Библиотека :)

Полдень, XXI век 2007 № 11 2455K - Сергей Валерьевич Бережной - Шен Бекасов - Александр Николаевич Житинский - Алексей Александрович Калугин - Геннадий Мартович Прашкевич (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

ПОЛДЕНЬ, XXI век
НОЯБРЬ 2007
ПАНОПТИКУМ

*

Главный редактор Борис Стругацкий

© Текст, составление, оригинал-макет —

ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА», 2007

Содержание

КОЛОНКА ДЕЖУРНОГО ПО НОМЕРУ

Александр Житинский

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Геннадий Прашкевич, Алексей Калугин

«ДЕГРАДАНС».

Окончание романа

Михаил Бару. «ДИКИЙ МУЖИК». Рассказ

Арон Брудный. «СЕАНС ОКОНЧЕН». Рассказ

Майк Гелприн. «ПЯТОЕ ЖЕЛАНИЕ». Рассказ

Иван Ситников. «РАЗУМ ПО БРАТЬЯМ». Рассказ

Шен Бекасов. «ПЛЯЖ». Рассказ

Ефим Гамаюнов. «ПОХИТИТЕЛЬ СНОВ». Рассказ

Елена Первушина. «ПАНОПТИКУМ». Рассказ

Михаил Блехман. «ПРАВДА». Рассказ

Валерий Брусков. «НОВАЯ НАПАСТЬ». Рассказ

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Сергей Бережной. «НЕПОХОЖИЕ БЛИЗНЕЦЫ». Эссе

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Константин Фрумкин. «АМАЛЬГАМЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ». Эссе

ИНФОРМАТОРИЙ

«ЗВЕЗДНЫЙ МОСТ» — 2007

НАШИ АВТОРЫ

Колонка дежурного по номеру

Новое в жизни и в искусстве, бывает, прорастает незаметно, опираясь на плечи предшественников, но иногда возникает как бы из ниоткуда, взрывая привычные каноны и, вроде бы, не имея предшественников. Это вполне соответствует эволюционному и революционному пути развития каждого процесса.

Но в обоих случаях распознать новое трудно. Даже когда оно появляется по принципу «вдруг откуда ни возьмись», нужно еще удостовериться, насколько оно подлинно. На это уходят годы, в спорах стареют поколения. И все равно остаются скептики, утверждающие, что «Черный квадрат» Малевича — всего лишь холст с нарисованным сажей квадратом, а не новый шаг в искусстве.

И всё описанное совершенно нормально, так происходило веками, новаторство эволюционистов и революционеров проходило тернистый путь непризнания, закалялось в спорах поколений, пока не утверждалось в качестве новой ступени в искусстве.

Так было, пока искусство не стало коммерческим и не обрело статус товара, который нуждается в рекламе. И тогда выяснилось, что для утверждения нового совсем не нужны годы сомнений и споры специалистов и любителей. А достаточно выложить некоторую сумму, за которую средства массовой информации объявят о рождении гения и сразу вознесут его на пьедестал.

Это не отменит споров, но споры эти уже потеряют свое былое бескорыстие в желании выяснить истину, а станут как бы дополнением к неистовой пиар-кампании, утверждающей «новую эстетику». Даже если ты этого не хочешь и споришь из любви к искусству.

Так были созданы имена, которые сегодня на слуху, но называть я их не буду, дабы не подливать масла в огонь того же пиара.

«Раскрутка» — этого слова не было в искусстве еще двадцать лет назад. Мне возразят, что раскрутка была, хотя слова не было. Да, реклама была всегда. Но нынче ее количество породило новое качество «раскрутки», благодаря которому «раскрутить» можно любое фуфло, были бы деньги. Раньше не было таких денег, не было таких каналов информации, да и искусство, как правило, не было массовым.

Мы наблюдаем торжество фуфла и бабла над добром и даже злом, ибо зло всё же не фальшиво.

Такие мысли возникли у меня при чтении романа Г. Прашкевича и А. Калугина «Деграданс», окончание которого вы прочтете в этом номере, а также при взгляде на экран, где происходил очередной концерт «Фабрики звезд».

Александр Житинский

1
ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

Геннадий ПРАШКЕВИЧ, Алексей КАЛУГИН
ДЕГРАДАНС
Роман (окончание, начало в сентябрьском и октябрьском выпусках)

ПЕТУНИН 20.53. Пятница

— Товарищ капитан, пошла передача!

— Как разрешение?

— То, что надо!

— Лови пулю, Жора…

— Товарищ капитан!

Петунии и Арутюнян разместились в штабной машине возле стойки с телемониторами. Полковник уехал. На правом мониторе прокручивалась запись, перехваченная с мобильника Калинина, на другом мелькали кадры европейской программы «Мир сегодня».

— Вы позволите? — заглянул в машину Цеменко.

— А, экстрасенс…

Петунии указал на откидное сиденье.

Цеменко сразу весь подался к монитору.

«… концепт в действии…»

Калинин на экране широко улыбался.

«…трэш-реалист Шивцов впервые предлагает зрителям перформанс с поэтическим названием…»

Широкая улыбка.

Объектив находит лицо Шивцова.

«… назад, в будущее…»

— Он очень завелся, — покачал головой Цеменко.

— Вы о Шивцове?

— Да нет. Я о журналисте.

— Больной, глаза так и посверкивают.

«… назад, к воспоминаниям…»

«… поправка принимается…»

На экране Щивцов. Он хмуро кивает.

«…итак… Назад, к воспоминаниям... Ты готов?»

«Не спрашивай лишнего…» — Шивцов медленно повел пистолетом перед объективом.

«.. но для начала вопросы… Вопросов много, поэтому мы ответим только на некоторые из них… — Калинин торжествовал. Все шло так, как ему хотелось. — Олег Сурцев из Комсомольска-на-Амуре спрашивает: «Всех ли вы убьете, Виктор?». — Сделав паузу, Калинин назидательно и строго поднял палец: — О чем это вы там, господин комсомольский обыватель Олег Сурцев? Художник не убивает. Художник творит! Обсудите это в кругу друзей, если вы интересуетесь не только футболом. Следующий… Фарид Хайрутдинов… Сорок шесть лет… Он спрашивает: «Виктор, не хотите ли вы примкнуть к истинным патриотам Татарии? Они готовы ввести вас в Совет». И еще он интересуется, чем вы займетесь, когда выйдете из этого подвала?»

«Пусть катится!»

«Вы слышали ответ, Фарид?»

Калинин весело, но невежливо помахал рукой.

«Некто Зиновий Верецкий из Ужгорода. Не могу сказать про него — господин, потому что Зиновий всего лишь бухгалтер. По образованию и по профессии. Да, видимо, и по образу мышления бухгалтер тоже. Так вот, Виктор, матерый бухгалтер Зиновий Верецкий из Ужгорода интересуется тем, какой смысл вы вкладываете в название своей композиции?»

«… кто-то должен ответить…»

«Что вы сказали? Повторите в камеру!»

«Пусть катится!»

Шивцов устало потер виски.

Калинин мгновенно перевел объектив на заложников.

Перемазанные темной кровью, мокрые, оборванные, разного роста, разной комплекции, они выстроились вдоль темной стены в тени кривых разлохмаченных мумий, как несчастливая футбольная команда после разгромного матча смерти. Красивые груди Ксюши и огромные груди толстухи не облагораживали ужасный общий фон. Жидкий блеск бассейна наводил на мысль о грязных свальных водоемах, в которых утопленников больше, чем рыб.

«…трэш-реализм в действии…»

Калинин видел, что глаза Шивцова снова мутнеют.

«…Вопрос господина Петрухина из Клина. Господин Петрухин нетерпеливый человек. Он прямо сейчас желает знать, чем все это кончится…»

«Пусть катится!»

«Это начало отсчета?»

Калинин вдруг заговорил иначе — жестко и коротко.

«…если так, то всем приготовиться… Ассистировать Виктору Шивцову в первом акте будет…»

«Так ведь муж увидит!»

«Молодец, Венера Марсовна! Я еще не успел назвать имя, а ты уже вызвалась! — Он вскинул над собой руку: — Приветствуем, друзья, Джоконду треш-реализма!»

В кадре появилась толстуха.

Теперь на ней только трусики.

Черно-красные потеки делали Венеру еще безобразней.

Она смотрела в объектив в полном отчаянии. Боялась не только Шивцова и журналиста, но и своего никому неведомого мужа. По круглым, подрагивающим от волнения щекам катились слезы, тучные складки на животе и на бедрах колыхались. На мраморном бортике бассейна чуть правее толстухи расположилась странная группа: беззубая, полуразложившаяся мумия с отвалившейся левой рукой наваливалась на плечо Ксюши, а с другой стороны висел на ней труп светловолосого неудачника («Святослав Львович Жуков, 26 лет, безработный…»). Тело его поддерживала в сидячем положении худенькая студентка Расстегай. Она же цеплялась за мумию, посаженную рядом с ней.

«…закат…».

Калинин снимал.

Все видели, как Шивцов выхватил пистолет.

Выстрел… Еще один… Ствол дергался… Казалось, Шивцов палит прямо в телезрителей, но разлетелась на куски зеленоватая голова мумии. Она попросту разлетелась, как переспелый гранат. Обрывки плоти летели в бассейн, на Ксюшу, на студентку.

— Есть пуля?

Арутюнян покачал головой.

— Ракурс неудачный.

— Но голова разлетелась, как от выстрела!

— Шивцов знал, что стреляет в мумию.

— Но патроны у него боевые!

— Голову мумии можно было заранее подготовить — засунуть щепотку тротила и подвести проводок от батарейки. Много ума не требуется.

Шивцов за ногу выволок безголовую мумию из бассейна и кинул на пол.

«.. мумия убита! — торжествовал на экране Калинин. — Что чувствует мумия? Вряд ли боль. Она мертва уже много лет. Но на ее месте мог находиться один из заложников… Следующей сидит прелестная Ксюша. Ксения Сергеевна Малышева, двадцать пять лет, разведена, детей нет, издательский работник. Прошедшей ночью Ксюша была моей. Мы провели удивительную ночь, полную стонов и сладких фантазий. Не могу сказать, что ласки Ксюши были чистыми. Они не поражают свежестью. Скорее опыт и умение. Техника, разумеется. Правда, после шампанского Ксюша любит быть откровенной. Иногда больше, чем может выдержать художественно одаренный мужчина… А сегодня она была девушкой совсем другого человека… — На экране мелькнуло безумное лицо охранника. — Любовь и смерть схожи — стоном и умиранием. Что Ксюше обещает судьба? Она и дальше будет предаваться сексу со случайными мужчинами или сегодняшний день напрочь перевернет ее жизнь?»

Ударил второй выстрел.

Еще одна мумия повалилась в бассейн.

Студентка и Ксюша прижались к трупу, как к брату, который, увы, был не в силах защитить их.

— Снова не повезло, — криво усмехнулся Шивцов. — Хотя кто-то может сказать иначе. Например, тот, кто сидел рядом с этой мумией.

— Сволочь, — процедил сквозь зубы Петунии.

— Товарищ капитан! — В машину заглянул боец в камуфляже. — Вас там какой-то поп спрашивает.

— Давай его сюда! Живо! — Боец скрылся. — Звони Калинину! — приказал Петунии Арутюняну.

На плоском экране они видели, как Калинин достал из кармана еще один мобильник.

— А, капитан, — помахал он рукой. — А мы как раз вас вспоминали!

— Ладно, — ответил Петунии. — Кажется, всем нам повезло.

— Вы нашли того, кто нам нужен?

— Кажется.

— А он самозванец?

— Сами будете говорить с ним. Поймете.

— Виктор Алексеевич! — весело крикнул Калинин. — Капитан Петунии уверяет, что отыскал для вас Бога!

— А не врет?

— Маленькое уточнение, — хмыкнул капитан. — Не Бога, а человека, поддерживающего с ним постоянный контакт.

— Мы не о том договаривались…

— Одну минуту, Александр Федорович.

— Здрасьте, — пригнув голову, в машину залез попик в черной рясе.

Молоденький совсем, не старше тридцати, тщедушный. Бородка жиденькая. На груди крест. Капитан прикрыл микрофон ладонью:

— Вы из Патриархии?

— Нет, — простодушно улыбнулся священник. — Я тут из церкви Всех Святых. Это рядом, на Кулишках.

— Твою мать!

Священник опустил глаза.

— Я узнал, что неподалеку террорист захватил заложников, вот и подошел, подумал, вдруг чем помочь смогу. Я уже давно за оцеплением стою. А тут вдруг молодой человек меня приметил и пригласил пройти.

— Мы ждем представителя Патриархии.

— Ну, их долго можно ждать, — едва заметно улыбнулся попик. — Они все люди занятые… Может быть, я смогу вам помочь?

— Попробуйте, — Петунии протянул попику телефонную трубку. — Террорист требует организовать ему личную встречу с Богом. В противном случае грозится убивать заложников. Двоих он уже застрелил.

— Троих, — поправил капитана экстрасенс.

— Может быть, троих, — не стал спорить Петунии.

Попик взял трубку, прижал ее к груди. Посмотрел на экран.

— С кем из них я буду разговаривать?

— Вон тот, с пистолетом, — главный затейник. А журналиста, у которого сейчас телефонная трубка, не видно, он все снимает.

— Ясненько, — попик поднес трубку к уху. Здрав будь, сын мой.

— С кем я разговариваю? — быстро спросил Калинин.

— Отец Федор. Настоятель храма Всех Святых на Кулишках. Тут рядом, пять минут ходьбы.

— Мы с вами знакомы?

— Не думаю… Мне сказали, ты хочешь поговорить…

— Во-первых, не я, а Виктор Алексеевич, во-вторых, не с вами, а с Богом.

— Ну так будь добр, передай трубочку Виктору Алексеевичу, — очень вежливо попросил попик.

Помедлив, Калинин протянул трубку Шивцову.

Капитан с невольным уважением посмотрел на священника.

Шивцов небрежно перекинул пистолет в левую руку.

Эх, с тоской подумал Петунии, если бы в галерее был сейчас хотя бы один профессионал! Балбес расслабился, потерял бдительность — взять его сейчас можно было легко, без проблем и без жертв.

— Слушаю!

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич. К сожалению, не могу сказать «Бог в помощь», поскольку дело ваше не богоугодное.

Петунии недовольно прикусил губу — по его мнению, попик сразу взял неверную интонацию.

— С кем я говорю?

— Я настоятель храма Всех Святых на Кулишках. Зовут меня отец Федор.

— И что дальше?

— Мне сказали, ты хотел поговорить с Богом.

— А ты тут при чем?

— Хочу тебе помочь.

— Мне нужен Бог, а не поп!

— Правильно. Тебе нужен Бог. Но ты не знаешь, как его найти.

— Я не собираюсь его искать.

— А как же иначе? Ты ждешь, что Бог сам придет к тебе? Если так, то ты полный дурак!

Вопреки самым плохим предчувствиям Петунина, ожидавшего взрыва после таких слов попика, Шивцов остался спокоен. Похоже, его увлек разговор с отцом Федором.

— Обоснуйте свое заявление, батюшка.

— А что тут обосновывать. Ты ждешь, что Бог явится тебе, в то время, как он всегда с тобой. Бог в душе каждого человека, даже если сам он о том не подозревает.

Шивцов задумался.

— Это как-то не вяжется с тем, что обычно говорят служители церкви, — вставил свою реплику Калинин.

— А не нужно слушать всех подряд, — легко парировал отец Федор. — Дураков и среди служителей церкви хватает.

— Вот как? — Шивцов озадаченно почесал затылок рукояткой пистолета.

— Вот так, — ответил попик.

— И что ты предлагаешь?

— Все зависит от того, что ты хочешь. Зачем тебе Бог?

Петунину показалось, что он заметил, как в глазах Шивцова, до того, как увидевший то же самое Калинин отвел объектив в сторону, мелькнула растерянность, а может быть, еще и сомнение.

— Бог интересует Виктора Алексеевича исключительно как самый мощный и долговременный концепт, когда-либо созданный людьми, — Калинин сам ответил на вопрос попика.

— Ты ничего не перепутал, сын мой? Кто кого создал?

— Вопрос не принципиальный!

— Кому как.

— Вас в семинариях специально учат давать ответы на бессмысленные вопросы?

— Ты свой вопрос называешь бессмысленным?

Тут уже и Калинин не нашелся, что ответить.

— Виктор Алексеевич, — обратился отец Федор к Шивцову, — я вас не вижу, но, полагаю, вы все еще меня слышите.

— Да, — ответил голос Шивцова из-за кадра.

— Кому нужен Бог, вам или тому человеку, что говорит от вашего имени?

— Мне.

В кадре мелькнула рука Шивцова, затем появился он сам. Должно быть, Шивцов настоял на том, чтобы Калинин показывал его, а не заложников на краю бассейна.

— Так почему же мне приходится разговаривать с ним?

— Я вас слушаю.

— Нет, это я вас слушаю. Вы религиозный человек, Виктор Алексеевич?

— Да, — ответил после некоторой заминки Шивцов.

— Какую религию вы исповедуете?

— Я христианин.

— Православный?

— Само собой!

— Это ваш осознанный выбор?

— Чего?

— Почему вы считаете себя православным?

— Потому что я живу в православной стране!

— Россия — многоконфессиональная страна.

— Слушай, кончай морочить мне голову! Я хочу говорить с Богом или капитаном из «Антитеррора»! Поп мне не нужен!

— А ты не хочешь узнать мое мнение о том, что ты делаешь? Я, конечно, не Господь Бог, но все же можно сказать, лицо заинтересованное.

Шивцов бросил быстрый взгляд в сторону, по всей видимости, на Калинина.

— Говори. Только коротко. У меня еще много дел.

— Бог не явится тебе, потому что то, что ты делаешь, богопротивно.

Реплика Калинина из-за кадра:

— Разве сам Бог не убивает людей?

— Ты обвиняешь Господа?

— Я констатирую факт.

— Ты ведь журналист, верно?

— Да.

— Тебе не кажется, что не стоит говорить о том, чему нет живых свидетелей?

— Люди умирают повсюду.

— И виноват в этом Бог?

— А кто же еще?

— Виктор Алексеевич, как мне сказали, вы убили сегодня двух ни в чем не повинных людей. Вы хотите возложить ответственность за это на Бога?

— Я хочу узнать, почему он позволил мне сделать это?

— Вы никогда не слышали о свободе выбора?

— При чем тут это?

— Вы сами сделали свой выбор. Не Бог, а вы нажали на курок.

— Но почему Бог допустил смерть невинных?

— Послушайте, вы что, серьезно думаете, что Бог — это старик с длинной седой бородой, который сидит на облаке за неким суперкомпьютером и по монитору следит за всем, что происходит на Земле, а при необходимости вносит коррективы?

— Ну, что-то вроде того.

— Н-да…

— Что?

— Да так, ничего… Странно, что и в двадцать первом столетии от Рождества Христова все еще приходится объяснять людям прописные истины… У русской православной церкви та же беда, что и у политиков, — не умеет говорить с людьми на понятном им языке… Ладно, слушай меня внимательно, объясню в двух словах. — Шивцов, как это ни удивительно, слушал! — Господь создал всех нас по образу и подобию своему. Это ты хотя бы слышал? — Шивцов кивнул. — Так вот, это вовсе не означает, что сам он выглядит, как алкаш после пятидневного запоя. Это означает, что в каждом из нас от рождения есть искра Божья. А уж что мы с ней сделаем — раздуем в огонь или в дерьме утопим, чем ты, собственно, сейчас и занимаешься, — это уже зависит только от нас самих. Потому что Господь наделил нас еще и свободой выбора, не будь которой, были бы мы не людьми, а скотиной безмозглой, которая, куда ее пастух гонит, туда и идет. Усек?

На лице Шивцова растерянность. Он только еще пытался понять, что сказал ему странный батюшка, а Калинин уже сообразил, что за бомбу подводит под их предприятие попик.

— Дамы и господа! У нас в прямом эфире был настоятель церкви Всех Святых отец Федор. Спасибо вам, батюшка, за проповедь! А теперь, будьте добры, передайте телефончик капитану Петунину.

Отец Федор протянул трубку Петунину.

— Я сделал все, что мог.

— Хорошая была попытка, — кивнул Петунии. — Только вы не учли того, что у этого парня в галерее голова не на месте… Слушаю.

— Капитан, я жду, что вы мне скажете.

— Ну, у нас тут уже смеркается, но все еще довольно жарко…

— Капитан! — Шивцов пистолетом указал на людей на краю бассейна. — Вы не оставляете им выбора.

— Вы слышали, что сказал вам отец Федор. У меня вряд ли получится лучше.

— Так, значит? — Шивцов демонстративно передернул затвор.

— Подумайте, Виктор Алексеевич. Как следует подумайте. Поступая так, вы, в первую очередь, самому себе не оставляете выбора.

— Я всего лишь хотел поговорить с Богом! — Шивцов поднес ствол пистолета к затылку сидевшего в центре. — Жаль, но мумий больше не осталось! — и нажал на спусковой крючок.

Выстрел!

Брызги крови.

Сидевшие по краям от убитого женщины с криками отпрыгнули в стороны.

Кто-то должен ответить… Кто-то обязательно ответит за все…

Труп головой вперед упал в бассейн!

— Назад! Я кому сказал, назад! Вытаскивайте его! Живо!

Размазывая слезы и кровь по бледному лицу, студентка первой спрыгнула в темные разводы кровавого раствора. Худенькие лопатки были хорошо видны, когда она наклонилась, омытая темным раствором.

Плачущие женщины забрались в бассейн и принялись выталкивать на бортик мертвое тело.

— Господи, прости им, ибо не ведают, что творят, — произнес полушепотом отец Федор.

— Ведают, еще как ведают, — не глядя на попика, зло прошипел Петунии. — Шли бы вы отсюда, батюшка…

Попик ничего не ответил, но и с места не двинулся.

— Есть! — азартно ударил пальцем по клавише Арутюнян. — Смотрите, товарищ капитан!

На плоском мониторе застыла картинка — рука Шивцова и ствол пистолета, из которого вырывается пороховой дым.

— Я ничего не вижу.

— Сейчас.

Арутюнян немного подвинул изображение и начал медленно увеличивать его.

— Вот! Видите!

Он указал курсором на ствол пистолета.

Да, теперь Петунии ясно видел вылетающую из ствола пулю!

— А теперь чуть дальше…

Арутюнян прокрутил изображение вперед и подкорректировал изображение.

— Вот!

— Бог ты мой! — тяжело выдохнул попик.

На остановленном изображении видно было, как пуля раскалывает затылок заложника. Кровавые брызги и осколки кости. Пуля еще не добралась до мозга.

— Это все не настоящее, — покачал головой Цеменко.

— Что именно? — непонимающе посмотрел на него Петунии.

— Это убийство, — ткнул пальцем в экран экстрасенс. — Это не мумия, но и не живой человек… Я ничего не чувствую.

— Мне достаточно того, что я вижу.

— Этот человек уже был мертв, когда в него выстрелили!

— Сейчас для меня имеет значение только то, что он мертв. И Шивцов выпустил ему пулю в голову. Пусть даже он умер не от того, что пуля разнесла ему башку, а от сердечного приступа.

— Почему вы не можете его остановить, — спросил у Пету-нина отец Федор.

— Сей момент! — кивнул Петунии. — Арутюнян! Давай мне Стопольского! И отправь ему картинки!..

42. КАЛИНИН 20.54. Пятница

«Когда намалюют картину последнего утра Земли…»

Калинин подмигнул Шивцову. Он не скрывал торжества.

«Дамы и господа! Пришла пора искусства, в котором живут и умирают по-настоящему…»

Объектив скользнул к бассейну.

На мокром бортике сидели Ксюша и худенькая студентка.

Ксюша, обняв, держала за плечи рыхлую мумию, не давая упасть.

Теперь это был всадник, красовавшийся на красочном рекламном плакате при входе в галерею. Когда его стаскивали с коня, одна его нога отвалилась и стояла теперь у бортика, как нелепый протез. Левая рука висела только на сухожилии. Проваленные глаза свирепо и бессмысленно пялились в потолок, в безмолвном крике раздвинулись синие губы. Студентка, дрожа, обнимала окровавленную голову брошенного ей на колени светловолосого.

Кто-то должен ответить…

Шивцов повернулся к толстухе:

«Ко мне… Ползком… Сказано, ползком!»

Шивцов сказал это негромко. Он не помог своему голосу ни жестом, ни интонацией, но толстуха, так же тихонько взвыв, сразу упала на влажный пол. Она не помнила о своей некрасивой наготе. В галерее «У Фабиана Григорьевича» не было больше мужчин и женщин. Варево отравленных страхом душ, перепуганных, униженных.

«По-пластунски…»

Толстуха ползла, повизгивая.

Если это видел ее муж — а он не мог этого не видеть! — то толстуха, наверное, повизгивала не зря.

«К ноге… Ближе… Еще ближе, Венера… — Шивцов не спускал глаз с толстухи. — Кто-то должен ответить… Кто-то обязательно ответит за все…»

«Но я-то что?.. — плаксиво причитала толстуха. — Я-то что?..»

«Держи!»

В воздух взлетел небольшой цилиндрический предмет.

Толстуха с ужасом поймала его.

Всего лишь тюбик суперклея, какой можно купить в любом универмаге.

«Зачем?.. Зачем?..»

Неизвестно, какие безумные мысли пришли толстухе в голову, но она судорожно сжала толстые круглые колени.

Шивцов усмехнулся.

Без злости и без сочувствия.

И снова вытащил из-за пояса пистолет.

«Нас видят?»

Калинин кивнул.

Отлаженная система работала, как часы!

«Слушай меня внимательно… Будем исправлять то, что напортачил немец… Фон Хагене, то есть… — Стволом пистолета Шивцов указал толстухе на ближайшую мумию. Выглядела мумия ужасно — побитая, потому что падала несколько раз, разваливающаяся. — Вечно нам приходится убирать за немцами».

«А что надо убирать?» — шмыгнула носом толстуха.

Шивцов ухмыльнулся. Мутные глаза казались пьяными.

«Зачем клей? — подняла руку с тюбиком Венера. — Нужно что-то приклеить?»

«Угадала… Молодец…»

«А я не умру?»

«Не знаю».

«Не говорите так…»

«Не умирает только мертвое».

«Пожалуйста, не говорите так…»

«Если вернуть мумии ее прежний образ, что мы получим?»

«Что мы получим? — с ужасом пыталась угадать Венера. — Может быть, человека?»

«Ты опять почти угадала».

«Почему почти?»

«Потому что мы получим бессмертного человека! Такого трудно убить. Ты же видела, — Шивцов указал на тело светловолосого, — я стрелял в него в упор. Но убить его нельзя».

«Так он же мертвец!»

Шивцов медленно оглядел толстуху.

«Забудь о нем. Для начала разберемся с живыми. — Он поднял руку, указывая на худенькую дрожащую студентку. — Как тебя там зовут?»

«Где там?»

«В твоем мире».

«А где мы сейчас?»

«Там, где молоденькие девушки убаюкивают мертвецов».

«Я студентка… Вы про имя, да? Алина я…»

«Хорошее имя…»

Шивцов встал и подошел к бортику бассейна.

В двух шагах от дрожащей девушки он остановился и рукояткой вперед протянул ей нож.

«Зачем?»

«Держи крепче. Не урони».

«Зачем он мне?»

«Ты поймешь…» — Шивцов потер виски.

Похоже, он никого не видел. Ни девушку, ни толстуху, ни Калинина, ни Ксюшу, ни замерших заложников.

«Поняла, что надо делать?»

Девушка с ужасом посмотрела на нож.

«Нет… Я не понимаю…»

«Включи воображение».

«Я правда не понимаю…»

«Ты ведь студентка?»

«Да».

«А вдруг тебя сейчас видит твой руководитель? Что он подумает, услышав такое признание?»

«Не знаю».

«Тогда слушай».

Шивцов уставился на девушку.

«Что? Что? — чуть не кричала она. — Что мне делать?»

«Ты заберешь у этого мертвеца то, что ему больше не нужно, и отдашь Венере… Она сообразительнее тебя… Она будет превращать мумию в бессмертного человека…»

Он вдруг усмехнулся:

«Задача ясна?»

«Нет…»

«Разве я сказал непонятно?»

«Не знаю… Но… Я ничего не поняла…»

«Хорошо, — с какой-то ужасной терпеливостью покачал головой Шивцов. — Что у тебя в руках?»

«Нож…»

«Что обычно делают ножом?»

«Режут».

«Уже хорошо».

Он снова потер виски:

«Покойник у тебя в наличии?»

«Да… Вот он…»

«Ну и действуй!»

Девушка посмотрела на мертвеца, безвольно развалившегося на ее коленях, и разрыдалась. Нож упал на пол.

«Работай, дура… — весело подсказал Калинин. — Не дразни гусей…»

«Он прав, — хмуро подтвердил Шивцов все с той же ужасной терпеливостью. — Начинай».

И повернулся к толстухе:

«Венера, радость моя, ты готова?»

«Да… Готова…»

«Ты не против, если эта мумия снова станет человеком?»

«Бессмертным?»

«Ну да».

«Нет, не против».

«Ты настаиваешь на этом?»

«Ага…» — всхлипнула толстуха.

«Тогда подскажи своей партнерше, что нужно делать».

«Да режь, наконец, — взвизгнула толстуха. Она смотрела на студентку с такой ненавистью, что та молча заплакала. — Это же мертвец, отхвати ему что-нибудь!»

«Что?.. Что отхватить?..»

«Да что хочешь!»

«Кто-то должен ответить…»

«Ну, палец… Или ухо!.. Что под руку попадет!»

«Кто-то обязательно ответит за все…»

Студентка с ужасом оттянула мертвецу ухо.

«Нет… Я не могу…»

«Правда не можешь?» — спросил Шивцов.

«Не могу…» — студентка, плача, подняла глаза на Шивцова.

«Ладно, — сказал он. — Отдай нож кому-нибудь другому. Только учти, что следующей будешь ты. Когда Венере не хватит ушей и носов, она воспользуется твоими. И разделает она тебя вживую…»

Закрыв глаза, студентка в отчаянии, распахнув перекошенный беззвучным криком рот, из которого капала слюна, полоснула по уху светловолосого.

Толстуха взвизгнула, когда кровавый обрывок плоти шлепнулся к ее ногам.

«Зачем?.. Зачем? Вдруг видит муж?..»

«Работай!»

Венера схватила отрезанное ухо двумя пальцами. Окровавленная плоть выскользнула, но Венера вновь подхватила ухо. Обильно полив суперклеем, она прилепила его к зеленоватой, будто пошедшей плесенью голове мумии. Прилепила криво и слишком высоко, будто мумия собралась прослушивать небо.

Студентка отхватила второе ухо.

Венера снова подобрала его и прилепила с другой стороны.

Не успел еще суперклей схватиться, а к ногам толстухи упал отрезанный нос.

Наблюдая за происходящим, Калинин едва не подвывал от холодного восторга. Можно представить себе, как сладострастно пялятся на экраны телевизоров миллионы зрителей. Я поймал их! Я заставил их смотреть! Такого реалити-шоу еще нигде не показывали!

«…назад, к воспоминаниям…»

Пусть вспомнят. Пусть поймут.

Пусть перенесут все новости мира на потом!

Нет ничего важней трэш-реализма! Только бьющее под дых искусство! Только невиданный взлет духа! Еще сегодня утром большинство жителей планеты считали себя примерными скучными людьми. Еще сегодня утром они считали себя венцом творения, вершиной сущего. Пусть же убедятся, что все они — всего только материал, всего лишь материал для художника. Дай им волю, они бы все здесь сейчас расхватали на сувениры. Куски мумий, отрезанные носы и уши. Они бы пластид унесли с входной двери. Рыбу глушить… Так всегда… Рыба дохнет, любителям отрывает руки… все течет… В результате мы получаем будущее таким, каким его лепят тучная Венера Денежкина и худенькая трогательная студентка с окровавленным ножом в дрожащих руках…

Мобильники в карманах Калинина вибрировали.

Но Калинин не торопился. К черту! Он ловил в кадр Ксюшу.

Прекрасные окровавленные груди. Измазанная темными потеками шея.

Калинин не смотрел на Шивцова. С Витькой все ясно. Он тоже материал. Пусть не обманывается. Конечно, имя его запомнят, но только потому, что с него что-то началось… Что-то выстраданное им, Александром Калининым…

Новая эстетика.

Самый лютый враг художника — это он сам.

Самый лютый враг искусства — посредственность.

Все лепят себя из чужих носов и ушей. Все лепят друг друга из чужих мыслей и взглядов. Все убеждены, что материал искусства — это не они. И Виктор Шивцов, и глупый отец Федор, и тупой капитан Петунии, все — посредственности. Все нули, как уже завтра они будут льстиво и подобострастно ловить мой взгляд, выпрашивать автографы толпа за окнами. И бойцы «Антитеррора», и дурак главред, и сотрудники иностранных посольств —…

Мастер и материал — взаимопроникаемы, взаимозаменяемы.

Эра Нового искусства, Новой эстетики. Тогда… Он забыл несколько слов. Может, тысячелетье… Отдохнем без забот… Опять забыл. Это ничего. Только мигни — подскажут. В свою мастерскую Хозяин призовет… Ага, вот оно! И тот, кто трудился, тот будет, на стуле воссев золотом, холсты многомильные мазать летящей кометы хвостом…

Вот единственно приемлемый масштаб для гения!

Писать картины хвостом кометы, строить композиции из бесчисленных муравьев суетливой человеческой цивилизации!

Мастер!

Новый Мастер!

Не какой-то Шивцов, а истинный Мастер!

Вот истинные масштабы гения!

Его, Александра Калинина, показывает Париж.

Его сейчас показывают Нью-Йорк, Лондон, Токио, Пекин, Бангкок, Мехико, Сеул…

Великие столицы мира с трепетом вслушиваются в лающие крики взволнованных переводчиков. Весь мир одновременно купается в волнах самого массового, самого притягательного искусства.

Такого еще не было.

Это не преувеличение.

Надо только воспользоваться реалиями.

Где-нибудь в Киншасе на него, на великого Александра Калинина, смотрят черные с ужасом и благоговением. Где-нибудь в Дублине или в Берлине на него сейчас смотрят белые, ловят каждое слово.

Только так.

Новая эстетика.

Новое откровение.

Калинин засмеялся, глядя на Ксюшу.

Мелкая сучка. Ничего святого. Спит с кем попало, обнимается с мумиями, купается в фальшивой крови, отдается какому-то жалкому охраннику, даже не испытывая оргазма. Ради чего? Ради своей мелкой, ничтожной жизни? Кому она нужна? Всего лишь подручный материал… Как та толстуха… Как те бледные тени у стены… Как девчонка с ножом, кромсающая покойника.

Калинин чувствовал: он победил.

Пекин, Стамбул, Калькутта, Куала-Лумпур…

Экраны заняты его изображением. Шивцов — не в счет. Шив-цов не виден на этом фоне. Он всего только оселок, на котором я оттачиваю нож, погружающийся в живое тело самого изысканного материала. Любой непредвзятый человек понимает, что центр мира — это я, Александр Калинин. И это настоящая игра! Это не сказочки про нежного человека.

Москва, Санкт-Петербург…

В метрополитене, по колено в крови…

В кармане вибрировал мобильник.

Ага… Капитан Петунии… Калинин чувствовал истиное, чистое, ни чем не замутненное торжество.

«Калинин» — уже сама фамилия звучала, как почетное звание!

— Закрывай свою шарагу, муфлон недоделанный!

— Что?..

— Тебя выкинули из эфира.

— Не понял?..

— Ты что, новости не смотришь?

— Новости я не смотрю, я их сам делаю.

— А, ну тогда понятно… Ты — Нарцисс.

— Что?

— У тебя крайне запущенная форма нарциссизма. Ты уверен, что весь мир вращается вокруг твоего пупка.

— Слушай, капитан. Ты мешаешь мне вести передачу. Если тебе есть что сказать…

— Твою передачу никто не смотрит.

— В каком смысле?

— Тебя выкинули из эфира.

— Врешь.

— У тебя полно мобильников. Наверняка есть с выходом на спутниковое телевидение. Твое упыриное шоу закрыли, Калинин…

Калинин прижал трубку к уху плечом и полез в карман за другим мобильником. Включил. Выхода на спутниковое телевидение нет. Калинин всердцах запустил мобильник в бассейн.

— В чем дело? — непонимающе посмотрел на него Шивцов.

Нет! Такого просто не могло быть! Капитан все врет! Никто! Никто не мог придумать лучшего телешоу!

— И знаешь, кто дал тебе под зад? — продолжал жужжать в ухе голос Петунина. — Твой коллега, Андрей Ведаков. Знаешь такого?..

Калинин достал еще один телефон. Включил. Есть! На дисплее завертелась картинка спутниковой антенны — пошло подключение.

— …Он взорвал здание, в котором находилась редакция «Га-зечы». Число жертв уже перевалило за сотню…

— Не может быть… — беззвучно, одними. губами, прошептал Калинин. — Ведаков…

На дисплее появилось изображение. Дикторша в очках на фоне дымящегося остова здания.

— … Вы смотрите экстренный выпуск новостей телеканала Кей-Эй-Эй. Несколько минут назад прогремел взрыв в здании издательского комплекса «ГазеПа»…

Калинин нажал кнопку переключения каналов.

— …Здание разрушено практически до основания….

Другой канал.

— … Пока пожарные и спасатели извлекают из-под завалов только трупы…

Другой.

— …Наша съемочная группа, случайно оказавшаяся рядом…

Другой.

— …Наш специальный корреспондент, случайно оказавшийся на месте трагедии за минуту до взрыва…

Другой.

— …Мы ведем свой репортаж с того момента, как прогремел взрыв. Совершенно случайно…

— Ведаков!.. Заморыш! Падла! Иуда!..

Ничего не понимающий взгляд Шивцова.

— Что?..

— Стреляй!.. Стреляй, Витька! — Устрой этим скотам закат!

43. КАЛИНИН 21.02. Пятница

«Не трясись».

«Устрой им закат, Виктор!»

«Не трогай оружие! — оттолкнул Калинина Шивцов. — С ума спрыгнул?»

«Нас из эфира выкинули! Доходит? Нас никто не видит, мы не в кадре, мы на прицеле! Пристрели пару заложников, иначе нам хана!»

Шивцов молча протянул Калинину пистолет.

Второй ствол он направил на Венеру. Толстуха в отчаянии закрыла лицо окровавленными руками.

«Затвор…»

«Что?..»

«Затвор передерни!»

«Какого черта? Я не буду стрелять!»

«Тогда и я не стану», — Шивцов опустил руку с пистолетом.

«Ксюха!»

Девушка обернулась.

Наверное, поняла, что происходит что-то, не прописанное в сценарии.

Медленно поднялась. Лицо бледное, неживое. Сделала шаг. Еще один.

Волосы некрасиво слиплись, но она даже не пыталась откинуть их за плечо.

Схватив Ксюшу за локоть, Калинин развернул ее, плотно прижал к себе спиной и всунул в руку пистолет.

«Давай!»

«Нет!..»

Ксюша отчаянно пыталась освободить руку, которую держал за запястье Калинин.

Ствол пистолета судорожно плясал.

С толстухи на студентку, безвольно закрывшую глаза. Со студентки на взвизгивавшую, пытающуюся отползти толстуху.

«Жми на курок, сучка!»

Калинин вцепился зубами в мочку Ксюшиного уха.

«Неееееет!»

Грохнул выстрел.

Венера страшно закричала.

Толстым окровавленным животом упала на бортик бассейна.

Одновременно с выстрелом дрогнули стены. Мощный взрыв потряс темный зал, сшибая еще стоявшие мумии. С потолка посыпалась побелка, мелкая крошка. В трех шагах левее бассейна взлетела вырванная лебедкой бетонная плита перекрытия, в образовавшийся проем, как крупные черные муравьи, посыпались бойцы «Антитеррора». Короткоствольные автоматы, круглые шлемы, поблескивающие защитные очки, закрывающие пол-лица…

«На пол!»

Заложники не понимали, что происходит.

«Всем на пол!»

Заложники не понимали, что команды обращены к ним. Они не понимали, кто эти черные муравьи, сыплющиеся в галерею.

Шивцов схватился за простреленное плечо.

Еще одна пуля ударила его в грудь, опрокинула на спину.

Одной рукой он успел дотянуться до раскрытой сумки. Перед глазами все плыло. Он терял сознание и снова приходил в себя. С трудом вытащил начиненную болтами и гвоздями банку, надавил на вставленный в брикет пластида детонатор и, приподнявшись на локте, швырнул бомбу в бассейн.

«Всем на пол!»

Бомба рванула прежде, чем бросившиеся к бассейну бойцы успели накрыть ее металлопластиковой полусферой. Взрывная волна отшвырнула бойцов легко, как тряпочные куклы. Под потолок взметнулся кроваво-черный фонтан. С миллионами брызг летели в дымном пространстве болты, гвозди, шурупы.

Шивцов приподнялся.

Он стрелял не глядя. Ему было все равно, куда стрелять.

Просто голове было легче, когда стучали выстрелы, когда руку встряхивала отдача. При каждом выстреле боль уходила. На долю секунды, но и это было хорошо. Шивцов пытался найти взглядом Калинина.

«Сашка!.. Ты где?..»

Нет ответа.

Часть вторая СПЯТИВШАЯ КРАСАВИЦА

1. АЭРОПОРТ РЕЙКЬЯВИКА Пять лет спустя

В аэропортах всегда полно папарацци. Толпятся у входа в VIP-зал, обвешанные фотоаппаратами, будто стервятники, дожидающиеся, когда раненая жертва испустит последний вздох. Даже если это аэропорт северного, очень спокойного и добродушного Рейкьявика. В перемещениях людей с фотоаппаратами на первый взгляд не просматривается никакой логики. Но они точно знают, чего ждут, и мгновенно реагируют на тончайшие невидимые сигналы, улавливая их каким-то глубинным, неясным чувством, как собака ловит поднятым ухом неслышный человеку свист браконьерского свистка. Неожиданные перемещения папарацци вызывают недоумение у стороннего наблюдателя. То они слоняются из стороны в сторону как бы совершенно бесцельно, будто не понимают, что вообще делают в аэропорту, то дружной стаей бросаются на совершенно неприметного человека.

На этот раз сигналом послужило торопливое появление в застекленном проходе сразу нескольких съемочных групп, вооруженных переносными кинокамерами и микронами. Операторы, жуя свою бесконечную жвачку, привычно подбирали бленды для объективов, смазливые журналистки поправляли наманикюренными пальчиками прически, подмазывали помадой губы.

Нервное возбуждение нарастало.

И вдруг взорвалось, как самодельная бомба, брошенная в толпу террористом-смертником.

— Вон он!

— Где? Где!

— Под указателем выхода!

— Идет! Идет!

— Пропустите меня!

— Пропустите же, черт вас!..

В узком проходе, выгороженном турникетами со встроенными металлоискателями и индикаторами взрывчатых веществ самых разных типов (новинка, всего месяц назад появившаяся в тихом рейкьявикском аэропорту), появился невысокий человек в накинутом на широкие спортивные плечи черном кожаном плаще.

Он шел быстро, уверенно.

Широкополая кожаная шляпа надвинута на глаза.

Рядом плыла длинноногая блондинка с холеным глупым лицом, знакомым всем и каждому по обложкам модных журналов. Слева впереди и чуть сзади — два стремительных, похожих друг на друга секьюрити в удобных костюмах, в темных очках, с серебристыми шариками переговорников в ушах.

Вежливый офицер у турникета, выставив руку, остановил журналистов.

— Господин Калинин! — над головами взметнулось множество микрофонов. — Господин Калинин!.. Несколько слов!..

Человек в кожаном плаще замедлил шаг.

Блондинка в светлом плащике (компания SNR, колени обнажены) умоляюще сложила руки на груди. Человек усмехнулся, надвинул шляпу еще ниже, но остановился.

— Пять минут!

Он поднял над головой растопыренную пятерню.

Секьюрити деловито и заученно заняли положенные позиции.

Полицейские, помедлив, освободили дорогу журналистам. Вспыхнул свет, засверкали вспышки фотоаппаратов.

— Господин Калинин! — первой подняла микрофон сотрудница компании SNR. — Чем вы занимались в Исландии?

— Размышлял.

— Почему именно в Исландии?

— Суровая природа располагает. Мне понравилась ваша страна.

— Я американка, — ослепительно улыбнулась блондинка.

— Сочувствую, — отрезал Калинин.

— О чем вы размышляли в краю суровой природы, господин Калинин? — выкрикнул журналист компании RKN, длинный, бритый, ухмыляющийся нагло. — Как вам спалось? Как вам вообще спится? Вас не мучает совесть?

— Никогда.

— Это врожденное свойство?

— Думаю, благоприобретенное!

— Господин Калинин, — блеснула очками длинноногая брюнетка из SNN, — как вы сегодня оцениваете то, что произошло пять лет назад в центре Москвы в картинной галерее «У Фабиана Григорьевича»?

— Как первую удачную акцию трэш-реализма.

— Повторись ситуация, вы действовали бы так же?

— Настоящий художник не повторяет ситуации, он заново создает их.

— Вы бы и сейчас пустили в ход оружие?

— Художник пользуется тем инструментом, который позволяет ему максимально точно реализовать задуманное.

— Господин Калинин, это вы готовили запись единственного публичного выступления Виктора Шивцова?

— Да, материалы отбирал я.

— Насколько ваша запись отличается от того, что происходило в художественной галерее «У Фабиана Григорьевича» на самом деле?

— Ровно настолько, насколько студийная запись отличается от живого концертного выступления. Она, может быть, лучше сведена и звучит чище, но, конечно, не передает полностью живой энергетики зала, в котором рождается искусство.

— Вы настаиваете на слове искусство?

— Разумеется.

— Трэш-реализм — это искусство?

— Прежде всего.

— Нов некоторых странах, господин Калинин, вы объявлены в розыск. Ряд радикальных религиозных группировок, не только восточных, объявили вас врагом человечества. Некоторые частные лица, входящие в список весьма состоятельных людей планеты, объявили награду за вашу голову.

— Что ж, выдайте меня им, — ухмыльнулся Калинин, оглядываясь на секьюрити.

— Вы привыкли жить в подполье, постоянно скрываясь?

— К этому не привыкают, — Калинин ниже надвинул шляпу. — Любой художник рискует стать отверженным в силу косности и непонимания общества, в котором ему приходится жить. Вспомните историю Салмана Рушди. «Сатанинские стихи», кстати, до сих цор не изданы ни в Исландии, ни в России.

— Давно вы в Исландии?

— Без комментариев.

— Откуда вы прилетели в Исландию?

— Без комментариев.

— Куда вы летите?

— Без комментариев.

— Каким образом пять лет назад вам удалось живым покинуть художественную галерею «У Фабиана Григорьевича»?

— Без комментариев.

— Это правда, что в организации вашего побега из России замешаны некоторые высокопоставленные лица и депутаты Госдумы?

— Без комментариев.

Калинин демонстративно посмотрел на часы.

Не в меру любопытного журналиста тотчас оттеснили.

— Случайно ли то, что из многих людей, находившихся в художественной галерее «У Фабиана Григорьевича», только вы и ваша подруга Ксения Малышева остались живы после трагического штурма, предпринятого «Антитеррором»?

— Случай выбирает достойнейших.

— Когда вы последний раз виделись с Ксенией Малышевой?

— Дайте припомнить… Давно… Очень давно… — Калинин потер переносицу. — К сожалению, судьба Ксении Малышевой сложилась трагически. Она погибла от руки маньяка-обывателя, ударившего ее ножом в копенгагенском Национальном музее искусств, прямо перед картиной…

Он опять потер переносицу:

— Черт, все время забываю эту картину!

— «Алиса»! — выкрикнул кто-то.

— Да… «Алиса»… Одна из лучших работ Модильяни. Нежные сиреневые тона. Невинное выражение… Девочка, еще не деформированная никаким концептом!

— Господин Калинин, был ли связан с вашей акцией взрыв издательского комплекса «Газеttы»?

— Поднимите официальные материалы расследования.

— Но вы тесно сотрудничали с «Газеttой»…

— Так же, как с полусотней других популярных изданий. — Калинин улыбнулся. — Насколько я помню, обвиняемым по делу проходил главный редактор «Газеttы», некий человек с ничего не говорящим именем Декельбаум. Если не ошибаюсь, суд признал Декельбаума виновным и приговорил к длительному тюремному заключению. Возможно, взявшись за ум, он напишет в тюрьме книгу воспоминаний… В тюрьме многие пишут мемуары. Или баллады.

Вместо обозначенных пяти минут импровизированная пресс-конференция длилась уже почти двадцать. Секьюрити помрачнели, крутили головами, не подпуская к Калинину самых нетерпеливых журналистов. Но сам Калинин оживился. Он давно не появлялся перед публикой. А самолет… Самолет без него не улетит…

— Господин Калинин! — протиснулась вперед смуглая девушка, похожая на испанку. — Вас считают общепризнанным классиком трэш-реализма…

Калинин настороженно, но понимающе кивнул.

— Заранее прошу меня простить…

— Прощаю, спрашивайте.

— Состоялись бы вы как художник, не окажись рядом с вами Виктора Шивцова?

— Это я оказался рядом с Виктором Шивцовым, — быстрый взгляд из-под шляпы. — Чувствуете разницу? — Калинин рукой изобразил в воздухе замысловатую петлю. Материалом для творческой акции Виктора Шивцова послужили мумий, выставленные немцем фон Хагенсом, ну, и, понятно, посетители галереи. Для меня же материалом стал сам Виктор Шивцов… Чувствуете разницу? — снова нетерпеливый жест. — Это я водил руками Шивцова. Это я развивал концепт. К тому же, Шивцову не повезло, его убили во время штурма. Но опять же, почему?..

Журналисты насторожились.

— Да потому, что Виктор Шивцов не мог, не умел принять этого мира. Мира ваших вопросов, ваших усмешек. Помните записи, показанные в свое время по всем каналам? Что бормотал во время акции Виктор Шивцов? Что занимало его даже в последние минуты?.. Кто-то должен ответить… Кто-то обязательно ответит за все… Это была его трагическая ошибка, а вы бездарно повторяете ее из года в год. За происходящее в этом мире отвечаем только мы сами! Только мы, никто больше! В отличие от Виктора Шивцова, я знал это и не боялся ответственности.

— Но вопросы остаются, — возникла перед Калининым японская журналистка. — Виктор Шивцов и вы…

— Только я! — поднял палец Калинин. — Мы говорим обо мне!

— Да, конечно, только вы, — ядовито-вежливо, как только японцы умеют, улыбнулась журналистка. — Что все-таки вы хотели сказать миру своей акцией?

— А вы не поняли?

— Я хотела бы услышать ваш ответ.

— Ну да. Японские острова далеко, — нагло ухмыльнулся Калинин. — Вести доходят до вас в последнюю очередь. Прошло пять лет со времени событий в галерее «У Фабиана Григорьевича», а Япония все еще ничего не поняла… Как пример приведу следующее. Средневековые алхимики не отличались гибкостью мышления. Один такой, вызвав дьявола, затруднился ответить на главный вопрос: а что, собственно, ему, алхимику, от дьявола нужно? В конце концов, он нашелся: что хотел сказать Аристотель своей «Энтелехией»? Помните такое? Ну так вот. Сегодняшние формальные деятели искусств похожи на алхимиков. Писа-тел и, поэты, художники, музыканты, деятели балета — их время давно кончилось! Они — живые трупы. Они всего лишь экспонаты с выставки фон Хагенса. На пьедестале сегодня только тот, кто творит на глазах миллиардной аудитории! Тот, кто делает весь мир своей мастерской! Новая эстетика! Ее создают те, кто вместо кисти берет в руки бомбу с зажженным фитилем!

— Вы про террористов? — удивился бритый представитель RKN.

— Я про искусство, — усмехнулся Калинин. — Когда речь идет о Новой эстетике, оценивать следует не материал, а мессидж, брошенный художником в массы… Вы смотрели запись первой трэш-акции?

— «Христос, приди к Фабиану»? Вы эту запись имеете в виду?

— Именно. И советую просмотреть ее еще раз. И внимательней.

— Журнал «Современное искусство», Нью-Йорк, — перед Калининым возникла тоненькая брюнетка с блестящими, будто лаком покрытыми, волосами. — Господин Калинин, как вы относитесь к своим многочисленным последователям? Вас не пугает то, что трэш-реализм становится самым вызывающим направлением в современном искусстве? Практически месяца не проходит без акции новоявленного гения.

— О ком именно вы говорите?

— Прежде всего, о Гуго Ван Шенкере. И о Николае Соколове. Об Игнасио Морсеторо, о Франце Ганте, о Хосе Дельгадо, Федоре Слоникове, Марате Гайни, Владимире Ильине… Да несть им числа, — помахала журналистка тонкой рукой. — Ваш соотечественник, скрывающийся под псевдонимом Дупель…

— Ах, эти… — Калинин пренебрежительно усмехнулся. — Это не последователи, а эпигоны. Ни у одного нет собственных оригинальных идей. Они способны лишь повторять. Их новации— повторения. Николай Соколов захватил заложников в Цветаевском музее, не смешно ли? Застрелил троих, перемазал кровью слепки с античных скульптур. Вы только вдумайтесь! Этот профан был уверен, что в Цветаевском музее выставлены оригиналы!.. Федор Слоников в Краснодаре загнал в картинную галерею пьяное быдло из ближайшего шалмана и устроил оргию под классическими полотнами. А Франц Гант, насколько я знаю, в основном только болтает о своей якобы давно запланированной акции в Британском музее. Сомневаюсь, что он когда-либо перейдет от слов к делу. Дельгадо, Гайни и Шенкер были схвачены спецслужбами при попытках осуществления трэш-акций, поэтому нет смысла говорить о каком либо их вкладе в искусство. Владимир Ильин, в отличие от всех перечисленных, тщательно продумывает свои акции, но ограничивается их компьютерным воспроизведением. Да, у него получается красиво! Профанов это впечатляет, ничего не скажешь. Но это все равно, что сравнивать постеры из популярных журналов с оригинальными полотнами великих мастеров… Дупель, пожалуй, единственный, кто движется в правильном направлении. Он целенаправленно уничтожает работы скульптора Церетели. К сожалению, моему инициативному соотечественнику катастрофически не хватает художественного воображения. Работы его привлекают внимание в основном потому, что с завидной регулярностью попадают в выпуски новостей. Букмекерские конторы принимают ставки на то, какой памятник Дупель подорвет следующим, но, черт побери! — Калинин выпрямился, и секьюрити прикрыли его сразу с двух сторон. — Глядя на работу истинного трэш-реалиста, зритель должен чувствовать дрожь в коленках, по его спине должны бегать ледяные мурашки, а голову сверлить одна-единственная мысль: неужели такое может случиться со мной?.. Доходит?

— Ваши ближайшие планы, господин Калинин?

— На сорокалетие, которое уже не за горами, хочу слетать в Америку. Нет, я не боюсь полиции, — Калинин ухмыльнулся. — Огромная страна, осторожные люди. Я люблю работать, чувствуя опасность. Чудесная сцена для масштабных акций. Возьму машину в прокате, и куда она стоит носом, туда и поеду. Ровно в двенадцать ночи остановлюсь и устрою пикник. Для себя и для всех, кто окажется рядом. Будет под рукой ресторанчик — взорву ресторанчик, окажется под боком бензоколонка — взорву и ее. Американцы обожают фейерверки. А если очень захочется, сожгу нефтехранилище. Пусть янки увидят над собой небо Ирака.

Он отыскал в толпе высокую американку:

— В каком городе вы живете?

Американка не ответила.

Вперед выдвинулся коренастый швед:

— Куда вы все-таки направляетесь?

— Без комментариев.

— Может, в Чили? В Венесуэлу? В Китай?

— В Китай? — удивился Калинин. — Терпеть не могу китайцев.

— Как вы относитесь к «Сикстинской мадонне»?

— Если у женщины есть время и молоко, почему ей не покормить ребенка?

— Господин Калинин, вы много путешествуете. Вынуждены много путешествовать. — В голосе шведа прозвучало злорадство. — Вам нельзя долго оставаться на одном месте, иначе вас выследят. Частные самолеты, личная охрана, масса предосторожностей, разработка запутанных маршрутов. Наверное, это дорогое удовольствие. Кто вас финансирует?

— Без комментариев.

— Кому принадлежит частный самолет, ожидающий вас на взлетной полосе?

— Без комментариев.

— Когда мы услышим о новой вашей акции?

Ответ угадывался, но Калинин ответил:

— Скоро.

2. СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА Через 14 минут после взлета из аэропорта Рейкьявика

Лететь в частном самолете — одно удовольствие.

В салоне никого, кроме сопровождающих тебя лиц.

И сервис не из самых худших. Кресел немного. Столики расставлены разумно. Можно вытянуть ноги, а можно положить их на стол — никто слова не скажет.

Калинин так и сделал.

Рядом подтянутый секьюрити.

Напротив — второй. И длинноногая дура.

Телохранители — крепкие, тренированные парни. А спутницу Калинин не выбирал. Даже имя ее забыл. Модель выписали для него по каталогу, для антуража. Как породистую болонку. При этом даже не поинтересовались, блондинку он хотел видеть рядом с собой или брюнетку. А он, между прочим, всегда не любил дур. Даже тех, у которых ноги растут от самой шеи.

— Господин Калинин!

Он медленно приоткрыл глаза.

В самолете настроение, вызванное импровизированной пресс-конференцией, несколько рассеялось. Можно сколько угодно тешить себя иллюзией свободы, но на самом деле им управляли. Он это знал лучше других. С самого начала. С той далекой душной июньской пятницы пять лет назад, когда за бутылкой… нет, за второй бутылкой очень даже недурной водки в Москве он выложил приятелю из компании RTS вызывающую концепцию Новой эстетики.

Американец удивился:

«Неужели такое возможно?»

«Мысленно вы допускаете это!»

«Одно дело — беседа в баре, другое — строгие реалии жизни».

Хлоп стопку водки! В таких беседах это необходимо.

«В сущности, Джордж, строгие реалии такая же придумка, как виртуальный мир».

«Новая эстетика… Вы умеете увлечь… Но, строго говоря, это все противозаконно!»

«Ну да, с точки зрения праведного американца, — засмеялся Калинин. — Не обижайтесь, Джордж, но вы типичный обыватель. Вы и не можете быть другим. Вы все там за океаном обыватели».

«Это позволяет нам во все времена чувствовать себя уверенно».

«Зато лишает многих удовольствий. Вон вы даже икру не едите, боитесь холестерина».

Еще по стопке водки.

«Вы уже год в России, Джордж, а все еще не едите икру. Это смешно. В России можно все. А уж икру есть — и подавно. Покупать на черном рынке и поедать ложками. Понимаете?.. Законы в России — для дураков. Общественным мнением в России руководят те, кто дорвался до денег. Впрочем, популярное имя, Джордж, тоже способно принести дивиденды. Тут, чем плотнее толпа, тем эффективнее. Где-нибудь в Бийске, может, и не пройдет, но в Москве — точно прокатит. Главное в этом деле — правильно развернуть TV и прессу».

«Можете это доказать?»

«Если найдутся средства».

Новая эстетика.

Средства нашлись.

Много зеленых. Понятно, не из кармана Джорджа. И где еще ставить эксперименты, как не в России, которая уже испытала все?

— Господин Калинин…

Он протер глаза и уставился на стюардессу.

Редкостная по стройности. Глаза зеленые, что твои блюдца. Губы такие, что хочется впиться в них.

— Вам повторить?

Стюардесса взглядом указала на пустой бокал.

— Пожалуй… Неси сюда всю бутылку.

Калинин обернулся к секьюрити:

— Пьешь коньяк, парень?

— Служба… — сжал губы телохранитель.

— Оставь! В воздухе можешь отдыхать.

— Тогда виски, — парень все схватывал на лету.

Стюардесса умело расставила на столике бутылки, бокалы, серебряное ведерко со льдом. Улыбнулась.

— Как тебя зовут?

— Марта.

Калинин нетерпеливо помахал рукой заказной фотомодели:

— Пересядь за другой стол. Живо.

Блондинка растопырила глазища:

— Май Гад!

— Не утомляй меня.

Изумленно улыбнувшись, фотомодель пересела.

— Иди ко мне, Марта…

Калинин облизнул пересохшие губы.

— А ты, — кивнул он секьюрити, — пересядь к своему приятелю.

Телохранитель молча выполнил команду Калинина и, не ожидая дальнейших распоряжений, свернул пробку с «Джонни Уолкера».

— Садись, Марта! Садись сюда.

Калинин похлопал рукой по кожаному креслу.

— Господин Калинин, — улыбнулась стюардесса, — я всего только выполняю служебные обязанности.

— Вот и выполняй!

— Но…

— Хочешь вылететь с работы?

— Не хочу, господин Калинин!

— Наверное, не просто попасть на такую линию?

— Нужны хорошие рекомендации, господин Калинин.

— Я дам вам самую плохую.

— Вы шутите?

— Нисколько.

Он снова похлопал по креслу:

— Вот сюда… Здесь удобно…

Стюардесса улыбнулась. Край голубой форменной юбки взметнулся выше колена. Огромные голубые глаза поверх коньячного фужера.

— Коньяк…

Благодарная, обаятельная улыбка.

Калинин откинулся на спинку кресла. Его начало отпускать.

К черту хозяев! Что с того, что ему указывают, когда и что нужно делать? Что с того, что и сейчас он летит в какое-то не названное ему место? Работать? Прятаться? Новая глухая нора или наоборот открытая сцена? Все делается ради него! Все делается ради его непререкаемой славы. Он — гений! У хозяев — деньги, у него — идеи. Так было всегда. Так что отношения были и остаются взаимовыгодными. Пресс-конференция в аэропорту Рейкьявика, конечно, была не случайной? Намекнуть… Подогреть интерес…

— Господин Калинин…

Марта смущенно покраснела.

— Алекс, — энергично кивнул Калинин. — Просто Алекс.

И ободряюще положил руку на голую коленку стюардессы.

— Да, Алекс… Да… Я ваша давняя поклонница… — Марта зарделась и опустила взгляд в бокал с коньяком. — Я столько раз смотрела ваш диск «Христос, приди к «Фабиану»!» Вы мой герой. Для меня ваша акция не закончена…

Калинин плеснул коньяку и снова положил руку на ногу стюардессы.

— Разве я могла представить? — восторженные глаза, пунцовые щеки. — В одном самолете, Алекс…

— Даже в соседних креслах…

Свободной рукой Калинин плеснул коньяку в бокал Марты.

— Господин Калинин…

— Алекс!

— Да… Алекс…

Марта пригубила из бокала. И, будто не веря себе, изумленно уставилась на Калинина.

— Мне так повезло!

— Я тоже так считаю.

— Можно ли мне спросить? У меня тысяча вопросов.

— Ты же не журналистка, — засмеялся Калинин. — Спрашивай.

— Та ваша подруга… Ксения Малышева…

— Почему ты о ней вспомнила?

Пылающие губы. Красная икра на пластике белого пшеничного хлеба.

— Ксения Малышева была женщина… «У Фабиана Григорьевича» ей, наверное, было трудно…

— Мне было не легче.

Коньяк. Устрица извлечена из раковины.

— Мне было не легче, — повторил Калинин. — Она всего лишь играла, а я создавал концепцию. Понимаешь, Марта, в чем тут сложность? Я работал с материалом. А он бывает упрямым.

Коньяк.

Улыбка.

— Меня вела интуиция, я работал на пределе, а Ксюша всего лишь выполняла данные ей указания. Я искал детали, вел основную линию, а ей надо было только подыгрывать. Тысячи разрозненных деталей. Все надо было угадать и выстроить в некую совершенную систему. И это все я извлекал отсюда… — Калинин самодовольно ткнул себя пальцем в висок. — Доходит?

— Но Ксения… Ей угрожали оружием… Ее изнасиловали…

— Ксюху? — растерянная улыбка. — Она сама кого хочешь изнасилует!

— Алекс, я не понимаю… Конечно, говорят разное, но…

— Ксюха — артистка. Прекрасная артистка. Не всегда попадала в тон, но в таланте не отказать. Правда, ленива… Всегда была ленивой. Как… Как… — Калинин пощелкал пальцами, отыскивая нужное сравнение. — Как ленивец!

Хохотнул.

— Алекс!

— Да, Марта?

— Вы хотите сказать, что Ксюша…

— Неужели только сейчас дошло? Об этом молчат, но у кого есть голова, тот сам додумается. Конечно, Ксюша была подготовлена.

— То есть она только играла?

— Конечно!

— А изнасилование в кровавом бассейне?

— Разве эта часть акции не возбуждает тебя?

— О, Алекс!.. Значит, сценарий у вас был готов заранее?

— А ты как думала?

Коньяк…

Устрица…

Еще коньяк…

— А Виктор Шивцов?

— Почему он тебя интересует?

— Он же художник. Творец.

— Шивцов — материал.

— Разве он не принимал участия в разработке сценария?

— Кто? Витька? — Калинин саркастически усмехнулся. — Не смеши меня. Думаю, он так и не понял, в какую историю попал.

Калинин глянул в иллюминатор.

Какие белые, какие снежные облака…

Куда-то они плывут… Почему их так много?..

— Думаю, что он так и ушел в счастливом неведении…

Калинин откинулся в кресле. Заканчивать мысль не стал.

Достаточно того, что Марта влюбленно смотрит на его четкий профиль.

Вот так… Чуть повернуть голову… Выверенный ракурс… Наверное, Марта считает, что он думает о новых шедеврах… Почему нет? Он ведь делится с нею сокровенным. Так она полагает… Он усмехнулся. Марту сейчас, наверное, заливает теплая волна. Она ведь не может представить глаза Шивцова. Она ведь никогда не видела глаз этого тупого быка…

Он отчетливо вспомнил тесную запущенную квартирку Шивцова, объедки на грязных тарелках, пустые бутылки, раздавленные окурки в банке из-под фасоли, разводы дешевого красного вина на стенках грязных фужеров. А ведь начали в тот вечер вполне цивильно — в баре. Первую бутылку взял Ведаков. Болтун, мать его. Где рождается новое искусство? Тоже мне вопрос… Как рождается новое искусство? Ладно, черт с ним, с Ведаковым. Они тогда вовремя перебрались на квартиру к Шивцову. Где рождается новое искусство? Под дешевыми репродукциями, которыми Шивцов густо оклеил стены туалета?..

Но хорошо, что тогда они остались наедине.

«Лови шанс, Витька! — он вталкивал идею в тупую голову Шивцова. — Ты же не хочешь помереть в этой дыре? Будешь и дальше выпрашивать подачки? Хватит лакать дешевую водку — а сам подливал в стакан Шивцова. — Хочешь, чтобы тебя девушки узнавали в метро?»

«Я много чего хочу».

«Ну так действуй. У тебя есть оружие!»

«Отвянь. Я свое отстрелял. Для меня ствол это не просто ствол, Сашка. Это удобная рукоять… Это вкусный запах пороховых газов… Я люблю оружие…»

Шивцов даже потянул носом.

«Вот и вдохни любимый запах, — вел свое Калинин. — Пойди с утра в эту галерею. Они там опупели совсем. «У Фабиана Григорьевича» трупы выставлены на всеобщее обозрение. Привезли их из Германии, но на самом деле трупы закуплены в Сибири и в Казахстане. Это достоверная информация. Ты только вдумайся, блин! Какой-то немец возит наших покойников по всему миру!»

«Пусть хоть так попутешествуют».

«Ты тоже опупел, Витька».

«Кому они мешают?»

«Да нам с тобой мешают! Ты что, не чувствуешь? — Калинин взорвался. Повторил с нажимом: — У тебя есть что взять в руки. Пойди утром в галерею, попугай засранцев, пусть немец задумается. Пару выстрелов в потолок, они там все обделаются. Даже трупы».

«Меня же посадят!»

«Ошибаешься. У меня все схвачено, Витя… Давай еще по одной… Все продумано, Витек… Речь идет о Новой эстетике. Пора менять затхлую жизнь, ты же не хочешь гнить на свалке. Попугай этих засранцев. В этом нет состава преступления. Мы же патриоты. Мы сунем носом в дерьмо тех, кто не понимает, что «Купчиха» Кустодиева и голый прогнивший труп — вовсе не одно и то же. Ты болеешь за отечественное искусство?.. Ну вот, видишь! Надо гнать немцев! До самого Берлина! Ну, заберут тебя на сутки-другие, что тут такого? Это только добавит тебе популярности. Ты из КПЗ выйдешь героем. Если даже по морде дадут — все пойдет в зачет. Люди увидят, наконец, что можно активно и осмысленно сопротивляться гнилым ветрам с Запада. Или ты правда хочешь помереть в этой своей грязной дыре?» — Калинин пренебрежительно сплюнул:

«Думай, Витя!»

«А подстрелят невзначай?»

«Кто? Там охранник тупой».

«Вот по тупости и подстрелит».

«А ты ему под дых. Войди и сразу — под дых. Чтобы не задумывался. Держи инициативу в руках. На окружающих это произведет самое благотворное впечатление. Ты вспомни Достоевского, Витя. Там студент даже старушку не пожалел…»

«А как мучился потом…»

«Он — материал. Он обязан мучиться. А ты в галерее будешь не жалким литературным персонажем, а автором. Создателем неслыханных концепций! Ты сам будешь определять степень таланта попавшего в твои руки материала. Ну где ты слыхал, чтобы художника сажали за оригинальность?»

«А тот американец… Ну, помнишь?.. Он подрисовал усы «Джоконде»».

«Ну и что? Стал знаменитым. Заработал на успехе».

«Думаешь, мы тоже заработаем?»

«Не думаю — уверен».

«Нет…»

«Да почему?»

«Не смогу я один».

«Я буду рядом, Витя…»

Вот так оно и было. Шивцов отыграл свою роль, так и не успев понять, что такое трэш-реализм.

— Алекс…

— Да, Марта.

— О чем вы задумались?

— Кое-что вспомнил…

— Расскажите, Алекс!

— Помнишь, сколько человек участвовало в той моей акции?

— Человек тридцать, да? Это же была импровизация.

— Импровизация? — от полноты чувств Калинин хлопнул в ладоши. — Тоже мне, импровизация, черт побери! Импровизаторы томятся в тюрьмах. Где, скажи, все эти ваши Гайни и Шенкеры?

— В тюрьмах.

— Вот видишь…

Глоток коньяка.

Пряная, сочная устрица.

— Спроси у них, — Калинин кивнул на своих секьюрити. — Они профессионалы, они должны знать. Спроси у них, можно ли захватить охраняемую художественную галерею в центре огромного города без предварительной подготовки?

Секьюрити насторожились:

— В принципе, можно.

— А выйти из галереи живым?

— Если началась кутерьма, это уже проблематично.

Бравые бодигарды аккуратно расплескали по бокалам остатки виски.

— Эй! — Калинин хлопнул в ладоши. — Ты! Именно ты! — ткнул он в сторону обиженной фотомодели. — Сгоняй на кухню, у мужиков выпивка закончилась.

— Нет, Алекс, этим должна заниматься я.

— Сиди, Марта!

Марта улыбнулась.

Не вставая, ткнула кнопку над головой.

Из подсобного помещения появилась вторая стюардесса.

Черненькая. В смысле, негритянка. Невысокая. Похожа на Кондолизу Райс.

Еще бутылку «Уолкера»? Нет проблем. Секьюрити не стали отказываться. Что, собственно, может случиться? Пить они умеют, а самолет частный, чужих людей на борту нет. А на земле их встретит свежая группа. Разве что самолет свалится в океан… Ну так за это отвечают пилоты…

Калинин погладил Марту по тугому бедру:

— Помнишь, что принес в галерею Виктор Шивцов? Помнишь, какой инструмент он использовал? Пару стволов, обрез и два брикета пластида. Один при штурме сработал на входной двери, другой взорвался в бассейне. Эй, парни! До вас-то доходит? — Калинин напряженно уставился на телохранителей. — Шивцов набил жестяную банку гвоздями, гайками и шурупами. Она и рванула в бассейне. Там глубина больше метра. Ну? — уставился он на телохранителей. — Мог взрыв в бассейне положить всех заложников?

— Не должен был, — покачал головой один из секьюрити.

Второй добавил, нахмурившись и выпятив нижнюю губу:

— Таким взрывом всех не положишь…

— О том и речь…

Калинин перевел взгляд на замершую стюардессу:

— Давай, лапушка, шевели мозгами. Они у тебя есть, я чувствую. Если не пластид, то что могло рвануть в галерее?

— Май Гад! — стюардесса картинно схватилась за сердце.

— Ага! Ты догадываешься, — обрадовался Калинин. — Правильно, Марта! Можешь не говорить, я сам скажу. Ти-5! Восемь аккуратных зарядов, заложенных в разных местах! Восемь ничтожных щепоток. Что-то вроде пыли, на нее и внимания не обратишь. Слыхали про такую взрывчатку?

— Ти-5? — телохранители переглянулись.

— Слыхали, спрашиваю?

— Русская сказка.

— В каком смысле?

— Ну, как красная ртуть. Или ядерная бомба в «дипломате».

— А вот вам хрен! — показал Калинин кукиш. — Вот вам хрен, а не русская сказка. Самая что ни на есть реальная разработка отечественного, я имею в виду, российского ВПК.

— Ти-5?

— Восемь зарядов?

Секьюрити недоверчиво уставились на Калинина:

— Кто их устанавливал?

— Профессионалы.

— Но кто решился на такое?

— Я! Все решения принимал я! — Калинин ткнул себя пальцем в грудь. — Шивцов даже не знал об этом. Доходит?.. Он болтался при мне, выполняя указания. А те, кто устанавливал заряды, они даже не знали, что делают. Им заплатили, они сделали работу. Вот и все. Поэтому… — Калинин положил тонкую руку стюардессы на свое бедро. — Поэтому не стоит говорить об импровизации в полном смысле этого слова… Только точный расчет, Марта. Исход любой акции, в том числе и художественной, решает точный расчет. В ситуации, когда задействовано много ничего не знающих об акции людей, ни в чем нельзя быть уверенным. Так что, импровизируя, я одновременно держал в кармане пульт, приводящий в действие заряды Ти-5.

— О, Алекс!..

— Признаюсь, это было нелегко.

— О, Алекс! — рука стюардессы гладила его бедро.

— Вы же находились в зале вместе с заложниками, — уставился на Калинина один из секьюрити. Что-то в его глазах не понравилось Калинину. Может, некая тень недоверия. — Если в галерее действительно рванула Ти-5, как вы-то уцелели? Там же все выгорело на три метра под землю.

— К тому моменту меня в галерее не было.

Коньяк…

Устрица…

Калинин ухмыльнулся:

— Когда начался штурм и Шивцов швырнул свою самоделку в бассейн, я с Ксюшей был уже в служебном коридоре. В этот момент сработала заряды Ти-5. Сгорели все заложники и все бойцы «Антитеррора». Это видели сотни миллионов телезрителей. В галерее действительно насквозь прожгло бетонные перекрытия. Этот эпизод представлен в виде бонуса на новом издании диска «Иисус, приди к Фабиану». Картинка, правда, не ахти какая, но все-таки… Восьмой заряд Ти-пять был установлен на заложенной кирпичом двери в конце служебного коридора, ведущей на задний двор. Через нее мы с Ксюхой и выбрались из галереи. А на улице нас уже ждали.

— Кто вас там ждал, Алекс?

Калинин погрозил Марте пальцем:

— Никаких имен!

Калинин тяжело откинулся на спинку кресла.

Что-то он разболтался не в меру. Потому что выпил много. А выпил с устатку…

Моторы работают почти бесшумно. Или это он их не слышит?.. Почему?.. Летим или не летим?.. А не летим, так падаем?..

Да…

Необычный сегодня день… Запоминающийся…

3. СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА Через 1 час 12 минут после взлета из аэропорта Рейкьявика

— Что?

Калинин проснулся.

— Летим?

Язык сухой, непослушный.

— Летим.

Кто это ответил ему? Черт! Перед глазами все плывет.

Болезненно морщась, Калинин пальцами осторожно потер виски.

— Улыбнитесь, Алекс!

Он с трудом сфокусировал взгляд.

В двух шагах от него, в проходе между креслами, чуть подавшись вперед, стояла прелестная стюардесса… Точеная красавица с задорным носиком, совсем не англо-саксонским… Марта… Ну да, Марта… Так ее звали… В тонкой руке миниатюрная видеокамера с вращающимся видоискателем. Отличная машинка. У него в галерее пять лет назад такой не было.

Калинин усмехнулся.

Вяло усмехнулся. Сил не было.

Совсем сдурела девка. Не хватало еще, чтобы в Сети засветились снимки похмельного трэш-реалиста.

— Улыбнитесь, Алекс!

Какая, к черту, улыбка!

Он медленно повел глазами.

Бравые секьюрити спят. Руки неудобно заведены за спинки кресел. Кажется, связаны. Хорошая работа. Рты заклеены скотчем. Из накладных карманов фирменных пиджаков торчат обрывки проводов, что, наверное, были подключены к хитроумным гаджетам. На глазах стильные темные очки, не очень-то поймешь — видят парни что-нибудь или находятся в полном отрубе?

Ага, вот и Кондолиза Райс.

Камера черной стюардессы работает на общие планы.

Девчонки кое-что умеют. Ценю. Впрочем, глупую фотомодель они могли и не раздевать. Когда руки связаны и рот залеплен скотчем (зачем, кстати? звуковой фон, как правило, усиливает впечатление), на самой чудесной, на самой нежной, на самой бархатной коже проступают некрасивые пятна, самые прелестные глазки приобретают овечье выражение.

Да, могли бы не раздевать.

И вообще, неплохо бы сейчас помочиться.

— Что, Алекс? Что? У вас проблемы?

— Мне надо встать, а то я потеку.

— А вы сосредоточьтесь.

Сладчайшая улыбка.

Камеры работают бесшумно.

— Алекс! — это опять Марта. Голос восторженный, как у школьницы. — Мне так повезло!

— А ты не увлекаешься, девочка?

— Называй меня тоже девочкой, — ревниво улыбнулась Кондолиза Райс.

— Ты нехорошая девочка. Я тебя не люблю.

— Так нехорошо говорить.

— Почему?

— Потому что у меня есть шокер, — черная стюардесса показала белые зубы. — От его разряда даже знаменитый трэш-реа-лист начинает самопроизвольно испражняться.

— Проверяла?

— Есть гарантия.

Калинин наклонил голову и помассировал разламывающиеся от тупой боли виски.

— И кто же вас нанял?

Марта погрозила красивым пальчиком:

— Зачем такие вопросы? Мы помним ваши уроки, Алекс.

Калинин вздохнул. Шторка иллюминатора поднята, внизу облака.

Бесконечная белая пустыня. Уткнуться бы лицом в настоящий снег.

Сугробы, как на Алтае или в Сибири. Калинин, не глядя, плеснул в фужер коньяка, выпил залпом. Работа стюардесс ему не мешала. Если он не связан, не выведен из строя, значит, их программа работает на него. Значит, он включен в какую-то новую программу. Он стоит так много, что шокером его можно только пугать. В ход оружие никто не пустят. Даже Кондолиза Райс. К тому же, у трэш-реалиста принцип один: принимать мир таким, каков он есть. Чтобы при первой возможности опрокинуть уже сложившееся преставление. Чтобы каждый остро, как можно острее, почувствовал прелесть тех минут, которые прежде не ценил… Ладно… Они девчонки… У них нет опыта… Они, конечно, считают, что я сбит с толку… Деморализован… Дуры…

Он почувствовал злость.

— Марта!

— Да, Алекс.

— Ваша работа что-нибудь значит?

— Конечно, Алекс. Мы ведем отработку эталонов.

Он выпил еще глоток. В голове уже не шумело.

Он даже придал взгляду некоторую заинтересованность.

— Что с чем вы сравниваете?

— О, это так интересно!

Марта действительно была в восторге.

— Виктор Шивцов работал с косным материалом. Вы сами так говорили. А вы, Алекс, использовали Шивцова в качестве материала — это уже другой порядок! Поздравьте нас, мы работаем с Александром Калининым!

— Поздравляю.

— Мы гордимся своей работой.

— А пилоты? Они гордятся вами?

— Им запрещено выходить в салон.

— Но они выполняют ваши просьбы?

— Конечно.

— Добровольно?

— Какая разница, Алекс?

— Если вдуматься, разницу можно найти даже между двумя совершенно одинаковыми дурами.

— Это надо запомнить.

Марта счастливо улыбнулась.

— Мы пишем каждое ваше слово, Алекс. Каждый жест. Каждое движение. Если вы обмочитесь, Алекс, это увидят миллионы телезрителей. Миллионы ваших поклонников это увидят! И увидят разницу… — она покраснела. — И, может, поймут, кто был первым в связке Калинин — Шивцов.

— Он работал по моим указаниям.

— А вы помните, Алекс, что он повторял время от времени?

— Конечно, помню, — Калинин медленно допил коньяк. Стало еще легче. В конечном счете, он плевал на девчонок и на самолет. На такой высоте у всех равное положение, форы ни у кого нет, этого они не учли, такие милые сучки. На такой высоте ни у кого не может быть преимущества. — Кто-то должен ответить… Кто-то обязательно ответит за все… Шивцов часто повторял эти слова. Но никаких идей у него не было.

— Алекс!

— Что, девочка?

— Разве ты не понял? Это и была его концепция!

— Марта, ты начинаешь меня разочаровывать.

— Мир убивает безответственность лживых журналистов и продажных политиков, — вот что хотел сказать своей акцией Шивцов. А ты… «Иисус, приди к Фабиану»! Ты сам, хотя бы, понимаешь, какое это дерьмо!

— Высокопробное, — спокойно ответил Калинин.

— Что? — растерялась сбитая с мысли Марта.

— Кто-то говорит, что мир погряз в дерьме. Я же считаю, что мир изначально был создан из дерьма, — Калинин пожал плечами. — Чего же вы от меня хотите? Чтобы я сделал из дерьма золото?.. Я не алхимик. Но я могу другое. Например, могу убедить всех, что дерьмо, на которое они смотрят, это и есть чистое золото. Даже пробу могу указать.

— Виктор Шивцов…

— Шивцов тоже дерьмо!

— Ты…

— И я дерьмо! Что дальше?

Калинин с насмешкой посмотрел на Марту. Перевел взгляд на черненькую.

— Тебя как зовут, красавица?

— Гленда, — подумав, ответила негритянка и показала Калинину ствол пистолета, так, чтобы он в кадр попал.

— Хорошее имя, — одобрительно кивнул Калинин. — Значит, девоньки, вы решили провести акцию с использованием атрибутики трэш-реализма?

— Это и есть акция трэш-реализма, — поправила его Гленда.

— Не-ет, — Калинин пальцем отвел в сторону направленный на него ствол. — Для создания подлинного произведения искусства одних шокеров мало. Нужна концепция!

— Эта акция — месть за Шивцова, преданного забвению подлинного творца трэш-реализма! — пафосно изрекла Марта.

— Ну, ты сама-то подумала, что сказала? — презрительно поморщился Калинин. — Ну, ответь мне, скольких человек в мире волнует судьба застреленного пять лет назад террориста? Это было давно и уже забыто! Идея же акции должна захватывать всех!. Это первое! Второе — несовершенство формы. Вы хотите меня прикончить! Да, пожалуйста! — Калинин картинно раскинул руки в стороны. — Много ли людей летает частными самолетами?.. А, вижу ты поняла! — указал он на Марту. — Верно, о нашей гибели расскажут вскользь в новостях, ну, может быть, мою старую фотографию покажут. А большинство из тех, кто об этом услышит, только усмехнется гаденько — так им, сволочам зажравшимся, и надо! И то, что вы сейчас гоните запись в интернет, не сильно изменит ситуацию. Совсем другое дело — попасть в лапы свихнувшегося террориста, просто зайдя в картинную галерею. На месте любого из заложников мог оказаться каждый. Третье: неудачно выбрано место. Из-за того, что мы летим в воздухе, отсутствует внешнее напряжение. Выглянув в иллюминатор, — Калинин сделал то, что сказал, — я не рискую получить пулю в лоб от снайпера из группы захвата. — Пауза. — В общем, такое предложение, девоньки. Вы меня сейчас проводите в туалет. А когда я вернусь, мы подумаем над общей концепцией затеянной вами акции. Годится?

Марта молча кивнула. Отступила на шаг.

— От тебя несет потом, пора переодеться, Марта. Пошатываясь Калинин прошел в хвост самолета.

Секьюрити его нисколько не занимали, но смотреть на фотомодель было противно. Голое мясо. Раздетое, скрученное. Холеное, но безмозглое.

Он встал над унитазом.

— Дверь не закрывай!

— Как скажешь, дорогая!

Калинин расстегнул брюки.

Работающая камера… Девчонкам везет…

— То, что ты сейчас делаешь… — Калинин обернулся и демонстративно, в камеру, затянул молнию на брюках. — То, что ты сейчас делаешь, Марта… это работа не художника, тем более, не трэш-реалиста… Это ремесло папарацци. Низменное, скучное ремесло. На то, как я мочусь, с восторгом будут смотреть сетевые недоноски с атрофированными мозгами, но отнюдь не ценители искусства.

— А что бы ты сделал?

— Что бы я сделал? — он хмыкнул.

Ага, кажется, они уже на крючке.

Калинин тяжело опустился в кресло.

В голове мутилось. Надо бросать пить.

Телохранители в отключке, голая овца сопит в беспамятстве.

— Кто, кроме нас, находится в самолете?

— Двое пилотов.

— Эту куклу, — кивок на фотомодель, — кто раздел?

— Мы.

— Зачем?

Стюардессы переглянулись.

Ясно, сами не знают, зачем.

Дилетанты, усмехнулся про себя Калинин. Думают, создавать настоящее искусство так же просто, как похабные песенки с эстрады орать. Двинула как следует задом — вот ты и звезда, показала сиську — получи премию. Если бы…

— С этими что? — Калинин указал на телохранителей.

Марта сняла очки с того, что был к ней ближе.

Здоровенный мужик тупо пялился в пустоту ничего не выражающим взглядом.

Интересно, чем это они его накачали?

Ладно, хорошо еще, что жив. Трупы — это для фон Хагенса.

Итак, что мы имеем…

Вдруг вспомнилось: «Кто ваш босс?» — «Смерть!»..

Блестяще!

Он засмеялся.

Он вспомнил, где уже слышал такое.

Нуда, однажды в Москве… Писательский клуб, выступление якута-поэта…

— Марта, тебе, часом, не доводилось читать стихов Августа М.?

— Кто это? — удивилась стюардесса.

— Последний якутский гений.

— Что значит «якутский»? — спросила Гленда.

— Это значит — из Якутии… Страна такая — Якутия.

— А-а…

Понятно, она о такой даже не слышала.

— Он пишет по-французски.

— Почему?

— Наверное, потому, что живет в Париже. Он считает, что лепра служит образным выражением искусства. — Калинин поднял стакан, поболтал в нем коньяк. Выпил. Нормально пошло. — Искусство поражает душу так же, как лепра — тело. Следовательно, настоящее искусство должно говорить, в первую очередь, о неизбежности смерти.

— И что?

— А то, что мы должны показать эту самую неизбежность… Понятно?

— Каким образом?

— Лепра! — Калинин вознес палец к потолку. — Лепра! — повторил он еще раз. И в третий раз: — Лепра, перед которой все равны! Белый или черный, католик или мусульманин, мужчина или женщина — лепра может поразить любого! Так же, как современное искусство должно быть понятно каждому!

— Мне кажется, твой якут совсем не то имел в виду, — поджала губы черненькая.

— Да какая разница! — Калинина несло. Он уже чувствовал тот самый азарт, который в свое время помогал ему сделать из одной яркой, но бессмысленной вне контекста фразы статью на разворот. — Кто знает якутского поэта, пишущего на французском?.. Дай помаду!

Стюардессы изумленно переглянулись.

Гленда осторожно протянула Калинину тюбик.

Калинин сорвал с тюбика колпачок. Алая? Подойдет!

Перегнувшись через столик, несколькими быстрыми движениями нарисовал на лбу ближайшего секьюрити перекрестие прицела. И тот же рисунок нанес на лоб второго телохранителя.

— Снимай, Марта!

Стюардесса подняла камеру.

— С этой секунды, Марта, снимай все, что творится в тесном пространстве нашего самолета. Хватит болтать. Займемся искусством. Эта запись пойдет в эфир под мерное чтение стихов Августа М.

— На французском?

— На якутском, Марта!

— Но он же пишет на французском!

— Зато сам — якут. Надо ценить архаику. Гленда, попроси второго пилота войти в интернет. Пусть найдет аудиофайлы с авторским исполнением стихов последнего якутского гения.

Кто-то должен ответить…

Кто-то обязательно ответит за все…

Калинин схватился за голову… Какая невыносимая боль…

Облака под крылом меняли цвет. Нежная белизна изнутри наливалась багровым светом, пульсировала, как венозная кровь.

— Куда мы летим?

Никто не ответил.

Вспышки невидимых молний отражались на черном небе. Кровавые пульсирующие облака под необыкновенно черным куполом небес. Первичный, еще только нарождающийся мир.

— Куда мы летим?

— Разве не ты определял маршрут?

Калинин обернулся и увидел Августа М.

Черные длинные волосы. Не похоже, чтобы их часто мыли.

Последний якутский гений нервно кусал ногти. «Оледенение душ… Я думал, ты что-то значишь… Эпоха ужаса… Неужели девчонки смогли провести тебя?.. Мертвые языки ледников спускаются к столицам… Души, распахнутые, как северное сияние…»

Калинину вдруг стало ясно: за бортом самолета, входящего в зону турбулентности, плывут не облака, вспыхивают не зарницы. Нет, нет, там северное сияние. Последний якутский гений прав: за бортом полощутся на мировом ледяном сквозняке полотнища северного сияния — зеленые, красные, фиолетовые…

«Вымораживать страсти…»

— Ты снова про лепру?

Август М. кивнул.

Длинное белое лицо запорошено инеем.

— Кто твой босс?

— Смерть.

Калинин засмеялся:.

— Как ты попал в самолет?

— Я всегда там, где появляется лепра.

— Но тебя же нет… Ты игра моего подсознания…

Теперь рассмеялся якут. Снежная маска на его лице осталась неподвижной, но он рассмеялся.

Кто-то должен ответить…

Кто-то обязательно ответит за все…

— Снимай, Марта! Снимай! Смотри, как он закусил губы!

— Не кричи, — голос негритянки ударил Калинина по ушам, как тяжелые ладони спецназовца.

— А, это ты…

— Ты знаешь меня?

— Ты Гленда.

Негритянка рассмеялась.

Грохот каменной лавины обрушился на Калинина.

— Я — лепра!

— Нет, ты Гленда!

Калинин наклонился к недопитой бутылке.

— Вы быстро учитесь… Горжусь…

Плеснул в стакан.

Выпил, зачерпнул ложкой икру.

Она показалась ему черной, как кровавые потеки на лбах бравых секьюрити. В них все-таки стреляли.

— О, черт!

— Как вы, Алекс?

— Кажется, нормально…

Он оглянулся:

— Где якут?

— Какой якут, Алекс?

— Певецлепры… Август М.

Гленда посмотрела на Марту:

— Мы не переборщили с дозировкой?

— На вид он крепкий, может выдержать и побольше.

— Но он не в себе. Он бредит. Несет какую-то чушь про лепру…

— Заткнись… — сказал Калинин. Хотел крикнуть, но крика не получилось, голос сорвался, голос ему не повиновался. — Когда-то Ван Гог отрезал себе ухо… А Шивцов наоборот приказал приклеить трупу лишнее ухо… Что больше бьет по нервам? Чувствуете концепцию? Вы — дуры. Вы даже не чувствуете, что вами управляет дух лепры… О, черт, как разламывается голова… Опустите щиток на иллюминаторе… Совсем закройте иллюминатор… Искусство как лепра… Как вам такой подход? Шевелите мозгами! Выявить гносеологические корни духовной проказы двадцать первого века? Вы сможете?

— Алекс!

— Вам ведь понравились стихи?

— Какие стихи, Алекс?

— Якутские…

Тяжелая пощечина привела его в чувство.

— Сосредоточьтесь, Алекс, — Гленда бросила на столик перед Калининым листок бумаги.

— Что это?

— Бумага. Достань ручку.

— Ручку? Зачем? Я не хочу ничего писать.

— Тем не менее, Алекс, вы сейчас напишете заявление.

Какое смешное слово. Заявление? Он рассмеялся, прикрывая ладонью рот, потому что боялся — его смех вышибет двери и стекла иллюминаторов. На самом деле его с трудом расслышала даже Марта, стоявшая в трех шагах.

— Пишите.

Непослушные пальцы сжали ручку.

— Я не могу… Лучше наговорить в камеру…

— Нет. Мы хотим получить ваш автограф, Алекс.

— Диктуйте…

Он чувствовал, как самолет стремительно срывается вниз.

Сердце трепетало. Что встретит крылатую машину там, в кровавом облаке? Как высоко взметнется фонтан крови.

— Диктуйте… Да, слышу… «Я… Александр Ф. Калинин…»

— Правильно, Алекс. Повторяйте за мной. «Я, Александр Ф. Калинин… Я подтверждаю…» Не торопитесь, у вас получится. «Я подтверждаю, что все, связанное с Виктором Шивцовым…»

Калинин поднял голову.

Бодигарды цинично развалились в креслах.

Кровавые дырки во лбах. Как черные звезды. Как работаешь, так и умираешь. Калинин без всякого интереса взглянул на откинувшуюся в беспамятстве фотомодель.

— Зачем вы ее раздели?

— Как приходишь в мир, так и уходишь…

Марта это сказала или Гленда?

Или якутский гений, вновь материализовавшийся перед Калининым?

За иллюминатором (шторку так и не опустили) вспыхивали и дробились звездчатые огни. Казалось, самолет горит. Казалось, за ним рассеиваются трассирующие следы каких-то горящих обломков.

— Lucy in the sky with diamonds…

— Фак ю, — нежно произнесла Марта. — Пишите, Алекс!

Он кивнул. Ему было все равно, что писать. Ему хотелось смеяться. Самолет, как детские салазки, стремительно несся вниз — на багровую вспыхивающую долину, к кровавым влажным холмам.

— Фак ю…

— Не надо это писать, Алекс!

— «…все, связанное с Виктором Шивцовым, обговорено мною в беседах с двумя обаятельными сучками…»

— Прекратите, Алекс!

— Что, Марта, — спросил он медленно, — ты предлагаешь другой вариант?

За спиной раздался негромкий смешок. Калинин с трудом обернулся. Конечно, Август М. Черные волосы, снежная маска… «Оледенение душ… Заснеженные языки ледников… Глаз последнего охотника… Мегаполис карликов, тонущий в ледяной мировой поземке…»

— Пишите, Алекс.

Он пытался, но пальцы не повиновались.

Слова терялись, таяли на языке. Лепра поражает тело, искусство поражает душу. Ничего особенного. Мировое искусство — это всего лишь ранняя реакция человечества на ужас проказы. Чем дурен такой концепт? Гленда… И ты, Марта… Сколько тоски и страха, да?.. Попытка создать хоть какой-то миф, хотя бы закук-литься в собственных представлениях…

Калинин засмеялся:

— Кто твой босс?

Он знал ответ.

Но спросил.

Хотел, чтобы слова якута услышали Гленда и Марта, его боевые подруги по цеху искусств.

Кто-то должен ответить…

Кто-то обязательно ответит за все…

— Что вы там шепчете?

Калинин тяжело поднял голову.

Секьюрити сдержанно улыбались.

Они уснули. Это их злило. Один лениво потягивал виски из стакана, другой влажной салфеткой стирал со лба алую губную помаду. Для таких парней они выпили, в общем, немного. Глупая фотомодель лукаво погрозила Калинину красивым пальчиком. Ничего на ней не заголено, никакого кляпа, скотча, веревок, только обтягивающее, идущее ей платье. В янтарном мундштуке дымит черная турецкая сигарета. И черная Гленда, улыбаясь, вышла из рубки пилотов.

— Алекс…

— Да?

— Запейте это водой…

Гленда положила на столик круглую сиреневую таблетку.

— Это поможет?

— А вы попробуйте.

Он проглотил таблетку и обильно запил коньяком.

Он ожидал секундной хотя бы паузы. Организму ведь надо перестроиться. Слишком сложен и мощен был алкогольный удар, снять последствия сразу трудно. Но неожиданная ослепительная свобода затопила его. С непомерной, с какой-то убийственной радостью он снова увидел за бортом белые облака. Пуржистые виртуальные снега. По таким сугробам не побегаешь. Но попробовать можно. Почему нет? Такая славная компания. Справиться можно с чем угодно, если точно угадать реакцию зрителей. Если миллионные аудитории тебя понимают, свободно можно бегать по облакам.

— Марта!

— Я слушаю, Алекс.

— Вы готовы?

— Конечно.

Он посмотрел в иллюминатор:

— Это она и есть?

— Да, Алекс? Вы узнали?.

— Еще бы… Такая красавица…

Ровная синева. Необозримая гладь, никаких волн.

Самолет пронизал облака и шел теперь низко над сияющей поверхностью океана.

Милях в десяти к югу лежал остров — в пальмах, с широкими сиреневыми пляжами, справа по борту разворачивалась белая яхта. «Вейвпирсинг». Название просматривалось четко. Знаменитое корыто. Сто семьдесят один метр от носа до кормы. Три прогулочные палубы. Четыре машины по 8200 лошадиных сил каждая. Говорят, самая дорогая яхта мира, в которой разве что клозеты не золотые. Для избранной публики. Для самой избранной публики. Интересно, сколько эти любители искусства заплатили за удовольствие встретиться с трэш-реалистом? Они там окружены телохранителями, электронными сторожами, тройным контролем. Они нетерпеливо ждут его, чтобы начать свою охоту. У них разработан собственный концепт.

Никаких случайностей.

Калинин рассмеялся. Он справится.

Искусство нельзя убить. Марта и Гленда — милые девушки.

Я покажу этим разжиревшим господам на борту, что можно сделать с такими вот милыми девушками, как жестоко можно распять роскошную фотомодель на роскошном ложе, придуманном самыми изысканными дизайнерами, и как неустойчивы перед лепрой искусства мускулистые тела самых умелых, самых обученных секьюрити.

Пусть любуются.

На них уже пала тень.

Яхта еще серебрится под лучами солнца, но на самом деле она в тени.

Пусть ужаснутся. Зажравшуюся, пресытившуюся толпу можно поразить только так. Тем более что они сами хотят этого, потому что охрана и самая точная электроника закрывают их почти непробиваемым щитом.

Калинин подмигнул Марте.

Он чувствовал колоссальные силы.

— Пора перейти в посадочный модуль, Алекс!

Нуда. Он уже все вспомнил. По заранее намеченному плану посадочный модуль с мастером трэш-реализма и сопровождающими его лицами должен был опуститься на поверхность океана в ста метрах от сверкающей яхты. Это вам не появление похмельного Шивцова с потертой сумкой в руках. Это вам не сумеречная дыра «У Фабиана Григорьевича». Ослепительное солнце и океан. Чудовищные просторы, лучшая электронная охрана и цвет мирового бизнеса. Они интересуются новым искусством. Они сами впустили его в мир.

Калинин проглотил еще одну таблетку и встал.

По сторонам от него заняли свои места телохранители. Обоих Калинин лично выписал из России. Оба в свое время работали в «Антитерроре». До того как его разогнали после закончившегося катастрофой штурма галереи «У Фабиана Григорьевича».

Калинин покосился на того, что слева.

— Ну что, идем, Алексей Иванович?

Капитан Петунии молча поправил темные очки.

Искусство — это работа. Истинное искусство — это всегда работа.

Где она там, чудесная яхта, уже пораженная инеем лепры? Он закрыл уши руками. Он не хотел расслабляться, вспоминая какого-то там Шивцова.

Кто-то должен ответить…

Кто-то обязательно ответит за все…

Михаил БАРУ
ДИКИЙ МУЖИК Рассказ

Ольга проснулась затемно и лежала в постели не шевелясь, не открывая глаз. За окном ветер плел небылицы (У деревьям в парке, и они сочувственно качали ему голыми ветвями. В этом году снега не было до середины декабря. Потом он выпал и тут же растаял. Хорошо бы хоть немного снегу, хоть чуть-чуть, подумалось ей. На снегу следы будут. По следам идти не в пример легче. В сенях громко и толсто захрапели. Должно быть, кто-то из мужей. Василий, поди. Старый стал, беспомощный. То есть годы у него еще вполне подходящие, но… беспомощный. Надо б его к конюху в помощники отдать, а на его место… Храп сменился свистом, а свист понемногу истончился и вовсе затих.

Второй месяц слухи по уезду бродят. То в одной деревне бабу уведет, то в другой. А скольких обрюхатил, вор… Исправница уже с ног сбилась со своей командой, а изловить его не может. Сказывают — у него в лесу, в разных местах, тайные землянки есть, а между ними ходы подземные. Но ведь и он не один — жен у него около пяти, ребятишки, скотина, птица… Как умудряется, подлец, от погони уходить… Не иначе нечистая сила ему помогает. Ну да ничего. В поле его из лесу выгоним, а там от борзых не уйдет. Не уйдет… Ольга вспомнила свирепых Ленку и Наташку — гордость ее псарни — и плотоядно усмехнулась. В лоскуты его порвут. Хотя… соседка ее, секунд-майорша Ковалева, утверждала, что вор не токмо бабу, но любую тварь женского полу, хоть бы и божью коровку, может уболтать и уговорить до полного изнеможения всех сил. Мол, тайный язык ему ведом.

Значит, кобелями затравим — Колькой, Толиком и Мишаней. От этих спасу нет. Эти… А может, и не надо его в лоскуты? Может… Она вдруг широко открыла в темноту глаза и тут же, обмирая от сладкого ужаса, зажмурилась своим мыслям. — Дикий мужик совсем не то, что домашний. По закону она его должна живым или мертвым властям отдать. А ей за это — именную грамотку, подписанную губернаторшей, или даже медальку. У нее этих грамоток полон сундук. Свои-то, домашние, которые на четвереньках, да под плеткой, да привязанные за руки за ноги к кровати — глаза б на них не смотрели. Вернее, насмотрелись до тошноты. На племя, конечно, годятся, а так, чтобы для удовольствия… никакого от них толку. Так, чтобы под ним истомиться до последней, самой маленькой жилочки… Ольгу даже в пот бросило от крамольных мыслей. Ведь если прознают, что она с диким мужиком путается — тотчас же в кандалы и в каторжные работы. А перед этим высекут прилюдно. Всем моим мужьям и велят по очереди нагайкой…

Чернота за окном выла ветром, скрипела старыми вязами, мигала неверными огоньками звезд. Мерзнущий от холода месяц натянул на себя облако. К несчастью, оно оказалось дырявым и месяц полз дальше по небу, собирая обрывки облаков. Где-то на дальнем краю усадьбы забрехала спросонок собака.

А если борзых не брать вовсе? Взять только Петеньку, любимого фокстерьера. Собака норная, бесстрашная — если придется по подземным ходам… взять двуствольный штуцер, с которым еще мать-покойница на медведя хаживала, сеть попрочнее… Нет, это безумие. Чистое безумие! Узнают, донесут и… выманить, прострелить ногу, чтоб уйти не смог, а потом уж… Но как выманить? Чай, не волк — на кусок сырого мяса в капкане не кинется. Третьего дня две девки за хворостом в ближний лес пошли — так одна не вернулась. Увел он ее. Выскочил из зарослей орешника — и заграбастал. Она и пикнуть не успела. Да и как тут пикнешь — сам-то он огромный, косая сажень в плечах. В ручищах сила великая. Глаза огнем так и сверкают. Ольга представила, как он ее заграбастывает, как она стонет от сладкой боли в железном кольце его волосатых рук, и снова взмокла.

Но ведь это одной надо идти — без борзых, доезжачих, баб-загонщиц… Несмотря на свои тридцать пять Ольга была еще крепкой, ловкой и сильной. На спор одной левой грудью могла любого из своих мужей на обе лопатки положить. Да и чужого… В отставку вышла четыре года назад — как раз после русско-сибирской кампании, в чине бригадирши. Тогда во славу государыни Александры Натальевны крепко потрепали они мужицкого царька всея Сибири, Серегу — и кабы не Уральские горы, не морозы трескучие, то и до столицы его… По совести сказать, и Серега в долгу не остался — зашел в тыл и отбил у них обоз с мужьями. Пришлось возвращаться.

А ну как с ним, с диким, придется врукопашную? Сама-то она не дрогнет, а вот обмякнуть может. И очень запросто. Ольга даже укусила подушку от досады.

На половичке, у двери, взвизгнул и шевельнул лапками Петенька — видно, во сне выгонял лису из норы. Небо за окном начало мало-помалу сереть. Ветер угомонился, и было так тихо, что Ольга слышала, как стучат ей в голову мысли о диком мужике. И сам он зовет ее низким, протяжным, точно истома, голосом. И она бежит от него, бежит со всех ног к нему, к его голосу, телу, звериному запаху…

Ольга вскрикнула и проснулась. Стараясь не шуметь, встала с постели, быстро оделась, сняла со стены ружье, привесила на широкий пояс мешочек с порохом и пулями, охотничий нож, взяла на руки сонного Петеньку и вылезла через окно в парк…

Арон Брудный СЕАНС ОКОНЧЕН
Фантастический рассказ

Я вошел в редакцию и поклонился В. В. Она работала с автором и сделала мне знак, чтобы я остался. Я присел за соседний стол. Автор, бойкий толстяк, всё ловил на лету и всё вписывал в машинопись.

— «Я нажал на кнопку…» — читал он.

— Нет-нет! Это же телевизор, там не кнопки, а эти…

— «Я прикоснулся к сенсору…»

— Вот-вот!

— «…и на экране возникла Таня Веденеева, телезвезда, своими коленями сводящая с ума миллионы…»

— Ну-ну!..

— «…сотни тысяч зрителей».

И так далее.

Скоро они кончили, толстяк исчез вприпрыжку, я присел к В. В., и мы возобновили прерванный вчера разговор. Она звала меня, я не соглашался.

— Какая чепуха, — говорил я. — Прошлый век. Стол стучит ножками, пальцы на блюдечке… всё по Сталину: тринадцатый год!

— Почему по Сталину?

— По молодости лет вы не помните, как всё при Сталине сравнивали с тринадцатым годом. Нас это возмущало — что за древняя точка отсчёта! Реставрации же никто не ожидал тогда.

— Какой реставрации?

— А что сейчас происходит?

— Борьба с красно-коричневыми, — без запинки отвечала мне В. В.

— А кто борется? Какого они цвета, ваши реформаторы?

В. В. пожала плечами:

— Российского.

— Белые они! Только измазались порядком.

В. В. была заметно обижена.

— Ах, ладно вам. Я ренегат развитого социализма и убежденный демократ. Вы же знаете. Пошутить нельзя.

— Меня не шутки ваши задевают, а сциентизм. Чем вам мешает X.?

— Да не мешает он мне, это я ему мешать не хочу.

— Нет, он мешает вам думать, как вы привыкли. Вы сколько лет это собираете?

В. В. кивнула на мой кейс, в котором — она это знала — лежал магнитофон и папки с материалами Проекта.

— О, очень давно!

— И закоснели. Сейчас иные времена, читайте «Науку и религию».

Я отозвался об этом журнале кратко, но, как мне показалось, выразительно.

— Ну вот видите.

— Что я вижу? Да поехали, поехали к вашему X.! Магнитофон его не пугает?

— Если не щёлкает.

— Щёлкает.

— Да запишете потом, мало ли у вас таких протоколов.

— Мало. Ладно, уговорили.

В. В. была довольна и обещала мне ужин «как в лучшие времена застоя».

Стол и вправду был отменный. Приглашенные, человек семь, разговаривали вполголоса и звякали вилками.

Медиум сидел в углу. Это был довольно мрачный парень лет двадцати пяти. Нашёл чем деньги зарабатывать, подумал я. Он напоминал и рокера, и сидельца в «комке», был предельно современен и пуст, судя по… Сейчас я затруднился бы сказать, по чему я судил о X. так уверенно, но светлые глаза его не выражали ничего, кроме искреннего внимания к салату из крабов. Он уминал салат с той детской жадностью, которая пробудила у меня не презрение, а аппетит. От водки я с сожалением отшутился — «при исполнении…», но ел, вспоминая прошлое. Прощайте, годы безвременщины, Шульженко, Лещенко, Черненко, салатик из тресковой печени и летка-енка, летка-енка!..

Салатик из тресковой печени меня умилил. Довели, подумал я привычно и уже беззлобно, потому что понять, кто довёл, было уже решительно невозможно. Не видать земли ни пяди, всё смешалось — люди, бляди, лишь одно могу сказать: довели, е…. мать!

К тому времени внесли свечи, и я шепотом поинтересовался, какие будут во тьме звуки и где блюдечко. В. В., тоже шепотом, объяснила, что ничего этого не будет: духи, то есть души, говорят устами X. Он же в это время спит.

— Это у него транс такой?

— Транс не транс, а он спит и потом ничего не помнит.

Мы должны были в это время держаться за руки и задавать вопросы в полной тишине. Почётное право сидеть рядом с X. и пригласить духа этим вечером было предоставлено мне. Гонорар медиуму вносился вскладчину. «Заберите сейчас», — прошептал я и отдал приготовленные сторублёвки.

Магнитофон я тайком включил и держал под салфеткой на коленях.

Пока мы переговаривались, свет выключили, и я услышал уже в мёртвой тишине, как посапывает X. Свет двух свечей преобразил его лицо, оно было сытым и мёртвым. Он спал, в этом не было никакого сомнения, глазные яблоки под тонкими веками оставались совершенно неподвижны, верхняя губа равномерно подрагивала и — под столом я положил три пальца на его запястье — пульс был 64.

В. стиснула мне руку. Вызов. Я должен произнести вызов.

— Пусть придёт к нам и ответит на наши вопросы убийца Петра Аркадьевича Столыпина, — внятно сказал я. Судя по виду медиума, он, может быть, и знал, кто такой Столыпин, но уж Багрова вряд ли. Создавать X. лишние затруднения и вообще китайгородствовать я не собирался. Пусть играют в свои игры.

Я внимательно смотрел на лицо, желтовато-бледное в свете свечей.

Вдруг глазные яблоки задвигались, дрогнули ресницы.

— Он идёт, — произнёс X.

— Как он выглядит? — негромко спросил я.

— Он в очках.

Багров носил черепаховое пенсне.

— Тяжело… — зашептал вдруг X. — Он тяжёлый!..

«Ради бога, прекратите всё это», — хотел сказать я, но вдруг незнакомый сиплый голос внятно произнёс:

— Я ненадолго.

Пульс X. зачастил.

Я назвал Багрова по имени и, запнувшись, вспомнил отчество.

— Слушаю, — сказал медиум чужим голосом — сиплым, высоким. И я сразу спросил о главном.

— У вас были контакты с охранкой?

— Понятно, были. Как бы я в театр да и в Александровский сад прошёл?

— Я не про то. Вы… служили в охранке?

— Никогда в жизни, — просипел медиум.

— Но ведь говорят…

— Даже, наверное, кричат. Мне здесь не слышно.

Вот она — знаменитая презрительная ирония Багрова. Я уже позабыл, что рядом со мной сидит мистификатор, собственно, жулик, поскольку он берёт деньги с доверчивых дураков вроде В. В. и меня. Это был театр одного актёра — и притом великого.

— Вы убили Столыпина? — почтительно спросил один из гостей.

— Это была казнь.

— Ой, это кто-то другой!.. — тихонько ахнула девица.

— Тише ты!

— Но это же его казнили, а не Столыпина!

— Ты замолчишь? — поинтересовался бас вполголоса.

Стало тихо.

И вдруг в тишине прозвучало негромкое покашливание. Я понимал, что это кашляет X., но у него даже губы не дрогнули. Вот они задвигались, но как-то неестественно отставая от произносимых слов, как в плохо дублированном фильме. Чревовещатель?

— У меня вопрос, — сказал медиум всё тем же высоким сдавленным голосом.

Ногти В. В. впились мне в руку. Я был растерян. Так не должно быть, так не бывает, ни о чём подобном я не слышал и не читал. Они только отвечают. Их вызывают, и они отвечают.

— Вопрос. Вы живые?

Мы оцепенели. В ушах у меня тонко звенело. Язычки пламени колебались над оплывшими свечами — одна из них слабо потрескивала и меркла… Погасла.

— Ушёл, — зевнул X.

Мы продолжали молчать. X. спал.

— Ну как? — зашептала девушка напротив. — Как вам понравилось?

— Что?

— Вызывание мёртвых!

— Да мы этим занимаемся вот уже столько лет, а остановиться никак не можем.

Я острил, и удачно, и благодарил X. («Интересно было?» — равнодушно спросил тот), чокался (посошок на дорожку), но на душе у меня скребли кошки. Я не понимал. Я и сейчас ничего не понимаю.

Майк ГЕЛПРИН ПЯТОЕ ЖЕЛАНИЕ
Рассказ

Говорят, что если идти через Волчий Лес на восток, то на третьи сутки к Змеиному Болоту выйдешь. Посреди того болота Волшебный Камень и стоит. И кто дойдёт до него, тот век счастливым будет — все желания Камень исполняет, никому не отказывает.

Говорят-то говорят, да врут, конечно, потому что через Волчий Лес пройти — это вам даже не Чёртово Озеро переплыть. Через Озеро и Кузнец плавал, когда моложе был, а сыновья его и по сей день плавают. О Рыбаке и говорить нечего — он с Чёртова Озера кормится, так целый день на нём и пропадает, лихой он человек, бесстрашный. Но через Волчий Лес ни Кузнец, ни Рыбак не рискнут — безнадёжно это. Сам Пасечник не рискнёт, а его в Пчелиной Пади все боятся. Даже Кабатчик, на что детина здоровый, ростом под два метра, Пасечника опасается, и первую кружку ему всегда за счёт заведения ставит. А дочка Кабатчика горячий хлеб подносит да похлёбки чечевичной миску, и тоже за бесплатно.

Опасный Пасечник человек, тёртый, с ножом не расстаётся, в голенище носит, с ним и спать ложится. Сыновья у него малые пока, но видно, что в отца пошли, уже сейчас никому спуску не дают, а вырастут — то ли ещё будет. А дочка одна, та в мать уродилась, красавица девка, всех подруг краше, будет из-за кого парням страдать да друг с дружкой драться.

Так вот, даже Пасечник в Волчий Лес не сунется. А сунется — сожрут его волки, костей не оставят. И не посмотрят, что с ножом, а на кулаках один против троих выходит. А не волки сожрут, так другое чего приключится — в Волчьем Лесу нечисти хватает.

Так что выдумывают люди про Змеиное Болото и камень на нём. Старый Пугач сболтнул однажды, а остальным делать нечего, вот его дурацкие слова и повторяют, когда в кабаке сидят да языками чешут. Нашли за кем речи повторять, за Пугачом-страхолюдиной. Сколько в Пчелиной Пади людей есть, столько Пугача таким и помнят. Живёт себе бирюком одичалым, на самой опушке дом стоит, покосился весь. Двор бурьяном зарос да полынь-травой, плетень сгнил и обвалился наполовину. Сколько лет Пугачу — никто не знает, да и сам он счёт, видать, давно потерял. Рожа разбойничья, не приведи господь, правый глаз вытек, а левый так и горит из-под брови косматой. Бородища седая по ветру стелется, нос — что у орла клюв, а рот кривой, беззубый, один клык только и торчит, как у вурдалака. Ходит по селенью, не понять, как ноги переставляет. Правая-то нога сухая у него, так и ковыляет на одной левой да на ясеневой палке. И рука левая клешнястая плетью висит скрюченной. Любая молодка, как Пугача увидит, детей прячет сразу. Пройдёт он мимо, так та скорее сплюнет трижды, нечистого отгоняя, потому как знает, что Пугач ко всему ещё и порчу навести может. Так и живёт — как его бог не прибрал, неизвестно. Другой бы на его месте давно от жизни такой помер, а этому хоть бы что.

Вот Пугач этот про Змеиное Болото и говорил: мол, есть такое, прямо за Волчьим Лесом лежит, и змей там, как у Пастуха в коровнике — навоза. Птица выпь там орёт дурным голосом, а топь гнилая пузырями вонючими так и булькает. А посреди трясины той Волшебный Камень стоит — любые желания исполняет, дойти только надо. Послушают умные люди, подумают, пальцем у виска покрутят, да и пойдут себе — что с Пугача взять, с убогого, несёт невесть что по неразумию старческому. Сам-то, видать, до этого камня и дошёл, вот счастья ему и привалило, полные закрома насыпало. Ну его, не к ночи будь помянут, к дьяволу, счастье такое, с Пугачом в придачу.

Беда в Пчелиную Падь на рассвете пришла. Сначала птицы заорали, что на опушке Волчьего Леса живут, в ветвях дубов могучих гнёзда вьют. Птицы, они всегда первыми беду чуют. Потом по всему селению собаки откликнулись. Высыпали люди из домов, спросонья, козырьками руки к глазам прикладывая да от утреннего солнца щурясь. И видят — по полю, копытами коней пшеницу топча беспощадно, три всадника к селению тянут. Один чуть впереди, на гнедом жеребце, главарь по всему, в алый кафтан одет, а лицо всё оспой изрыто. Жёсткое лицо, недоброе, и шрам поперёк левой щеки тянется. Широким ремнём опоясан, и к ремню тому длинный меч в золоченых ножнах приторочен. А двое отстают слегка, конь под одним из них белый, а под другим — вороной. Статью оба всадника главарю уступают, и одеты попроще, и оружие победнее, а выражение на лицах такое же. Нехорошее выражение, и взгляды нехорошие, стылые.

И пошёл шёпот средь людей: послы пожаловали от разбойников лесных, теперь добра не жди, беда в Пчелиную Падь пришла.

Трое конных молча в селение въехали и мимо расступившихся людей по главной улице прямо на центральную площадь. Там с коней соскочили разом, поводья бросили, главарь на землю сплюнул и коротко бросил застывшему в дверях кабака бледному, с трясущимися от страха руками хозяину.

— Пива нам, и быстро. Коней напоить. И скажи всем — пускай сюда собираются, я говорить буду. Да пускай девки молодые, что в селении есть, все как одна придут, дело у нас до них есть.

Забегал Кабатчик, засуетился. Стол, глазом моргнуть не успели, накрыл. Скатерть белую на него бросил и едой-питьём заставил, кланяться не переставая. А через час народ на площади собрался, с семьями пришли, стоят люди, с ноги на ногу переминаются. Молча стоят, не до разговоров сейчас, последний раз разбойники в Пчелиную Падь десять лет назад наведывались. Много тогда народу побили, и Кузнец, отец нынешнего Кузнеца, полёг, и Пасечника старший брат сгинул, и многих других смерть нашла. Но селение отстояли — не дали угнать молодых девок в разбойничьи шатры, не дали дома пожечь и зерно из амбаров вымести. Так и отступились тогда разбойники, треть своих оставив в поле, где с селянами сшиблись. Много их было, должны были одолеть селян, но вот не одолели, не случилось, и на долгие годы в леса ушли раны зализывать. А теперь опять пожаловали и, как обычно, вперёд послов прислали — им, разбойникам, тоже там воевать неохота, где можно миром уладить. Вот только мир у них не такой, как у людей, да и какой он может быть у разбойников…

— Слушайте меня, люди, — сказал главарь, из корчмы на улицу выйдя и отрыгнув сыто. — Великий атаман передать велел. На добро ваше нет у атамана умысла — живите, как жили, разве что пива пару бочек нам выкатите. А вот девками мы поизносились, нехватка в девках образовалась в шатрах наших. Посему велел атаман с каждого двора по одной девке отдать, а у кого дочерей нет, жену заберём, нам всякие сгодятся. Сроку вам на то неделя. Если же атамана не уважите, просьбу его не выполните — быть Пчелиной Пади в огне. Мужиков всех до единого вырежем, а девок и так угоним. Всё на этом, уйдём мы сейчас, решайте.

— Тому не бывать! — Пасечник, людей расталкивая, из толпы вышел и вперёд подался. — Слышишь меня, ты, рябой, не бывать тому. Так и атаману своему передай.

Зароптали люди на площади, а жена Пасечника за рукав рубахи схватила, назад оттащить хотела. Куда там, крут нравом Пасечник, не одного односельчанина обломал в боях кулачных. Рванул он из-за голенища нож кривой, с которым не расставался никогда, и прыгнул к краснокафтанному. Но не успел того ножом стегануть, секунды ему не хватило. Вывернулся из-под руки главаря один из тех, кто с ним приехал, крутанулся коротко и рукой взмахнул. Сверкнул на солнце меч стальной, свистнул, воздух разрезая, клинок острый, схватился за рассечённую грудь Пасечник, пошатнулся и рухнул навзничь, нож в сторону отлетел.

Завизжали на площади девки, метнулась к Пасечнику жена, на колени перед ним с ходу пала. А разбойники разом верхом оказались, гикнул главарь, вытянул хлыстом коня и на толпу бросил. Шарахнулись люди в стороны, и пронеслись три всадника вдоль по главной улице, только пыли облако поднялось да калитка в плетне от ветра хлопнула.

Вот и пришла в Пчелиную Падь всем бедам беда. Несчастья, они и раньше были, нелегко селяне жили, тягот и напастей хватало. Три десятка лет назад мор прошёл — занёс пришлый человек язву заморскую. Валились люди от язвы той один за другим, никому она пощады не давала. Сам Лекарь один из первых болезнь принял, от неё и помер, в судорогах и корчах мучительных. Хотели было люди в леса уйти, лучше уж с волками воевать, чем с хворобой лютой, да разве уйдёшь. У кого мать в лихорадке сгорает, у кого муж, а у кого детки малые. Так бы и вымерла Пчелиная Падь, да внезапно отпустила болезнь, сначала на убыль пошла, а потом и исчезла вовсе. Те, кого уже хоронить собирались, оправились. Отлежались с месячишко, силы восстанавливая, а там и на ноги встали.

Потом неурожай был. Зима лютая стояла, много зверья в лесах перемёрло, да и людишек зацепило изрядно. А лето настало и того хуже. Ни дождинки на Пчелиную Падь не пролилось, поля солнцем выжгло, траву и цветы зноем побило. Колодцы — и те пересохли, скотина от жажды издыхать стала, пчелиные ульи опустели. За водой на Чёртово Озеро ходить надо, а много ли её привезёшь по тропам узким, когда только в один конец два часа ходу. Как осень наступила, вместе с ней голод пришёл, знающие люди говорили, что до весны не всякий дотянет. Однако опять обошлось — осенью зверь в леса вернулся, птиц перелётных над селением косяки прошли, из луков настрелять удалось. Рыбак, что осенью и на озеро не ходил — не берёт осенью рыба, — начал вдруг с богатым уловом возвращаться. Да и ульи ожили, вернулись пчёлы, недалеко улетели, значит.

Ну, и разбойники. Десять лет назад ушли они, люди надеялись, что насовсем, что в другие края подались, а вот и нет, не ушли, выходит. И то, что нынче натворить хотят, хуже моров и неурожаев разных. Что там болезнь да зимы суровые — страшнее человека на свете, считай, и нет ничего.

На скорую руку похоронили Пасечника, землёй засыпали, вдова, как положено, на поминки звала, не пришёл никто, да она и не настаивала. Не до поминок людям, дело к тому идёт, что по всей Пчелиной Пади скоро поминки справлять придётся. Один старый Пугач приковылял, башкой лохматой покачал скорбно, чарку поднесённую выпил, рукавом занюхал и был таков. Туда же, куда и все, поплёлся — на собрание, хотя толку с него, убогого, на этом собрании и нету вовсе.

На площади люди собрались, как всегда, когда надо сложный вопрос решать. Кто на землю уселся, кому Кабатчик плетеные стулья вынес, а кто на своих двоих стоять остался. Кузнец не пришёл только и сыновья его. С зари до зари стоит у горна Кузнец, мечи куёт, топоры, наконечники для копий острые. Когда с ног от усталости валится, старший сын на его место встаёт, остальные мехи раздувают. Так и дымит кузница целый день, люди знай Кузнецу поесть приносят да в пояс кланяются за работу его.

— Нечего тут судить — биться будем, — Мельник сказал. — У меня три сына, каждый меч держать умеет, да я и сам не стар ещё, вместе с ними в поле выйду.

— Правильно говоришь, — поддержал Рыбак. — У тебя три сына, у меня два, у Пастуха сыновья, у Брадобрея, у Сапожника. У Кузнеца и вовсе четверо. Если всем миром выйдем, отобьём врага, сдюжим.

— Сдюжим, говоришь, — усомнился Сапожник. — А если не сдюжим? Поляжем все в поле этом, что с нашими жёнами и дочерьми тогда станется?

— Так ты что же, предлагаешь жён и дочерей за просто так на поругание отдать? Жаль, Пасечник покойный тебя не слышит, он бы уму-разуму быстро научил.

— Почто обижаешь, Рыбак? — нахмурился Сапожник. — Кто сказал, что отдать… Уходить надо. Земля большая, новое место найдём, там осядем, отстроимся, глядишь — через пару лет и заживём, как люди.

— Не заживём, — Шорник встрял. — Некуда нам идти, кругом леса, в них зверьё. На этой земле наши предки сотнями лет горбы гнули — хорошая стала земля, родить стала. Другой такой во всей округе нет, разве что на болото идти, это, как его, Змеиное, про которое Пугач болтает.

— А ты, Пугач, сам-то что думаешь? — Рыбак спросил. — Ты самый старый здесь, может, чего посоветуешь?

— Нашёл кого спрашивать, — укорил Рыбака Шорник. — Ты ещё мою корову спроси, от неё толку больше будет.

— Ничего делать не надо, — тихо сказал Пугач. — Не будет сечи, уйдут разбойники.

— Вот блаженный, — сплюнул в сердцах Шорник. — Уйдут, как же. Действительно, лучше бы мою корову спросили.

— Уйдут, — сказал Пугач и медленно, в три приёма, поднялся с тряпки дырявой, что с собой притащил. — И не придут больше. — Сказал и, опираясь на ясеневый костыль, поковылял с собрания прочь.

— Блаженный, право, блаженный, — в спину ему сказал Шорник. — Не придут больше, как же… Тебя, старого дурака, испугаются.

Птицы опять заорали на рассвете, в тот час, когда первые лучи солнца ласково коснулись крыш, трава поднялась, тронутая росой, а первые пчёлы покинули ульи. В тот час, когда особенно страшна мысль о том, что надо умирать. И не когда-нибудь умирать, а сегодня.

Все люди на окраине селения собрались, там, где последний плетень кончается и начинается поле. Все, кто оружие держать может, Кузнецом выкованное. Пришёл Рыбак с двумя сыновьями, и Мельник со своими тремя. Все пришли — и Шорник, и Сапожник, и Кабатчик, и Пастух. И Кузнец подоспел с четырьмя сыновьями-подмастерьями. Молча стояли селяне и в поле смотрели. А на поле том рать уже собралась, ватага разбойничья, числом несметная. Не сдюжить — на каждого селянина по два разбойника приходится, да на конях все, люди лихие, к битве привычные. Развернулась ватага в линию, выехал вперёд атаман на жеребце буланом и меч поднял. Сейчас взмахнёт клинком — и пойдут те минуты, последние, которые отделяют тех, что ещё живы, от тех, кто будет жить.

И в этот момент, старшего сына Кузнеца плечом оттолкнув, Пугач вперёд подался. Проковылял, опираясь на палку свою, шагов пять, и встал перед сельской дружиной, на разбойников глядя.

— Уходи, старик, — прокричал Рыбак. — Не место тебе здесь, уходи, добром прошу.

Ничего Пугач не ответил, только скособочился пуще прежнего и бородищу седую к небу задрал.

В Волчий Лес пятеро их пошло, а до Змеиного Болота один Лесник добрался. Давно это было, лет семьдесят утекло. Как дошёл, и сам не помнил, а когда дошёл, так сразу камень тот и увидал, о котором его прадед рассказывал. Был прадед в Пчелиной Пади всех старше: и детей схоронил, и внуков, а сам вот зажился. Из дому выйти уже не мог, ноги не держали, из рук всё падало, видел едва и не слышал вовсе, а жил вот. И говорил-то с трудом, и только про одно: что стоит, дескать, на Змеином Болоте Камень Волшебный. И желания камень тот исполняет, никому не отказывает.

Шёл к камню этому по трясине Лесник, то по щиколотку в жижу проваливаясь, то по колени самые. Долго шёл, змей ядовитых распугивая и каждый миг с жизнью прощаясь, но, видать, не суждено помереть было — дошёл-таки, дотащился. И понял вдруг, что камень человеческим голосом с ним разговаривает. Но не удивился. Об этом Лесника прадед его предупреждал, тот, что сюда наладил.

— Голос ты там услышишь, — прадед говорил, слова с трудом из себя выталкивая. — Но не ушами услышишь, в голове твоей голос тот будет.

Вот и услышал. Не врут люди, есть за Волчьим Лесом Болото Змеиное. И стоит посреди него Волшебный Камень, что желания исполняет. Но не все, пять только, самых заветных. И за каждое из пяти берёт он с человека часть его, без возврата берёт. А за последнее, пятое, берёт Камень у человека всё, что осталось — его сердце. И самого человека вместе с сердцем забирает.

Молодым парнем Лесник к Камню уходил, стариком вернулся. Забрал Камень его молодость за то, что обратно из леса вывел, за то, что живым он дошёл. Выпали у Лесника зубы, поседел, как лунь, стан стройный скривился. И стал Лесник Пугачом, и начали мамаши детей им пугать. А прадед до возвращения его не дожил, помер аккурат в ту минуту, когда Лесник камня достиг. Сердце остановилось у прадеда.

Так и зажил Пугач бирюком одиноким. А потом мор был. Был, да закончился. А как закончился, вытек у Пугача один глаз, правый. Ну, да ничего, на мир и левым одним смотреть можно.

А потом неурожай случился. И голод лютый пришёл. Пришёл, да не задержался. И отнялась у Пугача рука левая, плетью скрюченной повисла. Ну, да ложку ведь люди правой держат.

А потом разбойники пришли. И была сеча. И одолевала ватага разбойничья селян. Одолевала, да не одолела. И захромал старый, одноглазый, однорукий Пугач на одной ноге да на палке ясеневой, что здоровой рукой из сука вырезал.

А теперь всем бедам беда пришла. И стоят люди перед ватагой, всем миром стоят да к смерти готовятся. И стоит между людьми и разбойниками старый Пугач. И ещё бьётся у него сердце.

Иван СИТНИКОВ РАЗУМ ПО БРАТЬЯМ
Рассказ

Луна мне не понравилась! Честное слово! Оказывается, гораздо приятнее смотреть на нее с Земли, нежели шляться по пустынным улочкам Лунограда, покрытым пылью и пустыми банками из-под колы. А мутный защитный купол, воздвигнутый над первым и пока единственным лунным городом, вызывал у меня приступы клаустрофобии. Не всегда, конечно, а только с похмелья. Когда бредешь из бара в свое жилище, покачиваясь после вчерашнего, то такая тоска порой берет. Тоска по голубому небу, зеленой траве и загорелым девушкам. Короче, по Земле-матушке! Звучит с изрядной долей пафоса, но тем не менее. Я здесь уже третий месяц, и за это время все надоело до ужаса.

— Ч-черт, — выругался я, наступив на лунный булыжник. Взвесив в руке камень, с жалостью подумал, что в свое время на Земле за такой сувенирчик отвалили бы кучу деньжищ. Увы, времена сейчас не те.

Я нащупал в кармане ключ и, с трудом попав им в скважину, толкнул дверь. Вообще ключ — это уже пережиток прошлого. Теперь все двери и запоры открываются исключительно идентификационными карточками, но здесь, на Луне, все по старинке.

Презрительно оглядев царящий в комнате творческий хаос, я засел за очередной материал для газеты. Эх, если бы я тогда не был с похмелья… Хрен бы я согласился сюда отправиться.

Как сейчас помню разговор с редактором.

— Ну, что, брат, — говорит мне редактор. — Болеешь?

— Болею, — послушно киваю я.

Редактор укоризненно качает головой и спрашивает, вроде бы даже с сочувствием:

— Может, пивка хочешь?

Я на секунду оживаю и подозрительно смотрю на эту толстую тушу с маслеными глазками, которая по непонятному недоразумению зовется моим шефом.

— Да ты не стесняйся, — он дружески хлопает меня по плечу. И, подобно фокуснику, извлекает из шкафа литровую бутыль «Марсианского», кстати, самого дорогого из всех пив — или пивов? Короче, бутылку пива. Я, будто загипнотизированный, смотрю на живительную влагу и теряю бдительность.

— На Луну хочешь? — неожиданно спрашивает редактор.

— Хочу! — говорю я, имея в виду пиво.

— Вот и славненько, — довольно потирает руки шеф.

Но я тоже не промах. Все-таки жизнь репортера наложила свой отпечаток на психику. Делая вид, что все еще нахожусь в прострации, неторопливо открываю бутылку и присасываюсь к горлышку. Когда бутылка пустеет ровно наполовину, а голова начинает работать гораздо лучше, оглядываюсь на шефа.

— Вы серьезно? Какая Луна? Это ж такая дыра, что я там со скуки помру.

— Лучше на Луне со скуки, чем здесь от цирроза, — ехидничает шеф и протягивает сигару. Боже, таким подобострастным я его еще не видел. Наверное, кроме меня рассчитывать ему больше не на кого. Действительно, кто в здравом уме полетит в Луноград. Город, на котором мало-мальски интересные события происходят раз в полгода.

— Нет, — отвечаю. — Бейте меня, режьте, увольняйте. Не полечу!

На секунду в глазах редактора мелькнул жесткий огонек. Но шеф тоже не так прост, как может показаться. Прицелившись в меня двустволкой глаз, он подумал и решил не спускать курок. Вместо этого расплылся в благодушной улыбке.

— А давай, Василий, посидим и просто поговорим. Как старые товарищи! — подмигнул он.

Тамбовский волк тебе товарищ, едва не сорвалось у меня с языка. Но тут этот фокусник, этот Копперфильд от журналистики достал коньяк. Прямо из воздуха, как мне тогда показалось.

Выпили. Поговорили. Ни о чем. О погоде. Снова выпили. Потом еще и еще. О чем говорили в конце, я не помню. Проснулся уже на почтовом транспорте, а когда с трудом поднялся и выглянул в иллюминатор, то понял, что нахожусь на лунной орбите.

— Мать-перемать! — только и сказал я.

В кармане костюма оказались бережно уложенные командировочные документы на Луну. Подписанные моей рукой. В том, что подписывал именно я, не было и тени сомнения. Слишком уж пьяно-корявым оказался почерк.

С тех пор уже три месяца, как я прозябаю в этом богом забытом уголке и изредка отписываю на Землю репортажи о местных событиях, а если быть более точным, то всякую хрень типа: «Мэр Джонсон провел благотворительный вечер», «Купол — надежная защита Лунограда», «Новый бассейн — гордость жителей Луны». От тоски взвыть можно. Правда, иногда я устраиваю себе маленькие развлечения — пишу сенсацию. В свое время я долго работал в желтой газетенке, поэтому устроить провокацию лунным властям для меня раз плюнуть, а годы работы в серьезном еженедельнике приучили грамотно выстраивать факты, чтобы никакая вошка придраться не смогла. Апофеозом моих журналйстских расследований на этом клочке обитаемой лунной поверхности стало раскрытие тайного публичного дома Лунограда. Через знакомого капитана почтового транспортника, курсировавшего между Землей и Луной, я приобрел сотню резиновых кукол. Такие, знаете ли, симпатяшки с намалеванными губами и огромной грудью. Их обычно используют для своих целей извращенцы и астронавты. Когда их тайком доставили с Земли, я перетащил безропотных барышень в пустующее здание, разложил по комнатам и сделал потрясающий фоторепортаж. Что тут началось, бог ты мой! Мэр Джонсон рвал и метал, с Земли прилетела комиссия по защите нравственности, а половина семей жителей Лунограда перессорилась в пух и прах. После этой заварушки мужчины, заподозренные женами в неверности, еще долго пытались использовать меня в качестве боксерской груши.

Ноутбук противно запищал. Покосившись на экран, я лениво принял вызов. В ту же секунду передо мной возникло свирепое лицо шефа.

— Василий, где шляешься? — без церемоний рявкнул он.

— Так это…. — я демонстративно почесал затылок, — репортаж делал.

— Он еще и издевается! — Мясистый нос редактора даже побагровел от злости. — Полоса пустая, ждем материал только от тебя.

Я мельком глянул на часы.

— Сан Саныч, у меня еще два часа в запасе. Успею.

— Ну-ну, — процедил шеф. — Смотри, премии лишу.

Лицо редактора, наконец, исчезло с экрана. Я облегченно вздохнул и, нашарив за креслом початую бутылочку «Лунной долины», поправил здоровье. Следующим глотком прояснил мысли и уселся за материал.

«ПЕРВАЯ МЕЖГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ — ОСТАНОВКА НА ЛУНЕ».

Я поморщился. Длинновато для газетной шапки и слишком много пафоса. Немного подумав, снова застучал по клавиатуре.

«ЛУНОГРАД ПРИВЕТСТВУЕТ КОСМИЧЕСКИХ ДАЛЬНОБОЙЩИКОВ»

Допился, уже простой заголовок придумать не могу. Хотя «космические дальнобойщики» звучит красиво.

Скрипнула дверь, и на пороге появился ухмыляющийся Питер. Один из немногих поселенцев, с которым у меня сложились приятельские отношения. Простой, как две копейки, и добродушный, как спящий мамонт, он вызывал уважение одними габаритами. И вот сейчас эта двухметровая туша с трудом протиснулась в дверь и загадочно улыбалась.

— Пит, если дело не срочное, то не отвлекай — работаю, — буркнул я.

Питер смущенно топтался на месте, но уходить не спешил.

— Ну, что? — спросил я. — Выкладывай.

— Вася, — шепотом начал он, — мазурики прилетели. Пошли ловить.

— Ты с ума сошел, Пит? Подождут твои мазурики. Некогда сейчас.

Лицо Питера сморщилось, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Он повернулся к открытой двери, зацепил плечом шкаф и испуганно вжал голову в плечи, когда из шкафа на пол с грохотом посыпалось разное барахло. Я с жалостью посмотрел на этого почти плачущего детину с интеллектом десятилетнего ребенка, над которым потешался весь город. Питер работал в порту грузчиком. Помогал в разгрузке космических кораблей, таскал всевозможные тяжести и подносил багаж редким туристам. Наверное, я первый человек, который общался с ним на равных. Не высмеивал его и не дразнил. В результате Питер привязался ко мне, как ребенок, и всюду ходил за мной хвостиком. Однажды он даже спас меня от жаждущих крови мужиков. Как раз после истории с фиктивным публичным домом.

— Погоди, Питер, — остановил я его. — Помоги мне заголовок для статьи придумать. А потом сразу рванем ловить твоих мазуриков.

Пит засиял от счастья. Его попросили помочь в «умной» работе. Он опасливо присел на стул. Поерзал на нем, прислушиваясь к жалобному скрипу ножек, и вопросительно посмотрел на меня.

Я быстро растолковал что к чему, и мы начали думать. Питер весь напрягся, набычился и даже покраснел от натуги. На низком лбу проступили бисеринки пота.

— А давай напишем…. — смутившись, начал он.

Я исподлобья глянул на Пита.

— «ОНИ НАЙДУТ РАЗУМ ПО БРАТЬЯМ».

Я даже поперхнулся сигаретным дымом.

— Чего они найдут?

— Разум по братьям! — победоносно оскалился Пит.

Наконец, до меня дошло.

— Ты хотел сказать «братьев по разуму»? — расхохотался я.

Питер смутился. Опустил глаза и покраснел, да так, что даже кончики ушей стали ярко пунцовыми.

— Да ладно, не переживай, — похлопал я его по плечу, — подумаешь, оговорился. С кем не бывает. Пошли лучше мазуриков ловить. Полчаса свободных у меня еще есть.

Поразительно, как быстро может меняться настроение у человека. Только что Питер казался самым несчастным человеком в мире и вот он уже счастливейший из смертных. Бегает вокруг меня, заглядывает в глаза, лопочет что-то, улыбается и все время норовит зацепить руками окружающие предметы. Он, когда радуется или волнуется, вообще по сторонам не смотрит. Может такой погром учинить, что мало не покажется. Я даже начал думать, что в пословице про слона в посудной лавке кто-то по незнанию перепутал слова. Правильнее было бы говорить Пит в посудной лавке. Уж поверьте мне, это гораздо разрушительнее.

Выпроводив Питера на улицу, я вышел сам и закрыл дверь.

— Разум по братьям, — снова хохотнул я, поворачивая ключ в замочной скважине.

* * *

Мазурики оказались на редкость мелкими и хилыми. За полчаса мы наловили их всего несколько десятков. Все с жеваными крыльями и обвисшими хоботками. Но Питу и этого было достаточно. Бережно закрыв их в стеклянной банке, он радостный отправился домой. Проводив взглядом ликующего Питера, я мельком взглянул на часы. Как ни крути, а материал нужно срочно дописывать и отправлять в редакцию. Не очень-то хотелось снова смотреть на звероподобную физиономию шефа, на ходу придумывая оправдания.

* * *

Просыпаться не хотелось. Не хотелось, и все тут. Утро самое неудачное время суток, особенно для таких сов, как я. Но звонок будильника продолжал противно жужжать. Почти как мазурики в брачный период. Холодный душ и кофе — вот замечательное средство для борьбы с утренним недомоганием. Ничего лучше человечество еще не придумало. Может, в других галактиках братья по разуму и нашли более эффективное средство для выхода из посталкогольной комы, но мне оно неизвестно.

— Разум им по братьям! — весело выругался я, обтираясь полотенцем. Настроение, на удивление, оказалось приподнятым. Вчера я все-таки успел отписаться в номер. Скрипя зубами, шеф принял мою писанину и пригрозил в случае чего показать мне кузькину мать. А я про себя пожелал ему катиться в дальние края и никогда не возвращаться. Вслух, конечно, не сказал. Зачем? Кто его знает, какая мать у фольклорного Кузьки.

Восемь утра. Значит, пора двигать на космодром. Скоро на Луну прилетит «Странник». Члены экспедиции отметятся перед местными властями и устроят брифинг журналистам, то есть мне. Я ведь здесь единственный представитель пишущей братии. Больше идиотов не нашлось. Правда, на корабле должен быть коллега, но наверняка какой-нибудь спесивый болван. Этакая смесь романтика, честолюбца и карьериста. Но у него другие обязанности. Вряд ли бортовой журналист вообще выйдет на поверхность Луны.

Сейчас ни один космический корабль, кроме почтовых транспортников, не выходит в космос без журналиста. Новая победа средств массовой информации в борьбе за свободу слова. Когда только началось освоение Солнечной системы, власти предоставляли информацию очень дозированнную и только после строгой цензуры. Однако представители второй древнейшей устроили такое давление на руководство своих стран, что на уровне ООН пришлось принимать очередную поправку в закон о свободе печати. С тех пор на любом корабле, будь то исследовательский лайнер, транспорт с колонистами или даже военный крейсер, всегда должен находиться представитель СМИ. Без него корабль просто-напросто никуда не отправится.

Сразу после принятия поправки все журналисты, не исключая и вашего покорного слуги, стали в срочном порядке подавать документы на аккредитацию для полетов, наивно полагая, что заветная бумажка даст право летать к другим планетам и ощутить себя настоящим космическим рейнджером. Ха! Не тут-то было. Сотни тысяч представителей журналистской братии получили аккредитацию, а летали к другим планетам всего несколько десятков человек, считающихся элитой нашего цеха. Тем не менее, бэйдж с разрешением на участие в полетах всегда имел при себе любой мало-мальски уважающий себя журналист.

Так вот, на борту «Странника» обязательно должен быть кто-то из журналистской элиты. Наверняка некурящий, непьющий и с безупречным послужным списком. Ну, и бог с ним. У меня сейчас задача одна — задать несколько эксклюзивных вопросов капитану и отписать интервью в номер.

* * *

Так называемый брифинг начался не вполне обычно. Седовласый пожилой капитан отвел меня в сторонку и долго пристально разглядывал. Не знаю, насколько понравился ему я, думаю, что он не пришел в восторг от моего внешнего вида, а мне, напротив, капитан внушил искреннюю симпатию. Наконец, убедившись, что мы остались наедине, капитан спросил:

— Мсье Дробный, — он слегка поморщился, выговорив мою фамилию с французским прононсом, — вы имеете право на полеты?

Признаюсь, вопрос меня немного удивил.

— Вы имеете в виду, есть ли у меня космическая аккредитация?

— Да, именно.

Я небрежно вытащил изрядно помятый бэйдж и протянул его капитану.

— Отлично, — пробормотал он, разглядывая нагловатую ухмылку на фотографии.

— А можно узнать, капитан, — меня уже распирало от любопытства, — в чем, собственно, дело?

Капитан протянул мне руку.

— Жан Детруа, — представился он. — Можно просто Жан.

Ладонь капитана оказалась сухой и жесткой, как и взгляд его серых глаз.

— Вы не согласитесь полететь с нами?

Я недоуменно уставился на Жана.

— У нас проблемы с аккредитованным журналистом, — видя мое удивление, поспешил раскрыть карты капитан, — у него очень сложное инфекционное заболевание. Мы вынуждены оставить его в клинике на Луне. А поскольку лететь без представителя СМИ мы не имеем права, а вы здесь единственный профессионал… Да к тому же имеете аккредитацию…

Дальше можно было и не продолжать. Я уже и так все понял. Для экспедиции ждать, когда с Земли прилетит еще один журналист, смерти подобно. Все рассчитано по минутам.

— Понимаете, капитан… — я поправился, — Жан. Боюсь, что меня не поймут в редакции. У нас в конторе очень строгие правила.

Конечно, я блефовал. Вернее, набивал себе цену. Любой редактор просто лопнет от счастья, если корреспондента именно его издания возьмут в полет по Солнечной системе, не говоря уже о межзвездной экспедиции.

Капитан прекрасно это знал. Он исподлобья глянул на меня.

— А вы изрядный пройдоха, мсье Дробный, — улыбнулся он.

— Ну, так, — подмигнул я. — Еще бы.

* * *

Шеф был в восторге. Он едва не приплясывал от радости.

— Вася, — вопил он с экрана монитора, — дай я тебя расцелую!

Меня эта перспектива не обрадовала. Однако душу грела мысль о предстоящем полете и моих информационных сообщениях, перепечатанных ведущими мировыми СМИ.

— Я всегда говорил, что Дробный наш лучший репортер, — не унимался шеф.

— Как насчет повышения оклада, — невзначай бросил я.

— Василий! Какой разговор! Сумму можешь назвать сам.

Нет, все-таки я родился под счастливой звездой. Может быть, даже под той самой, к которой мне уже сегодня предстоит отправиться на борту «Странника».

Оставалось лишь собрать вещи, коих оказалось совсем немного, да попрощаться с Питером. По правде говоря, я подозревал, что бедняга расстроится. Главное, чтобы от полноты чувств не разворотил ни в чем не повинный космический корабль. А с него станется! По колесикам, крылышкам и винтикам раскатает «Странник», лишь бы я остался. Поэтому разговор я начал как нельзя более дипломатично.

— Пит, ты хочешь, чтобы твой друг стал самым известным журналистом в мире? — вкрадчиво спросил я.

— Хочу! — закивал Пит.

— Тогда мне придется улететь с Луны.

Он сначала не понял. Лишь смотрел мне в глаза и улыбался. Постепенно до него начал доходить смысл фразы. Губы бедняги затряслись, он сжал кулаки, да так, что захрустели костяшки пальцев.

— Останься, — пробормотал он, опустив голову.

— Нет, дружище. — Я похлопал его по могучему плечу. — Но я ненадолго. Слетаю, гляну одним глазком на зеленых человечков и вернусь.

Пит исподлобья глянул на меня.

— Ты же их уже видел. У прошлом месяце.

Я расхохотался.

— У прошлом месяце, — передразнил я Питера, — я видел не человечков, а чертиков. Для этого не обязательно лететь в космос.

— Так оставайся, — снова пробубнил Пит. — Вместе посмотрим.

— Нет, Питер. Чертиков, мы смотреть не будем. Разум им по братьям, — хохотнул я. — Обещаю, что в следующий раз возьму тебя с собой. Будешь мне вещи таскать. Доверю тебе камеру и диктофон.

— Правда? — на лице Питера появилась улыбка.

— Чистая правда! — сказал я. — Чище самого чистого и неразбавленного марсианского спирта!

Уладив таким образом свои лунные дела, я отправился на борт звездолета.

* * *

«Странник» оказался достаточно необычным космическим кораблем. Невысокий и дискообразный, он больше всего напоминал летающие тарелки, которые любили описывать в прошлом веке фантасты да сумасшедшие уфологи. Этим, собственно, он и отличался от большинства шпилевидных ракет, что бороздили пространство Солнечной системы. Впрочем, оно и ясно. Обтекаемая форма ему не нужна, ускорения для выхода из атмосферы не требуется. Сборка «Странника» происходила на земной орбите, а все комплектующие доставлялись на транспортных ракетах. А новейший гиперсветовой ускоритель позволял развивать скорость, ранее просто немыслимую. Я уже давно забросил идею разобраться в принципах работы ускорителей и в, технических нюансах функционирования звездолета. Для человека с гуманитарным образованием сложно понять все тонкости приспособлений, позволяющих обойти законы физики. Да это и не требуется. Разве так уж необходимо ребенку, играющему на компьютере, знать принцип его работы? Главное, чтоб на экране бегало и стреляло. Какое дело человеку, сидящему в туалете, до технологии изготовления туалетной бумаги? Выполняет свою функцию, и слава богу. Перестанет выполнять, вернемся к лопухам, дело нехитрое. Так и я. Спросите меня, чем отличается репортаж от обзора, — отвечу. Или задайте вопрос о структуре и методах журналистского расследования. Да я сутки напролет вещать буду. А про звездолет пусть лучше конструкторы или, на худой конец, пилоты рассказывают.

Экипаж встретил меня настороженно. Новый человек, да с моим послужным списком, — это, я вам скажу, не подарок. Од-нако любопытство взяло верх, и ко мне в каюту стали заглядывать гости. Первым зашел второй пилот, Степан. Долговязый и нескладный, он смотрел на меня почти с обожанием. Как вскоре выяснилось, он всегда мечтал стать журналистом или писателем. Пришлось рассказать ему парочку выдуманных историй о героической профессии работников пера из цикла: «Я хочу, чтоб к штыку (то есть к бластеру) приравняли перо». Степан оказался очень внимательным слушателем. То и дело почесывая острый подбородок, он задавал вопросы, ставившие меня в тупик. Например, когда я рассказал, как Джон Бенсон своими материалами привел г. к краху могущественную империю «Натагрюэль» и в результате был убит киллером, Степан вполне обоснованно спросил, почему сей замечательный журналист просто не взял с концерна «Натагрюэль» денег и не оставил его в покое. Пришлось объяснять юнцу что-то о кодексе чести и журналистской этике. А на самом деле все было гораздо проще. Бенсону предложили сто миллионов кредитов, чтобы он прекратил писать разоблачительные материалы. А Бенсон, разум ему по братьям, запросил миллиард. Вот и получил вместо денег банального киллера у порога квартиры.

Вслед за Степаном зашел пожилой врач и спросил, что я думаю о проблеме возникновения неизлечимых болезней. В ответ я пробормотал что-то про грехи наши. Бортовой священник, заглянувший как раз в это время, удовлетворенно кивнул и, перекрестив нас, удалился.

Наконец появился капитан и выдворил всех из каюты. Надо сказать, это оказалось кстати. Я уже давно сдерживал зевоту и с трудом ворочал языком, ведя глубокомысленные беседы.

— Мсье Дробный, — капитан обеспокоенно прикрыл дверь, — нам надо поговорить.

— Может, завтра? — добродушно покосился я на капитана.

— Хорошо, — поразительно быстро согласился Жан. — Завтра, так завтра. Времени у нас вагон и маленькая тележка.

— Это точно, — я начал расстегивать рубашку. — Или, как говорят на Луне, контейнер и маленькая бандеролька.

* * *

На следующее утро, естественно — по бортовому времени, я в сопровождении капитана посетил рубку управления. Едва я переступил порог, как сразу же застыл на месте, недоуменно озираясь по сторонам. Прямо новогодний утренник. Все сверкает, переливается, огоньки мигают, только елки не хватает и Санта-Клауса. За бортовым компьютером сидел мрачный Степан. Увидев меня, улыбнулся и кивнул, как старому другу. Кресла, обшитые настоящей кожей аллигаторов, оказались мягкими и удобными. Расположившись напротив капитана, я приготовился слушать. Однако Жан не торопился. Плеснув в кофе немного бренди, он протянул мне чашку. Аромат восхитительный. У меня даже в ноздрях защекотало. Да и сам напиток оказался под стать запаху. Горячий, обжигающий, бодрящий! Мне положительно здесь нравилось.

— Степан, координаты ввел?

Второй пилот угукнул.

— Иди, погуляй. Ускорители запускать еще рано.

Степан безмолвной тенью проскользнул мимо нас и скрылся за дверью.

— Так, вот мсье Дробный, — начал капитан.

— Можно просто Василий, — поправил я его, все еще разглядывая окружающую обстановку.

— Хорошо. — Капитан встал с кресла и неторопливо прошелся по рубке. — Так вот, Василий. Думаю, пришло время рассказать о предстоящем полете и, так сказать, о некоторых нюансах, которые посторонним знать не полагается.

Он с шумом прихлебнул кофе. Я терпеливо ждал.

— Одна из целей нашей экспедиции — звездная система «Мнемоник». Насколько нам известно, там есть несколько планет земного типа, населенных относительно разумными существами. Плюс ко всему эти планеты богаты флорой, фауной и природными ископаемыми.

Я внимательно слушал, хотя на языке уже вертелось множество вопросов.

— В случае успешной колонизации планет Мнемоника человечество сделает огромный шаг к освоению Вселенной. А вы, — он внимательно посмотрел на меня, — станете самым первым журналистом, который опишет начало освоения планет.

Я удовлетворенно кивнул. Такая перспектива была мне по душе.

— Но вот в чем дело, — капитан нахмурился, — главная наша цель совершенно иная.

— Даже так? — деланно удивился я. — Что же может быть важнее?

— Постарайтесь не иронизировать, Василий.

Жан уселся в кресло.

— Вы знакомы с категорией секретности по форме G?

— Угу, — кивнул я. — Но, насколько мне известно, такая форма еще ни разу не применялась.

Капитан помолчал, затем снова поднялся с кресла и начал мерить шагами рубку.

— Речь идет о возможном уничтожении человеческой цивилизации, — он нервно покусывал губу, — именно поэтому впервые установлена такая форма секретности. Представляете, что начнется на Земле, когда люди узнают, что жить им осталось всего пару-тройку месяцев.

— Разум вам по братьям, — присвистнул я. — Но послушайте, Жан. Неужели все так серьезно и пессимистично? Или все это дурацкий розыгрыш?

Капитан пожал плечами.

— Могу объяснить в двух словах, а вы сами решите: шучу я или нет. Кстати, вы помните, чем грозит разглашение секретной информации формы G?

Я кивнул. Наказание за публичное обнародование таких сведений предусматривалось очень жесткое, если не сказать жестокое. Я не говорю уж о пожизненном лишении права заниматься журналистской работой. За такой проступок можно угодить и на электрический стул. В зависимости от последствий.

— Подпишите, — капитан протянул мне лист бумаги.

Я быстро черканул подпись внизу листа, даже не взглянув на отпечатанный текст. И так ясно, что там написано.

— Так что, мсье Дробный, теперь вы понимаете, что нельзя публиковать информацию о полете «Странника» без предварительной цензуры. Однако, если все обойдется благополучно, обещаю, что вы станете нашим постоянным пассажиром и будете принимать участие во всех полетах.

Я немного скривился, но при последних словах капитана настроение немного улучшилось. Цензура есть цензура. А если все пройдет гладко, то перспективы у меня откроются просто шикарные.

В дверь неожиданно постучали. Вслед за этим в дверном проеме появилась маленькая белобрысая голова первого помощника. Эсбэшник, сразу сообразил я.

— Капитан, вас вызывает Земля. — Резкий, неприятный голос альбиноса царапнул внутренности. Интересно, это только у меня такое неприятие к агентам спецслужб или они вызывают омерзение и у остальных людей?

— Сейчас буду, — кивнул капитан.

Он протянул мне папку с грифом «Совершенно секретно — G».

— Ознакомьтесь на досуге, — капитан направился к двери, — да, и еще… Если у вас возникнут какие-нибудь соображения, всегда рад выслушать.

Вслед за Жаном из рубки вышел и альбинос, предварительно пригвоздив меня взглядом к креслу. К тому самому креслу, обшитому кожей-настоящего аллигатора.

* * *

Я направился к себе в каюту, на ходу пытаясь привести мысли в порядок. Уже в коридоре на меня налетел спешащий на вахту Степан.

— Можно сегодня к вам зайти? — смущенно улыбнулся он. — У меня есть несколько вопросов.

— Извини, Степа. Давай чуть позже, — поморщился я.

Расстроенный пилот, разум ему по братьям, обиженно насупился, но я, уже не обращая на него внимания, быстро шагал по коридору. Сказать, что меня разбирало любопытство — значит ничего не сказать. Я просто сгорал от нетерпения. Хотя, признаюсь, при мысли о том, что мне предстоит узнать, по спине пробегал неприятный холодок.

* * *

Мысли шарахались в голове, будто табун антилоп, загнанных львами. Я закрыл папку и небрежно бросил ее на стол. Весело, оказывается, во Вселенной. А скоро станет еще смешнее, когда армада Гкхарков подлетит к Солнечной системе. Оказывается, капитан ни капли не преувеличивал. Цивилизация осьминогоподобных существ из системы Гкхарк уничтожала все живое на своем пути. Сведения, полученные разведывательными зондами, держались в строжайшей тайне и были достаточно разрозненными. Но уже того, что я узнал, пролистав папку, оказалось достаточно. Мне вдруг захотелось спрятаться на далекой планете, окружив себя дюжиной красивых девушек. И прихватить с собой звездолет коньяка, чтобы забыться.

Цивилизация этих тварей оказалась неким симбиозом примитивизма и милитаристско-технологического развития. Они признавали только силу, а их общественное устройство напоминало родовую общину со строгой иерархией. Гкхарки не обладали эстетическим вкусом и, соответственно, в их культуре не было ни искусства, ни развлечений, ни каких бы то ни было других ценностей. Да и самой культуры-то, честно говоря, не было. Единственное, что интересовало гигантских осьминожек — война. Они уничтожали целые планеты, причем использовали самые жуткие орудия. На каждом космическом корабле гкхарков стояли мощнейшие аннигиляторы, способные превратить в ничто среднюю планету, не говоря уже об обычном корабле. Да и численность их флота, который в данный момент двигался к Солнечной системе, составляла несколько сотен боевых кораблей, в то время как Земля имела всего двадцать три космических крейсера.

Я закурил. Стряхивая пепел прямо на пол, тупо рассматривал низкий потолок.

— Вот ублюдки, разум им по братьям, — ругнулся я.

Да и название у них противное. Бомжи, больные туберкулезом, так откашливаются. Гкхарк!

Интересно, зачем капитан доверил мне такую секретную информацию? Наверняка борт корабля кишмя кишит специалистами по инопланетному разуму, дипломатами, психологами. Или на них мало надежды? Значит, ухватились за меня, как за соломинку? Да нет, чушь. Я в любом случае все узнал бы. Решили подстраховаться, чтобы не поднял на Земле панику. Это только в рассказах Брэдбери люди спокойно ложатся спать, зная, что завтра конец света. А на самом деле все рехнутся, узнав правду.

— Ч-черт, — уголек истлевшей сигареты обжег пальцы. Я сел на кровати. Старательно вдавил бычок в пепельницу.

Что-то не давало мне покоя. Какой-то важный момент я упустил из виду.

— Думай, Вася. Думай! — бормотал я, вновь пробегая глазами информацию о гкхарках.

Ага, вот! «Несмотря на всю воинственность гкхарков, на планетах, заселенных этими существами, не происходит междуусобиц и конфликтов. Внутри их сообщества не зафиксировано ни одного случая насилия».

Странно. Твари, которые думают только об уничтожении иных существ, друг с другом прекрасно ладят. А люди, при всей гуманности и приверженности общечеловеческим ценностям, ежедневно убивают, насилуют и делают еще черт знает какие гадости своим собратьям.

Я размышлял достаточно долго. Выкурил еще несколько сигарет, затем встал и пошел к выходу. Остановил меня глухой удар в дверь каюты. Я прислушался. Тихо. Наконец, снаружи раздался невнятный шепоток.

— Кто там? — рявкнул я, пытаясь придать голосу побольше храбрости.

Снова стало тихо, только отзвуки непонятно откуда появившегося эха едва слышно повторяли мой вопрос. «Кто там… кто там… кто там…»

Я потихоньку двинулся к двери, тщетно пытаясь унять грохочущее в груди сердце. Взялся за ручку и потянул. В этот момент стальная конструкция начала переливаться всеми цветами радуги. И затем, совершенно неожиданно, растворилась в воздухе. Я отшатнулся, увидев в дверном проеме хохочущего Степана. У него было три головы, которыми он покачивал в разные стороны. И хохотал в три глотки.

Я закричал и проснулся. Рубашка прилипла к спине, холодный пот стекал по лбу, сердце готово было выскочить из груди. Надо же, кошмары мучают. Я взял сигарету, повертел ее в руке и засунул обратно в пачку. Неплохо бы успокоиться.

Холодный душ и растирание полотенцем немного привели меня в чувство.

От меня ничего не зависит, на борту хватает специалистов по межпланетным контактам. Психологов всяких, ученых. Если они не смогут убедить воинственных инопланетян оставить нас в покое, значит, никто не сможет. Придется наблюдать уничтожение человеческой цивилизации молча, накачиваясь коньяком. А в целом, цивилизация у нас не самая плохая. Не идеальная, конечно, нет. Но и не сказать, что совсем уж отвратительная.

* * *

Несколько дней пролетели не то чтобы незаметно, но как-то без особых событий. Серенько и скучно. Пару раз я привел в недоумение Степана, шарахнувшись от него в сторону. Конечно, он был не при чем, но воспоминания о недавнем кошмаре оставались слишком яркими. Наконец настал ключевой момент… Мы вплотную приблизились к звездной системе, возле которой дрейфовала армада гкхарков, готовясь к решающему броску к Земле.

— Мсье Дробный, — капитан выглядел очень строго и официально. — Гкхарки согласились на переговоры, хотя честно предупредили, что ни на какие уступки не пойдут. Скорее всего, они согласились на встречу лишь для того, чтобы объявить Земле войну. Официально. У них достаточно силен воинский кодекс чести. И перед тем как кого-нибудь уничтожить, они должны предупредить противника.

Капитан помял в руках парадную фуражку.

— Значит, никаких шансов? — вяло спросил я.

— Шансы минимальные. Наши психологи попробуют найти с ними контакт, но я, честно говоря, сильно сомневаюсь, что у них это получится.

Я достал фляжку, кивнул капитану и, пригубив, сморщился.

— За удачу, Жан.

— Она нам не помешает. — Капитан повернулся. Однако уже возле самой двери он, немного потоптавшись на месте, снова повернулся ко мне.

— Знаете, Василий, если переговоры зайдут в тупик, то разрешаю вам устроить так называемую пресс-конференцию с их вожаком. Цензуры не будет. Может, и лучше, если люди узнают, что их ожидает. Возможно, хоть помолиться успеют.

Последние слова он пробормотал едва слышно и с заметной горечью в голосе.

Жизнь на корабле застыла. Время топталось на месте, и экипаж «Странника» пребывал в томительной неопределенности.

Бедный Питер, вдруг вспомнил я своего лунного товарища. Видимо, не судьба тебе таскать мою нехитрую аппаратуру и гордо называться помощником знаменитого репортера.

В иллюминаторах светились чужие космические корабли. Выглядели они холодными, мрачными и наполненными непонятной безжалостной силой. Где-то там скрылась капсула с капитаном и еще десятком переговорщиков. Вернутся ли они и с какими вестями? Быть может, их убьют сразу после объявления войны.

— Убьют и съедят, — ухмыльнувшись, пробормотал я. Но на душе весело, конечно же, не было.

Я вдруг почувствовал себя неуютно. Только что абсолютно безразлично разглядывал матовую стену, безуспешно пытаясь отыскать на ней хоть какой-нибудь дефект, как неожиданно к апатии, охватившей меня, примешался холодок брезгливости. Я недоуменно повернул голову и тут же неприязненно передернулся. На пороге стоял эсбэшник.

— Собирайтесь, — процедил он. — Капитан требует, чтобы вы прилетели.

Я неловко поднялся и, стараясь не смотреть на щуплую фигуру альбиноса, направился к корабельному шлюзу. Все ясно — договориться не удалось. И сейчас мне предстоит услышать приговор человечеству. Еще месяц назад я и не думал, что мне будет уготована такая роль.

Экипаж маленькой шлюпки уже ждал меня. Два пилота суетливо помогли мне облачиться в скафандр и протиснуться к единственному пассажирскому креслу.

— В путешествие, так в путешествие, сказал попугай, когда кошка вытаскивала его из клетки, — грустно произнес я.

— Что? — один из пилотов недоуменно покосился на меня.

— Да так, — махнул я рукой, — анекдот вспомнил.

Выскочив из нутра «Странника», маленькая скорлупка понеслась к вражеским звездолетам. Маневрируя между холодными темными глыбами диковинных кораблей, мы все дальше удалялись от «Странника», единственного родного места в этой части Вселенной. Наконец наша космическая малютка подлетела к флагманскому кораблю гкхарков. Подобно гигантскому кашалоту, корабль распахнул пасть и через мгновение сглотнул, оставив нас в непроницаемой мгле.

* * *

К горлу подкатила тошнота. Подобно морскому приливу, она то ненадолго отпускала, то вновь поднималась к самым гландам, грозя материализоваться в мерзкую вонючую жидкость. Капитан сочувственно поглядывал на меня.

— Ничего, скоро пройдет. Нас первые полчаса тоже мутило.

Шлем скафандра лежал у меня на коленях. Враги постарались соблюсти все дипломатические правила приличия и соорудили в одном из отсеков нечто, отдаленно напоминающее человеческую комнату. По крайней мере, стол и некое подобие стульев здесь были. Да и концентрация кислорода оказалась достаточной для нормального дыхания. Но меня все равно мутило.

— А где остальные? — выдавил я.

— В соседнем помещении. Вождь гкхарков…. Да, да, именно вождь, так он себя называет, распорядился, чтобы присутствовали только главные представители цивилизаций. И вы, как журналист.

— Значит, кроме нас, людей здесь не будет, — произнес я, разглядывая помещение.

Ничего примечательного. Серые стены, покрытые шероховатым наростом, высокий потолок, испещренный непонятными надписями. В центре «комнаты» возвышался полутораметровый куб, исполняющий роль стола. Рядом с ним такие же кубы, но поменьше. На одном из них расположился капитан, на втором ерзал я, ежеминутно поглядывая на створки перегородки, ведущей в коридор. Именно оттуда должен появиться Вождь.

— Вкратце объясняю, как прошли переговоры, — уставшим голосом начал капитан.

Он бросил быстрый взгляд на часы. Потом махнул рукой и повернулся ко мне.

— Выпить есть?

— У меня да чтобы не было, — произнес я, вытаскивая фляжку. — Да еще в тот момент, когда мир рушится.

Капитан надолго приложился к горлышку, затем передал флягу мне.

— Помирать трезвым глупо! — подытожил я, утирая губы ладонью. — Ну, так что там переговоры?

— Оказывается, гкхарки долго нас изучали. Собрали огромное количество информации и, убедившись, что мы в техническом отношении намного слабее их, решили напасть.

Капитан откашлялся.

— Тем не менее, они поражены объемом знаний, которые накопило человечество, и уважают нас за то, что мы развиваем науку. Они считают, что в научном и культурном отношении мы выше их, и безоговорочно это признают. Но… — капитан поднял вверх палец, — они презирают человечество за техническую, вернее, военную слабость.

В этот момент из коридора послышался шум. Непривычно было, зная, что сюда движется живое существо, слышать не звук шагов, а шуршание огромных щупалец. Перегородка плавно раздвинулась, и перед нами предстал гигантский трехметровый осьминог. Верхняя часть его тела, усыпанная стекляшками глаз, мерно покачивалась на покрытых слизью щупальцах.

— Капитан, вы любите пиво с кальмарами, — задумчиво произнеся.

Жан с недоумением посмотрел на меня.

— Не время для шуток, — прошипел он.

Вслед за гкхарком вкатился металлический предмет, больше всего напоминавший большой пылесос без шланга и ручки.

Я настроил камеру и приготовился задавать вопросы. Но Вождь прервал меня властным движением щупалец. Раздались резкие щелкающие звуки. Вслед за этим заработал «пылесос», который на поверку оказался роботом-лингвистом.

— Вождь гкхарков приветствует вестника земных новостей, — запищал робот-переводчик.

Я невесело усмехнулся.

— На планетах гхкарков никто не разносит новости, нам это не нужно, — продолжал верещать писклявый переводчик. — Но мы чтим традиции других планет, поэтому пошли на уступку. Что вы хотите знать?

— Зачем вы хотите уничтожить Землю? — спросил я.

— Люди слабее нас. Поэтому должны умереть.

— Но должна же быть причина! — не унимался я.

Капитан, сморщившись, сидел в сторонке и безучастно наблюдал за беседой.

— Мы признаем ваше абсолютное знание. Вы знаете все! Но вы слабы! Слабый должен умереть. — Щелканье Вождя и писк переводчика почти слились в один слабо различимый шум.

Плохо же они нас изучили, мелькнуло у меня в голове, раз считают, что человечество владеет абсолютным знанием.

— Но это ведь не повод… — попытался возразить я.

— Повод!

— Послушайте, — у меня вдруг возникла идея, — а почему вы не убиваете своих более слабых собратьев? Ведь следуя вашей логике….

— Мы живем родовым кланом. И все гкхарки повязаны родственными узами. Как можно убивать своих собратьев? А вы совершенно чуждый нам вид и к тому же слабы. Поэтому должны умереть.

Похоже, эти гкхарки упертые, как бараны. И шансов у нас действительно нет. Я вдруг с нежностью вспомнил Луну, добряка Пита и даже звероподобного редактора.

— Разум вам по братьям, — негромко ругнулся я.

Писклявый робот-переводчик что-то зацокал.

— Я не понимаю, — наконец перевел он ответ.

— Чего ты не понимаешь, — я начал потихоньку звереть.

— Разум по братьям. Что вы хотели сказать?

И тут меня осенило.

— Да то и хотел. Мы же с вами братья по разуму. Как можно убивать своих братьев, — я даже вспотел, — пусть только и по разуму?!

Воцарилась тишина. Долгая. Я бы даже сказал очень долгая. Вождь гкхарков сидел неподвижно, только его цвет поменялся с грязно-бурого на розоватый. Наконец он снова защелкал.

— Мы этого не знали, — пропищал переводчик.

— Ну, понятно, не знали! — Меня понесло. — Абсолютным знанием кто владеет, вы или мы?

* * *

Полет к Земле я, признаться, помню смутно. Коньяк лился рекой, а здравицам не было конца. Меня разве что на руках не носили. Ну еще бы! Мало кому удается вот так, с кондачка, спасти цивилизацию. Гкхарки, посовещавшись и все еще пребывая под впечатлением развития земной науки, признали-таки в нас своих братьев. По разуму. И, похоже, были счастливы не меньше нашего, что не произошло братоубийственной войны. А у нас появился могущественный союзник, который при случае так отделает возможных вселенских врагов, что мало не покажется. Если вдруг вздумают обижать умных, но хилых братишек с Земли.

Я, покачиваясь, вышел в коридор и сразу же столкнулся с капитаном.

— Вася, а ты вчера про девушек правду говорил? — спросил он.

— П-про каких? — я удивленно поднял бровь.

— Ну, что есть у тебя парочка знакомых девушек, с которыми можно неплохо развлечься, — капитан смущенно топтался на месте.

— Конечно, Жан! И даже не парочка, — я подмигнул капитану, — я несколько преуменьшил.

* * *

Уже засыпая в туалете, я силился представить, как будет выглядеть орден «За спасение человечества».

Шен БЕКАСОВ ПЛЯЖ
Рассказ

1. Альбек Караев, 44 года.

Полдень.

Солнце раскаленным шаром висит в девственно чистом небе, горячий песок обжигает пятки даже сквозь подошвы туфлей, а с отливающего неправдоподобной синевой озера дует свежий ветерок. Этот иссык-кульский пляж, обрамленный со стороны суши полукругом заброшенного абрикосового сада, остался именно таким, каким я его запомнил с детства. Чистый песок, свежий простор, сухая жара.

— Он появится из-за пирса через десять секунд, — говорит Азим.

Его голос в крохотном наушнике, вложенном в мое правое ухо, кажется холодным и равнодушным. Впрочем, он и не должен особо волноваться. Он, в отличие от меня, сейчас не переживает исторический момент своей жизни.

Через десять секунд он действительно появляется из-за пирса. Прикрыв ладонью глаза от солнца, я смотрю, как он приближается.

Я пытаюсь припомнить похожую сцену из своего детства. Пустынный пляж, полдень, я не спеша бреду по кромке берега… Нет, не могу вспомнить. Пляж помню хорошо, но в памяти остался лишь полуденный пейзаж без единой живой сцены. Наверное, просто забыл. Как и многое другое из своего детства. О тех годах мне рассказывает Азим. Он почему-то помнит о них гораздо больше, чем я. Но у меня нет причин ему не верить.

Парнишка с тяжелой на вид сумкой через плечо устало, но все же торопливо вышагивает по песку. Я знаю, что у него в сумке. Вареная кукуруза, лепешки, семечки и прочая немудреная закуска, которая может быть востребована праздными отдыхающими на пляже. Пляж, на котором я стою, находится в частной собственности, и здесь никогда не бывает отдыхающих, но справа и слева по берегу расположены многолюдные санатории, где подросток может подзаработать на мелкой торговле съестной ерундой. Он наверняка торопится побыстрее пересечь этот странный заброшенный пляж, где не только некому предложить свой товар, но и могут всыпать. За «нарушение границ частного владения».

Завидев меня, парнишка замедляет шаг.

Конечно, я выгляжу странно. Одет в деловой костюм, словно только что вышел с заседания какого-нибудь совета директоров. Обут в слишком дорогие и модные туфли, которые наверняка не переживут испытания горячим песком. Стою, вот такой стильный и лощеный, в одиночестве на пустынном пляже и пялюсь на мальчишку пристальным взглядом, как будто только его и ждал.

Впрочем, так оно и есть.

Парнишка оборачивается назад и смотрит в сторону пирса. Мне кажется, что он нервничает. Я боюсь, что он сейчас развернется и побежит прочь, поэтому я окликаю его как можно более приветливо:

— Эй, парень! У тебя нет чего-нибудь холодненького?

Это его вроде бы успокаивает. Он направляется ко мне, всем своим видом изображая деловитость и готовность помочь.

— Добрый день! — бодро здоровается он. — У меня есть сок, кола, минеральная вода… Может быть, чай со льдом?

— Давай, — соглашаюсь я.

— Чай со льдом? — переспрашивает он, снимая сумку с плеча.

— Сойдет и чай.

Он наливает мне из термоса чаю в одноразовый пластиковый стаканчик, я сую ему какую-то мелочь и пробую чай. Желтоватая жидкость в стаканчике теплая и пресная на вкус, но я не привередничаю.

Он смотрит на меня с любопытством.

— Вы хозяин этого пляжа? — спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой.

— Я здесь в гостях, — отвечаю я.

— Здесь обычно никого не бывает, — замечает он, неловко улыбаясь. Забавно: то ли оправдывается, что оказался здесь, то ли предлагает мне объяснить, что я здесь делаю.

— Сюда вообще редко гости наведываются, — замечаю я в ответ и улыбаюсь тоже.

Мы смотрим друг на друга. Он, не особенно стесняясь, разглядывает меня. Вероятно, я кажусь ему загадочным и внушительным, богатым и уверенным в себе. Не хочется его разочаровывать. Я придаю своему лицу побольше значительности.

— Вы сюда отдохнуть приехали? — храбро интересуется он.

— Нет, по делу.

— А вы где живете? В Бишкеке?

— Нет, — небрежно отвечаю я. — В Москве.

Он смотрит на меня с уважением.

— Но скоро, наверное, перееду в Лондон, — не могу удержаться я.

Уважение стремительно перерастает в восхищение и откровенную зависть.

— Лондон, — с придыханием повторяет он.

— У меня все больше дел в Европе, — поясняю я. — Надоело мотаться.

Зачем я перед ним распинаюсь? Не то говорю, совсем не то…

— Но в Лондоне сыро и холодно, — говорю я. — Здесь мне больше нравится.

Он вздыхает и без особого восторга озирается.

— Здесь захолустье, — возражает он.

— Здесь Иссык-Куль, — возражаю я.

— А что Иссык-Куль? — пожимает он плечами. — С утра до вечера ходишь с этим… — Он чуть ли не с ненавистью встряхивает сумку со снедью. — Я бы легко поменял все это на Лондон. — Он снова вздыхает. — Или хотя бы на Москву.

— Тебе еще рано жаловаться на жизнь, — усмехаюсь я.

Он невесело усмехается в ответ: мол, что я знаю о жизни в захолустье?

— Я тоже детство провел на Иссык-Куле, — говорю я. — Тоже, как ты, зарабатывал свои первые гроши на отдыхающих.

В его глазах вспыхивает живейший интерес.

— А как вы отсюда выбрались? — жадно спрашивает он.

— Выпал случай, — отвечаю я. — И я им воспользовался.

— Случай? — Он хмурится. — Какой случай?

— У каждого свой случай, — уклоняюсь я от прямого ответа. — Просто надо не упустить своего шанса. — Он продолжает хмуриться, и я многозначительно добавляю: — Надо испробовать любую возможность.

Он с сомнением смотрит на меня. Потом отводит взгляд и закидывает сумку на плечо.

— Чего-нибудь еще будете? — заметно поскучнев, спрашивает он.

— Нет, спасибо, — несколько обескураженно бормочу я.

— Тогда ладно, мне пора. До свидания.

Он кивает мне и шагает дальше по кромке берега. Я смотрю ему вслед.

— Что происходит? — возникает у меня в ухе обеспокоенный Азим.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Мы поговорили.

— Но ты ведь не сказал того, что хотел сказать!

— Нет, я как раз сказал то, что нужно.

— Не понимаю, — недовольно бурчит Азим.

— Вот именно, — говорю я. — И он бы не понял.

— Чего бы он не понял? — злится Азим.

— Неужели и тебе непонятно? Подожди, сейчас объясню… — Я замолкаю, наблюдая, как фигурка с сумкой на плече скрывается за забором, отделяющим пляж от территории соседнего санатория.

— Ну? — подгоняет меня Азим.

— Чего — ну? — огрызаюсь я и, развернувшись, шагаю по еле заметной тропинке через заброшенный сад к месту, где меня в машине должен ждать Азим.

Он действительно ждет меня, сидя за рулем.

— Я удостоюсь каких-нибудь объяснений? — очень спокойным голосом осведомляется Азим.

— Все очень просто, — говорю я, устраиваясь на заднем сиденье. — Он увидел перед собой благополучного мужика, у которого нет причин быть недовольным жизнью. Если этот мужик начнет пространно объяснять, что благополучные люди иногда могут быть недовольны жизнью, он просто не поверит. Подумает, что это выпендреж. Он еще слишком мало видел в жизни, чтобы его можно было переубедить философией. Да и зачем? Лучше уж было его подбодрить и дать немножко веры… И знаешь что?

Я замолкаю, пытаясь поймать какую-то важную и простую мысль, и Азим нетерпеливо спрашивает:

— Что?

Наконец, мысль до меня доходит, и я стараюсь объяснить ее Азиму, а может быть, самому себе.

— Ведь, пожалуй, это не я ему был нужен, а наоборот, он — мне. Я хотел его увидеть, чтобы вспомнить себя — такого зеленого, рвущегося куда-то, ищущего примера для подражания… Мечтающего просто об интересной и благополучной жизни. Понимаешь?

— Так что, это все ради дурацкой ностальгии?

— Нет, это ради того, чтобы напомнить себе, что всегда есть к чему стремиться. Да, мальчишка глуп, наивен, еще не знает, что судьба замешивает шоколад и дерьмо в одном флаконе… Но он чего-то страстно хочет, разве не так? Зачем же мне забивать ему голову безнадежной премудростью?

— А ты? — Азии буравит меня внимательным взглядом через зеркало заднего вида. — Ты разве уже ничего не хочешь?

Я отвожу глаза и задумчиво смотрю в окно.

— Наверное, я и захотел его увидеть, потому что уже перестал понимать, чего хочу. И я рад, что сделал это.

— То есть теперь ты знаешь, чего на самом деле хочешь?

— Знаю. — Я невольно улыбаюсь. — Теперь знаю.

— Ну что ж, тогда это того стоило. — Азим запускает двигатель. — Тогда едем? — спрашивает он. — Времени в обрез, нам надо успеть на московский рейс.

— Нет, Азим, ты не понимаешь, — говорю я. — Я не полечу в Москву.

— Как — не полетишь? — Азим растерянно оборачивается.

— Я не хочу в Москву. Стоит мне появиться там, как я забуду все, что сейчас с таким трудом осознал.

— А куда тогда?

— Куда? — Я пожимаю плечами. — Как насчет Африки?

2. Альбек Караев, 74 года.

Две минуты пополудни.

Азим опускает бинокль и говорит:

— Все. Они попрощались. Один смотрит вслед другому.

— Ага, а ты сейчас беснуешься у меня в наушнике. — Я смеюсь, вспоминая.

— Смейся, смейся, старый хрен, — ворчит Азим, но не выдерживает и выдает скупую улыбку.

Катер переваливается на волне, я глубоко вздыхаю.

— Тебя не укачивает? — с беспокойством спрашивает Азим.

— Я в порядке, за собой присматривай, — грубовато бросаю я в ответ, потому что на самом деле меня поташнивает.

— Да я просто беспокоюсь, как бы ты палубу не заблевал, — обижается Азим.

— Вот уж не думал, что на Иссык-Куле такие волны, — бурчу я. — Дай бинокль.

Я смотрю близорукими глазами сквозь мощную оптику на берег — на тот самый пляж. Успеваю увидеть собственную спину, скрывающуюся среди абрикосовых деревьев.

— Что там? — спрашивает Азим.

— Только что я пошел толкать тебе теорию о том, что нужно к чему-то в жизни стремиться…

— Да-да, помню эти душещипательные рассуждения…

Я пихаю его кулаком в бок и замечаю:

— Благодаря этим самым рассуждениям, мой милый друг, мы с тобой посмотрели на мир, а не заперли себя до конца жизни в комфортабельных офисах…

— Благодаря этим самым рассуждениям, — сварливо отзывается он, — ты трижды чуть не сыграл в ящик, просадил почти все свои сбережения, страдаешь теперь от приступов малярии да еще разругался с собственной семьей…

Я пристально смотрю на него, и он нехотя признает:

— Но было здорово, черт возьми…

— Знаешь, все образуется в конце концов, — говорю я. — Внукам со мной интересно, они меня любят, а сын ворчит просто по привычке. Денег он зарабатывает достаточно и научился это делать благодаря тому, что я ему этих самых сбережений не оставил… А малярия — ерунда по сравнению с тем, как меня сейчас тошнит…

Азим с подозрением смотрит на меня, откуда-то выхватывает и сует мне полиэтиленовый пакетик.

— Не вздумай гадить на палубу, — угрожающе говорит он. — Блюй сюда.

Я смеюсь.

— Я доволен жизнью, — говорю я. — Не во всем, конечно, но в общем и целом…

— Итоги уже подводишь, что ли?

— Да нет пока. Это я к тому, что мы с тобой верно рассудили не вмешиваться сейчас. Просто посмотрели издалека да повспоминали…

— Я бы на твоем месте поселился здесь, чтобы дожить старость, — вдруг говорит Азим. — Может, закажем какой-нибудь недорогой, но уютный коттеджик, сейчас их лепят за неделю, и поставим в этом абрикосовом саду? Как ты на это смотришь, Алик?

— Заманчиво, — искренне отвечаю я. — Но ведь это тот самый пляж. Не будет проблем со всякими там пересечениями во времени и прочей квантовой механикой?

Азим как-то грустно на меня смотрит.

— Больше не будет, Алик. Ты же знаешь, что это может произойти только три раза в жизни…

— Вот именно. Разве нам не предстоит еще один… — начинаю я задавать резонный вопрос, и тут до меня доходит.

Наверное, у меня все отражается на лице, потому что Азим кивает и говорит:

— Три раза с учетом того самого…

— Но я же ничего не помнил, — растерянно бормочу я.

— И не должен был. Для тебя это был всего лишь сон. Наваждение. Бывает же, что накатывает какой-то морок, когда идешь по пляжу…

— Сон — это воспоминание о будущем, — еле слышно шепчу я.

— Что? — спрашивает Азим.

— Значит, скоро помирать? — тихо, но уже отчетливо говорю я.

Азим вздыхает и произносит:

— Но ведь ты доволен своей жизнью, не так ли?

Я долго смотрю на него — все еще молодого, преданного и бесконечно заботливого друга, который не старел все эти годы. Он отвечает мне приветливым взглядом и проникновенно говорит:

— Этот пляж — хорошее место, чтобы дожить старость. Тебе понравится.

3. Альбек Караев, 14 лет.

Десять минут пополудни.

Войдя в вестибюль главного корпуса, я сквозь туман перед глазами в первую очередь вижу какого-то незнакомого парня, который в одиночестве читает газету, развалившись на диване. При виде меня на его лице явственно проявляется выражение тревоги, и он быстро подходит ко мне.

— Эй, парень, ты в порядке? — осведомляется он.

— В каком смысле? — не понимаю я.

— Что значит — «в каком смысле»? Выглядишь хреново!

Это звучит грубовато, но искренне и заботливо. К тому же мне действительно нехорошо. Странно я как-то себя чувствую. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Я в порядке, — вдруг охрипнув, отвечаю я и прокашливаюсь.

— Ты на солнце перегрелся, что ли?

— Не знаю, что-то накатило на заброшенном пляже… Сейчас вроде ничего.

Парень быстрым движением руки щупает мне лоб, и это получается у него очень естественно и даже профессионально. Врач, что ли?

— На солнечный удар не похоже, — авторитетно замечает он.

— Много ты понимаешь, — огрызаюсь я.

Я с блаженным стоном падаю на диван и с минуту просто лежу с закрытыми глазами. Заботливый парень усаживается рядом и шуршит газетой.

— А можно не шуршать? — брюзгливо говорю я.

Шуршание прекращается, и парень сочувственно спрашивает:

— Устал, наверное?

Я молча пожимаю плечами. Чего он пристал?

— Иногда вот так занимаешься чем-нибудь привычным, — не отстает тот, — и вдруг понимаешь, как все смертельно надоело! И, кажется, что нет никаких шансов выбраться из рутинного болота…

Я открываю глаза и недоуменно пялюсь на него. На меня снова накатывает странное ощущение. Вроде бы какую-то чушь порет, а внутри что-то защемило.

— Что за фигня? — резко спрашиваю я, чтобы отогнать наваждение.

— Ты уверен, что это фигня? — тихо спрашивает этот странный незнакомец и буравит меня внимательным взглядом.

Я отвожу глаза и натыкаюсь взглядом на свою рабочую пляжную сумку. Долго и пристально смотрю на нее, словно пытаясь что-то вспомнить. Чувствую, что парень в свою очередь не отводит от меня взгляда.

— Кстати, меня зовут Азим, — и он протягивает мне руку.

— Меня — Алик, — бурчу я в ответ.

— Очень приятно, — серьезно отзывается он, и мы жмем друг другу руки.

Азим наклоняется вперед, поднимает с пола и задумчиво взвешивает на руке мою пляжную сумку.

— Слушай, Алик, — поворачивается он ко мне. — А ты не думал о том, чтобы на самом деле выбраться отсюда?

Ефим ГАМАЮНОВ ПОХИТИТЕЛЬ СНОВ
Рассказ

Келеб прислушался. Тварь, что охотилась за ним, — она была где-то неподалеку, совсем рядом, ждала, дышала смрадным дыханием…

СТОП.

Так нельзя. Здесь так нельзя.

Келеб закрыл глаза, медленно вдохнул, выдохнул. Все — видимость, все здесь не более чем игры его воображения. Все здесь — сон.

И все здесь абсолютно реально.

Он вдохнул-выд охнул.

Это всего лишь зверь, большой, страшный, жаждущий убивать. Зверь. Келеб уже сталкивался с такими — пугающими, опасными, смертельными. И выжил. Выживет и сейчас.

Он протянул руку, пальцы сомкнулись на шершавой рукояти сабли. Клинок чуть свистнул, выскользнув из ножен.

Келеб про себя усмехнулся — «свистнул». Когда Тери Сооб первый раз привел его сюда, тут стояла мертвая тишина.

«Тут есть все, но нет ничего, — сказал Тери тогда. — Все что нужно. Ничего, кроме того о чем ты думаешь. Жить здесь надо учиться».

С тех пор возникли Белый луг, Фиолетовый лес, Синяя река, Зеленое всхолмье… Появились звуки, запахи, растения, животные…

Существовать и перемещаться стало проще, жить стало сложнее.

Тварь метнулась между деревьями, показавшись всего на миг. Быстра. Келебу показалось, что она передвигается на двух ногах. Стало быть, передние конечности свободны. Смертельно свободны.

Просто зверь.

Келеб осторожно двинулся вперед. Он готов, все чувства обострены, сабля реальна, как, пожалуй, никогда ранее. Он готов. Зверь охотится на него, прекрасно. А он охотится на зверя.

Деревья Фиолетового леса, непохожие ни на одно из Старого мира, тихо шелестели своими необыкновенными листьями.

Где ты? Ау.

Келеб достал из-за пазухи ловушку и повесил на плечо. Потом он вытащил сеть.

Шу-у-у-у-у! С шумом из предлеска выпорхнула стая птиц.

И тут же тварь атаковала.

Она была дьявольски быстра! И чертовски ловка. Пара прыжков, и она оказалась в трех шагах, Келеб при желании смог бы дотянуться до нее в длинном выпаде.

Но стремительность зверя и ужасный облик (Келеб вздрогнул) на удар сердца заставили его замереть. Всего удар! Черное, лоснящееся хитиновым блеском тело твари, грациозно и пугающе покачивающееся на суставчатых ногах, небольшая сплюснутая с боков голова…

Он выбросил вперед руку, кидая сеть. Тварь проворно отскочила — сеть, не распустившись, упала в траву.

Тварь (зверь?) открыла пасть, и оглушающие трескуче-буль-кающие звуки заставили волосы Келеба встать дыбом.

Келеб сорвал с плеча ловушку, прыгнул к твари и взмахнул саблей. Та, к его удивлению, не стала уворачиваться. Вместо этого — Келеб скорее почувствовал, чем увидел, — выкинутая в его сторону когтистая лапа, едва не коснувшись тела, зацепилась за накидку. Послышался треск рвущейся материи. Келеб спешно нанес удар саблей справа, а слева кинул ловушку.

На сей раз снасть упала прямо в ноги чудища (ай, как плохо, подумал Келеб, я уже называю зверя чудищем), раскрылась, и заготовленные впрок запасы энергии вмиг оплели зверя, лишая возможности двигаться и убивать. Словно толстые канаты. Впрочем, Келеб и видел, как тело твари разом оказалось спеленуто коконом из прочных веревок.

Все видимость. Все реально.

Не теряя времени, Келеб подбежал к упавшему зверю и взмахнул саблей. Убить, тварь необходимо убить!

— Остановись, майнаор!

От нахлынувшего ужаса мышцы Келеба показались ему сделанными из дерева, до того они стали непослушны. Этого не могло быть! Звери не разговаривают! Здесь никто не разговаривает, кроме него!

— Остановись! — повторила тварь.

Келеб завороженно смотрел, как плыл образ зверя, уходил черный блеск, как проглядывало сквозь ужасные чуждые черты нечто человеческое.

— Мы с тобой одинаковы, ведь так? Ты пришел за едой, я пришел за едой, но нам нечего делить, майнаор.

— Что ты такое? — спросил Келеб и сам удивился, как глухо и неестественно звучит его голос.

— Я такой же, как ты, мы одинаковы! Я охочусь — ты охотишься. Но людей много, что нам делить, майнаор? Отпусти меня, отпусти.

Келеб отступил на шаг, голова его шла кругом. Что делать? Он ничего не понимал. Ясно было одно — отпускать тварь нельзя. Тогда что?

Клетка! Правда уйдет вся энергия. Хотя, может, и к лучшему. Он уйдет в старый мир, подумает и вернется, когда будет знать, что делать. Да, клетка.

Он вытряхнул все, что оставалось за пазухой: две ловушки, кусок хлеба, сыр, бутылка воды… И все. Мало. Может, оставить саблю? Нет, в клинок чересчур много вложено, трудно будет создать второй такой же. Ах, где-то должна лежать сеть. Она же не раскрылась. Из сети выйдет отличная клетка.

Келеб, стараясь не слушать голос твари, быстро отыскал свою снасть, бросил в кучку к остальным вещам.

Теперь сложно.

Он посмотрел на брошенный багаж. Посмотрел и заставил себя увидеть не хлеб и сыр, а чуть светящийся желтый шар. А теперь — толстые металлические прутья!

…Наверное, он все же подсознательно ждал продолжения неестественности странных событий. Келеб услышал шорох и ничком бро'сился на землю. Это спасло его. Келеб отмахнулся саблей, которую так и не убрал в ножны, вскочил, выделывая клинком замысловатые движения — нечто вроде веерной защиты, как он надеялся.

Зверь сбежал! Тварь разорвала путы, попыталась убить его и исчезла!

Где она? Где?!

— Ты не наш! Мы еще увидимся, человек! — голос долетел из леса. — Я выпью тебя!

Келеб снова почувствовал себя растерянным и испуганным. Клетка, так и не завершенная, медленно таяла — энергия рассеивалась, не успев закрепиться в форме. Скоро придет усталость. Преследовать тварь он больше не мог. Пора было уходить в старый мир, пора было домой.

Келеб, настороженно вглядываясь в сиреневую мглу, клубящуюся под кронами Фиолетового леса, стал отступать, а отойдя на полсотни шагов, развернулся и заспешил к кажущейся далекой Синей реке — там он оставил открытый портал в абсолютно нереальный здесь Лос-Анджелес.

Когда дверь захлопнулась, Рой, высокий шатен с намечающимся брюшком и залысинами, который носил контактные линзы для дали и коротко стригся, откинулся в кресле, распустил узел галстука и открыл «Колу». Разговор был нелегкий. Трудно говорить «невозможно», когда от тебя и ждут невозможного. Вежливый отказ — все равно отказ. Но. Последнее путешествие принесло очень много вопросов, которые требовали немедленного рассмотрения. Даже недавний телефонный разговор с миссис Л ендж, ее радость, благодарность. Рой знал: случилось нечто необъяснимое, и о благополучном завершении думать рано. «Мы еще увидимся! Я выпью тебя!» Рой зябко повел плечами. Где ты теперь, Тери Сооб, как же сейчас необходим твой совет?

Рой посмотрел на фото. Стив Джайлс — Тери Сооб, его приемный отец. Умер от кровоизлияния в мозг девять месяцев назад. Предпоследний охотник за снами.

Без четверти пять. Можно закрываться, на сегодня «из старых» все равно больше никого не записано, а браться за новые заказы Рой не хотел.

Не хотел? Он боялся! Тери Сооб говорил, что в мир, созданный охотниками, не было входа непосвященному — «не охотнику». Но он ошибался. Нечто смогло проникнуть туда. И нечто сказало: «Я выпью тебя!».

Рой прошелся до двери, запер ее на замок. Все, «Салон «Прорицатель»» закрылся. Предсказывание будущего, снятие порчи, избавление от кошмаров — все завтра. Или послезавтра. Рой вернулся, сел за стол; ноутбук пикнул, включаясь. Разумеется, раньше за информацией человек пошел бы в библиотеку. Теперь есть Интернет. Рой дождался, когда система загрузится, щелкнул по ярлыку Интернета, а затем браузера.

Когда «Гугл» предложил ввести слово или фразу для поиска, Рой признался самому себе, что давно не испытывал подобного трепета. Он ввел: «майнаор», секунду выждал (словно решаясь) и нажал «Поиск».

«На Ваш запрос не найдено ни одного совпадения».

Рой выдохнул и почувствовал предательские мурашки на спине. Может быть, он неправильно ввел чертово слово? Рой попробовал комбинировать буквы. «Гугл» исправно отвечал отказом.

Что же, ладно. Рой достал из стола маленькую бутылку «Джека Дэниэлса», глотнул и принялся рыскать по оккультным сайтам, которых поисковик нашел ему немерено.

Сколько прошло времени: час, три? Он точно сказал бы только потом, взглянув на часы и обнаружив, что за окном темно.

Сайт был посвящен снам, путешествиям в астрал и «жизни после смерти». Много ли таких же он уже пересмотрел? Со счета Рой сбился точно.

«Путешествие в мир кошмаров».

Рой подвел курсор и щелкнул мышкой.

«Этот сайт закрытого типа. Для его посещения требуется ввести имя и пароль».

Вот дьявол! Рой откинулся на спинку стула. Неужели обязательно становиться хакером, чтобы найти то, что нужно? Он уже направил было курсор к крестику в углу, намереваясь закрыть страницу, как…

Что это?

В самом низу примостились всего две буквы, это были… «ТС»! Тери Сооб?!

От волнения лицо покрылось мелкими капельками пота. Просто буквы? А вдруг?! Рой подвел стрелочку курсора и нажал на кнопку мыши.

«Введите имя и пароль».

Да что же это такое?!

Хотя…

Рой поспешно ввел в «Имя» — Тери, в «Пароль» — Сооб.

«Введите имя и пароль».

А если так…

«Введите имя и пароль».

«Имя» — Стив Джайлс.

«Пароль» — Тери Сооб.

…С экрана на Роя смотрел его приемный отец. Это фото Рой хорошо знал. Такое же стояло сейчас на столе.

«Здравствуй, мой мальчик!

Надеюсь, что у тебя все хорошо, хотя, если ты попал на эту страницу, мне кажется у тебя проблемы…»

Отец, ты прав, как всегда! Рой понял, что соскучился по Стиву, сильно, до слез.

«Я специально разместил ссылки на нее на многих спецсайтах. Ну, ты понимаешь. Я так думаю, что если тебе будет нужно, ты попадешь сюда, ведь ты всегда был сообразительным парнем.

Не буду отвлекать тебя, хотя признаться, хочу сказать тебе многое из того, что не успел. Если ты покопаешься в моих вещах, то найдешь несколько дисков — там я «оторвался». Читай, там все тебе (кстати: там есть подсказка, как разыскать эту страничку, на случай, да, просто на всякий случай).

Прошу тебя об одном. Если ты знаешь, ЧТО ищешь, то прочитай только это, остальное постарайся не читать. Мне кажется, эти знания повредили мне, повредят и тебе. «Ничего, кроме того, о чем ты думаешь». И лучше, если кое о чем ты думать не будешь!

Ты всегда был хорошим сыном, не подводи меня сейчас.

Целую тебя, мой мальчик. Храни тебя Бог.

Твой отец, Стив Джайлс».

Рой не сразу понял, что ниже идут ссылки на информацию. Он читал, перечитывал и снова читал слова Стива. «Как же тебя не хватает, отец!». Лишь спустя некоторое время он поднял фото и текст вверх, и…

«Амерда»

«Алтарь Вра»

Рой быстро потянул ссылки вверх. Раз отец просил, он сделает так. «М».

Сердце екнуло.

«Майнаор».

Рой кликнул, переходя на другую страницу, и принялся читать.

«Я надеюсь, ты никогда не прочтешь этот раздел. Это слово трудно услышать где-либо. Я надеюсь также, если ты читаешь сейчас эти строки, то оно попалось тебе случайно в одной из старинных книг (я сам не верю, что хоть одна сохранилась, но допускаю всякое). Все же я пишу эти строки с верой, что ты никогда их не прочтешь.

Как ты уже знаешь, есть Места людей и Места чужие…»

Синяя река, Белый луг, Зеленое всхолмье — там, в Мире, были области людские. Поляна, ручей, косогор, кусты — все это были люди, энергетическое их отражение. Вернее, это то, как охотники видят все здесь, как воспринимают, подстраивая неведомую реальность под свое восприятие. Настроившись на человека, можно было отыскать место, где все было создано его энергетикой: пятачок травы, дерево или целый овраг — все, что угодно. Там бродили звери — хорошие и не очень. Маленькие, большие, похожие на земных и совсем не похожие. Сгустки энергии, они приходили из Фиолетового леса. Чем был сам лес? Рой знал, что его создала не людская энергия.

«…Дай Бог, ты никогда не столкнешься с тем, что приходит из чужих мест. Не со зверьми…»

Охотники охотились на зверей. Все просто: человека мучили кошмары. Когда за дело брался охотник, он знал — зверь бродит по местам этого человека: темный, злой. Ходит и отбирает энергию. Значит, зверя нужно уничтожить. Обычное дело.

Им заказывали и хорошие сны. Тогда приходилось идти в Фиолетовый лес и ловить зверя. Какого-нибудь белого и пушистого. Проще, конечно, было поймать зверушку на лугу или в Зеленых холмах, но тогда у кого-то исчезал сон: добрый, хороший, светлый сон. А у охотников, как рассказывал Рою его отец, был «кодекс чести»: не охотиться на хорошие сны в людских областях, для этого были чащобы Фиолетового леса.

Поймать в лесу можно было любого зверя — любой сон. Светлый, радостный, «вещий»… У охотников была даже своя легенда — о Лунном Единороге — сне, который способен излечить от любой болезни. Наверное, всегда думал Рой, обычная легенда, ему никогда не попадался даже старый след Единорога.

«…Эти твари многим опаснее, многим страшнее, многим необъяснимее и непонятнее. Я счастлив, что мне не пришлось столкнуться с ними, и тому, кто привел меня в мир охотников, тоже, но…»

Под фиолетовыми кронами бродило много зверей, и большинство из них были хищниками: яростными, кровожадными, приносящими кошмары. Каждый раз, вступая в лес, охотник подвергался большой опасности. Сколько их пропало в сиреневых тенях буреломов Фиолетового леса?

«…старые книги (не ищи — они наверняка уже превратились в пыль) охотников рассказывают о таких тварях, что живут в нелюдских местах, хотя ходят среди людей. Имя им — майнаоры, они питаются энергией людей, живут за счет нас. Суть их — вампиры, сосущие жизненные силы и выпивающие людей иногда досуха. Избрав себе жертву, они не останавливаются. Поселившись в Месте, они убивают его. Слыхал ли ты об умерших во сне?

Мой тебе совет, сын. Если тебе попадется даже след майна-ора — беги из Мира, беги навсегда! Я не могу дать тебе другого — я не знаю, как бороться с этими тварями, не знаю можно ли их победить».

Рой дочитал до конца и потрясенно смотрел в монитор, не видя более слов. Он нашел, что искал, он нашел даже больше, чем искал.

Но разъяснения были во сто крат страшнее, чем прежняя неизвестность.

Рой допил остатки «Джека Даниэлса» и достал вторую бутылку.

Следующие дни Рой был занят тем, что разбирал старые коробки в подвале. Что он искал? Диски с записями отца? Он нашел их почти сразу. Тогда что? Он и сам не знал. Надо было себя чем-то занять, отвлечься. Автоответчик в конторе исправно отвечал, что Рой временно отсутствует и, конечно, перезвонит, как только появится.

Он аккуратно сложил стопки тетрадей со старыми записями (чего? Он уже не помнил), заклеил ящик скотчем и поставил его на место — рядом с такими же серыми коробками.

Нет, так не годится! Надо съездить к Луису, выпить с ним пива, посмотреть футбол или бокс. Или самому напиться в ближайшем баре, или сходить в кино?

Рой отряхнул руки о штаны, выключил свет и полез по лестнице наверх. Он переоделся, взял ключи от «Чероки» и открыл дверь.

На пороге стояла миссис Кларсисса Лендж.

Рой молча кивнул.

Бледность лица миссис Лендж сказала ему о многом. Он уже знал, зачем она здесь.

— Оно вернулось, — тихо сказала женщина. — И стало еще хуже. Моя дочь тоже видит это.

Решиться всегда тяжело. Это потом, когда выбор сделан, можно удивляться, почему так долго думалось. Рой сидел в кресле. То, что он намеревался сделать сегодня, было сродни самоубийству. Как прыжок в пропасть — есть ли шанс выжить? Даже самый мизерный?

Неделю Рой навещал мир с одной только целью — у Портала он складывал запасы энергии: там они выглядели как хлеб, вода, веревки и прочее. Эта была его энергия, там, в Мире снов, он мог трансформировать ее во что угодно. Разумеется, он мог бы использовать энергию других людей, только вот маленькая неувязка — чем он тогда был бы лучше того, кого хотел уничтожить?

Поэтому приходилось надеяться только на собственные запасы, а их быстро не накопишь.

Почему он раньше не сделал себе более обширных запасов, чем десяток ловушек, сеток и нескольких кусков еды? Но мог ли он подумать, что когда-нибудь ему потребуется запас, необходимый более чем на несколько часов ТАМ.

Правда, была еще сабля, в которую вложено немало. Хватит ли этого?

Рой чувствовал себя разбитым — сказывался активный отбор энергии. Он открыл банку энергетического напитка и, морщась, выпил ее всю. Всю последнюю неделю, состоящую из «Сникерсов» и безалкогольных «Драйвов», он мечтал о пиве и жареном мясе. На мясо не было времени, алкоголь еще и отбирает так нужные ему килокалории.

Ждать дальше не только не имело смысла. Та тварь, что убивала миссис Лендж и ее десятилетнюю дочь, не ждала. «Я выпью тебя!» Она не остановится. Кто следующий? Может быть, он, а может быть, кто-то еще. Это имеет значение? Майнаора необходимо уничтожить. Отец, что бы ты сказал сейчас, когда есть не след твари, а когда она сама выпивает людей, хозяйничает совсем рядом и метит добраться и до меня? Ты советовал бежать из Мира, но можно ли убежать от себя? Когда знаешь: кто-то, и притом не чужой человек (А есть ли они — чужие люди? Рою теперь казалось, что нет. Чужие — это они, майнаоры), умирает, не в силах даже понять, что его убивает.

Миссис Лендж, например. Это ведь твоя двоюродная сестра, отец.

Рой достал из кармана джинсов пузырек, открыл и вытряхнул на ладонь маленькую белую капсулу.

Портал можно открыть и без этого, только сегодня Рой был не уверен, что это удастся без ненужной траты сил.

Заснуть, но не спать. Пройти по самой кромке сознания, не упасть в сон и не вынырнуть в реальный мир. Каждый способен — умеют немногие. Увидеть, как обыденное расплывается, а сквозь серую пелену проступает Мир чудес, Мир охотников, Мир снов.

Принимающие наркоту вихрем проносятся над людским миром — лугом, всхолмьем, рекой, пролетают над Фиолетовым лесом (даже не представляя, не догадываясь об этом) и оказываются дальше, там, где все непонятно, где все пугает, где живет только страх. «Сесть на измену», каждому нарику знакомо. Рой усмехнулся, сейчас он будет им подобен, только его задача шагнуть перед лесом.

Минус такого входа в Мир — Портал открывается не у Синей реки, где все привычно, где в тайнике лежат запасы энергии и сабля, а в любом месте — хоть в холмах, хоть в лесу… Где успеешь шагнуть. Сойти.

Ничего, в случае чего дойдет до реки — там это сделать проще. Проще, чем пытаться открыть Портал сразу, — глупо заранее тратить запасы своих сил. Проще войти — трудней выйти. Раньше он боялся застрять в Мире и редко входил в него через «врата дурмана». Бояться теперь…

Страх толкал его в Мир, страх пытался его туда не пустить. Странно, это казалось бы забавным, если бы не почти осязаемый ужас. Вернется ли он сегодня обратно?

В любом случае — решено. Рой закинул капсулу под язык и поудобнее устроился в кресле.

Спустя несколько минут он почувствовал знакомое ощущение, закрыл глаза, отключил. Сложно ли? Он привык. Серая, плотная мгла тут же заполнила все вокруг, Рой шагнул вперед, словно раздвигая ее плечом. Один в темноте. Здесь не было времени, здесь не было пространства, только вязкое Ничто, сквозь которое нужно было идти. Обычно это довольно трудно, но не теперь. Рой знал, сейчас его подхватит невидимый, неощутимый ветер и потащит вперед. Так и случилось.

Здесь не было зрения, но все ощущалось много реальнее. Вдали засверкали многоцветные сферы, радугой окрашивая горизонты. Он мчался дальше. Вспышки окружили Роя, обжигая, раня и даря невыносимую радость. Темные, почти черные облака прорезали белоснежные молнии. Было ли это? Кто знает…

Пора.

Рой раскинул руки, гася ветер, одновременно заставляя себя увидеть — именно увидеть — знакомые места: Синюю реку, Белый луг или, на худой конец, Фиолетовый лес. Внезапно в сознание ворвался запах травы. Тропинка! Рой шагнул на нее и пошел вперед. Синяя (почему-то он всегда представлял ее синей), искрящаяся арка. Рой шагнул под нее и…

…Келеб неловко споткнулся и упал на колено. Длинные черные волосы закрыли лицо, и он отбросил их стремительным движением.

Все спокойно и как нельзя лучше для него. Он вовремя сошел с пути в бесконечности. Слева начиналась гряда Зеленого всхолмья, до Синей реки, где у него устроен тайник, всего пара миль. Лес лежал с другой стороны раскинувшегося перед Келебом Белого луга. Более удачно открыть портал он не смог бы, даже если бы захотел.

Келеб достал из кармана просторной куртки-накидки не-^: большой шарик и подкинул в воздух. Шарик взлетел метров на I пять и завис там. Маленькая предосторожность. Шарик будет парить там до тех пор, пока Келеб не соберется обратно — так будет легче найти Портал.

Ладно. Келеб осмотрелся и побежал — вначале не быстро, разогреваясь, а затем все набирая и набирая темп. Высокий, чуть толстоватый Рой, с его контактными линзами, любовью к пиву, спорту только по ТВ и жареным сосискам, исчез. «Здесь нельзя быть самим собой, здесь нужно быть другим. Нельзя даже думать о том себе. И называться здесь надо по-иному», — сказал Тери Сооб, когда впервые привел Роя в Мир. Тогда он не понимал всех этих предосторожностей. Теперь он признавал правоту всех тех, кто был до него. Они знали больше и советовали правильно.

И родился Келеб — невысокий, сухощавый, черноволосый охотник за снами.

Старое сухое дерево Келеб заметил издалека. Оно росло на берегу Синей реки и, как говорил Тери, росло там всегда. Единственное дерево, чьей человеческой сущности в мире людей не было.

Возможно, как рассказывал отец, давным-давно кто-то из охотников не захотел или не смог уйти обратно и остался в этом мире навсегда, воплотившись в дерево. Может быть, может быть.

В дупле этого старого, высохшего много лет назад дерева охотники устраивали схрон, где оставляли провизию, оружие, все то, что не могло потребоваться в том, другом мире, но было необходимо здесь. Келеб держал там свои ловушки и саблю. Оружие он создавал долго, три года потратил только на то, чтобы запасти энергию. Он сам сковал себе саблю, вложив в нее огромную часть самого себя. Да, собственно, это он и был.

Добежав до реки, Келеб первым делом напился, а затем подошел к дереву и залез рукой в дупло.

Там было пусто.

Нельзя было сказать, что все предыдущие дни Келеб не боялся, но только теперь он понял, что такое Страх. Ужас пронесся по его позвоночнику холодными лапами, горло пересохло, а в ушах Келеб слышал только свое сердце.

Этого не могло быть! Тери Сооб говорил, что ни один зверь, ни один, не сможет залезть в этот тайник. Дерево как бы стояло ни в том ни в этом мирах, и только охотники могли использовать его. Только…

— Ты правильно рассуждаешь! — Келеб услышал голос, который узнал бы из тысячи. — Но я же сказал, что отыщу тебя и выпью! И это будет несложно.

Келеб стремительно обернулся.

Майнаор стоял в двух десятках шагах от него. Сегодня он выглядел почти как человек, лишь под наброшенным на голову капюшоном темного плаща Келеб не увидел лица.

— Так мы на равных, человек, — тварь развела руками. — Я без оружия, и ты без своей сабли.

Мысли вихрем проносились в голове Келеба. Встретить тварь так он не был готов. Что у него есть? Совсем мало, он все приносил в прошлые разы. В карманах всего несколько метательных звездочек (они всегда лежали там), небольшой кусок веревки… и все?

Что же делать?

«Беги!»

Голос, сухой, трескучий, словно… дерево?!

«Беги! Ищи место!»

Келеб выхватил сюрикены и метнул в темную фигуру. Он увидел, как вспыхнул плащ там, куда они попали, услышал шипящий вскрик твари…

И побежал.

— Беги, человек, беги! — закричал ему в спину майнаор. — Ты хочешь напиться силы у других? Стать таким же, как я?! Да! Беги, пей! Тебе это не поможет, человек! Я иду за тобой!

Келеб бежал вперед. Тварь быстра, но сегодня майнаор был не зверем, как в прошлую «встречу» — нечеловечески быстрым, сегодня он был почти как Келеб! А значит, если и догонит, то не сразу.

А за это время Келеб должен отыскать место. Ведь так сказало… дерево? Дерево? Что за место?!

«Беги! Ищи!»

Но ведь есть еще Портал! Уйти, нужно просто добежать до выхода и уйти из Мира! Как же он не подумал об этом! Уйти и никогда не возвращаться!

Черт! Не он ли говорил красивые слова самому себе о том, сможет ли он жить, зная, что нечто убивает людей? И теперь готов вычеркнуть их? Неужели он… такой?

Келеб подавил приступ паники.

Чтобы сражаться с майнаором, нужна сила. «Беги, пей!» Майнаор питался людской энергией. Просто грубо брал ее, убивая кого-то. Келеб знал, как взять энергию другого человека: срубить дерево, зажечь костер. Нарвать травы и улечься на нее, отдыхая, впитывая. Может, нужно взять чуть у одного, чуть у другого?

Нет! Так живет монстр. Единственный, с кем Келеб мог бы поступить так, был он сам. Келеб. Или Рой. Какая разница?

Нужно найти себя, нужно дать бой твари.

Все правильно! Именно так!

Он несся вперед, он знал, куда нужно бежать. Разумеется, ведь этого человека Келеб знал лучше всех других. Самого себя.

Тери Сооб ответил на вопрос, есть ли здесь Места у охотников, отрицательно. «Мы здесь не так, как другие люди. Я не пытался отыскать свое место, но, думаю, его тут нет».

Келеб верил ему, верил и также не искал Место раньше. Но теперь должен найти. Последний шанс? К черту! Просто — должен. Здесь есть все, что он может представить!

Келеб не удивился, когда впереди блеснула лента реки. Он изумился только, откуда здесь оказалась река, ведь он бежал от нее. Но… Места охотников должны быть у реки. Да, так и должно быть, все верно.

Большая ива нависла над синей гладью воды. Келеб потрясенно, забыв обо всем, застыл, глядя на дерево. Это было ЕГО место.

Кто-то думает, что встретиться с самим собой было бы забавно. Кто-то скажет, что это было бы интересно…

…В мире снов царило вечное лето, трава зеленела (кроме Фиолетового леса, разумеется), цветы цвели. Ива, стоящая у самой кромки воды была желта, лист осыпался с нее при малейшем дуновении ветра…

Келеб задрожал от страха. Он столкнулся сегодня с многим: с врагом, что страшнее страшного, оружие, на которое он так рассчитывал, пропало, жизнь висит на волоске. Но увидеть себя так, без шелухи тела, еще молодого, «летнего»…

Словно заглянуть внутрь и… ничего не увидеть. Только тлен и гниль.

Он никогда не подумал бы, что отдал в этот мир столько.

Келеб дошел до дерева и прикоснулся к шершавому стволу. По руке пробежали иголочки, теплые, незлые. Здравствуй, Рой, это я, то есть ты.

Его место. И что он должен сделать? Для чего нужно было бежать сюда?

Ива умирает. Сохнет, как любое дерево, которому не хватает воды. Нужно уйти? Набраться сил там, в другом мире? Напоить свое дерево? Как сейчас хотелось сбежать отсюда в человеческий мир, где машины, футбол, контактные линзы, где можно все бросить…

Черт! Он думает о Рое, так нельзя! Здесь он — Келеб! Охотник за снами!

Майнаор где-то недалеко. Тварь ищет, она знает, как надо искать. Значит, найдет, скоро. Что надо сделать? Пока Келеб бежал сюда, ему казалось — он знал. Теперь — нет.

Темный плащ майнаора внезапно возник на Белом лугу в сотне шагов от Келеба и стал приближаться.

Келеб глядел на плывущую к нему фигуру и внезапно понял, для чего он бежал сюда.

Забрать у себя. Зажечь костер из веток своего дерева. Он знал это, поэтому вдруг и стало так страшно, когда увидел засыхающую иву. Взять несколько веток, всего чуть энергии — и она погибла.

Майнаор был в двух десятках шагов от Келеба, так и стоящего у ствола.

— Зачем ты бежал сюда, человек? Здесь же никого нет. Как ты будешь сопротивляться смерти? Кого ты собираешься выпить?

Никого нет? Тварь воспринимает этот мир не как он — она не видит деревьев, травы, реки — только добычу. Но она ведь видела дерево, там, где лежал меч. Хотя, да, оно же ни в этом и ни в том мире. Может, оно везде?

— Так ты не видишь? — сказал он.

— Вокруг было так много людей, но ты прибежал туда, где никого нет, — прошипел майнаор. — Ты глуп, человек. И ты умрешь. Как многие другие.

Все сон, и все реально.

Зачерпни у других — и ты жив.

Так живет чудовище. Не зверь, не человек. Теперь Келеб не боялся думать так. Монстр.

Миссис Лендж. Ее дочь Алиса. Отец, что бы ты сделал?

Келеб положил вторую руку на шероховатый ствол. И время вдруг растянулось в многокилометровый канат. А может быть, сжалось в миг, где есть все, — но всего лишь миг. Умрет ли он, если умрет Рой?

Между ладонями Келеба струилась незримая сила. Столько у него не было никогда. Его жизненная энергия. Можно взять сколько надо. Умрет ли он? Победить можно только так.

Майнаор был уже совсем рядом. Незримая пасть готова была впиться в охотника за снами, руки-кости-шупальца тянулись к шее, где под видимостью кожи билась в энергетических артериях жизненная сила.

Вдруг тварь замерла, словно натолкнувшись на невидимую стену.

— Почему у тебя тень? — прохрипела она. — Такого не может быть! Ты же человек! Ты не можешь быть сразу…

Черпай себя и делай что хочешь — то, на что уходили годы, — в один миг.

Келеб шагнул вперед. Правая рука стремительно вытаскивала из ствола огромной ивы светящийся золотом клинок.

Все реально.

— Чудовище можно убить… — закричал Келеб и, не прекращая движения, в широком замахе разрубил темный плащ. Капюшон, слетев с плеч майнаора, упал на землю. Светящийся меч рассыпался в руках охотника в пыль.

— …только отрубив ему голову, — закончил Келеб и упал на колени.

По щекам охотника текли слезы. Все стало пустым и ненужным. Он не знал, что ему делать дальше. Он боялся обернуться и посмотреть назад. НА СВОЕ МЕСТО.

Сколько он простоял так?

Тело майнаора вспыхнуло ярким синим пламенем, сгорело, а пепелище быстро затянулось свежей зеленой травой. На Белом лугу не было места чудовищному. На месте умершей твари остались лежать несколько ловушек и… сабля.

Келеб встал, подобрал свой старый, испытанный клинок. Сердце колотилось. Он повернул голову и посмотрел на свое…

…Старое сухое дерево. Оно росло на берегу Синей реки, дерево, чьей человеческой сущности более не было в мире людей.

«Возможно, давным-давно кто-то из охотников не смог уйти обратно и остался в этом мире навсегда, воплотившись в дерево»…

Келеб долго искал светящийся шарик. Тщетно, портал закрылся. Можно ли вернуться назад? Что стало с Роем? Ответы на вопросы лежали далеко. За Фиолетовым лесом.

Келеб вернулся к Синей реке, набрал воды во фляжку (переделанную из двух ловушек), подошел к высохшему дереву, где раньше устраивал тайник.

— Прощай, брат, — сказал он на прощанье. — Я знаю, ты был одним из охотников. Почему ты остался здесь, мне не ведомо, но я думаю, ты поступил правильно, и все это не зря. Надеюсь, я поступил так же.

Затем Келеб отправился в сторону Фиолетового леса. Он переночует на опушке, а с утра отправится в путь.

Пересечь Фиолетовый лес и оказаться в краю страхов и сумерек.

Смерть от голода ему не грозит. Тут есть все, хоть ничего и нет. Все что нужно. Ничего, кроме того, о чем ты думаешь.

Он будет ловить животных. В лесу много зверей.

Кто они? Или что они?

Откуда?

Может быть, это тоже чьи-то… души? Может. Не человеческие, а значит, пока можно не думать об этом.

Если ему не суждено вернуться назад, к людям, Келеб знал, чем заняться. Майнаоры. Чудовища. Кто еще? Он жалел, что не прочел, вопреки желанию отца, ту информацию, что лежала бесценным сокровищем на одном захолустном сайте. Это было единственное, о чем стоило жалеть, — возможно, теперь было бы проще. Какие еще монстры живут в лесу?

Он еще поработает на свой мир. На оба своих мира.

Все реально. Все то, о чем он думает.

Чудовище можно убить — Келеб, не останавливаясь, вытащил саблю и взмахнул ею, — если отрубить ему голову.

Елена ПЕРВУШИНА ПАНОПТИКУМ
Рассказ

Я просыпаюсь от того, что губы мужа щекочут мне ухо. Он шепчет:

— С праздником, дорогая!

Его рука ныряет под подушку, находит мою и пропихивает мне под ладонь что-то маленькое и твердое, точнее (я узнаю даже спросонок) — маленькую коробочку со сводчатой крышкой, в таких хранят драгоценности. Коробочка обтянута бархатом, и он щекочет мне ладонь.

Я смыкаю пальцы вокруг драгоценной добычи, мигом просыпаюсь, сажусь на кровати, открываю коробочку и вижу две золотые, осыпанные феонитовой крошкой звездочки, — серьги.

— Милый, это… Это же… я не знаю…

Я хватаю его за галстук, притягиваю ближе, целую. Он отвечает на поцелуй неожиданно страстно, как мальчишка, потом в отстраняется:

— Ну все, все, я побежал, надо на работу, все остальное — вечером.

И уже в дверях кричит сыну:

— Виктор! Не забудь, список покупок на столе!

Ради праздника я разрешаю себе понежиться в постели еще пять минут и полюбоваться подарком. Но не тут-то было! В дверь, ловкие, как ласочки, проскальзывают мои дочурки-бедокурки Соня и Ангелина, забираются в кровать и тут же садятся на меня верхом.

— Мам, что у тебя? Мама, покажи! Мама, что Гелька лезет, моя очередь первой смотреть! Мам, а вы нам такие купите? Мам, правда, мне уже можно?

Близняшки — Настя и Лиза — застыли в дверях. Мордочки любопытные, как у бельчат, глаза горят, но подойти без приглашения боятся. Они у нас совсем недавно, всего три месяца. Близняшки — дочки средней сестры Виктора. У нее с мужем семеро детей, и живут они в Твери, а раз я смогла родить Виктору только двух дочерей, мы решили, что сможем взять еще двоих. С пятилетними уже не надо возиться, как с грудничками, а пособие на них будут платить еще долго, до самого замужества. Лида, сестра Виктора, была рада-радехонька, когда он ей предложил забрать девочек: у них в доме и так не протолкнуться, да к тому же она понимает, что в Петербурге девочки получат лучшее воспитание, и мы сможем в будущем подобрать для них хорошие партии. Она, правда, просила, чтобы мы взяли девочку и мальчика, но Виктор категорически отказался. Мы ведь уже усыновили моего двоюродного племянника — нашего Виктора-младшего, теперь у мужа есть наследник, а больше ему не надо. Он так и сказал тогда:

— Во-первых, когда в семье много сыновей, это ведет к раздорам. Во-вторых, одному я сам могу оплатить обучение по первому разряду, да и жилье купить так, чтобы было потом куда жену привести, а на двоих придется брать кредиты. Я не хочу влезать в пожизненную кабалу, да еще детям ярмо на шею вешать. В нашей семье еще никто не учился за чужие деньги. Ну, а в-третьих, Леночке нужны помощницы. Я не хочу, чтобы она надрывалась на кухне одна.

Лида, конечно, поджала губы, но согласилась. Правда, со мной она теперь говорит по телефону подчеркнуто холодно. Понятно: ее муж и вполовину не такой заботливый, как мой Виктор.

А девочки оказались очень славные — тихие, послушные и уже настоящие маленькие хозяюшки, хороший пример моим дочерям. Все-таки в провинции очень сильны традиции, там дети быстрее взрослеют. А в больших городах полно таких сумасшедших мамашек, как я, которые балуют своих детей. Но тут уж я ничего не могу с собой поделать!

Кстати, надо сегодня вечером сказать Насте с Лизой, что они прошли испытательный срок и мы решили их оставить. Сегодня как раз женский день — это будет очень кстати.

* * *

Как весело печь блины впятером!

Соня месит тесто, Геля режет яблоки, я колдую у плиты, Настя и Лиза — тихие серьезные ангелочки — неслышно летают из кухни в столовую, накрывают на стол.

Возвращается из магазина Виктор-младший. Он принес продукты, которые я заказывала, и сверх того — мороженое для девчонок и букетик нарциссов для меня.

Это, конечно, Виктор-старший позаботился! Недели две назад он заскочил домой пообедать, а я как раз смотрела «Ваш уютный дом», и там рассказывали, что нарциссы — это цветы смерти. А я сказала, что это ерунда какая-то, раз они весной вылезают из луковиц в холодную землю — значит, самые что ни на есть цветы жизни. И Виктор, оказывается, это запомнил! Я так растрогана, что тут же принимаю решение: вечером, когда дети уснут, я надену свои бархатные туфли на высоком каблуке, маленький фартук, как у официантки, а за пояс фартука запихаю нарциссы, и пусть Виктор их достает. Губами. Про такое, конечно, не рассказывают в «Уютном доме», но умная женщина не должна сидеть, как клуша, и смотреть целыми днями канал «Ладушка». Есть и другие каналы.

Хорошо, что живот у меня подтянутый, несмотря на двоих детей. Сейчас в страховку по беременности входит и аэробика для мам после родов — только ходи и не ленись. Я не поленилась и очень этому рада.

* * *

За завтраком Лиза что-то шепчет Геле на ухо, и Геля тут же поворачивается ко мне:

— Мам, по телевизору вчера говорили, что на Васильевском ярмарка еще не закрылась. Может, съездим? Мам, ну пожалуйста!

Я вспоминаю — да, правда, об этом говорили в новостях. Масленичная ярмарка на Васильевском в этом году так популярна, что организаторы решили продлить ее еще на три недели. Кажется, патриарх против этого возражал, потому что ярмарка во время поста — грех. Но Виктор придерживается очень прогрессивных взглядов, он считает, что говеть или нет — это личный выбор, а детям вообще не нужно поститься до совершеннолетия. Поэтому он наверняка не рассердится, если мы съездим на ярмарку.

В самом деле, почему бы не съездить? Ведь сегодня у девчонок праздник! Кажется, у меня в шкатулке еще осталось кое-что из тех денег, что Виктор дает мне на личные нужды. Да, наверняка осталось немало: он дает мне деньги первого числа, а сегодня только восьмое, и я почти ничего не тратила на той неделе. А если в конце месяца денег будет не хватать, я могу заложить что-нибудь из старых драгоценностей. Надо будет только надевать почаще новые сережки, и Виктор ничего не заметит.

— Решено. Поехали, — говорю я девчонкам (те визжат от восторга). — Можете пока посмотреть «Женихов и невест», а я быстренько приготовлю обед, и поедем.

— Мама, а можно я наверх пойду, почитаю, — говорит Виктор. — Мне надо к контрольной готовиться.

Он все еще запинается, когда называет меня «мамой», но я стараюсь этого не замечать.

— Конечно, можно, — отвечаю я. — Но… ведь ты поедешь с нами?

Лицо у него не слишком счастливое, и на мгновение я пугаюсь — вдруг он правда откажется! Но сегодня женский день, и Виктор решает поступить, как настоящий джентльмен:

— Конечно, поеду, как же вы без меня! — говорит он ворчливо.

Иногда он кажется таким трогательно взрослым!

* * *

До Васильевского острова мы добрались без приключений. У меня нашлась в кошельке сотня рублей. Я помню, что на сотню можно купить пять билетов без сдачи, поэтому заплатила спокойно, а Виктор, как большой, расплатился с кондуктором из своего кармана.

В метро я немного растерялась и не услышала, как объявляют остановку, но Виктор взял меня под локоть, очень галантно, как настоящий кавалер, и мы вышли вовремя.

Ярмарку мы тоже нашли без труда. Я запомнила, что она расположилась сразу за институтом Отта, а те места я хорошо знала — когда-то лежала в оттовском род доме с Сонькой на сохранении, и мы с мужем часто гуляли на Стрелке и вдоль Университета.

Ярмарку было видно издалека — небо подпирало огромное колесо обозрения, перемигивались разноцветные лампочки, играла веселая музыка. Когда я увидела все это, у меня вдруг возникло странное чувство — словно я вспомнила детство. Но в моем детстве не было никаких ярмарок, только аудиокниги Диккенса, Лидии Чарской и еще, кажется, Рея Брэдбери, которые нам давали слушать в школе. Эта ярмарка была словно из тех времен, и я почувствовала себя девочкой — той девочкой, которой никогда не была. Это было странно, но очень приятно.

Я так разволновалась, что когда мы подошли к кассе и надо было покупать билеты, я просто не могла связать двух слов. Хорошо, что Виктор и тут мне помог — протянул кассиру нужную купюру, посчитал сдачу и отдал мне, а потом очень трогательно наклеивал девчонкам на руки бумажные браслетики. Он так здорово со всем этим справляется — настоящий маленький мужчина! Надо сказать Виктору-старшему, чтобы он похвалил сына.

Народу на ярмарке было немного, несмотря на праздник. Кажется, многие послушались патриарха. Но для нас так было даже лучше, мы отлично провели время. Девчонки катались на карусели, Виктор стрелял в тире, потом мы все купили горячих вафель, влезли на колесо обозрения и увидели наш прекрасный город с высоты.

Мы уже собирались уходить, но тут девчонки заметили зазывалу. Он стоял у дверей Кунсткамеры и громко кричал:

— Дамы и господа! Не пропустите! Только у нас! Невероятный паноптикум! Чудеса и всевозможные уроды [Бородатая женщина и женщина без головы! Женщина без ног и женщина-змея!

Мне не очень хотелось идти, но девчонки запросились, да и Виктор не возражал.

— Это все, конечно, иллюзии! — сказал он мне, как взрослый взрослому. — Но любопытно посмотреть, как они устроены.

Мы вошли в Кунсткамеру, прошли мимо страшных чучел индейских богов в вестибюле, поднялись по лестнице и вошли в «Удивительный паноптикум».

Оказалось, что там нет ничего страшного. Как и говорил Виктор, одни иллюзии. «Бородатая женщина» была похожа на толстого некрасивого мужчину с короткой неухоженной бородой. Виктор сказал, что борода либо наклеена, либо это симптом болезни.

«Женщина-змея» была обыкновенной акробаткой в трико, но гнулась она и правда здорово.

«Женщина без ног» висела на ремнях в небольшой кабинке, и ниже пояса у нее в самом деле ничего не было. Виктор сказал, что в низу кабинки поставлены зеркала, и они дают такой эффект.

«Женщина без головы» лежала в стеклянной витрине и понемногу шевелила руками и ногами. Виктор сказал, что в витрину вделана линза, и поэтому головы не видно. Девчонки смотрели на него с восхищением, а ему это ужасно нравилось.

— Мама, а здесь? А. здесь что? — девчонки несутся к последней витрине, и мы с Виктором чинно идем следом за ними.

— Мама, что это?

Я в затруднении, но Виктор снова меня выручает:

— Здесь написано: «Женщина, умеющая читать», — говорит он, указывая на табличку.

Довольно миловидная девушка в платье горничной сидит в витрине за небольшим столиком и держит в руках большую книгу в темном кожаном переплете. На столике стоит микрофон, и девушка время от времени внятно и размеренно произносит: «Ня-ня мо-ет Лу-шу. У Ma-ши ку-кла. Де-ти и-дут в сад». Ее голос эхом разносится под сводами Кунсткамеры.

— Ну, это совсем просто! — говорит Виктор. — Ее заставили выучить эти слова, вот она и говорит. Конечно же, она не умеет читать!

Девчонки еще о чем-то его расспрашивают, а я стою перед витриной и не могу сдвинуться с места. Опять у меня такое странное чувство, будто я вижу что-то давно забытое и одновременно то, чего на самом деле никогда не было, чего я не могу помнить. Что-то такое, чего я не должна помнить. Что-то из чужих воспоминаний.

Михаил БЛЕХМАН ПРАВДА
Рассказ

Как же меня угораздило попасть в этот переплёт? Одна необдуманная — просто необдуманная! — фраза, состоящая из двух, в общем-то, безобидных слов. Двух привычных, каждодневных слов, внезапно ставших необдуманной фразой. Почему он считает эту цену адекватной? Я перевернулся на спину, вдохнул темноты, вот уже не помню, сколько лет заменяющей ночью воздух, а днём становящейся кирпичными стенами, палисадником под окном, черепичной крышей и невидимой решёткой наподобие окна, потому что какое же это окно, если из него смотришь непонятно сколько лет, и постарался, как мне советовала мама, думать о чём-нибудь радостном. Заставить себя найти это что-нибудь, схватить, как кошку за хвост, и не упускать, чтобы не убежала и не оставила меня в безнадёжной черноте, которая заканчивается только для того, чтобы снова начаться. Ладно, в очередной раз попробую. Скажем, моё заявление о помиловании на почти высочайшее имя. А вдруг король уже сегодня рассмотрит его? Вызовет меня на главный ковёр страны и решит — ну, к примеру, что моё заявление заслуживает почти высочайшего внимания. Конечно, не отпустит назад к маме — вот это и впрямь было бы как в сказке, но он и над былью-то не всегда властен. Поэтому буду реалистом — пусть просто скажет, что моя просьба не глупа, имеет смысл, не вынуждает его зевать или смеяться и зла он на меня не держит и попробует замолвить за меня словечко. Я никому не сделал ничего плохого — только-то и всего, что сказал правду. Я же этой правды не придумывал, я только сказал её! Одна-единственная фраза, короче иных слов, да и та правдивая, разве что, признаю, неосторожная, но послушайте сами, ваше величество, из каких она состоит слов — ни единого запрещённого словечка! Неужели же эти два слова, длящиеся меньше поворота вечного ключа в вечном замке вечной двери вечного дома с кирпичными стенами, палисадником, черепичной крышей и подобием окна, неужели эта нелепая фраза заслуживает вечного прозябания в постоянно возвращающейся черноте? Я перевернулся на другой бок и стиснул подушку.

Подушка и простыни пахли весной и воскресеньем. Я постарался надышаться ими, но ими невозможно было надышаться, и выглянул в окно. Солнце воздушным шариком медленно, но верно поднималось по небу. Я тоже поднялся и на цыпочках, чтобы пол скрипел потише, пошёл в ванную, потом снова к себе, ну, и, наконец, вышел во двор. Воскресенье, как всегда, было крас-но-жёлто-голубым. Солнце уже как следует взобралось на небо и по-хозяйски висело или лежало на давно облюбованном месте — вылитый, то есть выпеченный, мамин коржик на блюдечке без голубой каёмки, потому что какая же может быть голубая каёмка на таком голубом блюдце? Я подольше посмотрел на коржик, и он, как всегда в таких случаях, пригорел. До демонстрации оставалось ещё немало времени. Или до процессии? До парада, торжественного марша, церемонии, шествия, кавалькады… Нет, кавалькада — это что-то другое. Лучше пусть будет торжественная процессия. Процессия торжественно прошествует, а мы, радостные зрители, глядя на неё, будем демонстрировать. Вот только что именно — забыл… Помню точно, что что-то же долдоны демонстрировать… Нуда не в нас дело. Главное, что кавалькада, вернее, процессия, торжественно прошествует церемониальным порядком, и это никак нельзя пропустить! Солнце согласно подмигнуло сначала правому моему глазу, потом левому. Все, кто проспал и не занял вовремя место, будут мне завидовать и расспрашивать, как всё было. Я, конечно, расскажу, хоть сто раз, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, даже от меня. В воскресенье мне всегда спалось не так хорошо, как в понедельник. А другим — наоборот. Вот им и останется вздыхать о том, что пропустили, и расспрашивать меня сто раз, как же всё-таки всё на самом деле было.

Было неудобно — подушка пахла заеложенным временем, и я снова перевернулся на спину. Попасть в переплёт из-за одной-единственной нелепой фразы… Я не мог не повторять её все эти не заканчивающиеся годы — молча и вслух, потому что моё наказание было, есть и будет вечным. Подумать бы о чём-нибудь радостном, забыть бы эту проклятую фразу и спастись от неё… Вот сейчас — в который уже раз — попробую и забуду, и пусть он сам, если хочет, ходит туда раз в год и повторяет её или пусть найдёт себе другого желающего вкусить сказочной жизни. Нет, проклятая фраза засела во мне, как зубная боль, и нет ни единого уголка во всём теле, где бы она не хозяйничала. В ответ замочная скважина взвизгнула, как от щекотки, и вошёл мой старый знакомый, когда-то пообещавший мне, что я всю жизнь буду жить, как в сказке, и жизнь моя никогда не закончится. Моя — не знаю, а вот его благодаря мне — уж точно. Всегда спокоен, благодушен, бодр и добр — ко всем, кроме, так уж получилось, меня… В светлых брюках, сером сюртуке с чёрным воротником, под сюртуком сегодня светлая жилетка, с постоянной «бабочкой». Без усов, бороды и бакенбардов. Улыбка — как у родного отца. В руках — книга в сафьяновом переплёте, или в кожаном. Открыл окно, посмотрел во двор.

Двор выглядел не так, как в субботу, и подавно не так, как в пятницу. Он был таким, что в нём хотелось остаться на целый день, но ведь ещё больше хотелось поскорее отправиться путешествовать и увидеть что-нибудь как можно подиковинней. Проходя по любимым улицам, я с удовольствием отмечал, что и они изменились к лучшему даже по сравнению с субботой, не говоря уже о пятнице или четверге. Но всё самое главное осталось. Сапожок по-прежнему висел над лавкой нашего знакомого сапожника, и оттуда пахло новенькими выходными туфельками и солидными ненадёванными башмаками. Калач всё так же висел над булочной, пахнущей моим любимым белым караваем с залихватским гребешком. Полевые цветочки почти колыхались над лавкой соседского цветочника, пропахшей сразу всеми цветами со всех окрестных лугов. Но ещё была — то есть появилась — рыба над маленькой харчевней, а на рыбе что-то было то ли написано, то ли нацарапано на диковинном языке, и моей любимой перечёркнутой буковки «о», самой диковинной из всех известных мне букв, там не было. Дверь передо мной открыл человек, которого я раньше никогда не видел, без усов, бороды и бакенбардов. Радушный, бодрый, приветливый. В светлых брюках, сером сюртуке с чёрным воротником, с «бабочкой», под сюртуком жилетка. «Добро пожаловать в нашу компанию!» — сказал он мне и улыбнулся, как родной отец. Я улыбнулся в ответ и зачем-то вошёл — это, как потом выяснилось, была моя первая ошибка в тот роковой день. Он сел во главе стола, за которым, кроме него, сидели, приветливо улыбаясь мне, четверо его друзей. «Доброе утро!» — сказал старший из них, и «р» забавно заскрипело проехавшей мимо харчевни повозкой. У него были длинные тёмные волосы — наверно, старомодный парик, маленькие усики, одет он был в старинный чёрный сюртук или камзол, на шее — красивый узорчатый платок или галстук. «Рады познакомиться!» — улыбнулся второй, и «р» треснуло поленцем в камине. Он сидел боком ко мне и задумчиво смотрел в окно. «Присаживайтесь!» — приветливо улыбнулся третий, сидевший лицом ко мне, и «р» треснуло другим поленцем. Эти двое были немолоды, как и тот, что привёл меня сюда, но намного моложе старика в парике. Их нелегко было отличить друг от друга: похожие седые волосы, похожие бакенбарды, похожие чёрные сюртуки, белые сорочки, «бабочки». Ну, разве что тот, что в профиль, был без шапки, а на том, что лицом ко мне, была тёмная шапка, какую носят учёные. «Располагайтесь!» — весело подмигнул мне самый молодой, и «р» смешно булькнуло чаем, который он налил в свою чашку. Лицо у него было гладко выбритое, одет, кажется, как священник — в строгий чёрный сюртук, белую строгую рубашку, со строгой белой «бабочкой». Внимание пяти солидных людей мне было очень приятно, и я робко, но с удовольствием, сел за их стол. Это, как потом оказалось, была моя вторая ошибка в тот роковой день.

«День сегодня будет сказочный!» — улыбнулся мне мой бессменный гость. Впрочем, гостем был я, а он — хозяином. Я молча встал, подошёл к открытому окну. Солнце давно уже превратилось в заурядную золотую монетку и разучилось подмигивать. Всё, на что оно теперь было способно, — это покрыться ржавчиной, если долго на него смотришь. А ещё говорят, что золото не ржавеет. «Не сердитесь, прошу вас!» — умоляюще и ласково, как всегда, проговорил мой гость-хозяин, и мы уселись в наши старые кресла, он — в большее, я — в меньшее. Он положил на столик свою зачитанную всеми, кому не лень, книгу в сафьяновом или кожаном переплёте, а возможно, в бумажном. Главное — что в ней было написано обо мне. «Я хочу к маме», — как обычно, сказал я, хотя знал, что он ответит: «Дорогой мой, ну поймите же: в этой книге, — он погладил сафьяновую или кожаную обложку, а возможно, бумажную, — есть только вы, а о ваших родителях, увы, не сказано ни слова…» «Я написал на высочайшее имя ходатайство о помиловании», — упрямо сказал я. Он виновато посмотрел на меня и проговорил, почти извиняясь: «Конечно, конечно, мой дорогой, поговорите с королём! Он всегда здесь, рядом с вами, в соседней комнате. Только прошу вас, постарайтесь не опоздать к началу торжества, ведь без вас ничего не получится. Хорошо?» Я пожал плечами: «За меня можете не беспокоиться, я ещё ни разу не опоздал на процессию: как бы то ни было, единственное светлое пятно в моей жизни. Хотя оно и стало причиной всех моих бед…» Он виновато вздохнул и улыбнулся. «Что же касается короля, — продолжал я, — у него нет другого способа выйти в люди. Не сомневайтесь, уж он-то наверняка не опоздает». Мы помолчали, и я почувствовал, что, как обычно, жалею своего, как ни крути, радушного хозяина и, по сути, крёстного отца. «Ладно уж, не грустите! Я же понимаю, вы хотели как лучше…»

Лучше бы я этого не делал. Но сделанное не изменишь, а если бы какой-то смельчак и попытался изменить, получилось бы ещё хуже, правда есть правда. Старший намазал на маленький кусочек булочки гусиной печёнки, откусил крохотный кусочек и, обращаясь к тому, кто привёл меня в эту харчевню, проговорил: «По-моему, коллега, вы допускаете ошибку. Обрекать мсье на то, чтобы он сказал правду? Мой опыт и авторитет подсказывают мне и нам с вами, что это может иметь роковые последствия как для него лично, так и для многих — очень многих — других». Похожие друг на друга учёные закусили из тарелок с поджаренными колбасками и кислой капустой, обменялись многозначительными взглядами и сказали — сначала тот, что сидел лицом ко мне, а затем тот, что в профиль: «Коллега, вы обрекаете этого юного господина на худшую из участей. Думается, правда — это единственное, чего имеет смысл опасаться, всё остальное не только безобидно, но иногда и полезно». Священник откусил от бутерброда с огурцом, помолчал, потом вздохнул: «Коллега, я гожусь вам в сыновья, но посмею выразить мучающую всех нас и, уверен, вас также мысль: не будет ли величайшей ошибкой обречь этого джентльмена на то, чтобы он начал свой сознательный жизненный путь с того, чем было бы опасно даже закончить его?» Хозяин стола слушал их и задумчиво кивал, вздыхая и глядя добрыми глазами на каждого из своих друзей и на меня, а я смотрел на них и ничего не понимал, и это было страшно интересно, даже интересней процессии, и немного страшно, даже страшнее, чем пропустить процессию. «И всё-таки стоит попробовать», — сказал он. Потом обратился ко мне — просительно и ласково: «Вот увидите — у вас будет не жизнь, а сказка! Поверьте, уж я-то знаю в этом толк. И делать почти ничего не надо, только сказать правду — погромче, чтобы все вокруг услышали и засмеялись». «Ну, и чего же вы этим добьётесь, коллега? — спросил старейшина, доедая гусиную печёнку. — Даже если почему-то засмеются — что из того? Смех-то будет нездоровый!» «Вы уверены, что они, услышав правду, раскроют глаза, а не потупят их?» — спросили в унисон его учёные сверстники, похожие друг на друга, как две купюры высшего достоинства. А молодой священник добавил: «Вы хотите, чтобы наш гость раскрыл им глаза на то единственное, на что они глаза раскрывать не хотят?». Хозяин стола мудро, но грустно улыбнулся: «Не хотят, коллега, вы правы… Но надеюсь, что, однажды решившись, не смогут и не захотят закрыть! Ведь с правдой живётся и легче, и интереснее!» Он умоляюще взглянул на меня: «Согласны ли вы всего лишь выслушать моё предложение и уж потом решить, принять его или нет? Верите ли вы, что я желаю вам, и вообще всем, только добра?» Мне было так интересно, что я ни секунды не сомневался. Только вдохнул поглубже и выпалил: «Согласен!» И это была моя третья, решающая ошибка.

«Ошибка состоит в том, — сказал он, задумчиво барабаня пальцами по сафьяновому переплёту, — что я искал водораздел в плоскости «правда — ложь». Увы, это оказалось заблуждением». «В том-то и дело», — проворчал я, нарезая тонкими ломтиками его любимый сыр и разливая чай в две глубокие красно-белые чашки с королевскими вензелями, стоявшие на блюдцах с изящными голубыми каёмками. Он благодарно кивнул, отпил чаю и продолжал: «Теперь я понимаю, что водораздел проходит в совсем иной плоскости, а именно — счастлив осчастливливаемый или нет. Правда не может быть ни горькой, ни сладкой, и ложь не бывает ни сладкой, ни горькой». Я откусил сыра, отхлебнул из чашки и кивнул: «Вы же сами видите, к чему привела срежиссированная вами выходка, которую вы и ваши друзья по печальному недоразумению именовали правдой». Он виновато кивнул и отставил чашку: «Вижу, как не видеть. И всё — из-за меня…» «И из-за меня», — уточнил я. «Да нет, вы же просто согласились осуществить мой замысел… Хотя, впрочем… Кроме вас, не согласился больше никто. Теперь можно признаться: я многих пытался уговорить…» Он прикрыл веки и горько заметил: «Хронический навязчивый синдром насильственного информирования… Лечится, хотя и не вылечивается, непреходящими угрызениями совести». «И пожизненной изоляцией от потенциальных слушателей, — не мог не заметить я. — Вот только изолироваться как раз и не получается. Мне из-за вас на роду написано говорить эту вашу, будь она неладна, правду новым и новым поколениям участников процессии, предпочитающих потупить глаза вместо того, чтобы раскрыть их, как вам бы того хотелось. Впрочем, теперь и мне тоже…» Он кивнул, тяжело встал, подошёл к окну, долго смотрел на повисшую в небе золотую монету и, наконец, проговорил: «Теперь я понимаю, что правда — это не обрушенные на тебя факты, а сказка, рассказанная себе самому».

Самое интересное должно было начаться с минуты на минуту. Мы все стояли вдоль дороги в ожидании процессии. Солнце тоже ждало начала, подмигивая всем желающим, хотя маленькая тучка ухитрилась откусить от него такой же маленький кусочек. То ли тысячи, то ли миллионы лиц, казалось мне, превратились в одну общую весёлую улыбку, повисшую и раскачивающуюся над брусчатой мостовой, мастерской сапожника, пахнущей новенькими туфельками и ненадёванными башмаками, булочной, в которой продавали мой любимый каравай, цветочной лавкой с полевыми цветами, харчевней, на вывеске которой было что-то нацарапано диковинными буквами, над нашим двором, над всем нашим королевством — таким сказочно-настоящим и диковинным. Тем временем по репродуктору начали передавать торжественное сообщение — верный признак того, что вот-вот появится процессия: «Прослушайте королевский указ — памятку ликующего. Ежегодные массовые народные гуляния проходят под девизом: «Народ ликует и в ус не дует». Каждый сознательный представитель народа имеет право отправлять свою наиболее естественную для каждого сознательного представителя народа потребность — ликовать. Ликование следует отправлять в специально отведённых для этого местах общественного ликования. Ликующему надлежит беззаботно ликовать, не дуя при этом в ус и сопровождая ликование здравицами и торжественными выкриками. При попытке подуть в ус во время всеобщего ликования дующий будет немедленно подвергнут отрезанию упомянутого уса даже в случае отсутствия оного у такового или таковой. При этом всем остальным представителям народа надлежит решительно не понять дующего и отмежеваться от него. В случае нежелания не понять и отмежеваться такое поведение будет приравнено к дутью в ус». Сердце у меня колотилось — от радости и оттого, что сейчас, через несколько минут все узнают меня, потому что я громко-прегромко объявлю то, что пообещал радушному хозяину стола там, в харчевне. Зря нас отговаривали старик в парике, священник и строгие учёные. Я ведь скажу правду, и всем, кто собрался встречать процессию, станет ещё радостней, они рассмеются ещё громче, а потом, придя домой, передадут мои слова соседям, а те — друзьям и сослуживцам, а потом всё наше королевство и весь мир узнают об этом, и я буду знаменит, и жизнь моя превратится не в жизнь, а в сказку.

Сказав это, он обнадёживающе улыбнулся мне и добавил: «До начала шествия есть время, вы успеете наведаться к королю. Думаю, он уже рассмотрел ваше заявление… И, конечно же, надеюсь на ваш с ним здравый смысл…» Мне нечего было ответить. Я прошёл по выложенной в коридоре красной ковровой дорожке с белыми полосками, стараясь скрипеть погромче, и постучал в дверь с королевским вензелем. «Входите, не заперто! — приветливо отозвался король. — Рад вас видеть, мой дорогой товарищ по счастью!» Король восседал на всеми любимом троне, на голове у него была выходная ало-белоснежная корона. Он всегда надевал её для шествия — и красиво, и не напекает голову. Придворные мастера, судя по всему, ещё не успели побывать в высочайшей комнате, на столике лежала красно-белая подушечка, а в неё была вставлена королевская иголка без нитки. «Присаживайтесь, коллега, — с величественной простотой выговорил монарх. — Ромовой бабы хотите?» «Спасибо, — хриплым голосом ответил я, садясь в гостевое кресло, — мы с нашим радушным хозяином уже позавтракали». «А ко мне он не заходил с тех самых пор, как усадил меня на этот трон. — Король захотел было взгрустнуть, но передумал и мудро подбоченился. — Он достаточно умён, чтобы понять, что я, в отличие от… уж вы не обижайтесь, от вас, могу справиться с уготованной мне ролью самостоятельно, и никакие успокоительные совместные завтраки и лирические отступления мне не нужны»… «Пусть наразглагольствуется вдоволь, — с зарождающимся отчаянием подумал я. — Главное — чтобы мы перешли, наконец, к моему прошению». Король изрёк с врождённым величием, придававшим ежегодной процессии обожаемый всеми блеск: «Для государственного мужа, — он сделал естественную, всеми любимую паузу, — нет ничего лучше старой доброй бабы, — он облизал губы, — обильно политой вишнёвым соком и ромом. Все эти экзотические гусиные печёнки, огуречные бутерброды и примитивные сосиски с кислой капустой не способствуют пульсации высочайшей мысли. Главное условие эффективного управления государством, дорогой мой вынужденный герой, — это упорядоченное питание. И, разумеется, роскошные наряды, производящие неизгладимое впечатление на ликующих». «Моё мнение вам известно, — всё ещё не давая воли эмоциям, ответил я. — Лучше скажите, вы получили моё заявление?» Король надкусил любимую бабу и ответил, как всегда, сентиментально и мудро: «Милый мой собрат, ну что мне ответить вам?.. Я тут мало что решаю, вы же знаете, кто всё это придумал…» «Я хочу к маме!» — теряя способность дискутировать, закричал я. Король проглотил остатки бабы и смахнул со щеки скупую слезу. «Ах, милый коллега… Где они, наши с вами родители? Их нам давным-давно заменил наш, так сказать, крёстный отец, разве не так?..» «Хочу к маме!» — прохрипел я, вскочив из удобного кресла и топнув ногой так, что королю пришлось поправить покосившуюся корону. Смахнув ещё одну скупую слезу, он проговорил: «Тогда откажитесь от своей ненужной фразы. Не произносите её. Забудьте, и вся недолга. Пусть наш благодетель, а точнее сказать, ваш мучитель, подыскивает вам замену. Я-то, как хорошо известно всем ликующим, незаменим, такова уж моя королевская участь, а вот вы…» «Где же он найдёт мне замену?! — закричал я в отчаянии. — Они меня-то еле разыскал! Ни одна живая душа не соглашалась!» «А всё потому, что никто не мог себе даже представить, какие сказочные условия тут созданы. Это не жизнь, а настоящая сказка!..» «Ах, так?! — завопил я и рванул на себе рубаху, как чеку. — Значит, по-вашему, сказать правду ничего не стóит? Взял, сказал и обрёк себя на сказочную жизнь?! Значит, всё так просто? Значит, в этот сафьяновый переплёт может попасть любой желающий?! Так будет же вам ваша правда! Слушайте!..» Я хотел прокричать мою фразу, но король протестующе поднял руку: «Ну, вот, обиделся… Зря вы так, честное слово! Мы же с вами соузники, нам ли ссориться? Вы должны сберечь правду для многочисленных ни о чём не подозревающих ликующих. И потом — до шествия осталось совсем немного времени, а я ещё не одет… Нам обоим пора собираться».

Собравшиеся — дети, взрослые, мужчины, женщины, даже домашние животные — ликовали в ожидании шествия, махали руками и поднимали к небу шарики, похожие друг на друга и на взошедшее ранним утром солнце. Я ликовал вместе со всеми, потому что всем вместе ликуется гораздо веселее, чем поодиночке. Королевской процессии ещё не было видно, но мы знали, что она приближается со сказочной неотвратимостью. Я подпрыгивал и кричал, смеялся и подмигивал, не замечая, что солнце уже начало превращаться в ржавеющую золотую монету. Я не знал, что когда с нашей встречи в харчевне пройдут десятки, дюжины, сотни лет и невесть сколько воды утечёт под всеми мостами нашего сказочно прекрасного королевства, тогда откроются, чтобы захлопнуться и захлопнуть меня, тысячи тысяч сафьяновых, кожаных, бумажных переплётов. И люди перестанут ликовать и безнадёжно задуют в ус, но не потому, что король решится отменить свой указ-приказ, а потому, что я обрушу на них такую быль, которая сделает невозможной ту сказку, что каждый из нас рассказывал себе самому, а для верности — и всем желающим её услышать… Итак, вот и процессия! Она торжественно приближается. Король шествует с подобающей ему монаршей важностью, расправляя несуществующие складки на величественном животе. Я набираю побольше воздуха в лёгкие, предпочитая не слышать, как в чьём-то камине потрескивают поленца, как булькает чай, наливаемый в чью-то чашку, как скрипят несмазанные колёса чьей-то повозки… Я думаю, что, услышав правду, люди сказочно обрадуются тому, что услышали правду, и я буду сказочно счастлив, а родители будут гордиться тем, что их сын сделал ещё более счастливыми стольких людей, просветив их. Процессия в двух шагах от меня. В моих лёгких достаточно воздуха, в моём сердце достаточно смелости, чтобы сказать эту короткую фразу, состоящую из двух обычных, каждодневных слов. Откуда же мне знать, что ликование тут же навсегда прекратится, что маминого коржика никогда больше не будет, что золото сможет покрыться ржавчиной, что меня ждёт вечный двухэтажный домик с невидимой решёткой наподобие окна, и что сказка не начнётся моей фразой, а — закончится. Потому что в этой короткой фразе нет ничего, кроме правды… Король поравнялся со мной. Я хохочу, показываю на него пальцем — и не замечаю тысячи тысяч улыбок, которые — откуда и зачем мне знать? — сейчас исчезнут, как не замечаю дважды тысячи тысяч глаз, которым суждено сейчас навсегда потупиться. Я пообещал сказать правду. Я призван сказать правду. Слушайте же! Чека сорвана, сафьяновый переплёт готов. И я кричу людям, которые — откуда и зачем мне знать?! — сейчас навсегда перестанут хохотать и махать своими разноцветными шариками. Вот сейчас, сейчас — сейчас перестанут… Весело скрипящая повозка, радостно потрескивающие поленца, забавно булькающий чай… Но я уже не могу вернуть чеку назад, я пообещал прийти и сказать правду!..

Правду — которую я кричу, ору, воплю, показывая пальцем на короля. Правду, которую слышит весь мир.

Мир уже не видит короля. Мир слушает меня.

И я кричу ему его правду.

Валерий БРУСКОВ НОВАЯ НАПАСТЬ
Рассказ

Четырёхлетний Дима проснулся первым. Было совсем рано, так рано, что мама ещё не хлопотала на кухне, а спала рядом, слегка похрапывая в сладком утреннем сне.

И было странно светло даже для утра. Как-то слишком уж ярко… Свет яростно бил в комнату с улицы сквозь стёкла окон, слепя не привыкшие к такому глаза.

Дима тихо сполз с кровати на пол, прошлёпал босыми ножками по остывшему за ночь полу и подбежал к окну.

— Мама!!! — закричал он и в страхе отпрыгнул к покинутой кровати. — Мамочка!!!

Зоя вскинулась над постелью.

— А?!! Что?!! Где?!!

Дима подбежал к спасительной кровати и бросился под прикрытие маминой спины.

— Там!!! — крикнул он, испуганно показывая маленькой ручкой на окно. — ТАМ!!!

Зоя быстро встала и, кутаясь в тонкое байковое одеяло, торопливо подошла к окну.

— Что это, мама?.. — осторожно спросил с кровати Дима. — Что-то очень плохое?..

Зоя промолчала, оцепенев у окна.

— Что там, мамочка?!. — опять спросил мальчик, не рискуя покинуть далёкую от окна кровать.

— Снег, — сказала Зоя глухо, глядя в окно. — Просто снег… Ночью выпал… Зима скоро…

— Снег?.. — Дима немножко успокоился и свесил с кровати ножки. — Но снег же чёрный…

— А этот белый… — Зоя тяжело вздохнула. — Дожили… Совсем природу отравили…

Она поправила рукой хобот сбившегося во сне на бок защитного противогаза.

— Скоро у нас будут дожди без запаха и тучи без искр… Господи, как жить дальше?..

2
ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Сергей БЕРЕЖНОЙ НЕПОХОЖИЕ БЛИЗНЕЦЫ
Фантастика и кино: исторический контекст

Даты рождения кинематографа и литературной фантастики как самостоятельного жанра подозрительно близки.

Конец XIX века — это не только первые массовые платные киносеансы, но и появление общедоступной (по ценам и тиражам) коммерческой литературной периодики, фактически — начало масштабной показательно-агрессивной экспансии масскульта.

Лучше всего дух того времени передает выражение «гонка изобретений». Новые возможности науки и техники конвертировались в быт с поразительной скоростью и эффективностью, на глазах меняя образ и стиль жизни, увеличивая мобильность человека (автомашины), возможности его общения (телефон), его суточный цикл (электрическое освещение) и многое другое. Это было время, когда могущество науки не могло быть подвергнуто сомнению: вызванные им грандиозные перемены были очевидны практически всем социальным слоям. Эти перемены могли вызывать восторг или ужас, но игнорировать их было невозможно. Техническая революция, как и любая другая, не спрашивала, хотите ли вы ее — раз уж она состоялась, с нею приходилось считаться.

Алексей и Кори Паншин в знаменитой книге «Мир за Холмом: Фантастика и поиск переходности» («The World Beyond the Hill: Science Fiction and the Quest for Transcendence», 1989) предложили считать фантастику художественным направлением, которое систематически занимается тем, что располагается за пределами повседневности. Если реалистическая литература посвящена «Миру Деревни» (то есть нашему обыденному миру), то фантастика целенаправленно интересуется «Миром за Околицей» (тем, что не принадлежит «Миру Деревни», но просматривается из него и может быть вскоре включено в сферу его прямого влияния) и «Миром за Холмом» (тем, что из «Деревни» не просматривается, но угадывается). В эпохи, когда «Мир Деревни» начинает бурно расширяться (как это произошло в последней четверти XIX — первой четверти XX века), когда в реальность Деревни проникают сущности, прежде находившиеся за Околицей, фантастика становится чем-то вроде популярного путеводителя для обитателей Деревни, приобретает функцию литературы социальной адаптации. Функцию тем более важную, чем более фундаментальны происходящие перемены. Более того: фантастика часто оказывается той самой лоцией, по которой прокладывают путь отправившиеся из Деревни за Околицу экспедиции…

До появления кинематографа подобную роль могла играть только литература. Однако широкое распространение кино эту ситуацию решительно изменило. Запечатленное на пленке движущееся живое изображение поначалу само по себе было «Окном за Околицу» и воспринималось как настоящее чудо техники, однако быстро (всего за несколько лет) вошло в быт, стало частью «Мира Деревни».

Для нас принципиально важно, что при этом оно не потеряло свойства Окна, не утратило способности показывать Мир за Околицей — а иногда даже Мир за Холмом. Причем, в отличие от литературы, не рассказывать, а именно показывать.

Самим своим существованием кинематограф оказал грандиозное влияние на литературу. Зеркала, через которые многочисленные Алисы попадали в свои Зазеркалья, стали мало-помалу заменяться Экранами, способными показывать много больше того, что герои произведений могли перенести без вреда для здоровья. Впрочем, часто и Экраны оказывались проницаемыми — например, изобретенная одним из персонажей Лавкрафта машина для наблюдения за существами из потустороннего мира неожиданно для него сработала как дверь между мирами — еще одно метафорическое подтверждение впечатления «реальности» кинематографической картинки…

Одновременно кинематограф (будучи в основе своей синтетическим «жанром») начал впитывать в себя достижения литературы. История раннего кино полна многочисленных «экранизаций» классических или модных книг — как правило, это были лаконичные (технические ограничения того времени никто обойти не мог) киноиллюстрации к самым памятным их эпизодам. Достоинства и недостатки такого подхода выявились практически сразу: возмущение публики вызывали вынужденная беглость постановок, невозможность (или нежелание) подобрать «правильного» актера на ключевую роль и общее расхождение получающейся на экране картинки с тем, что хотелось бы увидеть зрителям. Перенос литературного произведения на экран и сейчас, когда кинематографисты гораздо менее скованы существующими технологиями, постоянно вызывает протесты и обвинения в «измене духу и букве» первоисточника, а что уж говорить о временах, когда картинка была немой и черно-белой, а камера — неподвижной, как могильный обелиск?

В выигрыше здесь (и это даже не выглядит парадоксом) оказалась фантастика. Изображения чудес, описанных в фантастических произведениях, и на киноэкране оставались столь же условны, как и в книге, и эту условность публика готова была принимать без ворчания. Более того — такие фильмы пользовались заметно большим успехом.

Показательно, например, что поставленную в 1910 году Петром Чардыниным первую экранизацию пушкинской «Пиковой дамы» современные рецензенты разругали за плохой «исторический антураж», неаккуратную постановку и неестественную актерскую игру, но вовсе не за топорно снятый эпизод, в котором призрак Графини открывает Германну тайну трех карт. «Волшебная» сцена оказалась главной зацепкой, оставшейся в памяти зрителей — вероятно, никакой другой момент этого фильма и не являлся для него настолько же характерным.

Всего лишь одно экранное «чудо» во многом определило долгую жизнь этого фильма. Что же говорить о лентах, которые сделали акцент именно на «чудесах»?

Каждое из этих чудес открывало новое окно в Мир за Околицей.

Вопреки расхожему мнению, «киноволшебник» Жорж Мельес не был первым, кто применил спецэффекты для киносъемок. Хотя он действительно изобрел множество технических приемов, история лишает его по крайней мере части приоритетов. Например, знаменитый прием прерывания-возобновления съемки, случайно обнаруженный Мельесом и подтолкнувший его к дальнейшим экспериментам, был вполне сознательно использован еще до первого сеанса братьев Люмьер. В «кинетоскопическом» фильме «Казнь Марии Шотландской», снятом на студии Эдисона летом 1895 года, палач весьма натуралистично отрубал королеве голову. Королеву изображал одетый в платье актер Роберт Томаэ, который обреченно укладывал голову на плаху. Однако топор палача отрубал голову уже манекену, которого после остановки камеры уложили на то же место и в той же позе. Впрочем, Мельес начал свои эксперименты всего несколькими месяцами позже и оставался верен киномагии почти два десятилетия, заслуженно увенчав себя лаврами классика кинофантастики.

Тем не менее, мельесовский «спецэффект» является родным потомком не фантастики, а сценического фокуса: еще до увлечения киносъемкой Мельес наработал опыт постановки трюков на сцене принадлежавшего ему театра «Робер Удэн» (кстати, названного так по имени его основателя, великого французского иллюзиониста). Прекрасно зная технику этого дела и осознав возможности кинематографа, Мельес чрезвычайно успешно соединил одно с другим и фактически создал жанр фильма-фокуса. Значительная часть его ранних киноминиатюр представляют собой практически не претендующие на какую бы то ни было сюжетную связность иллюзионные скетчи. В этом жанре он и работал в течение пяти с лишним лет, проявляя поразительную постановочную фантазию в выдумывании новых скетчей, но не стремясь при этом к какому бы то ни было концептуальному прорыву. Наработки позволяли ему обходиться и без выхода к новым горизонтам: используя спецэффекты, его студия снимала даже актуальную псевдодоку-ментальную хронику для новостных киноальманахов (например, «Извержение вулкана на Мартинике»).

Прорыв, однако, произошел помимо его желания, когда Мельес взялся за постановку трюкового фильма «Путешествие на Луну» по мотивам романов Жюля Верна и Герберта Уэллса. Снятая в 1902 году бурлескная комедия вошла в историю как первый «научно-фантастический» фильм (хотя сам термин «научная фантастика» появился и прижился значительно позже) и стала самым известным произведением Мельеса. Какой бы цепочкой совпадений это ни объяснялось, противопоставить этому факту нечего: все, что было создано Мельесом до и после «Путешествия на Луну», выглядит или подходами к этому фильму, или попыткой повторить его находки.

Это был тот самый рывок, качественный прорыв, создавший новую сущность, которую позже назовут «кинофантастикой».

Для нас чрезвычайно важно, что обусловило этот прорыв соединение Мельесом изобразительных возможностей кинематографа и хронотопов, свойственных для литературной фантастики.

При этом важно помнить, что кинематограф в те времена еще не рассматривался как направление искусства. Поэтому никаких серьезных (художественных) задач Мельес перед собой не ставил — во всяком случае, осознанно. Ему вполне хватило бы дерзости поставить фильм и по «Войне миров» Уэллса, но такая мысль, видимо, даже не приходила ему в голову: роман был настолько серьезен, что не допускал его карнавализации, а иной подход Мельесу был просто неинтересен (хотя, как мы понимаем сейчас, даже в те времена вполне доступен).

Однако времена менялись. Кинематограф развивался, регулярно удивляя его летописцев внезапными поворотами. Эволюция технических приемов и увеличение длительности фильмов уже к началу 1910-х годов вывели постановочное мастерство на новый уровень. Примерно тогда же впервые прозвучали высказывания о кинематографе как об искусстве.

Тем временем эволюция массовой литературы завершила первый цикл и начала второй. В Америке дешевые журналы, публиковавшие приключенческие рассказы и романы, в том числе фантастические, насчитывались десятками, не за горами было время, когда некоторые из них будут выкладывать на лотки очередные выпуски не ежемесячно, а еженедельно. Обилие коммерческой беллетристики вызвало потребность в большей жанровой определенности, и если раньше рассказы разных направлений (детективы, исторические и романтические рассказы, морские приключения, фантастика) публиковались бок о бок, то теперь начали появляться журналы, посвященные какому-то одному «чистому» жанру. В самостоятельное устойчивое направление раньше других выделились вестерны, затем настала очередь криминального детектива. Фантастика пока была недостаточно востребована, да и представления об этом направлении как о чем-то специфическом тогда не было.

Единственной группой, которая как-то выделяла для себя эту тему, были не литераторы, а технари. Хьюго Гернсбек, заслуживший славу «отца журналов фантастики», писателем не был (если, конечно, не считать писателем каждого, кто что-нибудь пишет) и даже в своих фантастических повестях и рассказах выступал прежде всего как изобретатель разнообразных устройств. Он же придумал первое устойчивое «самоопределение» жанра — термин «scientifiction», позже мутировавшее в общепринятое ныне «science fiction». Он же так упорно настаивал на сверхзначимости для литературной фантастики вот этого самого «science», что эту его концепцию насмерть усвоили практически все, кто от фантастики хоть сколько-нибудь далек. Начав «выпестовывание жанра» с изобретения термина, Гернсбек закончил его созданием «точки сборки» фантастики — специализированного журнала. Плохонького, но зато постоянно открытого окна в Мир за Холмом.

Странно, но до сих пор, кажется, никто не обращал внимания на то, что кинофантастика никогда не руководствовалась концепцией Гернсбека. Даже экранизируя произведения, написанные в рамках провозглашенной им парадигмы, постановщики не придавали никакого значения научной концептуальности или машинерии — если, конечно, последняя не оказывалась внешне достаточно эффектна. И уж точно они никогда не углублялись в «научные обоснования» бластеров и четвертых измерений, в лучшем случае ограничиваясь чем-нибудь совсем популярным… Экранное чудо не требовало объяснений для того, чтобы быть достоверным: раз уж зритель его видел, значит, оно было достоверным само по себе.

Ко времени, когда Гернсбек всерьез взялся за построение своей концепции фантастики, у кинематографа уже более или менее сложилась своя. Первый кирпич в ее фундамент вложил Мельес во Франции, но ее стены несколько лет спустя начали возводить совсем другие люди в Германии.

К тому времени судьбы жанровых «близнецов» — литературной фантастики и фантастики в кино — разошлись окончательно.

Об этом — в следующий раз.

3
ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

Константин ФРУМКИН АМАЛЬГАМЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ

Видали ль вы преображенный лик

Жильца земли в священный миг кончины —

В сей пополам распределенный миг,

Где жизнь глядит на обе половины?

В. Бенедиктов

Пространственная даль и пограничные переходы

Темы путешествия в загробный мир и общения с духами умерших занимают художественную литературу едва ли не с момента её возникновения. Тема спуска в царство мертвых фигурирует в таких древнейших литературных памятниках, как «Одиссея» Гомера и древнешумерский «Эпос о Гильгамеше». Более того — известный фольклорист Владимир Пропп доказывал, что за сюжетами большинства сказок о путешествии в дальние страны на самом деле стоит миф о путешествии в загробное царство.

За последние три тысячи лет появилось бессчетное число подробнейших литературных описаний загробного царства — от христианских апокрифов до «Путешествия капитана Стромфилда в рай» Марка Твена, от «Божественной комедии» Данте до «Нового того света» Альберто Моравио, от сатирических фантазий Рабле до «Танатонавтов» Бердарда Вербера, от произведений Цицерона и Лукиана до «Света в окошке» Святослава Логинова. В известном смысле, загробный мир стал довольно банальной темой литературы, и в частности фантастической литературы (если только не считать любое описание загробного царства фантастикой).

Важнейшая особенность всех подобных описаний — независимо от того, на каком культурном и религиозном материале они создавались, — заключается в том, что умершие (или духи умерших) изображаются пребывающими в некоем особом «месте», особом «пространстве» — отличном от места, где «живут живые». Владимир Пропп утверждает, что в сказке «смерть принимает формы пространственного перемещения»^[1], однако той же самой логикой вынужденно руководствуется любая мифологическая или литературная попытка изобразить царство умерших как некое особое «место». Эту вынужденную логику можно считать одним из проявлений закономерности, сформулированной Фейербахом, — мысль о «том свете» и «ином мире» всегда в конечном итоге оказывается мыслью об «этом» мире, на «иные», «невидимые» и «идеальные» реальности мы проецируем преобразованные представления об окружающей нас действительности. По словам Фейербаха, потустороннее — это всегда некая «пространственная даль». Немыслимое и неизвестное состояние «по ту сторону смерти» мы не можем мыслить иначе как просто другую точку в пространстве.

Из подобных представлений с неумолимой логикой вытекает, что должна существовать граница (или даже пограничная область), отделяющая царство живых от царства мертвых. Если «Этот свет» — место, если «Тот свет» — другое место, и если сама смерть — это что-то вроде «пространственного перемещения», то существует некая область пограничного перехода, которую приходится преодолевать, чтобы попасть из одного царства в другое. Все люди преодолевают эту границу после своего конца, а некоторым — героям литературных фантазий — удается сделать это и при жизни. Правда, в подавляющем большинстве случаев авторы «танатографий» не уделяют феномену границы большого внимания. Это просто область транзита, барьер, который с легкостью или с некоторыми усилиями преодолевается.

Нельзя утверждать, что мифологическое мышление совсем ушло от темы «границы». Древние греки, как известно, говорили о реке (Ахерон, Стикс) по которой курсирует перевозящая души умерших ладья Харона. В христианстве известен образ врат рая с сидящим пред ними апостолом Петром с ключами. Католическая традиция добавляет сюда образ чистилища. В православной традиции известно представление о «воздушных мытарствах» — девятидневном путешествии души умершего с земли до неба, в течение которой душа вынуждена проходить установленные бесами кордоны. Кроме того, в культурах самых разных народов очень часто можно увидеть две параллельные семиотические парадигмы Мира смерти. Одни мифологические образы фиксируют Событие смерти, Акт умирания — но совсем другие образы относятся к Царству мертвых, к загробной жизни. В греческой мифологии различаются боги Танат, олицетворяющий сам акт умирания, и Аид — правитель преисподней. В древнееврейской письменности также упоминаются отдельно «смерть» и «князь преисподней». В христианской Европе без противоречия с концепцией ада и рая существует образ смерти как вооруженного косой скелета.

Но, как бы ни была разработана тема События смерти, в подавляющем большинстве сюжетов о путешествиях в загробное царство граница оказывается лишь «проходным эпизодом» — проходным в буквальном и в переносном смыслах.

Тем более интересно попытаться выделить те немногочисленные произведения литературы, которые целиком сосредоточились на описании именно приграничной области, на ситуации нахождения человека между «тем» и «этим» светом. В литературном отношении попытки изобразить «пограничную ситуацию» и «приграничное пространство» интересно именно тем, что граница, по самой своей природе, не должна принадлежать ни к сфере жизни, ни к сфере смерти в чистом виде, а значит, она должна включать в себя элементы обеих сфер. Таким образом, перед писателем, решившим изобразить приграничную область, стоит интереснейшая в эстетическом отношении задача живописать, как среди деталей и обстоятельств «обычного» мира проступают признаки умирания, тления, более того — как с виду живое оказывается на самом деле уже умершим. На границе мы видим жизнь и смерть вперемешку, бледным аналогом чего может быть кладбище — царство мертвых, устроенное живыми, предназначенное для живых и видимое живыми.

Разумеется, поскольку в подавляющем большинстве случаев внимание мифотворцев и фантастов сосредоточивалось не на самой границе, а исключительно на процессе ее пересечения, то устойчивой традиции изображения приграничной территории, где происходит взаимопроникновение двух несоизмеримых царств, в литературе не создано. И все же отдельные и очень характерные попытки изобразить положение людей, еще не определившихся окончательно в выборе между жизнью и смертью, изображения миров постепенного перехода жизни в смерть в литературе можно найти.

Для удобства мы бы разделили подобные попытки на три группы:

1. Описания предсмертных видений.

2. Истории об умерших, не знавших, что они умерли.

3. Истории о стирании границ между этим и тем светом.

Потомки сновидений

Описания предсмертных видений — самый простой и наименее фантастический вариант подобной «литературной танатологии». Его источником является традиционное, не отвергнутое до конца, но и до конца не подтверждаемое наукой представление о проносящихся перед смертью картинах прожитой жизни. В XX веке эти представления были подкреплены и «усилены» информацией о видениях, посещающих человека в состоянии клинической смерти, и, в особенности, обобщениями этой информации, сделанными в книгах таких авторов, как Моуди и Серафим Роуз.

Самым классическим, самым известным примером литературных произведений о предсмертных видениях, безусловно, является новелла Амброза Бирса «Случай на мосту через Совиный ручей». Ее сюжет общеизвестен: в период войны между Севером и Югом в США человека, заподозренного в симпатиях к южанам, ведут казнить, и за какое-то мгновение до казни ему чудится, что удалось сбежать от конвоиров, уклониться от посланных вслед пуль и добраться до дома. Смерть настигает его, когда «беглец» собирается обнять жену. Важнейшая особенность композиции новеллы заключается в том, что ни герою, ни читателю ничто не подсказывает, что происходящее с ним является лишь видением. Особый статус повествованию о бегстве от врага придан исключительно нахождением этого «микросюжета» между двумя эпизодами, описывающими казнь героя. В сущности, единственная связь микросюжета о бегстве с экзистенциальной ситуацией, в которую попал главный герой, заключается в том, что микросюжет внезапно прерывается смертью героя. Внутри микросюжета никаких признаков предстоящей смерти героя не обнаруживается — правда, за несколько минут до смерти герой видит на небе незнакомые, зловещие созвездия, а его шея, шея повешенного, болит все сильнее. И все же стоящая перед писателем задача изобразить характерную для приграничья амальгаму жизни и смерти решена в новелле довольно механически — через комбинирование разнородных кусков текста.

Более изощренную и в то же время более развернутую разработку темы предсмертного видения мы находим в романе австрийского писателя-экспрессиониста Лео Перуца «Между девятью и девятью» (русский перевод романа вышел под названием «Прыжок в неизвестное»), В романе Перуца полицейские пытаются арестовать студента, укравшего библиотечную книгу, они сковывают его наручниками, однако студенту удается вырваться; спасаясь от полиции, он прыгает с крыши, ломает позвоночник и гибнет. За мгновение до этого герою представляется, что он спрыгнул вполне благополучно, и после этого ему предстоят мучительные сутки, в течение которых студент пытается избавиться от наручников и собрать деньги на поездку с любовницей на море. Изощренность Перуца проявляется прежде всего в том, что в романе можно найти одновременно и «подсказки», указывающие на нереальность всего происходящего, и обстоятельства, маскирующие истинное положение, в которое попал герой. «Маскировка» проявляется прежде всего в том, что сюжет романа Перуца очень сильно отклоняется от фабулы. Роман начинается не с ареста героя, а с того, что он, уже будучи скованным наручниками, появляется на улицах Вены. Поначалу внимание автора концентрируется не столько на нем, сколько на людях, с которыми скованный наручниками студент вступает в общение. Встречаемые студентом жители Вены выглядят как живые люди, обладающие биографиями, характерами и именами, в то время как сам студент первое время предстает лишь смущающим их покой странным и анонимным неизвестным. О предшествующем всем этим событиям аресте мы узнаем лишь в середине романа, да и то лишь со слов самого студента. Однако чем дальше разворачивается действие романа, тем более внимание автора и читателя концентрируется на главном герое, в то время как окружающие его горожане становятся похожими на причудливых призраков — впрочем, не настолько причудливых, чтобы нарушить общую реалистичность повествования. По ходу действия главный герой сам дает читателю подсказку — высказывает предположение, что на самом деле ему не удалось спрыгнуть с крыши, и он сейчас лежит на земле со сломанным позвоночником. Но самой главной «подсказкой» в конечном итоге оказывается основная тема романа — тщетная борьба героя со своими наручниками. Распилить их не удается, а попытка изготовить для них ключ кончается неудачей из-за пустякового недоразумения. Все попытки героя собрать деньги для поездки к морю также кончаются неудачей из-за наручников. Герою предлагают деньги взаймы, ему возвращают старые долги, ему дают авансы, ему даже удается выиграть нужную сумму в карты — но получить деньги на руки герою ни разу не удается, поскольку он не может показывать людям спрятанные под накидкой руки. Ретроспективно наручники предстают как символы «тисков смерти», в которые зажат герой, от которых нет спасения и которые сильнее любых предпринимаемых против них хитростей.

Лео Перуц — младший современник и земляк Франца Кафки и в своем романе он изобразил похожие на дурной сон, безысходные, по-настоящему «кафкианские» мучения своего персонажа как признаки предстоящей ему в самое ближайшее время гибели. Но стоит вспомнить, что «Процесс» и «Замок» Кафки также кончаются гибелью героя. Можно сказать, что различие между романами Кафки и Перуца чисто формальное: оба писателя проводят своих героев по мучительному пути к финальной гибели, но если у Кафки гибель — лишь последний шаг «крестного пути», то у Перуца смерть является, в некоем смысле, исходной позицией, объясняющей весь путь.

Впрочем, при всей абсурдности мира, созданного в «Между девятью и девятью», Перуц в гораздо большей степени, чем Кафка, внешне остается в пределах реализма, в его «предсмертном мире» нет чисто фантастических элементов. Фантастику, выполняющую функцию симптома предсмертного состояния героя, можно найти в произведении не литературы, а кинематографа — фильме Эдриана Лайна «Лестница Иакова». Главный герой этого фильма, Иаков Сингер, возвращается из Вьетнама и начинает сталкиваться со странными видениями; реальность, окружающая его, перестает быть определенной и приобретает явные черты демонизма. В конце концов Сингер приходит к выводу, что все это галлюцинации — результат действия секретного химического препарата, который Министерство обороны США испытывало во Вьетнаме на собственных солдатах, в том числе и на Сингере. К концу же фильма становится ясно, что на самом деле главный герой вообще не возвращался из Вьетнама; он находится в военно-санитарном вертолете в состоянии комы, а все события, якобы происходящие с ним в Америке, — всего лишь его предсмертные видения. Таким образом, странности окружающей Сингера реальности, объясняются не столько галлюциногенным препаратом, сколько тем, что солдат вступил в общение с демоническими сущностями, которые, по-видимому, «встречают» людей после смерти. Странности, проступающие сквозь обыденную реальность, в которой живет Сингер, порождены прежде всего близостью ада. Сингер видит у окружающих его людей то рожки, то хвост. Совершенно неожиданно окружающие начинают проявлять к нему нечеловеческую жестокость. Но еще хуже то, что Сингер постоянно как бы перескакивает между мирами, между разными «регистрами» своих видений, попадая то ближе к аду — в мир, населенный отвратительными чудовищами, то ближе к раю — в объятия семьи, оставленной им до войны, то возвращаясь в некий «промежуточный», мир, где среди людей можно встретить и демонов, и ангелов и где вместо жены у Сингера имеется новая подружка. Фильм заканчивается тем, что герой поднимается по некой лестнице к свету, в рай — а в «базовом», «реальном» мире у лежащего под капельницей в вертолете солдата Сингера перестает биться сердце. Таким образом, завершение жизни главного героя совпадает с завершением терзающих его видений, а композиционно — с завершением самого фильма.

На первый взгляд, используемая во всех описанных выше произведениях литературы и кино «технология» — создание иллюзорных событий, мнимо переживаемых персонажем перед смертью, — стара и не оригинальна, поскольку слишком похожа на другой литературный прием: объяснение всех происходящих в тексте событий сном, который снится главному герою. В огромном количестве литературных памятников сон становится ареной самых причудливых приключений. Во сне кэролловская Алиса посещает Страну чудес и Зазеркалье; во сне герои русского утописта Сумарокова и французского утописта Мерсье (и, конечно, герои Чернышевского) наблюдают совершенные государства будущего; во сне по ступеням из преступлений идет к самаркандскому трону Рустан — герой пьесы Грильпарцера «Сон-жизнь». Во сне должно было происходить действие незаконченной Лессингом пьесы о Фаусте и Мефистофеле. Во сне становится правителем Англии главный герой романа Герберта Уэллса «Самовластие мистера Парэма». В литературе «предсмертные видения» явно выступают как наследники сновидений или даже их «маски».

Собственно говоря, появление литературы «предсмертных видений» — факт, связанный не столько с историей литературных приемов, сколько с историей психологии и антропологии. Когда информация о предсмертных галлюцинациях стала достоянием образованной публики, когда она стала вызывать если не доверие, то по крайней мере любопытство, писатели воспользовались уже хорошо проработанным приемом «приключений во сне» и придали им новый «психофизиологический» статус. Чем более распространенными и разнообразными в европейской культуре становились сведения об «измененных состояниях сознания», тем более разнообразными становились возможные интерпретации мнимых событий, изображаемых беллетристами. В XX веке предсмертные видения оказываются лишь одним из возможных вариаций этого общелитературного мотива. Например, действие романа Яна Вайсса «Дом в тысячу этажей», романа, написанного практически одновременно с романом Перуца, происходит в видениях героя, посетивших его, пока он метался в тифозном бреду, — что, конечно, близко и ко сну, и к предсмертным видениям, но не тождественно им. А в вышедшей примерно тогда же повести Александра Беляева «Над бездной» все происшедшие события оказываются видением, вызванным гипнозом. В контексте творчества самого Лео Перуца «предсмертное» пространство^ «Между девятью и девятью» является лишь одним из вариантов созданных писателем многочисленных виртуальных пространств — например, в романе «Снег святого Петра» действие разворачивается в бреду героя, лежащего в больнице после автокатастрофы.

Таким образом, сам по себе мотив «предсмертных видений» не оригинален, но все же связанные с ним повествования обладают характерной особенностью, отличающей их от повествований о сновидениях и гипнотических галлюцинациях. Дело в том, что само по себе пространство сновидения (либо пространство галлюцинации) нужно писателю исключительно для того, чтобы расширить свободу в изображении мнимой реальности, а заодно и дать возможность при необходимости зачеркнуть все описанные события и вернуться к исходной точке сюжета («проснуться»). Перемещение действия новеллы в пространство сна не только не накладывает на писателя никаких обязательств, но наоборот, освобождает от пут действительности. У событий, происходящих во сне, нет никаких специфических особенностей, они могут быть какими угодно — и причудливыми, и, наоборот, предельно реальными. Если, несмотря на эти преимущества, писатель все-таки выбирает не сон, не гипнотический сеанс, но именно предсмертное состояние, то это, скорее всего, означает, что ему нужно не просто пространство мнимых событий, а пространство событий, связанных с предстоящей гибелью. Таким образом, выбор для сюжетного пространства статуса «предсмертного видения» не только расширяет свободу писателя, но и накладывает на него определенные обязательства. В создаваемой писателем мнимой реальности должны проступать признаки близкой смерти и приблизившегося загробного мира — и мы действительно видим это в таких романах, как «Между девятью и девятью», и таких фильмах, как «Лестница Иакова».

Два этапа умирания

Непосредственно к повествованиям о предсмертных видениях примыкают литературные произведения, в которых странные видения посещают героя не перед, а уже после смерти. При этом и главный герой подобных сюжетов очень часто не подозревает, что он умер, и открытие своего истинного положения оказывается для него шоком. Такой мотив вполне закономерен — поскольку интуитивно люди связывают смерть с полным прекращением действия сознания, и, следовательно, если сознание героя еще способно воспринимать какие-то видения, то он, скорее всего, должен считать себя живым. «Разгадка» же этого парадокса заключается в том, что в мифологическом мышлении смерть является лишь аналогом пространственного перемещения — а пространственные границы можно преодолевать и с включенным сознанием.

Одним из религиозно-философских источников литературы о «посмертных видениях» является учение шведского философа-визионера Эммануила Сведенборга. По мнению последнего, умерший человек первоначально находится в той же обстановке, в какой его застала смерть, и не знает, что он умер, его воображение строит для него копию того же мира, что он оставил, — и лишь постепенно пелена с его глаз спадает, созданный воображением мир разрушается, и покойный начинает осознавать свое истинное положение. Легко понять, какой соблазн подобное учение создает для литературы — в частности, для литературы фантастической, — и поэтому даже удивительно, что тема «умерший, не знающий, что он умер» появляется на страницах беллетристики сравнительно редко.

Другим источником того же мотива, возможно, являются тибетские представления о «бардо» — совокупности видений, терзающих человека после его смерти, но до следующего перерождения, причем, как и в учении Сведенборга, тибетцы считают, что содержание иллюзий в состоянии «бардо» связано с тем уровнем духовного развития, которого человек достиг при жизни.

Пожалуй, самым известным в мировой литературе случаем изображения этой сведенборгианской ситуации может служить пьеса Тома Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». При этом такое толкование — что все происходящее с героями Стоппарда происходит уже после их смерти — не проговаривается в тексте драмы открыто, так что настаивать на этом понимании пьесы как на единственном не вполне правомерно. И все же именно такая интерпретация драмы напрашивается — чему способствует целый ряд находимых в тексте «подсказок»^[2]. Само название пьесы уже содержит в себе подсказку. С самого начала пьесы мы застаем обоих ее персонажей в очень странной ситуации: они не понимают, где они оказались, они не помнят, откуда идут и куда; в местности, где они находятся, нет ни дня, ни ночи, ни каких-либо временных и пространственных ориентиров. Более того, по выражению одного героя, они находятся под властью «противоестественных сил» — что выражается прежде всего в том, что в этой странной «местности» монетка всегда выпадает орлом. На сцене появляются бродячие актеры, которые разыгрывают еще одну «подсказку» — сцену из шекспировского Гамлета, заканчивающуюся словами: «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Наконец, в финале пьесы оба персонажа исчезают — видимо, гибнут; во всяком случае, уходят куда-то в небытие.

В фантастике характерную разработку этой же сведенборгианской темы можно найти в романе Филиппа Дика «Убик». По сюжету романа в будущем на земле будет изобретена технология, позволяющая заморозить умершего человека и тем самым замедлить распад его мозга. Мертвые тела при этом хранятся в специальных заведениях — «мораториумах», и родственникам с помощью специальной аппаратуры даже удается общаться с ними — правда, в течение строго ограниченного количества часов, в течение которых мозг покойного распадается окончательно. Группа персонажей романа Дика погибает от взрыва бомбы, их помещают в мораториум, однако герои не знают, что с ними произошло. Лишь постепенно они начинают догадываться, что с ними что-то не так, поскольку в окружающем их мире происходит нечто необъяснимое. На предметах проступает печать тления, кофе в автоматах холодный, молоко в магазинах прокисшее, а все технические устройства вдруг заменяются устаревшими аналогами из прошлых времен. Мир стремительно «уходит в прошлое». В конце концов выясняется, что единственный герой, которого остальные считают погибшим, на самом деле является единственным выжившим.

В российской фантастической литературе самой известной вариацией на эту тему, вероятно, является рассказ Виктора Пелевина «Вести из Непала». В рассказе изображаются будни автопарка, рутинное течение которых прерывают какие-то странности

— например, на территории вдруг появляются личности в балахонах (ангелы?), с удивлением обсуждающие содержание плаката. Затем все сотрудники автопарка собираются на собрание

— и там им по радио сообщается, что они все умерли, но этого не понимают. На какое-то мгновение люди вспоминают обстоятельства своей гибели — однако уже через мгновение рабочий день возобновляется и память о только что пережитом ужасе стирается. Ссылки на Сведенборга в рассказе нет, вместо этого упоминается ссылка на православное представление о «мытарствах» — девятидневное путешествие души усопшего с Земли до Неба. Герои рассказа не осознают свою смерть именно потому, что находятся в состоянии «мытарств».

Характерной чертой всех повествований сведернборгианского типа является фактически вводимая авторами концепция двухэтапной смерти. Когда человек умирает, он первоначально попадает в некое промежуточное, «буферное» пространство, находясь в котором, он может сохранять иллюзию, что еще жив. И только когда эта иллюзия рассеивается, происходит вторичное — и окончательное — умирание, человек попадает из «буферного» загробного царства в «окончательное» — или, проще, в небытие. Эта «двухэтапность» роднит квазисведенборгианские произведения с романом Святослава Логинова «Свет в окошке».

Роман Логинова, строго говоря, не относится, к интересующим нас «повествованиям о границе», в нем изображается «полноценное» загробное царство, обитатели которого не сомневаются, что умерли. Однако у Логинова жители этого царства существуют лишь до тех пор, пока живые о них помнят. Как только память об умершем стирается среди живых, в загробном царстве он рассыпается в Ничто — ио его дальнейшей судьбе ничего не известно. Хотя и перед нами вроде бы загробное царство — но оно самым тесным образом связано с человеческой памятью и фантазией, и поэтому роман Логинова, конечно, близок к литературе о видениях и мытарствах.

«Двухэтапность смерти» в сюжетах этого типа делает первоначальную смерть — какой-то ненастоящей и неокончательной. С точки зрения общей структуры сюжета, произведения о предсмертных видениях практически неотличимы от описаний посмертных видений. В обоих случаях мы видим иллюзорный мир, пребывание в котором заканчивается «настоящей» смертью героя.

В царстве намеков

Литературе, о которой мы сказали выше, — галлюцинаторной по преимуществу — довольно резко противопоставляются сюжеты, связанные с реальным наложением друг на друга двух миров — находящихся по эту и ту сторону таинственной границы.

В подавляющем большинстве литературных произведений нового времени область, пограничная между жизнью и смертью, возникает перед читателем потому, что герой произведения либо уже умер, либо должен умереть в ближайшее время. В мифологии и литературе есть еще два широко известных способа соединения двух миров: путешествия живых в царство мертвых и визиты душ (теней, призраков) мертвых в мир живых. Эти мотивы настолько широко разработаны, что стали банальностью, к которой современный фантаст будет прибегать только в крайнем случае и только если это нужно ему для каких-то совсем других литературных целей.

Но и есть и еще один — изощренный, таящий в себе богатые художественные возможности, но фактически мало разработанный — способ установления связи между двумя мирами. Суть его заключается в Том, что не отдельный человек переходит из одного царства в другое, а сами царства по каким-то причинам начинают «накладываться» одно на другое, между ними образуются «диффузные», смешанные области, границы между ними размываются, и в ландшафте царства живых проступают призраки противоположного полюса бытия.

Своеобразной переходной ступенью от литературы о призраках к литературе о размытых границах может служить роман Густава Майринка «Белый доминиканец». В нем, кроме прочего, высказывается обеспокоенность большой популярностью спиритизма: по мнению героев романа, практика вызывания духов мертвых специально инспирируется адскими силами, которые хотят заставить людей привыкнуть к постоянному соседству призраков и, в конце концов, наводнить мир демоническими сущностями. Таким образом, часто описываемые в предшествующей литературе разовые появления привидений под пером Майринка угрожают перерасти в массовую иммиграцию потустороннего.

Еще более явно идея «слияния двух царств» выражена в новелле Сигизмунда Кржижановского, чье название говорит само за себя — «Мост через Стикс». Герою новеллы инженеру Тинцу является огромная жаба, утверждающая, что раньше она жила на дне Стикса — той самой реки, через которую Харон переправляет тени умерших. Жаба эмигрировала из-за Первой мировой войны, которая, по ее словам, сделала два царства уж слишком похожими друг на друга. Гостья из Стикса рассказывает: «как я ни всматривалась, я не могла понять, где жизнь и где смерть; оба берега были испепелены и обезлюдены, глубокие воронки, могильными въямьями, изоспили их, и туман, смешанный с стланью ядовых газов, застилал левую и правую даль».

И жаба предлагает увеличить нарастающее сходство. «Дело не в войнах живых с живыми, — утверждает обитательница Стикса, — не в том, что вы, люди, существуете для взаимных похорон, а в извечной войне двух берегов Стикса, в непрекра-щающейся борьбе смерти с жизнью. Я предлагаю перемирье…» Нужна «коинциденция мертви и живи», которая произойдет из «мелочей, незаметно вштриховывающихся в жизнь…» К числу таких мелочей, по мнению жабы, относятся специальные автоматы для самоубийства: кинув монетку, человек получает пулю в лоб. Но самое главное — через Стикс, отделяющий страну живых от страны мертвых, нужно построить мост. «Пора, давно пора строить мост через Стикс, — говорит жаба. — Он повиснет меж вечным «нет» и вечным «да». Из ночи в день и из тени в свет, спаями своими вновь сочетая рассочетанные смерть и жизнь. И тогда над извивами Стикса мы раскроем чёрные пасти экскаваторов; мы вычерпаем ими все затонувшие памяти мира; всё канувшее в забвение, века, осевшие поверх веков, историю и праисторию, смешанные со стоксовыми илами, мы подымем назад, под ваше солнце. Мы опустошим забвение до дна. Смерть раздаёт все свои богатства нищим — оболы и жизни, — и посмотрим, как вам удастся остаться живыми среди восставших смертей».

Наверное, трудно представить себе более четкое и более откровенное «проговаривание» идеи слияния двух царств, и здесь мы еще раз можем убедиться, что недаром очень многие считают Сигизмунда Кржижановского непризнанным гением. И все же здесь перед нами только небольшая новелла. Если же говорить о романном жанре, то прежде всего вспоминаются произведения Джеймса Балларда. Правда, его романы и рассказы слишком символичны, чтобы давать им однозначное толкование, но нельзя отрицать: тема близости царства смерти, потустороннего мира присутствует у Балларда довольно навязчиво. Одним из примеров может служить роман Балларда «Фабрика грёз Unlimited». В нем полусумасшедший неудачник по фамилии Блейк угоняет самолет и, не справившись с управлением, обрушивается в реку рядом с небольшим городом Шеппертоном. Правда, ему удается выбраться на берег — но, как впоследствии оказалось, на берег выходит не тело Блейка, а его выскочившая из тела душа. После этого происходят странные, магические события: город оказывается волшебным образом отрезанным от мира, в нем, как в раю, вырастают тропические деревья и цветы, начинают летать южные птицы, сами жители города по ночам превращаются в животных, затем они сбрасывают одежду и под предводительством Блейка взмывают куда-то в небо, к солнцу. Местный священник, оценивая происходящее, говорит, что в момент падения, возможно, не блейк выпал из жизни, а наоборот, жители города выпали в смерть. Критик Елена Венгерская говорит, что в романе Балларда город Шеппертон превращается в «посмертное видение Блейка». В то же время нельзя утверждать, что действие «Фабрики грез» происходит не в загробном мире: город Шеппертон продолжает стоять на том же месте, где стоял, по его периметру бродят полицейские, пытаясь прорваться через густые джунгли, и когда жители улетают к неведомому раю, полиции и репортерам даже удается войти в опустевший город.

Другим, с литературной точки зрения еще более интересным, примером описания «диффузной зоны» может служить роман Балларда «Хрустальный мир». В одном из африканских государств наблюдается странный феномен: все предметы, растения и животные начинают превращаться в кристаллы неизвестной природы. Зона кристаллизации постепенно расширяется и со временем грозит поглотить всю Землю. Являются ли эти кристаллы проявлением царства смерти? Прямым текстом Баллард этого не говорит, однако он рассеял по тексту романа множество намеков. Превращение в кристалл совершенно безболезненно, и многие люди, которых удалось спасти из «ледяного плена», недовольны и требуют, чтобы их отвели обратно в зону. Группа негров-прокаженных с радостью уходят в зону, собираясь, видимо, обрести бессмертие, превратившись в хрустальные статуи. Ученые-физики, которым нужно дать объяснение грозному феномену, говорят, что разрастание кристаллов является попыткой компенсации нехватки времени избытком пространства — мысль, как будто взятая из стихов Бродского. По мнению физиков, где-то во вселенной имеется «утечка» времени. Таким образом, феномен «хрустального мира» возник из-за того, что время истекло, — метафора вполне прозрачная. Развивая ее, критик Василий Владимирский в рецензии на роман Балларда пишет: «Напластования кристаллизовавшегося времени прозрачным янтарем покрывают тела людей и животных, растения и минералы, не делая разницы между живым и неживым. Для тех, кто угодил в алмазный кокон, разница между временем и пространством исчезает, наступает полный покой и единение со всем остальным миром. Вот она — столь желанная альтернатива самоубийству, почти непреодолимое искушение для мятущегося человека с больной, исстрадавшейся душой».

Главный герой романа, врач Сандерс, испытывает непреодолимую тягу к хрустальному миру — автор объясняет это тем, что 166;. его рассудок склонен к «темной стороне равноденствия». Когда в конце романа главному герою предлагают работать в клинике, он отвечает, что теперь профессия врача потеряла свое значение и что традиционные границы между жизнью и смертью изменились.

Наш небольшой обзор был бы не полон, если бы мы не указали на одно известнейшее описание предсмертного приграничья, данное в реалистической литературе. Речь идет о романе Томаса Манна «Волшебная гора», действие которого разворачивается в туберкулезном санатории. Сходство с фантастическими «пограничными пространствами» манновскому санаторию Бергхоф придают два вполне реалистичных обстоятельства: санаторий, находясь высоко в горах, почти отрезан от мира, и многие его обитатели, туберкулезные больные, обречены на смерть. Главный герой Томаса Манна, инженер Ганс Касторп, подходит к теме смерти буднично: он читает книги по медицине, в порядке самообразования навещает умирающих больных, вместе с обреченной девушкой гуляет по кладбищу, едва ли не выбирая для нее могилу. Впрочем, не только главный герой — все пациенты Бергхофа ведут довольно оригинальный образ жизни, производя на недавно приехавших обитателей равнины странное впечатление. Пациенты, например, привычны к высокогорному холоду и не мерзнут. Самое же главное — они настолько привыкли жить в санатории, что даже выздоровев не хотят его покидать. Как пишет о «Волшебной горе» французский философ Поль Рикёр, «Ганс Касторп проникает в мир, где уже утвердилось господство болезни и смерти: тот, кто попадает туда, в свою очередь приговаривается к смерти… Магия, чары волшебной горы — это очарованность болезнью, влечением к смерти». Более того, по мнению Рикёра, для санатория характерна «магия места, пребывающего вне пространства и времени»^[3]. Последнее замечание позволяет увидеть отчетливую смысловую связь между «Волшебной горой» и «Хрустальным миром» Балларда. В обоих романах изображается неподвижный, вне времени находящийся мир, привлекающий людей тем, что он сочетает в себе близость к смерти с обещанием бессмертия.

Какие можно сделать выводы, глядя на столь разнообразные попытки беллетристики взять приступом загробное царство? Прежде всего, можно убедиться, что единой традиции описания приграничной зоны не существует. Каждый писатель разрабатывает не просто свой оригинальный образ приграничья, но и исходит из собственного представления о тех способах, формах и ритмах, в которых вообще возможна «пульсация» на границе между двумя царствами. Тем не менее, сама многочисленность подобных попыток свидетельствует, что в XX веке, как и в глубокой древности, тема смерти и загробного существования чрезвычайно занимает людей и возбуждает из фантазию; как и в глубокой древности, загробный мир часто предстает в воображении в ореоле надежд и обещаний — правда, часто не сбывающихся. Однако, в отличие от древности, писатели XX века предпочитают в огромном числе случаев не называть смерть и, тем более, загробный мир прямо. Причина этого заключается, вероятно, в том, что в течение многих тысяч лет существования человеческой культуры было сделано слишком много попыток описания загробного мира «прямым текстом», и поэтому позднейшим писателям буквальное повторение подобных попыток не может не казаться слишком наивным или, по крайней мере, слишком прямолинейным. Поэтому в последнее столетие писатели, зачарованные темой смерти, предпочитают ограничиваться намеками — то прозрачными, то изощренными. Но намек — оружие ближнего боя, отталкиваясь от повседневного мира, он остается в нем. Поэтому художественные миры, созданные системой намеков на смерть, неизбежно рисуют не только царство смерти, но и царство жизни. Так из намеков, метафор и тайных подсказок вырисовывается таинственная область Приграничья.

4
ИНФОРМАТОРИЙ

Звездный мост — 2007

С 13-го по 16-е сентября 2007-го года в Харькове прошел фестиваль фантастики «Звездный Мост 2007». Это уже девятый фестиваль фантастики, проводимый в Харькове. Впервые будучи проведен в 1999 г., фестиваль сразу стал событием международным, активно освещался средствами массовой информации Украины и России. В последующие годы «Звездный Мост» собирал все больше участников. Помимо гостей из всех стран СНГ, его посещали участники из США, Германии, Франции, Италии, Израиля, Польши, Грузии, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдовы. В этом году в фестивале приняли участие такие известные писатели-фантасты, как В. Головачев, В. Панов, А. Громов, А. Орлов, А. Кош (все — Москва и Московская обл.), М. и С. Дяченко, В. Аренев, П. Верещагин (Киев), В. Васильев (Москва — Николаев), Р. Злотников, Н. Степанов (Обнинск), Н. Чадович, О. Громыко (Минск), Ф. Березин, Я. Веров (Донецк), М. Бабкин (Ростов-на-Дону), Д. Казаков (Нижний Новгород), В. Зыков (Липецк), К. Бояндин (Новосибирск), а также писатель и переводчик из Франции Андре Кабаре и многие другие. Из числа писателей-харьковчан в фестивале участвовали Г. Л. Олди (Д. Громов и О. Ладыженский), А. Валентинов, А. Бессонов, И. Черный, Ф. Чешко, А. Дашков, А. Золотько, С. Вилар, Г. Панченко, Ю. Горишняя, О. Кулагин, Ю. Баткилина и др. Также приехали представители издательств «ЭКСМО», «Альфа-Книга», «Форум», «Корпорация «СОМБРА» (Москва), «Азбука», «Домино», «Крылов» (СПб), «Снежный ком» (Рига), сотрудники таких журналов, как «Реальность фантастики» (Киев), «Если», «МОВI» (Москва), «БАЛтастика» (Санкт-Петербург) и др., известные критики, литературоведы и переводчики, а также еще целый ряд писателей, художников, книготорговцев и просто любителей фантастики. Были аккредитованы корреспонденты многих газет, журналов, теле- и радиоканалов Украины и России.

Всего в этом году на фестивале официально зарегистрировались порядка 300 участников.

После торжественного открытия в рамках фестиваля прошли презентация и эксклюзивный показ трейлера фильма «СМЕРШ-XXI» по книге В. В. Головачева, презентация уникального энциклопедического справочника «Фантасты современной Украины» и новых книг в коллекционной серии «Звездный Мост», доклады и диспуты о современном состоянии фантастики, работа семинара молодых авторов, творческой мастерской «Второй блин», секции альтернативной истории, философской секции и т. д., состоялись поэтические встречи, художественные выставки, интеллектуальные игры, чемпионат по пейнтболу «НФ против фэнтези», творческие встречи с известными писателями-фантастами, вручение литературных премий фестиваля, концерт и праздничный фейерверк.

Фестиваль проводился на базе Харьковского национального университета.

Сайт фестиваля: http://www.star-bridge.org

В массиве демократических премий, вручаемых по результатам голосования участников фестиваля, лауреатами стали:

НОМИНАЦИЯ

«ЦИКЛЫ, СЕРИАЛЫ И РОМАНЫ

С ПРОДОЛЖЕНИЯМИ»:

1-е место («Золотой Кадуцей»): Вячеслав РЫБАКОВ (СПб) за книгу «Звезда Полынь».

2-е место («Серебряный Кадуцей»): Вадим ПАНОВ (Москва) за книгу «День Дракона».

3-е место («Бронзовый Кадуцей»): Федор БЕРЕЗИН (Донецк) за книгу «Создатель Черного корабля».

НОМИНАЦИЯ

«КРУПНАЯ ФОРМА» (РОМАНЫ):

1-е место («Золотой Кадуцей»): Марина и Сергей ДЯЧЕНКО (Киев) за роман «Vita Nostra».

2-е место («Серебряный Кадуцей»): Дмитрий СКИРЮК (Москва) за роман «Блюз Черной Собаки».

3-е место («Бронзовый Кадуцей»): Владимир ВАСИЛЬЕВ (Москва — Николаев) за роман «Сокровища «Капудании».

НОМИНАЦИЯ

«ДЕБЮТНЫЕ КНИГИ»:

1-е место («Золотой Кадуцей»): Сергей МАЛИЦКИЙ (Коломна) за книгу «Миссия для чужеземца».

2-е место («Серебряный Кадуцей»): Сергей ПАЛИЙ (Москва — Самара) за книгу «Изнанка».

3-е место («Бронзовый Кадуцей»): Михаил НАЗАРЕНКО (Киев) за книгу «Новый Минотавр».

НОМИНАЦИЯ

«КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА

И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ»

(премия вручается по итогам голосования,

профессионального жюри):

1-е место: Геннадий ПРАШКЕВИЧ (Новосибирск) за книгу «Красный Сфинкс. История русской фантастики от В. Ф. Одоевского до Б. Г. Штерна».

2-е место: Клара БРИТИКОВА и Леонид СМИРНОВ (СПб) за книгу «Библиография отечественной фантастики. Том 1. Художественная фантастика. А-Г».

3-е место: Антон ПЕРВУШИН (СПб) за книгу «Завоевание Марса: Марсианские хроники эпохи Великого Противостояния».

КОНКУРС «ЭПИГРАММА-Ф»

(лучшая эпиграмма на современных фантастов):

1-е место: Владислав РУСАНОВ за эпиграмму N 6 на цикл Федора Березина «Черный Корабль».

2-е место: Олег ПОЛЬ за эпиграмму N 40 на Дмитрия Казакова.

3-е место: Сергей СЛЮСАРЕНКО за эпиграмму N 49 на Аркадия Руха.

Редакция альманаха «Полдень, XXI век» поздравляет лауреатов и желает им дальнейших творческих успехов.

Наши авторы

Михаил Бару (род. в 1958 г. в Киеве). Окончил МХТИ им. Д. И. Менделеева. Печатался в журналах «Химия и жизнь», «Арион», «Волга», «Фонтан» (Одесса) и др. Есть публикации в зарубежных журналах. Стихи переводились на английский, французский, чешский и сербский языки. Работает в жанре короткого верлибра (хайку). Составил первую антологию русских хайку (изд. «Красный матрос», СПб, 2006). Автор четырех книг собственных стихов и прозы. Пятая книга — переводы современных англоязычных хайку. Кандидат технических наук, ведущий научный сотрудник ЗАО «Фарм-Синтез», г. Москва. Рассказ «Дикий мужик» — первый и пока единственный фантастический рассказ автора.

Шен Бекасов известен в определенных кругах как автор юмористических рассказов под общим названием «Банковская тайна» (в 2006 году опубликованы в виде книги), которые посвящены профессиональной жизни и производственному быту работников российского коммерческого банка. Фантастикой увлекается с детства (братья Стругацкие — одни из любимейших авторов), литературные опыты в этом жанре предпринимал со студенческой скамьи. Начинал сетевым автором в рамках интернет-проекта Bekasov.ru как беллетрист и эссеист (в том числе писал рецензии, одна из которых, в частности, была о романе «Бессильные мира сего» С. Витицкого). Проживает в Москве.

Сергей Бережной (род. в 1966 г. в Севастополе). Журналист и писатель, опубликовал в журналах и в Интернете несколько рассказов и миниатюр, автор новеллизаций двух эпизодов сериала «Секретные материалы». Постоянный участник семинара под руководством Бориса Стругацкого. В нашем издании напечатано эссе «За скобками экрана» (август 2007 г.). Под псевдонимом Сергей Стрелецкий неоднократно печаталась художественная проза. Живет в Санкт-Петербурге.

Михаил Блехман (род. в 1951 г. в Харькове). Закончил Харьковский государственный университет. Защитил кандидатскую диссертацию в ЛГУ. Лингвист, филолог, переводчик. С 1998 г. живет вместе с семьей в Монреале, основатель фирмы «Лингвистика», занимается компьютерной лингвистикой и литературой. Редактирует Интернет-альманах «Порт-Фолио». Печатается в российских и зарубежных журналах: «День и ночь», «Зарубежные записки», «Крещатик», «Интерпоэзия» и других. Автор нескольких книг, перевёл на русский язык «Алису в Стране Чудес».

Валерий Брусков (род. в 1947 г. в Брянской обл.). Писатель, поэт, философ, художник, автор двух книг стихов, двух книг фантастики, двух книг афоризмов. Иллюстрации к своим и чужим книгам, публикации примерно в 70 изданиях, том числе «Лукоморье», журналы «Человек и наука», «Уральский следопыт», «ПИФ», «Новый ПИФ», «Финист», сборники «Поиск», «Добряне», «Аэлита», «Живое облако» и так далее. В США готовится к изданию в переводе книга стихов. Высококвалифицированный специалист по радиоэлектронике, но ради творчества ушёл работать в частное охранное предприятие. Живет в Екатеринбурге. В альманахе «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно.

Арон Брудный (род. в 1932 г. в Пишпеке), заведует лабораторией в Американском университете Центральной Азии (Бишкек, Кыргызстан). Член ряда академий и научных обществ. Автор книг «Наука понимать», «Пространство возможностей», «Персонетика» и др. Круг интересов — научная фантастика. Печатался в журналах и сборниках. В нашем издании произведения А. Бруд-ного публиковались неоднократно.

Ефим Гамаюнов родился (1976 г.) и живет в г. Петровск Саратовской области. Закончил Самарский колледж связи. Печатался в периодических изданиях «Порог», «Просто фантастика», «Мир Фантастики» (правда, пока только на дисках к нему). Несколько раз становился финалистом сетевых конкурсов сайта «Самиздат». Работает программистом. В нашем издании печатался рассказ «Я там был» (№ 1 за 2006 г.).

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде). Закончил Ленинградский политехнический институт. Писать начал год назад. Публиковался в журналах «Реальность фантастики», «Уральский следопыт», «Южная Пальмира» (Одесса), «Шалтай-Болтай», «Игры казино» (Москва), «Веси» (Екатеринбург), «Чайка» (Балтимор), «Я» (Нью-Йорк), «Третий глаз» (Чикаго), «Терра-Нова» (Сан-Франциско). В настоящее время живёт в Нью-Йорке. В нашем издании печатался рассказ «Нейтрал» (июль 2007 г.).

Алексей Калугин (род. в 1963 г. в Москве). Закончил медицинское училище и Институт инженеров пищевой промышленности. Первой публикацией стал роман «Лабиринт», выпущенный издательством «Армада» в 1996 году. Член Союза писателей России и Союза литераторов Российской Федерации. За рассказ «В саду», опубликованный в 2004 году, получил премию Б. Н. Стругацкого «Бронзовая улитка». Живет в Москве.

Елена Первушина (род. в 1972 г. в Ленинграде). Закончила Санкт-Петербургскую Государственную медицинскую Академию, работала врачом-эндокринологом. Член семинара Бориса Стругацкого и литературной студии Андрея Балабухи. Публикуется с 1999 года. Под псевдонимом Татьяна Румянцева выступает как автор научно-популярных книг о диабете и под своей фамилией — как автор книг по раннему развитию детей. В настоящее время вышло несколько авторских сборников прозы. Ее перу также принадлежит путеводитель «Пушкин, Павловск, Петродворец» и переводы ряда книг немецких авторов. В нашем издании печаталась неоднократно.

Геннадий Прашкевич (род. в 1941 г.). Прозаик, поэт, переводчик. Член Союза писателей с 1982 года; Союза журналистов с 1974 года; Нью-йоркского клуба русских писателей с 1997 года; русского Пен-клуба с 2002 года. Лауреат нескольких литературных премий. Издавался в США, Англии, Германии и других странах. В альманахе «Полдень, XXI век» публиковался неоднократно. Живет в новосибирском Академгородке.

Иван Ситников (род. в 1973 г. в г. Дивногорск, Красноярский кр.). Работал журналистом, сейчас работает пресс-секретарем администрации Ермаковского района Красноярского края. Писать художественные произведения начал в 2005 году. За это время рассказы были опубликованы в журналах: «Искатель», «Уральский следопыт», «Безымянная звезда», «День и ночь», «Шалтай-Болтай», «Я» (Нью-Йорк), «Свой круг» (Монреаль), «ЕвроКлуб» (Афины), в сборнике фантастики «Аэлита ООЗ.Новая волна» (изд-во «У-Фактория», 2006 г.). В прошлом году стал Лауреатом премии им. В. П. Астафьева в номинации «Проза» («Малый круг»).

Константин Фрумкин (род. в 1970 г.). По образованию — экономист, работает журналистом, редактор отдела журнала «Компания». Автор нескольких десятков философских и культурологических публикаций, в том числе книги «Философия и психология фантастики». Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР (www.okno.km.ru/ofir). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Москве.

INFO

ПОЛДЕНЬ, XXI век

ПАНОПТИКУМ

Главный редактор Борис Стругацкий

www.rusf.ru/abs

e-mail: BStrugatsky@vokrugsveta. ru

Учредитель и издатель:

ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА»

129515, Москва, а/я 6

e-mail: vokrugsveta@vokrugsveta.ru

Размещение рекламы РА «Видео Интернешнл-пресс»:

просп. Вернадского, 53, тел.: (495) 785 55 06, 984 63 14, факс (495) 974 62 52.

Распространение продукции «ВОКРУГ СВЕТА» ООО «ВС-Дистрибьюшн»:

тел.: (495) 781 69 47, тел./факс (495) 781 69 48, vs-d@vokrugsveta.ru.

Распространение и подписка ЗАО «Межрегиональный Дистрибьютор Прессы «МААРТ»: тел. (495) 333-72-79, 332-50-18. e-mail отдела продажи: sl@maart.ru e-mail отдела подписки: podpiska@maart.ru

Тираж сертифицирован

Национальной Тиражной Службой

Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ 77-16622 от 10 октября 2003 г. Изд. лицензия ЛР № 065684 от 19.02.98. Подписано в печать 02.10.07. Формат 84 х 108 ¹/_32. Гарнитура журнальная. Печ. л. 5.5. Тираж 14 360. Заказ № 2692. ОАО «Типография «Новости» 105005, Москва, ул. Фр. Энгельса, д. 46

Информационная поддержка:

Александр Сидорович («ИНТЕРПРЕССКОН»)

Рукописи не рецензируются и не возвращаются. Тексты принимаются в формате RTF на дискетах или по электронной почте: polden@vokrugsveta.ru

Адрес редакции:

199053, Санкт-Петербург,

1-я линия В.0.,д. 28

Тел./факс (812) 328 63 29

e-mail: polden@vokrugsveta.ru

«Издательство «ВОКРУГ СВЕТА»

Генеральный директор Леонид Наумов

Директор по производству Евгений Колесов

Главный художник Юрий Токарев

PR-менеджер Анна Холодова

Художники: Николай Панин, Александр Лебедев

Дизайнеры: Елена Кузянина, Станислав Новиков

Технологи: Сергей Соловьев, Сергей Цветков

Координатор Анастасия Пустовойт

Редакция:

Александр Житинский, зам. главного редактора

AZhitinsky@vokrugsveta. rи

Николай Романецкий, отв. секретарь

NRomanetsky@vokrugsveta. rи

Самуил Лурье, редактор отдела прозы

SLurie@vokrugsveta. rи

Елена Минина, редактор отдела критики

EMinina @vokrugsveta. rи

Надежда Бельская, зав. редакцией

polden@vokrugsveta. rи

Общественный Совет при журнале:

Андрей Измайлов

www.litcenter.spb.su/seminar/izmailov

Святослав Логинов

www. rusf. ru/loginov

Евгений Лукин

www. rusf. ru/lukin

Сергей Лукьяненко

www. rusf. ru/lukian

Сергей Переслегин

okh.nm.ru

Вячеслав Рыбаков

www. rusf. ru/rybakov

Михаил Успенский

www. list/ krasline. ru/writers/uspensk

Александр Щёголев

www.litcenter.spb.su/seminar/schegolev

…………………..

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986, с. 93.

(обратно)

2

В данном случае мы говорим именно о пьесе, а не сделанном на ее основе и куда более известном фильме, в котором наиболее «мортальные» линии пьесы явно приглушены.

(обратно)

3

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. Конфигурация в вымышленном рассказе. М.; СПб, 2000, с. 122

(обратно)

Оглавление

Содержание

Колонка дежурного по номеру

1 ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

  Геннадий ПРАШКЕВИЧ, Алексей КАЛУГИН ДЕГРАДАНС Роман (окончание, начало в сентябрьском и октябрьском выпусках)

      ПЕТУНИН 20.53. Пятница

      42. КАЛИНИН 20.54. Пятница

      43. КАЛИНИН 21.02. Пятница

    Часть вторая СПЯТИВШАЯ КРАСАВИЦА

      1. АЭРОПОРТ РЕЙКЬЯВИКА Пять лет спустя

      2. СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА Через 14 минут после взлета из аэропорта Рейкьявика

      3. СЕВЕРНАЯ АТЛАНТИКА Через 1 час 12 минут после взлета из аэропорта Рейкьявика

  Михаил БАРУ ДИКИЙ МУЖИК Рассказ

  Арон Брудный СЕАНС ОКОНЧЕН Фантастический рассказ

  Майк ГЕЛПРИН ПЯТОЕ ЖЕЛАНИЕ Рассказ

  Иван СИТНИКОВ РАЗУМ ПО БРАТЬЯМ Рассказ

  Шен БЕКАСОВ ПЛЯЖ Рассказ

  Ефим ГАМАЮНОВ ПОХИТИТЕЛЬ СНОВ Рассказ

  Елена ПЕРВУШИНА ПАНОПТИКУМ Рассказ

  Михаил БЛЕХМАН ПРАВДА Рассказ

  Валерий БРУСКОВ НОВАЯ НАПАСТЬ Рассказ

2 ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

  Сергей БЕРЕЖНОЙ НЕПОХОЖИЕ БЛИЗНЕЦЫ Фантастика и кино: исторический контекст

3 ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

  Константин ФРУМКИН АМАЛЬГАМЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ

4 ИНФОРМАТОРИЙ

  Звездный мост — 2007

Наши авторы

INFO