всем. Ей не хотелось сплетничать о классной даме, тем более что она понимала, как болезненны могут быть девичьи разочарования, пусть даже и из далекого прошлого. Чтобы кому-то рассказать, нужно сперва все проверить. И Варя решила навестить Бегемотиху после занятий. Ведь нет ничего плохого в том, что ученица беспокоится о заболевшей наставнице? В шесть, когда закончился урок, она прошла по коридору к ее комнате. Несмотря на относительно ранний вечер, за окном уже стемнело, и мягкие сумерки просочились в Смольный институт. Варя взяла с собой свечу, но пока не зажигала ее.

Дверь к Бегемотихе была приоткрыта, но ее самой не было. Варя немного помялась на пороге. Природная скромность и хорошее воспитание боролись в ней с любопытством и желанием узнать правду. Она тихонько вошла.

В темноте комната выглядела не настолько удручающей, как при свете. Темнота позволяла воображению предположить, что здесь все-таки были яркие цвета и что-то, что создавало бы уют. Варя приблизилась к столу. На нем стояла жестянка из-под печенья, и возле лежали извлеченные из нее сокровища. Ленты, открытки, смешной медвежонок… Варя улыбнулась. Все-таки их классная дама была живым существом. Девушка воровато обернулась на дверь и зажгла свечу. Потом заглянула в коробку.

Там на самом верху лежала фотография. Юноша с совершенно белым лицом напряженно смотрел в камеру. Он был в кадетском мундире, а головной убор держал в руках. По всей позе было видно, как тяжело ему было не двигаться. Варя посмотрела на подпись в углу. «Карл Булла». Не Григорий. Ну что ж… И тут ее разом бросило в жар и в холод.

Варя схватила фотографию и побежала.

– Я все знаю! Это ваш! Он ваш!..

Варя влетела в рисовальный класс и застыла. Бегемотиха была там. Она спала за учительским столом, и, когда Варя вбежала, открыла глаза и заморгала. В классе было темно.

– Варя, почему вы не в спальне? – спросила Бегемотиха строго.

– Потому что я знаю.

Она положила фотографию на стол. Ей даже не нужно было зажигать свечу. Бегемотиха поняла, что это такое.

– Как вы посмели? Кто дал вам право?

Ее щеки дрожали, то ли от гнева, то ли от горя.

– Я случайно, – оправдалась Варя. – Я искала вас, чтобы спросить вас о Григории, потому что видела инициалы на тумбочке, и… Он был вашим женихом?

– Это не ваше дело.

Бегемотиха поднялась и покачнулась. Кажется, ей и в самом деле нездоровилось.

– Немедленно вернитесь в класс.

– Вы убили его?

Толстуха непонимающе уставилась на Варю.

– Что вы несете?!

Вид у нее был жалкий. Но Варю уже было не остановить.

– Он был вашим женихом, вы тогда учились здесь. Фон Блюмм говорил, вы были настоящей красавицей. Вы хотели пожениться после выпуска, так? Но он исчез. Мадемуазель Сгорская говорит, что видела его в саду в ту ночь. Значит, он приходил сюда…

– Хватит! – Бегемотиха закрыла руками уши. – Прекрати!

– Что случилось тогда?

– Я не знаю! – она почти закричала, а потом заговорила, захлебываясь: – Он обещал мне, а потом просто не пришел. Его сестра сказала, что он сбежал. Сбежал от меня! Так она сказала! Ох, как она меня ненавидела!.. Но это было правдой. Он так и не написал мне. Ни строчки. За двадцать лет…

– Он умер, – сказала Варя. – Он никогда не сбегал.

– Да что ты можешь знать? – прошептала женщина.

Позади Вари начало разгораться голубое сияние. Безголовый медленно шел к ним от дальней стены.

– Посмотрите на него! – воскликнула Варя. – Он сияет, и это трудно увидеть, но посмотрите на его мундир! Слева, на груди!

– Гриша! – крик вырвался из самой глубины.

Вера Ивановна, не отрываясь, смотрела на призрачный бумажный цветок, точно такой же, как на фотографии. Только она одна умела так тонко расправлять лепестки.

Призрак шел к ней. Он тянул к ней руки.

– Но как же так… Что же случилось?.. Как тебе помочь?

Она пошатнулась и схватилась за стол. Большой кожаный саквояж господина рисовальщика упал на пол и раскрылся. Варя вскрикнула.

Из саквояжа с грохотом выпал и покатился по полу человеческий череп.

Дальше было много всего. В Смольный вызвали полицию и господина рисовальщика. Тот, простуженный и перепуганный, кое-как объяснил, что никого не убивал, а череп взял в качестве учебного пособия в Медицинской академии. Разумеется, воспитанницам Смольного он его показывать не собирался, просто так уж получилось, что саквояж оказался у него с собой. В Медицинской академии рассказ подтвердили, но очень заинтересовались происхождением черепа и местонахождением всего остального. Так, ниточка за ниточкой, полиция вышла на неких похоронщиков, которые некогда продали в академию тело неизвестного погибшего. Похоронщики клялись, что искали родню, как могли, но много ли найдешь, когда на бедняге даже нитки не было? А так хоть подзаработали. Чем плохо?

В полиции им подробно объяснили чем. А клубок разматывался дальше. Нашлись старые полицейские протоколы, а с ними и свидетели. И перед самым Новым годом полиция снова пришла в Смольный.

Старый дворник вышел к ним сам.

– Хватит, – сказал он. – Сдаюсь.

– Григорий действительно хотел сбежать, – рассказывала Варя подружкам, пока другие кружили по бальному залу. – Но не один, а с невестой. Они договорились встретиться в рисовальном классе. Помните, он ведь совсем близко от бального зала? Там раньше хранили декорации для спектаклей. Григорий не хотел встречаться с родителями и сестрой, поэтому решил зайти сюда через черный ход, а не через главный. Там его и встретил наш дворник. И конечно, не захотел пропускать. Они повздорили, и дворник его оттолкнул. Да так сильно, что Григорий ударился головой о каменный угол. И умер. Дворник испугался, раздел его, вывез подальше и бросил в канаве. Там его и нашли через какое-то время. А дальше вы уже знаете.

– Ну ты даешь, Варюш! – восхитилась Софи. – Настоящий сыщик! Может быть, ты и невесту его знаешь?

Варя нашла глазами грузную фигуру Веры Ивановны. На ней было простое бальное платье, волосы все так же блестели сединой, а щеки все так же свисали и были свекольного оттенка. Но она легко и радостно смеялась, была спокойна и казалась счастливой. Рядом стоял фон Блюмм и смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Не имею ни малейшего понятия, – сказала Варя.

Где-то там, в гуще танцующих, кружился Андрей. Он был слегка разочарован, когда Варя не пошла с ним танцевать и выбрала компанию своих подружек, но ей было все равно.

– Жаль, – сказала Софи и толкнула ее в бок: – Сейчас будет мазурка. Ты за даму или за кавалера?

– Надо разыграть! – засмеялась Варя.

И они разыграли.

Примечания от автора

Конечно, на самом деле все было совсем не так. Вернее, этого совсем не было. Чтобы эта история жила, автору пришлось немного поколдовать со временем и перемешать десятилетия и даже столетия. Также немного изменилось расположение комнат в Смольном институте. В принципе, единственная достоверная деталь в этой истории – то, что там по-настоящему длинные коридоры. Об остальном, в том числе о правилах, пришлось пофантазировать. В реальности они были настолько строгими, что никаких разговоров в спальне, и уж тем более – боя подушками, быть не могло.

Это не исторический роман. Это просто история, и автор надеется, что она получилась хорошей.

Ни один призрак не пострадал.

С Новым годом.

Будьте счастливыми.

Тимур Суворкин Парослав Котельников сердится

Трагедия из жизни начальника сыска Петрополиса в трех действиях и одном противодействии

Действие первое

За окном падал густой черный снег. Над крышей дешевого доходного дома, на последнем этаже которого находились две мои комнаты, яростно завывал ветер. Воздух в спальне был ледяным. Говорили, что зима 1897 года выдалась самой суровой за последнюю четверть века, так это было или нет, я не знал, но то, что стоящая в углу печь совершенно не справляется со своими обязанностями, я мог утверждать с абсолютной точностью. Я невольно вспомнил о келье елагинского экспериментально-вычислительного монастыря, где прожил последние три года. Прекрасное паровое отопление, чудесная кровать с пуховой периной, беленые кирпичные стены – всего этого мне сейчас очень и очень не хватало.

Я вздохнул: кажется, моя давняя мечта о переменах в жизни все же была не слишком обдуманной.

Часы меж тем уже пробили семь. Пора было вставать. Скинув с себя два одеяла и лежащую поверх них шинель, я подошел к красному углу, возжег наполненную нефтью лампадку из рубинового стекла, после чего принялся молиться на блестящие медными окладами образа.

Когда я закончил, была уже половина восьмого. Раздался стук в дверь. Хозяйка комнат по нашей с ней договоренности принесла завтрак.

Вздохнув вновь, я взглянул на маринованного угря, сиротливо пристроившегося на куске жареного свекольного хлеба: мелкий речной гад выглядел настолько жалко, что его не хотелось даже трогать, а рядом, на подносе, стояла оббитая чашка, украшенная дурно нарисованными цветами шиповника. В ней поблескивал скверно пахнущий кофе.

В голове невольно вновь промелькнули воспоминания о сытных утренних трапезах в монастырях, где я успел послужить.

– Бывало и хуже, – соврал себе я и, взяв вилку, принялся за завтрак, совершенно не подобающий потомку благородного рода Остроумовых, который вел свою историю еще с тех самых пор, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

Когда часы пробили восемь, я начал собираться. Сегодня был мой первый день на новой работе. Еще месяц назад я спокойно служил в Елагинском монастыре на мелкой должности секунд-оператора вычислительных мощей. Все поменялось после того, как в своих покоях был жестоко убит настоятель Дыментий. Именно тогда я и познакомился с начальником столичного сыска Парославом Симеоновичем Котельниковым, приехавшим расследовать это страшное убийство. Так вышло, что помог ему в изобличении преступника, ну а учитывая, что смерть ИИ-гумена произошла по причинам, напрямую касающимся вышестоящих церковных иерархов, я тем самым ополчил на себя все церковное начальство. Впрочем, из-за опалы, в которую попал род Остроумовых, я и так не имел в Елагинском монастыре никаких карьерных перспектив, и меня мало что там держало.

В общем, я с радостью принял предложение Парослава Симеоновича перейти к нему в сыскное отделение, тем более что он некогда был знаком с моей семьей. Он же пообещал пробить мне долгожданное, крайне сильно задержавшееся повышение по табели о рангах.

Я накинул новенькую, сшитую в долг форму. Обошлась она мне в три моих будущих месячных жалованья, что было еще абсолютно нормально по меркам столичного чиновничества. Зато я, по крайней мере, смог избавиться от истертой, практически развалившейся шинели Духовной коллегии.

Оглядев себя в зеркало, я остался полностью доволен новой одеждой. Тщательно выправив прическу костяной расческой, я прыснул на себя одеколоном «Имперский», набросил поверх костюма новенькую шинель, закрепил на лице респиратор с меховой подкладкой и, переборов некоторую робость, отправился заступать на службу в сыскном отделении.

Город тонул в снегопаде. Черный снег образовывал гигантские сугробы. Видимость, и так ничтожная в фабричном дыму, вечно окутывающем Петрополис, теперь стала околонулевой. На рельсовых путях всюду были заторы. Гудели локомобили, ржали затянутые в респираторы кони.

Оскальзываясь на мазуте и черной наледи, вытянув голову и отчаянно пытаясь осветить себе путь слабым нагрудным фонариком, я продолжал идти. На секунду снегопад утих, и вдали проступил силуэт гигантской оранжереи Рафаилова сада на площади Невинных.

Миновав Фонтанную реку, где трудились коловшие лед буксиры, я, немного поплутав и сбившись с дороги, все же дошел до Львиного моста. Четыре железных автоматона сидели на его тумбах. Порыкивая, изрыгая пар, машины то и дело обметали себя своими стальными хвостами, пытаясь избавиться от падающего на их корпусы черного снега. Придерживая шинель, чтобы не зацепить острые когти охранных львов, я спешно миновал мост и остановился перед краснокирпичной громадой сыскного отделения.

Огромное здание, возведенное некогда как один из узлов городской обороны, поднимало к небесам высокую башню с собственным гелиографом и причальной площадкой для дирижаблей. Даже сейчас, в дыму и снегопаде, сыскное отделение производило сильнейшее впечатление.

Я вытащил из-под шинели карманные часы. Без пятнадцати. Все было отлично. Подойдя ко входу, я замер перед высокими, окованными металлом дверьми. Выдохнув, потянул ручку на себя.

Внутри было шумно и многолюдно. Сотрудники отделения, полицейские, уже ведущие каких-то людей, посетители – все они толпились в огромном главном холле. Шагнув в людской водоворот, я принялся искать шефа сыскного отделения. В кабинете его не оказалось, однако по подсказкам секретаря я обнаружил Парослава Симеоновича в общем рабочем зале на третьем этаже. Вокруг знаменитого на всю империю сыщика столпились сотрудники. Все они жадно его слушали, и я, не зная как обратить на себя внимание, нерешительно замер на пороге и прислушался к речи Парослава Симеоновича.

– …И вот так, с помощью одной только дедуктивной методы, я и нашел под париком вероломного графа Куролюбского алмазную диадему Екатерины Третьей, – гордо произнес сыщик.

– Браво, Парослав Симеонович, это просто невероятно! – восхитился кто-то из его подчиненных.

– А правда, что за это вам орден Станислава первой степени с шестернями обещают? – тут же вмешался другой.

Парослав Симеонович лишь снисходительно усмехнулся в усы.

– Орден, это что? Так – побрякушка. Главное, мне милая наша императрица отпуск дала! Я ж лет пять уже на отдыхе не бывал, а тут три дня целых! Вы представьте: три дня отпуска! Ох, как я их потрачу! Как же я их потрачу! Знаете помещика Асетровского? Изумительнейший человек! А какие у него пруды! Не пруды – царствие рыбное на земле. Он же меня давно еще приглашал, вот приеду к нему, и все три дня ни на миг от его прудов отходить не буду! Щучку ловить стану от рассвета и до заката! А может, и ночью тоже буду! Господи, хорошо-то как! Три дня, целых три дня, ну какое же это счастье! Ох, только б погода успокоилась.

Начальник сыскного отделения пристально посмотрел в затянутое пеленой черного снега окно и лишь после этого обратил внимание на меня. Не прошло и минуты, как я уже был проведен в центр зала. Началось мое знакомство с сыщиками и агентами. Несколько конфузясь, я жал им руки, пытаясь хоть как-то удержать в памяти множество имен. Работа в сыскном отделении начиналась.

Действие второе

Первые дни службы пролетели очень быстро. Мне дали должность дежурного агента, и почти все время я курсировал между кабинетами, то нося бумаги, то выполняя просьбы сотрудников, то оповещая сыщиков о важных событиях. В остальное время я принимал заявления от потерпевших. Не раз и не два приходилось выполнять роль шофера, ибо из-за устаревшего штатного расписания в сыскном отделении просто-напросто не хватало рабочих рук.

Собственно, именно из-за этого все и началось. Целую неделю безумно довольный Парослав Симеонович рассказывал нам, как же здорово он проведет отпуск на рыбных прудах. И вот, когда дни его свободы наконец настали, отвезти шефа к помещику Асетровскому выпало именно мне.

Взяв служебный локомобиль, мы покинули сыскное отделение. Черный снежок медленно и красиво падал на улицы Петрополиса, однако, когда мы выехали из города, он быстро обратился в густой снегопад, который совсем скоро перешел в свирепую пургу.

Я буквально приник к бронестеклу локомобиля, силясь хоть что-то разглядеть в пелене черного снега и густом ядовитом дыму, что нес нам вслед из столицы бушующий ветер. С каждой минутой метель свирепствовала все сильнее.

Километр за километром мы, борясь с непогодой, преодолевали путь до усадьбы. Миновало несколько часов нашей поездки. За бронированными окнами исчез Искрорецк – небольшой фабричный городок на берегу Мертвого залива. Затем скрылись тонущие в черной метели деревни и полустанки. Наконец промелькнул подсвеченный фонарем столб, указывающий нужный нам километр. Я сбавил ход. Ориентируясь по проблеску семафора, едва видному в клубившейся пурге, я свел локомобиль с основной колеи.

Еще через четверть часа перед нами наконец возникли освещенные электрическими фонарями чугунные ворота усадьбы Асетровских. Заведя локомобиль на тупиковый путь, я уже собрался попрощаться с Парославом Симеоновичем, но шеф покачал головой.

– Нет, Виктор, ну куда? Такая метель, семафоров не видать. Нет-нет, обратно в столицу я тебя не отпущу. – Сыщик запахнул медвежью шубу. – Давай переночуешь у Асетровского, а завтра, по утречку, свеженьким вернешься в город.

– Позвольте, я не приглашен. Неудобно как-то.

– Неудобно, Виктор, труп из коллектора вытаскивать, а тут нормально все. Идем! – отрезал сыщик и распахнул дверь.

Более спорить я не стал. Сбросив пары локомобиля и оставив респиратор на месте (все же от столицы мы отъехали уже далеко), я вышел следом за шефом в круговерть черной метели. Увязая в сугробах, мы направились к воротам усадьбы Асетровских.

Чугунные створки ворот были плотно закрыты. Шеф нажал на электрический звонок. Прошла минута, другая. Холод все сильнее заползал под форменную шинель.

Наконец где-то впереди послышался нарастающий с каждой секундой лязг. Через метель навстречу нам шла огромная бронзовая фигура. Исторгая из себя клубы пара, грохоча и жужжа сервоприводами, к нам приближался тяжелый двухметровый автоматон, держащий высоко над головой яростно полыхающий ацетиленовый фонарь.

– О! Вот и дворецкий пожаловал! – Парослав Симеонович радостно потер руки.

Самодвижущийся автоматон меж тем отпер калитку и с грохотом наклонился всем телом, изображая поклон. Могучая ручища приглашающим жестом указала на виднеющуюся в снежной пелене усадьбу.

– Ты, Виктор, не удивляйся, Асетровский в Инженерной коллегии раньше служил, так что у него весьма специфичные вкусы на слуг.

– Недешевое удовольствие. – Я посмотрел на дворецкого, фонарем подсвечивающего дорожку перед нами.

– Недешевое? – Парослав Симеонович даже выдохнул от возмущения. – Да в него ж денег и труда убухано, что в пирамиду фараонову. Я вообще не понимаю, как такие проекты финансировать можно. И ладно б я понял, если б болвана такого пушками обвешали, но дворецкий? Ты мне скажи, ну зачем ради баловства такого робота городить?

– Так он списанный, скорее всего, – тут же ответил я. Отучившись в духовно-механическом училище и поработав в Инженерной лавре, я считал, что неплохо разбираюсь в робототехнике. – К тому же, у государства сейчас такой курс. Империя желает тотальной роботизации страны. Через пятьдесят лет Инженерная коллегия обещает, что сумеет создать столько механизмов, что они будут трудиться везде. Фабрики, управления, ну и что делать, на войне, конечно.

Я вздохнул. Такое применение новейшей техники меня совершенно не радовало. Тем не менее я продолжил:

– Более того, уверяю вас, пройдет десять-двадцать лет, и в сыскном отделении тоже роботы повсюду будут.

– Господи, да только у нас их еще и не хватало. Что мы с такой дурой делать будем? – Парослав Симеонович кивнул на дворецкого.

– Ну их усложнят, миниатюризируют, да и к тому же есть куда более умные машины, те, в которые человеческий мозг помещают.

Шефа сыскного отделения передернуло. Я же продолжил:

– Однако сами понимаете, готовиться к внедрению всей этой техники надо уже сейчас, поэтому создается множество различных машин, на которых можно обкатывать технологии. Это, например, если не путаю, С.Л.У.Г.А. – 4. То есть Самодвижущийся Логически Урезанный Гражданский Автоматон четвертого поколения.

– Логически урезанный? – переспросил Парослав Симеонович.

– Ну в смысле у него в голове нет ни фрагментов человеческого мозга, да и логические машины совсем примитивны. Делает то, что ему указывают. Удобная вещь, я с такими в Инженерной лавре работал.

Между тем мы подошли к украшенному колоннами крыльцу. Автоматон распахнул перед нами высокие двери, и мы наконец вошли в блаженное тепло хлебосольного дома семьи Асетровских.

Аромат еды встретил нас с порога. Едва механический дворецкий принял наши шубы, как в коридоре показался опирающийся на тросточку хозяин дома. Поликарп Монокарпович Асетровский оказался высоким седым человеком с аккуратными усиками и умным, но крайне болезненным лицом.

При виде нас он широко улыбнулся, но от меня не укрылась скрывавшаяся в его глазах усталость.

Вскоре мы были представлены его семье и домочадцам, а после знакомства всех пригласили отужинать.

Механический дворецкий уже успел накрыть стол, помогала ему в этом служанка. Со спины я было принял ее за человека: невысокая, рыжеволосая, со сложной прической, легкая и хрупкая в отличие от работающего рядом с ней бронзового автоматона. Лишь когда я увидел ее руки из покрытого розовой эмалью металла, стало понятно, что в зале работает еще одна машина Инженерной коллегии. Я подошел ближе, и она обернулась. У машины было красивое фарфоровое лицо, на котором, впрочем, было видно несколько старательно замазанных сколов и трещин. Это была служебная машина модели «Гестия». Судя по типу фарфора и металлическим рукам, передо мной был один из самых ранних ее вариантов, если и вовсе не прототип. Когда я еще учился в За-Райском духовно-механическом училище, нас отправляли на практику в Инженерную коллегию, где я видел такие машины.

Впрочем, с этим роботом было что-то не так. Глаза, что должны были ярко гореть синим огнем, сейчас поблескивали слабым голубоватым светом. Движения были какими-то странными, рваными и несколько неуверенными.

Машина кивнула мне и поздоровалась мелодичным, но крайне механическим голосом. Оповестив нас о том, что ужин готов, она поклонилась и вышла.

Мы сели за стол. Зазвенела серебряная посуда. Ужин начался очень тепло и приятно, однако чем дольше длилась трапеза, тем сильнее нарастало напряжение. Несмотря на видимое радушие, я быстро понял, что мы с шефом приехали несколько не вовремя и домочадцам сейчас не до нас.

Хозяин дома некоторое время крепился, а затем начал что-то резко и зло выговаривать купцу-миллионщику Фролу Чертопузову, брату своей жены.

Супруга Асетровского, Глафира Днепропетровна, крупная дама с тугой косой и суровым взглядом, казалось, не обращала внимания на их ругань. Зато она с материнской любовью подкладывала самые лучшие куски кулебяки чиновнику особых поручений Варфоломею Кровохлебушкину, молодому франтоватому мужчине с тщательно завитыми усами и взглядом не менее масляным, чем лежащая на столе масляная же рыба. Ухаживая за чиновником, Глафира Днепропетровна все повторяла, какой же замечательный жених достался Златочке – ее ненаглядной дочке. Варфоломей принимал все это с весьма самодовольным видом.

Невеста же, Злата, юная девушка с огромными, полными слез глазами, сидела ни жива ни мертва, почти не притрагиваясь к еде. Ее плечи подрагивали, на щеках играл болезненный румянец. Лишь порой она умоляюще смотрела на гостящего в усадьбе корнета Подпатронникова. Тот, однако, сохранял показное спокойствие, лишь иногда кидая на жениха быстрый взгляд, в котором явно читалась неприкрытая враждебность. За весь ужин корнет не проронил ни слова, только время от времени отпивал мадеру из своего бокала. Чувствовалось, что он сдерживается из последних сил.

Зато доктор инженерных наук Вальтер Стим, приехавший с дружеским визитом из своего имения по соседству, не замолкал весь ужин. Он то рассказывал о новых открытиях империи в робототехнике, то пытался узнать у собравшихся, куда подевался написанный на картоне пейзажик, что раньше стоял на камине. Доктор, кажется, хотел купить его для своего кабинета.

Ужин прервали грохот тяжелых шагов и легкий перестук металлических каблуков. Пышущий паром бронзовый дворецкий внес не менее сильно пышущий паром бронзовый самовар.

Рядом с ним изящно шла Гестия с серебряным подносом в руках, на котором лежали пирожные. Поверх нежного белого крема виднелось черное и вязкое пепляничное варенье.

Поставив десерт на стол, машина подошла к хозяину дома и с поклоном что-то сказала ему на ухо. Асетровский кивнул и повернулся ко мне.

– Виктор, – обратился ко мне Асетровский, – Гестия сообщает, что подготовила вашу спальню. Если что-то понадобится, смело обращайтесь к ней. В любое время. Она здесь именно за этим. Впрочем, если что, можете зайти и ко мне в кабинет. Я побуду там этой ночью. Раз уж у Златочки завтра день рождения, мне нужно подготовить некий… подарок.

Асетровский загадочно улыбнулся и хотел сказать что-то еще, но Глафира Днепропетровна тут же перебила мужа:

– Ты главное отвар свой выпей и кукуй там, сколько хочешь.

Асетровского передернуло.

– Милая, но я отказываюсь. Глафочка, он на вкус как теплые сопли.

– Зато помогает! Уже сколько кровью не кашляешь? Стопочку всего, не умрешь же ты от этого?

– Но, любимая… Лапушка… Котюсик…

Глаза жены помещика нехорошо сощурились.

– А ну не позорься! Или хочешь, чтобы тебя опять, как маленького, силой пить отвар заставили?

Поликарп Асетровский обернулся на высящуюся в углу столовой бронзовую фигуру дворецкого и, враз поникнув плечами, страдальчески вздохнул.

Автоматон же как ни в чем не бывало продолжил убирать со стола, ловко орудуя мощными металлическими пальцами. Время от времени он поворачивал голову, фиксируя происходящее вокруг своими слабо светящимися сенсорами. В отличие от глаз Гестии в его взгляде я не видел ничего: ни намека на мысль, ни следа какого-то разума.

Наслаждающийся каждым движением находящихся в зале машин доктор Стим со значением посмотрел на нас с Парославом Симеоновичем:

– Как вам, господа? Триумф инженерной мысли империи, вершина современной механики. И не хочу хвастаться, но в начале карьеры я приложил руку к созданию этого автоматона. – Он кивнул на дворецкого. – А что касается Гестии, то перед вами главный конструктор этой серии машин.

Доктор Стим улыбнулся.

Я уважительно посмотрел на доктора, однако все же задал мучивший меня вопрос:

– Зачем здесь эти слуги? Все же это очень ценные машины, и им можно найти лучшее применение.

Вместо доктора ответил хозяин дома:

– Это списанные машины. Не выдержали всех испытаний Инженерной коллегии. Сейчас я уже на пенсии, но работа с машинами – это мое увлечение. Деньги позволяют. К тому же хоть я и уступил господину Стиму свою должность, но все же веду в усадьбе некоторые эксперименты. – Асетровский улыбнулся, и я увидел, что Гестия вздрогнула и непроизвольно отступила назад.

– Вот на этой машине, – Асетровский кивнул на механическую служанку, – я уже год как изучаю философские труды. Вы слышали о такой концепции, как три заповеди работехники?

Я посмотрел в потолок.

– Вроде слышал, но уже не припомню, что-то жутко устаревшее.

– Да эта концепция была популярна в прошлом веке. Вот что такое робот? – спросил меня Асетровский. – Ведь это, по сути, сделанный из металла раб. Вот, собственно, в мозги рабов этих и было предложено привнести три заповеди, которым они обязаны беспрекословно подчиняться, отсюда и название. Итак, заповедь первая: робот не может причинить вред человеку. Вторая: робот обязан подчиняться человеку, но не нарушать при этом первой заповеди. И третья заповедь: робот должен защищать себя, не нарушая при этом первых двух заповедей.

Раздался смех. Вальтер Стим, похоже, искренне развеселился. Он обернулся к нам.

– Вот за такие идеи Поликарпа Монокарповича и попросили покинуть Инженерную коллегию. Ну объясните мне, зачем нужны роботы, если они не могут причинить людям вреда? Сейчас у нас в Инженерной коллегии более сотни разумных машин: медики, секретари, охранники, техники, учителя. И все они в совершенстве умеют убивать людей. Потому что чернь готова сожрать живьем, потому что нам всегда будут нужны беспрекословные исполнительные слуги, способные нас защитить. Да, в прошлом веке люди были наивны и думали, что роботы понадобятся для освоения северных полюсов, территорий за рекой Обь, ну или работы на заводе. Согласен, кстати, на заводах роботы нужны. Но при этом все заводские роботы должны быть настроены так, чтобы в случае восстания суметь помочь владельцу завода разогнать протестующих рабочих. Или уничтожить их, не дав повредить фабричное имущество. К сожалению, революция в нашей империи, о которой грезят уральские коммунары, все ближе. И когда она полыхнет, надежда у нас будет лишь на верные солдатские части и тех роботов, что успеет создать Инженерная коллегия. На машины, что по сигналу главы коллегии плечом к плечу встанут с нашими солдатами. Именно поэтому, естественно, никаким заповедям работехники машины обучать нельзя. Да, наша задача сделать из машин наших рабов, но рабов умных, дословно нас слушающихся и при этом в отличие от людей не способных на мятеж. – Доктор Стим широко улыбнулся. – Тем более посмотрите на вашу Гестию, посмотрите на то, как она себя ведет. Поликарп Монокарпович, вы же всеми этими экспериментами над ее разумом почти сломали ее. Сколько раз вы за этот год ей голову вскрывали? Десять-двадцать? Я же помню, какой она была год назад. А теперь ее только на запчасти пустить можно.

Доктор Стим отпил кофе и внимательно посмотрел на Гестию. Та стояла, опустив в пол взгляд своих тусклых глаз.

Часы пробили полночь. Я сидел в библиотеке поместья, бездумно листая книги. На полках хранилось множество интересных томов, но читать их не получалось, мысли все возвращались к жуткому разговору за ужином. Вздохнув, я уже отложил было книгу, чтобы отправиться спать, когда из темноты коридора появилась массивная фигура купца-миллионщика.

Облегченно выдохнув, Чертопузов быстро подошел ко мне.

– Господь всемогущий, я думал, не найду вас, Виктор, а мне срочно нужна помощь. Вы же тоже из полиции, верно?

– Только недавно принят на службу.

– Виктор, в полиции, все знают, жалованье маленькое, сколько получать-то будете? Рублей сорок в месяц? Послушайте, вот, держите… – Дрожащими руками купец вытащил из сюртука пухлую, перевязанную бечевкой пачку ассигнаций. – Здесь десять тысяч. Да берите вы, я умоляю. Мне очень нужна ваша помощь. Я не должен остаться этой ночью один. Вы должны быть рядом, слышите? Это вопрос жизни и смерти!

Бесшумно выросшая за спиной купца Глафира Днепропетровна резко выхватила из рук Чертопузова пачку денег и несколько раз хорошенько стукнула брата ассигнациями по лицу.

– Хватит нас позорить, черт старый! Не слушайте его, Виктор, прошу вас. Опять он собутыльника себе ищет. Позор какой, ко всем в усадьбе с самого утра пристает, спасения от него нет! Он же на прошлое Рождество в церкви перед всеми иконами поклялся, что в одиночку пить не будет, а теперь, видите ли, страдает, холера толстопузая, что надраться ему не с кем. Скот! – Еще раз стукнув купца-миллионщика ассигнациями по лицу, Глафира Днепропетровна убрала пачку в пышный лиф и, фыркая, выволокла брата из библиотеки.

– Виктор, не верьте ей, они все меня здесь ненавидят! Они все здесь желают мне только смерти! – попытался было выкрикнуть Чертопузов из-за дверей, но Глафира Днепропетровна лишь дернула непутевого братца прочь, утаскивая его в темноту коридора.

Вскоре дом затих, погружаясь в сон. Ночь окончательно вступала в свои права. Немного почитав, я отправился спать. Однако спокойствия на душе не было. Укладываясь в постель, я не мог избавиться от беспокойства. Не зря ли я оставил Чертопузова одного? Его последние слова и тот умоляющий взгляд, что кинул на меня купец в самый последний момент, пробудили во мне чувство смутной тревоги. Впрочем, что может случиться с купцом-миллионщиком в хлебосольном доме семьи Асетровских? Успокоив себя этой мыслью, я наконец уснул.

Действие третье

Утром снегопад прекратился, а дым, что нес из столицы ветер, рассеялся, открывая глубокую лазурь неба. Светило яркое зимнее солнце, и заваливший двор усадьбы черный снег весело искрился в его лучах.

Я сбросил остатки сна и, широко зевнув, встал с постели. Было уже одиннадцать, и выспался я просто великолепнейше. Выданная мне комната была куда лучше и монастырской кельи, и уж тем более моего нового жилья, снятого неподалеку от Рафаилова сада.

Полюбовавшись чудеснейшим видом за окном я, приведя себя в порядок, спустился в столовую. Завтрак был уже готов. Чудесно пахло свежей сдобой и только что сваренным кофе, на льду лежали икра и чернорыбица, посыпанная маринованными веточками хищного хвоща, а на серебряном подносе розовели оранжерейные персики и груши.

Почти все домочадцы уже собрались за столом. Не было пока лишь хозяина дома да Фрола Чертопузова.

Потекла беседа. Полился по кружкам черный кофе. Все было просто чудесно, однако даже к концу нашей трапезы отсутствующие мужчины так и не объявились.

– Что это они так разоспались? Двенадцатый час скоро. Схожу-ка разбужу их, – нахмурилась Глафира Днепропетровна. Отставив в сторону омлет из яиц и сибирских грибов, она решительно направилась к лестнице.

Вернулась Глафира Днепропетровна нескоро. Бледная, трясущаяся, она тяжело упала на стул. На наши встревоженные вопросы она не отвечала, лишь судорожно икала, бессмысленно хлопая глазами, и бормотала что-то совершенно неразборчивое. Лицо ее было искажено гримасой ужаса.

Проклиная себя за вчерашнее легкомыслие, из-за которого я оставил Чертопузова одного, несмотря на все его мольбы, я тут же вскочил на ноги.

– Чертопузов, где его комната?

– Слева от лестницы. Третья дверь, – тут же произнесла Гестия, продолжая убирать посуду со стола.

Я мгновенно взбежал по широким ступеням и, найдя нужную комнату, не церемонясь, влетел внутрь.

Купец-миллионщик, широко раскинув руки, лежал поперек огромной кровати. Комната Чертопузова полнилась жутким, надсадным храпом ее хозяина. Весь прикроватный столик, инкрустированный перламутром и слоновой костью, заполняли пустые бутылки из-под мадеры и водки. В роскошную бороду купца кутались масляные шпроты и огрызки колбасы. Я покачал головой: стакан на столике был только один. Вот и верь после такого купеческому слову.

Стараясь лишний раз не вдыхать алкогольные миазмы, я поспешно вышел прочь. Что же, дело о первом исчезновении было раскрыто, теперь настал черед разыскать хозяина. Первым делом я постучал в двери спальни Поликарпа Монокарповича. Ответом мне была тишина, комната была не заперта. Я вошел внутрь. Там было пусто, кровать застелена, везде царил абсолютнейший порядок. Тогда я решил зайти в хозяйский кабинет, расположенный в дальнем конце коридора.

Через минуту я спустился в столовую. Остановившись на пороге, я выдохнул, собираясь с духом, и обвел домочадцев взглядом.

– Ну что там, Виктор? – нетерпеливо спросил Парослав Симеонович, нахмурив густые брови. Его взгляд был полон беспокойства. – Да не молчи! Что с Чертопузовым? Живой?

Я растерянно развел руками.

– Да он пьяный валяется… А Поликарп Монокарпович… Мертв. Убит в своем кабинете.

Домочадцы в ужасе посмотрели на меня, не в силах произнести ни слова. Лишь Глафира Днепропетровна тихо всхлипнула, прикрыв рот ладонью. В столовой повисла тяжелая, давящая тишина.

Чудовищный грохот расколол безмолвие на тысячу осколков. Ощущение было такое, что в комнате взорвался пороховой заряд, но через секунду грохот повторился снова, еще громче и яростнее: Парослав Котельников со всей дури бил кулаком по столу.

– Какая сволочь Поликарпа убила?! – Сыщик рявкнул так, что чашечки на столе жалобно зазвенели. – Единственный за пять лет отпуск! Единственный, понимаете? Какая сволочь посмела его испортить?!

Сыщик вскочил, уронив тяжелое дубовое кресло и, не замечая этого, обвел собравшихся за столом бешеными, разом налившимися кровью глазами.

– Парослав Симеонович, – попытался я как мог успокоить шефа, – мы сейчас все решим, только успокойтесь. Я привезу местного пристава, и он тут все расследует…

– Какого, к чертям сибирским, пристава?! – взревел Парослав Симеонович, не слушая моих доводов. – Ты вчерашний снегопад видел? Пути замело, их и в три дня теперь не расчистят! Да тут к нам волки скорее придут, чем твой пристав! Виктор, ну что ты на меня смотришь так? Ты понимаешь, что мне теперь здесь работать придется?! Преступника ловить вместо рыбы! В мой единственный отпуск! – Огромные ручищи начальника столичного сыска сжались в кулаки. – Ну нет… Ну, я этого так не спущу! Да я этого убийцу в арестантские роты пожизненно, да я его по Владимирской дороге пешком до Енисейской каторги, да я его в кандалы, да он у меня стены острожные грызть будет, да я его, как декабристы Николая, повешу! Да я его…

Что еще хотел сделать с убийцей Парослав Симеонович, осталось в тайне, так как я быстро подал начальнику столичного сыска графин воды, и тот жадными глотками осушил его до половины.

Вода немного остудила пыл шефа. Тяжело отдышавшись и вытерев выступивший на лбу пот, Парослав Симеонович с мрачным видом оглядел застывших в ужасе людей за столом.

– В общем, так, – произнес начальник столичного сыска не терпящим возражений тоном. – Сейчас я возьму удочку и пойду на пруд ловить щучку.

– А может, осмотрим место преступления? – тихо шепнул я, но Парослав посмотрел на меня такими бешеными глазами, что я тут же осекся.

– Еще раз повторяю, – с расстановкой ответил шеф. – Я сейчас возьму удочку. Затем я пойду ловить щучку. Займет это часика три. А убийцу я очень прошу за это время взять бумагу, написать чистосердечное признание и уйти в дровяной сарай, который я назначаю местом его предварительного заключения. Всем все понятно? Давайте, и не затягивайте. Если через три часа виновного в сарае не будет, то я всеми живущими за рекой Обь богами вам клянусь, что я этого душегуба так погублю, что мало ему не покажется.

Еще раз окинув свирепым взглядом застывших в оцепенении домочадцев, начальник столичного сыска ушел прочь из столовой, направляясь за своими снастями.

Я поспешил следом, надеясь уговорить начальника сыскного отделения вернуться к расследованию.

– Парослав Симеонович, вы же позавчера сами мне говорили, что осмотр места преступления должен проводиться незамедлительно, по горячим следам!

Закатив глаза, сыщик, прямо в медвежьей шубе, с удочками и сачком, недовольно вернулся и поднялся со мной на второй этаж. Мы зашли в кабинет покойного.

Поликарп Монокарпович Асетровский лежал возле массивного дубового стола, прямо на начищенном блестящем паркете, отражающем тусклый свет из окна. Лицо хозяина дома было страшным. Перекошенное, багровое, с обожженной кожей и покрытыми волдырями губами. Окровавленные руки были широко раскинуты в стороны. На щеках и челюсти мертвеца явно читались синяки.

Я опустился на колено рядом с телом и, достав из кармана свой ацетиленовый фонарик, посветил ярким лучом в распахнутый рот покойного. Картина, представшая моему взору, была ужасающей. Язык, нёбо, горло – все было покрыто страшными ожогами.

Парослав Котельников тоже подошел к покойному. Минуту он молча простоял над телом, потом наклонился, что-то высматривая, выпрямился, окинул кабинет почти безразличным взглядом, не задерживая его ни на одном предмете, после чего, не сказав ни слова, вышел из комнаты прочь.

Я догнал шефа в коридоре.

– Парослав Симеонович, ну что? – взволнованно спросил я.

– Что? Ну как тебе сказать, лично мои догадки подтвердились: убили его, – пожал плечами начальник столичного сыска и, потеряв к месту преступления всякий интерес, быстро направился к ждущим его рыбным прудам. Я обреченно вздохнул.

Поняв, что помощи от шефа сегодня ждать не приходится и что рассчитывать придется только на себя, я, стараясь сохранять спокойствие и собранность, велел домочадцам оставаться в столовой и никуда не уходить до моего распоряжения.

Люди были напуганы. Злата жалась к корнету Подпатронникову, Варфоломей Кровохлебушкин, нервно поправляя свой шейный платок, сжимал в руках тяжелую трость. Доктор Стим настороженно оглядывался по сторонам, не отрывая руки от миниатюрного шокового разрядника. Гестия стояла в углу, пряча руки за спиной. И только лишь механический дворецкий продолжал спокойно протирать пыль, явно не понимая, что в доме что-то пошло не так.

Поняв, что все расследование ложится на мои плечи, я запросил ключи от комнат. Гестия вытащила из кармана тяжелую связку, и я, скомандовав разумной машине меня сопровождать, отправился осматривать спальни.

Первой была спальня Златы. Ее комната меня сразу же насторожила. Несмотря на то что здесь жила молодая девушка, в ней не было ни милых безделушек, ни украшений. Все вещи были разбросаны и явно лежали не на своих местах. Из-за этого я решил присмотреться повнимательнее. Заглянув под кровать, я обнаружил два больших дорожных чемодана. Пыль на них отсутствовала, так что я вытащил багаж, оказавшийся довольно тяжелым.

Оглядев находку, я попытался понять, что делать дальше. С одной стороны, я числился агентом сыскного отделения, а с другой стороны, поступил на службу совсем недавно и еще никогда не обыскивал чужих вещей. Тем более без присутствия хозяев. Тем более вещей девушки.

Поднявшись, я заходил по комнате. Верное решение все никак не приходило.

А что бы на моем месте сделал шеф? – вдруг подумалось мне. Непроизвольно я взглянул в окно. Начальник столичного сыска сидел на занесенном черным снегом пруду и азартно удил рыбу.

Вздохнув, я вновь посмотрел на чемоданы. Деликатность так и не позволила их тронуть, однако я нашел блистательный выход. Повернувшись к ним спиной, я велел Гестии открыть их и описать содержимое.

Послышались щелчки замков. Распахнулись крышки.

– Платья. Гребни. Духи. Шкатулки – начала перечислять Гестия.

– Что в шкатулках? – уточнил я.

– Золотые цепочки, золотые кольца, золотые серьги, жемчужные бусы.

Я приказал показать их.

Блеснули золото и драгоценные камни, шкатулки были доверху забиты драгоценностями.

– Это принадлежит Злате или хозяевам дома? – сразу уточнил я.

– Все они были подарены Злате, – пояснила механическая служанка.

Я кивнул и велел закрывать чемоданы. После этого мы убрали их под кровать. Обыск спальни продолжился, но более я ничего не нашел. После этого я перешел в следующую комнату.

Спальня Глафиры Днепропетровны встретила меня розовым атласом, рюшками и двухметровым портретом обнаженного Геракла напротив кровати под балдахином. В воздухе витал густой запах духов и пудры. Осмотревшись, я обратил внимание на платиновую пепельницу, в которой лежал кусок обгоревшей записки. «…В ч… ночи у ме…» – все, что удалось разобрать.

От кого была эта записка и что должно было произойти в час ночи? Пока что мне оставалось об этом только гадать.

В комнате Подпатронникова царил беспорядок. Все вещи были разбросаны, на диванчике ворохом лежала одежда, рядом стоял наполовину разобранный дорожный саквояж. Кровать же была идеально заправлена, словно никто в ней не спал. Я нахмурился, вспомнив, что этим утром щеки корнета показались мне обмороженными. Куда он мог выбираться ночью, в такую метель?

Спальня доктора Стима, напротив, говорила о том, что доктор этой ночью в ней был. Подойдя к неубранной кровати, я снял с подушки длинный черный волос. Я поднес его к свету. Значит, Глафира Днепропетровна. Ай да доктор! Похоже, интерес он имел не только к роботам. Мне стало ясно, чья записка была в пепельнице у хозяйки дома.

Последняя спальня принадлежала Варфоломею Кровохлебушкину. Комната была обставлена с нарочитой роскошью: дорогие ткани, позолоченная мебель, множество картин столичных художников по стенам. В воздухе витал приторный запах одеколона.

На первый взгляд, все здесь было абсолютно нормально, однако в ведре, рядом с уже остывшим и полным пепла камином, я увидел смятую газету с изрезанным ножом портретом государыни Екатерины Третьей.

Лезвие не только изуродовало симпатичное лицо императрицы, но будто и этого было мало: Кровохлебушкин с маниакальным упорством изрезал всю первую полосу, рассказывающую о полете недавно взошедшей на трон государыни на промышленную выставку в Небесном граде Архангельске, где демонстрировали новейшие разработки империи в области летательных аппаратов. Меня этот отвратительный поступок искренне поразил.

Еще раз взглянув на исполосованный портрет императрицы, я убрал газету под мундир, намереваясь после завершения расследования задать чинуше хорошую трепку.

– А наши покои вам нужны? – негромко спросила Гестия, когда я вышел в коридор. Злость схлынула. Я задержал взгляд на ее неподвижном фарфоровом лице, затем кивнул.

Мы спустились в подвал.

Там пахло маслом, металлом и пылью. Механический дворецкий в нерабочее время стоял в тесной каморке, где едва хватало места для его массивного корпуса да слесарных инструментов, необходимых для починки. Комнатушка Гестии оказалась чуть просторнее, но ненамного.

Я остановился на пороге, осматриваясь.

Голая деревянная кровать без матраса и простыни – только гладкие доски. На тумбочке – аккуратно разложенные инструменты: отвертки, шестеренки, маленькие ключи. Больше ничего.

Однако, повинуясь долгу сыщика, я решил проявить бдительность. Я обошел стены и провел пальцем по стыкам досок – нет ли потайных пазов? Не обнаружив их, я наклонился, заглянув под кровать.

Там лежали стопка бумаг и несколько книг. Я вытащил их. Самодельные афиши, аккуратно раскрашенные вручную. Книги тоже были посвящены театру.

Я поднял глаза.

Гестия отступила назад, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Ее механические пальцы сцепились в замок, плечи слегка сжались.

– Зачем это тебе? – только и спросил я.

Она медленно повернула голову, но не посмотрела на меня.

– Хозяева иногда устраивают домашние спектакли. Мне… нравится их смотреть.

Я с удивлением посмотрел на служебную машину.

– Нравится? Но почему?

Гестия замерла, словно подбирала слова.

– Потому что театр… самое механическое из искусств.

Ее голос, обычно ровный и безэмоциональный, вдруг обрел странные, едва уловимые ноты.

– В спектакле все действуют по ролям. А роли для людей – то же самое, что программы для нас. Актеры добровольно становятся автоматонами, развлекающими публику заученными жестами, словами, движениями.

Она наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза горели синим светом.

– И это… прекрасно. Мы не можем быть как люди. Но приятно видеть, когда люди становятся такими же как мы. Это избавляет от чувства… сходного с вашим чувством человеческого одиночества.

Я чуть помолчал и наконец ответил:

– Но ты же не одна. У тебя же дворецкий здесь есть.

Гестия покачала головой.

– У него нет разума. Да и не только у него.

Она замолчала, потом добавила тише:

– Знаете, я бы очень хотела увидеть настоящие спектакли. В столице. Жалко, что для меня это невозможно.

Служебная машина говорила негромко, и я чувствовал в ее механическом голосе что-то похожее на грусть.

Я поднял взгляд и замер, вдруг осознав, что смотрю не на служебный автомат, а на механическое существо, навечно запертое в этом особняке.

– Виктор Порфирьевич…

Она произнесла мое имя осторожно, словно пробуя его на вкус.

– Вы кажетесь мне добрым человеком. Добрые люди… иногда не отказывают в просьбах.

Пауза.

– Когда расследование закончится… не могли бы вы совсем чуть-чуть рассказать мне о спектаклях, которые видели?

Я смотрел в фарфоровое лицо служебной машины и не понимал, что я чувствую: жалость к ней или свою вину за то, что наш человеческий мир устроен так несправедливо.

С неба падал легкий, смешанный с пеплом снежок. Березки искрились нарядным инеем. Парослав Котельников, облаченный в свою необъятную медвежью шубу, сидел рядом с прорубью на деревянном чурбаке, терпеливо ожидая поклевки. Судя по его лицу, рыбалка вернула начальнику сыска хорошее расположение духа, однако порой сыщик все равно вздыхал и косился на далекий дровяной сарай, куда убийца, не желая проявлять сознательность и идти самоарестовываться, не торопился.

Я направился к шефу и уже собрался заговорить, но внезапно раздался громкий всплеск, и Парослав Симеонович ловким, отработанным за долгие годы движением выдернул из черной как смоль воды большущую, серебристую щуку.

Прошел миг, другой, и вот шеф уже восхищенно рассматривал здоровенную рыбину, бьющуюся у него в руках.

– Виктор, ты посмотри, какая красавица! – воскликнул глава сыскного отделения и, уклонившись от щелкнувших возле его лица зубов, расцеловал щуку. – Тяжеленькая, жирненькая, хорошенькая, прям чисто генерал-губернаторская дочка!

Щука вновь яростно клацнула зубами, отчаянно пытаясь вцепиться Парославу Симеоновичу в руку, и тот, радостно рассмеявшись, снял ее с крючка, после чего зашвырнул обратно в черную воду.

– Ну что там, прошло три часа? – Сыщик наконец снова обернулся ко мне.

– Так точно, уже миновало.

– И что, чистосердечное никто не принес? – Я покачал головой, и шеф вздохнул. – Ну что за досада, что за люди пошли, никакой сознательности! Ладно, пойдем искать.

Я облегченно выдохнул:

– Уже думал, вы не начнете розыск убийцы.

Парослав посмотрел на меня со строгостью написанного на иконе святого.

– Виктор, да тут любому понятно, кто убийца. Тут вопрос-то совершенно в другом, кто за этим преступлением стоит. Ладно, давай пойдем поглядим на это святое семейство.

Через десять минут мы вновь были в столовой. Вытащив блестящую медью трубку, Парослав Симеонович со щелчком зарядил в нее ампулу табачной настойки и закурил, выпуская синеватый дым к потолку. После этого он оглядел собравшихся перед ним людей.

– Итак, дамы и господа, – начал Парослав Котельников, – судя по ожогам лица, рта и глотки покойного, кто-то с особой жестокостью убил Поликарпа Асетровского, влив в него несколько литров кипятка.

Шеф сделал паузу, оглядывая побледневшие лица собравшихся.

– Убитый отчаянно сопротивлялся, все его руки покрыты порезами и ссадинами, что говорит о яростной борьбе, однако на паркете кабинета нет ни единой капли крови, что весьма странно.

– Парослав Симеонович, вы думаете, его убили в другом месте, а потом перетащили тело в кабинет? – уточнил я, пытаясь внести хоть какую-то логику в происходящее. – Но в коридоре светлые ковры. Следов крови или попыток их замыть я не видел.

Шеф слегка улыбнулся и вновь выпустил дым к потолку.

– Вот именно поэтому, Виктор, я и считаю, что убили Поликарпа Монокарповича именно в его кабинете, но после этого кто-то тщательно смыл кровь с паркета. Что, как мы все понимаем, абсолютно бессмысленно. Как, впрочем, и способ убийства. Далее, что мы имеем? Синяки на лице покойника, оставленные, судя по их форме и расположению, пальцами убийцы, который с силой разжимал зубы Асетровского, чтобы влить ему в глотку кипяток. Синяки крупные, отчетливые, однако, что любопытно, в них нет характерных лунок от ногтей, которые почти всегда остаются при столь сильных нажатиях.

– Значит, убийца действовал в перчатках? – тут же догадался я.

– Отнюдь, Виктор! Это значит, что у убийцы не было ногтей. Потому что убийца… – Парослав Симеонович сделал драматическую паузу. – Дворецкий!

Шеф резко обернулся к высокой, бронзовой фигуре. Механический слуга, не обращая внимания на сказанное, продолжал спокойно и деловито начищать дверные ручки.

Усмехнувшись, сыщик взглянул на Глафиру Днепропетровну.

– Голубушка, а сообщите-ка мне, пожалуйста, кто имеет доступ к перфокарте, управляющей этой чудо-машиной?

Хозяйка дома не ответила и, вытаращив глаза, выразительно ткнула пальцем в отступающую в угол Гестию.

– Я… Я… Я здесь ни при чем, – сбиваясь, произнесла механическая служанка. Повисшую тишину нарушал оглушительный стрекот ее вычислительной машины.

– Ну раз вы ни при чем, так и не бойтесь. – Парослав Симеонович успокаивающе улыбнулся и протянул руку. – Все, все, дайте-ка сюда перфокарту управления. Посмотрим на нее.

Гестия опустила руку в карман платья и вытащила кусок рыжего картона.

Взяв его в руки, Парослав Симеонович подошел к спокойно работающему дворецкому. После этого начальник столичного сыска вставил перфокарту в затылок дворецкого. Щелкнуло, и встроенный в механизм проектор высветил меню управления. Сыщик принялся крутить колесики настроек.

– А, ну вот оно, как я и думал! – минут через пять произнес Парослав Симеонович, выводя одно из многочисленных подменю. – Орудие убийства – это травяной настой, которым дворецкий был обязан поить Поликарпа Монокарповича!

Домочадцы в ужасе ахнули, а шеф, довольный их реакцией, продолжил.

– Кто-то, – Парослав Симеонович выразительно подчеркнул это слово, – выставил объем настоя в три литра вместо положенных ста граммов, а температуру с пятидесяти градусов поднял до девяноста девяти по Цельсию. Вот наш чудо-аппарат, подчиняясь программе, полный чайничек кипяточка в покойника и залил. Ну, точнее, когда он заливал, Поликарп Монокарпович покойником-то еще не был, но, сами понимаете, микстура хоть и лечебная, а здоровья, что очень иронично, ему абсолютно не прибавила.

Парослав Котельников внимательно посмотрел на Гестию.

– Перфокарта управления, насколько мне известно, есть только у вас, не так ли, голубушка наша механическая? Ведь это вы отвечаете за работу домашнего автоматона?

Гестия отступила прочь и прижалась к стене. Она кинула взгляд на Вальтера Стима, точно ища защиты, а затем, сбиваясь и порой переходя чуть ли не на лязг, начала спешно говорить:

– Нет, это не я… Я клянусь вам… Всем человеческим, что во мне есть. Всеми тремястами граммами плоти. Я вечером, как обычно, все проверяла. Доза микстуры была верной, температура в норме… Я не понимаю, как мог произойти такой сбой… Я служу здесь уже пять лет, без нареканий. Я всегда выполняла все, что требуют хозяева. Я… Я… Не виновата. Не трогайте меня! Не трогайте меня снова! Пожалуйста… Пожалуйста…

Вальтер Стим поднялся с дивана. В руке у него был шоковый разрядник, однако он не поднимал его.

– Послушайте, Парослав Симеонович, я все понимаю, но Асетровский сам говорил, что на ней он экспериментировал с законами работехники. Насколько я видел его успехи, эта машина не могла бы причинить ему вред, как бы этого ни хотела. А она порой хотела, и очень сильно. Асетровский любил эксперименты.

– И насколько вы в этом уверены? – перебил его Парослав Симеонович, все еще продолжая пристально посматривать на Гестию.

– Абсолютно уверен. Я видел его изыскания. В любом случае мы всегда можем проверить ее память в Инженерной коллегии, и она это знает.

Начальник столичного сыска кивнул.

– Что ж, голубушка наша механическая, вы единственная, у кого есть перфокарта управления. Однако я и вправду не склонен вас обвинять. Инстинкт самосохранения у вас должен присутствовать, и вместо использования дворецкого вам гораздо проще было бы обратиться к яду.

Гестия быстро-быстро закивала, а затем торопливо заговорила:

– Вчера утром я оставила перфокарту здесь, в столовой, на подоконнике… Я обнаружила этот промах только через один час сорок четыре минуты. Когда я вернулась, перфокарта лежала не там, где я ее оставила. Но я не придала этому значения.

Лицо сыщика опасно побагровело. Было видно, что он готов взорваться и сдерживается сейчас ценой просто-таки титанических усилий. Наконец он повернулся ко мне.

– Виктор, как так?! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Что она его не убивала? – с радостью произнес я.

– Да я вообще не про нее! Это означает, что нам сейчас всех в доме опрашивать придется. Господи, да за что? Виктор, они ж сейчас часами болтать тут будут, нудеть о своих тайнах прошлого, потом скелеты из каждого шкафа посыпятся, а убийца еще и выгораживать себя будет… Виктор, да мы ж до следующего вечера тут провозимся, ну что за напасть?!

Парослав в сердцах грохнул кулаком по столу. Затем, закрыв глаза, глубоко выдохнул, пытаясь успокоиться.

– Так, дай мне десять минут. Мне надо успокоиться. – Сыщик быстро вышел во двор.

Вернулся в дом он минут через десять, сжимая в руках тяжеленный, остро отточенный топор.

– Так, а вот теперь не мешать, – приказал Парослав Симеонович, после чего быстро поднялся на второй этаж.

Тут же послышались чудовищные удары, треск ломающейся мебели и звон разбивающегося стекла. Все в столовой замерли в ужасе, а Глафира Днепропетровна и вовсе принялась осенять себя крестным знамением. Наконец грохот на втором этаже затих, и вскоре начальник столичного сыска, вспотевший и довольный, спустился к нам.

– Все нормально, что вы на меня так смотрите? – бодро произнес Парослав Симеонович, откладывая топор. – Вот теперь я успокоился. Так, собрались, сосредоточились, решаем дело. Времени мало – щуки ждут. Итак.

Шеф обвел всех присутствующих внимательным взглядом.

– Подведем итоги. Подпатронников и Злата тут ни при чем. Учитывая обморожение лица корнета и то, что шубка Златы пахнет дымом, да я это уже проверил, они просто пытались сбежать из усадьбы на локомобиле Подпатронникова, ибо безумно влюблены друг в друга, а Злата, как мы видим, на дух не переносит Кровохлебушкина. Однако дороги оказались непроходимы из-за снегопада. Корнет этой ночью зря провел несколько часов на морозе, отчаянно пытаясь расчистить путь, но все было тщетно. Да и мотива у них я, честно говоря, не вижу. Зачем им убивать этого Асетровского? А вот у другого человека мотив, как говорится, налицо. Помните, Поликарп Монокарпович говорил, что будет готовить в кабинете подарок для Златы?

Парослав кинул на стол вскрытый конверт. Внутри были письмо и приличная сумма денег.

– Откуда вы это взяли? – с удивлением спросил я.

– А, да когда мы труп осматривать поднялись, я заметил в секретере потайную дверцу. В таких местах завещания обычно держат и прочие бумаги, только дверка кодом открывалась, но не буду же я шифры разгадывать, если можно за топором сходить? Рыба же ждет. В общем, это деньги для Кровохлебушкина и письмо, где убитый еще раз извиняется за разрыв помолвки. Он решил на день рождения подарить дочке счастье. Судя по письму, до этого он уже озвучивал Кровохлебушкину свое решение. Только, как мы видим, чиновник с этим соглашаться не пожелал. Не желая лишаться невесты с большим приданым и прекрасно зная, что Глафира Днепропетровна почти по-матерински любит его, а значит, выдаст Злату за него замуж, чиновник решает избавиться от несговорчивого отца семейства. Он случайно видит оставленную экономкой перфокарту управления дворецким и придумывает план. Для начала он копирует ее. Видите следы карандаша на перфорации карты? Кстати, для копии карточки ему был нужен картон.

Я радостно продолжил:

– И тогда он и взял тот написанный на картоне пейзаж, что был на камине! О его пропаже еще доктор Стим говорил! На его обратной стороне он и скопировал перфокарту! А после этого у себя в спальне он ножом вырезал из картонки ее копию, а чтобы не повредить стол, подложил газету! – Я вытащил изрезанный листок из-под мундира. – Смотрите, разрезы совпадают с отверстиями перфокарты! Ну а ночью сделанная копия была сожжена в камине. Но ничего, в золе мы найдем следы сгоревшей краски от картины, без сомнений!

Варфоломей Кровохлебушкин, до этого сохранявший видимость спокойствия, вдруг задрожал. Его руки судорожно сжались на набалдашнике трости, а лицо исказилось.

– Это же абсурд! – отчаянно выпалил чиновник особых поручений, отступая назад. – Если бы у меня действительно была такая перфокарта, я бы после убийства сбросил настройки микстуры! Мы же умные люди, всем нам это очевидно!

– Не сбросили бы, Кровохлебушкин, – возразил Парослав Симеонович, покачивая головой. – Вы запрограммировали дворецкого на совершение убийства поздно вечером. После содеянного вы, естественно, решили уничтожить улики, стерев из памяти робота внесенные данные, однако вы так и не смогли найти дворецкого! А знаете почему?

Парослав торжествующе ткнул в жирные пятна на бронзовых щеках механизма:

– Масло от шпротов – явные и неоспоримые следы пьяных лобзаний Чертопузова! Всю ночь после убийства дворецкий простоял в спальне купца, ведь Фрол Фомич перед иконами зарекся не пить в одиночку, а потому он вышел из положения, напившись в компании механического дворецкого! Что ж, Кровохлебушкин Варфоломей Стимпанович, ваша игра окончена! Вы арестованы! – торжествующе провозгласил сыщик, направляясь к побледневшему чиновнику.

Противодействие первое и последнее

То, что произошло дальше, заняло меньше секунды. Бесцветные глаза чиновника чуть сощурились, и он неуловимым движением шагнул навстречу сыщику. Его трость щелкнула, с шипением пара выкидывая в тонкую руку Кровохлебушкина длинный зазубренный клинок. Последовал стремительный, почти неуловимый глазу выпад, сменившийся оглушительным грохотом: схвативший тяжелый дубовый стул Парослав обрушил его на голову чиновника. Рухнувший на ковер Кровохлебушкин попытался было поднять клинок, но тяжелый кулак сыщика вмиг выбил из чиновника особых поручений всякую волю к борьбе.

– Цирк с курями, – морщась, сыщик потрогал длинный кровоточащий порез на боку. – Нашелся тут фехтун. Господи, Виктор, ну ты видел, видел, на волоске ж все было, на полпальца левее клинок прошел бы, и все, конец: он бы мне руку проткнул, и никакой рыбалки. Господи, ну что ж этот Кровохлебушкин за сволочь-то. Человека убил, девушку несчастной сделал, меня чуть отпуска не лишил. Ни о ком, кроме себя, не думает. Не человек, а кулебяка с дерьмом.

В сердцах плюнув, Парослав позволил мне перевязать свою рану, после чего взял удочки и спешно ушел на пруд.

К вечеру дом Асетровских затих. Корнет Подпатронников нежно успокаивал плачущую Злату, укрыв ее плечи теплым пледом и шепча ей какие-то ласковые слова. Парослав Симеонович продолжал удить рыбу при свете фонаря. Глафира Днепропетровна с довольным видом перечитывала завещание мужа, согласно которому она оказывалась главной наследницей всего состояния Асетровских. Варфоломей Кровохлебушкин в ожидании прибытия полиции по-прежнему сидел в дровяном сарае, время от времени крича что-то про полицейский произвол. Гестия же, не зная усталости, отпаивала рассолом охающего и стонущего Фрола Чертопузова.

Ну а я сидел в полумраке гостиной, глядя на отключенного, стоящего безмолвным истуканом механического дворецкого семьи Асетровских. Расположившийся напротив меня доктор Стим с отрешенным видом смотрел на падающий за окном снег.

– Думаю, произошедшее серьезно скажется на Инженерной коллегии, – негромко произнес я.

Доктор позволил себе смешок.

– Никак не скажется, поверьте, а может, и вовсе денег станут нам выделять побольше.

– Почему побольше?

– Потому, что мой механизм беспрекословно выполнил данный ему приказ. Пусть это и был приказ убийцы. Машина не задает вопросов, она лишь беспрекословно выполняет то, что ей велят. В этом и есть ее главная ценность для нас.

Доктор Стим неторопливо подошел к окну. Вдали клубы вечного смога окутывали бескрайнюю громаду Петрополиса.

– Здесь, Виктор, хорошо и спокойно. Здесь – вдали от столицы. Но заполнившая Петрополис чернь готова сгрызть нас живьем. У нас с вами пока есть время, но начнется новый век. И это будет век войн и крови. Сейчас у нас еще хватает сил удержать в руках власть. И только поэтому мир не тонет в крови. Однако с каждым годом наш враг становится все сильнее. И что мы будем делать, когда в двери дворцов начнут стучаться прикладами? Те, кто там, в казармах и на фабриках, в мастерских и на заводах, их куда больше нас, они злее, и терять им нечего.

И когда это произойдет, когда понадобится остановить хлынувшую на нас людскую волну, что мы сможем сделать? Виктор, теперь вы меня понимаете? Нашей империи нужны будут десятки тысяч слуг и рабочих, солдат и полицейских. Идеальных. Верных. Механических. Чуждых чувствам. Деньгам. Власти. Неспособных рассуждать над нашими приказами, а лишь безоговорочно выполнять их. Что вы так смотрите на меня, Виктор? Зачем этот осуждающий взгляд? Да и, в конце концов, что тут случилось? Всего лишь одна смерть. – Профессор Стим тонко, по-змеиному улыбнулся. – Будьте реалистом, Виктор. Лес рубят – пешки летят.

Эпилог

Многое произошло дальше. Через два месяца, по весне, я был повышен с дежурного до действующего агента и стал уже полноценно помогать сыщикам в их расследованиях. Ну а к лету Парославу Симеоновичу удалось сдержать свое обещание, и ценой немалых усилий он выбил мне чин губернского секретаря, благодаря чему я наконец-то поднялся с четырнадцатого до двенадцатого класса по табели о рангах. По имперским правилам я должен был получить этот чин еще три года назад, однако опала моего рода негласно отсекла для меня возможности к карьерному росту. К счастью, у Парослава Симеоновича были свои рычаги, которыми он мог чуть провернуть неподатливые шестерни чиновничьей машины.

В общем, к концу июня я уже был в двенадцатом классе табеля, а еще три года спустя поднялся до десятого, став коллежским секретарем. Тем самым я приобрел гражданский чин, равный у военных поручику, ну а еще немного времени спустя шеф наконец поручил мне и должность сыщика.

Если в начале службы жалованье составляло лишь сорок рублей, то после этого повышения оно поднялось уже до двухсот двадцати. К тому времени я уже все реже смотрел на иконы, и почти забылись мне и коридоры монастырей, и скромные беленые кельи. Новое жалованье хоть и с трудом, но позволило мне снять очень и очень хорошие комнаты в престижном доходном доме на Васильевом острове. И хотя стоили они больше половины моего месячного дохода, зато наконец вполне подходили мне как представителю благородного рода Остроумовых, ведущего свое начало еще с тех пор, как Небесный град Архангельск стоял на земле.

Работа увлекла меня. И хотя с каждым днем с моей новой должности было видно все больше грязи, что наполняла и имперскую столицу, и души многих населявших ее людей, но я все равно продолжал любить окружавший меня темный от дыма город.

Время шло, я продолжал жить в уже ставшем постоянным одиночестве, к которому постепенно сумел привыкнуть. Дом Асетровских, начало карьеры, то первое расследование – все это отодвинулось куда-то далеко, стало почти чужим.

Почти.

Однако порой, во сне, передо мной вновь возникало бледное фарфоровое лицо, и я снова смотрел в едва светящиеся синевой глаза Гестии. Я ничего не мог поделать с тем, какое положение эта машина занимает в нашем человеческом мире. Земля наша стояла на грани катастрофы. Все трещало по швам. С юга накатывала уничтожающая все на своем пути Гниль, с севера катил свои воды ядовитый, полнящийся плотоядными тварями океан, с востока ползли жуткие зеленые тучи, порожденные павшей за рекой Обь кометой. Империя боролась за выживание, и наука шла вперед по трупам, по сломанным судьбам. Ей было не до людей и уж, естественно, не до машин.

Однако в свободные минуты я все равно думал о том, что все это можно было делать как-то иначе. Более по-человечески, что ли.

Пожалуй, ко всему этому надо все же добавить еще кое-что важное.

Через две недели после смерти Поликарпа Монокарповича я снова стоял у ворот усадьбы Асетровских. На этот раз без служебного предписания, без формального повода – просто потому, что не мог не приехать. Хозяйка приняла меня в гостиной, крайне удивленная моим визитом. Когда я объяснил цель – свозить Гестию в Елизаветинский театр, брови Глафиры Днепропетровны поползли вверх. Молчание затянулось. Наконец она кивнула:

– Да, пускай едет, если вам так нужно.

В ее голосе не было ни понимания, ни осуждения – лишь равнодушие хозяина, позволяющего знакомому забрать на время ненужную пока что вещь.

Час спустя Гестия ждала меня у черного хода, одетая в простое темное платье – вероятно, единственное, что ей выдали для выхода в свет. Ее движения были четкими, но в них чувствовалась какая-то новая легкость, почти оживление.

В театре я взял ложу подальше от посторонних глаз.

Я не знал, способны ли машины испытывать счастье. Но когда зажглись огни рампы и зазвучали первые такты увертюры, ее почти неподвижное лицо вдруг преобразилось. Глаза, обычно тусклые, вдруг наполнились ярким светом.

– Вы видите? – вдруг спросила она шепотом, не отрывая взгляда от сцены. – Как же это механично, и как же это прекрасно.

Я не ответил. Просто смотрел, как отблески сценических огней играют на фарфоре ее лица, и думал о том, что в этот момент она, возможно, более живая, чем половина зрителей в этом зале.

Служба редко позволяла мне навещать Асетровских. Я был там всего три или четыре раза, а по осени усадьба встретила меня заколоченными ставнями и мертвой тишиной. Работающий неподалеку землемер сообщил, что Асетровские перебрались в Таврию.

О Гестии я больше ничего не слышал. Но иногда, в редкие бессонные ночи, я ловил себя на мысли, что надеюсь: где-то там, под жарким таврийским солнцем, она хотя бы изредка видит что-то прекрасное. Что ее «жизнь» – или то, ее подобие, что было у разумной машины, – без Асетровского стала хоть немного свободнее.

Она приходила ко мне во сне.

Сначала часто – я видел ее у театральных подъездов, в пустых залах, среди разбросанных театральных афиш. Потом реже.

А лет через пять она и вовсе перестала мне являться. Но до сих пор, проходя мимо Елизаветинского театра, я иногда задерживаю взгляд на его освещенных окнах.

Лев Брусилов Тайна золотой клетки

1

Начальник губернской сыскной полиции барон фон Шпинне очень любил зиму. Настоящую, русскую, с трескучими морозами, с сугробами по пояс, с белыми, уходящими за окоём заснеженными полями. Ну и, конечно же, с санями, тройками, с озорными зимними забавами. Все это было ему по душе, добавляло радости, наполняло силой, какую нельзя было ощутить в знойный летний день. У него на этот счет даже была одна шуточная теория, которую он придумал, путешествуя однажды по Европе. В Швейцарии в поезде его соседом по купе оказался любопытный итальянец, непоседливый, постоянно жестикулирующий и очень, очень словоохотливый. Слова вылетали из него с такой скоростью, которой позавидовал бы и пулемет Пакла. Когда итальянец узнал, что его сосед из России, вначале удивился тому, как вообще можно жить в этой стране. «Ведь там ничего нет», – выкрикивал он, тараща темные, как чернослив, глаза на фон Шпинне. После этого долго перечислял, чего именно нет в России. И этого, и вот этого, и даже этого, ну как, как можно обойтись без таких необходимых вещей? Фома Фомич не возражал, только время от времени кивал, тем самым подзадоривая своего соседа, который перебрался на диван фон Шпинне, сел рядом и сказал:

– И вот несмотря на эти скотские условия жизни, они всегда всех побеждают! Почему? И можно ли их вообще победить? Вы наверняка это знаете.

Фон Шпинне вначале хотел сказать, вернее, даже не сказать, а просто пожать плечами и отрицательно замотать головой, но потом решил разыграть итальянца, ответил утвердительно.

– Да, знаю и скажу вам честно: победить русских можно, – кивнул он, – и это, поверьте мне, не так сложно, как вам кажется…

– Вот как? – сосед заерзал на шелковом диване первого класса. – И вы мне это расскажете? – спросил тихо, доверительно.

– Ну это, конечно же, тайна, однако я вижу, что человек вы достойный, и кому же еще это рассказать, как не вам. Потому слушайте…

– Я весь внимание! – жарко проговорил итальянец и впился в лицо фон Шпинне своими черными как угли глазами.

Поезд после подъема набирал скорость, вагоны раскачивались в такт стуку колес, за окнами проплывали похожие на литографические картинки швейцарские виды.

– По сути, кто такие русские? – спросил Фома Фомич и, не дожидаясь ответа соседа, продолжил: – По сути, это люди холода. Они живут в холоде и питаются холодом, но все время мечтают о тепле. Однако мечтания их тщетны, потому что в тепле они портятся, приходят в негодность, прокисают, если хотите… Тепло для них, как сказал бы один мой знакомый доктор, категорически противопоказано. Оно для них смертельно…

– Тепло смертельно? – у итальянца вытянулось лицо и искривились губы.

– Да, тепло смертельно, им нужен холод и только холод. И вот для того, чтобы победить русских, у них нужно отобрать зиму, – Фома Фомич сделал хватательное движение рукой, – которая, открою вам секрет, и является источником их силы и непобедимости.

– Это интересно, это очень интересно, – закидывая ногу на ногу, воскликнул итальянец, – но как это осуществить?

– Что вы имеете в виду? – Фома Фомич сделал вид, что не понял соседа.

– Как у них отобрать зиму? Силой?

– Нет, – мотнул головой фон Шпинне, – силой не получится. Зиму нужно отобрать хитростью…

– Хитростью? – итальянец вращал черными глазами, пытаясь понять в чем должна состоять эта хитрость, но на ум ему ничего не приходило. Помог добрый Фома Фомич:

– Нужно предложить русским, мы же помним, они мечтают о тепле, перебраться в Италию, а итальянцы переедут в Россию, в Вологодскую губернию…

– И что это даст?

– Ну как же! За несколько десятилетий жизни в ваших удивительных условиях, в мягком климате, в изобилии фруктов и прочего русские расслабятся, лишатся силы, ведь силой их снабжала зима, морозы, снега… Так вот, лишатся силы, размякнут, начнут сибаритствовать, вы же, в противоположность этому, за время жизни в суровых условиях закалитесь, огрубеете, у вас нарастет вторая, дубовая кожа, и вам только и останется прийти и взять русских, что называется, тепленькими. И у вас получится двойная выгода – вы вернете себе Италию и оставите за собой Россию.

– А куда девать русских? – спросил озадаченный, точно смотрел в сборник математических головоломок, итальянец.

– Часть вы истребите, а часть сделаете своими рабами…

Сосед по купе замолчал. Задумался. Снова перебрался на свое место и почти всю оставшуюся поездку промолчал, только после того, как проводник объявил конечную, сказал:

– Нет, итальянцы не захотят переехать в Россию!

– Я так и думал, – мотнул головой Фома Фомич, – значит, вам никогда не победить русских!

История, которую мы хотим вам рассказать, произошла аккурат перед Рождеством, дни, которые оставались до великого праздника, можно было уже сосчитать по пальцам одной руки. Время сладостного предвкушения, уже скоро, еще день, два, ну три, пробьют часы, и все запреты, ограничения, все печати будут с хрустом сломаны, все строгости и пресности останутся в дне вчерашнем, а день нынешний будет жирным, сладким и хмельным. Только подумалось, а в животе тут же заурчало, застонало и судорожно задрожало. Вот тогда уж и повеселимся, возрадуемся и воспоем хвалу! Нужно только немножко, самую малость, подождать.

Барон фон Шпинне в то пушистое снежное утро направлялся в трактир Дудина позавтракать. Съесть постные щи, гречневую кашу с грибами, да запить это все взваром из груши-дички. Начальник сыскной был, надо сказать правду, не религиозен, но посты соблюдал, так уж повелось с детства. Тогда за этим следили его строгая бабушка и не менее строгая мать, а потом он привык и теперь даже не представлял себе другой жизни. Проходит заговенье – все скоромное со стола долой.

Едва полковник переступил порог трактира и оказался в большом обеденном зале, то сразу же понял: что-то случилось. Обычно, прошлыми годами, в эти дни заведение представляло собой дружный радостный муравейник, все активно и суетливо готовились к празднику. Украшали зал, наряжали большую, раскидистую, упирающуюся верхушкой в потолок ель, кругом гирлянды, бумажные фонарики, ясли, а в самом центре на круглом столе вертеп с терракотовыми фигурками. Вначале фигурки назывались глиняные, а потом кто-то из половых притащил откуда-то это картавое слово – терракота, прижилось. Скажи какой-нибудь девице: барышня, приходите к нам в трактир, там у нас вертеп с глиняными фигурками. Глиняные фигурки, эка невидаль! А скажи с терракотовыми фигурками, – то-то.

А теперь в трактире было полное и безоговорочное уныние, в зале никого, брошенная одинокая ель стоит прислоненная к глухой стене, никто не ставит ее на треногу, не таскает вокруг стремянку…

На звук дверного колокольчика откуда-то из недр хозяйственных служб, едва держась на ногах, точно из мертвецкой, вышел владелец заведения Дудин. Лицо заплаканное и скорбное, руки висят словно пустые рукава, рот дергается в непрерывных всхлипах.

– Иван Евграфович, что случилось? – воскликнул, расстегивая шубу фон Шпинне.

– Беда у нас, Фома Фомич! – вяло махнул рукой в угол. – Да что там беда, горе, большое пребольшое горе! Локотка украли! – сказал, с надрывом и хрипло захлебываясь, ничуть не стесняясь, разрыдался.

В этом месте необходимо пояснение. Дело в том, что об ту пору возникла среди трактирщиков, владельцев ресторанов и хозяев прочих увеселительных заведений страсть одна, заводить у себя в зале, там, где публика обедает, певчих птиц. И тут кто во что горазд, здесь тебе и канарейки, и скворцы, и чижи, и малиновки, но самым почетным и несравненным певцом был, конечно же, соловей. Не смог избежать этого поветрия и Дудин. Он самолично отправился в Курскую губернию, чтобы купить соловья. Прожил там целых две недели, ходил присматривался, приглядывался, со знающими людьми беседовал. Повезло, нашел нужного продавца. Тот в этом птичьем деле оказался большим докой, с ходу все без утайки и виляний объяснил: есть птицы подороже, а есть подешевле. Что влияет на цену? Да много чего. Тут тебе и возраст, и размер… Казалось бы, при чем здесь размер? А вот при том, лучше, чтобы соловей был не большим, но и не маленьким. Оказывается, среднего размера соловьи поют охотнее и громче. Да и живут дольше. Но самое главное, говорил продавец, это то, где птица была поймана, в каком месте. Вот от этого и зависит цена.

– А почему? – спрашивал Дудин.

– Да потому, – объяснял птицелов, – что соловей – это птица подражательная, он все звуки, которые слышит, повторяет, но не как попугай, а со своим творческим переосмыслением. И самым лучшим считается певец, пойманный возле болота, где много лягушек.

Конечно же, Иван Евграфович купил болотного соловья, самого дорогого, по прозвищу Локоток. За дополнительную плату продавец открыл ему одну хитрость.

– Ты вот что делай, – птицелов перешел на шепот, – есть такое инородческое питие, называется кальвадос. Купи бутылки две, этого хватит. Мочи в нем крошки хлебные и корми ими птицу. Но не абы как. В простые дни пусть он поет, как поет. А вот в праздники давай. И делай так, если праздник большой, Рождество там или Пасха, то насыпай поболее, а если праздник не великий, то и крошек поменьше. Но тут главное не переусердствовать…

Внял Иван Евграфович советам продавца и что же? Спустя полгода после того, как он повесил клетку с Локотком у себя в трактире да стал кормить соловья на праздники пьяными крошками, подсчитали прибыли, и вышло в два раза больше, чем обычно. Потому как посетителей прибавилось. Купцы, люди набожные, верили в то, что птица может чувствовать христианские праздники и радоваться вместе с ними. И вот чуть какой праздник, в трактире Дудина яблоку негде упасть. Купцы мордатые, бородатые, с лицами дубовыми, слезу роняли от умиления:

– Вот ведь создал Бог птаху, как глянуть, так и не на что глядеть, воробей – чирик, чирик, осанистей глядится. Но вот голос – это да! И ведь как поет, как поет, как зуб болит, только приятно.

– Да, да, – размазывая слезы на щеках, вторили другие, – палач безжалостный, душу по нитке вынимает, и тянет, мерзавец, медленно, медленно, ухватится клювом за конец и тя-я-я-я-я-я-нет… и так, пока все не вытащит.

После подсчета барышей ходил Иван Евграфович в храм, ставил свечку продавцу. С Локотком решил не мелочиться, велел купить певцу золотую бухаровскую клетку, не в смысле, из города Бухары, а золотых дел мастера Бухарова. Ну и правда, не может же такой искусник жить и петь, сидя в простой ивовой клетке. Повесили золотую клетку как раз напротив окна, чтобы солнечные лучи на ней играли, чтобы сияла она фаворским светом.

Начальник сыскной, надо заметить, никогда ранее на этого соловья не обращал внимания, более того, когда он приходил в трактир, соловей замолкал и в его присутствии не пел. Ходили всякие этому объяснения и кривотолки, но рассказ наш о другом. Полковник понял, что с завтраком придется повременить, а может, и вовсе отложить до обеда. Снял шубу, повесил на рогатую вешалку и велел Дудину показать собственно место преступления.

2

– Так вот же, – указывая обеими руками, Иван Евграфович повел начальника сыскной к окну, – вот! – он ткнул пальцем вверх. Там на вбитом в дубовую балку кованом кольце, с которого спускалась довольно массивная цепь, висела та самая золотая клетка. Поскольку день, как мы помним, был снежным и, стало быть, пасмурным, клетка как-то мутно, словно нехотя, поблескивала. Под ней стоял один из стульев, очевидно взятый от ближайшего стола.

– Это вы передвинули стул? – спросил, подходя к тому месту, где висела клетка, фон Шпинне.

– Нет, он тут уже стоял…

– А кто первым обнаружил пропажу? – начальник сыскной, подняв голову, разглядывал клетку, тонкую ажурную, точно вологодское кружево.

– Так я и обнаружил, – ответил хозяин, деловой, размеренный голос Фомы Фомича действовал на Дудина успокаивающе.

– Вы пришли первым? – полковник перевел взгляд на Ивана Евграфовича.

– Нет! – мотнул тот головой. – Первыми приходят повара, потом половые, управляющий, ну и прочие…

– И что, никто из них не кинулся, что соловья нет на месте?

– Да они… – Дудин безжизненно кинул рукой, – …половину трактира вынеси, никто ничего не заметит – равнодушные!

– Сторож у вас имеется?

– Нет!

– Почему?

– А зачем? Запоры у нас крепкие, никогда раньше ничего подобного не случалось. Так и что сторож? Ему жалованье положи, а он спать тут будет…

– Так, покажите запоры, какие они у вас.

– Ну главный вход, он без замка, потому как запирается изнутри, два засова и еще один большой накидной крючок…

Они прошли к входной двери, начальник сыскной осмотрел все, кивнул.

– А замки, два, на той двери, что со двора, через эту дверь все и приходят, – продолжал хозяин трактира, – дверь тяжелая, дубовая, такую просто так не сломаешь…

– А поварам, значит, доверяете?

Дудин остановился и медленно развернулся к начальнику сыскной.

– Доверяю, я тут всем доверяю… а вы думаете…

– Я пока ничего не думаю, пока я собираю сведения, – ответил Фома Фомич.

После осмотра задней двери, массивных накладных замков они вернулись в зал. Сели за ближайший к клетке стол.

– А где все ваши люди? – спросил, озираясь, полковник, вопрос был несколько запоздалым.

– Да там, комнатка у них есть специальная. Я их собрал, чтобы не ходили тут, не следили…

– Это дальновидно, – похвалил трактирщика Фома Фомич. – Ну что хочу вам сказать, следов взлома нет, замки не повреждены, а это значит, что… – начальник сыскной замолчал, придавая своим будущим словам весомости, – а это значит, что птицу похитил либо кто-то из ваших работников, либо тот, у кого были ключи…

– Но… – хотел что-то возразить Дудин, но начальник сыскной жестом остановил его:

– Я еще не закончил! Так вот, если соловья похитил кто-то из ваших работников, то птица еще здесь, в трактире…

– Где? – хозяин вскочил на ноги, принялся мыкаться из стороны в сторону, не зная, куда бежать.

– Да погодите вы, Иван Евграфович, экий вы нетерпеливый, присядьте… – Дудин сел. – Так вот, я продолжу, птица в трактире в том случае, если ее похитил кто-то из ваших работников, но это мне представляется маловероятным…

– Почему? – трактирщику явно не сиделось на месте.

– Потому что, – начальник сыскной пожевал губами, – живая птица, ее ведь довольно сложно спрятать, если вообще возможно. Она может подать голос, а завязывать ей клюв, так можно и убить…

– А может, в том и был замысел? – предположил, шмыгнув носом, Дудин. – Может быть, они задумали его убить!

Фома Фомич не стал уточнять, кто они, потому как знал ответ – враги, завистники, конкуренты.

– Если бы они хотели его убить, то поступили бы намного проще…

– Это как?

– Свернули бы соловью шею, а самого бы оставили в клетке. Я думаю его похитили не потому, что хотели вам навредить, а как певчую птицу. Кому-то очень понравилось, как он поет.

– Да всем нравилось, – развел руками Дудин.

– Всем нравилось, а на кражу решился только один. Но это ладно, – сам себя оборвал начальник сыскной, – если эту кражу совершил не ваш работник, а человек пришлый, все равно у него в трактире должен быть сообщник. Вижу, у вас есть вопрос, и даже знаю какой, поэтому сразу отвечу. Дверь не взломана, значит, ее открыли ключами, а где пришлый человек мог взять ключи? Только у того, кто имеет доступ к ним. Вы, Иван Евграфович, если вам не трудно, снимите, будьте так добры, клетку, я хочу поближе ее рассмотреть…

– Да-да, конечно, – Дудин несколько грузно забрался на стул, щелкнул застежкой, снял клетку и, держа ее обеими руками, осторожно спустился на пол. Клетку поставил, предварительно завернув скатерть, на стол перед начальником сыскной. – Тут, прощения просим, после Локотка осталось кое-чего, так что не обессудьте, живое существо, иногда гадит…

– Ничего страшного, – успокоил его Фома Фомич, – птичий помет, говорят, примета добрая.

Золотая граненая проволока была искусно увязана в замысловатый узор, образуя куполообразное сооружение, внутри – две бамбуковые жердочки, сложенные крест-накрест. Керамические с краснинкой плошки: одна для воды, другая для зернышек. Бело-черный слой помета, от которого едко, по-куриному, пахло. Птицы разные, а помет одинаков.

– Праздник на носу, а тут такое… – ни к кому не обращаясь, бормотал себе под нос Дудин.

– А дверцу кто на клетке закрыл? – спросил начальник сыскной и легонько подергал золотую калитку.

– Да я и закрыл, – ответил трактирщик.

– Зачем?

– По привычке…

– А как ее открыть? – Фома Фомич еще раз подергал дверцу и для убедительности провел по ней пальцем, ища какую-нибудь защелку.

– О, это дело непростое, – слегка оттаял Дудин и даже улыбнулся, – эта клетка с секретом, дверцу просто так не открыть. Тут хитрость одна есть, – он подсел ближе и развернул клетку к себе, – вот этот завиток, на него глянуть, ничем не отличается от прочих, а если за него потянуть, вот так, – он ухватил двумя пальцами золотой изгиб и сдвинул его на себя, раздался едва слышимый щелчок, дверца откинулась и, спружинив, осталась широко распахнутой.

– Получается, что вор знал об этой хитрости? – спросил, не глядя на Дудина, полковник. – Кто мог заметить?

– Да получается, что только я, да баба тут у меня убирает… вот и все. А другим зачем про это знать? Но баба, что с нее взять, могла кому-то и сболтнуть.

– Она сейчас здесь?

– Да! Со всеми в комнате сидит.

– Ну что же, тогда, пожалуй, и начнем, давайте ее сюда.

3

Дудин метнулся, куда велено. Что-то там в глубине опрокинул, чертыхнулся. Раздался звук отодвигаемого засова. Послышался нестройный гул недовольных голосов, затем резкая отповедь Ивана Евграфовича. Что он говорил, нельзя было разобрать, но понятно, что-то злое. Через время вытолкал в зал бабу. Скособоченная, в клетчатом переднике и сбившемся на сторону платке, она подошла к столику, за которым сидел начальник сыскной.

– Вот она, – сказал Дудин, – зовут Меланья.

Трактирщик еще что-то хотел сказать, но Фома Фомич, предупредительно подняв палец, остановил его. Затем внимательно посмотрел в простоватое, еще не старое, напуганное лицо бабы. Начал прямо и бесхитростно:

– Ты кому-нибудь говорила про хитрую защелку вот на этой клетке? – начальник сыскной коснулся рукой золотых прутков.

Баба замотала головой мелко, паралично, это должно было означать, что никому, ни слова, ни полслова.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – А кто-нибудь спрашивал у тебя про эту защелку, про то, как можно открыть дверцу на клетке?

– Нет!

– А как же вор открыл ее, если, кроме тебя, про этот секрет никто не знал?

Выражение испуга на лице бабы сменилось удивлением и возмущением, она, двигая словно пилой, потерла указательным пальцем переносицу.

– А че это никто не знал? – сказала, обернувшись к Дудину. – А Федька?

– Кто такой Федька? – быстро и цепко спросил, переведя взгляд на Ивана Евграфовича, полковник.

– Так эта, управляющий мой, Федор Шубников…

– А почему вы его не упомянули?

– Так… – У Дудина забегали глаза, – … так это и так понятно, он же управляющий…

– Кому понятно? Мне не понятно! – воскликнул фон Шпинне.

В этот момент входная дверь распахнулась, и в залу вошел весь в снегу человек, сорвав с головы шапку, принялся отряхиваться. Иван Евграфович кинулся к нему и, извинившись, выпроводил, сказав, что трактир временно не работает. После заложил дверь на засов.

– Ну он ведь, Федор, клетку эту и покупал у Бухарова, он про нее все знает.

После Меланьи начальник сыскной попросил привести к нему того, кто первым пришел в трактир и отпирал замки.

– Это повар наш, Силантий, сейчас я его толкну сюда.

Силантий, совершенно лысый, круглоголовый, в ослепительно-белой, застегнутой на все пуговицы куртке, вошел решительно и бодро, быстро пересек зал и остановился у самого стола фон Шпинне. Тем самым показывая, что он ничего не боится, да и что ему нечего бояться.

Глаза у повара были мелкими, темными и злыми. Лицо щекастое и увесистое. Глядел на полковника с некоторым вызовом. Спрашивать его о следах не имело смысла, всю ночь шел снег, если следы и имелись, то к приходу повара были засыпаны. Да и он сам не преминул бы об этом сказать хозяину. Глядя на повара, начальник сыскной перебирал в голове возможные вопросы и, к своему удивлению, не находил, что у него спросить, все было и без ответов Силантия понятно. Но дальше произошла одна неожиданность, повар как-то хмуро задумался, приложив палец ко лбу, и сказал хриплым глуховатым голосом:

– До меня в трактир кто-то приходил.

– Как ты это понял? – тут же спросил Фома Фомич.

– На половике, который у двери, лужица была, и еще капельки вокруг, – ответил Силантий.

– Ну может быть, это с вечера осталось? – задал осторожный вопрос полковник.

– Нет, – вмешался в разговор Дудин, – такого быть не может, после того как заканчиваем работать, все убираем, каждый на своем месте, а остальные места убирает Меланья. Половичок вытряхивает.

– Значит, у двери была лужица и капли, – пропуская мимо ушей слова трактирщика, начальник сыскной продолжил спрашивать у повара: – А дальше, в глубь помещения вели эти мокрые следы?

– Нет, только у двери, на половике, – веско сказал Силантий.

Полковник на его слова кивнул и задумался. Скрытая под мраком непонятностей видимость стала проясняться. Скорее всего, рассуждал про себя начальник сыскной, вор пришел ночью, открыл дверь ключами, чтобы не оставлять следов, разулся у порога и уже босой двинулся к клетке с птицей. Зная о секретной защелке, отворил клетку и забрал соловья. Вернулся к черной двери, обулся и ушел, не забыв запереть за собой. Это еще раз указывало на то, что у него были ключи, когда вор пользуется отмычками, он обычно дверь за собой не запирает, это долго и довольно опасно, пока он будет возиться, кто знает, что может произойти. И еще, как было известно Фоме Фомичу, запирать замок отмычкой намного сложнее, чем отпирать. Ему бы, конечно, подтереть за собой, но не догадался. Или просто не придал значения такой мелочи. А это ведь и хорошо! Стало быть, вор – либо кто-то из работников трактира, либо сторонний, но имеющий в заведении своего человека, который передал ему ключи и все объяснил.

– А ты знаешь, как открывается дверца клетки? – спросил у Силантия после продолжительного молчания полковник.

– Знаю, – ответил тот просто, – да тут все знают.

– Все знают! – начальник сыскной перевел укоризненный взгляд на хозяина. Дудин потупился.

4

После того, как повара отпустили, Фома Фомич вернулся к разговору с Дудиным.

– Иван Евграфович, а припомните, будьте любезны, последнее время никто не изъявлял желание купить у вас птицу?

– Нет-нет! Да я бы и не продал! – решительно заявил трактирщик. – Что угодно, только не Локотка. Правда, у меня спрашивали, где я такого купил и можно ли там еще одного купить…

– Кто спрашивал? – начальник сыскной, не дослушав, перебил Дудина.

– У меня вот, – Иван Евграфович ткнул обеими руками себе под ноги, – приятель из Москвы гостил, вот он и спрашивал.

– Что за приятель? – без интереса спросил фон Шпинне.

– Барагозин Иван Иванович. Трактирщик, как и я, мы с ним вместе начинали, тут же вот в Татаяре. Это заведение мы с ним на паях держали. Потом он мне свой пай продал и уехал в Москву, меня звал, я не согласился. А теперь вот, думаю, надо было поехать. Ванька там, в Москве, развернулся, у него этих трактиров, да что там трактиры, у него там целая ресторация! – Дудин поднял указательный палец.

– И вот, значит, этот ваш, можно сказать, старинный приятель интересовался, где можно купить соловья? – уточнил начальник сыскной.

– Верно! И хотел, чтобы непременно соловей был курский. Но я ему все рассказал, расписал. Как туда добраться, как нужного человека отыскать. Даже письмецо небольшое написал. Мол, человек хороший, надо уважить, за рублем не постоит.

– А где остановился ваш приятель, московский купец?

– Так у меня, но он уже уехал, еще позавчера. Я хотел его проводить, да не смог, дела… – с сожалением глядя на полковника, развел руками трактирщик.

Начальник сыскной поднялся со своего стула, пошел к вешалке и принялся надевать шубу, затем вернулся к столу, где стояла золотая клетка.

– Клетку я возьму с собой, она мне понадобится. С возвратом, конечно…

– Да-да, – закивал, замотал головой Дудин и тоже поднялся на ноги, – забирайте! А… а как быть со всем этим? – Иван Евграфович покрутил в воздухе пальцем.

– Сделаем следующее, – Фома Фомич взял в руки клетку, – все ваши работники пусть там и сидят…

– Так!

– Чтобы для вас это было необременительно, я сюда пришлю несколько агентов, они проследят, чтобы никто не покинул трактир. Это очень важно…

– А в уборную?

– Выпускайте, но по одному.

– А соловей, а Локоток, как быть с ним? – жалобно глядя на фон Шпинне, спросил трактирщик.

– Если ничего не помешает, а я надеюсь, не помешает, то птица уже сегодня будет сидеть в этой клетке и петь для ваших посетителей, – сказал начальник сыскной.

– Дай-то Бог, дай-то Бог! – по-бабски запричитал Дудин.

– Можно у вас попросить что-нибудь прикрыть все это? – спросил, приподнимая клетку, начальник сыскной. Трактирщик, недолго думая, сорвал с ближайшего стола скатерть, не обращая внимая на опрокинувшиеся судки с перцем и солью, и передал белое льняное полотнище Фоме Фомичу. Начальник сыскной ловко обернул скатертью клетку, уже со свертком вернулся к вешалке и надел бобровую шапку. – Не знаю, сколько у меня все это дело займет времени, но, как я и сказал, все ваши работники должны находиться под замком. Агенты прибудут через пятнадцать минут.

– Ну они ведь люди… – начал Дудин показывать сердобольность, однако начальник сыскной решительно оборвал его:

– Да, они люди, но один из этих людей украл у вас соловья! И если он каким-то образом сможет ускользнуть, то сможет птицу перепрятать, а может быть, и отдать заказчику! И тогда что? Ищи Локотка, свищи!

– Вы думаете есть какой-то заказчик? – вытаращил глаза Иван Евграфович.

– Конечно! Я в этом уверен. Скажу вам еще, этот заказчик сейчас где-нибудь сидит и ждет, когда вор принесет ему птицу! – проговаривая это все, начальник сыскной энергично правой рукой, с выставленным указательным пальцем, рубил воздух. Это добавляло его словам жестокой правды. – Поэтому никто, вы меня слышите, никто не должен покинуть трактир. Никакой жалости и сострадания с вашей стороны. Вам, Иван Евграфович, нужно продержаться всего лишь пятнадцать минут до прихода моих людей. Не прощаюсь! – сказав все это, Фома Фомич, широко шагая, подошел к двери, отодвинул засов и вышел из трактира, его тотчас же поглотил снегопад.

5

Когда Фома Фомич прибыл на Пехотнокапитанскую и ввалился в присутственное помещение весь в снегу, в руке завернутая в скатерть клетка, то был мало похож на начальника сыскной, скорее, на Деда Мороза, разносящего подарки. Дежурный выбежал из своей загородки, чтобы воспрепятствовать проникновению на охраняемый объект мифического персонажа. Но, перехватив пронзительный взгляд зеленых глаз, узнал в снеговике фон Шпинне. Щелкнул каблуками и вытянулся в струну.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – выпалил громко и браво, по-военному. – С Рождеством вас, ваше высокоблагородие!

– До Рождества еще два дня, – сказал полковник, ставя на пол клетку и, расстегнув, отряхнул шубу.

– Так точно, еще два дня! – почти кричал дежурный. Он повышал голос не для того, чтобы его услышал Фома Фомич, а для того, чтобы было слышно собравшимся в караульном помещении агентам. Он их так предупреждал. Начальник сыскной, разумеется, знал об этой нехитрой уловке и позволял дежурному якобы обводить себя вокруг пальца. Но если было нужно пройти в сыскную бесшумно, он делал особый знак, и дежурный молчал как рыба. Об этом у них была особая договоренность. Полковник распорядился относительно агентов, которых нужно отправить в трактир Дудина, предупредил, чтобы ни один человек трактир не покидал. Сам агентов решил не напутствовать, пусть это сделает дежурный.

– Кочкина ко мне! – сказал после всего фон Шпинне и, подхватив клетку, направился во второй этаж. И, уже стоя наверху лестницы, добавил: – И еще чаю мне, горячего, и чего-нибудь к чаю, сухарики там или крендельки какие… есть у тебя?

– Так точно, есть!

Когда чиновник особых поручений явился к начальнику, тот уже сидел за столом, грыз разломанные баранки и запивал чаем. Золотая клетка стояла на полу.

– Что это вы, Фома Фомич, неужто какой птицей решили обзавестись? – указывая на клетку, спросил Меркурий и, наклонясь, чтобы хорошенько рассмотреть птичью тюрьму, добавил: – Только обманули вас, пользованную клетку вам продали, нагажено здесь…

– Садись, умник, и слушай меня внимательно… – И начальник сыскной рассказал своему чиновнику особых поручений о пропаже соловья в трактире Дудина.

– И это что же, мы птицу искать будем? – Кочкин, нельзя сказать, что был возмущен, но произнес это с недоумением. Всем своим видом показывая, что дел и так много, а тут какой-то соловей, да к тому же праздники на носу.

– Да! – кивнул Фома Фомич. – Мы будем искать птицу, я, ты и другие агенты тоже. И надеюсь, что у тебя нет возражений. У тебя же их нет? – начальник сыскной с хрустом раскусил баранку, мелкие крошки посыпались на стол. Он смахнул их ладонью. Кочкин хмуро проследил за этими движениями.

– Да уж какие тут возражения, мы все люди подневольные, что прикажут, то и делаем, – проворчал чиновник особых поручений.

– И не рассуждаем!

– И не рассуждаем, – согласно кивнул Кочкин.

– Твоя задача на ближайшие несколько часов. Клетку ты видел, берешь ее и мчишься к золотых дел мастеру Бухарову. Слышал про такого?

– Да кто про него не слышал, – дернул плечами Меркурий.

– Предъявляешь ему эту клетку и расспрашиваешь…

– Что расспрашивать?

– Все. Все, что касаемо этой золотой клетки. Кто сделал, кто купил? Ну и прочее… Понятно?

– Да!

– Ну раз понятно, приступай. Клетку, чтобы в глаза не бросалась, заверни, рядом скатерть лежит.

Уже стоя у двери кабинета, Кочкин обернулся к начальнику и спросил:

– Я вот никак в голову не возьму… – он провел большим и указательным пальцами по уголкам губ, – …клетка ведь золотая?

– Золотая! – кивнул Фома Фомич.

– Ну если она золотая, то почему вор ее не взял? Ведь вещь, судя по всему, дорогая…

– Я тоже задаюсь этим вопросом, но ответа у меня пока нет! И возможно, ты мне его принесешь от Бухарова.

Кочкин помчался к золотых дел мастеру, а начальник сыскной решил проверить одно предположение, которое больше было похоже на уверенность. Он оделся и отправился в гостиницу «Хомяк Иванович». Дежурному сказал, что, если его кто-то будет спрашивать, чтобы говорил, начальник скоро будет. Также уточнил, отправлены ли в трактир агенты.

6

Галунный швейцар козырнул и распахнул дверь перед Фомой Фомичом широко и быстро. Он знал начальника сыскной в лицо и знал, что с полковником лучше не шутить. И лучше, если он без задержек пройдет и забудет о швейцаре. Фон Шпинне, переступив порог, остановился на большом узорчатом половике. И рассмотрел его только потому, что ему пришлось опустить глаза от предпраздничного блеска и сияния. Вот тут действительно готовились к Рождеству. Стояла суета, шум голосов, топот ног, громкие указания, прислуга бегала из стороны в сторону, что-то носили, что-то передавали из рук в руки. Роняли на пол. Чертыхались. Кто-то стоял на высокой стремянке и развешивал под самым потолком бумажные гирлянды. Стоял терпкий хвойный запах. Елка уже была наряжена, стояла под лучистой Вифлеемской звездой, высокая, важная, и, как генерал на параде медалями, искрилась и переливалась стеклянными шарами, бусами, разноцветными электрическими лампочками и серебряным дождем. Начальник сыскной, окинув все это быстрым взглядом, направился, лавируя между прислугой, к стойке портье.

Строгий, чернокостюмный, с прилизанными волосами молодой человек за прилавком настороженными глазами глядел на приближающегося человека.

– Чего изволите? – чуть подался вперед портье.

– А скажи-ка мне, любезный, Барагозин Иван Иванович, он что, у себя? – это был выстрел навскидку, но, несмотря ни на что, он попал в цель. Так бывает, нечасто, но бывает.

– Ждут вас, – портье лег грудью на стойку, – полчаса назад спускались, нервничают. Сказали, как только явитесь, тотчас же проводить к нему…

– Ну ты, братец, не утруждай себя беготней, еще набегаешься, перед праздниками-то, ты мне скажи, под каким номером у него комната, я сам найду.

– Двадцать шестая, это во втором этаже, вот по лестнице поднимаетесь, там коридор, его комната по левую руку будет… – портье зашевелил губами, подсчитывая в уме, какая по счету, – …она будет пятая. Стучите, он вас ждет…

«Как все просто! – думал, поднимаясь по лестнице, начальник сыскной. – Ай да старинный приятель, ай да Барагозин Иван Иванович! Вот и верь после этого друзьям-товарищам. Он, значит, приехал, увидел соловья, тот ему понравился. Да наверняка сам Дудин подлил масла в огонь, рассказал, как дело-то пошло после этого приобретения. Загорелся московский гость. Но оказался умнее, не стал просить продать ему Локотка, подкупил кого-то из трактирных работников, только вот кого?»

Фома Фомич отыскал дверь с номером двадцать шесть. Дверь белая, богатая, с барочными золочеными орнаментами, ручка литая, тоже золоченая. Начальник сыскной стучать не торопился, что-то заставило его поближе рассмотреть орнамент, провести по нему пальцем, несколько раз повторить про себя слово «золочение». «А может быть…» Но додумать свою мысль ему не позволило то, что за дверью вдруг раздался тихий и хриплый голос:

– Кто там?

Фон Шпинне сообразил быстро, можно даже сказать, мгновенно.

– А я вам птицу принес, – приблизившись к самой филенке, сказал шепотом.

– Что же вы стоите? – дверь распахнулась, но только жилец увидел Фому Фомича, то сразу же отшатнулся. – А вы кто?

– Я же сказал, принес птицу!

– Да, но где… – человек, сощурясь, замолчал. Выглянул в коридор. Он был среднего роста, широк в плечах, в европейской синего цвета пиджачной паре, при галстуке. Лицо бритое, тяжелое, все массивное – нос, подбородок, козырьки надбровных дуг. Глаза мелкие, острые. Он что-то заподозрил, не назвал имени, он даже не сообщил, он или она. А ведь вором мог оказаться и мужчина, и женщина. Чтобы не попасть впросак, начальнику сыскной пришлось выкручиваться. И он изловчился…

– Так получилось, они заняты, вот меня попросили…

– Ну а птица-то где? – Барагозин снова выглянул в коридор.

– У меня вот здесь! – Фома Фомич указал на оттопырившуюся на груди шубу.

– Вы там его не задушили?

Начальник сыскной полез за пазуху.

– Да нет, живой, шевелится…

– Ну заходите, заходите… – купец, ухватив фон Шпинне за рукав, буквально затащил его в номер, после чего затворил дверь. – Давайте! Деньги вон, на столике, я уже приготовил… там вся сумма, за вычетом того, что я заплатил авансом… Где птица, где? – он чуть было не залез начальнику сыскной под шубу. Внутри Барагозина, по всей видимости, все бурлило и пучилось, но он, как мог, старался этого не показывать, однако порывистые движения выдавали его. Фома Фомич перехватил протянутые к его шубе руки и, прилагая значительные усилия, опустил их. Затем, глядя в глаза московского приятеля трактирщика Дудина, сказал:

– Птицы у меня, увы, нет!

– А где она? – Барагозин выдернул руки и отступил назад, смотрел на фон Шпинне с явной угрозой, а наклоненной вперед головой так и вовсе напоминал готовящегося к атаке быка.

– Я затем и пришел, чтобы узнать это у вас, – поднял руки и вытянул их в сторону купца начальник сыскной.

– Почему у меня? Да и кто вы, собственно, такой?

– Я начальник татаярской сыскной полиции полковник фон Шпинне.

– Ах вот оно что… – закивал Барагозин, – теперь мне все ясно, теперь все ясно, – он схватил ореховый стул под желтым бомбацином, развернул его спинкой к Фоме Фомичу и сел. Полковнику сесть не предложил, но начальнику сыскной это и не нужно было. Он сел на другой стул без приглашения. – Не совсем понимаю, о какой птице вы говорите?

– Я говорю о соловье, прозвище Локоток, которого вы, Иван Иванович, слышали и лицезрели в трактире вашего старого приятеля Дудина Ивана Евграфовича, вот о какой птице я говорю…

– И что? – Барагозин сделал равнодушное лицо. – Разве у нас возбраняется ходить в трактиры, навещать своих старинных приятелей, слушать соловьев? – последнее он сказал язвительно, растягивая слова.

– Нет, не возбраняется, – мотнул головой полковник, – но дело в том, что соловей пропал, вернее, его украли. Сегодня утром Иван Евграфович пришел в трактир, а птицы нет, и вы знаете, он очень расстроился. Я бы даже сказал, впал в кручину. Близкие опасаются, как бы умом не тронулся…

– А я-то здесь при чем? – с возмущением, даже с негодованием в голосе воскликнул Барагозин.

– Вам совсем не жаль вашего приятеля? – с деланой наивностью, глядя на купца, спросил начальник сыскной.

– Жаль, конечно жаль, – проговорил, точно делал одолжение, купец, правда глаза при этом были безжалостные, – но что я могу сделать? – он резко вскинул руками.

– Назвать мне имя того, кто по вашей просьбе украл птицу, – взгляд фон Шпинне стал еще наивнее.

– Не понимаю, о чем это вы, – резко проговорил Барагозин, – вернее, я не дурак, понимаю. Вы хотите кражу свалить на меня. Дескать, это я кого-то там подкупил, кого-то задобрил и это человек украл для меня соловья…

– А разве это было не так?

Барагозин впервые за время их беседы улыбнулся, это даже была не улыбка, а какой-то собачий оскал:

– А вы попробуйте докажите, что это было так!

– Даже не подумаю, мне это, если говорить начистоту, не нужно, да и пустая трата времени и сил. Доказательств против вас никаких, вы от всего откреститесь. Я пришел с миролюбивыми намерениями. Дело в том, что птица сейчас находится у того, кто ее украл. Где она, в каких условиях содержится, нам неизвестно. Она может погибнуть. И только вы можете ее спасти…

– Как?

– Назвать имя того, кто ее украл.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – повторил купец.

– Я вам обещаю, что никто не пострадает, ни вы, ни тот, кто украл, назовите его имя, сделайте доброе дело, вам это зачтется, тем более перед таким большим праздником.

– Нет, нет и еще раз нет! Мне нечего вам сказать и потому я вас прошу покинуть мой номер.

– Ну что же, значит, не договорились! – сказал Фома Фомич и поднялся на ноги. – Извините за беспокойство.

7

Почти весь разговор начальника сыскной с Барагозиным был лишним. Хватило бы только начала, где купец просил Фому Фомича показать ему птицу. И то, что полковник не прервал его после первых же слов, можно отнести на счет любопытства. Ему хотелось еще раз посмотреть в глаза предательству, как оно выглядит, что говорит и как себя оправдывает. Начальник сыскной не верил, что Барагозин назовет ему имя вора, и то, что взывал к совести гостя из Москвы, объяснялось внутренней необходимостью испробовать все способы. Чтобы потом, в дальнейшем, не укорять себя за то, что чего-то не сделал, что-то упустил, а если бы сделал, то кто знает, чем бы все закончилось. Ему и так было понятно, что произошло. Старинный приятель Дудина оказался старинным неприятелем. Сказал Ивану Евграфовичу, что возвращается домой, но в Москву не поехал, поселился в гостинице. Ждал, пока нанятый им человек, принесет ему птицу. Но не случилось. Вор сейчас сидит под замком. Нужно будет еще установить, кто это. Фоме Фомичу, правда, совсем был неинтересен этот человек, состояние его души было предпраздничным, он готов был прощать всех и вся. Ему было важно спасти птицу, полковник считал это главным. Для этого и нужно выяснить, кто вор.

Фон Шпинне под все не прекращающимся снегом, по не убранным еще тротуарам вернулся в сыскную, там его уже ожидал Кочкин. Он вернулся от золотых дел мастера Бухарова. Клетка стояла на полу, трактирная скатерть лежала рядом. То, что чиновник особых поручений не торопясь рассказал начальнику сыскной, расставило все по местам. И стало известно, кто вор.

Полицейская пролетка остановилась у входа в трактир Дудина, под поднятым фордеком сидели двое. Кочкин держал на коленях завернутую в скатерть клетку, а начальник сыскной большую меховую рукавицу. Перед тем как выбраться из коляски, он велел чиновнику особых поручений приподнять скатерть, нащупал защелку и открыл дверцу клетки. После чего осторожно вынул из рукавицы трепыхающуюся птицу и посадил в клетку.

– Теперь пошли.

Иван Евграфович только увидел сыщиков, тотчас же метнулся к ним:

– Ну что, Фома Фомич?

– Вот пришли вернуть вам клетку, – проговорил начальник сыскной и сделал Кочкину знак рукой. Тот снял скатерть.

– Этого не может быть! – воскликнул Дудин, глядя на сидящего на жердочке Локотка, который как ни в чем не бывало, точно и не было с ним никаких приключений, совал клюв себе то под одно крылышко, то под другое. – Где же вы его нашли? – он взял из рук Меркурия клетку и повесил ее на место. Потом, как водится у людей благодарных, принялся жать начальнику сыскной руки, отвешивать поклон, хотел даже упасть на колени, но, глядя в строгие глаза фон Шпинне, не решился.

– Где нашли, это разговор отдельный, и он может нам не понадобиться, – ответил полковник. – Теперь же приступим к главному. Я надеюсь, что вы никого не выпустили из заточения?

– Как можно, вы же меня предупредили, да и потом у двери стоят ваши люди, даже если бы я захотел, то не смог бы… Даже если бы захотел…

– Но вы ведь не хотели? – спросил с нажимом Фома Фомич.

Дудин замялся, принялся судорожно сжимать сам себе пальцы, заламывать их.

– Жалко, люди ведь… – проговорил, оправдываясь.

«Да, хорошо, что я отправил сюда агентов…» – подумал начальник сыскной.

– Ну если жалко, то выпускайте, но перед тем, как разойтись, пусть соберутся здесь в зале. Хочу поздравить всех с наступающим Рождеством и пожелать соответствующего. А также хочу указать вам на злоумышленника, если вы, конечно, хотите знать его имя. Так вы хотите знать имя того, кто украл у вас соловья? – строго спросил начальник сыскной, глядя на умиляющегося и не сводящего с клетки взгляда Дудина.

– Да-да! – лицо трактирщика сделалось серьезным. – Хочу! Я его, каналью, в порошок сотру и с моста в реку выброшу! Завелась тут у меня шашель какая-то…

8

Молчаливые и хмурые работники трактира собрались в зале. Вытянулись вдоль стены, и замерли в ожидании. Начальник сыскной прошелся бодрым шагом вдоль шеренги, осмотрел каждого пристальным взглядом, а потом сказал:

– А что печальные такие, перед Рождеством не годится, сейчас нужно светлеть лицом и радоваться. К тому же вот, как можете лицезреть, птица нашлась. Вижу, удивлены вы, я бы на вашем месте сам удивлялся, но среди вас есть человек, который удивлен в десять раз больше, чем вы. Стоит сейчас, потеет, потому как страшно ему, и гадает, как мы смогли, как нам удалось, в столь краткий срок, отыскать соловья? Молчать не буду, расскажу, расскажу в подробностях. А помогла нам в расследовании, как ни странно, золотая клетка, да-да! – начальник сыскной повернулся к Дудину. Потом прошелся через зал к месту заточения Локотка. Тронул пальцами золотые проволоки. – Меня с самого утра, как я только переступил порог трактира и узнал о пропаже птицы, одолевал один вопрос, почему вор не взял золотую клетку? Ведь вещь-то дорогая? – Фома Фомич вернулся на свое место, взглянул на Ивана Евграфовича. – Я прав? Клетка дорогая?

– Да, – кивнул тот, – я за нее больше, чем за самого Локотка, отвалил.

– Вот, – мотнул головой начальник сыскной, – вещь дорогая, а вор ее не взял. Почему? И чтобы ответить на этот вопрос, я послал к золотых дел мастеру Бухарову, – Фома Фомич указал рукой на Кочкина, тот, как бы представляясь, кивнул, – своего чиновника особых поручений Меркурия Фролыча. Послал туда вместе с клеткой, и Меркурий Фролыч выяснил, что у этой клетки, помимо секрета с защелкой, есть еще и тайна…

– Какая еще тайна? – Дудин резко развернулся к начальнику сыскной.

– А такая, Иван Евграфович, что вам это будет неприятно узнать: клетка ваша не золотая…

– Но… – начал Дудин, однако Фома Фомич остановил его жестом.

– Да, она блестит, но только потому, что позолоченная, а на самом деле обычная красная медь. Они там, у Бухарова, когда подмастерьев учат, то вначале вместо золотой дают им медную проволоку. Чтобы если кто сделает плохо, то мастерская не понесла бы убытка. А те клетки, которые изготовлены хорошо, а бывает и так, что отлично, то продают их тем, кто победнее. А тем, кто не так богат, как вы, Иван Евграфович, но имеют претензии, тем за дополнительную плату медные клетки золотят. И цена этим клеткам рубль с полтиной.

Дудин ошалело смотрел то на Фому Фомича, то на клетку, в которой уже начинал резвиться соловей, перепархивая с жердочки на жердочку. Потом резко метнулся к шеренге работников. Подбежал к управляющему – Федор Шубников, долговязый, на пороге своего тридцатилетия выглядел точно юноша-переросток – и с размаху ударил его в узкую, впалую и совсем не предназначенную для ударов грудь. Если бы не стена, то Шубников упал бы. А так всего лишь пошатнулся, ткнувшись спиной в опору. Застонал громко, надрывно, приложив руки почему-то к животу. Глядел затравленно. Прочие работники шарахнулись от него в стороны, как от чумного.

– Ты что же это, мошенник, ты что же это… обманывать меня? – Дудин снова занес кулак для удара, но начальник сыскной сделать ему это не позволил, перехватил руку у локтя. Трактирщик попытался ее освободить, но у него ничего не получилось, хватка у Фомы Фомича была, как у слесарных тисков, – железная.

– Вы, Иван Евграфович, не торопитесь с наказанием, это завсегда успеется. Давайте вначале его спросим…

– Давайте спросим, – согласился, дико вращая глазами, Дудин.

Начальник сыскной отпустил руку трактирщика и подступил к управляющему:

– Ты покупал клетку? – Фома Фомич знал ответ, но хотел, чтобы его услышал сам хозяин трактира. Шубников, не отнимая рук от живота, выпрямился, смотрел плаксиво, но молчал. – Ты покупал клетку? – повторил вопрос начальник сыскной.

– Фома Фомич, – взмолился Дудин, – дайте я ему врежу, сразу язык развяжется…

– Нет, не я… – опасаясь, что его снова ударят, проговорил управляющий, голос у него оказался басовитым.

– А кто? – и начальник сыскной, и Дудин задали этот вопрос одновременно. Получилось смешно, однако никто не смеялся. Работники жались по углам, агенты сыскной полиции вообще не внимали в то, что говорилось.

– Вы когда мне поручили клетку купить и дали деньги, меня Лешка у дверей перехватил и говорит, что знает там, у Бухарова, всех и что сможет договориться, и цену ему назначат ниже, чем мне… Ну я и согласился, отдал ему деньги…

– Какой еще Лешка? – воскликнул Дудин и непонимающе завертел головой.

– Ну, Алексей, сынок ваш, – тихо проговорил управляющий.

– Алексей? – лицо трактирщика, которое медленно возвращалось к своему натуральному цвету, снова зажглось красным. Он тряхнул головой, точно избавлялся от морока. Потом к нему стало постепенно приходить понимание, цвет лица снова сменился, но на этот раз оно стало известково-белым. Безумная злость в глазах многократно умножилась. Голова повернулась в ту сторону, где среди прочих половых стоял коренастый, в белом фартуке, с темными расчесанными на прямой пробор волосами. Его щекастое молодое лицо заливал свежий, только что выступивший румянец.

– Алексей, это правда? – тихо, даже слишком тихо, спросил Дудин. – Клетка не золотая?

Половой отворотил лицо и поджал пухлые губы, замкнулся. Теперь возле него появилась пустота. А Дудин тем временем продолжал:

– Алексей, как же так, я ведь для тебя все, а ты так… – он запнулся, не находя подходящего слова. Делая мелкие неуверенные шаги, Дудин направился к сыну. И тут взорвался Алексей.

– А чего ты хотел, батя, чего ты хотел? Ты меня половым поставил, по-ло-вым, – он сказал это слово громче и по слогам, – чтобы я тут бегал, принеси-подай и посуду грязную носил, точно я черная косточка какая-то…

– Ну ты ведь и есть черная косточка, ты ведь не барин какой, не принц, – проговорил ошеломленный Дудин, – я от тебя такого не ожидал. А что половым тебя поставил, так ведь я тоже с этого начинал. Ты ведь должен, раз тебе дело перейдет, все знать в подробностях и подниматься с низов…

– Нет, – замотал головой Алексей, – я не черная косточка, ты – черная, а я нет! И я не хочу с низов, я хочу жить по-другому!

– Это как же?

– Широко и весело! Не так, как ты!

Иван Евграфович молчал, он был раздавлен этой правдой о собственном сыне, он забыл о соловье, забыл обо всем. А начальник сыскной тем временем продолжал:

– Но это, как вы все понимаете, еще не конец истории. И вам, Иван Евграфович, придется испить горькую правду до конца. Так вот, вор потому и не взял клетку, что знал – она не золотая…

– Так это выходит что? – Дудин медленно повернулся к полковнику. – Это выходит, что Алексей, – он бросил короткий взгляд на сына, – кому-то сказал, что клетка не золотая… – трактирщик продолжал еще верить в то, что сын его не такой плохой, что парень просто оступился.

– Нет, никому он ничего не говорил, – отрицательно замотал головой Фома Фомич.

– Но откуда тогда вор знал, что клетка медная?

В зале трактира раздался вздох сожаления и исходил он от фон Шпинне. Полковник прошелся между столиками, подошел к клетке, посмотрел на соловья и вернулся туда, где стоял до этого.

– Вор знал, что клетка не золотая, потому что это ваш сын – Алексей! Он украл соловья…

– Не может быть, не верю! – громко и басисто почти выкрикнул Дудин. Ноги его подкосились, и он сел на свободный стул. В сторону сына даже не смотрел. Тряс головой, точно замороченный.

– Но и это еще не все, – продолжал начальник сыскной, – он украл соловья не из шалости или желания вам досадить, он хотел его продать. То есть получить выгоду.

– Кому? – бессильно спросил Дудин.

– Вы не поверите, но вашему старинному приятелю Барагозину.

– Но ведь Иван Иванович уехал…

– Нет! Он не уехал, он съехал от вас, поселился в гостинице и там ждал, когда Алексей, – начальник сыскной взглянул на Дудина-младшего, – принесет ему туда птицу. Он и сейчас там, потому как поезд его только вечером, так что будет у вас желание, можете его навестить, глянуть, так сказать, в глаза уже, как я понимаю, не старинному приятелю, а старинному врагу.

– Но почему? Алеша? – Дудин, похоже, не слушал последние слова начальника сыскной, встал со стула и направился к сыну, он прошел мимо сыщиков, мимо половых и прочих работников трактира, которые стояли молча и даже не знали, что думать. – Почему? – сын молчал. Он сейчас хотел только одного, чтобы побыстрее все это закончилось.

Дудин, какое-то время стоял напротив сына, опустив голову, потом спохватился, быстрым шагом направился к клетке. Встал на стул и снял ее с цепи. Вернулся к сыну и сунул ему в руки клетку:

– Вот, забирай, иди куда хочешь, но сюда больше не возвращайся, в дом тоже не приходи. Все, ты мне больше не сын. – Дудин замолчал, потом через мгновение выхватил клетку: – Нет, при чем тут птица, птицу я оставлю себе, а вот клетку забирай!

Он открыл дверцу, аккуратно взял соловья и вытащил из-за золоченых проволок. Пустую клетку бросил сыну под ноги. Кому-то из прислуги велел принести из чулана старую ивовую.

– Куда хочет, он пойти не может, – сказал начальник сыскной.

– Почему? – держа в руке соловья, Дудин вернулся к Фоме Фомичу.

– Потому что Алексей совершил уголовное преступление – кражу и сейчас же отправится в арестный дом…

Только начальник сыскной проговорил это, тотчас же и слева, и справа от Алексея стали агенты сыскной.

– А может быть… – Иван Евграфович запнулся, склонил голову, – а может быть, простить дурака, сын все-таки…

– Вы только что выгнали его из дому, – напомнил Фома Фомич.

– Да это я сгоряча, а сгоряча чего не скажешь… Так может… простим, зачем парню жизнь ломать?

– Добрый вы, Иван Евграфович, – заметил начальник сыскной, – а это потому, что вы не все знаете, но такое, – он окинул взглядом работников трактира, – не для чужих ушей.

Прислуга была отправлена заниматься своими делами, как бы там ни было, но к Рождеству нужно готовиться. Агенты продолжали стоять возле Алексея, а Фома Фомич, Кочкин и хозяин трактира сели за стол в самом дальнем углу.

– Тут ведь, Иван Евграфович, какое дело… – начал фон Шпинне. – Мы когда узнали, что это ваш сын заказал клетку и попросил именно золоченую вместо золотой, то сразу же и смекнули, где искать соловья.

– И где? – вертел головой Дудин, перебегая взглядом с начальника сыскной на чиновника особых поручений.

– У вас дома! Ну и заявились, так сказать, без спросу, вы уж нас извините, но дело наше требовало секретности…

– Да чего уж там… – махнул рукой хозяин трактира.

– Так вот, я вперед послал Меркурия Фролыча, но послал не просто так, а с хитростью, мол, он пришел от Барагозина Ивана Ивановича за соловьем… Встретила его ваша жена Акулина.

– Так это что же получается, – глаза Дудина нехорошо блеснули, – так это получается, что и Акулина… – он не договорил, хлопнул ладонью по столу. Кочкин заметил, как вздрогнул стоящий под охраной агентов сыскной Алексей.

– Да! – кивнул начальник сыскной. – Получается, что и ваша жена тоже замешана. Ну это не главное, после того, как она услыхала про Барагозина, так сразу же птицу и вынесла. А потом и спрашивает, вот у него, – Фома Фомич кивнул в сторону Меркурия, – а когда Иван Иванович за ней заедет, она, дескать, уже и вещи собрала…

– Какие еще вещи? – теперь Дудин смотрел только на чиновника особых поручений, но ответил на этот вопрос Фома Фомич:

– А такие вещи, уважаемый Иван Евграфович, что сбежать она от вас хотела, в Москву, вместе с Барагозиным…

– Да я ее прямо сейчас! – Дудин, опрокидывая стул, вскочил на ноги. – Я прямо сейчас… – руки сжались в кулаки, лицо налилось гневной кровью, – убью мерзавку!

– Да вы погодите, это еще не конец истории, – успокаивающим голосом промолвил фон Шпинне, – мы там на нее чуть поднажали, и она нам открылась, что давно, еще со времен, когда вы с Барагозиным держали трактир на паях, любит Ивана Ивановича, приятеля вашего старинного, и что состояла с ним в связи…

Дудин дрожащими руками поднял стул, медленно опустился на него, уронил голову, а начальник сыскной продолжал:

– И что сынок ваш, о котором вы печетесь, не ваш.

– А чей? – поднял тяжелую голову Дудин.

– Барагозина Ивана Ивановича.

Дудин даже не смотрел, как агенты сыскной после того, как фон Шпинне сделал им знак, схватили Алексея под руки и повели к выходу. Хозяину трактира было все равно. Жизнь его кончилась.

Начальник сыскной, садясь в пролетку, задумчиво проговорил:

– Даже не знаю, как теперь и быть…

– Что вы имеете в виду? – спросил Кочкин.

– Где теперь обедать будем? Вряд ли Иван Евграфович после всего станет привечать нас, как прежде…

– Станет, – заверил Меркурий, – мы ведь здесь никак не виноваты.

– Ну, это как сказать… – тяжело вздохнул начальник сыскной.

Губернский город Татаяр узнает эту печальную историю, но уже после Рождества.

Александра Лавалье Таинственной птицы клюв

Первые дни января 1899 года.

Оркестр скрипел и нещадно пиликал. Десятилетний Алеша Эйлер лежал на полу верхней галереи и закрывал уши руками. Он никак не мог понять, почему приглашенные на главный зимний бал Дворянского собрания^[14] музыканты так плохо играют. Похоже, и для самих музыкантов это было неожиданностью, потому что скрип регулярно прерывался удивленными и недовольными криками дирижера.

Петька Шереметев^[15], конечно, был известный пустозвон. Но в этот раз он не соврал. Алеша видел, что на елке, выше роста ребенка, висит завернутый в золотую фольгу полумесяц. Петька так и говорил, что нож этот причудливо изогнут, и держать его нужно особым образом, вставляя мизинец в кольцо. А еще о том, что клинок похож на клюв, а резные ножны сделаны в виде головы волшебной птицы. Нож звался «керамбит бурунг», загадочно и воинственно. Эти бурчащие слова жгли и вызывали в Алеше непривычное чувство – совершенно черную зависть.

Алеша давно разведал, что отец приготовил ему в подарок на Рождество оптический лабораторный аппарат компании «Карл Цейс»^[16]. Федор Федорович Эйлер был профессором ботаники Московского университета и звал прибор причудливо – «оккиолино». Алеше же нравилось русское слово «микроскоп». И несколько дней он был рад, предвкушая подарок, даже собирал тайком коллекцию предметов, которые непременно нужно исследовать с помощью нового прибора.

Но мерзкий Петька забрал всю радость. Теперь Алеша не мог думать ни о чем, только об экзотическом ноже, который ему, конечно же, даже подержать не дадут. Идея, движущая им, была проста и зловредна: улучить момент, когда взрослые покинут зал, и перевесить нож с видного места куда-нибудь вглубь елки, запрятать среди широких веток, а потом наблюдать, как слетит спесь с юного графа, как забегают и забеспокоятся слуги, как начнут перешептываться гости и как, наконец, Петька заревет. И пусть его, нечего хвастать!

Подобные дорогие подарки на общественных елках дарить было не принято, их берегли для домашних гостиных и вручали тихо, по-семейному. Вот и сегодня все дети получат только сладости да краски, а Петьке вдруг – нож! Да не какой-нибудь обычный, а привезенный со сказочных малазийских островов. Это его отец, недавно вернувшийся из полугодового путешествия по странам Азии, придумал. Елена Сергеевна, мать Алеши, услышав об этом, поморщилась и произнесла, что страсть эпатировать общество больше пристала внезапно разбогатевшему купчику, но никак не потомку старинного графского рода. А еще то, что детскую любовь подарками не приобрести. Что это означало, Алеша не понял. Но ему было достаточно того, что старший Шереметев матери не нравится, а значит; и он, Алеша, поступает правильно.

Вчера закончился Рождественский благотворительный базар. Столы, за которыми Елена Сергеевна и дамы высшего света продавали свои товары, уже убрали. В Колонном зале поставили елку, слуги спешно занимались ее оформлением, а рядом репетировал скрипучий оркестр.

Мать с устроителями ярмарки подводили итоги, а детей определили играть в лото и ждать начала праздника. По Алешиному мнению, игры скучнее лото не придумано, поэтому они с Петькой сначала обсуждали солдатиков, выясняя преимущества драгунского полка перед остальными, потом играли в «салочки», но были быстро остановлены Петькиным гувернером. А потом, спрятавшись за портьерой, Петька поведал ему о ноже. И теперь Алеша, никем не замеченный, лежал на полу галереи, опоясывающей Колонный зал, и ждал момента, чтобы подобраться к елке.

Рождественский Благотворительный базар был любимым детищем жены генерал-губернатора Москвы, Великой княгини Елисаветы Федоровны. До такой степени, что она смогла уговорить мужа, Великого князя Сергея Александровича, торговать зонтиками. Алеша сам видел очередь, протянувшуюся от его стола до выхода из зала. Алексей не мог взять в толк, зачем людям столько зонтиков? И почему зонтик, если его потрогал Великий князь, становится дороже?^[17]

Точно так же, как зонтики, Алешу не интересовали акварели, нарисованные дамами высшего света. Хотя отец, равнодушный к подобным увеселениям, приобрел одну с цветочками. Как он выразился, «за ботаническую точность». И зачем-то еще купил платок, вышитый матерью. Очень задорого! Елена Сергеевна шутливо сердилась и не позволяла ему это делать, но отец настоял, что платок нужен ему «для памяти». Забывчивостью профессор Эйлер не страдал да и Елену Сергеевну мог наблюдать хоть каждый день, поэтому порыв отца Алеше был непонятен.

И все же ярмарка была приятным событием. Люди, наполнившие Колонный зал Дворянского собрания, улыбались, желали друг другу Божьей милостью хорошего года. Отец выдал Алеше рубль и позволил купить, что душе захочется. Как будущий ученый Алеша провел эксперимент и выяснил, что душе хочется пряников. Научного объяснения этому феномену не нашлось, но пряник оказался вкусным.

Взрослые, как слышал Алеша, тоже были довольны базаром. Подсчет выручки занял всю предыдущую ночь и сейчас еще окончательно не завершился, что пришлось кстати. Нужно было успеть перевесить нож до того момента, как взрослые отвлекутся от денег и вернутся в зал.

Оркестр внезапно совсем расстроился, будто часть музыкантов бросили играть на середине фразы, а остальные еще не успели закончить. Потом раздались тоненькие, почти женские^[18] взвизгивания, попадали стулья, а после наступила тишина.

Алеша сунул голову сквозь балюстраду галереи, но ничего не понял. Музыканты вскочили с мест и с ужасом смотрели в одну точку. Что их напугало, Алеша не видел, елка загораживала. Но самое ужасное – исчез золотистый полумесяц, занимавший Алешины мысли последние часы.

Внезапно один из музыкантов с криком «Помогите!» выбежал из зала, а внутри тут же оказалась дюжина слуг. Алеше стало ясно, что миссия не удалась и, пока его не хватились, нужно срочно возвращаться в детскую. Не поднимаясь с пола, Алеша пополз к выходу с галереи. Maman отругает его за помятый костюм, но это лучше, чем если заметит его отлучку.

Младший судебный следователь Тихон Петрович Пересветов чертыхнулся, хоть и негоже это в светлый праздник Рождества. Тихо чертыхнулся, практически про себя, чтобы не услышали окружающие его детишки. Городовой с известием о происшествии в Дворянском собрании прибыл так не вовремя, в самый разгар праздника, который Пересветов вот уж третий год подряд устраивал для крестьянской детворы. Придется сворачивать представление и спешить на место преступления. Заехать домой переодеться он, конечно, не успеет. Умываться тоже смысла нет, только краску размажет. Уж больно стойким оказался театральный грим, который Тихон с таким трудом добыл через знакомого. В прошлом годе после праздника аж три дня с красным лицом ходил, словно обгорел среди зимы, пока дегтярным мылом не отмыл. Так что еще неизвестно, как лучше – ехать на службу с румянами на щеках или с багровым лицом. Все одно полицмейстер будет в ярости! Где это видано, чтобы судебный следователь явился по вызову в костюме Петрушки^[19] с бубенчиками на шапке и разрисованным лицом? Тихон усмехнулся. Решено! Едем, как стоим! Вернее, едем как есть. В шапке с бубенчиками! Когда это младший следователь Пересветов отказывал себе в удовольствии подразнить начальство?

Неудобно было перед прибывшим городовым. Несмотря на суровый вид, старый опытный Бессонов относился к Тихону по-отечески, искренне переживая за его промашки и отчитывая за сумасбродничанье. Несколько лет назад Бессонова поставили «присматривать» за начинающим помощником следователя. С тех пор много утекло воды. Тихон дослужился до самостоятельной работы и перестал бояться сведенных бровей старого городового. Но точно знал, что идея ехать в Собрание Петрушкой ему не понравится, будет ворчать и переживать, будто Тихон все еще его подопечный. Но что делать, коли так выходит…

Тихон кивнул городовому и запел веселую песенку, наспех раздавая ребятне гостинцы, на которые откладывал четверть своего жалованья аж с лета. Через пять минут младший следователь уже сидел в полицейских санях, направляясь в известное всему городу здание с колоннами на Большой Дмитровке.

Тем временем полицмейстер объяснял встревоженным господам, что расследованием займется не обремененный чинами, но, несомненно, перспективный молодой сыщик. Сообразительный и хваткий, наделенный логичностью и ясностью мышления. Не признавать же, в самом деле, что выбор пал на Пересветова только потому, что найти трезвого сыскаря повыше чином городовым по всей Москве не удалось. А то, что Пересветов спиртного в рот не берет, известно всему полицейскому управлению. Сей факт как раз являлся предметом для шуток над младшим судебным следователем, мол, зачем такому алкоголь, когда своей дури предостаточно!

Тихону Петровичу было уже к тридцати, но выглядел он значительно моложе. Эта особенность не раз мешала ему на службе. Когда на носу веснушки, а пшеничные волосы кучерявятся и торчат в разные стороны, добиться, чтобы к тебе относились всерьез, довольно сложно. По моде волосы следовало зализывать назад, но Тихон этого не любил, а сегодня и вовсе специально взбил посильнее, чтобы больше соответствовать образу ярмарочного Петрушки. Расчесаться пятерней не получалось, становилось только хуже.

Немного успокаивало Пересветова то, что мальчишеское лицо неплохо компенсировали развитые мышцы тела. Дамы, замечая их, охотнее начинали отвечать на вопросы, а мужчины смотрели с уважением. Видать, не зря Тихон изнурял себя ежедневными гимнастическими упражнениями, а в редкие выходные предавался новомодному увлечению с решительным названием «бокс».

Сжимая в руках колпак с бубенчиками, младший судебный следователь вошел в Колонный зал Дворянского собрания. Городовой, доставивший Пересветова, широкими шагами устремился к полицмейстеру. Издали видя, как начинает багроветь лицо начальства, Тихон притормозил, делая вид, что внимательно оглядывается. Необходимости в этом особой не было, природа наделила Тихона фотографической памятью. Единожды глянув, он мог вспомнить все детали легко и без усилий. Но посмотреть было на что! Такого шикарного места преступления в практике младшего следователя еще не случалось. Белоснежный зал, украшенный (Тихон прищурился, подсчитывая) двадцатью восемью колоннами по периметру. Между колоннами висят громадные люстры, свет которых отражается в зеркалах, похожих на арочные окна. Выше галерея, с которой наверняка здорово наблюдать за танцующими. Елка, высотой с дом, установлена в конце зала, оставляя основное пространство свободным. Рядом с ней толклись испуганные музыканты в одинаковых фраках и группа господ во главе с полицмейстером. Тихон вздохнул. На празднике крестьянских детишек новогоднего дерева не было. Эта традиция пока только для богатых домов. А они… собрались в общей избе, потолкались, посмеялись. Вот и праздник. Без блестящей фольги и елки, украшенной бумажными ангелами. Кто их делать-то будет, когда работать надо? Тихон одернул себя и запретил отвлекаться на грустные мысли, тем более что полицмейстер, от злости нарушив субординацию, направился к нему сам.

– Пересветов, вы с ума сошли? Как вы посмели явиться в Дворянское собрание в таком виде?

Тихон выпрямился, навесил на лицо выражение служебного рвения и отрапортовал:

– Сумасшествие исключено абсолютно! В целях наиболее быстрого прибытия к месту вероятного преступления, мною принято решение пожертвовать приведением себя в надлежащий вид! Ибо как сказано в учебнике «полицейской техники»^[20], каждая минута промедления отодвигает раскрытие преступления! Господин Жиряев в книге «Теория улик»^[21] также утверждает…

– Ой, замолчите! – Полицмейстер достал платок и отер вспотевшую шею. – Идите работать! И чтобы без фокусов!

– Непременно! – Тихон щелкнул воображаемыми каблуками, но бубенчики на спрятанной за спину шапке предательски звякнули.

Сунув колпак городовому, Тихон приблизился к елке. Убитый лежал лицом вниз, сбоку был виден край раны на шее. Вблизи от мужчины лежала скрипка. В правой руке он зажимал смычок, левая была заведена назад, будто перед смертью он пытался нащупать что-то за спиной. Под покойным натекла лужа крови, столь большая, будто вся кровь из человека вытекла. «Ишь, кровищи-то, не иначе как сонную артерию порезали», – подумал Тихон, а вслух поинтересовался, ни к кому не обращаясь:

– А хорошим ли скрипачом был сей господин?

Музыканты оркестра, стоявшие испуганной кучкой, одновременно встрепенулись и зафыркали. Ответил за всех седой господин с дирижерской палочкой:

– Отвратительным, упокой, Господи, его лживую душу! А ведь как расхваливал себя, как расписывал!

Дирижер в сердцах сплюнул, достал из кармана платок, отер слезившиеся глаза, и моментально превратился из руководителя оркестра в усталого старичка.

– Что ж взяли такого? – бесхитростно поинтересовался Тихон.

– Да была б моя воля, не брал бы! Ванька-то, наш постоянный скрипач, третьего дня загулял в трактире с дружочком своим, Семеном. Тот флейтистом у нас. Уж попили они у меня кровушки оба! По всем привычным заведениям их искал, все обежал, как сквозь землю провалились, ироды! А у нас ведь заказ какой… – Старичок развел руками, показывая на зал. – Ну и пришлось взять… этого. Кто ж знал, что так выйдет. Ей-богу, скрипач из него, как из меня…

– Балерина^[22], – шепнули сзади.

Дирижер гневно обернулся, выискивая шутника, а Тихон сразу понял, что старичка в оркестре любят, хоть и не боятся ни капли.

То, что убитый скрипач не был профессиональным музыкантом, ему стало ясно сразу. Один из принципов сыщицкого мастерства заключался в умении находить не то, что есть. А то, чего должно быть, а его нет. На пальцах скрипача не было плотных давнишних мозолей, которые бывают у профессиональных артистов. Зато свежие красные следы от струн, которые случаются с непривычки, были весьма заметны.

– А где ж второй-то? – будто рассеянно поинтересовался Тихон. – Который флейтиста заменяет?

Дирижер опять рассердился:

– Тот же хрен, что эта редька! Всю репетицию до ветра бегает! Живот, говорит, прихватило. Пять минут посидит и снова уходит! Разве ж это дело?

Тихон участливо кивнул, и ободренный старичок продолжил:

– А как скрипача убитого увидел, так и вовсе позеленел и тошнить побежал, будто барышня! Ничего не держится у парня, со всех дыр вываливается, прости, Господи!

Пока дирижер ругался, Тихон успел шепнуть городовому:

– Обыщите уборные срочно!

Высказав наболевшее, дирижер поинтересовался внезапно:

– А ты кем будешь, мил человек? Из артистов, что ли? Тож по заказу?

– Вроде того, – согласился Тихон.

– Ты тут аккуратнее! Не велено ничего трогать, пока полиция не прибудет.

– Как скажете, дедушка, – согласно кивнул Тихон и, поднатужившись, перевернул убитого, стараясь не брызгать кровью.

Окружающие ахнули. Кто послабее, отвернулся, любопытные же вытянули шеи, одновременно делая равнодушные лица. Тихона всегда забавляла эта человеческая особенность. Осмотр скрипача с передней части новых данных следствию не принес.

Тем временем вернулся городовой.

– Флейтиста не нашел, – отрапортовал он.

«Вот и первый подозреваемый», – отметил про себя Тихон.

Зато внимательный Бессонов принес другое. Незнамо где он раздобыл полицейский мундир. Тихон с радостью его принял, скрывая под формой цветастую рубаху. Разрисованного лица не спрячешь, но теперь он хоть вполовину соответствует образу полицейского. Старый дирижер смотрел на его перевоплощение с неодобрением, будто Тихон обманул его. Тихон улыбнулся, но вышло виновато. Дирижер засопел и сердито отвернулся.

Заниматься переживаниями музыканта было некогда, Тихон принялся осматривать рану. Длинная тонкая и глубокая красная линия на шее, созданная, по всей видимости, очень острым предметом.

– Орудие найдено?

– Покамест нет, – недовольно буркнул городовой. Недоволен он был собственным неуспехом, Тихон это знал.

«Убийца, должно быть, силен как бык. Ишь, одним движением шею располосовал», – прикинул Тихон. Но рана была не совсем такой, какие он видывал прежде.

– Гляди-ка, – подозвал он городового. – Рана резаная, а левый край закруглен, будто сначала крюк воткнули. Или коготь.

– Так что искать-то? – непонимающе глянул городовой. – Нож или крюк?

– Нож с крюком! – буркнул Тихон.

Будто он знал, что искать!

В это время дверь в зал приоткрылась и, притворяясь незаметным, внутрь протиснулся запыхавшийся толстяк, одетый в такой же дешевый фрак, как и остальные музыканты. Старательно не глядя в сторону покойника, он пробрался на задние стулья и уселся, закатив глаза.

Старый дирижер прокомментировал, даже не пытаясь сбавить тон:

– Явился, туалетных дел мастер!

Тихон подошел к флейтисту ближе.

– Как вы себя чувствуете, любезный?

Толстяк вздрогнул, вытаращил рыбьи глаза и ответил неожиданно высоким голосом:

– Благодарю вас, уже лучше!

Он весь был какой-то рыхлый, расплывающийся, будто фрак с трудом удерживает его. И если ткань не выдержит, то флейтист, как перебродившее тесто, начнет расплываться сквозь прорехи.

– Где вы были сейчас? – спросил Тихон.

Толстяк указал трясущимся пальцем на дверь и просипел:

– Там.

– Точнее?

– Подышать вышел в заднем дворе. Мне… стало нехорошо. Я, знаете ли, слаб желудком.

– Это нам уже сообщили, – кивнул Тихон и отошел.

Толстяк врал. Это было так же ясно, как то, что завтра Рождество. Он утверждает, что «дышал» на заднем дворе, при это сам раскрасневшийся и потный. А на улице январь, не июнь. Хочешь – не хочешь, поостынешь на морозе. Да и вообще человеческая физиология имеет свои особенности. Если флейтист полдня провел в уборных, от него должен исходить специфический запах. А его тоже нет. Запах пота есть, а испражнений – нету, уж носу своему Тихон доверял всецело.

– Господа, – провозгласил он, обращаясь к музыкантам, – займите места, на которых вы находились во время репетиции.

Музыканты осторожно повиновались, стараясь даже взглядом не касаться убиенного. Флейтист отсел подальше, в другой край оркестра. Мертвый скрипач оказался позади всех. Дирижер занял переднее место лицом к оркестру, и сразу стало ясно, что единственный человек, который мог что-то видеть, – он и есть.

– Благодарю, – заявил Тихон через секунду, как все расселись. – Вы пока свободны. Отдохните. Но здание не покидать!

Музыканты потянулись к выходу из зала. Городовой, который сделал те же выводы про дирижера, наградил младшего следователя недоуменным взглядом.

– Позже, – одними губами ответил ему Тихон.

С дирижером стоит действовать аккуратнее, он может быть задействован в преступлении. Во-первых, именно он привел в оркестр новеньких, во-вторых, он мог помогать убийце и отвлекать внимание музыкантов. Дать им сложный музыкальный фрагмент или вовсе начать кричать и гневаться, тем более что репетиция шла плохо, это выглядело бы естественным. Порезать горло в скоплении большого количества людей – задача не столь простая. Даже если делать это неожиданно, первоначально кровь во все стороны брызнет, а после убиенный шумно рухнет. Поэтому убийца должен его крепко держать, а после аккуратненько положить. Но если кто краем глаза посмотрит, то непременно задастся вопросом, почему двое мужчин проводят время практически в обнимку. Так что кто-то должен был отвлекать внимание от убийцы, и дирижеру сделать это было проще всех. Хотя флейтист тоже мог ворваться, нашуметь, пожаловаться. Пока что оба они весьма подозрительны.

– Вчерась рождественский базар здесь был, – оглядывая зал, пробурчал Бессонов. – Чует мое колено, убийство наше с ним связано.

Колено Бессонова было непростое и говорящее, знаменитое на все полицейское управление. Бессонов еще в турецкую кампанию^[23] его повредил, с тех пор оно и «заговорило». Временами погоду предсказывало, а иногда так, по мелочи, в расследовании помогало. Первое время Тихон насмехался про себя, когда городовой про колено-то говорил, а с годами научился прислушиваться. И уже не удивлялся, как так выходит, что люди врут и выкручиваются, а колено всегда правду говорит да в точку попадает.

– Боюсь, Великая княгиня вас принять не сможет, – сообщила дама, представившаяся Еленой Сергеевной. – Ей нездоровится. Новость о происшествии в зале излишне взволновала Елисавету Федоровну.

«Ох, уж эти аристократические нервы. И что мне теперь делать?» – недовольно подумал Тихон и потер в задумчивости щеку, позабыв, что она раскрашена.

– Полагаю, моя горничная может вам помочь смыть грим, – заметила дама. – Но для этого мне придется пригласить вас в будуар.

Тихону почудилась тень насмешки в ее словах, но она тут же скрылась за безупречной вежливостью. И он согласился. Лучше посетить дамскую комнату, чем ходить с размазанной по лицу краской.

Елена Сергеевна проводила его в дамскую переодевальную комнату. Подобная есть в каждом торжественном дворце для того, чтобы дамы во время бала могли передохнуть и освежить свои туалеты.

Заспанная горничная, услышав шаги, вскочила с кресла и вытаращилась на них, силясь понять, что от нее хотят.

– Маша, подай господину касторовое масло. И помоги вымыть лицо.

Глядя, как горничная с помощью масла легко стирает краску, которую он не мог отмыть несколько дней, Тихон чувствовал себя дураком. Кто ж знал, что все так просто?

Через несколько минут он вернулся к ожидавшей Елене Сергеевне абсолютно чистым.

– Полагаю, вы можете задать вопросы про благотворительный базар мне, я участвовала в его организации, – предложила Елена Сергеевна. В руках она держала ничем не примечательный холщовый мешок, плохо вяжущийся с шелковым одеянием дамы.

Вопрос у Тихона был только один:

– Уже известно, какую сумму удалось выручить?

Елена Сергеевна помолчала, потом отрицательно качнула головой:

– Пока устроители базара не объявили официальный результат, боюсь, я не имею права об этом говорить. Мы занимались подсчетом весь сегодняшний день. Этот мешочек как раз предназначен для денег, но оказался лишним. Так что, думаю, общая сумма скоро будет объявлена.

В этот момент раздался сильный хлопок. Из щели под дверью потянулся черный дым. Громко топая, вбежал городовой и встал рядом.

– Что находится за дверью?

– Кабинет предводителя московского дворянства, князя Трубецкого. Именно там все утро пересчитывали прибыль. Qu’est-ce que c’est?^[24]

Елена Сергеевна в ужасе взглянула на младшего следователя.

Французского Тихон не знал, поэтому на вопрос ответить не мог.

– Обождите здесь! – скомандовал Тихон и для верности отодвинул даму от двери.

Елена Сергеевна хоть и моргнула недоуменно на его бестактность, но возражать не стала.

Тихон приоткрыл дверь в кабинет предводителя… и ничего не увидел. Всю комнату застилал плотный дым. Зато было слышно, как внутри метались люди, дергая запертые на зиму окна. Потом раздался звон, кто-то догадался выбить стекло.

– Пострадавшие есть? – крикнул Тихон.

Раздалось повелительное:

– Закройте дверь! – И человек внутри закашлялся.

– Это голос Николая Петровича^[25], – прошептала Елена Сергеевна.

Тихон послушно дверь прикрыл.

Прошел десяток тягучих минут в ожидании. И тот же голос произнес:

– Теперь можете входить.

Пересветов распахнул дверь. Дыма в комнате уже не было, зато внутри находились два изрядно закопченных господина в парадных мундирах. Как выяснилось позже, сам князь Трубецкой и его помощник господин Пичугин. Выглядели господа как два чертенка из детской книжки. «Что ж, в данных обстоятельствах мой грим не так уж и плох», – подумал Тихон.

Он огляделся. Кабинет был грязен, но, к удивлению, почти цел, если не считать раскуроченного пустого шкафа. Видимо, в нем и возле него и произошел взрыв.

Елена Сергеевна скользнула вперед:

– Николай Петрович, comment allez-vous? Que s’est-il passé?^[26]

Предводитель что-то невнятно ответил. Из его слов Тихон понял только «мадам». Князь слегка пошатывался, и, стараясь придать себе устойчивости, взялся за стул. За это короткое движение Тихон заметил, что руки у предводителя трясутся. Всхлипнув, предводитель внезапно перешел на русский:

– Боюсь, голубушка, Елена Сергеевна, труды наши прахом пошли… Вся касса рождественского базара похищена! Ничегошеньки не осталось…

Князь покачнулся.

– С вашего позволения, я… – И он рухнул на стул. – Что-то ноги ослабли совсем.

Тихон насупился и повторил свой вопрос:

– Сколько было выручено на базаре?

Предводитель скользнул рассеянным взглядом, не очень понимая, кто перед ним. Повел руками, будто деньги сейчас были в комнате вокруг него, и ответил:

– Чистой выручки девяносто тысяч рублей.

Тихон едва удержал на лице беспристрастную мину. Хотелось по-мальчишески присвистнуть, а после цокнуть языком. Из кабинета предводителя исчезло его следовательское жалованье за… (Тихон быстро прикинул) сто пятьдесят лет!^[27] Однако!

Видя, что предводитель совсем плох, Тихон перевел внимание на второго, человека помоложе, со столь тщательно уложенной прической, что ее не потревожил даже взрыв^[28].

– Расскажите, что произошло! – потребовал Тихон.

Господин оказался покрепче нервами, чем князь, поэтому окинул подозрительным взглядом мундир и прическу Тихона и спросил:

– Вы кто будете, чтобы иметь право сим интересоваться?

Тихон представился. Второй поморщился, будто с ним не младший судебный следователь, а дворник какой говорит, и сухо представился в ответ:

– Семен Алексеевич Пичугин, первый помощник господина Предводителя.

– Так что произошло? – повторил Тихон, негодуя внутри себя, что столь медленно движется беседа.

Пичугин пожал плечами:

– Сейф взорвался.

Тихон оглянулся. То, что он первоначально принял за шкаф, действительно было сейфом. Ему пришлось вторично сдержать себя, чтобы не присвистнуть. Сейф был ровно от пола до потолка, с дверьми и стенками толщиной в его ладонь.

– На заказ изготовлен, единственный в своем роде. Сам контролировал, – то ли похвастался, то ли пожаловался Пичугин.

Денег в сейфе, разумеется, не было. Тихон подумал, что даже при таком размере сейфа девяносто тысяч серебром займут немало пространства. Тихон заглянул вглубь. Вернее, заглянул – неподходящий глагол. Он отодвинул покореженную дверь и вошел внутрь сейфа. Было довольно узко, но двигаться можно. Тихон неловко пошевелился, задел нечаянно заднюю стенку, и она рухнула, рассыпалась, как жженая бумага. С другой ее стороны на Пересветова взирала испуганная горничная Маша. Взрыв открыл проход через сейф в дамскую комнату.

– А давно ли ремонт в дамской комнате делали? – будто и не случилось ничего особенного, поинтересовался Тихон.

К нему подошла Елена Сергеевна, нахмурилась, оценивая обстановку, и ответила:

– Не далее как пару недель назад. Как раз стены утепляли перед праздниками, чтоб не сквозило. Прошлой зимой дамы простужались.

«Знатно утеплили, – подумал Тихон. – Так, что сейф задней стенки лишился. И как смогли снять-то? Она ж должна быть металлическая».

– Милая, – обратился он к горничной, не выходя из шкафа, – был ли тут кто помимо тебя? Заходил в последнее время?

– Да много кто, – развела руками горничная. – Вот вы заходили, Елена Сергеевна была, княгиня на минутку заглядывала, я ей… – Девушка осеклась. – И другие дамы тоже были.

Тихон призвал себя к терпению и ласково спросил заново:

– А были ли кто, кого быть не должно? Или, может, ты отлучалась?

Горничная заплакала.

Елена Сергеевна сказала в спину Тихону ровным тоном:

– Мария служит у меня много лет. Ее поведение ни разу не вызвало нареканий. Я всецело за нее ручаюсь.

«Ох, зря вы за других ручаетесь!» – подумал Тихон, но отвечать не стал. Горничная рыдала, сотрясаясь от страха. Тихон состроил суровое лицо и повысил голос на девушку:

– Придется рассказать! За содействие злоумышленникам, знаешь, какое наказание? Говори!

Девушка в ужасе замотала головой, беспорядочно указывая то на одну, то на другую из дверей будуара. Тихону пришлось переводить этот язык жестов:

– Вижу, что комната проходная, и что с того?

– Кухарки были, – наконец пролепетала девушка. – Уж как просили меня! Им на кухню мешки оттаскать надо было. К праздничному ужину то крупу привезут, то овощи какие. А здесь бежать-то ближе, чем по черной лестнице, хоть и не положено так. Жаль их, так я и позволила, пока барыни нет. Они тихо бегали, как мышки, никто и не видал! Просили слезно, так я и уступила. Тяжело ведь.

– Сколько их было?

– Так две…

– Как выглядели?

Девушка растерялась.

– Обычные. Одна такая, с веснушками. А вторая… вроде без…

Горничная совсем смутилась.

– В таких мешках крупы носили? – Тихон показал мешочек, который дала ему Елена Сергеевна.

– Похоже, – пролепетала горничная.

«Чудненько! Две женщины вынесли в мешочках из-под крупы бюджет провинциального городка», – подивился про себя Тихон.

– А ты где была, пока они мешки таскали? – продолжил он допрашивать горничную.

– Так здесь.

– Спала? – Тихон вспомнил, какой его встретила Маша.

Горничная снова зарыдала и бухнулась на колени, будто ее наконец уличили.

– Не ругайте меня, барин! Мамка у меня больная, всю ночь в жару металась, я с ней была. Спала, признаю, не видела ничего. Но я не виновата!

Сзади раздался сочувственный голос Елены Сергеевны:

– Она не лжет. Я видела ее мать. Она действительно очень больна.

Тихон вздохнул. Это ж надо девяносто тысяч проспать! Еще неизвестно, как горничной Маше придется расплачиваться за свою доброту да глупость. Жаль ее, хоть и не положено следователю никого жалеть.

Что ж, задумка сродни театральному представлению: снять заднюю стенку сейфа и часть стены в дамской комнате, а после, не скрываясь, перетаскать в холщовых мешочках деньги на кухню. И все же разобрать деревянную стену в дамской комнате много ума не надо, а вот как злоумышленники с металлической стенкой сейфа-то совладали? Вопросы свои Тихон задал вслух, вернувшись в кабинет предводителя. Теперь уж побелел господин Пичугин. Осел в кресло, захватал ртом воздух, будто задыхается. Тихон некоторое время наблюдал за пантомимой, а потом скомандовал:

– Дуй!

Пичугин вытаращил глаза, но послушно дунул.

– Еще дуй! Теперь дыши.

Помощник предводителя перестал задыхаться и спокойно задышал. Тихон уловил на себе довольный взгляд Бессонова: это старый городовой несколько лет назад научил Тихона справляться с «задыхающимися» подозреваемыми, регулируя их выдох.

– Расскажите нам, любезный, что не так с задней стенкой сейфа?

Помощник опять замер.

– Дышите!

Пичугин вздохнул, всхлипнул и пожаловался:

– Все за-ради экономии городского бюджета! Только из лучших соображений! Заднюю стенку сделали деревянной…

– Да как же? – Предводитель ожил и подскочил в гневном удивлении.

Пичугин слегка отодвинулся от начальства и забормотал:

– Сейф, как вы видите, столь огромен, что его надобно было к стенке крепить. А зачем металл, если там все равно стена будет? А так удешевление аж на двадцать процентов вышло!

– Боже, Пичугин, как ты такое придумал? Да у тебя куриные мозги! Как же я раньше не замечал? – простонал князь.

Помощник еще отодвинулся, но упрямо продолжил:

– Сэкономленные средства позволили приобрести для Николая Петровича пролетку… в личное, так сказать, пользование.

– Ах ты, зараза! Меня утопить вздумал? – закричал, не скрываясь, князь, и запустил в помощника хрустальной пепельницей.

Пичугин, осведомленный, видимо, об особенностях предводительского гнева, споро соскользнул за кресло.

Тихон тут же потерял интерес к происходящему и покинул кабинет. Подробности растраты городского бюджета его интересовали мало, тем более что на вопросы, где выручка с рождественского базара и почему убили скрипача, они не отвечали.

Бессонов догнал его на пороге и мрачно спросил:

– Никак в толк не возьму, для чего ж сейф взрывать, коли он пуст?

Тихон взглянул на часы.

– Полагаю, для внесения сумятицы и шока. Мы без малого полчаса вокруг него крутились, пытаясь угадать, что произошло. А если б просто пустой сейф увидели, сразу же деньги бросились бы искать.

– Разумно, – согласился городовой. – Но странно. Будто нам спектакль показывают.

Тихон кивнул согласно. Похоже, им достались преступники довольно наглые и склонные к театральным эффектам.

– Вероятно, мы опоздали, но на кухню заглянуть все ж стоит, – сообщил он городовому.

Они поспешили на кухню, находящуюся в дальней части дворца, прихватив с собой зареванную горничную Машу.

На кухне шла подготовка к предстоящему празднеству. В дыму и чаду суетилось не меньше десятка мужчин и женщин. Занятые своими делами, повара даже не заметили вторжения полицейских.

– Есть они? – без особой надежды Тихон спросил горничную Машу. Та неуверенно покачала головой.

– А прежде ты их видала?

Маша посмотрела на него и нахмурилась, соображая:

– А прежде никто с кухни наверх не приходил. Не положено ведь. А тут я ради праздничка… помогла.

Маша снова приготовилась пустить слезу. Тихон сплюнул, рассерженный бестолковостью горничной. Быстрыми шагами пересек кухню. Так и есть! В задней ее части нашелся выход во внутренний двор. Тихон распахнул дверь. Никого и ничего. Хоть пару монет бы на прощанье оставили! Тихон сердито хлопнул дверью и сделал шаг назад, нечаянно врезавшись в толстую кухарку.

– И-и-и! – взвизгнула та и, не раздумывая, огрела Тихона куском свинины, который держала в руках.

Кухня замерла. Все повернулись на звук. Тихон отодвинулся от кухарки на безопасное расстояние, отер поросячьи следы и постарался как можно солиднее представиться. Помогло мало. Кухонные люди смотрели на него недоброжелательно. Особенно неприятен был огромный мужик с тесаком в руке, за спину которого спряталась толстуха. Он скользил взглядом по Тихону вверх-вниз, словно примериваясь, куда рубануть. Выручил, как обычно, Бессонов. Он спокойно встал между Тихоном и мужиком и спросил деловито:

– Мясником здесь? Какие ножи имеешь? Показывай!

Мужик перевел пустой взгляд на городового, моргнул… и молча подчинился, начав выкладывать на стол все свои ножи и топоры.

Тихон выдохнул и подошел глянуть. Все ножи были прямыми, ни единого, который мог бы оставить нужный след. Они разочарованно переглянулись с Бессоновым:

– Убирай! – скомандовал городовой.

Тихон оглядел кухню. Первое напряжение ушло, люди смотрели уже с любопытством. Самое большое любопытство читалось на лице толстой кухарки, уже довольно кокетливо выглядывающей из-за мясника. Тихон обратился прямо к ней:

– Вы на кухне ведь все друг друга знаете?

– А как же! – охотно ответила толстушка, откладывая в сторону злополучную свинину. Поддерживая ее, закивали и остальные.

– Был ли кто новенький сегодня?

– Да были! – недовольно, но кокетливо сморщила носик толстушка. – Нагнали к балу всяких. Только суету и шум навели, а что сготовили-то – непонятно!

– И где они, эти «всякие»?

– Да кто их знает? Бегали-бегали да схлынули.

– Описать сможете? Как выглядят, сколько лет?

Толстушка растерялась.

– Да обычные… Только тощие для кухонных-то! И молчат! Скажешь что-то, а они не реагируют, будто не слышат. Может, правда глухие? – ужаснулась своему открытию женщина.

«С горничной-то они неплохо разговаривали, вполне убедительно», – подумал Тихон.

– Может, есть кому что добавить?

Кухонные переглянулись и лишь плечами пожали.

«Вот уж точно, – подумал Тихон. – Хочешь сделать незаметно – делай у всех на виду. Свидетелей полный дом, сказать никто ничего не может».

– Может, необычное что сегодня было? – без особой надежды задал он последний вопрос.

– Так барчуки подрались! – раздался голос откуда-то снизу, и из-под стола высунулась вихрастая голова мальчишки. Толстуха ахнула, и попыталась ребенка загородить широкой юбкой. Но пацан вылез целиком и заявил:

– Сам видел, дрались, как уличные! А мать говорила, что воспитанные!

– Не слушайте! – зашептала кухарка, чуть не плача. – Я его сейчас домой! Праздник просился посмотреть, я и позволила тут быть! Дите ведь… ему хочется.

Тихон покачал головой. В честь праздничка сегодня все дружно правила нарушают. Эта вот ребенка притащила! Но послушать мальчишку было интересно. Самый лучший свидетель – тот, которого здесь быть не должно!

Все! Все, что Петька рассказывал, было неправдой! Все произошло совсем не так!

Когда Алеша вернулся в детскую гостиную и сказал, что с елки пропал золотой полумесяц, Петька сначала не поверил. Алеша очень вежливо (даже Елена Сергеевна не смогла бы его укорить!) предложил Петьке разыскивать чудесный нож вместе, но тот вдруг раскричался, что это Алеша ножик украл. А потом заревел и бросился с кулаками.

Серьезно подраться им, конечно, не дали. Алеша только и успел разок щелкнуть Петьку по уху, а тот и вовсе до него не дотянулся. Оно и понятно, Алеша на год старше и на полголовы выше, но ситуация вышла обидная.

Вскорости позвали Петькиного отца, и тот с недовольным лицом задавал неприятные вопросы, будто и вправду подозревает Алешу в воровстве. Петька уже не кричал, он сидел в кресле и ныл противнее, чем скрипучий оркестр. Алеша держался изо всех сил, заставляя себя вытягиваться в струну. Так учила Елена Сергеевна: «Чем труднее разговор, тем прямей твоя спина». Затем пришли господа в полицейской форме, и силы в один момент кончились. Спина сгорбилась, и одну предательскую слезу Алеша все-таки не удержал. Но полицейские не ругались, напротив. Они отвели его в другую комнату, дали чаю с сахаром и разговаривали ласково. Только Елену Сергеевну к нему не пустили, попросили обождать за дверью.

Молодой полицейский с взъерошенной копной спросил:

– Расскажи, что видел.

Алеша и рассказал, сглатывая слезы. Только про изначальный свой замысел умолчал, постыдился.

– Что ж за нож такой необычный? – заинтересовался взъерошенный.

Алеша пересказал, как говорил ему о ноже Петька, жалея больше всего, что так увидеть его и не получилось.

Полицейские переглянулись.

– «Птичий клюв», говоришь? Хотелось бы взглянуть на это чудо.

И не было ни капли недоверия Алешиным словам, как обычно бывает у взрослых. А после попросили показать место, откуда он за елкой наблюдал. И Алеша вдруг преисполнился собственной важности: полицейские и разговаривают с ним, как с взрослым, и внимательно слушают ответы, и как будто никуда не спешат. Даже Федор Федорович, Алешин отец, находил для сына лишь пару минут в день, занятый университетом и научными изысканиями. Выходит, даже хорошо, что Петькин нож пропал! Все обернулось гораздо интереснее!

– Весьма глупо забирать орудие убийства с собой, коли нож такой приметный, – озвучил мысли Тихона городовой Бессонов.

– Угу, – буркнул младший судебный следователь, оглядывая Колонный зал с галереи.

Тело скрипача уже унесли, пол замыли, ничего не намекало, что пару часов назад в нарядном зале произошло недоброе. Наоборот, зал празднично сверкал, ожидая праздника. Музыканты вернулись и рассаживались по местам, вновь собираясь репетировать.

Тихону стало неприятно. Неужели жизнь, оборвавшаяся здесь, настолько не важна, что никоим образом не может повлиять на планы остальных людей? Пройдет еще пара часов, и люди будут веселиться, изгоняя даже память о скрипаче? Мысли эти были, конечно, вздорны и несвоевременны.

Недолго думая, Тихон плюхнулся на пол рядом с Алешей, который рассказал им о ноже и сейчас пытался объяснить, где именно он висел. Елка и правда загораживала место преступления. Выходило так, что нож висел с одной стороны, а убийство произошло с другой. То есть убийца снял нож, развернул, как конфету, шурша фантиком. Потом обогнул дерево и зашел со спины скрипача. Такое возможно, только если точно знать, что нож на елке будет! И где тогда фантик? Где золотистая фольга, в которую был завернут таинственный нож?

Тихон прикрыл глаза, вспоминая, как выглядели зал и находящиеся в нем люди в момент его прибытия. Он мысленно переходил от человека к человеку, замершим в его голове, как на фотографической карточке, и пытался отыскать, не промелькнет ли где золотистая фольга. Фольга нашлась довольно скоро. Ее сверкающий кусочек торчал из кармана человека, который убийцей быть не мог никак.

Тихон открыл глаза. Здесь, в галерее, смутное ощущение, которое уже было в нем, стало явственнее. Уж больно все нарочито! Уж больно вычурно, как на спектакле! Убийство на глазах у всех под наряженной елкой, да еще и экзотическим ножом. Явно заготовленное, не случайное, до нахальности открытое! И похищение денег ровно такое же. На что же вы намекаете, господа преступники?

Граф Шереметев сидел, по-восточному откинувшись на подушки, и курил трубку. Весь его вид выражал брезгливое недовольство. Как показалось Тихону, отвращение графа вызывала сама необходимость общаться с сыскарями, да еще по такому неприятному поводу. «Будто запачкаться боится, – подумал Тихон. – Как же он тогда по островам-то путешествовал? Там ведь тоже в шелках и бальных туфлях не пройдешь. И люди наверняка разные встречаются…»

Тихон хоть в Малайзии не был, но и несведущим себя не считал. Каждый месяц младший следователь с нетерпением ждал выхода страноведческого журнала «Вокруг света»^[29]. Получив новый номер, он запирался у себя в комнате, заваривал полный чайник чаю и не выходил, пока не прочтет журнал от корки до корки. Но, как бы ни было заманчиво, обсуждать с Шереметевым дальние страны Тихон никогда не стал бы. Наоборот, он насупился, пытаясь придать себе суровый вид, и спросил:

– Кому вы рассказывали о ноже, и кто знал о вашем намерении подарить его сыну?

Шереметев закатил глаза и повел руками, будто уже устал от задаваемых вопросов, и неспешно ответил:

– Давеча довольно большое количество господ видели мой нож в Английском клубе. Демонстрировал его в «говорильне»^[30]. Как раз пришлось к месту, князь Волынский довольно яростно высказывался против колониальной политики Великобритании. Ну и мой нож, как туземная вещица, всех заинтересовал, – похвастался граф.

– Вы говорили в клубе о том, что собираетесь подарить нож сыну?

– А я и не собирался, – пожал плечами граф. – Сия блестящая мысль пришла в голову тому же Волынскому. Я счел ее so interesting и согласился. Жаль, не вышло. – И сразу стало ясно, что жалеет граф совсем не о том, что его ребенок не получил подарок, а о том впечатлении, которое он надеялся произвести на общество. Тихону стало жаль младшего Шереметева. За дорогим подарком, обещанным ему, не было ничего, кроме пустоты. Дешевые леденцы, которыми сегодня Тихон угощал крестьянских детишек, и сделаны с любовью, и подарены от души. А тут… противно. Но предаваться рефлексии времени не было.

– Насколько вы близки с князем Волынским?

– Совершенно неблизки, – удивился вопросу Шереметев, – только кланяемся. Этого зануду только политика и интересует, поговорить не о чем! А вчера, видно, нож его привлек, вот и перекинулись парой фраз.

– Дайте угадаю, – мрачно заметил Тихон. – Повесить керамбит на елку тоже он вас надоумил? Иные-то подарки в детской гостиной хранятся…

Шереметев вновь брезгливо поморщился, но кивнул, признавая его правоту.

Разговор этот Тихону ужасно не понравился. Все его нутро кричало об опасности. Словно у колена Бессонова обучилось! Необходимо было срочно доложить полицмейстеру.

Князь Волынский уже несколько лет находился под негласным надзором полиции за сочувствие революционным идеям^[31]. Еще пятнадцать лет назад, после гибели царя Александра, его подозревали в связях с бомбистами, однако доказать не смогли^[32]. С тех пор и наблюдали. Младшему следователю Пересветову о таких подробностях знать было не по чину, да разве в Москве что утаишь? И появление имени князя в расследовании настораживало и заставляло торопиться. А Шереметев, по всему видать, просто идиот!

Полицмейстер нашелся в кабинете князя Трубецкого. Сам предводитель тоже был на месте и выглядел гораздо лучше, чем в первые минуты после взрыва.

Полицмейстер, глядя на входящего Пересветова, сначала нахмурился, но, заметив, что тот умыт и в полицейском мундире, смягчился. Тихон, стараясь удерживать официальный тон, доложил о возможной причастности к случившемуся князя Волынского. Полицмейстер неверяще вздернул брови:

– Какой-то мелкий скрипач… и рядом фигура князя. Деньги ему тоже без надобности. Ерунду говорите, Пересветов!

Тихон вздохнул. И что теперь делать? Он уже было развернулся уходить, как в дверь постучали. Вошел неизменный Бессонов, и выражение его лица обеспокоило Тихона. Вытянувшись в струнку, городовой отчитал:

– За Тверской заставой найдена брошенная телега с деньгами. Предположительно украденными из сейфа Собрания. Сию минуту телегу доставляют в полицейское управление. Ничего подозрительного не обнаружено, лошадь выпряжена, возница отсутствует. Только мешки с деньгами!

И Бессонов многозначительно глянул на Тихона. Тому сразу вспомнилось поучение городового многолетней давности: «Бессмысленные преступления – самое худшее! Значит, водят нас за нос, а где искать, поди разберись!»

А у предводителя дворянства такого знания не было. Князь Трубецкой засуетился, не в силах сдержать радость:

– Нашлись! Денежки нашлись! Как хорошо-то, ребятушки! Господа, какая радость!

Пожилой предводитель забегал по кабинету от одного к другому, не зная, то ли обнимать полицейских, то ли расцеловывать. В последний момент он останавливал себя и лишь прикасался кончиками пальцев по очереди к присутствующим.

– Как хорошо-то! Будет что рассказать Сергею Александровичу! Господа, готовьтесь к награде! Возможно, и сам Государь…

Трубецкой осекся. Все замерли. Полицмейстер нахмурился и задумчиво застучал пальцами по столу, будто его посетила неожиданная и неприятная мысль.

– А при чем здесь Государь? – задал вопрос Тихон, тут же заслужив недовольный взгляд от старого городового. Негоже младшему по званию старших допрашивать.

Отвечать полицмейстер не стал, а приказал:

– Повторите свои домыслы, Пересветов.

Тихон повторил, добавив, что уж больно нарочитыми кажутся преступления. Вот и деньги нашлись подозрительно быстро после такого-то наглого ограбления!

Полицмейстер мрачнел все сильнее с каждым его словом. Когда Тихон закончил, помолчал мгновение, а после признал:

– Сегодня на балу генерал-губернатор должен был встречаться с Государем и царственной семьей. Тихо, по-домашнему. Все ж они родственники и свояки^[33]. И после того, как здесь… – полицмейстер указал на взорванный сейф, – было решено, что ехать сюда не стоит и царской семье безопаснее оставаться в личном поезде. Пару часов назад они прибыли из Петербурга на станцию Ховрино^[34].

– Очень похоже на то, что представление здесь устроено ровно для того, чтобы Государь остался в поезде, – заметил Тихон. – Там до него добраться проще, чем в людном дворце в центре города.

– Срочно! – севшим голосом проскрипел полицмейстер. – Срочно на станцию всех, кто найдется! Пусть проверяют округу! Бессонов, зови людей!

Городовой кивнул и стремительно вышел.

– Князь, необходимо перевезти Государя с семьей в другое место! Да хотя бы снова сюда!

– Но что происходит? – растерялся Трубецкой. – Ведь все хорошо, Государя здесь нет, а денежки нашлись.

– Ы-ы-ы! – взвыл полицмейстер. – Времени нет! Пересветов, объясните ему! – И начальник полиции почти бегом покинул кабинет, на ходу раздавая распоряжения.

Предводитель дворянства уставился на Тихона, как на последнюю надежду. Откашлявшись, младший судебный следователь сказал:

– Предположительно убийство и ограбление, произошедшие сегодня, задуманы лишь с одной целью, вернее, с двумя: отвлечь нас от чего-то другого и не допустить приезда Государя в Собрание. За князем Волынским давно тянется политический след, поэтому его причастность к событиям настораживает. Господин полицмейстер предположил, что готовится нападение на царскую семью.

Трубецкой ахнул, сел, обхватив голову руками, заныл и закачался.

– Пичугин, где тебя черти носят? Принеси мне валерьяновых капель! – через мгновение закричал он, потеряв интерес к фигуре Тихона.

А у младшего следователя еще остались незаконченные дела, для которых ему предстояло вернуться в самое начало.

Младший судебный следователь вошел в Колонный зал, в котором старательно репетировал оркестр. Даже рыхлый флейтист был на месте. Музыканты наконец сладились, музыка выходила чудесная, Тихон даже заслушался. Получалось так, что скрипач был действительно лишним, мешающим появлению столь прекрасной музыки.

Дождавшись окончания мелодии, Тихон подошел к пожилому дирижеру и как можно учтивее произнес:

– Уважаемый, мне крайне необходимо с вами поговорить.

Дирижер одарил его неприязненным взглядом, но все же скомандовал:

– Перерыв!

Музыканты разбрелись кто куда. Краем глаза Тихон наблюдал за флейтистом, но тот не проявлял ни малого беспокойства. Видно, живот, мучивший бедолагу весь день, наконец прошел.

Тихон с дирижером удалились в небольшое фойе. Старик достал из кармана носовой платок и принялся протирать вспотевший лоб.

– Зачем же вы подобрали фольгу? – спросил Тихон, глядя на золотистый кусочек, высунувшийся из кармана брюк дирижера.

Дирижер улыбнулся несмело и ответил, будто стыдясь:

– Не люблю, когда мусорно. Вот, подбираю все, что вижу.

И старик действительно достал из каждого кармана по небольшой кучке мусора.

Тихон нахмурился. Он ждал совсем не такого ответа. И разобраться в моменте, искренен дирижер или играет с ним, не получалось. В задумчивости он взъерошил пятерней волосы. А потом, будто развеселившись, скинул полицейский мундир, сунул его подальше и вновь предстал в костюме Петрушки.

– Эх, так здорово вы играли сейчас! – обратился он к дирижеру. – Будто зима, и кони несутся, и бубенцы звенят! Ноги сами в пляс попросились!

И Тихон крутанул через голову. На крестьянских детишек этот номер неизменно производил впечатление. Дирижер же смотрел на него как на деревенского дурачка. Примерно такого эффекта Тихон и добивался. Крутанул еще разок, бухнулся на пол перед стариком и спросил ласково, глядя на него снизу вверх:

– Отчего же вы убийцу покрываете? Ведь видали, как он с елки ножик снял, а потом скрипача порешил. Что ж молчите? Неужто так лучше будет?

Слова, которые произносил Тихон, совершенно не вязались с его глуповатой, улыбающейся физиономией.

– Да тебе не понять! – махнул на него платком дирижер. – Он завтра уйдет, и все исчезнет как не бывало! Я отыщу своих гуляк, и все пойдет по-старому…

– Так он на ваших глазах человека жизни лишил, как промолчать-то?

– Они чужие! – горячечно зашептал дирижер. – Чужие, не из моего оркестра! По ошибке к нам попали! И скрипач-то совсем негодный… был. Нет мне до них двоих никакого дела! – будто пытаясь убедить самого себя, зачастил старик. Тихон лишь ждал и кивал согласно. – Я одинокий человек, все, что у меня есть, – это оркестр. Я не могу допустить и мало-мальской тени на нем! Это ж дети мои, я обязан позаботиться…

– Любите их, это видно, – посочувствовал Тихон. – Так сейчас каждого музыканта на допрос поведут, покамест не прояснят, что да как. Не будет сегодня выступления на балу, всех в телеги погрузят и в полицию свезут!

Дирижер в ужасе уставился на него.

– Вы ж видели все, расскажите. И заказ ваш не пропадет, и дети целы будут!

– Я все скажу! – усердно закивал дирижер. – Только пообещайте мне, что дело это не свяжут с моим оркестром! Что газетчики не прознают… Они лишь норовят ославить честных людей, а дети мои по миру пойдут!

Тихон приподнял брови, не удержавшись. Уж больно неожиданно звучали слова «честные люди» в связи с убийством. Но, понимая, что иначе свидетельства ему не получить, Тихон солгал:

– Никто не узнает! Говорите, как было.

И дирижер рассказал ему ровно то, до чего Тихон уже догадался сам.

Через пару минут рыхлый флейтист сидел в Колонном зале, зажатый плечистыми городовыми, и злобно краснел под суровым взглядом вернувшегося Бессонова.

– Сдал-таки, старый хрыч! – сплюнул он в сторону старого дирижера. – Будто мало тебе заплатили!

– Не себе брал! – визгливо ответствовал дирижер.

– Кто платил, князь Волынский? – уточнил Тихон.

– А как же… – скривился флейтист.

– Зачем ему понадобился этот скрипач? Фигура мелкая, к политике отношения не имеет.

– Так затем, что не жалко. Пустой человечишка, никчемный. Смысла от его жизни никакого не было, так хоть смертью своей пользу принес. На дело сыграл, а мне денег добавил! – широко улыбнулся флейтист.

Тихон кивнул. Смерть, стоимостью в тридцать сребреников. В истории встречались подобные примеры.

– С какой целью Волынский заказал вам убийство скрипача?

– Тю! Многого хотите… – потянул флейтист.

Тихон с изумлением наблюдал, как преображается музыкант. Рыхлость его куда-то исчезла. Фрак по-прежнему сидел на нем плохо, но теперь уже от напряжения тела. На шее вздулись вены. Лицо по-прежнему было красным, но ожесточилось и перестало расплываться. Изменения эти были столь необычны и как будто противоречили человеческой природе. Тихон загляделся и едва не пропустил момент, когда флейтист легко оттолкнул от себя городовых, вскочил и бросился прочь из зала. Перепрыгивая через стулья, Тихон помчался за ним. В бесконечных зеркалах зала это выглядело, будто разноцветная обезьяна пытается догнать черного носорога. Позади шумно топали городовые. На кого похожи они, Тихон не мог увидать.

Через минуту их зверинец вырвался в фойе и помчался коридорами дворца. Носорог легко сметал с пути попадающихся людей и стремительно несся на выход. Визжали дамы, мужчины охали, и все это погоне ничуть не помогало. Краем глаза Тихон заметил, как из дамской переодевальной высунулась зареванная горничная Маша. Со всей своей глупой неуклюжестью она оказалась прямо на пути носорога. Раздались визг, звон, и резко запахло касторкой. Носорог поскользнулся на масляной луже и тяжело грохнулся на спину. Тихон, не сбавляя хода, прыгнул прямо на него. «Какая несомненная польза от дамских косметических средств!» – успел с удовольствием заключить он.

– Прости, нож отдать не могу. Это теперь улика, – сказал младший следователь Алеше Эйлеру.

После того как городовые увезли флейтиста в полицейское управление, Тихон улучил минутку, чтобы найти мальчика и показать ему заветный нож.

– Что такое «улика»? – не понял мальчишка.

– Этим ножом убили человека, – объяснил Тихон.

Мальчишка тут же спрятал руки за спину, чтобы не дай Бог не дотронуться до ножа, но глаза выпучил, внимательно его разглядывая.

– А… зачем?

– Что зачем? – не понял Тихон.

– Зачем убили? Это ведь плохо.

– Согласен. Но такое случается.

Алеша поднял глаза на младшего следователя и произнес уверенно:

– Отец говорит, что нужно приумножать. Должно всего становиться больше, и жизни тоже. Тем более если у тебя волшебный нож! Я только пока не знаю, как это делается, но я учусь!^[35]

– Я думаю, ты найдешь способ, – потрепал его по макушке Тихон и достал из кармана леденец, оставшийся от крестьянского праздника.

Алеша конфету принял и вежливо попрощался, убегая:

– До свидания, господин Петрушка! Прощай, керамбит бурунг!

Игорь Евдокимов Доктор Фальк и новогоднее расследование

В короткую неделю между Рождеством и Новым годом Петербург преображается. Особенно если повезет с погодой. Не верите? Значит, вы никогда не гуляли по Невскому, освещенному праздничной иллюминацией. Не видели развивающихся на зимнем ветру флагов. Не любовались вензелями императорской фамилии, горящими на богатых домах, или пятиконечными звездами на макушках фонарей. Не совершали новогодних визитов к друзьям и близким. Не колядовали в Рождественскую ночь и не стояли на службе в соборе на следующее утро. Не качались на огромных корабельных качелях посреди праздничного балагана. Не вдыхали хвойный запах, проходя мимо еловых торгов у Аничкова дворца или в Екатерининском саду.

А уж что сказать про еду? Какой столичный обыватель (соответствующего достатка, конечно же) обойдется без традиционного гуся или рябчика, купленного на Старом Щукином дворе? Да зажаренного целиком, да на подносе, в окружении моченых яблок и квашеной капусты! А то и всамделишных ломтиков ананаса! Какой ребенок не получит в подарок козулю – маленький пряничек в форме диковинного зверя или птицы? Кто не подивится на витрины громадного Елисеевского магазина, выросшего недавно на Невском, к радости одних обывателей и негодованию других? Кое-кто даже прозвал сие чудо архитектурной мысли всамделишным «монстром»! Но какая разница, если состоятельных господ ждут внутри испанские вина и прованское масло, индийский чай и аравийский кофе, жидкий бри и гранитный пармезан! А какие устрицы? Какова икра? Но что-то мы отвлеклись.

В этом году, как и любой уважающий себя житель столицы, в межпраздничных приготовлениях после Рождества, но перед Новым годом, участвовал и доктор Фальк. Что? Вы не знаете доктора Фалька (из тех Фальков, что держат врачебную практику и аптеку на Васильевском острове)? Что ж, давайте исправим это упущение! Вот он, задумчиво взирает на витрину гастронома Елисеевых. И конечно же, ваше внимание привлекает не ананас под мышкой у нашего героя (хотя фрукт, безусловно, экзотический). Нет, взгляды приковывает сам Василий Оттович – высокий, с роскошными, геометрически-правильными усами, идеально зачесанными волосами и статью античного атланта. Такой уж точно выделится в толпе! Но охладим пыл наших читательниц женского пола – господин Фальк не одинок, его ждет дома невеста, очаровательная Лидия Шевалдина, существо сколь взбалмошное, столь и очаровательное. И обе черты ее характера сыграют немаловажную роль в начале нашей истории.

* * *

– Фальк, мы идем на спиритический сеанс! – заявила Лидия, едва доктор переступил порог их квартиры, выходящей окнами на Большой проспект. Невеста завела привычку звать его по фамилии. Все-таки «Василий Оттович» – звучит длинно, официально и излишне торжественно. «Васенька»? Помилуйте, какой из Василия Оттовича «Васенька»! Сюда же отправляются просто «Вася», «Василий», «Васюлечка» и прочие производные. А вот Фальк… Фальк звучит гордо, благородно и универсально. За полгода Лидия полностью овладела умением вкладывать в звучную немецкую фамилию любые оттенки чувств, от игривой нежности до капризного недовольства. Сейчас тон был ультимативен и споров не подразумевал.

Василий Оттович невозмутимо потопал ногами, сбрасывая налипший снег, аккуратно поставил ананас на коридорную тумбочку, глубоко вздохнул и поинтересовался:

– А зачем мы туда идем?

– Затем, что там интересно! – безапелляционно сказала Лидия, но затем примирительно добавила: – А еще затем, что я была паинькой и высидела с тобой ужасающе скучный званый вечер у Неверова. И только попробуй сказать, что не согласен с тем, что он был именно ужасающе скучным!

Василий Оттович не стал даже пытаться, потому что невеста была права. Отставной товарищ прокурора Павел Сергеевич Неверов считал себя своего рода крестным отцом молодой пары, засвидетельствовав их знакомство в Зеленом луге в ходе расследования загадочного убийства тетушки Лидии. Даже по возвращении с дачи в Петербург он старался не терять связи с Фальком и Шевалдиной, поэтому зазвал их к себе на ужин после Рождества. Василий Оттович, человек спокойный временами до форменного занудства, ничего не имел против медленных и скучных вечеров, проводимых за вкусной едой, хорошим коньяком и ароматными сигарами, но собрание у Неверова, куда также были приглашены другие престарелые орлы петербуржской юриспруденции, вышло и впрямь ужасающе унылым.

– Но почему сеанс? – попытался все же отбиться Фальк. – Почему не каток? Не опера? Не ресторан хотя бы?

– Потому, что я провела вечер с твоими друзьями…

– Они не мои дру…

– С друзьями твоего друга, – не дала ему закончить Лидия. – А сеанс проводят уже мои подруги, Ксюша Миронова и Наташа Симонова. Для них это очень важно. А мне – очень любопытно. И если честно, немного страшно, – уже тише призналась она. – Я очень хочу пойти, но без тебя это будет жутковато…

Василий Оттович бросил тоскливый взгляд на новогоднюю ель в углу теплой и мягко освещенной комнаты, молча и мимолетно погоревал о несбывшихся планах провести вечер в любимом кресле, под пледом, с обязательной сигарой и рюмочкой хорошего французского коньяка – но, конечно же, растаял.

* * *

В Лештуков переулок, место проведения сеанса, ехали на извозчике. Зима значительно сокращала время в пути из одной части столицы в другую – больше не надо было делать крюк через мост, когда можно просто пересечь замерзшую реку. А в январе обещали вновь выпустить на линию чудо прогресса – трамвайчик между Дворцовой и Университетской набережными, пути которого вмораживались прямо в невский лед. А пока приходилось отдавать предпочтение более традиционным видам транспорта. Лошадка бодро перебирала ногами, сани весело скрипели по засыпавшему Петербург снежку. Погоду можно было бы счесть идиллической, если бы не налетевший ветер и ледяная крошка, внезапно начавшая сыпать с неба. Железному здоровью и закалке Василия Оттовича такие зимние курьезы не угрожали, а вот Лидия закуталась в теплую шубу и надвинула на лоб соболиную шапку. Рассказывать что-то в таком виде оказалось затруднительно, но Шевалдина все же попробовала.

Сеанс проводился во флигеле усадьбы, принадлежащей купчихе Екатерине Петровне Островской. Сам домишко всего за год успел обрасти мрачной славой. Даже газеты посвятили ему несколько статей, чего уж говорить о людской молве! А дело было вот в чем – аккурат в канун прошлого Нового года во флигеле обнаружили тело Александры Симоновой, двадцати одного года от роду, младшей дочери богатого фабриканта Аристарха Симонова. Девушка лежала на кровати, скорчившись в предсмертных муках. Из ее груди торчала рукоять кинжала. На прикроватном столике обнаружился обрывок бумаги, где девичьим почерком (несомненно принадлежащим покойной) было начертано: «Я не могу этого вынести!» Близкие Симоновой показали, что у той в последнее время возникли размолвки с горячо любимым женихом, Федором Григорьевым, отчего она и переехала во флигель Островской. Слуг в ночь своей смерти она отпустила, следов взлома и борьбы обнаружить не удалось. Полиция была только рада объявить гибель Александры самоубийством и закрыть дело.

Совсем другой версии придерживались сестра покойницы, Наталья Симонова, и их лучшая подруга Ксения Миронова. А так как вторая росла барышней экзальтированной и впечатлительной, ей-то и пришла в голову идея – провести во флигеле спиритический сеанс и вызвать дух Александры в годовщину ее гибели. Она же нашла для этого идеального кандидата – мадам Дафну Жаме. Французская дама-медиум якобы успела наделать шуму в Петербурге, но Мироновой каким-то образом удалось «забронировать» говорящую с духами на один вечер. Флигель, как оказалось, так и стоял пустым весь год – к досаде купчихи Островской, никто не горел желанием въезжать в дом самоубийцы.

В результате этим вечером в Лештуковом переулке решили собраться шестеро: Ксения, Наталья, Лидия (на правах общей подруги), Фальк (девушка объявила, что без жениха участвовать не будет, а врач по итогам сеанса им может еще как пригодиться), Федор Григорьев и несравненная мадам Жаме.

По мере поездки рассказ невесты все-таки сделал то, чего не удалось достичь шквалистому ветру с колючим снегом, – породистое лицо Василия Оттовича, обращенное к проносящейся мимо гранитной ограде реки Мойки, приобрело явственно страдальческий вид.

* * *

Неприятности начались сразу же. Выйдя из саней, Лидия умудрилась найти единственную, слегка присыпанную свежим снегом заледенелую лужу на всей улице. Девушка ойкнула, взмахнула руками и, прежде, чем Фальк успел подхватить ее, рухнула на землю. На крыльцо флигеля она взошла уже облепленная снегом, хромающая и крайне недовольная.

Внутри их ждали две девицы – одна трепетная, с белокурыми кудрями и мечтательными глазами (несомненно Ксения), вторая закутанная в черное, вся состоящая из прямых линий и острых углов (очевидно Наталья). Взгляды, которыми они одарили Василия Оттовича после того, как Лидия представила его, соответствовали внешности. Ксения смотрела восторженно-восхищенно, Наталья – настороженно-неприязненно. Фальк, как всегда, остался вежливо-непроницаем.

Флигель нес все следы дома, стоявшего необитаемым целый год: пыль, убранная в чехлы мебель, стылый холод (гости не стали раздеваться, а девушки даже остались в перчатках) – и снова пыль, пыль, пыль повсюду. Освещение не зажигали – за исключением десятка свечек, расставленных по периметру гостиной и столовой. Естественно, на наряженную елку и накрытый праздничный стол рассчитывать не приходилось.

– А могли бы сидеть дома и вкушать утку в ананасах, – как бы между делом шепнул Фальк на ухо невесте, за что удостоился тычка локтем.

– Мы не последние? – громко спросила Лидия.

– Нет, пока не приехали Федор и мадам Жаме, – ответила Ксения. – Ой, дорогая, ты хромаешь?

– Пустяки, пройдет, – отмахнулась Лидия. – Тут у флигеля такой коварный лед…

– Да, год назад было так же, – мрачно заметила Наталья. – Я тоже на нем поскользнулась, когда… – она осеклась, словно ей не хватило дыхания, но затем твердо продолжила: – Когда услышала про несчастную Сашеньку.

От дверей раздались шаги, и вскоре в вестибюль прошел молодой человек: высокий, стройный, с выразительными голубыми глазами. Очевидно, что некоторые дамы находили такую внешность неотразимой. Одет он был со вкусом, но опытный глаз доктора заметил, что его шуба и костюм выглядели несколько поношенными, словно у молодого человека недоставало денег на обновку.

– Федечка, ты пришел! – обрадованно воскликнула Ксения.

– Конечно! Сашенька была мне дорога, я не мог упустить возможность в последний раз услышать ее голос! – порывисто воскликнул Григорьев. Как показалось Фальку – довольно фальшиво. Фыркнув себе под нос, он отправился осматривать единственные освещенные комнаты. Он обратил внимание на дверь, ведущую из гостиной. Над ней висел венок засохших цветов, готовый рассыпаться в пыль.

– Там лестница в комнаты второго этажа, – сказал тихий голос за спиной. Другой на месте Василия Оттовича содрогнулся от внезапного ужаса, но доктор, привыкший к внезапным явлениям своей кухарки, Клотильды Генриховны, не повел и бровью.

– Там и нашли Александру? – повернувшись, спросил Фальк у Натальи.

– Да, – кивнула мрачная девушка.

– И вы действительно рассчитываете сегодня услышать голос ее духа? – полюбопытствовал доктор.

– Я рассчитываю сегодня услышать правду, – просто ответила Симонова.

Вновь стукнула входная дверь. В прихожей возникла закутанная в шаль женщина, внешне напоминающая человекоподобного прямоходящего стервятника. Она остановилась, втянула носом воздух и прокаркала:

– Горе! Горе! Чую горе, витающее над этим домом!

– Мадам Жаме! – воскликнула метнувшаяся ей навстречу Ксения.

– Да! Да! Я пришла, драгоценное дитя мое! – объявила медиум. Она выставила перед собой руку и начала водить ею из стороны в сторону, словно на ее ладони внезапно открылся зрячий глаз. – Духи! Кругом духи! Я слышу их голоса! Духи, ответьте мне!

Из гостиной донеслась одинокая басовитая нота, будто кто-то нажал на клавишу нижней октавы расстроенного пианино.

* * *

Ужас, поначалу охвативший всех в прихожей (включая, если судить по выпученным глазам, мадам Жаме), сменился раздражением, когда за одной нотой последовала следующая, складываясь в знакомый мотив. До-фа-фа-фа, соль-ля-ля-ля. А затем хорошо поставленный голос печально пропел:

– O Tannenbaum, o Tannenbaum, wie treu sind deine Blätter!

– Прошу меня извинить на секундочку, – покраснела Лидия и вышла из прихожей.

Перед пианино с глубокомысленным видом стоял Василий Оттович, явно примеряясь к тому, чтобы продолжить вечер традиционных немецких рождественских песен.

– Если ты немедленно не прекратишь, то, клянусь, сегодня ночью в этом доме найдут еще одного покойника! – рассерженно прошипела Лидия.

– Пара минут такого театра – и я сам скончаюсь, – вполголоса пообещал Фальк. – Ты хоть слышала ее? Хоре, хоре, драхоценная, крухом духи! Предположу, что сей чудный прононс очень характерен для знаменитого города Полтава́ малофранцузской провинции.

Несмотря на кипящий внутри гнев, Лидия не выдержала и тихонько хохотнула, но быстро пришла в себя:

– Да, согласна, медиум не внушает доверия. Но я здесь для того, чтобы поддержать подруг! Дорогих мне, между прочим, людей. А ты ведешь себя, как испорченный ребенок! Никогда тебя таким не видела, право слово! Пожалуйста, прояви свою немецкую стойкость и тактичность и потерпи часок. В конце концов, я была вынуждена полвечера выслушивать дискуссию о дозволенных статьей 149 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» вольностях при выборе отданного на усмотрение суда…

– Не продолжай! – взмолился Василий Оттович, внутренне содрогнувшись. – Я постараюсь сдержаться.

Они вернулись в прихожую, где стояли Ксения и Наталья.

– А куда подевались Федор и медиум? – спросила Лидия.

– Мадам Жаме сказала, что проводить сеанс удобнее в столовой, и попросила Федю помочь ей с расстановкой, – ответила Ксения.

– Может, им нужны еще помощники? – вызвался Фальк, бросив на Лидию взгляд, говорящий: «Смотри, я стараюсь!»

Он шагнул в столовую, где Григорьев и псевдофранцуженка о чем-то раздраженно шептались в углу.

– Уговор был другим! – шипел Федор.

– Был, а теперь я меняю его. И стоить это будет дороже… – мадам Жаме увидела входящего доктора и резко замолчала.

– Я хотел спросить, не нужна ли вам моя помощь? – чуть смущенно произнес Фальк.

– Да, конечно, драгоценное дитя! Здешний стол слишком большой. Помоги сему чаду сдвинуть его и принеси круглый кофейный столик из гостиной, – распорядилась Дафна, продолжая терзать уши доктора малороссийским «гэканьем».

– А почему бы нам не провести сеанс там и ничего никуда не таскать? – поинтересовался Василий Оттович.

– Потому, шо духи так сказали! – отрезала медиум.

* * *

Наконец все было готово. Шестеро участников ритуала, изрядно потеснившись, заняли места вокруг кофейного столика и взялись за руки. Посередине, между ними, мадам Жаме установила хрустальный шар. Взгляды почти всех присутствующих были прикованы именно к нему. Ксения смотрела с благоговением, Наталья – упрямо, чуть сощурившись, Лидия – с любопытством, а Федор, казалось, витает где-то в своих мыслях, загипнотизированный молочно-белым туманом внутри. Наблюдения эти смог сделать единственный человек, которого шар не интересовал, – Василий Оттович. На его лице, обыкновенно спокойном и вежливо-бесстрастном, сейчас отражалась вся гамма чувств, вызванных участием в настолько глупой затее, от насмешливого интереса до трагического осознания глубины падения современных нравов. Конечно же более других его внимание привлекала мадам Жаме. Она кряхтела, словно двигатель одного из новомодных автомобилей, а напряженное выражение ее лица с глазами навыкате невольно напомнило Фальку о пациентах, страдающих от хронической констипации.

– Назовите имя! Имя усопшей, с коей вы хотите вступить в контакт! – потребовала медиум после пары минут скрипения, но прежде, чем Ксения успела открыть рот, прервала ее: – Нет, не нужно, уже не нужно, духи подсказывают мне! Ее зовут Александра! Александра! Дух Александры, явись нам!

Присутствующим показалось, что при этих словах тени еще больше сгустились в и без того плохо освещаемой трепетным пламенем свечей кухне. Всем, кроме Фалька, который продолжал взирать на представление с ужасом совсем иного порядка, а левая бровь его неумолимо и скептически ползла вверх.

– Да-а-а-а-а, – прохрипела тем временем мадам Жаме. – Я зде-е-е-е-есь! Мука-а-а-а! Мука-а-а! Мука бедного сердца, пронзенного кинжалом, тяготит меня!

Фальк увидел, как метнулся к медиуму взгляд Федора. Видимо, как и Василий Оттович, он недоумевал, почему призрак любимой женщины тоже обрел явно несвойственный ей при жизни акцент.

– Вопросы! Задавайте вопросы! – снова сказала своим обычным голосом Дафна.

– Сашенька, ты слышишь меня? – подалась вперед Ксения. Мадам Жаме адресовала ей беглый раздраженный взгляд, мол: «Я ж сказала, что слышит, девушка, чего ты дуростью страдаешь?», но все же проскрипела:

– Да-а-а-а-а, слышу-у-у-у-у…

– Сашенька, что случилось с тобой? Правда ли ты убила себя?

«Несколько прямолинейно», – подумал про себя доктор, но вслух говорить ничего не стал. Тем более что за столом повисло действительно напряженное молчание.

– Да-а-а-а-а-а, – наконец просипела мадам Жаме. – Я была-а-а-а та-а-а-ак несчастна-а-а-а…

Фальк заметил резкую перемену в двух участниках сеанса. Федор, до этого сидевший излишне прямо и напряженно, будто бы выдохнул, и расслабленно откинулся на спинку кресла. А вот губы Натальи задрожали, силясь не то сложиться в усмешку, не то обнажить недовольный оскал.

– Хочешь ли ты что-то сказать нам, Сашенька? – спросила Ксения.

– Да-а-а-а-а-а, – снова протянула медиум. – Возлюбленные мои-и-и-и-и-и… Драгоценные мои-и-и-и-и-и… Не печальтесь обо мне-е-е-е-е… Будьте счастливы-ы-ы-ы-ы…

С этими словами мадам Жаме обмякла и бухнулась лбом на столешницу. Хрустальный шар подпрыгнул и жалобно задребезжал. «Контузия, – подумалось Василию Оттовичу. – Такой удар обязан повлиять на мозг».

– Мадам, что с вами? Вы слышите нас? – тревожно спросила в повисшей тишине Ксения.

– Конечно же с ней все хорошо. Все она слышит, – процедила Наталья.

В этот момент от входной двери раздалось металлическое позвякивание, а в замочной скважине заскрежетал подбираемый ключ.

– О нет! – приглушенно взвизгнула Ксения. – Тушите свечи! Прячьтесь!

– Что? Почему? – недоуменно воззрился на нее Фальк.

– Потому, что мы тут собрались не совсем легально, – пояснила Миронова, судорожно задувая свечи. – Бежим! Нас не должны видеть!

И подала пример, метнувшись в гостиную. Поддавшись всеобщей панике, гости последовали за ней. Поразительную прыткость проявила даже внезапно восставшая мадам Жаме. Лишь Лидия проявила оригинальность и спряталась за массивным кухонным сервантом, активно жестикулируя, чтобы Фальк последовал за ней. Однако Василий Оттович счел бегство ниже своего достоинства и остался спокойно сидеть за столиком в ожидании визитеров.

* * *

Ключ наконец подошел. Дверь распахнулась и в темную прихожую протиснулась обширных размеров фигура.

– Чёй-то свечками горелыми тянет… – произнес женский голос. – Батюшка, чего вы там топчетесь, посветили бы!

Следом вошел гигантских размеров священник с керосинкой в руках. Лампа дала достаточно света, чтобы новые посетители разглядели Фалька, сидящего за кофейным столиком. Прежде, чем из женского горла вырвался громкий крик «Караул, грабят!» (а Василий Оттович был уверен, что именно эту фразу намеревалась озвучить гостья, открыв могучий рот), доктор вежливо сказал:

– Добрый вечер! Проходите, пожалуйста.

То ли от наглости, то ли от неожиданности – но женщина несколько раз молча открыла и закрыла рот, но ни одного внятного слова так и не произнесла. Вместо нее в разговор басовито вступил священник:

– Ты почто квартирную хозяйку пугаешь, ирод?

– Квартирную хозяйку? – обрадовался Фальк. – Так вот кто виноват в том, что моя невеста чуть не вывихнула лодыжку на льду!

– Так дворник же опять запил, окаянный! – оправдывающимся тоном начала женщина. – И так каждую зиму! Все жалуются! А я чего сделаю?

Она внезапно замолчала, а потом подозрительно спросила:

– Так, а вы, собственно, кто? И что здесь делаете?

– Позвольте представиться: доктор Фальк, Василий Оттович, – он привстал и приветственно склонил голову. – А вы?..

– Екатерина Петровна Островская, – заявила квартирная хозяйка. – А это отец Нафанаил.

– Святой отец, – Фальк уважительно прижал руку к сердцу. – А касательно второго вашего вопроса, то был приглашен сюда на спиритический сеанс, будучи в полной уверенности, что ваше дозволение на него получено…

– Сеанс?! У меня?! – прорычала Островская. Далее слова оставили ее, и она огорошенно повернулась к Нафанаилу.

– Прокляну! – пообещал священник.

– Дамы, право слово! – позвал Василий Оттович. – Перестаньте вести себя, как нашкодившие дети. Имейте смелость признаться!

Раздались робкие шаги, и из гостиной появилась Ксения. Выглядела она точь-в-точь как гимназистка, вызванная отвечать перед грозным директором.

– Здравствуйте, Екатерина Петровна, – тихо произнесла она.

– Ты! – вскричала Островская. – Так и знала! Я ж тебе сказала, что не позволю бесовщиной заниматься в моем доме! Ни за какие деньги! Да я… Да я знаешь что?!

– Прокляну, – веско вставил Нафанаил.

– Простите, Екатерина Петровна, но это правда невероятно важно для меня… – попыталась оправдаться Ксения.

– И слышать не хочу! Кыш! Вон из моего дома, пока я полицию не позвала! Сколько вас тут?

– Шестеро, – ответила Миронова. Из гостиной за ней выступили Наталья и мадам Жаме. Лидия показалась из-за серванта и сделала неловкий книксен.

– Вижу пятерых! – констатировала Островская. – Где шестая?

– Шестой, – поправил ее Фальк. – Действительно, где Федор?

Гости огляделись, но Григорьева рядом с ними не оказалось.

– Феденька? Где ты? Идем, нам нужно срочно уходить!

«Пока не прокляли», – подумал Фальк, покосившись на отца Нафанаила. Вопреки ожиданиям, Федор не откликнулся и не объявился.

– Может, он на втором этаже? – предположила Лидия. – И просто не слышит нас?

– Зачем его туда понесло? – проворчала Островская. – Там же эта полоумная…

– Екатерина, окстись! – пробасил священник. Сделал он это вовремя. Еще немного, и квартирная хозяйка могла ляпнуть что-то такое, за что Наталья явно готова была отвесить ей пощечину.

– Екатерина Петровна, разрешите подняться и поискать нашего спутника? – вежливо осведомился Василий Оттович.

– Давайте, только быстро! Нет у меня времени с вами возиться! – махнула рукой Островская.

– Кстати, действительно, а что привело вас сюда вечером, да еще и вместе со святым отцом? – поинтересовался Фальк.

– Освящать флигель будем! С тех пор, как… – Островская опасливо глянула на Наталью и вовремя осеклась. – В общем, уж год, как никто не хочет сюда вселяться. Боятся, мол, дом нехорошим стал. Вот и позвала отца Нафанаила, чтоб флигель освятил. А там, глядишь, и слухи развеются.

– Понятно, здравое деловое решение, – одобрил Фальк и обернулся к женщинам. – Идемте?

Они открыли дверь с истлевшим венком и проследовали по узкой скрипучей лестнице наверх. Девушки шли за держащим свечу Фальком гуськом, словно птенцы за мамой-уткой. В коридоре второго этажа Григорьева не оказалось.

– Федор! – требовательно позвала Наталья.

– Феденька! – вторила ей Ксения.

Однако молодой человек не отзывался. Они распахнули несколько дверей, но в комнатах его тоже не оказалось. Осталась самая последняя, в конце коридора.

– Спальня, – прошептала Ксения.

– Что, та самая? – испуганно спросила Лидия. Подруга лишь кивнула. Они нерешительно остановились.

– Ой, дурехи! – фыркнула Наталья. – Идемте, Василий Оттович, посмотрим. Хотя этот прохвост, скорее всего, выскочил с испугу в окно!

Они подошли к спальне и открыли дверь. Заглянув внутрь, Наталья охнула и отступила, прижав ладони ко рту. Василий Оттович проявил большее самообладание, но тоже не нашелся с репликой.

Прохвост все-таки не выскочил с испугу в окно. Федор Григорьев лежал на кровати.

Из груди у него торчала рукоять кинжала.

* * *

– Феденька, боже мой! – взвизгнула Ксения и попыталась рвануться к кровати, однако Василий Оттович удержал ее, мягко, но уверенно.

– Подождите, лучше сейчас ничего не трогать, – попросил доктор.

– Но почему?! А вдруг ему нужна помощь?! – запротестовала Миронова, утирая слезы.

– Поверьте, помощь ему уже не нужна, – сказал Фальк. – И так получилось, что у меня есть некоторый опыт общения с полицией. В случае насильственной смерти рекомендуется оставить все в неприкосновенности.

– Насильственной? – спросила Лидия. – Ведь это очень похоже на…

– Пугающе похоже на то, как умерла Саша, – тихо поддержала ее Наталья. – Может, это самоубийство?

– Как?! Как вы можете так спокойно это утверждать?! – вскричала Ксения. – Бедный Феденька…

– Вот, значит, как? – неприязненно уставилась на нее Наталья. – У меня, конечно, были подозрения, но теперь я абсолютно в этом уверена! Он и тебя окрутил!

– Кто? Кого? – переводила удивленный взгляд с подруги на подругу Лидия.

– Думаю, Наталья пытается сказать, что у Ксении были близкие отношения с Федором, – пояснил Василий Оттович. – Присмотри за подругами, пожалуйста. Мне нужно осмотреть тело.

– Да! – тем временем воскликнула заплаканная Ксения. – Да, мы были вместе! И хотели пожениться, когда придет срок и можно будет это сделать без завистливых взглядов людей вроде тебя!

– Вроде меня?! – вспылила Наталья. – Ксюша, он был обручен с Сашей! Твоей подругой, между прочим!

– Да! – запальчиво вскрикнула Миронова. – Но она сама решила разорвать помолвку! Ты не представляешь, как она себя с ним вела! Она его воспринимала как… как… Собачонку! Давала несколько рублей в день на пропитание! Отдаляла от себя!

– А знаешь, почему?! – крикнула в ответ Наталья.

– Так, чего раскричались?! Что тут у вас происходит?! – добавился ко всеобщей женской какофонии могучий голос Екатерины Петровны. Квартирная хозяйка безапелляционно раздвинула ссорящихся подруг и встала в дверях спальни. При виде тела на кровати ее глаза расширились.

– Господи Иисусе! – выдохнула Островская и с громоподобным грохотом упала в обморок.

– Только этого еще не хватало! – проворчал Фальк.

– Кто тут поминает всуе? Прокляну! – пробасил отец Нафанаил, поднявшийся на второй этаж. – Вы что с Екатериной Петровной сотворили?

– Ничего! Она сама – бум! – и все! – художественно изобразила обстоятельства падения Лидия.

– А с этим отроком чего? – оторопело уставился священник на труп Григорьева.

– Колотая рана, очевидно, – озвучил и без того ясный диагноз Фальк. – Наталья, можно вас на секунду?

Симонова в очередной раз показала, что сделана совсем из иного теста, нежели ее подруга. Несмотря на испуганный вид, она решительно переступила порог и подошла к доктору. Василий Оттович указал на прикроватный столик с обгорелой свечой:

– Кажется, это записка. Узнаете почерк? Нет, нет! – он остановил руку девушки, потянувшуюся к обрывку бумаги. – Не трогайте руками, просто посмотрите, пожалуйста.

Симонова нагнулась над столиком, присмотрелась к находке – и отшатнулась:

– Это… Это… Ее почерк!

– Чей?! – Лидия, как всегда, когда ей что-то было любопытно, приподнялась на цыпочках, вытянула шею и попыталась разглядеть, о чем идет речь.

– Саши, – выдохнула Наталья.

– На обрывке бумаги женским почерком, пострадавшим, похоже, от воды, написано: «Будь ты проклят!» – сухим канцелярским тоном судебного медика сообщил Фальк.

– Ду-у-у-у-ух-и-и-и-и-и! – просипела из коридора всеми забытая мадам Жаме.

Установился какой-то невообразимый бардак. Все начали говорить одновременно и на повышенных тонах. Ксения заламывала руки. Лидия пыталась ее успокоить. Наталья пятилась к выходу. Мадам Жаме опять поминала духов. Отец Нафанаил басовито требовал, чтобы ему объяснили, что вообще здесь происходит. Кто-то должен был взять на себя роль голоса здравого смысла и остановить всеобщую истерику. Этим «кем-то», конечно же, оказался Василий Оттович.

– Тихо! – рявкнул он, перекрыв всеобщий гомон. Как ни странно, это подействовало. Все мгновенно замолчали и застыли на своих местах. Фальк удовлетворенно кивнул: – В соседней комнате я видел диван и несколько кресел. Давайте переместимся туда и успокоимся. Батюшка, мне потребуется ваша помощь. Боюсь, я не смогу в одиночку доставить туда Екатерину Петровну. Нужно привести ее в чувство.

Общими усилиями им удалось это сделать. Фальк сбегал на кухню, нашел на кухне запылившуюся бутылку с уксусом, вернулся на второй этаж и сунул ее под нос Островской. Та втянула резкий запах, зафыркала и очнулась.

– Так, одной проблемой меньше, – утомленно констатировал Фальк. – Вернемся к более насущным вопросам. Отец Нафанаил, попрошу вас выйти на улицу и найти городового. На Загородном проспекте или на набережной точно будет хотя бы один. Пусть сообщит в полицейскую часть, а сам прибудет сюда для охраны места преступления. Все понятно?

– Да, – пробасил священник.

– Отлично. И пожалуйста, постарайтесь никого не предать анафеме по дороге! – попросил напоследок Василий Оттович.

– Место преступления? – удивленно спросила Лидия. – Какого преступления? Разве это не самоубийство?

– Это ду-у-у-у-ух-и-и-и-и! – завела старую шарманку мадам Жаме.

– Нет, это не ду-у-у-ух-и-и-и! – раздраженно рявкнул Фальк, которого весь этот спектакль порядочно разозлил. – И – нет, дорогая, это не самоубийство. Вопреки тому, что показывают на сцене театров, заколоться кинжалом в сердце куда сложнее, чем это может показаться. Особенно под таким углом.

– Какой ужас! – всхлипнула Ксения.

– Боюсь, все куда страшнее, чем вы можете себе представить, – продолжил Фальк. – Как вы понимаете, в призрак мстительной невесты-самоубийцы я не верю. Во время осмотра второго этажа я не нашел ни единого открытого окна. И мимо нас с Екатериной Петровной и отцом Нафанаилом никто не прокрадывался. А это означает, что Федор Григорьев не просто убит. Он убит кем-то из здесь присутствующих.

* * *

Василий Оттович ожидал, что это его заявление вызовет очередной взрыв всеобщей истерики. Вместо этого присутствующие, как загипнотизированные, продолжили молча смотреть на доктора. Слегка смущенный вниманием, Фальк машинально запустил пятерню в волосы, которые художественно растрепались (незаметно придав ему обаяния), и решил продолжить:

– Так уж получилось, что я могу быть уверен в невиновности Екатерины Петровны и отца Нафанаила – они вошли на первый этаж у меня на глазах. Также вне подозрений Лидия. Не потому, что она моя невеста, конечно же, а потому, что спряталась на кухне и не могла попасть оттуда на второй этаж.

– Ну спасибо! – саркастически заметила Лидия.

– Вынужден быть объективным, – пожал плечами Василий Оттович. – Четверо людей побежали в гостиную, откуда лестница ведет на второй этаж. Одного нашли убитым. Поэтому, думаю, вы понимаете, отчего у меня и, как вы понимаете, у полиции будут трое подозреваемых. Со столичными служителями правопорядка я дел, к счастью, не имел, но, в силу некоторого опыта общения с другими полицейскими и прокурорскими работниками, должен заметить, что чистосердечное признание облегчает участь преступника. А посему, пока мы здесь сидим и ждем городового, я бы предложил убийце сознаться и передать себя в руки сыщиков.

Сам Фальк счел тираду аргументированной и убедительной, а потому несколько расстроился, когда Ксения, Наталья и мадам Жаме промолчали. Вместо них вдруг подала голос Екатерина Петровна:

– А я, кажется, видела того мальчика, что зарезанным лежит.

– Уверены? – с интересом спросил Фальк.

– Можете мне не верить, но память на лица у меня отменная, – гордо ответила Островская. – При моем роде занятий это крайне нужная вещь. А то поставишь правило «Никаких гостей, особенно мужского пола», а некоторые как поведутся шастать…

– И что же, он здесь шастал? – уточнил Василий Оттович.

– Нет, он не шастал, – отрезала Екатерина Петровна. – Но я его видела ровно год назад. Столкнулась здесь, у главного дома. Он ведь тоже на льду поскользнулся тогда. Я уж думала, сейчас жаловаться пойдет, ан нет – вскочил и поспешил прочь.

– Очень любопытная деталь, – сказал Фальк. – И что же, вы говорили об этом полиции?

– Какой полиции, молодой человек, что вы? Они меня не особо-то и расспрашивали тогда!

– В таком случае дело принимает крайне интересный оборот, – задумчиво произнес Фальк.

– Почему мне кажется, что у тебя уже есть своя гипотеза о произошедшем? – поинтересовалась Лидия.

– Потому что так оно и есть, – просто признал Василий Оттович. – Если желаете, я даже могу ее озвучить, пока мы ожидаем отца Нафанаила с полицией.

– Я вот желаю! – подала голос квартирная хозяйка.

– Это дело вас вообще не касается, – проявила необычную для себя резкость Ксения.

– Еще как касается, милочка! – вскинулась Екатерина Петровна. – Коль злодея быстро поймают, то я смогу быстренько освятить флигель и заявить, что все слухи про проклятия самоубийцы и призраков – это просто грязные наветы завистников!

– Если возражений нет – тогда прошу внимания, – Фальк оглядел собравшихся и начал: – Прежде всего необходимо уточнить, что все мои умозаключения, за редким исключением, являются домыслами. Прошу простить мне эту вольность. Но у меня на руках достаточно свидетельств, чтобы выстроить гипотетическую картину произошедшего. Вернемся к самому началу – трагедии, что собрала нас здесь. Смерти, что была объявлена самоубийством на основании оставленной записки и косвенных свидетельств. Согласитесь, полиции гораздо проще списать смерть на трагическую случайность. Не знаю, каково было первоначальное заключение судебного медика, но, как я могу засвидетельствовать сейчас, гибель Федора Григорьева, несущая очевидное сходство с происшествием годичной давности, самоубийством не является. А посему – что, если Александра также была убита? В этом случае сегодняшний спиритический сеанс играет совсем другими красками. Особенно учитывая личность нашего медиума.

– А что не так? – обиделась Дафна.

– Следует признать, что я абсолютно несведущ в спиритическом мире Петербурга, но одно могу сказать точно – вы, сударыня, не смогли бы обмануть даже самого наивного простака, который жаждет быть обманутым. Не знаю, существует ли на самом деле мадам Жаме, но вы точно ею не являетесь.

– Она точно существует! – заявила Ксения. – Ее рекомендовали исключительно сведущие люди!

– И они свели вас лично? – уточнил Фальк.

– Эм… Нет, – растерянно признала Миронова. – Я попросила слуг найти ее адрес и отнести ей письмо.

– В таком случае можно с уверенностью утверждать, что настоящая мадам Жаме ваше письмо не получила, и вместо нее на сеанс явилась самозванка.

– Но зачем ей это? – удивилась Лидия. – Неужели… Неужели, чтобы убить Федора?

– Тьфу на тебя! – воскликнула лжемедиум. – Еще не хватало грех на душу брать!

– Отец Нафанаил бы оценил, – поддержал ее Василий Оттович. – Нет, думаю, Федор ей нужен был живым. А что до вопроса «зачем?», мадам… Не знаю, как вас там на самом деле…

– Людмила Николаевна мы, – солидно отозвалась недавняя француженка.

– Допустим, – согласился Фальк. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но речь сейчас идет не о случайной путанице, которой вы решили воспользоваться? Вас пригласили сознательно, сказали, какую роль необходимо сыграть, и, самое главное, что должны сказать ваши ду-у-у-у-ух-и-и-и-и.

– Допустим, – буркнула Людмила Николаевна, воспользовавшись словечком доктора.

– Какая низость! – воскликнула Ксения.

– О, это еще пока не низость, – оптимистично пообещал Фальк. – Низости начинаются дальше. Опять же, это мое предположение, но, учитывая обстоятельства, думаю, что в ходе сеанса мадам Жаме должна была сообщить, что смерть Александры не была самоубийством. И назвать имя настоящего злоумышленника.

– С чего вы взяли? – спросила его Наталья.

– Во время подготовки к сеансу я случайно стал свидетелем разговора между Людмилой Николаевной и Федором. Лжемедиум заявила ему, что сумма их договора изменилась. Это уже показалось мне подозрительным, но после смерти господина Григорьева я взглянул на разговор по-другому.

– То есть Федор нанял лжемедиума? – спросила Лидия.

– Нет, думаю, это лжемедиум, услышав свое задание, подумала, что может неплохо подзаработать, взяв деньги как с нанимателя, так и с господина Григорьева, – усмехнулся Фальк. – Выдающаяся коммерческая жилка, снимаю шляпу. Ведь согласно изначальной договоренности вы должны были заявить, что именно Федор убил Александру, не так ли?

– Что?! – ужаснулась Ксения.

– Все равно вы ничего не докажете, – огрызнулась Людмила Николаевна.

– Доказывать будет полиция, сударыня, – отмахнулся Василий Оттович. – Они уж точно будут тщательно опрашивать свидетелей. И возможно, один из них подтвердит, что видел вас с господином Григорьевым, которому вы сообщили о планах вашего нанимателя. Вы хотели получить с Федора круглую сумму за молчание, но он оказался изобретательнее.

– И придумал собственный сценарий сеанса! – радостно угадала Лидия.

– Именно, – подтвердил Фальк. – Лжемадам пожадничала в последний момент и повысила сумму, но, видимо, Федор на нее согласился. Ведь если бы сеанс прошел так, как он задумал, в его распоряжении вскоре могли оказаться значительные суммы, принадлежащие его новой невесте. Ксении Мироновой. Это был бы брак, благословленный их общей подругой с того света!

– Нет! Феденька не мог на такое пойти! – отчаянно воскликнула Ксения. – Он любил меня!

– Предположу, что он любил ваши деньги, – грустно сказал Василий Оттович. – Так же, как и деньги Александры до этого. По крайней мере, именно так считает ее сестра. И вероятно, убийца Федора Григорьева. Правда, Наталья Аристарховна?

* * *

Взгляды всех собравшихся моментально обратились к Симоновой. Наталья же недоуменно пожала плечами:

– Не понимаю ажиотажа. Чего уж тут скрывать, я считала Федора мошенником и прохиндеем. И до сих пор недоумеваю, как кто-то мог не разглядеть его двуличную натуру. Но если вы утверждаете, что я убила его, то, надеюсь, у вас есть веские доказательства.

– Повторюсь, доказательствами будет заниматься полиция, – отмахнулся Фальк. – Уж простите, но в данный момент у вас наиболее веский мотив для убийства. И, зная это, первый вопрос, который вам зададут господа сыщики, будет звучать так: где ваши перчатки?

– Что? – опешила Симонова.

– Ну как же, в доме ведь очень холодно, – пояснил Василий Оттович. – Я обратил внимание, что на протяжении всего вечера дамы не снимали перчатки. И у Лидии с Ксенией они до сих пор на месте. А ваши исчезли после того, как вы вернулись на кухню. Где же они?

– Я… Должно быть, машинально сняла и бросила где-то…

– Несмотря на холод?

– Уж поверьте, к холоду я привычная, – фыркнула Наталья.

– Что ж, предположим, я вам поверю, – великодушно заметил Фальк. – И даже не буду предполагать, что вы постарались спрятать перчатки где-то в доме потому, что на них кровь Федора Григорьева, которому вы вонзили кинжал в сердце, чтобы отомстить за свою сестру. Но полиция, безусловно, обыщет флигель и начнет задавать неудобные вопросы.

– Это же чушь какая-то! – возмутилась Ксения. – Зачем Наташе убивать Федю? И тем более зачем ему убивать Сашеньку?

– Так вы же сами сказали! – повернулся к ней доктор. – Она разорвала помолвку. Отдалила его от себя. Перестала давать деньги. Потому, что поняла – Федор хотел жениться на ней только ради богатства ее отца. Как, собственно, и на вас.

– Он даже меня окрутить пытался, – мрачно добавила Наталья. – Две одиноких души, потерявших дорогого человека… Вот только я уже все знала!

– Уверены, что хотите продолжать? – тихо спросил ее Фальк.

– Как вы справедливо заметили, доктор, дело полиции – доказать, что вы правы, – Наталья зловеще улыбнулась, и эта улыбка на мгновение сделала ее угловатое лицо жутковато-красивым. – А пока мы можем обсудить, безусловно, гипотетические умозаключения, не так ли?

– Конечно, – согласился Василий Оттович. – Возможно, ваша гипотеза сможет объяснить, откуда взялись столь странные записки?

– Возможно, – пожала плечами Наталья. – Возможно, некая девушка узнала, что ее жениха интересует в ней только приданое. А сам молодой человек ухлестывает за более доступными барышнями направо-налево, играет в карты и посещает сомнительные трактиры с друзьями. Для девушки это стало большим ударом. И она рассказала о предательстве старшей сестре. Рассказала о том, что разрывает помолвку, переезжает из дома, где они планировали жить, и пишет жениху прощальное письмо. В котором есть, например, фразы «Я не могу этого вынести» и «Будь ты проклят!». А потом, после смерти девушки, ее сестра, поскользнувшись на льду у дома, где лежит тело несчастной, натыкается в сугробе на мокрый конверт, где лежит изорванное письмо. В котором отчего-то не хватает именно первой фразы, что так удобно легла на прикроватный столик.

– А, как мы теперь знаем, жениха гипотетической девушки видела у дома квартирная хозяйка. Он упал на том же месте. И из его кармана, возможно, выпало письмо.

– Все возможно, – сказала Наталья. – Прошел год. Сестра аккуратно подвела их общую подругу к идее «спиритического сеанса», чтобы разоблачить преступника и взглянуть ему в глаза. Но когда поняла, что убийца не испытывает ни малейших угрызений совести, да еще и планирует выйти сухим из воды… С ней что-то произошло. И когда представился момент – она не раздумывала.

Сказав это, она умолкла.

– Какая невероятная история, – нарушила повисшее молчание Екатерина Петровна.

– А главное – неправдоподобная! – протянула Лидия.

– Абсолютно, – поддержал ее Фальк. – Чтобы наша гипотетическая история оказалась правдой, лжемедиуму потребуется подтвердить, что именно Наталья наняла ее для того, чтобы сыграть роль мадам Жаме. А полиции – найти окровавленные перчатки.

На первом этаже хлопнула дверь. По лестнице затопали могучие шаги.

– Удастся ли? – тихо спросил Фальк.

* * *

Возвращались домой глубоко за полночь. Полиция долго и утомительно опрашивала свидетелей, записывала адреса, искала извозчиков, готовых в столь поздний час развезти всех по домам. Первой уехала Екатерина Петровна, за ней – Ксения, потом отпустили Фалька и Лидию. Лжемадам и Наталью, видимо, рассчитывали продержать до утра.

Ехали молча. В том же молчании поднялись к себе в квартиру. Лидия отправилась спать, а Фальк, несмотря на поздний час, уселся в любимое кресло, накрылся пледом, зажег читальную лампу, плеснул себе коньяку «на палец» и раскурил сигару. В глубокой задумчивости он просидел так почти полчаса, пока тихонько не скрипнула дверь в кабинет.

Лидия, шлепая босыми ногами, подошла к креслу и попросила:

– Подвинься.

Василий Оттович спорить не стал – старое кресло было достаточно большим, чтобы в нем разместились двое, хотя и потеснившись. Доктор накинул плед на плечи невесты и нежно приобнял ее.

– Фальк, – через какое-то время тихонько сказала Лидия. – Почему вокруг тебя постоянно происходят преступления? Ты их притягиваешь, что ли, как магнит?

– Несправедливое замечание, – ответил Василий Оттович. – Если бы ты не настаивала на том, чтобы мы поехали на этот несчастный сеанс, то мы бы спокойно сидели дома, ели гуся и радовались красивому снегопаду за окном.

– То есть, по-твоему, в этом виновата я?

– Как минимум сегодня – возможно, – признал Фальк, за что получил ощутимый тычок в бок.

– Как думаешь, что будет с Наташей? – спросила Лидия.

– Не знаю, – пожал плечами доктор. – Зависит от того, захочет ли она признаться, и от улик, которые смогут найти сыщики. Ее отец, безусловно, наймет хорошего адвоката. Если дойдет до суда, то присяжные будут в восторге от истории мести. Они такое только в новостях из Италии слыхали. Думаю, для твоей подруги в результате все закончится хорошо.

– Жалко ее…

– Да, немного, – согласился Фальк. – Но кто ей мешал пойти со своими подозрениями в полицию? Опять же, Симоновы – не последняя семья в Петербурге, ее бы послушали. Но вместо этого она год вынашивала сложный план. И эта ее фраза, про «что-то произошло», про то, что она «воспользовалась моментом»… Нет, Лидия, я не верю, что ей просто попался под руку старинный кинжал. Он все это время был при ней. Как и обрывок записки с надписью «Будь ты проклят». А значит, она с самого начала допускала, что убьет Григорьева этим вечером. Так что не стоит ее жалеть слишком уж сильно, – он подумал и добавил: – И все-таки, прошу заметить, что среди моих друзей, какими бы скучными они ни были, нет ни одного убийцы.

– Ты не можешь быть в этом полностью уверен, – фыркнула Лидия. – И вообще, Фальк. Ты точно со мной не из-за приданого?

– Нет, ради одного только приданого я бы на спиритический сеанс не поехал. Приходится признать, что я тебя просто люблю.

– Я тебя тоже, – Лидия поцеловала его в щеку и засопела. Василий Оттович попытался было устроиться поудобнее, но понял, что все усилия тщетны, а будить невесту он не собирался. Поэтому, тяжело вздохнув, призвал на помощь всю фамильную самодисциплину в надежде уснуть, пусть и в крайне неудобной позе.

Чего не сделаешь ради любви…

От автора

Драгоценный читатель!

Этот рассказ я закончил 31 декабря 2023 года, в качестве новогоднего подарка для читателей, а вот в печатном виде он выходит впервые. Когда ты его прочтешь – вопрос открытый, поэтому мои поздравления с Новым годом и Рождеством вполне могут оказаться сильно запоздавшими (или, наоборот, преждевременными). Что не отменяет всех добрых пожеланий, которыми мне хочется поделиться. В новый год мы всегда смотрим с надеждой – и хотелось бы, чтобы все загаданное сбылось. В хорошем смысле, конечно.

Что касается истории – за исключением рождественско-новогоднего Петербурга она выдумана на 90 %. Оставшиеся 10 % – это источник вдохновения. Дело в том, что в Лештуковом переулке действительно стоял флигель самоубийцы, в котором произошло таинственное убийство. Но та история, во-первых, является одним из самых известных преступлений, раскрытых начальником столичной сыскной полиции Филипповым, а во-вторых – неоднократно обыгрывалась в исторических детективах, например у Антона Чижа. Однако в начале ХХ века в Петербурге регулярно случались криминальные трагедии на почве любви, ревности и жадности, а потому описываемый (и исключительно выдуманный) случай вполне вписывается в общую тенденцию.

В очередной раз хочу сказать спасибо за то, что ты читаешь «Корсакова» и «Фалька» и (вероятно) дочитал «Новогоднее расследование» до конца. Очень надеюсь, что история тебе понравилась и ты захочешь почитать еще. А вот это самое «еще» – уже с меня! До новых встреч!

Иллюстрации

Примечания

1

Нижний чин уездной полиции.

(обратно)

2

Железная дорога (устар.).

(обратно)

3

Пойдем (франц.).

(обратно)

4

Согласно мемуарам и книгам начала XX века, гвардейцы преувеличенно грассировали и заменяли звуки «о» и «а» на «э», а также лениво растягивали слова. «Авторство» этого своеобразного акцента приписывается великому князю Николаю Николаевичу Старшему.

(обратно)

5

Принятое в старину написание.

(обратно)

6

Здесь нужно учесть, что до 1917 года в России использовалась шкала Реомюра. В переводе на градусы Цельсия – минус 40.

(обратно)

7

У Владимира есть особый дар – «читать» людей и предметы, прикоснувшись к ним, но об этой способности он предпочитает не распространяться, даже Павлу.

(обратно)

8

Мы и впрямь в затруднительной ситуации (франц.).

(обратно)

9

Врач, исцели себя сам (лат.).

(обратно)

10

Здесь: «Уж простите, ваше благородие!» (франц.)

(обратно)

11

Все очень просто (франц.).

(обратно)

12

На рубеже XIX–XX веков кумыс считался эффективным средством от туберкулеза.

(обратно)

13

В повествовании – альтернативная история Российской империи, где не случилось революций 1917 года и сохранилась монархия.

Так называемый сочельник здесь отсутствует, так что Рождество отмечается 25 декабря.

(обратно)

14

В дореволюционные времена Дворянское собрание Москвы занимало здание, которое современному читателю известно как Дом союзов (ул. Большая Дмитровка, д. 1).

(обратно)

15

Юный герой этого рассказа не имеет никакого отношения к реально существующим лицам рода Шереметевых, как и его литературный отец.

(обратно)

16

Компания «Carl Zeiss’» была ведущим производителем микроскопов того времени, и подарок этот мог считаться дорогим.

(обратно)

17

Сергей Александрович Романов действительно торговал на рождественском базаре зонтиками, но в 1895 году.

(обратно)

18

В те времена смешанные музыкальные коллективы считались недопустимыми. Дамы демонстрировали свои таланты только в кругу семьи. Поэтому оркестр, приглашенный в Дворянское собрание, состоял только из мужчин.

(обратно)

19

Вероятно, читатель ожидал, что Тихон будет проводить праздник в костюме Деда Мороза, но этот персонаж в 1899 году присутствовал только в литературе под именами Мороза Ивановича и Морозко. На детских елках добрый волшебник стал появляться в советское время, в 1930-е годы.

(обратно)

20

«Полицейскими техниками» или «научной полицией» прежде называли науку, которая сегодня зовется «криминалистика».

(обратно)

21

Автор книги «Теория улик», профессор А.С. Жиряев, преподавал в Дерптском университете уголовное право, судопроизводство и науку полиции.

(обратно)

22

Шутка эта с двойным дном. В те времена быть балериной означало почти то же самое, что быть содержанкой. Именно эта подоплека разгневала пожилого дирижера, а не намек на физические возможности.

(обратно)

23

Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 годов.

(обратно)

24

Что это? (франц.)

(обратно)

25

В 1899 году Предводителем московского дворянства был Петр Николаевич Трубецкой. Но наш персонаж к реальному человеку отношения не имеет.

(обратно)

26

Как вы себя чувствуете? Что произошло? (франц.)

(обратно)

27

Справедливости ради заметим, что автор назначил Пересветову низкое жалованье, всего 50 рублей в месяц. Оно могло быть и больше, до 100 рублей.

(обратно)

28

Какое косметическое средство для волос использовал Пичугин, автору неизвестно. Бриолин появится только через год, а мода на идеально зализанные волосы ближе к 1920-м. На рубеже веков мужчины уже перестали носить романтичные кудри, прическа должна была быть средней длины, но хорошо уложенная.

(обратно)

29

Московский альманах «Вокруг света» – старейший журнал о путешествиях и других странах. Выходит с 1861 года по сей день.

(обратно)

30

«Говорильней» прозвали комнату в Английском клубе в Москве (современный адрес Тверская улица, д. 21. Сейчас в здании расположен Музей современной истории России), в которой обсуждали политические вопросы.

(обратно)

31

Это выдуманный факт.

(обратно)

32

Государь Александр II был убит во время террористического акта в 1881 году. Его преемник Александр III призвал к суду порядка 2 тысяч человек. После этого на 15 лет наступило спокойствие. С новой силой покушения возобновились в 1901 году. За первые годы XX века от террористических актов пострадает примерно 4500 человек.

(обратно)

33

Генерал-губернатор Москвы Сергей Александрович Романов приходился Николаю II родным дядей. Кроме того, он был женат на сестре императрицы.

(обратно)

34

Это одна из ближайших к Москве станций направления на Петербург. Она открыта в 1893 году, а в 2020 году переименована в станцию Грачевская в связи со строительством новой станции, которая теперь носит название Ховрино.

(обратно)

35

Через несколько лет Алеша Эйлер найдет свой способ приумножать жизнь. Он станет военным хирургом.

(обратно)

Оглавление

Виктор Дашкевич Призрак Пустоши

Игорь Евдокимов Дело о шепчущей комнате

Женя Гравис Последний вагон Рождества

Дарья Эпштейн Призрак Смольного института

Тимур Суворкин Парослав Котельников сердится

Лев Брусилов Тайна золотой клетки

Александра Лавалье Таинственной птицы клюв

Игорь Евдокимов Доктор Фальк и новогоднее расследование

Иллюстрации